Хель Шмакова

Баллады снова солгут

1

Гости к лукарю Коупу наведывались редко. Покупатели тоже. И причин этому, поверьте, хватало.

Во-первых, все местные жители знали его как запойного пьяницу, и хорошее настроение посещало его очень редко, а в плохом он не щадил ни себя, ни других. Во-вторых, сразу за дверью его лавки стояло копье высотой в полтора человеческих роста, которое падало на каждого, кто осмелится переступить порог.

Но я считала, что хороший мастер стоит того, чтобы рискнуть собственным хребтом. Кто знает, может, Коуп таким образом отбирает достойнейших? Повод почувствовать себя чуточку лучше других, этим пренебрегать не следует.

Впрочем, возможно, копье просто падает достаточно громко, чтобы известить Коупа о посетителе — ржавый колокольчик с его глухотой уже не справляется.

Открыв дверь, я поморщилась от её адского скрипа. Моя нога коснулась порога. Было страшновато. Как-то раз это копье прорезало кожу сапога и оставило длинную и болезненную красную полосу на лодыжке…

Я с улыбкой вспомнила, как долго потом извинялся великан-оружейник, и решительно вступила в лавку.

Мгновенно, по уже выработанной привычке, я уловила скользящую на краю зрения тёмную линию и подалась вперёд. Несколькими мгновениями позже раздался оглушительный грохот тяжёлого копья, обрушившегося на трухлявящиеся половицы.

Когда непосредственная угроза миновала, я вернулась и потрогала носком приподнявшуюся доску под древком. От неё отлетела щепка.

Мне в спину пахнуло хмелем, и Коуп гостеприимно зарычал:

— Зверёныш!

— Тебе надо подлатать твоё логово, Коуп, — мрачно сказала я, ворочая носком щепку. — Оно скоро провалится под тяжестью твоего похмелья.

— Бро-о-ось, Белка, — прогудело уже над ухом.

Копье взмыло вверх и снова заняло место у косяка. Скрестив руки на груди, я обернулась и встретила клыкастую донельзя улыбку Коупа, который был примерно… ну, раза в полтора выше своего копья.

Собственно, это я и ещё пара-тройка крепких нутром ребят в Сандермау знали, что это у него улыбка. Остальных вид его клыков пугал не хуже, чем страшные сказки на Осеннюю Околицу.

Совершенно лысая голова, точно как в смешных представлениях, которыми развлекаются жители Юга Просвещённого. Разве что не блестит. Но в этом, по моему мнению, следовало винить исключительно серый свет, в котором бокалы из риесфеллского хрусталя — и те не бликуют. Косые грязно-карие буйные глаза, подёрнутые пивной дымкой. Гигантский рот, в который жареная курица помещалась целиком, и страшенные зубы, способные перемолоть этой самой курице все кости. Седая иглоподобная щетина до самых подглазных мешков. И все это выглядит маленьким в сравнении с исполинским телом оружейника. Крепкий мужик, особенно для своих сорока девяти зим.

И мне нравятся странные люди.

— Как чувствуешь, Коуп? — поинтересовалась я, стараясь стать чуточку повыше.

Коуп поднял свои руки, похожие на два кузнечных молота, и потряс ими в воздухе.

— Жизнь не опротивела, — сообщил он радостно.

— Я за стрелами.

Он уже возвращался за прилавок, от которого тяжёлая дверь вела в его мастерскую. У него тут все такое же нескладное, как и он сам. Ни за что не догадаешься, что он — мастер-лукарь Семихолмовья. Клинки он тоже куёт, но большей частью кинжалы да ножи охотничьи — кому здесь сдались мечи?

— За стрелами, зверёныш? Ну, ты вовремя. Я бы сказал, очень даже вовремя. Интересуют заговорённые или обычные?

— Я тебя умоляю, Коуп, зачем мне заговорённые — на оленей-то?

Оружейник лукаво покосился на меня.

— Тебя, значит, гробокопанием ещё не соблазнили?

— Много их развелось? — поинтересовалась я, беря с прилавка изящный стилет и пробуя лезвие пальцем. Здорово сделано, но не для местных. Не оценят…

— Как собак нерезаных, зверёныш, прямо не знаешь, куда деться. Приходят, оглядываясь так, словно вся Хаэйльская Инквизиция и Белый Вихрь Риддерсмарч лично висят у них на хвосте. Магию им подавай, видишь. Оттого и идут ко мне, что я узорчики больно похожие режу. Названиями сыплют — не хуже умников из Долины, веришь? Келбин счастлив, как ишак после случки: на его аа-ка-ди-мищскую… — Коуп воздел палец вверх, — натуру наконец-то есть спрос.

Келбином звали местного колдуна. Он всем говорил, что в долине магов Тунглид Рэтур не то, что обучался — родился. И врал действительно хорошо, настолько хорошо, что к нему попросту боялись наведываться за зельями и наговорами — вдруг разозлится да немочь нашлёт…

Я пожала плечами:

— Предпочитаю смотреть на это с другой стороны: пока они шатаются по эльфийским катакомбам, больше народу придёт ко мне — и больше эффинов принесёт, конечно.

Коуп раскатисто заржал. Отсмеявшись, он сказал:

— Честным контрабандистам становится куда легче, я понимаю.

— Заткнись, — сказала я благожелательно. — Будут мне стрелы, или я зря пришла?

— Все, не кипятись, Белка. Испытаешь товар-то?

— На ком, на тебе, может?

— Я не гожусь. О мою шкуру и не такие сломаться могут.

— В «Стерве» испытаю.

— Я не верну деньги.

— Да куда ты денешься-то, Коуп? Вернёшь, как только поймёшь, что я перестану приносить тебе эль, и в двери «Стервы» тебе придётся протискиваться самому.

Оружейник захохотал:

— Ты не можешь быть такой жестокосердной, лесная дева! Если развалину вроде меня перестать поливать живительным питьём, она очень быстро зарастёт вонючим мхом.

— И ей будет поделом. Гони уже стрелы.

— Нетерпеливая какая! Лучше смотри-ка, что покажу.

В первую очередь он показал мне свою широкую спину, которую тут же спрятал за жалостливо скрипнувшей дверью мастерской. На миг стало видно потухший горн. Затем она скрипнула ещё раз, и он бесцеремонно бухнул передо мной своё сокровище.

Если сначала я обозвала это «сокровищем» с немалой долей ехидства, то теперь, разглядывая, поняла, что зря. Вязь узоров, неуловимо похожих не то на плющ, не то на круги по воде. Дуга, схожая с разлётом лебединых крыльев. Я осторожно коснулась тонкой, как лютневая струна, тетивы.

— Коуп… — я была поражена и заворожена. — Сколько же ты убил на него времени?

— Ровнёхонько десять минут, зверёныш, — заверил меня оружейник, показывая клыки в своей самой милой улыбке. — Презабавный случай.

— Как это?

— А вот так. Помнишь, я тебе говорил про гробокопателей? Ну так вот, с луну тому назад заходит ко мне парнишка, щуплый такой, как щепка, даже кулак сильно сжать не в состоянии — и показывает мне это чудо. Ну я-то знаю, что почём, а вот он — видно — вряд ли…

— Значит, не твоё творение?

— О-о, брось. Я думаю, хуже оно от этого не стало?

— Не-е. Давай дальше.

— …и говорит он мне этаким голоском часовенного евнушка из хора: «Этот лук я принёс из-за Девяти Стражей — видите, эльфийский. Хочу за него девятьсот золотых эффинов».

— Прямо-таки из-за Девяти Стражей? — усомнилась я, смеясь.

— Ещё чего! У него наверняка и до предгорий добраться кишка тонка. Но лук действительно эльфийский, я вижу. Да мало ли на нашей земле эльфов-то полегло? В лес на пять лиг зайди — на каждом шагу могилы… а над их вещицами время не властно. Я, значит, спрашиваю: «Сколько-сколько?». Он аж побледнел, бедолага, и повторяет: «Девятьсот». А я все-таки делец. Засмеялся я… — на этой части я уже представила в красках все произошедшее и от души посочувствовала незадачливому гробокопателю, — и предложил ему пятьдесят эффинов. Тот затрясся, как осиновый лист, и отдал.

— Ты его нагрел монет этак на пятьсот, — проворчала я. Лук приковал мой взгляд намертво.

Коуп снисходительно ухмыльнулся.

— Поверь, дорогуша, ты и вполовину не представляешь настоящую цену этой вещицы. Я мог бы дать ему золота столько, сколько сам вешу, и ещё остался бы должен.

— И зачем ты её мне показываешь? — осведомилась я, прикинув. — Я что, эффины чеканю, по-твоему?

— Сойдёмся на ста, — ухмыляясь, сказал Коуп. — Или ста десяти. Бренчит небось в кармашках опосля Бигринова каравана?

Я подняла упавшую было челюсть и переспросила:

— Шутки шутишь?

— Могу ли я!

Я вытянула руку с луком, намереваясь положить его на прилавок. Расставаться с ним не хотелось, но замолченные долги вроде этих ничуть не лучше таких, которые у писца сургучом скрепляются. Коуп долго наблюдал за моими жалкими попытками и, в конце концов, сказал:

— Ему пятьсот красная цена, уж ты мне верь. Да и сама ведь оценила.

— Смешно, ага. На эти деньги можно избу построить.

— Вот именно. И кто у меня купит его задорого — в такой-то глуши? Да и ты мне столько эля перетаскала — можно считать, расплатилась. Или хочешь, чтобы хозяин за мной сам пришёл, уши гнилые роняя?

— Конечно, уж куда веселее выйдет, если он придёт за мной, — проворчала я.

— За тобой не придёт, — заверил меня Коуп. — Ну?

Пальцы сжимали лук и умоляюще вздрагивали.

— Да я за стрелами… В кармане всего десятка эффи медью, куда уж мне.

— Забирай! — рявкнул Коуп, выходя из себя. — Подумаешь, долг — СОТНЯ! Мне он почти даром достался!

— Эй, эй! — я заслонилась ладонью от его хмельного духа и вспомнила про Святошу, с которым рассчитаться будет куда легче. Стоило попытаться. Если у него что-то осталось, конечно.

Я пообещала, что скоро вернусь, и отправилась искать напарника. Когда я закрывала за собой дверь, в спину мне дышало злобно-покровительственное рычание оружейника.

Безлунными пасмурными ночами постоялый двор под названием «Луноликая Дева» — а среди постоянных посетителей «Бревноликая Стерва» — легче всего отыскивался по запаху, что шло на пользу всем. Сначала туда, держа носы по ветру, шествовали праздные мужчины, слегка путаясь в ногах. Затем тот же запах приводил в кабак их женщин, которые либо разделяли трапезу с возлюбленными, либо уволакивали их под родной кров. Печальные будни захолустья.

Святошу всё это заботило куда меньше, чем меня. Ему было без разницы, где сбросить сумки, лишь бы там кормили хоть чем-нибудь, причём неважно, чем.

Я толкнула дверь ногой. Вырвалась на свободу одуряющая смесь ароматов крепкого табака, пота и пойла. Гвалт стоял неописуемый, но посетители «Стервы» говорили не для того, чтобы быть услышанными. Большей частью они орали местные баллады о нелёгкой жизни контрабандистов, каждый свою. Кто-то даже придумывал слова на ходу. Захолустье пестрит дарованиями. Я зажмурилась, чтобы едкий дым не лишил меня зрения, и шагнула внутрь — так же осторожно, как и в лавку Коупа до этого.

Что поделать, переступать пороги здесь опасно.

Напарника я отыскала по блеску его любимой серьги в ухе, которую он не снимал никогда. Если бы не блик, который она поймала во время его игрищ с двумя разряженными в пух и прах воплощениями женственности, я бы вряд ли смогла рассмотреть его в этой цветастой куче-мале. Но я не могла винить его в такой тяге к прекрасному. Редкий мужчина способен перенести от четырёх до шести лун полного воздержания, и после этого не приставать ко всему, что движется, а Святоша не приставал даже ко мне, хотя за время нашего с ним знакомства случалось всякое.

Я выждала, пока он оторвётся от уха одной из своих пассий — подходить не хотелось — и помахала ему. Его бровь забавно вздёрнулась, и он, натянув на лицо развязную улыбку, которая не очень-то правдоподобно смотрелась и совсем ему не шла, извинился перед девушками и, поднявшись со скамьи, направился ко мне.

— И тебе привет, — оскалилась я, созерцая его недовольную мину.

— Чего тебе? — обречённо поинтересовался Святоша. — Не видишь, что я занят? Обязательно тебе нужно испортить веселье, Белка…

Я не выдержала и расхохоталась, настолько забавным казалось это выражение забитости в серьёзных серых глазах напарника. Меня он этим обмануть не мог: я слишком часто наблюдала, как он использует их выразительность в корыстных целях. Продажным женщинам он частенько не платил вовсе, хотя тут и его внешность неплохо помогала.

Светлоглазый и светлокожий, он сильно выделялся среди пепельноволосых северян растрёпанной огненной шевелюрой. Тяжеловесность и грузность, поголовно присущая местным удальцам, отсутствовала у него напрочь — двигался он хватко и точно, да и ростом по сравнению с ними не вышел. Его лицо, острое и по-лисьи хищное, тоже здорово отличалось от местных морд, будто вырубленных топором. Когда его жёсткая борода не бывала обкорнана в одном из его обычных приступов угрюмости, он носил её заплетённой в короткую косичку.

Странности в облике и нраве Святоши объяснялись его смешанным происхождением. Родился он в южном портовом городке. Для одной из тамошних «жриц любви» он стал тем, что в шутку называют «щедрыми чаевыми». Судя по всему, оставил их один моряк с севера, хотя никто не знал точно. Рос Святоша в борделе, где работала его мать. Он начал подавать напитки да драить полы, едва научившись ходить и говорить. Вспоминал он об этом без злости, но все же уплыл на север с пиратами, стоило только пробиться первым усам.

На память о счастливом детстве ему осталась глухота ко всем видам оскорблений, за исключением одного, ставшего его слабым местом. За всё, что хоть как-то походило на «Да я твою мать…» или «Ступай-ка в бордель и передай привет своей мамаше…», от него вполне можно было схлопотать кинжал меж рёбер.

Об этом ему пришлось мне рассказать, когда после одного такого случая мы крупно влипли — он от всей своей широкой души раскатал по стене пьяного чинушу из Раллезе. Он бы его и убил, если бы не я, ибо язык у несчастного оказался на редкость длинным.

Ноги мы тогда уносили весьма спешно — и потеряли благодаря этому весьма жирный маршрут. Объяснений я потребовала уже после, чтобы разобраться, удивлена я или злюсь. Первый на моей памяти случай, когда словами Святошу удалось пронять. Долго уговаривать его не пришлось.

Отчасти это объясняло и его прозвище — им его наградили товарищи по недолгой солдатской службе за необыкновенно галантное отношение к шлюхам.

— Смешно тебе, да? — осведомился Святоша, прекратив рисоваться.

— Очень, — заверила я его. — Не одолжишь сотню, а?

— Сколько? — изумлённо переспросил напарник.

— Брось меня разыгрывать, а? Одолжи, ну пожалуйста.

Светлый ус Святоши, который он смазал чем-то блестящим, чтобы залихватски подкрутить, задёргался и распрямился. Девушки, которых он перед этим оставил, косились на меня подозрительно и злобно.

— Зачем? — спросил Святоша строго.

— Я тебе покажу, — пообещала я. — Поверь, оно того стоит.

Святоша поглядел на меня, обречённо вздохнул.

— Погоди. Дай отлучиться ненадолго.

У нас тут с хранением денег настоящая беда. Большей частью обитатели Семихолмовья стараются их просадить поскорее оттого, что иначе их либо выбьют, либо украдут. Те из нас, кто пытается копить, имеют свои тайники, но известны они только хозяевам. Я не пыталась, а вот Святоша упорно откладывал часть из своей доли в кубышку.

Вернулся он довольно скоро — боялся, должно быть, что его спутниц успеют перехватить другие сладкоежки.

— Держи, дитя, — покровительственно сказал Святоша, протягивая мне кошелёк. — Купи куколку.

— А в глаз? — благодарно спросила я, чувствуя в руке тяжесть монет.

— Лучше в нос, — посоветовал Святоша. — Может, выпрямишь.

Я с сомнением покачала головой. Этот кривой нос только при мне ломали раза три, не меньше.

От избытка чувств я чмокнула его в колючую щёку и, подбросив на ладони кошелёк, взяла курс на выход. Уже на пороге я обернулась и встретила утомлённый и злой взгляд одной из девушек. Святоша предпочёл её подругу. Я пожала плечами и вышла.

Коупа я застала за попыткой наполнить желудок. Он сидел за прилавком и жевал краюху хлеба с таким лицом, словно она его оскорбила лично, и теперь он ей мстит.

— Завтракаешь? — полюбопытствовала я.

— Вернулась-таки, — буркнул Коуп.

— Куда я от тебя денусь?

Оружейник снова вынес мне лук и отдал прямо в руки.

— Какое чудо, — сказала я, с наслаждением проводя пальцем по узорам на оружии. — Я, пожалуй, могла бы поверить, что он и впрямь откуда-нибудь из-за Девяти Стражей…

Сложный рисунок узора, казалось, неуловимо менялся каждое мгновение, вызывая в памяти то морские волны, то мох, то прожилки на мраморе. В какой-то момент я с удивлением обнаружила, что не могу удержать его в памяти. Появилось и тут же исчезло щекочущее предчувствие чего-то недоброго. Так лисицы, должно быть, чуют приближение собак, сидя у себя в норах.

— Тебе не жалко его продавать? — спросила я.

Мало кто знал, что Коуп, якобы презиравший всякое колдовство, в своей запираемой на ржавый висячий замок мастерской не спит ночами, пытаясь повторить на своём оружии эльфийские волшебные узоры. Клинки эльфов не нуждались в заточке и могли перерубить каменную колонну. Луки имели свойство направлять стрелы, и не совсем ясно, что прославило эльфийских лучников — мастерство или магия. Резьба Коупа выглядела прекрасно, но так и не сделала оружие волшебной. Возможно, так он и стал великолепным мастером, но имело ли это смысл, если его мечта умерла?

Я снова отвела взгляд от лука и попыталась вызвать в памяти рисунок. Тщетно. Так порой видишь сон и не можешь вспомнить его поутру.

Оружейник ухмыльнулся, но как-то грустно.

— Знаешь, что, зверёныш? У меня так не выйдет. Никогда, даже если я у Неба бессмертие выторгую. Не хочу на него смотреть. Да и мастера, небось, не для того его делали, чтоб он у меня пылью покрывался.

Я невольно вскинула голову и повернулась в том направлении, где за дощатой стеной, зелёными кинжалами горных елей и серыми осколками скал в вечном молчании смерти высились, устремляясь в серебряные осенние небеса, вехи эльфийских дорог — Девять Стражей, ныне пустые и забытые.

Иногда в таверне, если забредёт талантливый менестрель, можно услышать старинные песни о волшебной дороге в Тсе Энхэль Асуриат, Царство Первых Лучей. Если верить им, то теперешние Девять Стражей давным-давно назывались Дорогой Зелёных Теней и, поддерживаемые неразгаданной магией эльфов, вели в их неприступное королевство.

Кто-то поёт, что там, за вершинами Итерскау, Царство цветёт по-прежнему, навсегда отказавшись от любой связи с внешним миром. Кто-то поёт, что та единственная война, которая продлилась ни много ни мало шесть веков, все же довела эльфов до падения. Но если люди выиграли войну, то почему не смогли проникнуть в Царство?

Можно взбаламутить тучи книжной пыли, пытаясь докопаться до правды, наглотаться ею под завязку и так и не понять, что случилось. Большая часть баллад — если вообще можно на них полагаться — под грозную мелодию указывает на великую гордыню эльфов и на то, что их могущество обратилось против них. Чем не причина, с одной стороны.

А с другой стороны, попадаются всякие мечтатели, которых не устраивает такое объяснение. Если у такого достаточно покосилась башня, а жизнью он особо не дорожит, он отправляется к Девяти Стражам и пытается пройти через них. Я знала парочку таких. Неплохие ребята… были. Чаще всего это полукровки, смешанная кровь эльфа и человека — наироу, как их зовут у нас на севере. Отчего-то они куда больше любят свою эльфийскую половину — все, как один. И гордятся ею, кажется, стократ сильнее, чем эльфы своим целым. И, хотя я тоже наироу, я, признаться, этого не понимаю.

В общем, никто не может с уверенностью ответить, почему погибло эльфийское королевство. А слой пыли на этой истории становится все толще и толще с каждым веком.

Как-то раз, во время очередного похода за ушами местных гоблинов-недомерышей, мы со Святошей наткнулись на эльфийскую гробницу. Она решила обрушиться, и мы едва не разделили ложе с её обитателями, но мне тогда удалось вынести оттуда брошку из светлого и невероятно лёгкого металла. Соловей, в лукавых глазах которого поблёскивали розовые камушки.

Следующей ночью пошёл проливной дождь. Я стояла под его струями, позволяя им хотя бы частично смыть с себя пыль и грязь пути, когда брошка случайно выпала из кармана, и дождь попал на неё. И тогда словно свеча вспыхнула посреди мокрого леса: соловей ожил, взлетел и мы со Святошей, обомлев от изумления и восторга, стояли под дождём и слушали странно завораживающую, ломко-мелодичную балладу на языке, которого и сами эльфы давно не помнят.

Когда замер последний аккорд, плоский соловей захлопал крыльями и рассыпался облачком золотисто-алых искр, что падали в мокрую траву и быстро гасли. Через миг от него не осталось и следа.

Стыдно признаваться, но я тогда расплакалась не хуже потерявшего игрушку ребёнка. Что до Святоши — поначалу казалось, что этот случай никак его не тронул, но потом я видела, как он при помощи охотничьего ножа и стрелы пытается воспроизвести этого соловья из деревянного бруска, насвистывая ту самую песню.

Я и сейчас могу вспомнить её в мельчайших подробностях, до последней трели. И каждый раз, когда я её вспоминаю, я снова вижу чёрный пустой лес, белое пятно луны сквозь тяжёлые тучи, тающий в холодном воздухе сноп искр, и ядовитая иголка тоски ворочается в моей груди и входит туда чуть глубже. Небо опускается ниже, и из переливающейся бесконечности превращается в глухой таз, о перевёрнутое днище которого я больно ударяюсь лбом.

Я бросила кошелёк на прилавок, и Коуп сгрёб его своей ручищей, приложив к луку два битком набитых колчана. Я повесила их на плечо и, захватив лук, сказала:

— Ну, до случая, Коуп. Радуй меня новыми плодами твоего воспалённого разума.

Коуп, чьё настроение, видно, вконец испортилось, только кивнул. Когда я уже переступила порог, он меня окликнул:

— Зверёныш!

Я обернулась.

Оружейник задумчиво поиспепелял меня пропитым взглядом и сказал:

— Ты эль сегодня забыла. Захвати в следующий раз, хорошо?

Это как… болезнь. У этой красоты есть смертельное свойство оставаться в памяти навечно, присасываться к человеческой душе, как огромная пиявка. Словно таким образом она пытается выжить, лишившись тех, кто раз за разом воссоздавал её делом.

Иголка в груди дрогнула, замерла. Я кивнула и вышла. Под моими ногами обиженно захлюпала слякоть.

2

В нескольких ярдах от меня за плетнём раздавалось взбешённое кудахтанье и летели перья трактирных кур. Я наслаждалась уединением на пустом, затянутом дымкой стрельбище. Верхушки леса на западе тлели гневным закатом, но с каждым мгновением его пламя слабело, уступая напору клубящихся туч.

Ненастная ночка нас ждёт. Впрочем, давно пора: эта осень что-то слишком уж мягкая — и зима с лихвой возместит нынешние милости, никто в этом не сомневается.

Я выпускала по мишени стрелу за стрелой, упиваясь странной лёгкостью, с которой натягивалась тетива, и ощущала особую охотничью дрожь, когда наконечник входил в поверхность круглого деревянного бруса. Умели ж делать, черти!

Очередная пущенная мной стрела вонзилась в оперение предыдущей и расщепила её. Это удавалось мне нечасто, и я взвизгнула от восторга.

— Лихачествуешь?

Обернувшись, я встретила насмешливо-доброжелательный взгляд Святоши. Он стоял у бревенчатой стены, скрестив руки на груди, и рассматривал меня. Его взгляд остановился на луке.

— Так вот оно что, — в своеобразной манере растягивая слова, сказал Святоша. — Милая вещица. Ясно, почему ты так легко рассталась с целым кошельком, скупердяйка.

Я кивнула и протянула лук ему:

— Хочешь попробовать?

Святоша кивнул и взял лук. Он стрелял с хищной порывистостью, словно стремясь полностью подчинить оружие себе. Выпустив с десяток стрел, он оскалился. Глаза выдавали пробудившуюся жажду охотника. Выглядело жутковато.

— Да, на такую игрушку никаких денег не жалко, — сказал он, возвращая мне лук. — Но я предпочёл бы свой старый.

— А что так? — полюбопытствовала я.

Святоша пожал плечами:

— Не доверяю я таким вещам. Сколько зим он видел? Я не люблю оружие, у которого есть собственное мнение. Где Коуп его взял?

— По дешёвке у какого-то гробокопателя перекупил.

— Как-то так я и думал. Подожди, оно тебе ещё советы начнёт давать, как целиться.

Я продолжила свои упражнения, будучи слегка обескураженной и стараясь ощутить это самое «мнение», о котором сказал Святоша. Не вышло. Лук был покорен, как юная девственница.

— Мне показалось, что ты сегодня будешь занят на всю ночь.

Примостившийся на пустой бочке Святоша отрицательно качнул головой:

— Я теперь на мели. Остались какие-то жалкие медяки, на пиво да на жратву.

На миг застыв со стрелой в руке, я обернулась к нему:

— Вот мрак. Извини. Я верну, обещаю.

— Забудь, — буркнул в ответ напарник, дыша на, видно, начинающие замерзать руки. Из его приоткрытых губ вырвался белесый клуб пара.

— Нет, серьёзно.

— Забудь, я сказал. Мне с тобой ввек не расплатиться, помнишь?

Я с минуту удивлённо моргала, прежде чем поняла, о чем он говорит. Сколько зимы с тех пор минуло — четыре?…

…Огонь в камине угрюмо ворчал, требуя ещё дров. От слюдяных окон, заросших морозными иглами так, что даже неба было не видать, тянуло неприятным холодком. Стул для посетителей будто нарочно сделали из такого твёрдого дерева, что сидение на нём я уже начала воспринимать как пытку.

Сбоку от меня медленно и противно скрежетало перо. В Аросе всех «гостей города» полагалось заносить в особые списки, и занимался этим один из офицеров стражи — нестарый ещё мужчина, носивший зачем-то бледную мочалку вместо обычных усов.

— Имя?

— Эльн, — других имён у меня тогда не водилось. В родном приюте бабушка Мэйв старалась давать нам красивые имена, будто тем самым она могла подарить нам хорошую жизнь. Я ей благодарна. Это имя было приятно хранить у самого сердца, как драгоценный подарок единственного в мире человека, который в меня верил.

И именно поэтому я не любила его называть. Оно было слишком… моим.

— Фамилия?

— Нет.

— А прозвище есть?

Я пожала плечами. Офицер постучал кончиком пера по пергаменту. С пера сорвалась тёмная капля и нагло шлёпнулась рядом с именем, будто подчёркивая мою безродность и незначительность.

— Наироу, значит, — короткий кашель, — отметим.

Я сердито дёрнула себя за прядь.

— Это имеет значение?

— Нет, совершенно. Просто я заметил, что наироу часто живут охотой, — офицер покосился в сторону моего нехитрого снаряжения. Оно состояло из старого лука, почти пустого и весьма потрёпанного колчана и не единожды залатанной сумки. — Цель прибытия?

Чем меньше город, тем спесивей правитель. Эти горные князьки все, как один, считают, что до их жирных глоток кому-то есть дело. Я всегда сочувствовала страже в таких местах: каждому приходится отдуваться за троих, обслуживая трусливые задницы своих господ.

— Холодно. Хотела переждать холода и двинуться дальше на юг. Или вы против?

— Ни в коем разе, — тени на лице офицера заметались в поисках любезной улыбки. Лучше не старайся, парень. С такими-то усами… — Место постоянного проживания?

— Я нигде не живу.

Тени успокоились и расселись по местам в уголках морщин и шрамов.

— Значит, бродяжничаете?

Я невольно хихикнула — то, как это прозвучало, показалось мне забавным.

— Можно и так сказать.

Мочалка под носом офицера как-то поникла. Вообще-то, в горных княжествах Сандермау бродяжничество вроде как не нарушает закон. Но они пытаются подражать Югу Просвещённому, оттого и странников здесь воспринимают недружелюбно. Забывая, между прочим, о том, что на Юге Просвещённом бродягами называют не охотников и ремесленников, а нищих. А я уже долго не жила на милостыню.

Офицер открыл рот, чтобы задать мне ещё вопрос, но тут окованная железом дверь распахнулась от удара чьей-то ноги. Дробно посыпался град ругательств, и две кольчужных фигуры втолкнули в комнату одну некольчужную, рыжую и изрядно избитую.

Рыжий парень ежесекундно слизывал кровь с разбитых губ. Его одежда не выглядела подходящей погоде: рваная шерстяная рубаха от горного мороза не спасёт. Штаны вроде бы тёплые, но что в них толку, если их хозяин бос. Дыра на рубахе обнажала плечо в рубцах.

Руки в толстых, мехом отороченных перчатках, толкнули его на пол, рывком подняли. Парень, видимо, уже не мог стоять без посторонней помощи, потому что рухнул как подкошенный, стоило им только его отпустить. Один из стражников начал поднимать его пинками, а второй просто наблюдал, не мешая напарнику развлекаться чужой болью.

Мне стало нехорошо. Могли бы хоть перед гостями города прикинуться, что обращаются с пленниками по-человечески. Лицо избиваемого легко сошло бы за каменную маску, если бы не кровоподтёки: он сносил пинки без единого стона. По моему хребту будто проползла змея, и ощущение липкого холода — порождения страха и жалости одновременно — помешало мне отвернуться вовремя. Мы встретились взглядами: тощая, плохо одетая полукровка, съёжившаяся на дубовом стуле до сходства с гоблином, и человек, измученный морозом, побоями и собственным отчаянием.

Глаза… серые, как морозные наросты на окне — такие усталые и совершенно пустые. Будто он не до конца понимает, что с ним происходит, оттого и не издаёт ни звука. Я сглотнула и ощутила болезненное жжение в виске. Нельзя смотреть, нельзя… это может кончиться плохо.

Страх, обычный сторож мыслей, крепко стиснул моё сердце в костлявом кулаке. Следовало отвести взгляд, но не получалось.

Я не смогу тебе помочь, прости…

— Может, хотя бы до камеры его дотащите? — осведомился офицер из-за моей спины.

— Мы на него седмицу потратили, — Эрвен наградил парня ещё одним пинком. — Дай душу-то отвести.

— Семь дней сосульками мочились! — подтвердил второй стражник и плюнул на парня.

Договорить он не смог. Плевок сделал то, на что боль уже не была способна: глаза пленника вспыхнули гневом, и он выкинул такой финт, какого обычно не ожидают от полумёртвого человека, ничком лежащего на полу.

Он извернулся со сдавленным рыком и ухитрился вскочить, помогая себе одними ногами, а через миг его зубы оказались в дюйме от горла стражника с лишними слюнями. Эрвен не растерялся и ударил парня древком алебарды в спину, после чего продолжил отвешивать ему пинки с явным наслаждением. Змея на моём хребте извернулась, вонзила зубы точно меж лопаток, и её яд вступил в схватку со страхом.

Я так не научилась спокойно смотреть, как бьют лежачих.

— Перестаньте, — сказала я, поднимаясь. — Пожалуйста.

Может, если они меня услышат, ничего не случится. Ничего просто не успеет произойти — они прекратят избиение, и всё кончится.

— А ты кто такая, мать твою? — осведомился Эрвен. — Принцесса эльфей, шоле? Или просто зубы того, лишние? Я-то повыбью, если хочешь. Лучше всех в городе сосать будешь!

— Брось, Эрв, — неожиданно вмешался второй стражник. — Серьёзно, надоело уже. Давай оттащим его, и пусть гниёт себе потихоньку.

— Жопу себе лизни, Серго. Так чё, остроухая? — отшвырнув в угол алебарду, Эрвен переваливающимся шагом направился ко мне.

Мой висок снова жгнуло, на этот раз дольше и сильней. О, нет. Я должна сейчас ответить, я должна сделать что-то, что не даст этому выплеснуться, не допустит беды…

— Эрв, ты в шмат что ли, с бабой драться?

— Ну, отхватит разок в жбан, чё ты, Серго!

— Эрвен, я вынужден буду доложить!

— В штаны себе доложи.

Жжение в виске усилилось, будто кто-то вонзил мне в голову крохотную раскалённую иглу. Что произойдёт с этим человеком, если я буду бездействовать? Какая-то часть меня хотела бы на это посмотреть: слишком уж сильное отвращение росло в моей груди по мере его приближения.

Но оно того не стоит. Я не должна позволить магии решать за меня.

Как только он вытянул вперёд свою медвежью лапу — видимо, хотел схватить меня за воротник — я стиснула в кулаке давно нащупанную за спиной чернильницу и наотмашь треснула Эрвена по морде. Глиняный сосуд лопнул одновременно со жгучим пузырьком у меня в голове, и я не смогла сдержать глупой улыбки, вызванной неописуемым облегчением.

— СУКА! — с этим воплем стражник отшатнулся, прижав руки к глазам. Три шатких, нетвёрдых шага — и Эрвен обрушился на пол с грохотом и звоном, не переставая голосить. Серго забыл о пленнике и бросился к товарищу. Я оглянулась на офицера; лицо у того набухло таким густым багрянцем, что светлые усы выделялись резким пятном.

— ЖЖЁТСЯ! — орал Эрвен, пытаясь протереть глаза кольчужными навершиями. — ЖЖЁТСЯ, СРАНЬ!

— Так, хватит! — рявкнул офицер.

Пленник по-прежнему лежал на полу лицом вниз, его плечи тяжело поднимались и опускались. Я заметила лужицу крови под его волосами.

— Отведите его в камеру и заприте. И хватит его избивать, а то он не доживёт до плахи, — приказал начальник. — А потом, Эрвен, сходи-ка к Перету, может, он знает, как тебя отмыть. Да не юродствуй ты, не так-то тебе и плохо!

Замаранный стражник отнял руки от лица и зыркнул на меня с такой злобой, что у меня закружилась голова. Белки глаз казались страшно яркими на лоснящемся чёрном лице, и выражение их было достаточно ясным.

Он запоминал моё лицо. А ведь я, может быть, спасла его от чего-то похуже…

Затем оба стража схватили пленника за ткань рубахи и просто поволокли. Когда дверь в каменный мешок захлопнулась за ними, я обернулась к офицеру. Дружелюбие из его глаз испарилось, и я почувствовала себя крайне неуютно.

— Вы внесены в список гостей города, — сказал он, — можете идти. Но я бы на вашем месте долго тут не задерживался.

— А в чем этого парня обвиняют? — вопрос вырвался у меня прежде, чем я успела его осмыслить.

Страж зевнул:

— Что вам за дело? Не поделил что-то с племянником нашего князя, да и зарезал его спьяну, а потом пытался в горы сбежать. Да за седмицу не замёрз, живучая тварь. Ну, ничего, в петле ни одна шея целой не остаётся.

…Трактирчик в городе оказался очень уютным, несмотря на низкую плату за постой. Сквозь хорошо утеплённые стены до меня не могли дотянуться холодные и колючие пальцы суровой северной зимы, а золотой парчи на постели мне и не надо. Первые несколько дней я почти не выходила из своей комнатки, отогреваясь после долгого и трудного пути. Приютивший меня охотник — дядюшка Би — после своей кончины оставил мне достаточно эффи, чтобы не отказывать себе иногда в стакане горячего вина с пряностями, и этого хватало мне если не для счастья, то хотя бы для покоя.

Прошло четыре дня, в течение которых трактир беспрестанно кутался в метели и пургу. И вот наконец-то выдался вечер, когда сквозь иней на стёклах проступили звезды. Я сидела в общем зале и потягивала горьковатый тёплый эль из глиняной кружки. Повсюду трепетали робкие огоньки свечей и светильников.

— Тишина сегодня какая, — благообразный трактирщик Инги был явно настроен поговорить, устав давить зевоту.

— Все сидят по домам, греются, — я пожала плечами и жестом показала, чтобы мне добавили эля.

Хозяин вновь наполнил мою кружку.

— Тихий у вас городок, — заметила я, отпивая. — Наверное, немного у стражи работы.

Инги ухмыльнулся. Видел он зим, наверное, сорок, и годы уже сказывались на нем согбенными плечами и высокими залысинами.

— Теперь, наверное, будет немного.

— А раньше? — полюбопытствовала я.

— Раньше-то? — трактирщик фыркнул. — Раньше этот племянничек княжеский никому житья не давал. Что в офицеры угодил он по праву рождения, а не за заслуги, так ещё понять можно — так уж принято, и не нам спорить. Удивительно, как его лавиной в горах за все его подвиги не накрыло!

— Что творил-то?..

— То, что пьянствовал он, буянил да народ честный ночь-полночь избивал — опять же, стерпеть можно! Вот подлецом был… да не при вас будет сказано, сударыня.

— Был? — поудивлялась я для виду. — И чего ж он творил-то такого?

Инги, смущаясь и негодуя одновременно, тёр глиняный сосуд относительно чистой тряпкой.

— Да уж сколько девушек-то честных из-за него… того… жизнь себе сломали, — грустно сказал он. — Умел он их словом да делом подманить. А потом сорвёт удовольствие — да и под зад коленом, вы уж простите, сударыня! Вот за это-то его к смерти и приговорили. Жила тут неподалёку девушка, молоденькая совсем. Обручилась с одним солдатиком. О нем-то самом я мало знаю, хотя видел не раз, а судить его не мне…

У меня сжалось сердце. Чутье подсказывало, что судить жениха будут довольно скоро, и суд едва ли будет милосерден.

— Весёлая — ну прямо цветочек весенний! Ну он на неё глаз-то и положил. А они, знатные, умеют своего добиваться. Только девушка как поняла, что обманул он её, что жениха своего предала она, что все от неё отвернутся — да со скалы и бросилась. И разбилась насмерть.

Ох, прелесть-то какая.

— Жених-то у ней нездешний — с юга, говорят. Да и служил где-то неблизко. Только несколько лун тому назад перевели его — под начало этого самого племянника. Добрые люди молчать не стали, уж вестимо. И вроде тихий был, спокойный парень — только иногда глянешь на него, а в глазах словно бесы пляшут…

Ещё бы. Я снова отхлебнула эля.

— Я знаю, он просил его отсюда перевести… Тяжело ведь, и кто обвинит? Вроде даже и собирались, только не успели. Седмицы с полторы тому назад, на гулянии, командир опять напился и давай над его невестой при нем глумиться. Парень сидел-сидел, молчал; а потом бросился на него, и горло перерезал. При всем честном народе; весь их отряд тут же, и гости…

Инги кивнул на большой дощатый стол, стоявший недалеко от входа. Я посмотрела туда же, и к горлу подкатил комок.

— Как он ушёл — не знаю. Все видели, и остановить никто не смог, вот будто кто к скамьям приковал… Слышал я, недавно поймали его все-таки. Сейчас не то время, когда горы людям рады.

От услышанного у меня закружилась голова. Выходит, я вступилась за убийцу, который вполне заслуживает виселицы по закону. Эх, парень, ну чего ж ты руки замарал об такое-то дерьмо…

Кажется, настало время проветрить голову, и недолгая прогулка перед сном подходит для этого как нельзя лучше. Бросив несколько тусклых «красных эффи» на стойку и поблагодарив Инги, я вышла на мороз, плотно закутавшись в свою беличью куртку.

3

Этой ночью ветер успокоился и перестал пронизывать меня насквозь. Чёрное небо предвещало ясный день, но сейчас по улицам кралась стылая тьма, а мягкий свет из окошек тонул в синевато-серых сугробах.

Над вершинами гор плыла огромная, невыносимо яркая Луна. Она убывала, но от этого её лик казался ещё более язвительным, чем обычно. Бредя в одиночестве посреди пустынной улицы, я смотрела на неё, пытаясь не вспоминать о том, что меня учили считать её живой… и неизмеримо могущественной.

В виске закололо, будто Луна дотронулась до него своим лучом и слегка провернула присмиревшую за последние несколько дней иглу. Очевидно, Матерь Магии желала напомнить мне, что уж коли я не в силах управлять её даром, этот дар и дальше будет управлять мной.

Что могло бы случиться, если бы я не подчинилась?

Занятая своими мыслями, я миновала нескольких стражников, не обратив на них почти никакого внимания. Ноги несли меня куда глаза глядят, и довольно скоро принесли к расщелине, пересечённой широким мостом. За ним начиналась менее зажиточная часть города, а внизу виднелась массивная стена. Я остановилась, размышляя, не следует ли сейчас повернуть назад.

Казалось, что моё дыхание замерзает, толком не успев сорваться с губ.

— Эй, ты! — послышался сзади грубый оклик.

Я обернулась. На меня с разной степенью злости смотрели двое стражников, один — с лицом, располосованным следами чернил. Эрвен.

На мгновение мне стало смешно, а потом — страшно. О, Небо, ребята, ну вот чего вам неймётся-то…

— Чем могу?.. — осведомилась я. Чутье протестовало, приказывая бежать. Их двое, я одна, и совершенно ничего им сейчас не помешает сбросить меня в расщелину.

И магия не успеет мне помочь. Чтобы выплеснуться, ей требуется время, а тут всех делов-то на пару мгновений.

Стражники начали приближаться ко мне, разведя руки в стороны, будто ловили строптивую курицу. Я повернулась и побежала по мосту. Звенящий топот за моей спиной эхом отдавался в ушах.

«Все! Завтра! Смываюсь! Отсюда! Бес! Во! Зьми!» — думала я на выдохах.

Меня окружили маленькие бревенчатые избушки, разбросанные в совершенном беспорядке, и я метнулась в один из извилистых закоулков между ними, надеясь скоро оставить преследователей позади. Но мне не повезло: впереди явно виднелся тупик — стена какой-то большой избы, похожей на амбар.

Я врезалась в бочку, вскрикнула, обрушила под ноги своим преследователям какие-то сырые брёвна. Моей единственной надеждой оставалась крыша амбара — если я влезу на неё, то пусть ловят меня по воздуху, прыгаю я далеко и поскальзываюсь редко.

Вот я вскочила на полуразобранную поленницу, уцепилась за выступающее бревно, перебросила туловище на балку и почти уже влезла на крышу, когда поняла, что эта самая балка подо мной совсем гнилая.

«Чтоб тебя», — успела я подумать, падая.

Сегодня мне точно не стоило вставать с постели. Висок пронзила острая боль, не имевшая ничего общего с магией. Мир зашатался и распался на колючие искры, прихватив с собой мои шансы на хорошее окончание этой истории.

Очнувшись от сквозняка на каменном полу и резко открыв глаза, я очутилась в каком-то сумасбродном мирке, который то обжигал моё сознание калёным железом, то топил его в мутном молоке.

— …ну чё, мразь остроухая, раз мне из-за тебя девки не дают, тебе и отдуваться…

Надо мной стояла грузная фигура с чёрным лицом. Посреди болезненного тумана болотным огоньком вспыхнуло понимание того, что сейчас будет, и тело, подстёгнутое страхом, очнулось и перебороло слабость.

В тот момент, когда Эрвен начал наклоняться ко мне, противно звякая ремённой пряжкой, я выбросила вверх ногу и угодила именно туда, куда следовало. Он сложился пополам и посинел, хватая ртом воздух.

Я вскочила, глядя, как качается и раздваивается пространство. Мои мысли жаждали ухнуть обратно в спасительную пустоту, но мешали ужас и комок мучительной тошноты в горле. Ноги сами собой сделали несколько шагов назад, спина ощутила холодную неумолимую стену. Руки нашарили её и упёрлись изо всех оставшихся сил.

Зрение изменяло мне, и я только смутно различала очертания приближающегося кошмара. Цвета стремительно гасли, и я поняла, что сползаю по стене.

«НЕТ! — я вцепилась в ускользающее от меня сознание. — Не сейчас! Держись!!! ДЕРЖИСЬ, ДРЯНЬ!!!!!».

В мой воротник вцепилась вонючая лапа, и меня едва не вырвало. Не потому, что я мало старалась: сейчас это было бы как нельзя кстати. Ноги держали меня так плохо, что грубый толчок моментально вернул меня на пол, и в ушах начался болезненный звон от пощёчины. Получив пинок в живот, я согнулась и закашлялась. Во рту стало горько и кисло.

— Ты чего делаешь?! — через моё головокружение пробился какой-то другой голос, слегка хриплый. — Оставь её в покое!

— Слышь, отброс, не вякай оттуда, а то жрать не будешь до самой казни!

— Она ж девчонка ещё совсем!

— Вот мужика и узнает, гы-ы-ы-ы. Да ты не завидуй, отброс, я её потом к тебе же и кину.

Я открыла глаза и мгновенно пожалела об этом: судя по ритмичным движениям рукой, который совершал омерзительный тёмный мираж, моя подошва причинила ему не очень много вреда. Пожалуйста, пожалуйста, я хочу обратно в обморок, просто обратно в обморок, чтобы ничего не запомнить…

Магия не собиралась приходить мне на помощь. Не ново: ей гораздо больше нравилось втягивать меня в неприятности.

Тёмный кошмар стал больше и ближе, звон в ушах нарастал. Я из последних сил оторвала с пола своё туловище, но ноги больше не хотели меня слушаться. Кошмар наклонился и вцепился в мои бёдра, одновременно раздвигая их и стягивая с меня штаны. Было больно, смрадно и очень страшно. Единственной надеждой оставалось забытьё, но оно не приходило.

— Эрвен, ты охренел, что ли? — различила я сквозь грохот в ушах. — Нашёл, куда бабу притаскивать!

— На хрен иди, Валлен, — перед моим лицом внезапно становится светлей. Мираж отдаляется, возвращая мне возможность дышать.

— Это что за немочь? Что, красивей баб нынче у Чёрной Ослицы нету?

— Так у Чёрной Ослицы бабы денег стоят.

— Остолоп, ты им что, платишь? Как будто не в страже служишь.

— Эта тварь мне морду испортила!

— И ты решил хрен в тот же цвет покрасить? Хоть другое место нашёл бы.

Разум снова тонет в жгучем болоте, и я перестаю различать слова. Кажется, меня снова куда-то тащат, грубо толкают и бросают. Снова пустота вокруг, снова ноги не находят сил держаться, хоть я и пытаюсь, хватаюсь за что-то вроде металлических прутьев. На страх больше не остаётся сил. Что-то тёплое не даёт мне упасть. Гулкий, болезненный хохот.

Скрежет, будто ключ поворачивается в замке. Темнота.

…— Всё, достаточно!

Пол и потолок с моей точки зрения всё ещё находились не там, где им полагается. Левая нога уже ничего не чувствовала, как и руки, туго перетянутые в запястьях. Необыкновенная лёгкость в голове должна была вот-вот закончиться: как только меня снимут со столба и освободят от заклинания, сковывающего телесные нужды, я прокляну самое себя, небо над головой и землю под ногами.

Шутка ли, провисеть вниз макушкой две седмицы. Хотелось заплакать прямо сейчас, но заклинание запрещало и слёзы тоже. Бесполезная жестокость, но кто ж в Тунглид Рэтур, Великой Долине Магов, ведёт счёт пыткам… Нам положено быть сильными духом.

Меня опустили на пол. Я увидела остроносые туфли мастера наказаний; почтенный адепт наклонился ко мне и осторожно перевернул меня за плечо лицом вверх.

— Ох, остроухие, — адепт вздохнул, быстро и уверенно сплетая пальцы в замысловатые фигуры. — И чего только им от вас надобно-то, болезные…

Жгучие мурашки по всему телу возвестили мне о распаде спасительного заклинания, и все ощущения, которые оно запрещало, нахлынули на меня разом. Боль в конечностях, голове, спине и желудке; острая резь внизу живота; невыносимое давление где-то над переносицей, такое сильное, что хочется выкричать его, выплакать, выцарапать из-под кожи…

После двух седмиц наказания я не могла отказать себе в такой малости. Крик душил меня, пока я раздирала своё лицо ничего не чувствующими пальцами; кожа онемела настолько, что я не была уверена даже в том, что открываю рот.

Мастер не будет сейчас вмешиваться. Я должна пережить первую волну мучений после освобождения; вот если я начну вредить себе слишком сильно, тогда он меня остановит. Остальные мелочи легко лечатся.

Я ощутила, как легко становится внизу живота и как влажно — вокруг; к телесным мучениям добавляется омерзительный стыд. Я оставляю в покое лицо, пытаясь отползти от лужи собственной мочи. Надо скорей приходить в себя, пока не началось что похуже…

Гулко хлопает дверь зала наказаний, я вижу лиловые одежды.

— Как дела?

— Как видите. По-моему, дольше ещё никто у нас не висел. Чего вы пытаетесь добиться, де Разор?

— Того же, что от всех них. Пробуждения способностей. Магия должна за неё вступиться.

— Другие погибли.

— Эта, вроде бы, выносливей прочих. Или упрямей.

Мастер наказаний хмыкает:

— Вот уж в последнее я могу легко поверить!

Меня корёжит от внезапного приступа боли в хребте, судороги леденят пальцы, будто я долго держала их в колючем снегу. Я бьюсь головой об пол.

— Чего ж вам людей-то не хватает, а?

Мне сводит челюсти, да так сильно, что я почти слышу хруст зубов. Руки меня не слушаются, ноги — тоже.

— Не для всего они годятся, Версер. Если у нас всё получится, она будет нам благодарна.

Я буду тебе благодарна, если ты вырвешь себе сердце, тварь. Если честно, я бы тебе с удовольствием помогла. Как же сильно горят вены…

Я об этом не просила. Я не просила родиться в полнолуние, я не просила вас отнимать меня у бабушки Мэйв, я не просила вас мучить меня вашей бесполезной магией восемь долгих зим. Ваша Луна мне не Мать — ни мне, ни сотне других наироу, погибших или сгинувших бесследно в тёмных залах Арэль Фир, Дома Мудрости и Учения.

Бездарности, мы бездарности… Да я и не хочу никакой магии. Я хочу, чтобы это кончилось.

Давление во лбу становится всё более жгучим, и вены тоже. Такое чувство, будто вместо крови в них бежит жидкий огонь, который ищет путь… Я подношу запястье к глазам и с мучительной ясностью вижу синюю полоску под кожей. Огонь нужно освободить из плена, а вместе с ним — и меня саму.

Как же горит голова… такое со мной впервые. К тупой боли я уже привыкла, а тут будто кто суп в моём черепе варит… Я собираю силы в кучу и встаю на четвереньки. Такое ощущение, что позвонки сейчас прорвут кожу на спине. Негромкий разговор смолкает. Но я стараюсь не издавать ни звука, хоть жжение и раздирает горло неслышным воплем.

Надо доплестись до спальни. Там найдётся, чем вскрыть вены, я позаботилась заранее… Магия не придёт меня спасать. Луна не Мать для наироу, и она не любит нас, как других магов, не защищает…

Она убивает нас. И я не хочу дожидаться агонии, которая забрала остальных.

Мастер наказаний открывает передо мной дверь, выпуская меня в темноту и прохладу коридора. Огонь в крови клокочет. Потерпи, скоро я тебя выпущу…

…На этот раз я очнулась от приятного ощущения прохлады: чья-то рука положила мне на лоб влажную тряпицу, и гоблинская пляска в ушах будто бы слегка притихла. Разлепить веки оказалось легко, но память медлила: я не узнавала ни места, где находилась, ни человека, который унимал боль в моих висках.

— Доброго, — поприветствовал меня этот человек. — Я здесь, правда, уже немного запутался со временем, так что просто доброго.

Мир обрёл чёткость. Тусклый свет факелов на стенах, решётка, холодный пол… Каменный мешок! Я почти вскочила, но потеряла равновесие и отпрянула к стене от успокаивающего жеста незнакомца. Кажется, рёбра готовы были треснуть от распиравших меня рыданий.

Но Эрвена здесь не было.

— Эй, эй, всё хорошо, — незнакомец вскочил одновременно со мной, но от его почти ласкового прикосновения к моим плечам я чуть не закричала. — Никто не сделает тебе больно.

Сквозь прорвавшиеся слёзы я различила глаза незнакомца. Серые. И очень близко к моим. Я их уже видела, причём недавно…

— Я тебя не обижу, — тихо и раздельно повторил мой сосед по камере. Подождал, пока я справлюсь со всхлипами, и добавил: — Знаешь, в противном случае я был бы полным козлом.

— Ты… — слабо удивилась я. — Знаешь, четыре дня назад ты выглядел иначе.

— Знаю. С меня быстро синяки сходят. Присядь-ка, — солдат, отомстивший своему командиру, двинул меня к полу мягким, но настойчивым жестом. — Честно, стоять ты сейчас всё равно не сможешь, да и незачем. Как тебя зовут, дитё?

— Я не дитё!

— Конечно. Так как?

— Эльн.

— Очень приятно. Меня можешь называть Святошей.

— Как?..

— Святоша. Это единственное имя, которое у меня вообще осталось, так что пользуйся. Все равно скоро уже некого будет так называть. Лет-то тебе сколько?

— Девятнадцать…

— Да ладно?

— Не веришь?

— Ох, я бы тебе больше пятнадцати не дал, только без обид.

Он приложил тряпицу к моему виску, взял мою ослабшую руку и прижал её к лоскуту.

— Держи теперь сама, раз проснулась.

— Святоша… что они со мной сделали, когда я… — меня вдруг затошнило, и я не смогла закончить фразу.

— Ничего. Пока.

— Э… что значит — «пока»?

— Перед тем, как уйти чесать херы в другое место, они решили повесить на тебя кражу, чтоб зря камеру не занимала.

— Но им придётся меня выпустить?.. Я ничего не украла.

— Это ты знаешь. Я — ну, не то, чтобы моё слово здесь что-то значило, хе-хе. У тебя есть друзья в городе?

— Нет… — голова болела, и довольно сильно. Над каждым ответом приходилось думать подолгу.

— Совсем? Ни одного человека, кто давно знал бы тебя и мог подтвердить, что ты не воровка?

— Я первый раз здесь.

— Ты что, одна приехала?

— Да.

Молчание.

— Хм. Мне что-то не верится. Ты шла через горы зимой и одна?

— Да.

Кашель.

— Ладно, это неважно. Могу сказать вот что: если ты не привираешь из хвастовства, то твои дела плохи. Очень плохи.

— Почему это?

— Подумай сама. Никто тебя не знает. Никто до этого тебя в глаза не видел. И вот выходят бравые стражи и защитники, которые торчат здесь, как грибы, уже много лет, предъявляют суду тебя… и… ну, предположим, кошель, который ты у них украла. Ты говоришь, что ты этого не делала. Но они-то в один голос кричат, что ты это сделала, и их поддерживает вся казарма! И в конце концов ты сама поверишь, что украла этот грязный кошель, только почему-то об этом забыла.

Ох. Дерьмо.

— И что со мной будет?

— А это уже зависит от того, какая шлея попадёт им под хвост. Если в кошельке будет от пяти до двадцати эффи — пять лет каторги. От двадцати до пятидесяти — десять. Больше — и это было бы лучше всего для тебя — будет означать, что твою шейку обмотают верёвкой и выдернут опору из-под твоих ног. Я думаю так: эти боровы мыслят очень просто. Они не понимают, что для тебя гораздо лучше умереть сейчас, зависнув между небом и землёй, чем либо свалиться под тяжестью камней, которые тебя заставят таскать в каменоломнях.

От насмешливых и горьких слов Святоши мне стало жутко.

— Иногда глупость заменяет милосердие. В кошельке будет больше пятидесяти эффи, дитё. Никогда не кради такие увесистые вещи.

Я резко поднялась. У меня закружилась голова, пол покачнулся, но не исчез. Продолжая прижимать тряпицу к голове, я схватилась другой рукой за стену.

— Нужно что-то делать. Я не собираюсь умирать только потому, что какому-то козлу стыдно ходить с чёрной мордой!

— Хорошая девочка, — одобрил Святоша. — И что же?

Я провела окоченевшими пальцами по ржавым и тусклым прутьям. Достать до висячего замка на двери проще простого, просвет достаточно велик…

— А ты что? Собираешься ждать, пока тебя осудят? — спросила я, ощупывая замок.

— Я-то? — удивился Святоша моему интересу. — Не знаю. У меня ещё время есть.

— Как это? — я обернулась к нему.

Он улыбался краем рта.

— Ради одного заключённого, даже такого опасного, как я — ты уже наслушалась, наверное — не станут ставить виселицу, это слишком дорого. Сначала подберут мне компанию. Тебя, например, да ещё парочку сбившихся с пути. Ну, или забудут меня кормить, и рано или поздно я сам тут загнусь потихоньку.

— А ты не думал сбежать ещё раз? — поинтересовалась я.

— И куда я денусь? — Святоша пожал плечами.

В его спокойном ожидании казни мне почудился какой-то отчуждённый интерес. Казалось, что его уже сложно чем-либо удивить, ему скучно и откровенно на все плевать.

Камера постепенно перестала раскачиваться вокруг меня. Голова болела сильно, но времени отлёживаться и зализывать раны не оставалось, да и место не располагало к отдыху.

Я огляделась. Голые и пустые стены ничем не могли мне помочь, пол тоже, хоть на нём и лежало несколько соломенных тюфяков. Я вывернула наизнанку карманы штанов — ничего, кроме нескольких медных монеток. Святоша молча наблюдал за мной, сидя на полу, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене.

— Ты правда думаешь, что сможешь открыть замок? — спросил он, когда я, явно напоминая хорька, принялась обыскивать тюфяки.

— Хлипковат, — проворчала я. — Было бы чем.

— Местные стражники, конечно, умом не отличаются, но ты же не думаешь, что они оставили здесь отмычки специально для тебя?

Я отошла от решётки, уселась на тюфяк и задумалась. Если бы нашлась хоть какая-нибудь, крохотная железка!

В пальцах я вертела длинную соломинку из тюфяка, едва не плача от бессилия. Моя гудящая голова отказывалась работать как положено, выдавая только чушь вроде идеи отдаться тем же стражникам ради свободы.

Фу, гадость какая.

Будучи во власти боли, злости и головокружения я как-то пропустила тот момент, когда в виске началось жжение особого рода. Святоша дремал, запрокинув голову и закрыв глаза. Он явно не собирался мне помогать. Но если он смирился со смертью на эшафоте, я — нет.

Зашипев от бессилия, я хотела смять соломинку пальцами и отбросить её. Прошло несколько мгновений, прежде чем я поняла, что с ней что-то не то. Удивлённая, я поднесла её поближе к глазам. Светлая травинка, противореча всякому здравому смыслу, была прямой, острой и твёрдой, как железо.

А Святоша продолжал дремать.

4

Замок щёлкнул и повис на петле, качнувшись. Соломинка сломалась, оставшись в скважине. Магия пришла и ушла почти мгновенно, но этого хватило. Если бы она всегда приходила так вовремя, разве ж я бы жаловалась…

— Мрак меня забери! Как ты это сделала?

Резко обернувшись, я поняла, что всё это время Святоша вовсе не дремал и прекрасно видел, что я вытворила. Мне следует быть осторожней…

— Что сделала? — глупо спросила я, растирая в пальцах половинку соломинки и отбрасывая её.

— Не прикидывайся ветошью, дитё. Как ты открыла замок?

— Секрет, — буркнула я, не собираясь посвящать едва знакомого человека в подробности.

Глаза Святоши сузились.

— Неожиданно. Кажется, мне следовало верить в тебя больше.

— Это уж точно, — любезно заверила я его.

— Ты уверена, что тебя взяли не на воровстве, в самом деле? Я знал кучу медвежатников, но никто из них не умел открывать замки соломинкой.

Наверное, никто из них не учился в Арэль Фир.

— Ты остаёшься тут ждать казни или пойдёшь со мной? — спросила я.

— Я что, дурак, что ли? Кто же ждёт казни в открытой камере?

Освещение в подземелье было омерзительно тусклым, и дорогу нам преграждали полчища теней. Но Святоша уверенно шёл впереди меня, и на скупой свет факелов ему было наплевать: казалось, будто он просто не может сделать неверный шаг.

У лестницы, ведущей наверх, спал толстый стражник, опустив голову на какую-то толстую тетрадь. Приложив палец к губам, Святоша подкрался к нему и в мгновение ока снял с его пояса ключи. Стражник даже не дёрнулся.

— В армии научился? — съязвила я шёпотом, но ответа не получила.

Мы оказались в казармах стражи. Мерный храп доносился отовсюду, в общей зале — слава Небу, пустой — на скамье лежала пара кольчуг и стёганок. Святоша осклабился:

— Как вовремя.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Во-первых, я слишком бросаюсь в глаза в этом городе, — пояснил он, облачаясь в кольчугу. — А во-вторых — мне холодно.

С особым тщанием он приладил шлем, стараясь как можно лучше скрыть лицо.

— Нужно сматываться отсюда, — сказала я, начиная беспокоиться. — У меня нехорошее предчувствие.

— Точно, — сказал Святоша. — У меня тоже. Где твои пожитки?

— В трактире, но туда не так-то близко идти… тебя могут узнать.

Мы уже успели выбраться на улицу, и меня обдавало ледяным ветром. Пар срывался с моих губ и улетал, обращая снежинки в крохотные жемчужные слезинки.

— Могут. Знаешь, что? Брось-ка ты их.

— Как так?

— А вот так. У тебя сотрясение, дитё. В ближайшие пару дней тебе лежать бы. Но, поскольку ты этого не можешь, придётся обращаться с тобой осторожно. Вещи — дело наживное. Выберемся — уж помогу тебе какое-то снаряжение справить, так и быть.

Луна уже почти зашла; на востоке виднелась тонкая алая полоска. Мы не располагали временем: в любой момент камеру могли обнаружить пустой, и тогда…

— Но ведь я не смогу себя защитить, если у меня не будет даже ножа, — сказала я уныло.

— А ты думаешь, что много сможешь, если тебе его сейчас дать? — хмыкнул Святоша. — В твоём состоянии даже ровно идти — уже подвиг. Молодец, кстати.

На морозе мне, конечно, полегчало, но я понимала, что он прав. На плечо опустилась его ладонь в толстой перчатке:

— Ну согласись, выбора у тебя сейчас немного — либо довериться мне, либо упасть в ближайший сугроб.

Я печально кивнула. Если бы я не чувствовала себя такой слабой, мне, наверное, захотелось бы его прибить. Алая полоса тем временем все ширилась — зимний рассвет всегда наступает поздно. Ещё немного, и улицы наполнятся спешащими людьми — ремесленниками, охотниками, лавочниками, жаждущими поскорее открыть торговлю…

Мы бодро зашагали к воротам. Ну, Святоша шагал и впрямь очень бодро, а меня толкал перед собой, немилосердно тыча в спину. Со стороны могло показаться, что стражник поймал нарушительницу.

Мы миновали мост над расщелиной, и дорога начала спускаться вниз. Камень мостовой сменился обледенелой галькой. Одно неосторожное движение теперь могло сбросить меня под скалу. Я замедлила шаг, стараясь идти осторожно, и на моем локте сомкнулась жёсткая и холодная перчатка. Святоша даже не попытался сбавить ход.

Опасный участок закончился: мы сказались на рыночной площади. Здесь и впрямь начинался суетливый, полный гомона и торговли день: уже открывались лавки и магазинчики, полусонные, зябнущие менестрели выдували какие-то грустные и нестройные ноты из флейт и волынок. Святоша уверенно шагал вперёд, увлекая меня туда, где лежали большие бревенчатые ворота с огромным, довольно грубо вырезанным гербом города на них. Мне трудно вспомнить, что он собой представлял, уж больно мало меня тогда занимали мелочи. Мы остановились и оглянулись; сюда стражники добраться ещё не успели.

— Мне нужно сменить одежду, — сказал Святоша.

— Хм? — не поняла я.

— Удирать в таком виде — верх глупости, — пояснил он. — Ни малейшего шанса остаться незамеченным, особенно в такой странной компании. Вот что: стой-ка ты около этих ветродуев, а я скоро вернусь.

С этими словами он подтащил меня к шатру бардов и оставил, смешавшись с толпой мгновенно. Но отсутствовал совсем недолго: мне показалось, что не успело пройти и десяти минут, как он возвратился. Облик его и в самом деле изменился: он облачился в куртку мехом вовнутрь, полосатые штаны, которые явно были ему великоваты, и тяжёлые меховые сапоги.

— Где ты достал одежду так быстро? — изумилась я.

— Где-где… Скирды сена вон там видишь? На телегах? Их хозяина я чуть дальше оставил. Ничего, шишкой отделается.

— Замёрзнет же? — робко предположила я.

— Не успеет, раньше очнётся. Или найдут. Давай, пошли.

— Куда?

— Туда же, к скирдам.

— Да зачем?

— Почему ты задаёшь столько вопросов? Идём, и все. Придумал я кой-чего, а объяснять времени нет — оглянись!

Я оглянулась и увидела стражников, спускающихся на площадь. Все вопросы отпали сами собой, и я потащилась за Святошей. Около ближней телеги с сеном он остановил меня и сказал:

— Так, теперь все просто. Ты сейчас залезаешь в сено и сидишь тихо, а я впрягаю вон ту чалую и изображаю из себя чурбана на выданье, все понятно? Пока я не скажу — чтоб не шелохнулась!

— Почему просто не взять лошадей? Зачем тащить с собой телегу?

— Затем, что ты не удержишься на лошади с таким шумом в голове, ясно? Я могу тебя к седлу привязать, но делать этого не стану — больно уж странно ты смотреться будешь. Не спорь! Залезай! — последние слова Святоша произнёс уже на пути к стойлу, рядом с которым пофыркивала смирного вида кобылка.

Я посмотрела ему вслед, и внезапно ощутила грубый тычок в ребра, от которого опять закружилась моя многострадальная голова. Обернувшись, я увидела, будто в лёгкой дымке, чернильное пятно лица и горящие тупой ненавистью глаза.

Ну, конечно. На кого ещё я могла нарваться на этой здоровенной площади, с моей-то удачей?

— Ах ты, мразь, — прошипел Эрвен, и я не сдержала вскрика, когда его лапа сомкнулась у меня на запястье, — как ты сбежала, мать твою? А ну пошевеливайся, пока…

Сначала я хотела позвать на помощь. Потом — осесть на землю и зарыдать от боли и слабости. И сразу следом возникло желание кинуться на черномордого ублюдка и выцарапать ему глаза… Выцарапать глаза…

Раскалённая игла в виске, слёзы — не то от обиды, не то от боли и тошноты. Голова кружится слишком сильно, чтобы пытаться удержать призрачную гадюку, бросившуюся в атаку между нашими лицами.

На грани зрения я уже видела метнувшуюся ко мне фигуру Святоши. Но я знала, что он опоздает. Знала это точно, глядя в глаза стражника со всей ненавистью добычи к хищнику. Я знала, что Святоша, каким бы он ни был ловким, уже не успеет предотвратить того, что случится.

Когда его руки коснулись моих обвисших плеч, не давая мне упасть, Эрвен уже лежал на мёрзлой земле, глядя на нас страшными пустыми глазницами с обуглившейся вокруг них кожей.

5

А дальше был почти обморок, и моя память служила мне плохо. Помню только, что в сено я влезла не сама. Помню, что бездыханное тело, ещё несколько минут назад бывшее живым человеком, Святоша тоже куда-то отволок, бормоча ругательства. Меня же он спрятал на самом дне телеги, и уже сквозь муторную полудрёму я чувствовала, как она трясётся во время езды.

Рассудок вернулся ко мне только тогда, когда картина звуков вокруг меня окончательно перестала напоминать злополучную площадь. Содержимое моего несчастного черепа, похоже, совсем размякло — разве что не булькало. Булькало, однако, в горле. Я не сразу поняла, почему — но, когда потихоньку пробудились чувства, осознала, что меня тошнит, и тряская тележка этому очень способствует.

Сдерживаясь изо всех сил, я осторожно высунула нос из-под мёрзлого сена. Мимо мерно проплывали укрытые снегом виды на Сандермау. Тележка хрустела колёсами по снегу на горной тропе под Спящим Быком — цельным куском гранита неимоверных размеров. Над ней уже начинались пики Итерскау — непроходимые твердыни, «Ветрила Мира», как их называли старожилы. Они граничили с древними землями эльфов.

Тошнота стала совсем нестерпимой. Рот открывать не хотелось, поэтому я переползла туда, где сидел правивший телегой Святоша, и потянула его за полу дублёнки. Он обернулся:

— Очухалась?

Я зажала рот рукой и, кажется, икнула. Святоша все понял, потянул вожжи с характерным крестьянским «Тпрууууу!», и телега остановилась. Он проворно соскочил с неё, подошёл ко мне.

— Ну, ну. Давай-ка, вылезай. Чуть-чуть потерпи. Вот так.

Оказавшись на земле, я больше не смогла сдерживаться. Святоша меня немедленно отпустил, и я схватилась за обод колеса, чтобы не упасть. На какое-то время возникло ощущение, что меня выворачивает наизнанку. Мне было отчаянно стыдно перед Святошей, но я ничего не могла с собой поделать. Когда рвота прекратилась, я выпрямилась, хоть и с некоторым трудом.

— Извини, пожалуйста, — утробно-гнусавым голосом сказала я. — Ужас что такое.

— Бывает, — отозвался мой спутник. — Повернись-ка.

Я покорилась, и он натёр мне щеки снегом. Это помогло: бодрость ко мне отчасти вернулась, если только вообще возможно быть бодрой после такой бурной ночи. Я огляделась и поняла, что мы теперь находимся на ближнем перекрёстке трёх дорог. Одна на Арос — городок, который мы только что покинули, вторая — торговый тракт, ведущий вниз, в предгорья, а третья — полузаброшенная тропа, уходящая в Итерскау, к каким-то старым святыням.

— Н-да, — сказал Святоша задумчиво. — В тот раз я здорово ошибся, когда убегал.

— Как это? — поинтересовалась я, принимая предложенную им флягу.

— Я ушёл наверх.

Во фляге оказалось что-то очень горькое и жгучее. Я хлебнула, поперхнулась и выдавила:

— Зачем? Там же, кажется, ничего нет?

— Не знаю. Я тогда пеший был, брёл полночи только досюда… По ночному-то холодку каково, а? Да и как пешком далеко уйти? Я, наверное, потому самый трудный путь выбрал, что думал — они за мной туда не пойдут… Мне следовало верить в них больше. Ладно, миледи, теперь объясняй.

— Что? — не поняла я. — И с чего это вдруг я стала «миледи»?

— Что ты сделала с тем стражником? Готов руку дать на отсечение, что это какая-то магия. И если я не стал задавать вопросов, когда ты отомкнула камеру соломкой — ну, мало ли, всякие мастера бывают — то выжженные глаза уже как-то… чересчур.

— Магия, — признала я.

— Тогда как ты вообще угодила в эту историю? Ты что, не могла глаза им отвести… Или… Ну, не знаю… Улететь?

Неожиданно для самой себя, я засмеялась.

— Нет… Тут всё… не так легко объяснить.

— Ладно, миледи, не трудись пока. Тошнит ещё?

— Уже нет.

— Тогда забирайся обратно в сено. Не будем терять времени.

…Придорожный кабак «Летай — не падай» не отличался чистотой и радушным хозяевами, но, по крайней мере, был немноголюден. Мы успели сильно проголодаться, а путь предстоял долгий. Следовало уходить ниже, в леса. Святоша сказал, что знает какое-то место, где можно будет отсидеться. Я, правда, не совсем поняла, о чем он говорил — то ли о лагере контрабандистов, то ли о разбойничьей деревушке… В общем-то, мне было все равно.

Когда мы добрались до кабака, я с огромным облегчением слезла с телеги и чудом доползла до ближайшей скамьи. Рисуя картину окружающего мира исключительно по звукам — безболезненно я могла рассматривать только свои ноги — я поняла, что Святоша принёс две кружки и поставил их на стол.

— На, выпей, — сказал он, подвигая ко мне одну из них.

— Что это? — спросила я, обхватывая сосуд пальцами.

— Ром.

— Ром? Зачем?

— Тебя взбодрить. И согреть заодно. Пей, хуже точно не будет.

Я повиновалась. Острое, терпкое тепло хлынуло по моим жилам, разогнало кровь и молоточками застучало в ушах, прогоняя тупую и нудную боль. Мир на несколько мгновений стал мутным и отстранённым.

— Но больше не дам, — меня пихнули локтем. — Долго отдыхать, я думаю, не придётся.

— Почему они ещё не гонятся за нами? — выдавила я слабым голосом.

Святоша ответил не сразу; некоторое время я слышала только громкие глотки. Осушив кружку, он поставил её на стол и сказал:

— Потому что устроено у них там все по-свински. Я ещё когда служил, заметил. У них никогда не бывает запасного плана на тот случай, если что-то пойдёт не так. Вот так и сегодня: они были уверены, что мы не выйдем из камеры, но мы вышли. Бес с ним, вышли и вышли — на то и стража, чтобы поймать нас, пока мы в городе. Они знали, что мы не выйдем из города, но мы опять спутали им карты, покинув его. Тут уже им придётся серьёзно напрягать то, чем они там думают. Задним умом они, конечно, крепки — ничего не скажешь, но…

— Может быть, они вообще про нас забудут? — с надеждой предположила я.

— Про тебя — вполне возможно. Даже наверняка. Про меня — ни за что. У его светлости Гьяльхельма Аросского ко мне личные счёты, сама ведь знаешь.

Я широко зевнула, сама удивившись силе зевка.

— Так что, — продолжал Святоша, вновь наполняя свою кружку, — если нас начнут догонять, я тебя просто засуну в ближайшие кусты.

— Но… — вскинулась я.

— И свяжу перед тем, если надо, — твёрдо оборвал мой порыв бывший узник Аросской тюрьмы. — Даже на кляп не поскуплюсь. Ясно?

— И что, ты им так просто сдашься?

— Нет. Живым, во всяком случае.

— Что-то ничего не понимаю, — я начала злиться. — Что ты хочешь этим сказать?

Святоша пожал плечами.

— Ну, я же все-таки убил этого парня. Меня по закону должны были казнить уже давно. Я не буду сильно страдать, если судьба отнимет у меня свою неожиданную милость. Не особенно она мне и нужна.

— Ты бредишь, — сказала я неуверенно. — Ты же не виноват. Он ведь совратил твою невесту…

Ответом мне было раздельное и язвительное «ха-ха-ха».

— И что с того-то? Если смог совратить, значит, не судьба нам с ней было счастливыми быть.

— Разве он её не против воли взял?

— Письма-то мне она точно не против воли писала.

— Письма?

Мне показалось, Святоша опять издал что-то вроде смешка. Прозвучало это ещё грустнее.

— Прости, забудь… Не так боги судили… На пути к счастью моему не держи меня…

Голос его сорвался, и он размашисто приложился к кружке. Какое-то время слышались только глотки.

— А ты уверен, что она их писала? — спросила я недоверчиво. — Хочешь сказать, крестьянка читать умела?

— Кто тебе сказал-то, что она крестьянкой была?

— А что, нет?

— Нет. Дочка купеческая. Её отец с матерью потом из города уехали. Она у них единственная была, вот и учили всему. Я-то сам давно навострился буквы разбирать… у меня, знаешь ли, отца богатого не случилось, так что — либо учиться хоть чему-то, либо в вышибалы трактирные…

Он говорил так спокойно, что мне почему-то стало страшно.

— Я там всё бился, чтобы меня в Арос перевели. К ней поближе. А тут эти письма, значит. Ну что я сделаю-то? Держать её? А кто я ей, чтоб держать? Потом друг один старый рассказал, чем все обернулось… Опять же, этот знатничек что, её со скалы толкал? Нет. Она сама так решила. Родителей жалко, разве что. Вот у них было право обвинять кого-то, но они этого делать не стали. А значит, и я не должен.

— Зачем же ты тогда?..

— Не удержался. Как ветер смеётся, знаешь? Вот и надо мной посмеялся: дня не прошло, как я о её смерти узнал, и тут на моё прошение о переводе ответ пришёл. Утвердили… Я-то, конечно, на попятную, просил меня хоть куда, неважно, но… И тут, значит, пили мы. Ну, праздник, понимаешь? А мы-то не стража, чтобы в праздник мостовую пятками чесать… И тут он. Угощает всех… Капитан ведь.

— Ага, и покоя от него никому не было, да?

— Не больше, чем от многих солдат из простых. Куролесил, конечно, знатно, по чину. Ему слово против все сказать боялись из-за дядюшки — не то, что простым. Ты думаешь, иные солдаты до баб меньше охочи? Или кулаки почесать?

— Странный ты, — возмутилась я. — Почему ты так о нем говоришь? Как будто защищаешь!

— Я не странный. У меня просто времени подумать в камере хватило. Сначала, конечно, я себя кругом правым считал. А потом что-то мыслишка мелькнула, что не так все просто. Ну, обозвал он её шлюхой при мне, да. Сволочь он, за это я его и после смерти не простил. Но она-то свой выбор сама сделала, вот в чём вся соль! Не силой брали — сама пошла. Значит, так любила, и в чём тут его вина? А тогда я не думал. Вообще. Просто встал, сказал ему заткнуться. Потом в зубы. Потом нож. Бил — не думал. Одним движением, как рука пошла. От уха до уха… и ушёл. Руки в крови… И так и не думал ни о чем. Кровавый туман перед глазами помню, остальное — не очень… Через стену перелез как-то… и ушёл. В одной рубахе, как был. И с ножом. Как не замёрз насмерть, не знаю. Сколько-то дней плутал… не считал. Потом в снег зарылся, чтоб не окочуриться совсем. Очухался уже тогда, когда бить начали, — Святоша закончил говорить уже почти монотонно и глядя перед собой в пустоту. В его глазах словно потушили свет.

— Как же ты себе ноги не отморозил? — удивилась я, хотя чувствовала — ему не очень-то важно, слушаю я его или нет. — Ты ж босой был.

— Сначала — нет. Сапоги с меня уже потом стащили. То ли хотели помучить, то ли просто глянулись кому. Неплохие были. Да и вообще-то мне холод нипочём, долго терпеть могу. Поэтому и хотел на севере поселиться.

— Вот оно как… Слушай, а сколько ты уже зим видел?

Святоша удивлённо глянул на меня:

— С чего это такой вопрос? Двадцать шесть. А что?

— Да просто мне тут подумалось, — полусонно сказала я, — что одна эта зима всех предыдущих тебе стоит.

Он прыснул:

— Спи. Шутница…

Я не видела в этом ничего смешного, но мои глаза уже и впрямь закрывались.

Из плена серых, тревожных снов меня вырвал тычок под ребра. Я еле сумела разлепить веки. За окном на разные голоса стенала ночь, и я снова уронила голову на руки.

Меня толкнули ещё раз и беспокойно зашептали:

— Просыпайся, тревога! Ну!

— Что случилось? — я зевнула.

— Сама посмотри. Да не на меня, в окно!

В колючей, липнущей к окну пурге зияли жёлтые пятна масляных фонарей и раздавались чьи-то грубые голоса. Вот кто-то прошёл совсем близко к окну, и я различила гербовую накидку Ароса. Этой нехитрой картины оказалось достаточно, чтобы разом согнать с меня всякий намёк на сонливость.

— Догнали, — выдохнула я.

— Ага, — кивнул Святоша как-то обречённо. — Чай, не на крестьянских кобылках скакали. Князь Гьяльхельм скакунов с Нижних Лугов заказывает, где уж тут удрать…

— Что будем делать?

Брови Святоши сошлись в один угол, сделав его лицо почти старым.

— Ну, я же сказал. Забыла?

В дверь таверны забухали кулаком. Час был поздний, хозяин уже заложил вход толстой доской. Шумела пурга, шумели за окном ночные гости, ржали лошади…

— Ты вот сейчас сидишь тут очень тихо, — продолжал Святоша, понизив голос до шёпота. — Даже не шевелишься, ясно?

— И что?

— И просто смотришь, что будет. Ну, повтори, что я сказал!

— Что?..

— Что ты сидишь… и… ну?

Подошедший к двери хозяин отлетел, когда она сорвалась с петель, не выдержав ненастья и грубой силы. Ноги в тяжёлых сапогах ступили на скрипучие половицы, в тусклом свете блеснули алебарды. Святоша одним прыжком оказался у стойки, схватил воткнутый в столешницу нож и кинулся на вошедших, точно горная кошка.

А они уж точно не ожидали такого натиска. Короткий, радостный блеск стали, дикий крик, поток крови из чьего-то лица… Порывистый перехват алебарды у падающего тела, отскок назад, медленный блик на остром металле, направленный против смятенных, недоуменных, отшатнувшихся врагов.

Я зажала себе рот обеими руками, когда на меня неожиданно обрушилось осознание того, что Святоша имел в виду. И того, что он это серьёзно. Вопреки его приказанию не двигаться, я оглянулась на окно. Насколько я могла судить, отряд за нами послали небольшой.

— Сдавайся! — гулко рявкнул кто-то. — Именем князя Гьяльхельма Аросского!

— Зачем? — спокойно спросил Святоша. — Вы меня все равно убьёте. Да и я никуда не бегу, видите? Подходите, берите! Ну!

На лицах стражников, обрамлённых поблёскивающими койфами, проступило некоторое уважение. Тот, кто призывал его сдаться, был явно чином повыше, судя по шлему.

— Слушай, парень, — сказал он. — Ну не надо, а? Ты же сам знаешь, что умрёшь. А я тебя видел в деле, и знаю, что голыми руками мы тебя тоже не возьмём. Ну, чем мы-то провинились? Мы враги тебе, что ли? Мы только дело своё делаем. Зачем тебе эта кровь на руках? Не дури.

Лицо Святоши дрогнуло, и он усмехнулся.

— Дядя Гимбальт, ты, что ли? Тебя по мою душу послали?

Стражник вздохнул и стащил шлем.

— Я. Князь-то не дурак. Если ты за неделю в горах не скопытился, значит, второй раз ошибок повторять не станешь, и мелюзга тебя не словит. А за родную кровь он отомстить хочет. Сдавайся, парень. Не грязни душу.

Пальцы Святоши побелели от силы, с которой он стискивал древко. На меня никто не обращал внимания, и я кусала руки, стараясь удержать противный ком в горле.

— Анаки, — сказал стражник Гимбальт, — уж прости старика.

На столе по-прежнему стояла пара кружек. Будь я проклята, на этот раз я не буду ждать жжения в голове, чтобы действовать.

Я сцапала одну из них и запустила в Гимбальта, снявшего шлем совершенно зря. Глиняный сосуд был тяжёл, а я все-таки обладала какой-никакой меткостью. Гимбальт охнул и начал слепо отклоняться назад, на собственных подчинённых, которые мигом отвлеклись от жертвы.

Вторая кружка полетела в окно, которое со стонущим звоном разбилось.

— Пошли, — крикнула я, сорвавшись на противный визг. — Ну, давай, айда!

Святоша, надо отдать ему должное, соображал очень быстро. И двигался тоже. Это рассказывать долго, а на самом деле счёт шёл на какие-то жалкие мгновения, которые я крала у судьбы, сама толком не понимая, зачем.

Сначала он схватил меня за талию и просто швырнул в проем. Отфыркиваясь в сугробе и глотая ветер, я увидела, как он выпрыгивает следом. Затем он дёрнул меня вверх, поднимая. Двое стражников, оставленных с лошадьми, дёрнулись, перехватывая оружие. Святоша просто влетел в седло ближайшего скакуна, сгрёб меня за шкирку, и я почувствовала, как меня укладывают на лошадь поперёк, словно какой-нибудь бесчувственный мешок. В голове снова зашумело, но на обмороки уже не оставалось времени.

Скакун вздыбился, пришпоренный отчаянным всадником. Мёрзлая земля и снег стали чуточку дальше от меня, я слышала, как кто-то что-то кричит через пургу, но всего лишь миг — и в моем поле зрения остались только мелькающие копыта, а в ушах — свистящий, визгливый ветер.

…Лошадь встала. Или конь, уж не знаю хорошенько, кто это был. Мне эта скачка далась так трудно, что разбираться в подробностях не хотелось совершенно.

День уже вступил в свои права. Хмурый, тяжёлый, зимний, он супился на нас мохнатыми снежными бровями. Святоша пытался понукать скакуна, но тот тяжело дышал и делал вид, что ничего не понимает. Тяжело вздохнув, Святоша спешился сам и снял моё бездыханное, совершенно убитое тряской тело.

Неспособная устоять на ногах, я брякнулась в снег. Святоша склонился надо мной и принялся потряхивать меня за плечи — осторожно, так, чтобы голова с них не скатилась.

— Ну, ты живая? Скажи хоть что-нибудь, ну!

Я чихнула и подняла на него глаза.

— Живая, — голос хрипел.

— Почему ты не сделала так, как я тебе сказал?!

Я смотрела на него без единой мысли в голове. Смысл его слов до меня вроде как доходил, но я решительно не понимала, какой ответ ему нужен.

— Ну почему ты просто не сидела тихо? — руки Святоши стиснули мои плечи. — Кто тебя вообще просил?! Теперь они тебя не отпустят, если снова догонят нас, да и в город тебе дороги больше нет…

Мне захотелось взглядом передать всю степень своего презрения к его словам, но не уверена, что мне удалось.

— А пошёл ты, — бессильно выдохнула я и поднялась, собравшись с силами. Повернувшись к нему спиной, я захрустела подошвами сапог по снежному тракту, пряча в рукавах ладони.

Падал снег, тихий и мелкий. Мои щеки уже почти совсем перестали чувствовать холод. Хотелось плакать от усталости, и в голове будто бы поселился рой пчёл. Мучил сосущий голод. Где-то внизу зима крыла своими белоснежными козырями бессильные леса. Где-то там были тёплые очаги, еда. Мы могли до них дойти, хоть путь и предстоял долгий.

Я прошла совсем немного, всего с десяток-другой шагов, когда хруст снега под ногами вдруг стал двойным, и Святоша нагнал меня.

— И куда мне идти, по-твоему? — тихо спросил он.

— Не знаю, — безразлично отозвалась я. — Мне все равно. Просто я, знаешь ли, уверена, что умереть мы всегда успеем.

— Тут у них в перемётной сумке нашёлся кошель, хлебец и фляга с чем-то крепким, — сказал Святоша, вздохнув. — Ближайшее место, где можно согреться — Семихолмовье, контрабандистская деревушка. Дня за три-четыре дойдём. Если не будем спать, то, может, и раньше.

— Откуда ты, солдат, знаешь про контрабандистские деревушки? — осведомилась я.

— Я всего два года служу… Служил. И в службу-то я из-за Маннеке подался.

— Маннеке?

— Та девчонка из Ароса. А до того я с её отцом работал, товары кое-какие возил, на которые в Аросе пошлина больно высокая…

— И он тебе позволил жаться к своей дочке, зная, кто ты? — изумилась я.

— Почему нет-то? Его это вообще не волновало. А вот её саму и её мать — весьма. Как-то так.

— Ладно, допустим. А нагнать нас теперь могут?

— Могут. Но мы сойдём с тракта.

Я удивлённо посмотрела на него. Святоша… улыбался! Даже не губами, скорее глазами и очень сдержанно, но все же это была улыбка.

— Говорят, наироу нельзя доверять, — сказал он. — Но я рискну. По крайней мере, до Семихолмовья. Как тебя там… Эльн?

Я поморщилась:

— А как тебя — Анаки?

— Понял, — улыбка Святоши проступила ещё ясней. — Придумаю что-нибудь другое, значит.

6

Холодный ветерок, вызывающий мурашки по спине, пропитался терпким, как вино, запахом мокрых листьев. С навеса надо мной плавно тянулись серебряные нити; ливень…

Святоша держал ладонь под тёмной небесной водой, прислонившись спиной к бочке, на которой сидела я. Я видела, как разбиваются об его руку тяжёлые капли. Казалось, что на его ладонь с хрустальным звоном падают усталые звезды.

— Вот ты все это серьёзно?

— Да.

— Четыре года прошло, — сердясь, я произнесла слово «четыре» едва ли не по слогам.

— И что с того?

— Неужели тебе нравится чувствовать себя задолжавшим?

— Знаешь…

Святоша убрал руку под навес. Откуда-то справа донеслась крикливая женская брань, хлопнула дверь, выпустив в осеннюю сырость немного жёлтого лучинного света. Кто-то шмякнулся в грязь. Повозился, роняя хриплые ругательства, захлюпал ногами…

— Есть люди, которых я скорее убил бы, чем позволил себе остаться у них в долгу. Ты не в их числе.

— И как долго ты ещё будешь пытаться расплатиться? — я ткнула Святошу носком в бок. Чувствительно.

— Я не пытаюсь, — возразил он, потирая ушибленное место. — Меня это вовсе не тяготит.

— А если бы я все-таки потребовала от тебя выплаты? — съехидничала я. — Что бы ты мне предложил?

Святоша расхохотался, откинув голову. Глиняная трубка, висевшая у него на шее, весело трепыхалась в такт смеху.

— А ты попробуй, — посоветовал он, отсмеявшись. — Увидишь.

Я фыркнула и снова пнула его, ещё сильней, чем прежде.

— Больно надо.

С тех пор нам часто приходилось удирать от разъярённой стражи — контрабандистов вообще мало кто любит — но такого веселья мы больше ни разу не переживали.

Ох, мрак. В этом мире я больше всего ненавижу две вещи в этом мире: быть должной и быть заимодавцем.

Я спрыгнула с бочки и объявила, что иду спать. Святоша, погрузившийся в свои мысли, забыл пожелать мне спокойной ночи. Какое-то время я ворочалась на скрипучей лежанке, пытаясь успокоить вихрь воспоминаний. Хорошая тогда зима выдалась, приятно вспомнить…

Но она мне не снится. Во снах меня навещают совсем другие воспоминания.

…— Эльн, Эльн, проснись, пожалуйста…

— Что такое, Тиви? — после сегодняшнего сеанса Созерцания у меня так болела голова, что я и не пыталась уснуть, поэтому мгновенно поднялась с подушки навстречу холодной и влажной руке моей единственной подруги.

— Мне плохо, Эльн…

В общей спальне царил глухой мрак новолуния, и я не видела лица Тиви. Нащупав её тонкие, будто хрустальные запястья, я поразилась тому, какие они холодные.

— Иди сюда, — я потянула подругу к себе, обнимая её и укутывая собственным одеялом. — Ты чего, Тиви, заболела?

— Не знаю… — Тиви мелко дрожала, и внезапный слабый луч, просочившийся сквозь неплотно прикрытые двери, высветил россыпь пота на её лице. — Может… У меня внутри всё горит, Эльн… Всё горит…

— Но ты же ледяная совсем! Может, я кого-нибудь позову?

— Не надо… побудь со мной, я тебя очень прошу… мне страшно…

Птичьи лапки Тиви обвили мою шею, и мне ничего не оставалось, кроме как прижать её к себе и постараться помочь ей справиться с дрожью.

— Всё горит… — хрипло шептала моя подруга, роняя слёзы на мой воротник. — Особенно в висках… словно кто спицу воткнул… так жжётся… Как думаешь, утром пройдёт?

— Конечно, — я успокаивающе гладила её по волосам. — Всегда проходит. Сегодня наставники что-то совсем перестарались, да?

Тиви не ответила, но её дрожь вдруг стала сильней, а пальцы вцепились в мою ночную рубашку так, будто хотели её разорвать. Спустя минуту ткань и в самом деле треснула.

— Тиви, ты чего? Скажи что-нибудь!

— Оно рвёт меня, Эльн, я больше не могу, оно выходит…

В этот самый миг дверь распахнулась с грохотом, но за ней никого не было — один только коридор, полный синеватых отблесков. Застучали выдвижные ящики в прикроватных тумбах — сначала мой, потом соседний, потом все сразу. Одеяла с трёх постелей одновременно взмыли вверх, будто рехнувшиеся блёклые призраки, и заметались по комнате.

Я прижала Тиви к себе как можно крепче, стараясь унять её страх. О своём собственном я старалась просто не думать. Пустые кровати слишком сильно напоминали о том, что происходило с другими наироу, в которых просыпалась магия.

Но с Тиви этого не случится. Всё будет хорошо. Она ведь не оставит меня тут совсем одну, она просто не может… Дрожь лёгкого тельца в моих руках постепенно стихала. Скоро одеяла прекратили безумную джигу и упали на пол. По ровному сопению Тиви я поняла, что она, наконец, уснула.

Наступит утро, и всё пройдёт. Она выспится, отдохнёт и будет чувствовать себя хорошо. Ведь она же не одна, я не дам её в обиду… Завтра мы снова поборемся с наставниками за ещё один день.

Спокойный сон подруги простёр своё крыло и надо мной. Я уснула, прислушиваясь к её глубокому дыханию, к каждому вдоху и выдоху, которые не пускали к моей постели страшную тишину спальни.

Проснувшись незадолго до рассвета, я поняла, что тишина победила.

…Большой осколок зеркала на бечёвке, всем своим видом показывал, что ему не доставляет никакого удовольствия отражать меня. Впрочем, мне тоже не особенно нравилось в него смотреться, так что мы были квиты.

Не то, чтобы я могла увидеть в нём что-то новое — всё то же блеклое и слишком длинное лицо с резкими чертами и тяжеловатым подбородком. Всё те же чёрные глаза и немигающий взгляд — ещё одна особенность, из-за которой мужики предпочитают обходить меня стороной. Всё те же тонкие, угрюмо сжатые губы — и лучше не улыбаться, потому что один зуб у меня сильно сколот. Болезненная худоба — наследие восьми зим учения: уже на четвёртой каждым из нас можно было топить камины, настолько сильно мы высыхали.

Словом, если и возможны в мире наироу, не взявшие у своей эльфийской половины ничего, то это я. И, бес возьми, Синее Небо не могло бы благословить меня лучше: красавица-полукровка в Семихолмовье стала бы либо чьей-то, либо общей. А меня никто не трогает, потому что друзья завидовать не будут, а зачем иначе женщины нужны? В годы моей голодной уличной жизни именно это уберегло меня от кривой, но такой простой тропинки в бордель.

И волосы надо бы ещё обкорнать, скоро уже начнут мешаться. В глаза уже лезут, будто смолы натекло.

Я погрузила ладони в стоявшую на колченогом столе плошку с водой, умыла лицо. Опоясала висевшую на мне мешком рубаху широким кожаным поясом с ножнами от охотничьего ножа. В таких деревушках, как Семихолмовье, своё положение нужно подчёркивать сразу — иначе легко нарваться на пренебрежительное и зачастую опасное для жизни отношение «соратников» по тяжёлой контрабандистской доле. Народец у нас тут постоянно тасуется — основная масса друг с другом, конечно, знакома хотя бы мельком, но кто-то то и дело пропадает, а кто-то возникает, как гриб после весеннего дождя, поэтому надо быть осторожной. Сквозило прохладой, и я влезла в жилет из оленьей кожи.

Дождь умыл окошко лишь снаружи, а изнутри оно выглядело так же печально, как и зеркало. Я швырнула в него тряпицей, досадливо сплюнула на немногое потерявший от этого пол и открыла дверь ступней, забыв, что та была закрыта на засов. Заменявшая его веточка упала с глухим стуком.

Безопасность превыше всего, чтоб её.

Я порылась в карманах своих штанов из мешковины и выудила оттуда несколько тусклых медяков, убеждаясь, что мне есть чем расплачиваться в том случае, если мне предъявят счёт за порчу имущества.

Ну, и за завтрак заплатить.

Половицы скрипели под моими тяжёлыми сапогами; коридор второго этажа больше напоминал чердак, коим, по сути, и являлся — в нём едва ли смогли бы уместиться двое мужчин в ряд. Я споткнулась о поднявшуюся доску, схватилась за стену. На ней остался отпечаток, а моя ладонь почернела. Вдобавок из окошка потянуло навозом. Ох, мне б сейчас ещё похмелье, чтоб совсем с обстановкой слиться, и ладно будет.

В общем зале постоялого двора было немного посетителей: тут сейчас находились либо те, кого не потчевали завтраком дома, либо те, кого после вчерашних попоек некому было дотащить до избы.

Святоша, однако, был здесь; торчал на нашем с ним обычном месте, невдалеке от входа. Над ним плыл сизый дым, улетая в свежеразбитое кем-то окошко. Он сосредоточенно грыз свою видавшую виды трубку.

Окончательно миновав лестницу, я с удивлением поняла, что он не один, и даже не с женщиной. Против него сидел человек, одетый, как я могла видеть, по-дорожному. Лицо оставалось в тени из-за широкополой шляпы, но мне были хорошо видны длинные белокурые волосы, спускавшиеся на довольно-таки широкие плечи и серый плащ. Перед человеком стояла кружка, но он к ней не прикасался. Они со Святошей о чём-то говорили, но разобрать не получалось.

Когда человек качнул головой, я увидела на шляпе (подумать только!) фазанье перо. Надо же, какой щёголь. Святоша ответил своему необычному собеседнику; я увидела, как он недобро усмехается краем рта. Затем он поднял голову, оглядел зал и, увидев меня, приветственно махнул мне рукой.

— Утро доброе, Белка, — поздоровался он со мной, когда я подошла.

— И тебе того же, — довольно сумрачно ответила я.

— А вот и моя напарница, Басх, — обратился Святоша к белокурому щёголю.

Тот встал и снял шляпу, чем привёл меня в совершенное недоумение.

У него было правильное лицо с чертами, словно выточенными резцом искуснейшего скульптора. Лёгкие пряди волос разметались, открывая уши. Мрак побери! Вот так и должны выглядеть наироу. Ему бы уши чуть покрупней, и всё — не отличить от чистокровного эльфа. Высокий лоб, бесстрастный разлёт бровей, вежливая улыбка, в которую его губы складывались сами собой. Под глазами залегли тени — он явно долго не спал; сами глаза…

Кто не видел чистой воды изумрудов, вряд ли сможет себе вообразить их цвет; тёмный лёд северного моря в сумерках? Если по белокаменному лицу Басха невозможно было прочесть ничего, то глаза это с лихвой возмещали.

Я протянула ему руку для пожатия, но он принял её не так, как я ожидала. Гибкие пальцы тронули мою ладонь, повернули её тыльной стороной вверх; затем Басх склонился, легко касаясь её губами.

Как прелестно! Такая изысканная вежливость не входит в правила тех мужчин, с которыми мне обычно приходится иметь дело. А Святоше бы стоило подобрать челюсть: местные карманники тащат все, что плохо лежит.

— Басх Дэ-Рэйн. Рад познакомиться с вами, сударыня, — сказал Басх, выпрямляясь. Глубокий звучный голос; возможно, он странствующий певец? Это многое объяснило бы, в том числе и перо на шляпе. Оно почему-то действовало на меня, как кисточка тяжёлой занавеси действует на кошку.

— Взаимно, — я постаралась вспомнить все, что когда-либо знала о хороших манерах. — Вы — странный гость в этих местах. Вы издалека?

— Ваша правда, сударыня, — Басх кивнул, и его взгляд показался мне испытующим.

Сударыня. На миг я словно бы увидела всю сцену со стороны, и мне стало одновременно смешно и стыдно за заляпанные штаны и нечищеные сапоги, на которых слой засохшей осенней грязи уже едва ли не спорил толщиной с кожей, из которой они были сделаны.

Да закрой уже рот, Святоша! В конце концов, учеников Арэль Фир натаскивают не только на огненные шары. Мы должны были быть сливками общества, в конце концов.

Обмен приветствиями между двумя воспитанными людьми завершился, и мы сели.

— Я полагаю, — начал Басх, обращаясь к Святоше, — если это ваша напарница, то её мнение…

— Ясное дело, — мрачно отозвался Святоша. Басх явно внушал ему неприязнь, но он старательно её скрывал. Пока что. — Видишь ли, Белка, сударь нуждается в наших, эээ… услугах.

— Каких из?

— Ему нужны люди, которые хорошо знают предгорья и восточный отрог пиков Итерскау, — мой напарник усмехнулся. — Господин хочет миновать их, не утонув в болоте и не нарвавшись на гоблинов.

Краем глаза я не забывала наблюдать за невозмутимым Басхом. Уж больно несхожая с нашими обычными клиентами птица. Этакой голубь — белый, мохноногий, ручной, залетевший на крышу, полную ворон. Семихолмовье уже само по себе — та ещё глухомань: пограничная территория Сандермау и Хаэйльских Равнин, через эту деревню такое количество контрабандных путей проходит, что этот клубок даже Хаэльской Инквизиции не распутать. А тут ещё и восточный Итерскау! Это ж такие места гиблые, что только держись. Не вязалось все это с Басхом, вот не вязалось. На лице — лишь вежливый интерес пополам с ожиданием. Выдержка, вроде, присутствует. Хотя кто его знает, может, он просто не понимает, куда попал. Хочешь — не хочешь, а пояснить придётся.

— А что господину в Итерскау понадобилось? — не удержалась я от вопроса. Собственно, я была готова к тому, что отвечать он не станет. По негласному правилу, нам вообще не следовало ни о чём его спрашивать.

Однако Басх только улыбнулся:

— Я учёный, сударыня. Весь мой интерес — сугубо академического толка. История.

— Рискованно, — протянула я, пытаясь скрыть любопытство. — Там места очень непростые, сударь, знаете ли.

— Но поэтому мне и нужны проводники, — удивлённо сказал учёный. — Да и чем те места так плохи?

Святоша пожал плечами. Я закусила губу. Этот вопрос был не из простых, и его никогда не задал бы ни один человек, проведший в этих местах хотя бы полгода. Одно слово «Итерскау» здесь производило колдовское действие. Дети, услышав его, прибегали в надежде услышать новую порцию страшных историй, взрослые отмахивались и делали священные жесты от сглаза, а контрабандисты и проводники тянули жалостливое «У-у-у-у-у!» и ломили заоблачные цены. В конце концов, мой напарник коротко сказал:

— Сложные тропы.

«Да и Девять Стражей в той же стороне», — внезапно подумалось мне, и эта мысль заставила меня вскинуться. Брови Святоши дёрнулись, и я готова была поклясться, что он подумал о том же.

— Ну, и как тебе? — поинтересовался мой напарник, закончив потирать лодыжку.

— Все зависит от того, сколько господин готов за наши услуги заплатить, — я бросила на Басха вопросительный взгляд.

Сотни три золотых эффи. Не меньше. За Итерскау и пять — цена слабая, но таких денег у него вполне может не быть. Будь на моем месте Злобный Фени, главарь местной Гильдии Следопытов, как он называл свою псиную свору, он бы согласился и на две сотни, только вот путь Басха окончился бы лигах в полутора от Семихолмовья. В каком-нибудь овражце. Надо, кстати, дать ему это понять. Мы со Святошей — одни из немногих, работающих честно, и скромность тут будет совершенно излишней. Впрочем, мы и без его заказа с голоду не помрём, несмотря на неприбыльное лето: через пару недель ещё схолодает, гоблины полезут из берлог на игрища, и за чистку торговых путей от их хороводов будут платить неплохие деньги — главное, не забывать отрезать им уши.

— Как насчёт тысячи эффинов? — Басх вопросительно поднял подбородок.

Святоша перестал дымить и переглянулся со мной. Его расклад, как и мой, явно прикидывал сумму поменьше. Я махнула рукой карлику, который тут изображал из себя прислугу: от деловых разговоров у меня ещё сильнее подвело живот, к тому же, из разбитого окна тянуло запахом какой-то выпечки.

— Боюсь, что большую сумму я просто не потяну, — добавил учёный, как бы извиняясь. — Только я подразумеваю, что через все, что может там меня ждать, вы пройдёте вместе со мной. Не то, чтобы я был совсем неспособен себя защитить… Но все же… Я понятия не имею, чего в тех краях следует опасаться. С гоблинами я ещё никогда не сталкивался.

Святоша прыснул. Гоблины! Да их можно пачками вязать, особенно поздней осенью, когда у них ритуальные танцульки. Мы за ними в это время ходим, как по дрова, если других дел нет. За все время танцев можно сотню золотых эффи заработать проще, чем пальцами щёлкнуть, а на эти деньги в Семихолмовье зимуется вполне спокойно, и даже на шлюх для Святоши хватит.

— Белка, на пару слов, а? — внезапно сказал Святоша, поднимаясь.

— Простите, — я улыбнулась Басху, — сами понимаете, нам нужно посоветоваться.

Тот кивнул. Мы со Святошей отошли к самой лесенке, ведущей на второй этаж, к комнатам.

— И что ты надумал? — поинтересовалась я.

— Чем-то странным это дело пахнет, — сказал Святоша, морща нос так, будто и впрямь чего унюхал. — Тысяча эффи… Здоровые деньги, конечно…

— Ещё бы, — согласилась я. — Ферму на Хаэйльских Равнинах можно отстроить — об этом думаешь, да?

Мы оба знали, что он совсем не хочет шататься по лесам всю оставшуюся жизнь. Осесть где-нибудь в симпатичном местечке и заниматься чем-то более спокойным — фермерством или торговлей — вот что было вершиной его честолюбивых мечтаний.

— Может, и думаю, — сердито сказал Святоша, — но это если я себе всю прибыль заберу. Не о том речь. Этот парень выглядит так, как будто с картинки в книжке сошел…

— Завидуешь?

— Смеёшься?

— Ну, не без этого…

— …оно и видно. Так вот. У него на лице все его неземные мысли как чернилами написаны. Ты же помнишь, что в той стороне бывшая эльфийская тропа?

— Девять Стражей-то? Ну, помню. И?

— А если он туда намылился?

— Нам-то что?

— Как что? Все, что за лесом — сплошной эльфийский погост. Я, конечно, мёртвых не боюсь. Но я был там как-то…

Тут Святоша замолчал. Я терпеливо ждала, пока он договорит.

— И сама знаешь, что про те места рассказывают. Мне что-то туда идти неохота, — сознался мой напарник.

— А мне интересно. Я-то не ходила.

— Дура ты просто.

— Сам такой. Тысяча эффи, Святоша!

— Согласен. Даже звучит, как музыка, — он зажмурился, будто представляя блестящую золотую горку. — Но мало кто оттуда возвращается. Ты же сама всегда говорила, что эльфийская земля…

Я сердито закусила губу. Тут он меня подловил. Посмеяться на сказочниками-эльфолюбами я всегда была горазда, даром, что имела к предметам их страсти отношения побольше, чем они сами.

Аэнна-Лингэ — так назывался этот лес немногими, кто ещё помнил старые, неоскверненные современными картографами названия. Те, кто ходил через него к предгорьям, рассказывали о странных серебряных обелисках, которые, бывало, возникали на полянах, а потом исчезали. По опыту уже многие поняли: увидев такой, нужно было мигом сворачивать в сторону, не то легко было обнаружить себя где-нибудь совсем в другом месте. Странные призраки и видения, приходящие к ночевавшим в тех местах, были почти одинаковы во всех пересказах. Те, кто рисковал заходить дальше, рассказывали о каких-то песнях и голосах, которые звучат на грани рассудка и потихоньку сводят с ума. Те, кто заходил ещё дальше… ничего не рассказывали. Их-то уже больше никто никогда не видел.

Все это были отзвуки последней, самой разрушительной войны с эльфами, в которой люди, наконец, одержали победу… Одержать-то одержали, но Тсе Энхэль Асуриат так и не заполучили.

— И что, даже такая сумма тебя не соблазняет самому проверить, как там оно? — поинтересовалась я. — Ты ж жить без приключений не можешь. Гульнуть, так сказать, перед оседлой жизнью неохота?

Тут уже мне удалось задеть его чувствительную сторону, и я знала об этом прекрасно. Эта работа, хоть и связанная с риском, могла разогнать рутину обычных караванных перевозок.

— Тысяча эффи, — нервно повторил Святоша, облизнувшись. — Разом…

— Я даже не буду тебя уговаривать, — сказала я. — Сам справишься.

— А есть ли у него деньги, в самом деле?

— Легко выяснить. Возьмём предоплату, тем более, что она нам понадобится… Сотни две, а? Что думаешь?

— Согласен.

Мы вернулись к Басху. Карлик тоже приковылял следом, и Святоша потребовал у него хлеба и ветчины.

— Что ж, Басх, мы в деле, — сказала я. — Но подготовка стоит денег, так что вам придётся заплатить часть вперёд. Сами понимаете, нам нужно будет…

— …убедиться, что я не обманщик, — с улыбкой закончил красавец-наироу. — Я прекрасно понимаю.

Я непроизвольно сглотнула. Красивых мужчин мне случалось видеть редко, и безупречность Басха была просто ошеломительна.

— Сколько вам нужно?

— Сотни вполне достаточно, — сказал Святоша.

Кошель звякнул о столешницу, но выражение недоверчивой брезгливости на лице напарника ничуть не изменилось. К счастью, эту гримасу могла распознать только я, иначе дела у нас шли бы куда хуже, чем сейчас.

— Когда мы сможем отправиться в путь? — спросил Басх.

— Дайте нам пару дней. Думаю, через два дня на рассвете мы уже готовы будем выступать. Но многое, конечно, зависит от вашей цели. Покажите нам, докуда вы намерены дойти, чтобы мы могли сделать нужные запасы.

Басх вынул из сумки карту и развернул её на столе. Я увидела Сандермау, тёмные штрихи, означавшие Аэнна-Лингэ, почти ничем не заполненную область, помеченную, как Итерскау…

— Долина, которую я ищу, находится где-то здесь, — учёный очертил рукояткой ножа пустующую на карте область западных отрогов.

— Откуда вы знаете? — спросила я. — Тут же ничего нет.

— Скажем так, — улыбнулся Басх. — У меня свои источники. Вы ходили в этих местах?

— Так далеко в ту сторону — нет, — нахмурился Святоша. — Это, конечно, не Скала-Девятка…

Скалой-Девяткой называли странный пик, служивший отправной точкой к Девяти Стражам. То был рубеж, означавший конец обычному, мирному лесу и начало всяческой чертовщине. До Девятки можно было бояться самое большее обелисков и страшных снов, но они уже давно никого по-настоящему не пугали. Путь Басха лежал не через неё, и это, в общем-то, даже меня заставило вздохнуть с облегчением.

— Чем точней вы наметите цель, тем легче пройдёт путешествие, — Святоша пожал плечами.

— За этим дело не станет. Я ищу некую долину… Как бы потаённую. Вход в неё — всего лишь узкая тропка меж скалами… ну, я так предполагаю.

Мы со Святошей мельком переглянулись и выжидательно уставились на учёного. Он пытался темнить, но весьма неумело. Мы прекрасно понимали, что он ещё немного поплутает в собственных рассуждениях — да и выложит все, что нужно.

В конце концов Басх вздохнул и достал ещё один свиток. Он выглядел куда старше, чем его явно современный собрат, на котором даже не было Девяти Стражей. Негласный бойкот нынешних картографов. Нельзя перейти — значит, не существует, и точка.

На старой карте виднелись и Стражи, и Девятка, и даже та самая долина, о которой он говорил. Да, так и есть — восточный Итерскау. Только почему же эта долина так странно вычерчена?

— Она называется Хардаа-Элинне, — сказал Басх. — Это старое, эльфийское название.

— Неудивительно, — заметил Святоша. — Почти все названия здесь — эльфийские.

— Некоторые — искажённые, — поправил его историк. — «Итерскау» раньше звучало как «Аутерскаа».

Интересно, отчего эта долина, Девятка и Стражи так странно выделены на старой карте? Они как-то связаны?

Я почувствовала укол любопытства. Вряд ли этот красавчик захочет заниматься моим образованием, хотя это могло бы здорово разнообразить путешествие.

Святоша вернул трубку в рот, и из неё вырвалась струйка дыма, окрашенная утренними лучами в бледно-жёлтый. Я отвлечённо подумала, что это, возможно, последнее солнечное утро на ближайшие несколько лун. И то сказать — вон, с запада ужё ползёт что-то тяжкое и свинцовое…

Выдохнув целое душистое облако, мой напарник склонился над картой. Ещё раз задержав взгляд на учёном, я безжалостно высмеяла себя и присоединилась к Святоше, но сосредоточилась только для виду. В этом деле было ещё несколько моментов, которые следовало прояснить.

Например, почему выбор Басха пал на нас, а не на того же Злобного Фени? Этот молодец трезвонит о своей персоне на каждом углу — не то, что мы. В Семихолмовье рынок давно поделён, независимые следопыты вроде нас довольствуются крохами с общего стола. Не мелкими, но всё же крохами. Как же получилось, что такая жирная добыча проплыла мимо местных дельцов?

— Скажите, Басх, — спросила я, изо всех сил стараясь совместить разговор с пережёвыванием краюхи, — как вы на нас вышли? Мы не особенно известны тут.

— Возможно, — отозвался Басх. — Но я получил… рекомендации, да.

Мы со Святошей переглянулись.

— От кого?

— В этих местах живёт друг моей семьи. Он говорил о вас как о честных людях, не промышляющих грабежами.

— Как же зовут этого вашего друга?

— Коуп. Оружейник. Вы ведь его знаете?

Коуп? Этот на голову скорбный умелец? А у него-то что общего с этим щёголем? Не сдержавшись, я присвистнула.

Святоша пристально посмотрел на Басха, потом на меня и незаметно подмигнул. «Ты знаешь, что делать». Ну, разумеется, сведения лишними не бывают, особенно о таких странных личностях, как этот Басх Дэ-Рэйн… Тьфу ты, почему у некоторых даже имя звучит, как песня, а некоторые — я?

Я непроизвольно коснулась собственных щёк, чувствуя, как они горячеют, и страдая от этого.

— Что ж, — сказал Святоша, — давайте обсудим тропу поподробней. Я хорошо знаю места, которые…

Мужчины углубились в разговор, и я не стала отвлекать их. Нужно было забежать к Коупу. Просто необходимо. И лучше было запастись элем…

7

За прилавком, на котором валялось два или три дротика, никого не было. Лампа не горела, и только серый свет пробивался из слюдяного окошка, освещая дощатый пол. Должно быть, Коуп ещё спит — либо только что заснул, что лично меня не удивит.

Я перепрыгнула через прилавок и постучала в тяжёлую дверь мастерской. Ни звука в ответ. Снова постучав, я заглянула в щёлку между дверью и стеной: дверь была заложена изнутри тяжёлым брусом.

Я развернулась к двери спиной и постучала в неё каблуком, чтобы вышло громче. Никакого ответа. Можно было бы явиться позже, но вот прямо сейчас у меня совсем нет времени.

Перепрыгнув обратно за прилавок, подошла к тяжёлому копью, стоящему у входа, и без особых затей грохнула его об пол.

Вслед за этим послышался стук падающего засова, и с таким же звуком хлопнула дверь мастерской. На меня воззрились мутные от сна и негодования очи оружейника.

Пресекая любые выпады в сторону моих манер, я поставила на стол флягу с элем. Глаза Коупа сразу подобрели.

— Ну, зверь лесной? — осведомился Коуп, прикладываясь к фляге. — С чем пожаловала?

— Не «с чем», а «зачем», я думаю, — поправила я его. — Мы со Святошей тебе очень благодарны за то, что ты направляешь к нам страждущих. Не густое, знаешь ли, лето выдалось…

— А, так Басх вас нашёл, — осклабился оружейник. — Этот мальчик немного дорог мне. Я не хочу, чтобы он попал в лапы охотников за лёгкими деньгами.

— Что он за птица?

— Его отец — торговец тканями в Северном Рахадане, богатый купец. Знаешь, из выскочек: женился на бродячей певице, да ещё и эльфке… Ваэйлен её звали. Басха я знал с тех пор, как жил в Рахадане, много лет с тех пор прошло… умный мальчик, но очень разочаровавший отца.

— В смысле?

— По семейной стезе не пошёл. Весь в мать — та тоже никогда земной пылью стоп не сквернила, всё по собственным песням бродила. Не понимаю, зачем было посылать мальчика в Арэль Фир, после школы у него и вовсе никакой охоты торговать не было.

Арэль Фир? Басх учился в Арэль Фир? Должно быть, он учился раньше меня: я его не помню. Он ведь наироу, значит, должен был попасть в особые классы…

— Великим магом он вроде как не стал, зато набил голову всякой бесполезной историей и стал чего-то там исследовать. Потом с отцом поссорился и ушёл из дому. Ваэйлен умерла от какой-то болезни, пока Басх учился.

— Зачем он здесь?

Коуп грустно покачал головой.

— Говорю же, мечтатель он. Начитался всякой белиберды о Девяти Стражах и вбил себе в голову, что пройдёт через них.

— Неужели всё-таки?.. — поразилась я своему чутью. — Ещё один самоубийца.

— Говорит, что знает что-то такое, чего до него никто не знал. Все вы, молодёжь, такие: думаете, что с вашим рождением и свет сотворился.

— Это… странно, Коуп. Он указал нам совсем иные тропы, мы даже не подойдём к Стражам. Как думаешь, почему так?

Лукарь озадаченно потёр подбородок:

— Чтоб я знал, зверёныш. Со мной-то он всем не делится, да и почему бы?

— А ты сам-то как умудрился завести знакомство с рахаданским купцом? — нескромно спросила я и шмыгнула носом, надеясь таким образом извиниться за излишнее любопытство.

— С купцом-то? — Коуп приложился к элю. — Никак. Я знал Ваэйлен. Я же сам из Локенхейна, ты же помнишь, а в Рахадан я частенько ездил к одному товарищу, отменный мастер был, многому меня научил. Ваэйлен там пела частенько на одном постоялом дворе, где я останавливался, ну…

— И как же ты её упустил? — осведомилась я, шалея от собственной наглости.

Коуп поперхнулся, и глаза его налились кровью.

— Слы-ы-ы-ышь, ты! Уши давно не драли?

…На грязный пол коридора в «Стерве» падали тусклые отсветы: моя дверь была прикрыта очень неплотно. Чего это, интересно, Святоша не у себя в каморке до сих пор? Я осторожно сунула нос внутрь: так и есть, топор вешать уже можно. И, к тому же, он валяется на моей и без того не слишком чистой постели прямо в сапогах, вовсю дымя своей трубкой.

В вытянутых над головой руках Святоша держал какой-то мятый лист, приковавший всё его внимание.

— Ты не слишком много куришь в последнее время, а? — спросила я, переступая порог и затворяя дверь.

— А что ещё делать тут? — отозвался Святоша, не отводя взгляд от листа. — Если мы не накопили на зимовку где-нибудь подальше от Семихолмовья…

— Что ж ты не сказал, что та сотня у тебя последняя? — упрекнула я его.

— А что, она как-то повлияла бы на наши планы? Сама знаешь, сколько стоит жизнь в городах.

— Чем это ты занят?

— Картами. Думаю, — Святоша сел на лежанке, свесив ноги и отложив трубку. — И вот решил тебя дождаться, узнать кой-чего.

— Чего же?

— Ну, у нас есть выбор. Добраться до той долины мы можем двумя способами. Первый — идём длинной дорогой. Можно даже верхом. Но долго — к кануну Йуле сюда вернёмся, не раньше. А можно, — он протянул мне карту, — по краю трясин, но там лошади путь только осложнят. Зато через четыре — при худшем раскладе — седьмицы будем там, а обратно, сама знаешь, всегда быстрее.

— Ты понял, где эта Хардаа-Элинне находится?

— Да. Сам там не был, правда. Ничего, уж я разберу дорогу, не волнуйся.

— Я-то? Ты же сам страху нагнал.

— Уж прости, — Святоша качнул сапогом, — просто не нравится мне всё это дело, даже несмотря на прорву денег, которую пообещали. И историк этот тоже не нравится.

— Вот и хотелось бы знать, чем, — проворчала я, развалившись на скамье и изучая переданную им карту. Угольная дорожка вилась от Семихолмовья по самому краю Инеевой Ряски — вечно полузамёрзшей области, которую делили болота и погосты. Местность там и впрямь была не для верховой прогулки.

— Не знаю. Чуется мне, что не так он прост… Плеснёт он нам кислого эля, грызун, попомни моё слово.

— Хватит каркать, аки ворон лысый! — рассердилась я, стащила с ноги сапог и погрозила им Святоше. Тот осклабился и наконец-то принял решение слезть с моей постели.

— Ты мне скажи, что по поводу дороги думаешь-то? Длинной пойдём или короткой?

— Вот уж не знаю. Что, трясинами и впрямь настолько быстрее?

— Не то слово. Я же тебе говорю, ровной тропой — крюк через охотничьи угодья почти в две луны туда-обратно. А постоялых дворов там всё равно нет.

— Зато спокойней как-то.

— Да что ты говоришь! — деланно удивился мой напарник. — Давно с тебя лесные молодцы мзды не просили?

Я ойкнула:

— Что, думаешь?..

— Ты не забывай, что мы не одни. С таких тощих овец, как мы, стричь нечего, а вот с господина Дэ-Рэйна…

— Справедливо, — согласилась я, и тут в памяти, словно утопленник, всплыл разговор с Коупом. — Слушай, он тебе рассказал, что в Арэль Фир учился?

— Нет, — отозвался Святоша с сонной ленцой. — А это важно?

— Не то, чтобы слишком… Но Коуп сказал, что он целится за Девять Стражей. Это тебе как?

— Нашла, чем удивить. Я так и подумал, когда он сказал, что заплатит на месте, а не по возвращении. За горы собрался, стало быть. Хе… Ещё один… Колдун, да?

— Сомневаюсь. Я же тебе говорила, что наироу для магии не годятся.

— И чего он тогда там забыл?

— Мало ли? Там и обычных людей учат. Деньги-то магам нужны, как ты думаешь?

— Забавно, — Святоша ухмыльнулся. — И чего это вы, образованные, косяками в глушь уходите?

— Иди спи, а? — посоветовала я, угрожающе помахав сапогом.

…Утро было сырое. Ночью опять прошёл ливень. Гведалин-Полумразь, торговец цветной водой из Аресваля, привёз очередную партию своего товара, и в деревне наступило некоторое оживление: снаряжали караваны в Арос, Смизерфелл и Брюни.

У нас со Святошей была возможность поступить к нему в караванщики. Сам как-то отловил нас и сделал, так сказать, предложение. Плату предлагал хорошую. Только вовремя мы узнали, почему от него никто не уходит: в первые же пару дней Полумразь мешает своим караванщикам в еду двойную (а то и тройную) порцию своей водицы. Ему убытков — копейки, зато потом можно караванщиков держать в чёрном теле, если понадобится — за капельку цветной воды они не то, что товар возить — удавиться готовы. Или джигу станцевать раздетыми, если Гведалин того пожелает.

Я шла от Випаса, чавкая сапогами по каше, в которую осень превращала уличную грязь. Плечо мне оттягивал путевой запас вяленого мяса. Его бы не пришлось закупать в таком количестве, если бы дело было летом, когда леса полны дичи, и я размышляла, отчего все же Басху приспичило отправляться в нелёгкий путь именно сейчас. Попутно я отметила, как много стало незнакомых лиц: местных контрабандистов Гведалину с его размахом не хватало. Да и на одних семихолмовских далеко не уедешь: слишком уж мы тут своенравные.

— Эй, Белка!

Ох, нет. Как говорится, не буди лихо, пока тихо. А о таком лихе, как Полумразь, лучше даже не думать, чтобы ненароком не позвать.

Я обернулась на голос. Тощий Гведалин торчал около ветхой часовенки надгробным памятником и смотрел на меня, ехидно пережёвывая что-то. На нем был дорогой камзол, шитый золотом — излишняя, кричащая роскошь по местным меркам, — и отличный, мехом подбитый плащ. Надо же, как вырядился. Я хмыкнула. Главное, не смотреть на него слишком пристально, не то Нейра — его удивительно постоянная любовь — мигом определит мне холодной стали меж рёбер.

— Добрыдэн, — буркнула я, даже не пытаясь притвориться заинтересованной. — Чего надо?

— Да ты иди сюда, — Полумразь скривился. — Разговор есть.

— Ну? — осведомилась я, приблизившись.

Полумразь внимательно рассматривал меня своими ярко-синими щёлками, в которых плескались голубые блики. Этот красавец-наироу гордился своим происхождением куда больше меня. Настолько, что на людей смотрел сверху вниз — впрочем, рост ему это позволял и так.

— Ты с твоим кривоносым типом ещё не надумала перебраться в Аресваль?

— Нет, — спокойно сказала я. — Не хочу хлебать твою водичку, Гведалин.

— Положим, в Аресвале не только водичкой торгуют, — ухмыльнулся Полумразь. Улыбка у него была очень неприятная.

— Не начинай. Скажи, чего надо, или я ухожу.

— Ну и чего ты такая злая, а, Белка? Полукровкам надо держаться друг друга. А вообще, мне тут дельце одно подкинули. Только мне недосуг им заниматься совсем, вот я и думал вам перепродать.

Был такой обычай: контрабандисты, следопыты и охотники часто перекупали друг у друга дела. Обычно это касалось торговых маршрутов, но иногда и разовые заказы гуляли по рукам не хуже побрякушек.

— Чему обязаны такой честью?

— Тому, что заказчику нужны те, кто дело действительно сделает, а не возьмёт задаток и отбрешется. Мне с ним ещё работать потом. Интересно?

— Ну, положим.

— Слушай тогда. Есть некий вор. То ли работает по магическим погремушкам, то ли украл всего одну по каким-то своим причинам. Его надо найти, и вещь, украденную им, вернуть.

— Как-то странно, — удивилась я. — Разве ты таким занимаешься?

— Нет, — Полумразь опять скривился, выражая неудовольствие. — Сама, наверное, понимаешь, что мало в этом приятного для меня? За иголки в стоге сена много не платят!

— Вот именно, так чего ж взялся?

— Жест доброй воли. По отношению к заказчику. Большой, — Гведалин зажмурился, разводя руками, — заказчик. Ой, какой большой! Если все, как надо, пойдёт, я ещё долго буду дела с ним вести.

— И что он за этого воришку даёт?

— Четыреста эффи. И не за него, а за вещь. Он сам никого не волнует, захочешь кровушки — ни в чём себе не отказывай.

— Неплохо… А тебе с этого заказа что перепадёт?

— Мне — разница. Он платит четыреста эффи. Но я могу поторговаться с ним до пятиста. Сама ведь понимаешь, найти одного-единственного наироу в такой глуши…

— Он — наироу?

— Да, и это все, что о нём известно. Заказчик обратился ко мне отчасти-то потому, что я сам — остроухий. Считает, нам друг друга вычислить проще. Так вот… Я торгуюсь с ним до пятиста и забираю себе эту сотню.

— Дёшево что-то.

— Говорю же, не за деньги тут речь. А за связи! — Гведалин воздел палец вверх. — Глядишь, и вас запомнят. А то токуете тут, в Семихолмовье, как тетерева. Пошли бы ко мне работать — глядишь, и…

— Так, не начинай опять.

— Ладно, ладно. Что скажешь по поводу заказа?

— Маловато сведений, знаешь ли. Известно хоть, что за вещь он украл?

— Разумеется! Мне её описали очень подробно. Зачем она нужна, я не знаю, но знаю, как она выглядит.

— И как же?

— Камень, — Гведалин показал руками размеры. — Видишь, пол-локтя длиной, по форме — как конус. Зелёного цвета, в узорах. Какую-то ценность имеет, но не для нас — я уже думал, не найдётся ли покупатель пожирнее…

— Не нашёлся?

— Не-а.

— Глупость какая-то… — я зевнула, подчёркивая отсутствие интереса. Нет, ну в самом деле? Искать в Семихолмовье какого-то полукровку с зелёным камнем… Да здесь каждый пятый охотник — наироу. Ничего не поделаешь, у большинства из нас трудный и не особенно подходящий для спокойной жизни нрав. Говорят, что мы можем увидеть двести зим, но в действительности и до полтинника порой не доживаем. Да посмотреть хоть на Гведалина: стоит ему расслабиться — и кишок своих не соберёт.

— Почему глупость?

— Пойди туда — не знаю, куда…

— Поэтому я к тебе и обратился. Тебе с твоим типом сподручнее по Аэнна-Лингэ мотаться.

— Правда, что ли? — усмехнулась я. — Сейчас, брошу все дела и отправлюсь незнамо куда. Я ж двести эффи только на подкупы потрачу.

— Что, не берёшься?

— Не берусь, Гведалин.

— Неужели боишься не справиться?

Пущенной шпильке я только щербато улыбнулась.

— Нет, на самом деле, не в этом дело. Заказец интересный, хоть и не по нашей части. Просто нам только вчера перепало дельце повернее. И пожирнее, как ты выражаешься. Мелковато для тебя, но нам — в самый раз.

— Пожирнее? — мигом заинтересовался Гведалин. — Рассказать не хочешь?

— Ничуть.

— Брось. Все равно ведь узнаю. Скажи, пока спрашиваю по-хорошему… А могу ведь…

При этих словах его рука выразительно потянулась к карману с красноречиво обозначенным кольцом керамбита. Он мог вскрыть мне горло до того, как я сделаю ещё один вдох, и я это знала. Так же, как и то, что он не будет этого делать.

— Сам брось. Мы не в Аресвале, — я снова улыбнулась. — Не разводи чернила в воде, которую собираешься пить.

— Словами ты играть умеешь, — Гведалин пожал плечами и убрал руку от кармана. — Ладно, беги к своему типу.

Бытовала в Семихолмовье легенда, что мы со Святошей делим не только выручку, но и постель. Иного объяснения нашей связи языки придумать не сумели, но нас это вполне устраивало. Особенно меня, избавленную, таким образом, от излишнего внимания со стороны особенно невезучих товарищей по цеху. Любят они в постель «по любви» зазывать. Шлюхам-то платить надо, а по любви — оно бесплатно…

Я потопала в сторону трактира, тем более, что снова начинался дождь. Да уж, чего не сделаешь за деньги. Сейчас бы пунша… а не в дорогу… Да ещё пешком по краю болот… И чего этого Дэ-Рэйна в такое время потянуло путешествовать?

…Основную ношу в пути взял на себя Святоша. В конце концов, из нас троих он был крепче всех. На мне лежали обязанности добытчицы: я была зорче и шустрее напарника. Вяленое мясо мы взяли на случай неудачной охоты, но запас его был немал: может статься, что холода очень скоро оставят нас без пропитания в лесу. Первое утро пути выдалось пегое: в небе шла война между робкими солнечными лучами и рваными тучами. Мы оставили околицу и удалялись от Семихолмовья, постепенно вступая под сумрачную сень Аэнна-Лингэ. Ещё пара дней пути — и станет уже совершенно неважно, какое нынче время года. На болотах всегда холодно и сыро, а ближе к горам земля уже пол-луны как мёрзлая и покрытая инеем.

Пустовал тракт. Святоша, судя по его лицу, страдал: часть задатка явно ушла на удовлетворение его плотских желаний. Винить в этом его было сложно, но перед трудной дорогой стоило все-таки выспаться. Ну, я так думаю.

— Значит, мы будем у подножия к концу этой луны? — спросил его Басх. Он тоже был нагружен, но какими-то совершенно ненужными вещами: целая сумка каких-то книг, и — подумать только! — переносная чернильница с пером! Неужели он собрался вести какие-то записи в пути? Впрочем, неудивительно. Я поёжилась, представив себя в качестве такого же книжного червя. Интересно, как он рассчитывает сберечь свою библиотеку в сырости осеннего леса и болот?

— Да, — степенно ответил Святоша, который всегда с недосыпу соображал туговато. — Правда, подъем в горы может даться вам непросто.

— Не беспокойтесь за меня, — сказал историк. — Я надеюсь не доставить вам хлопот.

Внешне он теперь мало отличался от нас: Святоше с трудом, но удалось объяснить ему, почему его прелестный дорожный плащ совсем не годится для пешего похода. Теперь мы все трое щеголяли волчьими шубами мехом вовнутрь, обычными для зимнего Семихолмовья. Кто был побогаче — те предпочитали лисьи. От возможного дождя нас защищали плащи.

Лес стоял почти обнажённым, лишь местами сохранив красновато-бурую крону. Хребет Сандермау голубел над лесом. Пики Итерскау кутались в сонную дымку где-то над ними. Мы увидим отроги, когда поднимемся выше.

Странный запах в воздухе… Такое чувство, что скоро пойдёт снег. Я подумала о костре, поёжилась и поправила колчан, полный стрел.

8

Два дня пути прошли без происшествий. А насчёт снега я не ошиблась: холодная пыль посыпалась с неба ещё до первого ночлега. Первая проба пера — через пару дней, от силы неделю, зима так и пойдёт писать серебряными чернилами. Рановато, конечно, на второй-то осенней луне… Но раз уж началось, значит, все.

Только раз, к вечеру, на нас вылез медведь-шатун, но не напал, а недовольно рыкнул, словно жаловался на что-то — и ушёл, ковыляя, обратно в чащу. Бессонница, бессердечная ты сволочь.

Третий вечер застал нас у маленького, затянутого дымкой озерца, которое семихолмовские старожилы ласково звали Отхожим. Здесь обычные охотничьи угодья заканчивались: дальше без нужды никто не заходил. Мы знали, что дойдём до края трясин ещё до следующего полудня. Следующую ночёвку Святоша предполагал устроить в давно пустующей берлоге, которую мы ещё с год тому назад сделали собственным убежищем для пережидания непогоды. Басх старался ничем не выдавать своей усталости и неподготовленности к подобному путешествию, но по нему было видно, как непрост для него путь. Вот и сейчас, стоило Святоше развести костёр, мигом кинувший янтарные отсветы в ещё не замёрзшее озеро, учёный плюхнулся близ него и замер.

Он вообще держался довольно отчуждённо, постоянно занятый во время привалов своими книгами и записями. Относился он к нам с достаточной долей снисходительности, как бы давая почувствовать разделявшую нас разницу в происхождении и образе жизни. Святошу это совершенно не волновало, он вообще предпочитал как можно меньше общаться с нашими заказчиками, а вот меня слегка обижало. Во-первых, я уже давно не прикасалась к книгам, и чего греха таить — мне очень хотелось заглянуть в его увесистые тома. А во-вторых — он мне нравился сам по себе. Очень хотелось узнать, что там, за твёрдостью этого каменного лица…

Однако приходилось покоряться действительности: он — образованный учёный с хорошим достатком, который покинет эти края, как только завершит свои дела. А я — лесная девка, которая со своим сколотым зубом прекрасно вписывается в здешний быт. Смотри, но не трогай, как говорится…

Я улыбнулась своим мыслям и продолжила делить мясо на троих. Над костром Святоша уже поместил котелок, в который я обычно бросала немного трав — сушёной глазницы и смаглолиста. Глазница помогала набраться сил, а смаглолист — не мучиться желудком в пути. Отвар мы варили тогда, когда не охотились и не готовили пойманную добычу, а сегодня день как раз выдался пустой.

Получив свою долю мяса и отвара, Басх раскрыл книгу с выцветшим золотым тиснением на обложке. Света от костра ему хватало. Я мимоходом прочла название: «Аэнсоль Драхт: пересадка генеалогического древа».

— Ой, — вырвалось у меня, и стало почему-то смешно.

— Чего это? — спросил Святоша, который в этот момент пытался высушить свой плащ перед сном.

— Смотри, какая книжка, — прошептала я, кивнув головой в сторону историка.

Святоша насупился, пытаясь прочитать название, и фыркнул:

— Не нашего ума дело. Я и слов-то не знаю таких.

Я ткнула его локтем в бок:

— Не прикидывайся.

— Нет, правда. Ну что такое «Аэнсоль Драхт»?

— Без понятия.

— Ну вот. Поэтому и не лезь, куда не просят, грызун.

— Но ведь…

Святоша отвесил мне щелбан. На подобные вещи он никогда не скупился. Посчитав, что с воспитательными мерами он на сегодня закончил, мой напарник приступил к нехитрому нашему ужину, и я последовала его примеру.

Было уже совсем темно, плескала озёрная вода и пахло опавшей листвой. Над Отхожим всегда висела дымка, полная неясных, болотных запахов. Потрескивал костёр, шумел желтоватый, уснувший камыш у берегов. Ошибка думать, что в лесу тихо — на самом деле он полон звуков — ветра, шагов, голосов птиц и зверей, шелеста листьев, звона ручьёв. Тихий лес — это мёртвый лес, и умение вовремя заметить перемену иногда может спасти жизнь путнику.

— Как ты думаешь, — спросила я Святошу, который окончил свой ужин и уже собирался на боковую, — гоблинов повстречаем?

— Бес его ведает. Вроде как они не ходят к болотам в это время года, но кто ж их предскажет. Значит, так: заполночь разбудишь, как обычно. Вопросы?

— Не-а, — я покрутила головой.

Святоша кивнул и устроился поудобнее на одеяле, укрываясь плащом. Его медные волосы выбились из косички, но он не обратил на это внимания. Верный знак, что его лучше не трогать.

Басх достал из сумки какой-то свиток, развернул, сделал пометки. Густые осенние сумерки скрыли от него бегство ещё одного свитка, который выпал из сумки и слегка откатился в сторону. Может, я и сумела бы сдержать любопытство, если бы лукавый ветерок не подтолкнул его ко мне. Косясь на учёного, который сидел ко мне спиной, я подняла свиток и развернула.

На моих коленях оказалась карта. Та самая, старинная, которую Басх показывал нам ещё в Семихолмовье. Теперь я могла изучить её подробнее. Кое-где она была неверной. Погрешности старых карт, без них никак. Слишком много белых пятен… Странно, что на ней нет, к примеру, Ароса… И в то же время — такое внимание Скале-Девятке, несчастному куску камня, торчащему посреди леса. Так, ну-ка… На карте она подписана иначе… Хм… Верниэн-Доннай… Эльфийское название? Что оно значит, интересно? Хардаа-Элинне… И Девять Стражей. Таэна Рээль-Даирвай. Удивительно, я никогда не слышала этих названий. Сколько веков назад их последний раз использовали? И, все-таки, отчего так странно выделяются эти три точки?.. Я сощурилась, пытаясь высмотреть на старом пергаменте какую-нибудь подсказку.

Что тут вдоль нашего маршрута? Леса и топи. А что у нас на старой карте? Ну конечно, как и следовало ожидать — леса и топи. Если Басха интересуют Девять Стражей, то как они связаны с Хардаа-Элинне?

Мы наслушались о Девяти Вехах достаточно песен, чтобы запомнить их предназначение. А Святоша их ещё и видел их однажды, ещё до солдатских времён. Правда, издалека. По его словам, близко к перевалу не подойти — ветра попросту сбивают с ног.

Тогда их нанимал отряд магов из Тунглид Рэтур. Они взошли на Сандермау, но даже магия не помогла им пройти через Вехи. В отличие от прекраснодушных мечтателей, маги не были ни самоубийцами, ни фанатиками, а потому просто покинули горы.

Басх был так занят, что все ещё не обратил внимания карту в моих руках. Не слишком-то хорошо с моей стороны копаться в его бумагах, да и делу может повредить.

— Вы уронили, — я протянула свёрнутую теперь карту Басху.

Мне пришлось повторить дважды, прежде чем он оторвался от толстой тетради, в которой упорно строчил что-то гусиным пером.

— Благодарю вас, — Басх протянул руку за картой.

Интересно, сколько зим он видел? По такому безупречному лицу понять нелегко… Прежде я такие видела только в эльфийских склепах — у статуй, что всегда охраняют порог. До сих пор никто не знает, кому потребовалось возводить такие склепы во время войны… Впрочем, кто ж эльфов разберёт.

Я достала из сумки гребешок и попыталась привести в порядок волосы. Многие женщины-следопыты, стремившиеся сохранить привлекательность в постоянных походах, заплетали на голове множество косичек, вплетая конскую гриву в собственную шевелюру. На подобное у меня никогда не хватало ни терпения, ни интереса, а дрыхнуть с репейниками на голове, как это делает Святоша, я все-таки не могу.

— Вы не собираетесь ложиться спать?

Я не сразу поняла, что Басх обращается ко мне.

— Простите?

— Самое время, чтобы отойти ко сну, но вы, похоже, не хотите спать.

— А-а… Мы со Святошей почти всегда делим ночь надвое. Особенно, когда отходим от поселений. Здесь костёр может… привлечь всякое, — пояснила я, смутившись.

— Показалась вам интересной моя карта?

Ой. Оказывается, он наблюдательнее, чем кажется. Как говорит Святоша, надо было верить в него больше…

— Даже и не знаю. Признаюсь, не удержалась и взглянула, но она показалась мне странной.

— Она исправлена, — Басх снова вынул пергамент из сумки. — Она не так подробна, как вы могли бы желать, но на ней есть кое-что, чего я не нашёл больше ни на одной карте.

— Мне показалось странной манера начертания и… Названия.

— Вы умеете читать?

К моим щекам прилила жаркая волна. В его словах чувствовались удивление и доля уважения.

— Да, я… разбираю буквы, — проворчала я, не желая рассказывать, где именно я этому научилась. — Не такая уж редкость в наших краях, между прочим. Многие умеют, кому приходится с картами дело иметь.

— Если вам интересно, я могу показать, в чем заключается основная особенность этой карты.

Я кивнула. Басх поднял с земли сухую ветку и поднёс её к костру. Кончик ветки легко вспыхнул. Хм, следовало догадаться. Я раньше слышала об этом старом способе: особого рода чёрнила, становящиеся видимыми только тогда, когда нагревается поверхность, на которой они использованы. Басх протянул мне карту:

— Не могли бы вы развернуть её и подержать так некоторое время?

Я повиновалась. Учёный поднёс ветку снизу, держа её очень осторожно, чтобы пергамент не загорелся.

На бумаге отчётливо проступил чёрный извилистый путь от Скалы-Девятки, но не к Девяти Стражам, а к Хардаа-Элинне. Однако, вторая дорога — от Девятки до Стражей — возникла лишь мигом позже. Она была вычерчена прерывисто и тонко, тогда как первая дорога проступала ясной и ровной линией, и по её контуру проходили совсем мелкие и почти незаметные буковки. «Тропа Резчика» — гласила надпись.

— Как говорил один из моих учителей, прямой путь всегда самый долгий, — сказал Басх. — Все знают про прямой путь к Стражам. Но через них нельзя пройти; они — только вехи дороги, которой больше нет. В этой долине есть нечто, способное вернуть её, как я выяснил. Удивляет вас моя настоящая цель?

— Ничуть. Я уже знала таких, как вы.

— Разве?

— Знаете, я уже четыре года как обитаю тут. Все, кто идёт к Стражам, проходят через Семихолмовье. С некоторыми мне случилось пообщаться.

— И что же они вам сказали?

— Разное. Кто-то мечтал о несметных сокровищах за Итерскау. Кто-то наслушался песен и сказок об эльфах и их утерянном царстве. Кто-то грезил могуществом эльфийской магии. У всех были свои причины.

— Вам это кажется скучным?

— Нет. Мне это кажется бессмысленным. Не понимаю этого стремления коснуться того, к чему сами эльфы не особенно спешат возвратиться. Так же, к слову, как и эти очарованные странники из своих путешествий.

Басх вспыхнул, это было заметно даже в свете костра. Я же вдруг поняла, что говорю не как обычная охотница, и прикусила язык.

— Они просто не знали того, что известно мне, — тихо сказал учёный.

— И почему вы так уверены?

— Эта карта существует в единственном экземпляре.

— Да?

— Белка, вы разбираетесь в истории?

— Нет, — соврала я. — Я вряд ли пойму вас, Басх.

— Но вы же наироу. Неужели вам не интересно?

— Нет. Я живу здесь и сейчас.

— Но эльфийская кровь…

— …не делает меня особенной.

Басх не нашёлся с ответом. Я решила, что разговор пора заканчивать. Учёному стоило получше выспаться, и мне нужно было подвести итог этой неожиданной беседе, провести грань между нами и укрепить её.

— Я простая охотница, Басх, и желания у меня простые. Меня все это совсем не увлекает.

— Ну что же, — наконец сказал учёный. — Это ваше право.

Через несколько минут он уже занимался своей постелью, предварительно убрав в сумку все свои канцелярские принадлежности. Я смотрела, как пляшут под свой собственный треск языки пламени, и молчала. Через какое-то время учёный уснул, отвернувшись от мешающего ему света.

Я заметила, как золотисто блестят пряди его волос, выбившиеся из-под плаща. Дура я все-таки…

9

Небо серебрилось будущим снегом. Воздух был холодный и влажный, пропитанный легко узнаваемым запахом ила. Ощущалась близость болот — наша дорога проходила по самому их краю. Зимой они очень опасны: покрытые снегом, они кажутся обычными, ровными и тихими лужайками. Как же, все-таки, хорошо, что нам не нужно в них углубляться!

Наш путь не обещал лёгкости. Протоптанных тропинок тут совсем не водилось, земля была каменистой, то тут, то там попадались крупные валуны — сказывались недалёкие уже предгорья.

Впереди нашей троицы шла я, служа отряду глазами. Замыкал шествие молчаливый Святоша, прикрывая нам спину. Басх, с любопытством разглядывавший лес, шёл посередине, и его это более чем устраивало. Сегодня мне было немного не по себе. Бывает такое чувство, как будто на грани слуха кто-то очень тихо и тонко скребёт ногтем по стеклу…

Путь мы начали ещё засветло, и это чувство мучило меня едва ли не с самого пробуждения. Честное слово, если бы у меня на спине была шерсть, она бы дыбилась. Басху дорога давалась уже легче, и мы прошли довольно много перед тем, как сделать привал.

Для отдохновения мы избрали небольшую скалу, покрытую мхом. Басх присел рядом и стал хлебать из фляги травяной отвар, которого я приготовила достаточно, чтобы запастись. Святоша подошёл ко мне и положил руку в перчатке мне на плечо:

— Так. Ну, говори.

— О чем ты?

— Я тебя хорошо знаю. Неспокойно? Чуешь чего?

— Да, что-то не то, — я не стала отпираться. — Жутко не по себе.

— Ну что ж, — ухмыльнулся Святоша. — Значит, будем начеку.

— Хорошо, — я кивнула. Мне стало гораздо спокойнее, когда я поделилась своей тревогой с напарником. Моим предчувствиям он всегда придавал большое значение. Иногда зря — но частенько это нас выручало.

Святоша ненадолго отлучился: что-то заметил. Что-то оказалось зайцем — и, судя по шубке, русаком. Бедолаге все равно пришлось бы туго зимой, а обед из него вышел чудесный. Поев, я даже развеселилась и уверовала в невозможность всяких бед — по крайней мере, на сегодня. Басх опять молчал, считая, похоже, свою вчерашнюю вспышку разговорчивости едва ли не изменой какому-то обету.

Пообедав, я отошла к бежавшему невдалеке от скалы ручейку, чтобы умыться. Сняла перчатки, набрала в ладони воды…

В её ровной глади что-то мелькнуло. Птица? Я подняла голову.

Серое небо было спокойным и пустым. Но лес… лес отчего-то молчал. Тишина…

Как так? Слишком, слишком тихо вокруг.

Вода ускользнула меж моих пальцев.

— Пора уходить, — сказала я Святоше, вернувшись к скале. — Что-то стихло все.

— Да уж, я заметил, — кивнул тот. — Пора. Знать бы только, от чего бежим…

Не успела я пожать плечами, как над нашими головами раздался пугающий клёкот. Мы вскочили, и я увидела, как хлещут кожистые крылья по верхушкам деревьев. Полузмеиный-полукошачий силуэт вился над лесом, издавая короткие крики.

— Айтварас! — наши с Басхом голоса, полные изумления, прозвучали единовременно.

— Так, — гаркнул Святоша, — ни с места! Эта тварь не сможет опуститься ниже верхушек, может, она и не увидит нас тут.

Ага, не тут-то было. Айтварас кружил точно над нами, и его повторяющийся прерывистый клёкот слишком сильно походил на сигнал. Вдобавок я почувствовала, как начинает дрожать под ногами земля.

— Вот это мне уже совсем не нравится… — начала было я, и тут Святоша сгрёб меня за капюшон плаща.

— Пошли, пошли! Я понял!

Камни и валуны внезапно начали выстреливать из колеблющейся земли, точно из пращи. Даже скала начала колебаться, точно стремилась покинуть давно насиженное место. Святоша почти волоком втащил меня и Басха на небольшой холм, частью которого она была, и мы побежали за ним в ту сторону, где лес становился гуще. Айтварас следовал за нами, не прекращая клекотать. Как бы быстро мы ни бежали, уйти от него было невозможно. Земля подводила нас, норовя исчезнуть из-под ног, трескаясь и забрасывая нас острыми кусками камней и породы.

— Как же мне надоела эта тварь! — рявкнул Святоша, резко останавливаясь, разворачиваясь и сдёргивая с плеча лук.

Стрела со свистом ушла вверх. По изменившемуся, ставшему более высоким голосу айтвараса стало ясно, что он попал, но зверь не желал слезать с нашего следа. Пробежав ещё немного, мы оказались на какой-то лужайке, которая незамедлительно заразилась преследующим нас землетрясением.

О, мрак. Я со злостью стиснула лук, едва сдержавшись, чтобы не отшвырнуть его. Айтварасов не берут стрелы. Но если бы мы могли его отогнать… если бы только у нас получилось сбить его с нашего следа…

И тут мой висок вспыхнул. Впервые за последние четыре зимы.

Чувствуя, как голова наполняется огнём, а вдоль хребта несётся первая волна искр, я застыла. Это ничем не напоминало привычные пытки, всё ещё приходившие в мои сны: острые прикосновения магии казались почти… ласковыми.

— Белка, чего ты стоишь?! — крикнул Святоша, успевший уже навострить лыжи в сторону чащи. — Ну, бежим!

— Там мы точно погибнем, — мой голос донёсся до меня словно со стороны.

— Тогда… Дерьмо небесное, это ещё что такое?! — корни деревьев, росших вокруг, прорвали землю, и Святоша упал, будто от подножки. Я зажмурилась и ощутила, как пламя превращается в ощущение тугой Силы и наполняет каждый мускул.

Я развела руки, размяла пальцы, готовя их к Жестам Изъявления. Вдохнула поглубже, как меня учили, обращая всю Силу внутри себя в шар, искрящийся переливами. Пальцы хрустнули от напряжения.

На выдохе я выбросила кулаки вверх.

Тело моё выгнулось так, что голова откинулась назад. Обжигающий, плюющийся искрами ветер опутал меня с силой натянутого корабельного троса и ушёл в небо маленьким ураганом. Сквозь его оглушающий свист я расслышала недоуменный визг зверя и растерянное хлопанье крыльев. Айтварас барахтался в вызванных мною воздушных потоках. Воздушные кандалы сдавливали моё тело все сильнее, но дело нужно было довести до конца. Едва владея пальцами, я все-таки повторила Жесты.

Рёв усилился, стал прерывистым, болезненным. Но и для меня это было слишком. Казалось, что жёсткий, неподвластный воздух сломает мне ребра. Стало больно. Грудь словно стиснуло меж мельничными жерновами, исторгающими из меня последние капли Силы. И я закричала.

Сквозь листья, хлещущие по лицу, я различила уносящегося прочь айтвараса. Он барахтался в воздухе и волочил крыло. Надо прекратить…

Сила покидала моё тело мощными волнами, заставляющими меня содрогаться. Их жар сливался с жестоким ледяным ветром, стискивающим меня извне. Ветер пил их и жил тем, не желая подчиняться мне. Какое-то ругательство билось на дне тускнеющего сознания.

Внезапно тело моё словно сломалось, руки повисли плетьми, распались ледяные колодки — и ветер слетел с меня прочь.

Перед закрывающимися глазами уносились в небо белые крохотные снежинки и хрупкий бурый лист. Чересчур для одного раза. Я упала на чьи-то руки и забылась.

…Тусклое пятно света посреди тёплой, глухой темноты. Как странно, ведь здесь должно быть много света? Какая мрачная комната… Я вижу только часть её. Одна высокая, белая свеча в медном подсвечнике стоит на чем-то вроде ученического стола. Такой странно знакомый вид… Я вижу только ту часть комнаты, что озарена этой стройной свечой. Когда-то я уже была здесь.

За столом сидит девочка, её тёмная, бронзово поблёскивающая голова наклонена, и лица не видно за падающими на плечи волосами. Перед ней стоит какой-то человек в свободной одежде и объясняет что-то. Приходится прислушиваться, чтобы разобрать слова.

— Итак, давай повторим ещё раз. Что такое Жесты Изъявления?

Девочка вздрагивает и говорит совсем тихо, но я уже настолько прониклась этим сном, что слышу каждое её слово:

— Жесты — это условный язык, который мы, маги, используем, чтобы сообщаться с Силой.

— Молодец. А теперь скажи, что нужно для того, чтобы Жесты работали?

— Маг, который хочет говорить с Силой без помех, должен врезать каждый Жест в своё сознание так, чтобы они напрямую обращались к сокрытым в нас магическим началам. Мы должны наизусть знать каждый Жест.

— Для чего?

— Без этого связь между Жестом и Силой не возникнет. Жест — это то, что помогает нам указать Силе направление. Жесты должны быть так же естественны для нас, как дыхание или сон.

— Неплохо. Надеюсь, ты не просто затвердила текст из учебника и понимаешь, что говоришь. Давай-ка проверим.

О, нет. Внутри меня все сжалось. Я слишком хорошо помнила все подобные моменты своего ученичества. Сейчас знания придётся применить на практике. И, как всегда, ничего не выйдет.

— Ну, давай. Вытяни руку. Вот так, молодец. Помнишь Жест Свечи?

— Да, мастер.

— Ну, так сделай мне, пожалуйста, такой же огонёк, как у этой свечи — только на ладони.

Дрогнуло пламя на вершине белой башни, центра этого крошечного мирка. Девочка сжала и разжала пальцы, её рука слегка дрожала.

— Давай, это же просто.

Неуклюжие, но в целом верные движения пальцев, и девочка сжимает их в кулак — условная «точка» любого Жеста — а затем раскрывает ладонь. Я вздрагиваю.

В тот день, в тот час, когда во всем кабинете горела только одна свеча, а я отвечала урок мастеру, имени которого не помню, моя ладонь осталась пустой. А на её руке плясал крошечный, но живой огненный мотылёк. Она подняла голову и посмотрела на мастера. Моими глазами.

— Молодец, Эльн. Справилась.

Этого не было! Этого не могло быть!

…Еловая лапа над моей гудящей головой.

Я очнулась, и первым, что я почувствовала, был зверский голод. Потом — тепло. Я находилась у огня. Руки ужасно болели. Кто думает, что маги не прилагают физических усилий, используя Жесты, тот сильно ошибается.

Так. Погодите-ка. Жесты. Я использовала Жесты. Сознательно.

— А вот и ты, — услышала я голос Святоши, и к моим губам поднесли флягу с отваром.

— Я, — отвар был холодный и немного горчил. — Мы где?

— Там, где и планировали. В берлоге. Ты долго не приходила в себя, полдня пришлось тебя тащить на плече.

— Ну извини уж, — обиделась я. — Вот уж не ради этого я…

— Молчи, а? Мы все там были. Молодчина, напарница! Сладила с этой… Этим… Как вы там его обозвали?

— Айтварас.

— Ничего себе!

— Ты никогда не видел айтварасов? Большие размером с Семихолмовье, говорят. Только их вроде не осталось уже нигде. Где господин Дэ-Рэйн? Цел?

— Ещё как цел. Я разодрал себе кисть, прорубая можжевельник, а на нем ни царапинки, — сообщил Святоша, а на его лице так и читалось: «Везёт дураку».

Я перевела взгляд на учёного, который смотрел на меня очень пристально — так, что мне стало несколько не по себе. Слегка наклонив голову, Басх изучал меня своими мягкими изумрудами с таким вниманием, словно видел впервые.

— Вы использовали Жесты Изъявления, — сказал он. В его голосе не было ни удивления, ни обвинения: он просто утверждал.

Мне оставалось только кивнуть.

— Я никак не мог предположить, что вы маг. Это даже странно, ведь я видел… — он запнулся, — видел много адептов раньше.

— Да, — я не сдержала усмешки. — Я тоже не помню вас в Арэль Фир.

— Откуда вы знаете?! — Басх почти вскочил, и мерцание его изумрудов резко утратило мягкость.

— Мы с Коупом в прекрасных отношениях, — ответила я с некоторым удовольствием.

— Ну да, — медленно кивнул учёный. — Я не брал с него слово молчать, хотя стоило бы, наверное… А вы?.. Вы были в особых классах?

— Да, — неохотно созналась я. — Около восьми зим, между прочим.

— Странно, — нахмурился Басх. — Я вас совсем не помню. А ведь восемь лет — это почти полный срок! Я учился двенадцать, и это притом, что взял два года дополнительно для работы с библиотекой. Как же так вышло, что… — он запнулся, будто не находя слов.

Ну, уважаемый, догадаться нетрудно. Как так вышло, что я не щеголяю шелками при каком-нибудь королевском дворе тёплой Средней Квенны, а мёрзну тут, перебиваясь охотой да незаконной торговлей?

— Меня выгнали. За бездарность. Ну, кто же виноват, что они так туго соображают?

На лице Басха изобразилось смешное недоумение: он явно пытался связать мои слова с тем, что успел увидеть — и не мог. А я слишком устала, чтобы пытаться изобрести более правдоподобную ложь, и потому не собиралась ему помогать.

Иногда стоит открывать рот только в том случае, если ты действительно уверен, что тебя поймут правильно.

— Ладно, — вмешался Святоша. — Меня вот другое интересует: кто это был? Кто послал за нами эту тварь? Что им от нас потребовалось? И кстати, Белка, мяса не хочешь?

— Давай.

— Отлично. Держи. Там ветер свищет в лесу и снег мокрый валит, так что я не охотился. К тому же, после таких подвигов лучше отсидеться. Так вот. За мной никогда в жизни такие не гонялись, и у меня вопрос: откуда они вообще берутся?

— Раньше их тренировали только в Тунглид Рэтур, — сказал Басх, — но сейчас подпольных айтварасовых стойл существует много. В северных княжествах это, правда, не очень-то распространено, но…

— Допустим. Дорогое удовольствие, небось?

— Ещё бы.

— Прекрасно. Итак, Белка, думай: кому такому богатому мы плеснули кислого эля?

Я охнула:

— Понятия не имею. Ты вообще вспомни, когда мы в последний раз с кем-то таким богатым вообще встречались.

— Ну да, — нахмурился Святоша. — Три самых жирных маршрута за последний год стухли — все прогорели с этим усилением досмотров. Или мы кинули кого-то? Да тоже вроде бы нет…

— Гведалин, что ли? — предположила я. — За то, что мы работать к нему не пошли?

— Полумразь-то? — мой напарник удивлённо поднял брови. — Ты хочешь сказать, он ради нас на такое разорится? Проще алой чумки в эль подмешать да карлику из «Бревноликой Стервы» сунуть, чтоб нам подал.

— Тоже верно. Тунглид Рэтур и маги?

— Но им-то мы точно не могли насолить.

— А я и не тебя спрашиваю.

— То есть?..

— Я понял вас, — вскинулся Басх. Его зелёные глаза стали жёстче, и смотрел он на меня так, что я чувствовала его обиду. — Вы считаете, это за мной? Если так, то мне нечего вам сообщить. Я не знаю, кто и за что мог отправить по моему следу такую погоню.

В этот момент сломалось гусиное перо, которое он перед тем крутил в руках. Святоша усмехнулся и сказал:

— Ладно, давайте заканчивать с едой и спать уже. Здесь нас не найдут. Я посторожу до утра сегодня.

— Надорвёшься, — буркнула я. — И так полдня меня тащил.

— Ты сама там чуть не надорвалась. Спи уже, грызун.

Последовала недолгая перебранка, в течение который мы пытались выяснить, кто и когда будет сторожить костёр, без которого мы тут замёрзнем. В конце концов Святоша, ворча, согласился на обычное разделение труда. Басх отправился на боковую, даже не став отвлекаться на свои учёные занятия. Он явно обладал умением громко молчать — я просто чувствовала кожей, как он рассержен на наши подозрения. Святоша тоже определённо ощущал, как накалился его обидой воздух, и от этого косился в его сторону с уже плохо скрываемой нелюбовью. Мне же вспомнились слова напарника незадолго до начала похода. «Плеснет он нам кислого эля, попомни моё слово»…

Что-то тут не так.

10

Через заваленный вход в берлогу пробивался сырой утренний сквозняк. Несло палой листвой и чьей-то шерстью.

Несмотря на ранний час и довольно недолгий сон, я чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Во власти остатков какого-то немного беспокойного видения, я села и потянулась. Мало-помалу возвращались воспоминания о вчерашнем дне… И о вероятной опасности сегодняшнего.

— Утра доброго, — поприветствовал меня Святоша, вынимая трубку изо рта. — Что-то ты рано, обычно тебя будить приходится.

— Я же в обмороке вчера полдня провалялась. Уж отдохнула так отдохнула.

— Это хорошо. Рассвет брезжит пока очень слабо, но, если сейчас разбудим господина Недотёпу, можем с фонарями выйти. Солнца мы сегодня опять не дождёмся.

— Господина Недотёпу? — я хихикнула. — Чего это ты его так… ласково?

— Почему бы и нет? — фыркнул Святоша. — Как по мне — заслужил. Ничего не знает, ничего не ведает.

— А ты уже окончательно убеждён, что зверьё по его душу прилетало?

— А по чью? По нашу, что ли? Сама-то веришь?

— Очень может быть.

Святоша стрельнул в меня колючим серым взглядом из-под нахмуренных бровей.

— Защищаешь красавчика?

— Тихо ты! — испугалась я. — Давай, на весь лес ещё покричи.

Басх заворочался в плаще, в который был укутан почти с головой.

— Охота любоваться — любуйся, — сказал Святоша, назидательно тыча в мою сторону мундштуком трубки. — Но разум держи ясным. За хорошеньким личиком очень удобно прятать всякую чушь.

— А ты, — сумрачно сказала я, — похоже, не с той ноги встал.

— Я вчера столько нового узнал, — хохотнул мой напарник, — никак не переварю. Да ещё и целого нового зверя видел. Посмотреть бы на него поближе, только так, чтобы он меня при этом не пытался ни сожрать, ни закидать камнями.

Тут мне пришло в голову ещё кое-что.

— А может, мы и вовсе тут не причём, — сказала я. — Я тебе говорила, что мне перед уходом случилось с Гведалином пообщаться?

— Серьёзно? Нет, не говорила. Чего ему надо было опять?

— Хотел нас на работу нанять. Какой-то вор в наши края подался, вроде как пытается схорониться… Дескать, нас по его душу отправить — самое то.

— Хм. Что-то серьёзное свистнул?

— Вроде бы да. И охотятся за ним какие-то не самые маленькие люди. Может, они леса шерстят таким образом?

— А что именно свистнул?

— Какой-то древний камень, жутко ценный.

— Может, это и за ним. Но если даже они перепутали нас с этим воришкой, нам от этого не легче. Ты же не предлагаешь пойти им навстречу и переговорить, надеюсь?

— Ты что!

— Ну вот. Ладно, буди господина историка. Выдвигаемся. Поскорей бы до предгорий дойти, там никаких воров точно никто искать не будет.

В предрассветные часы в лесу почему-то особенно холодно. Сегодня наш путь начался в каком-то больно уж зловещем настроении. Скрипел фонарь, качавшийся на палке, к которой его прицепил Святоша, со стороны болот доносились жутковатые крики серой баньши. Не призрака из сказок, которые рассказывают на Осеннюю Околицу, а птицы, прозванной так именно из-за привычки оповещать мир о своём присутствии криком, похожим на отчаянный, захлёбывающийся плач — особенно, если вокруг туман. Я предпочитала в этом не признаваться, но меня от него мороз продирал чуть ли не до костей — не спасала никакая шуба.

Басх был в дурном настроении и недобро косился то в мою сторону, то на Святошу. Сложно было винить его в этом, но и от его обиды у меня тоже скребли кошки на душе. Басх мне нравился, и потому все утро я только тем и занималась, что мысленно ограждала его высокие (пусть и наивные, на мой взгляд) цели от любых попыток здравого смысла заляпать их жирными, запачканными в последних событиях пальцами. В итоге здравый смысл предпочёл дать задний ход, укоризненно заметив напоследок: «Ну, хорошо, женщина, но глупо таращиться на него тебе все-таки лучше прекратить». От этой мысли я не удержалась и громко фыркнула, чем вызвала недоуменный взгляд Святоши.

К этому моменту уже давно рассвело, и мы продолжали брести по камням под угрюмым, низко нависшим небом. Обычно таким оно бывает перед грозой, но какая, к аду, гроза на второй луне осени?

Опять заорала баньши.

— Вот ведь противная птица, — заметила я, снова вздрагивая. — И бесполезная, к тому же. Невкусная.

— В смысле? — удивился Басх, выглядывая из своей скорлупы.

— В прямом. На неё не охотятся потому, что её мясо по вкусу напоминает промасленную плащевину. И ещё потому, что она питается падалью, так говорят.

— Насчёт падали не уверен, — вмешался Святоша. — Скорее всего, это выдумки наших сказочников. «Не ходите на болото в Осеннюю Околицу», и всё такое.

— Она ещё впереди, если что, — напомнила я, поёжившись. — Давай без этого, а?

— Почему? Сейчас ведь день.

— А в ваших краях есть какие-нибудь истории, связанные с этой датой? — живо заинтересовался Басх.

Святоша коротко засмеялся.

— На телегу наберётся, и ещё рядом ослика можно будет пустить под парой мешков.

— А вы их знаете?

— Не все.

Глаза Басха радостно вспыхнули.

— А не расскажете? Я собираю различный фольклор…

Брови Святоши начали менять и толщину — признак раздражения.

— Ну…

Тут меня опять продёрнуло до самых костей, но уже не от страха. От резкой дрожи вдоль хребта у меня закружилась голова, и мне не удалось скрыть это от спутников.

— Белка, что с вами? — Басх подался в мою сторону, и внутри меня дрогнуло что-то уже не связанное с дрожью. Святоша дёрнул с пояса отвар, но я остановила его жестом, доставая собственную фляжку:

— Не переживайте. Наверное, ещё после вчерашнего не отошла. А ещё я не люблю сказки про Сауинь.

Сама того не заметив, я употребила термин, которым Осеннюю Околицу называли маги Тунглид Рэтур. У них были свои названия для многих народных праздников. Весеннее равноденствие — Цветочный Шест — они, к примеру, называли Аустерой. Но важно было не это, а то, как на меня посмотрел Басх, словно бы разом вспомнив и мои вчерашние подвиги, и последующие откровения. Растолковать этот взгляд у меня не вышло, как ни хотелось.

Головокружение повторилось, и у меня возникло странное чувство: словно мир вокруг делится надвое, и его очертания вокруг меня вспыхивают ярче. Замрут — вспыхнут. Вспыхнут — замрут. Уже не задавая вопросов, Святоша подошёл, снял перчатку и положил руку мне на лоб.

— Вроде не горишь.

— Не переживай, я в порядке.

— Ага. Хочешь передохнуть?

Я вздохнула, отводя глаза от его ехидного лица:

— Можно.

Мы решили устроить привал под сосной, которые уже начали попадаться нам довольно часто. Болота понемногу оставались в стороне, и я надеялась, что нам не придётся сворачивать в сторону и соприкасаться с Инеевой Ряской, вотчиной гробокопателей. Даже самые законченные любители погостов предпочитали шляться туда летом, а не на пороге зимы. Ну, или становились героями страшных сказок Осенней Околицы. Брр. Вот уж не к ночи будь помянута эта Околица…

В учебниках нам когда-то предлагалось называть год Колесом с Двенадцатью Спицами, и каждая из них считалась более или менее благоприятной для различных магических начинаний. В обыденной магии это имело мало значения, но следовало учитывать Двенадцать Спиц при планировании долговременных экспериментов или ритуалов. Вторая и третья осенние луны считались лучшим временем для любителей магически поиграть со смертью — или тех, кто работал с мёртвой плотью, к примеру. Адепты Рагвид — маги-лекари — на второй и третьей луне изучали тела умерших для лучшего понимания процессов и болезней, которым их обладатели были подвержены в течение жизни, а адепты Лоорэ связывались с миром мёртвых и разговаривали с духами. Но на Ночь Сауинь в Тунглид Рэтур прекращались магические занятия. Считалось, что это дань уважения традициям, не дающая магам забыть о том, что, несмотря на все знания, они остаются смертными, и силу их многократно превышает непознанная мощь природы… Не знаю уж, насколько хорошо это работало и как было связано с магическими законами — но я просто боюсь страшных историй. Так же, как и тысячи других людей.

Басх, однако, не отставал от Святоши, наверняка уже раз двести проклявшего себя за излишнюю разговорчивость. Историк по капле — ну, или по словечку — выжимал из напарника местные былички. Я старалась не слушать их, думая о своём.

Да, последний раз это случилось в ту памятную зиму, когда магия выжгла глаза моему неудавшемуся первому любовнику. С тех пор она словно сжалилась надо мной, не пытаясь больше мной управлять. Мы с нею встречались только в моих тяжёлых снах, с которыми я уже смирилась. Но вчера она снова пришла ко мне, и пришла как друг.

Когда я вспомнила ощущение искр, бегущих по спине, у меня закололо в ладонях. Я подняла их к глазам, и мне почудились бледно-голубые ручейки, бегущие меж вздрагивающих пальцев и уходящие вниз по венам. Видение длилось лишь миг, а затем рассеялось вместе с покалыванием.

Следует ли мне с благодарностью принять её помощь и снова позабыть о ней? Или она явилась, чтобы остаться?

Святоша возился с огнивом, сбивчиво отвечая что-то на очередной вопрос Басха, но отсыревший трут не желал заниматься пламенем. Кресало высекало искры, пропадавшие втуне. Я дождалась, когда очередная полетит вниз, и незаметно сделала нужный Жест.

Дрова полыхнули так, что Святоша отпрянул. А я спрятала руку с такой поспешностью, словно только что вытащила ею чей-то кошелёк.

— Ах ты, мрак, — заругался Святоша на мирный костерок, — чуть без бороды не остался.

— Не пыли, — сказала я. — Ничего ей не сделается.

Она у него только недавно опять отросла до состояния, достаточного, чтобы её заплетать. Понятное дело, напарник не был готов так быстро её лишаться.

Мне захотелось выпить. Я знала, что у Святоши на дне заплечного мешка всегда запрятана плоская фляга с ромом, и твёрдо вознамерилась вечером к ней приложиться, как только он уснёт.

Оставшийся день, проведённый в дороге, не принёс ничего, кроме усталости. Я чувствовала себя обессиленной, да и голова кружилась сегодня не раз. Ночёвки Святоша спланировал так, чтобы проводить ночи более или менее удобно, и пока что нам удавалось следовать этому плану. На сей раз мы укрылись от ночной тьмы в небольшом срубе, возведённом охотниками на лосей около двух зим назад. Эти ребята, приходившие с большого тракта проездом через Семихолмовье, проводили здесь по полгода и бывали обычно довольно добродушными. Даже, если кто-то из них ещё остался — что вряд ли — в ночлеге нам не откажут.

Я весь день предвкушала возможность поспать целую ночь, не карауля костёр вместо блаженного забвения, да ещё на лежанке, а не на сыром одеяле. Стены сруба прекрасно защищали от холода и ветра. Пахло, конечно, не цветами, но это ведь такие мелочи! Поэтому, несмотря на опустошённость и тошнотворную усталость, я приободрилась. Кончался шестой день нашего похода.

Мы растопили нехитрый очаг и сварили суп из парочки зайцев, подстреленных мной незадолго до темноты. Я даже позволила себе помечтать о том, чтобы остаться тут ещё на пару дней, пока готовила постели. Басх сидел у очага все с тем же «Аэнсоль Драхт», отстав, наконец, от довольного этим Святоши. Кажется, его дурное настроение оказалось так же легко излечимо теплом и уютом, как и моя усталость.

— Ну вот, — сказал Святоша, окончив все приготовления ко сну. — Не будет грехом сегодня выспаться. Здесь мы не замёрзнем, даже если погаснет очаг. Главное, забраться под шкуры. Кто первый проснётся, тот будит остальных — и выступаем.

— Как скажете, — отозвался Басх, отрываясь от книги. — Я правильно понимаю, что мы скоро выйдем из леса и поднимемся выше? Уже завтра?

— Мы поднимемся выше, — кивнул Святоша, — но не выйдем из леса. Аэнна-Лингэ ещё растёт по всем предгорьям, хоть на картах это и не всегда показывают. Просто становится хвойным и колючим.

— Какой он огромный… Я плохо представлял себе здешние места, когда ехал сюда.

— И как вам? — спросила я, забираясь на лежанку с ногами. Как же приятно оказалось избавиться от шубы и сапог!

— Очень необычное впечатление, — учёный поднял на меня свои продолговатые глаза, по маленькому очагу в каждом. — Мне ещё не случалось бывать в настолько безлюдных местах. Начинаю понимать отшельников, которые выбирают такую жизнь.

— И что же, по-вашему, их привлекает?

— Тишина. В такой тишине начинаешь лучше слышать самого себя.

Сказав это, Басх снова уткнулся в книгу. На его лице так и читалось: «Что-то я разговорился». Святоша расплёл волосы, причесался моим гребнем и, как всегда, быстро уснул. Я, не забыв о своём дневном желании, подобралась к его мешку и запустила туда руки. Фляжку найти оказалось легко. Гладкая на ощупь, она тускло блеснула, когда я извлекла её на свет.

Откупорив её, я вдохнула терпкий запах жидкости и сделала несколько обжигающих глотков. Следовало, наверное, что-то проглотить после, но я не стала, наслаждаясь немедленно возникшей в моей голове лёгкостью и теплом, бегущим по венам. Для того, чтобы расслабиться, мне хватит и пары глотков. Почти весь «сугрев» останется цел. Отпив ещё немного, я закрыла её и сунула обратно в мешок напарника, откинулась на шкуру и закрыла глаза, начиная проваливаться в сон и наконец-то чувствуя свободу от неуёмных мыслей. Голос Басха извлёк меня из блаженного забвения:

— Простите, Белка, вы ещё не спите?

— Нет, — сонно сказала я, разлепляя веки уже с некоторым трудом. — Пока что нет, во всяком случае.

— Нет у вас желания немного побеседовать?

Это что я такое слышу? Сон отступил от полумёртвой меня почти вмиг.

— Просто, видите ли, — продолжал Басх, — я столько времени провёл с этими книгами, что порядком устал от них. Скоро я вообще забуду, зачем я их читаю.

— А сейчас все ещё помните? — спросила я.

— Да.

Я слезла с кровати, всунула ноги обратно в сапоги и уселась напротив него около очага.

— И зачем же?

— Хочу понять, — сказал учёный, закрывая свой «Драхт» и откладывая. — История… она ведь не терпит белых пятен. Всему должно быть объяснение. У каждого явления есть причина и повод. Но в интересующем меня периоде их… слишком много. Я не понимаю, как это допустили, почему обходят их молчанием… Как будто их… и вовсе… нет.

— А почему вы думаете, что они есть? — поинтересовалась я.

Басх рывком достал из сумки карту. Это была не та, старинная, с секретом, а новая, на который вычерчен был наш маршрут. Она развернулась на полу, и историк почти вонзил палец в то место, где отсутствовали Девять Стражей:

— Ведь Стражи — есть, верно? Тогда почему их нет здесь?

— Не знаю.

— А я — знаю. Потому, что о загадке, которая не поддаётся, проще забыть. Объявить чушью, смешать с пеплом! — Басх хлестнул по карте ладонью, пергамент жалобно хрустнул.

— Искушение велико, — хмыкнула я. — Зачем жизнь-то усложнять, спрашивается?

— А если ваша жизнь — поиск истины? — хмуро спросил учёный. — Имеете ли вы право оставить хоть один вопрос без внимания, даже не попытавшись найти ответ?

Оглушённая ромом и горячностью его слов, я рассмеялась:

— Да ведь так поступают все, Басх! Загляните в любую городскую ратушу — они ж все указы подмахивают не глядя, а ведь их жизнь — поиск… ну, если не истины, то верных решений. Почему вас это вообще удивляет?

— А почему вас — нет? Или вы не чувствуете, что это — порочный круг, из которого не вырваться?

От его слов мне снова стало смешно:

— Очень странно, что вы задаёте этот вопрос мне, живущей теми лазейками, которые удаётся найти в законе. Или вы думаете, мы со Святошей подати каждую луну платим исправно? Если бы те, кто сидит там, в ратушах, придирались к каждой мелочи, нас бы не было.

Басх посмотрел на меня с удивлением:

— Это тоже можно объяснить… ведь вы приносите пользу, разве нет?

— Если честно, я об этом даже не думаю.

— Но это же неправильно! — учёный начал злиться. — Вы же сами учили историю в Арэль Фир, вы знаете, к чему приводит нежелание действовать во имя всеобщего блага!

— К чему, например?

— Вы помните Саагир-Наохрем?

— Помню.

— Почему, по-вашему, об этом времени так мало рассказывают? И то — все какие-то предания. Ведь войны с эльфами длились несколько поколений! Почему неизвестно, отчего они прекратились, но вторжения в Тсе Энхэль Асуриат так и не произошло? Связь между ним и остальным миром оборвалась так внезапно, и никто не отвечает, почему. Я не верю, что об этом нет сведений — значит, кому-то выгодно скрывать правду, несмотря на весь вред, который этим наносится!

— Какой вред этим наносится и, главное, кому? Вот взять меня. Для меня вся история — это сплошное предание, так какая мне разница?

Басх прижал ладони к вискам.

— Но это же важно, почему вы не понимаете… Знаете, что? Я уверен, вы измените своё мнение, когда я докопаюсь до ответов. Вот скажите, о чём вы мечтаете?

— Даже и не знаю. Проснуться завтра живой, наверное.

— Вы боитесь смерти?..

— Конечно. Все боятся. Или вы — нет?

— Нет. Я бы с радостью умер, если бы это было нужно для моего дела.

— Я думаю, что этому делу вы нужнее живым, — сказав это, я улыбнулась учёному. Хотелось подсластить пилюлю, да и вообще в таком настроении мне хотелось поговорить о чем-то более приятном и спокойном.

— Оно меня переживёт. Вы же сами говорите, что были и другие, кто пытался пройти в Царство.

— Да уж. Я уверена, что четвёртая часть всех наироу там голову и сложит.

— Если только я не добьюсь успеха, — Басх тоже улыбнулся. — Вы считаете меня дураком?

— Угу, — кивнула я. — Но ведь вас это не волнует.

— Ха-ха-ха! Вы совершенно правы. Нисколько.

Ром в моей крови взмолился: «Ну почему, почему ты не можешь хотя бы на некоторое время унять свою эту дурацкую честность?!». В глазах Басха все так же плескалось тепло от очага, и у меня в голове плыло от этой дурманной зелени. Мы такие разные, просто до невозможности… почему же я его так хочу?

Хорошо, что я не выпила больше, иначе сейчас я бы уже не думала.

— Белка, можно задать вам нескромный вопрос?

Я чуть не поперхнулась:

— Какой?

— Э… как так получилось, что у вас… так странно отколот зуб?

Вот те раз! Разулыбалась, дура. Надо же было так не вовремя забыть про эту… особенность… собственного оскала!

— Как-как… Орехи грызла, вот как, — отрезала я, чувствуя себя на редкость мерзко. — Пойду-ка я спать. Доброй вам ночи.

— Ой, я надеюсь, я вас не обидел?..

— Нисколько, — передразнила я его и полезла на лежанку. В ожидании сна я даже позволила себе пустить несколько тихих слезинок и вспомнить несколько самых неприятных ругательств. А потом стало тепло, тихо и все равно.

…Я вдохнула запах хвои — не сырой, а душистый, как бывает летом. Как-то это странно: во-первых, я не помню, чтобы я выходила наружу, а во-вторых, почему небо красное? Осенью таких закатов не бывает, и сколько ж я, выходит, проспала?

Поляну я узнала, но как-то очень тихо и неожиданно из-за моей спины сбежал сруб. Пытаясь отыскать среди непривычно шумных сосен хотя бы его след, я вдруг услышала:

— Что ты собираешься сделать?

Это был женский голос, музыкальный и тревожный до мурашков. Я поспешила на его звук и увидела пару, стоявшую среди сосен. Мужчина и женщина. При виде них меня разом пригвоздило к месту: эльфы!

Мужчина носит чьи жемчужно-серые одежды, будто вытканные из ветра и тумана, а на его плечи падают длинные чёрные волосы. Под его тёмными глазами лежат такие глубокие тени, что он выглядит почти старым, несмотря на гладкую кожу.

А вот женщина — совсем юная и хрупкая в своём простом, но изящном зелёном одеянии. На плаще лежит такая восхитительная пшеничная волна, что даже очаровавшие меня волосы Басха кажутся рядом с ней тусклой подделкой.

Но эти различия никого не смогли бы обмануть: лица эльфов были так схожи, что в их родстве у меня не возникло ни малейшего сомнения.

— Я собираюсь разорвать тропу, — сказал старший эльф. — Я боюсь, это единственный выход.

— Я не согласна с тобой! Уверена, Авальдар сможет что-то придумать.

— Он слишком далеко, а времени у нас нет. Скоро они поймут, что дело сделано, и тогда мы уже не остановим вторжение.

— А големы?

— Мы не сможем ими управлять. Ты слишком молода для этого.

— Позволь мне хотя бы попробовать!

Старший эльф коснулся щеки дочери, улыбнулся. Как соединились в этой улыбке нежность и печаль!

— Нет, Таэринне.

— Почему?..

— Потому, что так ты точно выживешь.

Таэринне сжала губы, и в её серебристых её глазах блеснули слезы.

— Я командир отряда Нэль, а не ребёнок! А мои солдаты, отец? Те, кто уже никогда не увидит Царства, если ты уничтожишь Тропу — что мне сказать им?

— Но мы их не бросаем, — брови эльфа сошлись на переносице. — Скажи им, что так нужно для жизни и блага Царства, они поймут. Они знают, что Авальдар сохранит нашу землю.

— А если нет? Магия меняется, отец, я чувствую это всем телом! Мир слабеет и задыхается! Что, если Царство не переживёт этого?

— Здесь мы бессильны, Таэринне. Давай постараемся изменить то, что ещё можем. Я разорву Тропу, таково моё решение. А ты… Ты соберёшь оставшихся и постараешься найти им дом по эту сторону Аутерскаа. Я ведь могу рассчитывать на тебя?

Молодая эльфийка вдруг упала на колени и разрыдалась. Громко, по-детски. Отец присел рядом и положил руки ей на плечи, гладя и утешая её.

— Ну, ну, Таэринне. Я не могу видеть, как ты плачешь. Если ты сейчас отправишься в Царство, то успеешь перейти тропу. Возвращайся, если хочешь, будь с братом. Я не могу взваливать на тебя такой груз…

— Нет, — гнусаво выдавила девушка. — Нет! Я командир. Я не брошу своих. Я сделаю это, отец. Для тебя, для них… И… И для…

— Для мамы, — тихо закончил старший эльф. — Она и не ждала от тебя ничего другого, Таэринне…

Он прижал дочь к себе, и я увидела, как по его твердокаменной щеке тоже бежит одна-единственная, но сияющая, точно карбункул, слеза… Ослеплённая, я зажмурилась.

11

Ну, конечно. Странные сны Аэнна-Лингэ. Чего и следовало ожидать. Впрочем, это гораздо лучше моих обычных кошмаров, так что жаловаться не на что.

Я села на лежанке и потянулась. Окинула взглядом комнату. Через слюдяное оконце пробивался серый свет. Проснулась я, похоже, первая, и мне следовало будить остальных. Хотя в голове и шумело слегка.

Возвращая к жизни глубоко покойные тела на лежанках, я не испытывала ни малейших угрызений совести — тем более, что настроение у меня было отвратительное. Басх соскребал себя с постели с большим трудом — видимо, долго ещё вчера сидел над своими книгами и записями. Святоша же был свеж, бодр и полон сил. Мы позавтракали, а затем я вышла из дому, чтобы умыться в ручейке, который ещё не поддался плену топкого ледка и журчал очень весело. Поляна, на которой стоял сруб, производила на меня теперь довольно странное впечатление. Один раз мне даже показалось, что я опять вижу фигуры эльфов на её краю.

Около ручья меня снова настигло вчерашнее головокружение, причём почувствовала я себя совсем худо. Мир снова начал мерцать и двоиться, подступила тошнота. Да что же со мной такое? Если бы мой последний мужчина не случился со мной аж года полтора тому назад, у меня сейчас возникли бы очень нехорошие подозрения. Но это исключалось. Может, я чем-то больна? Тоже едва ли…

К тому же меня снова начало пробирать предчувствие неприятностей.

Наскоро умывшись, я вернулась в избу. Святоша уже приготовился к выходу, Басх искал что-то около очага. Я тоже начала одеваться.

— Выглядишь ещё хуже вчерашнего, — заметил Святоша, подавая мне плащ. — Все в порядке?

— Не совсем. Странные сны снились, голова опять кружится, да ещё и на душе кошачья баллада.

— Что, опять чуешь неприятности?

— Вроде того.

— Интересно, что на этот раз.

— Если честно, — сказала я совсем тихо, — мне уже очень хочется как можно скорее закончить это дело.

Святоша, отвернувшийся было, чтобы взять свой колчан, обернулся ко мне, и его лицо потемнело:

— Так. Что-то ты не то говоришь. Ну-ка, рассказывай, что случилось.

Я вспомнила вчерашний разговор с Басхом и сглотнула. Скорее удавлюсь, чем расскажу Святоше. Нет, лучше повешусь или утоплюсь. Или отравлюсь.

— Я нашёл! — радостно сказал историк со стороны очага. — Было бы жаль потерять эту чернильницу, она такая удобная.

— Значит, выходим, — ответил ему Святоша.

Когда мы покидали сруб, напарник ткнул меня под ребра и прошипел:

— Смотри у меня, грызун. Если что-то тут не так — я из тебя все равно это выжму.

— Иди в пень, — прошипела я в ответ. — Когда это будет тебя касаться — обязательно дам знать.

Сегодня небо притворялось потолком уже не настолько старательно. Дорога уходила вверх, земля все больше покрывалась инеем, и сосновый лес обступал нас со всех сторон. Вдыхать густой ледяной воздух предгорий было приятно, он освежал и гнал моё дурное настроение прочь. Инеевая Ряска позади, никаких могильников и серых баньши… Да и вообще — полпути, считай, пройдено, и этому сложно не радоваться.

К полудню мы уже поднялись гораздо выше. Привал я предложила устроить отчасти из желания полюбоваться открывшимся видом — мы оказались на уступе, который был обращён к югу отвесной стеной, и потому позволял взглянуть на Аэнна-Лингэ с высоты. Уходящая на юг бесконечная равнина тонула в дымке. Где-то там лежали города княжества Хаэйл, а за ними — королевство Тан Глэйд, сюзерен всех северных земель.

Долина Тунглид Рэтур была частью столицы Тан Глэйд — большого города под названием Локенхейн. Но в такие дали я не стремилась, а милого Семихолмовья здесь не было видно даже мельком.

Святоша подошёл ко мне и тоже взглянул вниз:

— Ну, что? Айр… ар… Как ты там это называла?

— Айтварас.

— Ну, в общем. Не видать тварей.

— И хорошо же? — я нервно посмотрела на трубку, которую Святоша крутил в руках. Закурить, что ли?

Напарник заметил мой взгляд, и занёс руку для щелчка в лоб. Я увернулась, но Святоша перехватил моё плечо и дёрнул к себе, прижимая.

— Эй! — возмутилась я. — Ты чего делаешь такое?

— Не дёргайся, — ласковым шёпотом сказал Святоша, совершая какое-то непонятное движение рукой на уровне пояса.

— Что? — не поняла я, но в следующий момент он меня уже оттолкнул и точным жестом метнул что-то в сторону близлежащего кустарника.

Раздался крик боли.

— Вот же мрак, — огорчился мой напарник. — Похоже, немного промахнулся.

— Что, что случилось? — всполошился Басх, похоже, задремавший на пеньке.

— Сейчас узнаем, — ответил Святоша, выволакивая из орущего куста какое-то невнятное человеческое подобие. Оно держалось за плечо, из которого торчал знакомый мне охотничий нож с костяной рукояткой.

Напарник швырнул соглядатая на инеистую землю, нарочито грубым движением вырвал нож из его плеча, отчего тот ещё сильнее зашёлся криком. Затем Святоша, не переставая ласково улыбаться, наступил нашей неожиданной находке на рану. Бедно одетый парень с худым лицом в рытвинах, уцепился в его ногу и попытался её с себя сбросить, но ничего не вышло — Святоша только сильнее надавил каблуком.

— Я собирался тебя убить сразу, — сказал он, глядя на стремительно бледнеющего парня. — Прости, не вышло. Но нет худа без добра: ведь ты расскажешь мне, кто над тобой так подшутил?

Парень стиснул зубы. Несмотря на холод, на его лбу выступили капельки пота: Святоша как бы невзначай притопывал сапогом по его плечу.

— Да я вообще не знаю, о чем ты, — выдавил он, стараясь не кричать.

— Ну, как это не знаешь? — деланно удивился Святоша. — Ведь кто-то же сказал тебе, что ты сумеешь подобраться к нам так, что мы тебя не заметим. И этот кто-то здорово посмеялся над тобой.

— Да вы мне вообще не нужны! — выкрикнул парень, снова упираясь ладонью в сапог Святоши и пытаясь его сдвинуть. Я вздохнула: ему же больнее.

— Прекрасно, — кивнул мой напарник, все так же улыбаясь. — А кто нужен?

— Что вообще происходит? — заволновался Басх. — Святоша, объяснитесь! Зачем вы ранили бедного юношу? Это же обычный охотник, что в нем такого странного?

Лицо Святоши стало серьёзным, а глаза — злыми:

— В нем все странно. Здесь не на кого охотиться, особенно в это время года и с его снаряжением. Неясно вообще, как он тут оказался. Именно тут. На нашем пути. И глазел на нас из засады. Ну, говори, упыреныш! Чего хотел? Кто тебя послал?

Парень не сдержался и все-таки заорал. Его вопли повторяло эхо, но Святоша не убирал ногу с его плеча. Я покосилась на Басха и увидела, что он сильно побледнел, а у него на лице написано крайнее возмущение.

— Ну, давай все-таки поговорим, а? — сказал напарник, когда вопль стих. — Если ты мне все расскажешь, я, может быть, даже не оставлю тебя замерзать здесь, привязав голышом к ближайшей сосне… Как тебе такое, а? Может, именно этого тебе и хочется?

— Не надо! — парень окончательно перепугался.

— Тогда рассказывай.

— Ты думаешь, он может что-то рассказать, когда ему больно? — засомневалась я. — Я бы не смогла.

— Твоя правда, — кивнул Святоша. — Возьми бечёвки. Эй, парень, только дёрнись — сломаю руку. Ну, или, может, шею сразу.

— Не на-адо!

— Я тоже так думаю. Вяжи, Белка. Покрепче, не жалей. Ноги тоже. Сажать не будем, пусть полежит так.

Я выполнила все, что сказал Святоша, и отошла к Басху, чьё лицо вдруг окаменело и стало упрямым. Я заметила, как учёный стискивает свою сумку. О, мрак, да он с этой сумкой только что не спит!

— Ну? — спросил Святоша, присаживаясь на корточки рядом с добычей. — Давай, по порядку. Или нет, лучше будешь просто отвечать на мои вопросы, идёт?

— Идёт, — согласился бледный парнишка.

— Итак. Имя у тебя есть? Как тебя звать?

— Д-д-дрес…

— Дрес. Кто тебя послал, Дрес? Тебя же кто-то послал?

— Да…

— Кто?

— Мой хозяин… Гведалин…

Я удивлённо выругалась. Святоша тоже явно не ожидал такого ответа, но виду не подал.

— Работаешь на Полумразь, а? Уже сидишь на водичке? Впрочем, не отвечай, мне все равно. Зачем мы ему?

— Вы… Н-н-не нужны…

— Тогда зачем следил?

— Ему нужен маг, который с вами, — парнишка скосил глаза в сторону Басха, насколько мог.

— Маг? — переспросил Святоша, делая мне знак заткнуться. — Зачем Гведалину этот маг?

— У него… Что-то есть… Гведалину… Надо…

— Что? Ты же должен был убить его и принести это?

— Мне сказали только взять его вещи… Все…

— Хорошо. Как ты нас догнал? При тебе ведь ничего нет, а от Семихолмовья путь неблизкий.

— Помогали…

— Кто?

— Тоже маги…

— Как это?

— Я не понял… Они только сказали, что… Смогут отследить… того, кто колдовал в лесу…

Брови Святоши дрогнули.

— Ты хочешь сказать, что они искали мага, который прогнал айт… Айтвараса?

Парнишка кивнул:

— Да, который летучий. И они… Дали мне одну вещь, которая показывала мне, куда надо идти… А потом сказали уснуть, и я… Я проснулся уже совсем недалеко.

Я нахмурилась. Они использовали Узкую Тропку — ритуал, с помощью которого можно было преодолеть огромные расстояния во сне. Но больше одного человека таким образом переместить невозможно, и слишком часто к нему прибегать нельзя — иначе человек не сможет спать до конца жизни. Не слишком долгой.

— Где та вещь, которая показывала тебе путь? — осведомился Святоша.

— Там… В кустах осталась.

— Отлично. А как ты должен был вернуться?

— Они сказали мне… Когда я все закончу, я должен был дать им знак с помощью этой же штуки. Они бы забрали меня обратно.

Хороший план, да. Охотиться с айтварасом на мага бесполезно, прежде его нужно обезвредить, но простой настройки для этого недостаточно. А вот старое доброе нападение из засады, которого мы не ожидали, могло бы сработать гораздо лучше. Наверняка Гведалин объяснил магам, что предгорья и горы Сандермау безлюдны. Вот только…

— И почему Полумразь послал именно тебя? — Святоша скорбно покачал головой. — Он всерьёз рассчитывал, что ты справишься?

— Меня выбрали маги…

— С каких это вообще пор на Гведалина работают маги?

— Это он на них работает… Они же из этой долины, как её… Тун… Тунглид Рэтур, вот!

Святоша вздохнул:

— Да, я так и думал. Ну, спасибо тебе, Дрес.

— Что вы со мной сделаете?

— Пока не решил.

— Не убива-айте!

Напарник обернулся ко мне:

— Белка, пошарь-ка там в кустиках. Ты же наверняка сможешь найти его эту вещь?

— Не ручаюсь, — огрызнулась я, направляясь к избранному Дресом для засады кустарнику. Но Святоша был прав. Я достаточно долго кормила его всякими ненужными учёными сведениями, чтобы он сделал верные выводы.

Такие вещи называются анкорами, и тот, который маги вручили пареньку, был настроен на меня. На мой магический след. Ведь это я отогнала айтвараса. Не Басх. Конечно, я просто обязана была почувствовать и наткнуться на него буквально в первое же мгновение.

Обычные чётки из семян. Маги обычно предаются размышлениям, перебирая их. Я сжала их в руке и отнесла Святоше.

— Так, — сказал он, забирая у меня анкор. — Как тебя учили подавать знак, помнишь?

— Помню…

— Тебя для этого развязывать надо?

— На-адо!

— А если честно?

— Нет…

— Какой-то пароль?

— Ага…

— Значит, так. Сворачиваемся, — обернулся он ко мне. — Мы уходим.

— Вы что, бросите меня тут?!

— Нет. Подавай им свой знак, — и Святоша швырнул чётки ему на грудь. — Мы уйдём, а они тебя заберут.

Дрес сделал глубокий вдох и что-то пробормотал — невнятно, но достаточно, чтобы я поняла, в чём состоял план магов. Тело парня взорвалось облаком искристого дыма, и нас обдало жгучим холодом.

Вместо Дреса из пут вырвался огромный воин, сотканный из снега и тумана. Из его плеч вместо рук росла пара огромных клинков, одним из которых он указал на меня. На его лице развёрзлись два антрацитово-чёрных провала там, где положено быть глазам.

— Как же всё плохо-то… — содрогнувшись, пробормотала я.

— Это… Это Мстительная Жертва… — сдавленно произнёс Басх. — Что же нам делать?

— БЕЖАТЬ! — оглушительно рявкнул Святоша, разом выведя нас из оцепенения. Затем он сцапал наше оружие и часть поклажи, отвесил пинка учёному, а меня схватил за локоть, и мы втроём помчались вверх от обрыва, не разбирая дороги.

Мстительная Жертва следовала за нами почти по пятам. Двигалась она медленней, чем мы, но ей, в отличие от нас, ничуть не мешали ни камни, ни выступающие из-под земли корни, ни деревья — она просто проходила насквозь. Стрелять в неё было совершенно без толку, а моим колдовством она бы ещё и подкормилась.

Я вообще не знала никаких способов нанести Жертве ради Мести хоть какой-то урон. Можно попробовать камешки покидать — может, от смеха умрёт…

Вокруг меня мелькали сосны, и я захлёбывалась воздухом. Свистевший в ушах ветер уносил прочь редкие обрывки мыслей. Святоша бежал позади меня, подталкивая Басха. Хуже всего было то, что учёный уже выдыхался. В отличие от Жертвы.

— Эта тварь лазит по деревьям?! — выкрикнул напарник на бегу. Наши шансы он оценивал здраво.

— Она за нами в небо улетит, если будет надо! — проорал в ответ Басх. Зря — слова заставили его закашляться, отчего он споткнулся и остановился, что означало в нашем случае верную смерть. Святоша склонился над ним, и на его обострившемся до сходства с лисьей мордой лице я прочла явственное желание бросить учёного здесь и бежать.

Только смысла в этом нет. Жертве нужен тот, на кого был настроен анкор. То есть, я.

— Ведь оно идёт за мной, — робко сказала я, тяжело дыша и глядя на стремительно приближающуюся к нам фигуру. — Может, разделимся? Я могу попробовать спрятаться…

— Пошла ты! — рявкнул Святоша, дёрнув Басха вверх и неожиданно оказавшись рядом со мной. — Нашлась тут благородная! Бегом, мать твою!

Пинка я получила такого, что хватило бы сдвинуть с места небольшую избу, и выбирать уже не приходилось.

Мы выбежали на какую-то тропинку между густо растущими кустами можжевельника, и Мстительная Жертва снова скрылась из виду. Но то, что мы увидели буквально через несколько мгновений, снова заставило нас остановиться.

Из огня да в полымя: впереди нас высился один из эльфийских обелисков. Он испускал сияние — слабое, но заметное даже днём. По его поверхности так и струились переливы серебристого света, приковывая к себе взгляд. Свечение будто бы усиливалось с каждым мгновением, и мне вдруг показалось, что очертания поляны расплываются.

— Вот дерьмо, — прошипела я. — А теперь куда?

Святоша не ответил, глядя на обелиск широко распахнутыми глазами. В них светилось почти что восхищение, которое показалось мне совсем не ко времени здесь и сейчас. И тут мой сумасшедший напарник заорал на весь лес:

— Как куда?! Вперёд, конечно! Бегом! Обнимите эту штуку так, как будто всю жизнь только этого и ждали!

— Ты совсем на голову заскорбел?! — возмутилась я. — Это же…

— Именно! Именно, Эльн! Беги!!

По имени он меня называл только в самых крайних случаях, и я поняла, что лучше не спорить. Мы бросились к обелиску и приникли к его холодной поверхности.

Из-за деревьев вырвалась Мстительная Жертва, полыхая наполненными тьмой провалами. Казалось, что у неё на лице две маленькие, но очень глубокие бездны, в которые она жаждет нас утянуть.

Басх, кажется, молился. А у меня внутри было совершенно пусто. Я всегда обходила стороной часовни, и даже близкая гибель не могла справиться с моим неверием. Не очень понимая, зачем, я прижалась лбом к обелиску, будто он действительно мог меня защитить.

Хотя в действительности он мог лишь зашвырнуть нас в неведомые дали, на что Святоша и рассчитывал. Участь, конечно, ещё та, но это куда лучше, чем сдохнуть от туманного меча Жертвы.

Ох, срань, какая же она страшная.

Ветер переменился очень резко и почти вышиб из меня дух…

…Воздух ворвался в мою грудь насильно, и я закашлялась. Затем пришла боль в шее, а из-за жжения под веками невыносимо захотелось открыть глаза. Тёмно-зелёный потолок нависал над моей головой до странности низко, и я болезненно сощурилась, чувствуя, как натягивается кожа на лбу.

Это так выглядит смерть?.. Но почему за её порогом такие же светильники, как в лечебнице Арэль Фир? Я же не могла выжить, я хорошо приготовилась…

И ни единого звука вокруг, уши будто бы ватой заложило. Может быть, я всё-таки мертва? Жрецы Синего Неба учат, что здесь, за порогом смерти, властвует молчание, в котором человек должен услышать голоса своих грехов и добрых деяний. И победят те, которые будут звучать громче…

Не уверена, что успела обзавестись тем или другим. Может быть, поэтому вокруг меня царила полная тишина. Приглушённый свет не давал ослабшим глазам различить что-нибудь, кроме силуэтов. Но вдруг закололо в руке и я, не сдержав мысленного ругательства, поднесла её к глазам и сосредоточила на ней взгляд.

На запястье не осталось и следа того длинного, тонкого разреза, который я сделала с такой тщательностью — вдоль, чтобы наверняка. Будто блеклую гладкость моей кожи никогда не нарушал осколок зеркала, украденного мной у одной из Созерцательниц… хотя я точно помнила, как это произошло.

Не может быть… неужели сонное зелье подействовало слишком быстро, и мне всё это только приснилось? Вот это я дала маху… Но тогда… что я делаю в лечебнице?

— Она очнулась! — донёсся до меня тихий возглас слева. — Позовите де Разора!

О, нет… только не его, пожалуйста…

Я разлепила сухие губы, пытаясь остановить адептов, но моё горло оказалось не готово к таким подвигам. Да и кто стал бы меня слушать?

Неужели они нашли меня раньше? Зачем они меня вылечили, если я всё равно скоро умру, как Тиви… как Мероуин до неё, и как Валви — её брат-близнец, который шесть зим назад стал первым, в ком проснулась магия…

Они все умирали, один за другим… Энрик забрал с собой Миретту: магия жгла его всего четверть часа, а Миретта сидела рядом, и в момент его смерти её сердце остановилось тоже. Тэймил за час до конца разодрал себе лицо ногтями так, что потом его было не узнать. Варвина вспыхнула, как факел, прямо на сеансе Созерцания.

Интересно, как умру я? И будут ли после меня другие?

Моё тело казалось мне сухим и лёгким, как щепка. Ещё одна тлеющая лучина в руках светочей знания. Любопытно, полезны ли им наши смерти?

А вот бы умереть раньше, чем придёт этот де Разор. Пусть будет больно, пусть всё горит, пускай кости превращаются в пепел и кровь закипает, только бы не видеть его…Пожалуйста, Небо, пошли мне смерть. Пожалуйста… я ведь никогда и ни о чём тебя не просила… Если ты и правда слышишь молитвы, убей меня сейчас.

Голова затуманилась, и мои мысли смешались с неразборчивым шёпотом адептов-целителей. Я закрыла глаза, и рой огненных пчёл, загудевший в висках, показался мне добрым знаком. Небо, пожалуйста, только не очень долго…

От гулкого стука дверей мой дремотный, предсмертный мир лопнул, точно мыльный пузырь. Звуки шагов Мерклеса де Разора, адепта Лоорэ и нашего мастера — о да, его походку было сложно не узнать! — отдавались под потолком лечебницы и навевали на меня ещё большую тоску, чем мысли о предстоящей агонии.

Шаги приблизились и замерли у моей постели, но я не открыла глаз.

— Как ты себя чувствуешь?

Я не ответила.

— Эльн?.. Она что, спит?

— Она шевелилась, мастер…

— Вы оторвали меня от дел, чтобы я дожидался, пока она выспится?! Разбудите её!

Я перестала притворяться и слегка приподняла голову. Мерклес де Разор, очень рослый и плечистый мужчина, нависал надо мной цельным куском чёрного гранита и здорово давил на разум одним только присутствием. Я с неожиданной ясностью различила, как у него раздуваются ноздри. Серебристая стёжка на его рукавах была теперь в два ряда. Интересно, что стало причиной для повышения?

Увидев, что я не сплю, де Разор улыбнулся. На мгновение мне даже показалось, что улыбка эта была тёплой, но затем адепт Лоорэ сказал:

— Странно, что Луна решила удочерить именно тебя. Прочие боролись до последнего, и только ты решила, что имеешь право отречься от жизни. Так почему именно ты, хотел бы я знать?

— О чём вы?..

— Видишь ли, Эльн, Луна бережёт свои Отблески. Она не дала тебе умереть. Когда тебя нашли, твои порезы уже почти затянулись, и это означает, что ты — маг, дитя Луны. Однако слабость, которую ты проявила, меня весьма огорчает. Такого в наших стенах ещё никогда не случалось.

— Вы… вы хотите сказать, что… — смысл его слов доходил меня очень худо. — Вы хотите сказать, что я… не умру?

— Тебе следовало понять это сразу, глупая полукровка! Или ты до сих пор не взглянула на свои руки?

— Но… но другие, магия их убила… откуда вы знаете, что я..?

— Луна не меняет своих решений, понимаешь ты это, или нет? В каждом из нас магия пробуждается как спаситель, и она спасла тебя. Теперь твоя жизнь принадлежит Луне, и ты не сможешь убить себя, как бы тебе этого ни хотелось.

От его речи во мне вдруг стало так пусто, будто меня выпотрошили, а внутренности мои сожгли и развеяли пеплом по ветру. Значит, нет никакой надежды вырваться отсюда — из Арэль Фир, из полутёмной лечебницы и холодной спальни, полной призраков…

Если только они могут меня видеть, если только их сердца сияют теперь звёздами, как учат жрецы — разве смогут они простить меня? Если наша удача — это молитвы погибших друзей, то какова будет моя, если я жива благодаря той силе, что погубила их всех? Если нас хранят души любимых, как Тиви сможет желать мне добра?

— Твоя жизнь принадлежит Луне, — повторил Мерклес де Разор, сверля меня острым взглядом. — Запомни это!

Уронив голову на подушку, я зажмурилась и несколько раз повторила его слова про себя.

Я — маг. Моя жизнь принадлежит Луне.

«Луне. Но не им».

Этот бесплотный шёпот не был моей собственной мыслью, он звучал иначе. Но я не успела ему удивиться: виски вдруг будто пронзило раскалённой спицей, и на миг я почти закричала.

— Эльн, что такое?..

Огонь, который на самом деле не сжигал, распространился от скул ниже, к шее и затем проник в самый хребет, заставляя каждый мускул на своём пути напрягаться и переполняться колючими искрами. Я села в постели, неотрывно глядя в глаза Мерклеса де Разора и едва осознавая, что не моргаю.

— Эльн, держи себя в руках! Управляй собой, очисти свой разум! Не давай чувствам воли! Эльн, ты слышишь меня?

Мои ноги касались холодного пола очень медленно, и Мерклес де Разор тоже пятился медленно, а на моих запястьях светились две черты от порезов, и из них пробивались серовато-голубые стебли.

— Эльн, ты должна с этим справиться, тебе стоит только захотеть, и оно прекратится…

Захотеть?.. Но я этого не хочу… А чего я на самом деле хочу?

Если я отомщу за своих друзей, будут ли они за меня молиться? Будут ли они рады твоей смерти?

Стебли обвивают мои руки и что-то шепчут, будто пытаются меня поддержать. Спину внезапно обдаёт жаром, я оборачиваюсь и вижу, как смятые простыни занимаются пламенем. Крики целителей долетают до меня словно издали.

— Эльн, управляй этим! Оно в твоей власти!

О, я с радостью…

Призрачное свечение стеблей становится ярче, и внезапно лозы заполняют собой всю комнату, пронизывают каждый кирпич в стенах, и я слышу их тихое пение где-то на самой грани слуха. Я сосредотачиваюсь на голубоватых ростках, пробивающихся из-под плаща адепта Лоорэ, и они обретают силу, прорастая прямо сквозь ткань.

Чего я хочу? Я хочу, чтобы ты почувствовал то же, что и Тиви.

Крик звучит громко, но он всё равно не может заглушить песню лоз. Как и другие голоса, врывающиеся туда, куда их никто не звал:

— Она обезумела, сделайте что-нибудь!

— Мастер, мастер!

— Её нужно сковать, немедленно!

— Да остановите же её!

У меня закладывает уши, и сознание начинает неторопливо угасать. Первыми пропадают из мира лунные стебли, а затем и жар пламени исчезает без следа.

— С вами всё в порядке, де Разор?..

— Она подожгла меня, мрак её побери, она меня подожгла!..

Темнота подходит ко мне вплотную, но я громко смеюсь прямо ей в лицо.

12

— Эй, Белка, открывай уже глаза. Страшен был сон!

Я разлепила веки, превозмогая боль. Голова почему-то была тяжёлой, тело — наоборот, лёгким, как пёрышко, и голову эту самую держать отказывалось. Я попыталась её поднять — и не пожалела.

Над моей головой шумел бор. Только уже не тот. Совсем не тот, это было очевидно. Там, где мы в последний раз отдыхали, пики Итерскау ещё только вырисовывались вдали тёмными силуэтами. А здесь они закрывали полнеба и нависали над головой. Под моими ногами были уже не листья, а снежный покров, и рыжие стволы сосен обступали нас куда плотнее, чем в окрестностях покинутой стоянки.

Басх сидел в снегу и ощупывал себя. Святоша стоял с ошалевшим лицом, на котором застыла улыбка юродивого. Я оторвалась от обелиска и с тупым удивлением поняла, что он почему-то оказался сосной.

— Где мы?

— Где-то глубоко в Сандермау, грызун. Ух! — Святоша ликовал. — А я уже стал бояться, что не сработает!

— А… А Жертва?

— Эта тварь? Осталась там.

— Не успела?!

— Нет. Когда она была уже в двух шагах, подул ветер, и всё… поменялось.

— Вы не рассказывали, что мы можем столкнуться с таким.

Странно, но голос Басха звучал так спокойно, словно речь шла о неожиданной встрече с друзьями на главной улице Локенхейна. Он уже поднялся и теперь отряхивал снег с шубы, оглядываясь по сторонам.

— Ну уж извините, — обиженно отозвалась я, понемногу приходя в себя. — Мы не знали, что на нас натравят Мстительную Жертву.

— Да я не о ней! — учёный испуганно замахал руками. — Я об этих удивительных устройствах.

— Это устройства?..

— Да, очень на то похоже… Я что-то слышал о таких столбах раньше. Маэримм — кажется, так они назывались. Великолепный пример колдовской резьбы… Вы ведь знали, что именно при помощи резьбы эльфы придавали магические свойства своим изделиям?

— Нет, конечно, — вяло соврала я по привычке. — Впервые слышу.

— Странно, ведь ваш лук, насколько я понимаю, украшен кем-то, кто весьма дотошно вникал в суть этой традиции…

— Я купила его у Коупа. А он перекупил его у кого-то ещё, — я пожала плечами. — Ему даже про Девять Стражей что-то там наврали.

— Да уж, представляю, — согласился Басх, — Работа ведь и впрямь наитончайшая, хотя, конечно, вряд ли выполнена рукой эльфийского мастера…

— Уж ты-то в этом точно разбираешься, — услышали мы насмешливый голос Святоши и обернулись.

У его ног лежала выпотрошенная и похудевшая сумка молодого историка. Валялись свитки, перья, несколько книг. Далеко не все, что Басх взял с собой в поход, но все, что удалось спасти после недавнего привала. И это не выглядело бы странно или подозрительно, если бы не то, что Святоша держал в руке.

Мне сразу стало как-то нехорошо, а в ушах зазвучал голос Гведалина, да так отчётливо, словно наироу стоял за моей спиной. «Видишь, пол-локтя длиной, по форме — как конус. Зелёного цвета, в узорах. Какую-то ценность имеет, но не для нас…».

— Ох ты, — восхитилась я. — А нам ведь за вашу голову четыреста эффи обещали, представляете?

— Обокрал Тунглид Рэтур? — спросил мой напарник с дружелюбным спокойствием. — И айтвараса за тобой посылали, и эту призрачную тварь… Так?

Лицо Басха побелело. Он стоял, смотрел на Святошу, и стискивал кулаки так сильно, что костяшки, казалось, вот-вот проткнут кожу.

— Если ты сейчас же не заговоришь, я тебе эту глыбу засуну туда, где солнце не светит, — веско пообещал напарник.

— Не надо так, Святоша! — встревожилась я.

— А как с ним надо? Мы из-за него чуть к прадедушке в гости не отправились!

— Немедленно отдайте мою вещь, — звеняще произнёс Басх.

— Твою? — ехидно переспросил Святоша. — Сдаётся мне, у меня на неё прав не меньше!

— Немедленно!

— А то — что?

Басх выхватил кинжал из ножен и кинулся на моего напарника. Ой, зря он это…

Орудуя свободной рукой, Святоша сомкнул пальцы на его запястье. Он ничуть не впечатлился красотой клинка и замаха. Простое, едва различимое движение — и вот чудесный кинжал валяется в траве, а его хозяин стоит рядом, не очень пристойно согнувшись и стеная от боли в заломленной за спину руке.

Какая-то птица сорвалась с дерева и унеслась прочь с испуганным криком. Мне даже показалось, что некоторые сосны язвительно перешёптываются.

— Эльн, — сказал Святоша таким тоном, что я поняла: шутить он больше не намерен. — Возьми-ка эту штуку и держи. А я сейчас буду выяснять, что это такое и почему за ним охотятся. Да, кинжал тоже прихвати, будь добра. А ты не дёргайся, — последнее относилось к Басху. — Лишнее движение — и твоя рука сама сломается, мне даже делать ничего не придётся.

Учёный скрежетал зубами и стремительно багровел. Вся глубина его унижения была написана на его лице огромными буквами. Я ничуть не сомневалась, что он сейчас без раздумий покончил бы с собой, если бы это обещало избавление от таких мучений. Подобрав его кинжал и взяв у Святоши странный камень, я отошла на приличное расстояние — на всякий случай, если отпущенный Басх решит меня придушить.

— Ну, поговорим? — спокойно осведомился мой напарник. — Или так и продолжим Йульскую мистерию разыгрывать? Предупреждаю, я эти представления терпеть не могу.

— Почему я должен с вами разговаривать? — натужно просипел Басх, у которого на глазах уже выступили слезы ярости. — После такого?

— А потому, что, если ты не перестанешь мутить воду, я перережу тебе горло и продам этот твой эльфский камешек Гведалину за четыреста эффи. Без малейших угрызений совести, причём. По твоей милости нас чуть не прикончили, и мы, мрак тебя побери, имеем полное право знать, что это за чушь творится вокруг тебя.

Сказав это, Святоша выпустил Басха. Тот от неожиданности не смог сразу выпрямиться и упал в снег лицом. Однако после этого вскочил, как отпущенная пружина, отфыркиваясь и гневно сверкая своими изумрудами. Ровные его волосы пришли в полнейший беспорядок, но от этого он ещё больше походил на чистокровного эльфа, какими их представляли художники и менестрели.

У меня опять что-то защемило в груди… И, тем не менее, на этот раз здравый смысл говорил куда громче.

— Да ладно вам, Басх, — сказала я, пожав плечами. — В конце концов, мы тут сейчас все в одной лодке, так что… Мы верней выживем, если будем знать, чего ждать.

— Эльн, — выплюнул учёный, медленно отступая от Святоши. — Теперь я вспомнил. Вспомнил ученицу с таким именем, напавшую на мастера. Дикарку, не способную справиться со своим даром, которой не было места среди цивилизованных людей! Теперь меня не удивляет, что такая, как вы, стала шлюхой для лесной черни. Мозаика сложилась!

У меня не очень получилось на него разозлиться. Стало скорей смешно. Но и засмеяться тоже не вышло: как-то внезапно перехватило дыхание, и глаза оказались на мокром месте, хотя я совершенно не чувствовала обиды. Какой в ней смысл, ведь он просто ничего не понимает…

Я пыталась вдохнуть сквозь ком в горле ровно до тех пор, пока одна предательская капля всё-таки не прочертила горячую дорожку по моей замёрзшей щеке. Дальше строить хорошую мину было уже без толку.

— Ах, ты, мразь… — прорычал Святоша. — Да я тебе сейчас язык завяжу вокруг твоей же собственной шеи! Ну, чего пятишься, иди сюда!

Я вытерла глаза и увидела, как напарник медленно приближается к Басху, занося руку для удара. У Святоши было лицо убийцы. Надо же… Оказывается, не только борделем его можно пронять. Я быстро подошла к нему — раньше, чем он настиг свою цель, резко сбледнувшую и напуганную — и удержала его руку.

Даже через одежду и перчатки чувствовалось, как вздрагивают его налитые мышцы от невыплеснутого гнева.

— Не надо, — сказала я. — Не пачкайся. Пусть знает, что лесная шлюха благородней него.

— А надо ли оно? — фыркнул Святоша, руку, тем не менее, опуская.

— Ещё как, — серьёзно сказала я, глядя Басху в глаза. — Понимаешь, очевидно, что господин Дэ-Рэйн сейчас вне себя и не до конца понимает положение, в котором очутился. Это ясно из того, как опрометчиво он бросается оскорблениями в сторону людей, без чьей помощи он даже в Семихолмовье теперь вернуться не сможет. Если мы отнесёмся к его словам серьёзно, мы поведём себя ничуть не умнее. Люди, которые за ним охотятся, встали на мой след, и я считаю, что нам следует разобраться в происходящем, прежде чем принимать решения. И поэтому… я предлагаю всем сохранить лицо и забыть сказанное господином Дэ-Рэйном сгоряча. Поговорить разумно и… цивилизованно. Ну, или хотя бы без драк. Как вы смотрите на это, господа?

Святоша хохотнул и, перехватив уже мою руку, запечатлел на ней не менее галантный поцелуй, чем Басх при нашем знакомстве в Семихолмовье.

— Ты никогда не перестанешь меня удивлять, Эльн! Слышишь, господин Дэ-Рэйн? Леди тебя прощает! Но второй раз этот номер не пройдёт, так что хорошенько подумай, прежде чем языком трепать.

Судя по лицу учёного, Святоша мог этого и не говорить. Наверное, все его угрозы вместе не могли бы ошеломить Басха сильнее, чем сказанное мной. Какое-то время учёный смотрел на меня, уронив челюсть едва ли не под ноги, а затем робко произнёс:

— Может, разведём костёр? Я думаю, будет уместен небольшой экскурс…

…История эльфийского царства, Тсе Энхэль Асуриат, привлекла Басха на шестом году обучения в Арэль Фир. В библиотеке он обнаружил потрёпанную книжицу с переводами нескольких эльфийских баллад. Одна из них была посвящена эльфийской правительнице по имени Ксентаэль.

Где покоишься ты, наверное, знают лишь боги

Или ветер и снег, а, может быть, скалы видели

Что могила твоя — под последнею вехой старой дороги

Или первой холодной вехой нашей погибели…

Ксентаэль была дочерью владыки Царства Первых Лучей Дариона. Сам Дарион пал в одной из первых битв между людьми и эльфами, но благодаря Ксентаэль, занявшей место своего отца, сопротивление эльфов растянулось на несколько сотен зим. Эльфы называли её Рэйдиарой — Стальной Ланью, и история сохранила это прозвище. Именно фигура Стальной Лани заставила Басха плотнее заняться периодом Саагир-Наохрем — страшной шестисотлетней войны северных королевств и эльфийского царства.

Юная царица, собственно, сама послужила поводом к началу этой войны — если не причиной её. Сохранились летописи маленького королевства Агхорн — ныне его территорию пополам делили Хаэйл и Арос — на трон которого незадолго до начала войны взошёл молодой и горячий правитель по имени Кареслав. Честолюбивый Кареслав понимал, что для укрепления своей власти и повышения статуса Агхорна ему нужен крепкий, желательно родственный союз с какой-нибудь сильной страной. Ожидалось, что он породнится с королевской семьёй Тан Глэйда, но Кареслав оказался ещё тщеславнее, чем о нем думали подданные, и попросил руки Ксентаэль.

Наглостью это, конечно, было неслыханной. Возмутился не только Дарион, не готовый отдавать дочь краткоживущему северному варвару, но и некоторые соседи Агхорна. Притязания Кареслава на любовь прекрасной эльфийки остались неудовлетворёнными, и, казалось, на этом он и успокоится, но молодой король вновь удивил всех. Приняв позу отчаявшегося влюблённого и во всеуслышание заявив, что свет ему более не мил, он объявил войну эльфийскому царству — мол, если уж гибнуть, так в попытке добыть столь желанную ему руку царевны. Безнадёжное, казалось бы, предприятие — ну что может крохотный Агхорн против мощи всего эльфийского народа?

Однако, затея Кареслава получила внезапную поддержку со стороны, в первую очередь, Тан Глэйда, а там и Просвещённый Юг начал слать помощь — всем хотелось пригубить из чаши таинственных богатств Тсе Энхель Асуриат, которое планировали захватить быстро и легко. И план бы удался, если бы не та самая юная царевна, взошедшая на престол после гибели обожаемого отца.

Нынешние историки сходились в том, что Рэйдиара, талантливый полководец, могла бы не только отражать нападения человеческих армий, но и завоевать немалое число земель своих противников — если бы только захотела. Однако это, похоже, не было ей интересно. Оборону своей родины она установила настолько прочную и непреодолимую, что наступление захлебнулось. Война превратилась в череду регулярных мелких стычек на границе и успешно разорила сразу несколько небольших смежных государств. Они стали вассалами Тан Глэйда, но это им мало помогло: сюзерен не стеснялся пользоваться ими, как разменными монетками, не слишком волнуясь об их благополучии.

Все это продлилось без малого шестьсот зим, то стихая, то вновь оживая с приходом нового горячего правителя. Первое, что заявлял каждый северный король, восходя на престол — во главе с ним люди уж точно ступят на землю эльфийского царства! Очень кстати пришлась тогда ещё юная церковь Синего Неба, радостно обещавшая людям покровительство высших сил.

Маги же во все это не вмешивались. Существуя в то время разрозненными ковенами, они не жаждали ни власти, ни благосклонности королей, ни эльфийских богатств.

И вот, когда надежда на какой-либо успех в этой войне стала совсем призрачной, а многие молодые королевства уже отказались от этого странного наследия своих отцов, случилось странное: Ксентаэль исчезла бесследно.

Говорят, что это было делом рук магов, которых все-таки удалось соблазнить. Хотя бы потому, что люди узнали об случившемся сразу же. Натиск на эльфийские границы усилился тысячекратно, и на сей раз эльфы были разбиты наголову.

Но люди не прошли по Дороге Зелёных Теней, к которой так стремились — она исчезла, как и эльфийская царица. Как? Об этом нет никаких свидетельств — есть только легенда.

Легенда об Иглоходце.

Никто не знает, как звали этого эльфа — сохранилось только прозвище. Он был ближайшим другом Ксентаэль — может быть, даже возлюбленным. Говорят, что лишь он один знал, что с ней случилось — потому, что был рядом. Говорят, что он знал что-то ещё — что-то такое, что заставило его счесть, будто война с людьми проиграна окончательно. Ему было известно, где расположена долина Хардаа-Элинне, скрывающая в себе магический Механизм, управляющий Дорогой Зелёных Теней — и он остановил его действие, разорвав связь с Царством Первых Лучей. Но этого ему показалось мало: каким-то образом он сделал так, чтобы люди — если они когда-нибудь отыщут Механизм — не смогли бы оживить его.

Война окончилась. Но победителей в ней не было.

Несколько сотен эльфов, оставшихся в живых по эту сторону Ветрил Мира — Итерскау — уже никогда не увидели свою родину. Они рассеялись по лесам и предгорьям, растворились в чащах, ушли по заброшенным дорогам прочь от того, что было для них потеряно навеки. Им предстояла долгая жизнь вдали от всего, что было им дорого.

— Но это только присказка, — подытожил Басх свои выкладки из хроники. — Иглоходец — это, конечно, легенда. Но легенда слишком живая, чтобы не быть правдой хотя бы отчасти! Что сделал Иглоходец с Механизмом? Повредил, разрушил? Он не мог его уничтожить, в этом я был уверен — просто не хватило бы средств и времени, ведь это очень древнее и хорошо защищённое магией сооружение. Иглоходец должен был сделать что-то очень простое. Что именно, я узнать не мог… Очень, очень долго. Но все-таки я узнал!

На этом месте разгорячившийся Басх остановился, чтобы перевести дух. Затем он продолжал, голос был слегка охрипшим и дрожал:

— Вы, конечно, можете мне не поверить, но получилось это жутко смешно. В самом заброшенном уголке библиотеки в Тунглид Рэтур я нашёл рисунок с вот этим самым камнем, который вы видите, и за которым они охотятся. Резьба на нем меня заинтересовала: я достаточно долго изучал эту традицию. При помощи резьбы эльфы сообщали своим изделиям магические свойства, но на этом камне она сделана таким образом, чтобы он не мог удержать в себе ни капли силы. Совершенный проводник. Для чего может быть нужна такая вещь? Не буду утомлять вас рассказами о том, как именно я докопался до истины и где я искал сведения, скажу лишь, что перед вами — одна из деталей этого механизма. Крепление, всего-навсего крепление, понимаете? Не нужно разрушать механизм, достаточно извлечь из него одну мелкую деталь, скрепляющую между собой важные пути — и восстановить его без этой детали будет уже невозможно!

До меня начало, наконец, доходить, в чем вся соль его открытия.

— А само крепление ты, значит, украл, — вмешался Святоша.

Басх кивнул:

— Мне… пришлось. Не лично, на самом деле. Но это неважно.

— Почему вы все-таки не обратились за помощью к магам Тунглид Рэтур? — удивилась я. — Почему на вас идёт охота? За такое открытие они бы вам гарем наложниц подарили и архимагом сделали бы!

— Знаете, ко мне они никогда серьёзно не относились… — Басх почесал затылок. — И, может, именно поэтому я пользовался такой свободой. К тому же, я пытался говорить об этом с некоторыми из них, но они в один голос утверждают, что это просто невозможно: дескать, эльфийская магия больше не действует, и Дорога никогда не оживёт. Они искали собственные способы пересечь Девять Стражей, и мои исследования были им не нужны.

Святоша усмехнулся:

— Лет семь назад было, кажись. Они меня нанимали и ещё кой-кого, чтоб мы их проводили до Скалы-Девятки.

— И это была не единственная попытка. Вы знали, что несколько магов пытались пересечь горы по воздуху и погибли? Там, на отрогах, бушуют ветра такой силы, что им не хватило сил с ними сладить. Что это, как не магическая защита Царства?

— Вполне возможно, — я кивнула. — Если бы столб Маэримм, как вы его назвали, не действовал, нам бы всем пришёл конец. Интересно, почему они так упорно закрывают на это глаза, если они здесь были и видели все сами?

— Вот видите, видите! Тем же вопросом и я задаюсь уже не первый год. Я бы не нашёл там поддержки, я ведь даже не один из них и, к тому же, наироу.

— Неплохо вы все провернули.

— А вы сомневались! — Басх поднял подбородок с таким видом, будто он уже стоял на земле Тсе Энхэль Асуриат. Я сочла за лучшее промолчать.

— Да уж, — сказал Святоша. — Занятно — аж до мороза по коже, но солнце уже скрылось. И у нас есть проблемы. Интересно, что мы будем теперь есть до самого конца похода — почти все запасы остались на том привале. И, насколько я могу судить, возвращаться далековато.

— Угу, — согласилась я с ним. — Понять бы, где мы вообще находимся.

— Ну, это-то нетрудно. Судя по тому, насколько мы близко к Итерскау, нам повезло — мы покрыли одним махом расстояние, на которое иначе затратили бы ещё дня четыре. Этому даже стоит порадоваться — мы не настолько отклонились от маршрута, как могли бы.

— Коренья копать придётся, — вздохнула я.

— Много ты тут накопаешь, — Святоша огляделся. — Давайте устраиваться на ночлег. Сегодня поголодаем. Белка, ты, как всегда, первая?

— Угу.

Мужчины быстро разложили свои постели и отправились на боковую. Басх сегодня не засиживался над записями и книгами — усталость, наконец, взяла своё. И я осталась наедине с потрескивающим костром. Наконец-то появилось время подумать. Надо же было делу так повернуться…

Больше всего мне хотелось вернуться в Семихолмовье и забыть обо всем этом. Как только мы доберёмся туда — если доберёмся, конечно, в чем я уже отчасти сомневалась — я обязательно напьюсь. Так, чтобы выбросить из головы все: эльфов, айтвараса, Авасхе, столбы Маэримм, а самое главное — Басха. Первого мужчину за много времени, который мне понравился, но уже успел меня подставить — пусть даже ненамеренно — и обозвать шлюхой.

Подставляли меня часто, шлюхой называли реже, очаровывали всего пару раз. А тут все как-то сразу сошлось. Мало приятного. Как бы я ни строила из себя светскую даму из Тан-Глэйда, обида внутри скреблась упорно, и коготки у неё были острые.

Решено. Вернусь в Семихолмовье — напьюсь и пересплю с кем-нибудь. Зимует в этом году много народу, кто-нибудь милый да подвернётся. Только не со Святошей, незачем отношения портить.

Мне стало беспокойно при воспоминании о том, как холодно посмотрели друг на друга мой напарник и Басх перед тем, как лечь спать. Н-да… имеет ли эта история шансы на хорошее окончание?

Из-за скал выплыла величественная и насмешливая Луна, и мы с ней остались наедине. Стараясь не смотреть в её сторону, я принялась убеждать себя, что её немигающий взгляд не направлен в мою спину.

Что это всего лишь шутки моего слегка расстроившегося разума.

13

Проснулась я очень рано и никак не могла понять, что меня разбудило. Небо ещё только-только серебрилось светом нового дня, меж скалами гулял предрассветный ветерок. Воздух был томительно-свежим и пах снегом. Оранжево переливались угли костра, крошечные язычки пламени гуляли по ним.

Я выбралась из-под своего плаща, потянулась и огляделась. Куда-то пропал Святоша. Сосны лениво перешёптывались, а ветер то слабел, то усиливался. Эх, так далеко в Сандермау я ещё никогда не заходила…

Пока здешнее спокойствие ничем не напоминало о тех байках, которые травили в «Стерве» подвыпившие гробокопатели.

И тут потянуло по ветру чем-то странным, и это не имело ничего общего с лёгкими утренними запахами снега и хвои. Я застыла, пытаясь понять, что происходит, и через несколько мгновений мой слух уловил тянущуюся непонятно откуда мелодию флейты. Прихотливая, лукавая и отчаянная одновременно, она вилась среди сосен, будто невидимая пчела. Когда к ней присоединился голос, я не смогла разобрать, женский он или мужской. Тем не менее, слова песни отдавались в моей голове так отчётливо, точно я сама их выдумывала.

Росою на жарких углях

Сердца. Моё и твоё.

В какие теперь края

Клинок тебя позовёт?

В каких же теперь лесах

Ты бьёшься, мой милый друг?

Рассвет в моих волосах,

Разорван волшебный круг.

Мне снится ужасный грохот,

И запах стылой крови,

Как вышло, что гнева шёпот

Стал громче песен любви?

Ой-ой. Мы ж миновали рубеж Девятки. Рассказывали ведь, что тут и с ума сойти недолго. Нет, наверное, никакой песни — кому её здесь петь? Просто моё воображение решило со мной пошутить.

— Ты тоже слышишь?

Я, вздрогнув, обернулась — Святоша появился из-за деревьев тихо и неожиданно, словно неприятность. Лица его в темноте видно не было.

— Ага, — кивнула я. — А я-то думала, мне чудится…

— Я тоже так думал. Решил, было — все, приехали, белая горячка…

— Ты ж не пил уже сколько.

— Ну, запоздала, с кем не бывает?

Я прыснула. Святоша подошёл к костру и сел на свою постель, вороша угли. Даже в свете костра круги под его потемневшими от усталости глазами заметить было легко.

— Кто же это поёт? — вслух подумала я. — В такой-то глуши?

— Никто, я думаю. Это ж Аэнна-Лингэ, грызун. Сколько он колдовства видал, как думаешь? И сколько тут солдат — и наших, и тех, из-за Итерскау — полегло? И сколько девиц эти песни пело, любимых дожидаясь? Наверное, здесь каждая сосна тебе на флейте сыграть может.

— Пусть это будет самой большой нашей бедой, — я поёжилась.

— А я говорил, что лёгкой прогулки не получится.

— Надо было тебя послушаться. Скорее б вернуться…

Святоша взглянул на меня искоса:

— Чего ты так боишься? Сбрендить окончательно? Или сдохнуть?

— Нет, — я завертела головой. — Сдохнуть-то боюсь, конечно, но что-то мне подсказывает, что это не самое страшное.

— А что тогда?

— Если б я знала.

— А я, кажется, знаю.

— Серьёзно? Если ты о том, что… — я осеклась. — В общем, он меня не так волнует, как ты думаешь.

— Ха-ха! Насчёт этого можешь ничего не говорить, я вижу, как ты на него смотришь. Да и немудрено — стать-то какая, а? Прямо как в балладах.

— Заткнись, а?

— Ой, да ладно тебе, грызун. Нет в этом ничего ни стыдного, ни удивительного, обычное дело. А только я не о том сказать хотел, сама ты выдала себя с потрохами.

— Он тебя бесит же?

— Ну, я — это я. Не люблю таких и полное право на то имею. Если уж об этом речь, то я не называю шлюхами даже тех женщин, с кем сплю, и о ком точно знаю, что за тот день в их ложе до меня уже десятеро побывало. В конце концов, каждый крутится, как может.

Весь разговор вёлся почти шёпотом. Басх тихонько храпел, укрывшись своим плащом с головой.

— И чего я боюсь, по-твоему?

— А того, что вляпаешься в это дело сильнее, чем тебе бы хотелось. Ты ж сама из остроухих.

— И что с того?

— Да хотя бы то, что вы все — потомки тех самых эльфов, не сумевших вернуться домой. Кровь — не вода, грызун. И ты боишься, что она в тебе заговорит.

— Брось! Сами эльфы что-то сюда не стекаются толпами.

— Может, поэтому и не стекаются, что боятся того же. Чего душу-то травить, если назад уже не попасть? Строят себе жизнь где-то вдали от людей, и все. Пытаются быть счастливыми и не вспоминать про эти горы. Как иначе им быть, скажи?

— Ой, откуда тебе знать-то?

— Знаешь, даже я иногда скучаю по тому борделю, где вырос. А им каково?

— Хватит! — разозлилась я.

— Я тебя задел, грызун, и это значит, что я прав.

Я только фыркнула. Надо горами уже занимался полнокровный, ясный рассвет. Пора было отправляться дальше.

— Как ты думаешь, — спросил меня Святоша, поднимаясь с плаща, — эта тварь, что за нами погналась вчера, она может опять до нас добраться?

— Сомневаюсь, — я пожала плечами. — Магическая связь столько не протянет, если только её не поддерживать, а в нашем случае это невозможно.

— Ты с тех пор колдовать-то не пробовала?

— Один раз всего, когда ты костёр развести никак не мог.

— Получилось?

— Да.

— И чего ж ты тогда?..

— А оно мне надо-то?

— Вот и этого ты тоже боишься.

— Да иди ты в пень! Выискался тут добрый предсказатель. Самый умный, что ли?

Святоша устало улыбнулся мне и не стал продолжать. Оставалось лишь разбудить Басха, и можно было сниматься с места.

…Путь наш лежал вверх. Наконец мы покинули пределы Аэнна-Лингэ, выйдя из-под сени леса. Сосны и худые ели, конечно, все равно попадались, но в основном нас теперь обступали скалы и валуны. До Итерскау оставалось уже совсем немного, и Святоша теперь возглавлял наш маленький отряд, отыскивая тропки среди серого, покрытого инеем камня. Несколько раз нам попались горные козы, и вопрос с сегодняшним ужином был решён. Басху явно было нелегко преодолевать постоянный подъём, и, хотя он не жаловался, Святоша все-таки заметил, что уменьшению количества поклажи теперь можно порадоваться.

— Теперь — только наверх, — сказал он, — причём весь оставшийся путь.

Во время полуденного привала Басх внезапно оказался разговорчивее, чем обычно.

— Белка, скажите мне, — начал он. — кто из ваших родителей был эльфом?

Я пожала плечами:

— Без малейшего понятия.

— Как так?

— Очень просто, я — сирота.

— О… Простите.

— Да ничего страшного. Меня это ничуть не задевает. А почему вам вдруг стало интересно?

— Просто так. В некоторых местах такие браки встречаются чаще, чем принято думать.

— Мне не так повезло.

— Простите. Просто моя мать была родом из одной общины на востоке Каэрин Бальфа, близ хребта Туммахарья. Община называлась Валх, и я подумал, что вы можете о ней знать что-нибудь.

— Впервые слышу.

— Жаль… я бы хотел её отыскать. Конечно, если бы она сейчас была жива, я о многом бы её спросил, но…

— Что ж, я вам сочувствую.

— Если погода и дальше будет так странно себя вести, будешь сочувствовать нам всем, — сумрачно вмешался Святоша. — Неплохо бы дойти до какого-нибудь укрытия к вечеру, хотя здесь мы идём почти наугад, и мне сложно что-то обещать.

— Что, портится? — удивлённо спросила я, задирая голову. День был светлый, небо — тёмно-синее и пока чистое.

— Пока нет, — отозвался напарник. — Но ветер пахнет переменой. Может сегодня, может — завтра, но жди беды. Кроме того, ты, может, и забыла, но сегодня — твоя любимая Осенняя Околица.

— Сауинь — сегодня?!

— Да-да, грызун.

— Ну вот, — у меня резко испортилось настроение.

— А ты что, надеялась в Семихолмовье раньше вернуться?

Я рассердилась и отвернулась от напарника с его совершенно неуместными шутками. Что может быть лучше, чем встречать Ночь Сауинь у подножия пиков Итерскау, где каждая пядь земли настолько полна магией, что та щекочет пятки даже сквозь толстые подошвы? Прелесть-то какая, просто места себе не могу найти от счастья!

— Ой, брось, Белка, ты что, серьёзно думаешь, что что-то может случиться именно сегодня только потому, что Околица? Сказки это все!

— А ты поменьше мне напоминай — глядишь, и думать об этом перестану.

— Ладно-ладно. Идём уже, поднимайся.

Величественные очертания западных отрогов по-настоящему захватывали дух. Куда тут мирным видам одомашненных Сандермау! Бесстрастное молчание отвесных скал внушало такое благоговение, что даже самая мысль о том, чтобы забраться на них, казалась мне кощунством. Тропка, по которой мы шли, была довольно крута и кое-где позволяла смотреть сверху на лес, который мы пересекли, чем я с удовольствием пользовалась. Призрачные флейты и певцы днём молчали, но меня всё равно не покидало чувство, что мы всё больше углубляемся в совершенно иной мир.

С мёртвой тишиной мы и прежде сталкивались не раз, но вот с живой, пожалуй, впервые.

Святоша шагал вперёд, упорно высматривая пещеру, в которой мы могли бы провести ночь. Меж скал гулял порядочный сквозняк, и поддержание костра могло обернуться большими трудностями.

Однако ещё через некоторое время мы поняли, что с ночлегом проблем не будет: все чаще и чаще по пути стали попадаться пещеры, так что скалы казались прямо-таки испещрёнными ими. Когда солнце начало тонуть в туманных далях, оставленных нами не так давно, мы выбрали одну из пещер — ту, к которой было легче всего добраться от нашей тропы — и принялись устраиваться на ночлег.

— Эх, — сказал Святоша грустно, разделывая дневную добычу для ужина. — Было бы больше времени — я бы тут копчение устроил.

— Что вы имеете в виду? — спросил Басх.

— Ну, вяленого-то мяса мы лишились. Копчёное могло бы его заменить.

— Помолчи, а, — попросила я, так как у меня при мысли о копчёном окороке сама собой вообразилась кружка имбирного эля и потекли слюнки.

— Чего это «помолчи»? А как будем назад добираться, ты подумала? Нет? Так я и знал.

— Тьфу на тебя, — огрызнулась я. — И так невесело. Под одеяло хочется.

— О, разнылась. Значит, все, как всегда. А то я уж беспокоиться начал.

Погода тем временем отказывалась подыгрывать моему напарнику, оставляя небо ясным и чистым. Вечерняя заря дотлела, оставив нам скалы, залитые светом уже слегка схуднувшей Луны, и бездонную пропасть над головой, полную колючими зимними звёздами. Я любовалась ими, усевшись у входа в пещеру и упорно пропуская мимо ушей любые попытки Святоши забить их страшными сказками. А в Семихолмовье сейчас все греют зябнущие руки о глиняные кружки с глоггом или ещё какой пряной, горячей прелестью… готовятся слушать традиционные былички, жаться друг к другу, вздрагивая от каждого стука обнажившихся яблонь в туманные, запотевшие окошки…

Брр, какой дурацкий досуг. Хотя от глогга я бы не отказалась.

Потянуло опять морозным ветром с Ветрил Мира. Я высунула язык и попробовала его на вкус, ничего особенного не почувствовала и решила вернуться в пещеру.

— Слушай, сказитель, — сказала я Святоше, присаживаясь к уютно потрескивающему костру, который тот умело поддерживал, кормя его с рук сухим валежником. Огонь урчал и ласкался к нему, словно рыжий кот. — Давай сменами махнемся.

— Что, совсем сон одолел? — сочувственно спросил тот.

— Есть немного.

— Ну, ложись тогда. Так уж и быть. В плащ получше завернись, сквозит…

— Прошу прощения, — вмешался Басх. Я уже закрыла глаза и приготовилась провалиться в сон, позволяя чужому голосу выгнать из моей головы последние мысли. — А вы уверены, что мы не потеряли тропу?

— С чего бы? — голос Святоши. — Ничуть… Не так уж тут пока с перевалами плохо, чтобы заблудиться.

— Но ведь… — и тут я в последний раз зевнула, не услышав продолжения.

…Кто-то тряс меня за плечо. Не суматошно, пытаясь любой ценой лишить меня драгоценного покоя, а очень осторожно и даже как будто неуверенно. Чувства утверждали, что я проспала едва ли час, и до моей смены можно ещё вполне неплохо отдохнуть, но тряска не прекращалась.

— Ну, прекрати, а, — вздохнул Святоша над моим сонным трупом. — Вот сейчас ты уже притворяешься.

— Да, — созналась я и открыла глаза. — Что тебе нужно? Моя смена, что ли?

— Нет. Эй, эй, стой, не отворачивайся! Поверь, будет лучше, если ты проснёшься.

Я села на одеяле — которых, кстати говоря, осталось только два. Одного мы лишились после побега от Жертвы ради Мести. Это не особенно нас беспокоило, ведь спать мы могли поочерёдно на одном, но вот сидеть кому-то теперь приходилось на холодных камнях. Мои глаза никак не желали открываться, а тело ныло от напряжения, которое сон не успел растворить… Я потёрла опухшие веки и сумела-таки вырваться из небытия.

— Ну, что такое? — зевая, спросила я.

— Не знаю, на самом деле, — сказал Святоша. У него сна не было ни в одном глазу, даже наоборот. — Снаружи что-то странное творится.

— Ну почему, почему я так и знала, — проворчала я, откидывая плащ ноющей от сапога ногой. — Вот как чувствовала!..

— Тише ты, историка не буди. Может, ничего там нет такого…

Внезапно наше убежище озарилось резкой вспышкой, словно там, снаружи, лопнул световой пузырь. Не сговариваясь со Святошей, мы вскочили и выбежали наружу.

— Ох ты ж… — только и сказал мой напарник, созерцая открывшуюся нам картину.

В небе мерно полыхали пурпурные полосы, то вспыхивая, то истончаясь. Они походили на необыкновенно яркие лютневые струны. Откуда-то с севера, с Итерскау, по ним бежали ним острые снопы лилового света, разбрасывая по скалам мертвенные блики.

— Ну ничего себе, сказочка на Околицу… — пробормотал Святоша, ошалело задрав голову и не думая о том, что куртка на нем расстёгнута и трепыхается на окончательно сбрендившем ветру.

— Об-б-бал-д-деть, — стуча зубами то ли от страха, то ли от холода, выдавила я.

— Дикие Звезды! Они опять запускают их! — донёсся голос снизу, откуда-то с тропы, по которой мы пришли днём.

Святоша молниеносно толкнул меня в пещеру — как обычно в таких случаях, не интересуясь моим мнением — а следом юркнул сам, и мы стали осторожно наблюдать за тропой. В таком освещении не приходилось опасаться, что нас выдаст костёр: окрестность нашего убежища полыхала так ярко, что вряд ли кто-то сумел бы разглядеть его тусклый свет.

События же не заставили себя ждать: послышался топот, и мы увидели, как по тропе неслись ввысь несколько человек. Легко было разглядеть их одежду и снаряжение: кирасы из толстой кожи, тёплая меховая обувь, луки и поясные колчаны, отблески коротких мечей на бёдрах. Лица, полускрытые капюшонами, наводили на мысль об отряде разведчиков.

Наша пещера была расположена несколько выше тропы, поэтому мы продолжили смотреть. Отряд поднимался быстро, но чуть выше по склону они остановились для передышки, и один из них стащил с головы капюшон, потирая лоб.

Очередная вспышка озарила его худое лицо, показавшееся мне усталым.

— Что будем делать? — спросил он, обращаясь, по-видимому, ко всем товарищам. — Пока они не закончат запускать Звёзды, мы отрезаны.

— Кто вообще придумал эту бесовщину, — проворчал кто-то другой. — Почему вдруг «Звёзды»? Жуткий же вид.

— Это не нашего ума дела, Гайрред, — резко отрезал человек без капюшона, нервно проводя рукой по волосам. — Нам важно, что там, в лесу, сейчас бродят толпы наших мёртвых друзей, а ставка капитана расположена аккурат на старой линии фронта. Осталось бы нам, куда вернуться после этой Околицы, я вам скажу!

— Мы-то почему так не можем, — горестно посетовал человек пониже ростом и с более высоким голосом. — И чего колдуны всё ломаются?

— А тебе, Фераро, перед павшими-то не было бы стыдно? — обнаживший голову второй раз подтвердил в моих глазах статус командира. — Я бы этим тварям остроухим жизнь-то подсократил бы — глядишь, научились бы смерть уважать!

С этими словами он гневно потряс кулаком, словно грозя сияющим в небе полосам.

— Нелюди, — тихо сказал тот, кого он назвал Гайрредом.

— Вот уж точно, — поддакнул кто-то ещё.

— Ладно, — сказал командир. — Дорога нам теперь только вверх, к ихней этой Мастерской. Как там, внизу, справляться будут — не наше дело.

— Ну, как не наше-то, Раллаган? — расстроенно спросил Фераро. — Товарищи же!

— Ты им помочь можешь? — оскалился Раллаган на подчинённого. — Ну, Фераро? Может, хочешь туда? От тебя одного много им пользы!

— С мертвяками драться — страшное дело, — проговорил Гайрред медленно. — Их же… тычь в грудаку или не тычь — прут.

— Вот именно. Поэтому мы этой беде не поможем! Зачем нас послали, помните?

Разведчики медленно кивнули.

— Помним, Раллаган.

— Хватит рассусоливать тогда. Отдохнули? Бегом!

Снова полыхнули небесные струны, а мы с Святошей в немом изумлении наблюдали, как странные люди уходят вверх по тропе.

— И кто это был? — спросил Святоша, обращаясь явно куда-то в пустоту. — Откуда они здесь вообще?

— Если б знать, — отозвалась я, не в силах отвести взгляд от плоского, болезненного неба. — У меня какое-то странное чувство…

— …как будто все вокруг не взаправду?

— Точно.

Мы вернулись на тропу. Ветер немного стих, но Святоша, наконец, замёрз и запахнул куртку. Поднял с земли камешек, задумчиво подбросил его в руке и посмотрел в ту сторону, откуда пришли странные разведчики.

— Ты заметила, что они все были снаряжены, как близнецы?

— Ну да, а что?

— А ты когда в последний раз видела, чтобы из Семихолмовья уходили такие?

— Тебе только это кажется странным? Лично я не могу думать ни о чём, кроме этих… мертвяков, о которых они говорили.

— Ох ты ж, тут ты права… Что ж это тут творится-то, а?

— Мне кажется, я знаю, — услышали мы голос Басха.

Молодой учёный стоял у входа в пещеру, зябко кутаясь в плащ и щурясь от морозного ветра. Взгляд его, так же, как и мой за несколько мгновений до этого, был устремлён в небо.

— Горы спят и видят сны, вот и всё.

Небо снова вспыхнуло, и лицо Басха в его свете показалось мне мёртвым.

14

Утром стало ясно: предсказания Святоши сбываются.

Лиловый морок растаял около полуночи. Разумеется, никто после этого не уснул, и мы лишь молча слушали потрескивание костра, обмениваясь беспомощными взглядами. Когда я рискнула высунуть нос наружу, вынюхивая утро, небо уже куталось в тёплое стёганое одеяло, слегка сползшее на светлеющем востоке.

Должно быть, небу было очень уютно, но для нас это означало скорый снегопад, что никого не обрадовало. Мы покинули пещеру в полном молчании.

Однако пока что судьба нас миловала, справедливо полагая, что тащиться в гору по жутко неудобной тропе — уже достаточно изысканное удовольствие, чтобы не предлагать к нему приправ. Несколько раз нам приходилось обходить места, где случались обвалы, а кое-где просто карабкаться по нагромождениям скальных обломков. Отвлекаться на виды теперь не оставалось ни времени, ни возможности: дорога становилась сложнее. Лицо Басха всё так же не изобиловало выражениями, но его нарастающая усталость легко читалась по окончательно пропавшему румянцу, который на нас со Святошей только-только проступил: что ни говори, а воздух тут был прекрасный.

Чем выше мы поднимались, тем более плотная тишина нас окутывала. Мы часто останавливались, чтобы перевести дух, и обычный полуденный привал не состоялся. Необходимость сосредотачиваться на дороге, чтобы не сбить дыхание, не давала думать ни о голоде, ни об усталости.

И так мы топали до тех пор, пока не оказались, наконец, на чём-то вроде обширного и довольно ровного уступа. Заиндевевшая трава и скользкие от инея валуны здесь предстали в несколько ином свете: хоть мы и насмотрелись на странности прошлой ночью, горы снова смогли нас удивить.

Ровно посередине уступа расположился круг из скальных обломков, вытянувшихся вверх и поблёскивающих даже сейчас, в серой дымке. До верхушки самого низкого из них я не смогла бы достать, даже если бы влезла на плечи Святоше. На поверхности обломков была заметна какая-то полустёршаяся резьба, явно не имевшая ничего общего с прихотливым изяществом эльфийских рисунков. Каменный круг внушал такое благоговение и даже спокойствие, что я не сразу задумалась, кем он был создан и для чего. Расположить здоровенные обломки скал таким образом не выглядело лёгкой задачей.

За моим плечом тихо присвистнул Святоша. Сделав несколько шагов вперёд он остановился, и я увидела, как на его лицо набежала тоскливая тень.

— Я читал про такие святыни, — сказал Басх, приблизившись к одному из самых низких камней и ощупывая его музыкальными движениями. — Самое удивительное в них, что они человеческие.

— А я видел такие раньше, — сказал мой напарник, склонив голову набок. — Давно, правда. И не в этой части гор.

— Где? — с любопытством спросила я.

— А помнишь ту развилку недалеко от Ароса, после Спящего Быка? Как раз по верхней дороге и можно к ним выйти. От них, правда, никакой тропы нет. Святыни, значит? — обратился он уже к учёному.

— Да, но я не знаю, кто им поклонялся, — Басх кивнул, продолжая осматривать камень. — Человеческая рука здесь чувствуется, но…

— Может, солдаты во время войны? — предположила я.

— Да ну ты брось, — возразил Святоша, — кому это надо? Тут такие громады, что вдесятером не сдвинешь. И, кроме того, разве это похоже на часовни Синего Неба? Вот и я думаю, что нет.

— Точно, — кивнул Басх, недобро покосившись на напарника, словно соглашаться с ним было ему неприятно. — Я думаю, они много старше этой войны.

— Для меня это слишком давно, — я хмыкнула. — Любопытно, как их водрузили.

Басх ещё раз провёл перчаткой по инеистой поверхности камня, присмотрелся, покачал головой.

— Хотел бы я знать. Магия, возможно.

— Что бы вы без магии делали, — Святоша рассмеялся. — Ею всё можно объяснить, да?

Учёный раздражённо зыркнул на него, но промолчал. Я, в свою очередь, подавила желание посоветовать им набить уже друг другу морды и успокоиться.

Около этих камней, прозванных Басхом «стоячими», мы и решили немного перекусить. Небо устало хмуриться, вздохнуло и принялось засыпать нас лёгким суховатым снегом. Проснулся ветер и начал пробовать на нас силу своего дыхания. Горам будто не было дела до того, что до зимы осталась ещё целая луна.

Древнее сооружение совершенно не возражало против нашего общества. Я никак не могла справиться с ощущением, что вблизи камней все мои чувства будто бы обостряются, а иней на их поверхности — никакой не иней, а лунный мох, сродни тому, что я видела во время своих колдовских всплесков. В напряжённом молчании мне было не за что уцепиться ни слухом, ни взглядом, и потому мои глаза раз за разом останавливались на середине круга. Отводить их приходилось с серьёзным усилием, и мне всё больше чудилось что там, в этом невидимом центре, действительность слегка отслаивается, будто краска с отсыревшей притолоки… Желание подойти и одним взмахом ладони обнажить то, что скрывается под ней, жгло мои виски изнутри без малейшей надежды на победу.

И я, и Круг прекрасно знали, что если время для этого когда-нибудь и придёт, то не сегодня.

Всё в том же молчании мы свернули привал и продолжили путь. Покидая уступ, я оглянулась на Круг. Небо нависало над ним с такой тяжестью, словно хотело раздавить, а он будто бы и не противился. В обломках скал, устремлённых ввысь, было столько тоски и покорного ожидания неизбежности, что у меня сжалось сердце. Действительность меж ними всё так же трепетала и колебалась вокруг тонкого, видимого только мне…

Шрама?

От этой мысли я вздрогнула и зачем-то зажала себе рот рукой. Это не ускользнуло от Святоши, но я сделала вид, что не замечаю его вопросительного прищура. Ему случалось выслушивать от меня всякую дичь, но это…

Я слишком мало сомневалась в том, что вижу, чтобы не подозревать у себя начало самого настоящего безумия.

Заночевать мы должны были уже там, где начинались Итерскау. «Аутерскаа», — упорно вмешивался в мои мысли внутренний голос, исправляя то, что казалось ему помаркой. Хотя с чего бы вдруг? Как и все северяне, я привыкла называть Ветрила Мира первым именем. Что изменилось?

Из Семихолмовья они казались лишь бледным наброском на голубом полотне; три дня назад они бросили на нас свою густую тень и изменили мир в её пределах; сейчас они виднелись впереди, точно острые и сияющие стены безымянной крепости. Ближе к вечеру мы взошли на последнюю, милосердно пологую вершину и увидели, наконец, Аутерскаа в их истинном обличье. Каменная гряда перед нами росла из вечных снегов и оканчивалась в облаках, будто подпирая собой небо. Лики скал были гладкими и бесстрастными, а мы — маленькими и совершенно незначительными, недостойными даже слабого эха от наших голосов.

— Ох ты ж, — тихо сказал Святоша, — я почти не верю, что мы в самом деле дошли.

— И не говори, — отозвалась я. — Как далеко отсюда до той долины?

— Дня через два по моим расчётам мы должны уже быть на месте, — сказал Басх. — Я и не представлял, какие они… большие. Ветрила Мира…

Если только ветрило может быть каменным… Мной владела странная смесь ужаса и восторга, будто мой дух метался в безумной тишине Аутерскаа, лишившись всякой опоры.

Внезапно небо начало светлеть, сметая, наконец, снежное одеяло. Проглянули из-за вершин звезды… И полыхнула в вышине яркая зелёная лента. Ещё одна, затем ещё и ещё, и вот они танцуют на рвущихся тучах, сияя, ликуя и насмехаясь над нами.

— Это что ещё такое?.. — тихо изумилась я.

— Никогда не видела, что ли? — удивился Святоша. — Это Песня Неба. На Севере в осенние да зимние луны часто бывает, просто из Семихолмовья не видать.

— С ума сойти…

— Серьёзно? Никогда раньше не смотрела?

— Я тоже, — присоединился Басх к моему изумлению. — Много читал про это явление, но никогда не видел.

Святоша усмехнулся.

— Ну, любуйтесь тогда.

Тучи потихоньку расступались, выпуская невероятное сияние из-под своих клочьев. Зелёные ленты рассыпались по небу яркими трепещущими дугами. Для меня весь наш поход оправдался в тот же самый момент — сумасшедшие деньги, обещанные Басхом, здесь казались чем-то ненастоящим, далёким и ненужным.

Ты чего, братец мой, приуныл?

Не устал со скуки страдать?

Ты зачем сюда шёл, забыл?

Не на бал вели — помирать.

Вот и хватит в тоске тонуть,

На портянки душонку рвать:

Легче шею в бою свернуть

Чем безруким век доживать.

Хватит, братец, слезу точить,

Не кривись от вина — допей!

Слушай: если останемся жить,

Наших следом пошлют сыновей.

Слушай: если сегодня — смерть,

Завтра нам уж не голодать.

Хватит, братец, домой хотеть.

Кто ж нас столько-то будет ждать?

Песня зазвучала меж скалами так неожиданно, что мы все вздрогнули. Аутерскаа явно считали этот голос важней наших: прихотливое эхо неслось впереди песни, создавая впечатление, что её поёт каждый валун, да что там — каждая снежинка под нашими ногами.

— Вроде бы Околица прошла, — сказал Святоша. — А солдатня все поёт. Не спится же им тут. Ладно, пошли. Стемнело уж совсем, а на открытом ветре тут спать что-то не больно хочется.

Трава, засыпанная колким снегом, снова захрустела под сапогами.

Однако просвет в небе был очень недолог. Настолько недолог, что я уверилась, будто тучи разошлись исключительно по воле магической Песни. Не успели мы одолеть и полпути до скал, как серая пелена вновь сомкнулась над нашими головами, и мы оказались в непроглядном мраке. Святоша зажёг единственный уцелевший фонарь, но он не особенно помогал: снегопад сделался таким густым, что жёлтые лучи выхватывали из мглы лишь бесчисленные рои снежных пчёл.

До настоящего бурана погода не дотягивала, но брести почти вслепую было трудно и, признаться, жутковато. Святоша упрямо держал курс на скалы, где наверняка можно было укрыться от ненастья, а мы с Басхом покорно топали следом, постоянно поскальзываясь. Под ногами снова был подъём, причём довольно крутой, и при мысли о том, что от одного неосторожного движения я могу покатиться вниз, к горлу подступал противный ком.

Мы поднимались зигзагообразной тропой, и справа от меня оглушительно свистел нарастающий ветер. Метель скрыла от нас всё, что осталось внизу, заполнив пространство ревущим белёсым туманом. Совсем стемнело: обычно в это время мы уже грелись у костерка и жевали то, что Небо нам послало, а сегодня приходилось продолжать поход, несмотря на одолевающую усталость.

Долгое движение вдоль склона было единственным в нашем случае способом избежать изнуряющих пощёчин ветра. Вот Святоша, возглавлявший наше не особенно триумфальное шествие, скрылся из виду: впереди был поворот. Следом исчез и Басх, заслоняя рукой лицо.

Тут сквозь ветер прорвался звук, которого в этих горах не должно было быть. Тонкий, высокий женский голос, тянувший одну тревожную ноту. Прервался. Потом повторился — с резким повышением, словно зов водящего в прятках. «Ку-ку, где ты?..» — пронеслось в моей уставшей голове. Я обернулась, вгляделась в темноту. Ничего, естественно, не увидела, отнесла пробежавший по спине холодок за счёт пробравшегося под одежду мороза, развернулась обратно, и мне в лицо ударил особенно сильный порыв ветра. Я глотнула снежинок, закашлялась, и именно этот момент выбрала моя нога для того, чтобы не найти опоры.

За поворотом начинался обрыв, благодаря метели ставший невидимым, и вот по нему-то я и покатилась в колючую снежную мглу, успев издать что-то вроде короткого писка. Когда мёрзлая земля закончила пересчитывать мои рёбра, а лицо прочно утвердилось в снегу, я сделала попытку пошевелить конечностями. Вроде бы цела, если не считать тянущей боли в щиколотке.

Я села, выплюнула набившийся в рот снег. Нет, мне точно повезло. Интересно, далеко ли я улетела?

Попытавшись оценить высоту склона, я вдруг поняла, что это невозможно. Метель заслонила всё, а ночь окончательно вступила в свои права, оставив меня одну в холодной и враждебной пустоте. Где-то в ней пропал свет нашего фонаря, и вот от этого стало действительно страшно.

— Святоша! — закричала я, отфыркиваясь. — Свято-оша!

Ветер продолжал мерно свистеть, унося в неведомые дали и мой крик, и пар, слетающий с моих губ. Заметили ли они вообще моё отсутствие? Очень может быть, что и нет… Имеет ли смысл кричать?

Я с неожиданной злобой подумала о магах, подославших к нам Мстительную Жертву. Выжить-то мы выжили, да вот по их милости остались безо всех верёвок, которыми так предусмотрительно запаслись в Семихолмовье. Если бы мы были связаны между собой, как и положено делать при таких восхождениях, меня бы успели поймать.

Можно было попытаться идти вверх, но сейчас я могла делать это только вслепую. А что вообще я, собственно, сейчас могу? Брести в метель незнамо куда? Оставаться на месте и надеяться, что меня найдут, когда стихнет ветер? Второе — точно не выход: я просто замёрзну тут за ночь без костра и убежища. Если я попытаюсь идти, то, вполне возможно, заблужусь, но этот риск не так страшен, главное — выйти на подъём, и со временем я достигну скал. Во время ходьбы я хоть как-то согреюсь собственным движением, да и, может, набреду на какое-то укрытие — чем бес не шутит?

Приняв решение, я постаралась понять, в каком направлении двигаться и, выбрав дорогу, захрустела сапогами по холодному насту, в который понемногу превращался снежный покров. Время от времени я звала Святошу, но холодный воздух обжигал мне горло, и я мгновенно начинала кашлять. Ничего хорошего это тоже не предвещало — грудная жаба и горячка, которые я могу заполучить благодаря своим усилиям, не пробудят во мне никакой особенной любви к этим местам. Впрочем, если я не найду укрытия в ближайшее время, я получу всё это бесплатно, в виде подарка от Аутерскаа. И острая настойка во фляге не спасёт. Но не стоит пока об этом думать, главное — идти вверх и постараться не влипнуть во что-то похуже…

Ох, да что вы говорите.

Когда земля снова исчезла у меня из-под ног, я даже не удивилась. На короткий миг щиколотка снова полыхнула болью, и ветер как-то резко стих, уступив место звону в ушах от удара о что-то очень жёсткое. Я издала злобный стон, ощущая себя глиняным кувшином, с которым обращаются крайне небрежно. Подо мной теперь была твёрдая поверхность, мучительную встречу с которой мне чудом облегчила только толстая одежда.

Преодолевая гудящую боль теперь уже во всём теле, мне удалось встать. Ну и зачем я, скажите на милость, жаловалась на мглу метели? Тут была совсем кромешная тьма. Только та дыра, в которую я свалилась, роняла скупые отсветы на окружившие меня стены.

Проклятье.

Я несколько раз выругалась, и эхо моего голоса вдруг оказалось странно долгим. Кажется, я угодила не просто в яму, а в какой-то грот… или пещеру… Хорошо бы из неё нашёлся другой выход. Жаль только, что я не нетопырь.

— И что же делать? — спросила я сама себя. Эхо несколько раз повторило мой вопрос. Дыра над головой была слишком высоко, чтобы попытаться выбраться через неё, да и уцепиться, в общем, было не за что.

Тем не менее, моё нынешнее положение имело и приятные стороны: по сравнению с пронизывающим ветром снаружи здесь было почти тепло. По крайней мере, я не окоченею до утра, а это уже даёт некоторую надежду.

Только успокоившись, я обратила внимание на некоторую перемену в своих ощущениях. Мурашки, стадами бродившие по моему хребту от шеи и обратно, не имели ничего общего с холодом. Прислушиваясь к этому чувству, я впервые задалась вопросом, не связано ли необычайное дружелюбие моего «дара» с близостью Ветрил Мира. Легко ему было бесноваться и требовать к себе внимания там, где иной магии не водится, а при таком-то соседстве, пожалуй, притухнешь…

Что ж, время воспользоваться его покладистостью. Ох, мрак, этак я и привыкнуть могу.

Я сосредоточилась, напрягла пальцы и начала творить Жесты. Первая попытка провалилась, вызвав не до конца понятное мне облегчение. Но вторая подарила мне яркий огненным лепесток на ладони, а пещера вокруг озарилась ровным светом.

Стало ясно, что я угодила в что-то вроде подземного туннеля. Не слишком широкого — расставив руки в стороны, я почти касалась обеих стен. Заметив в свете магического огня деревянные подпорки, я поняла, что туннель построили люди. Вряд ли эльфы: уж куда вероятней, что таким образом солдаты пытались миновать заслоны Царства на пути к Аутерскаа… Кажется, я уже не отделаюсь от этого названия.

Здесь туннель прошёл слишком близко к поверхности, и потолок обвалился — это легко было понять по земляным кучам под ногами. Я бы непременно споткнулась о них, если бы не решила прежде зажечь свет.

Мрак отступил, и это помогло мне собраться. Теперь можно было подумать, что предпринимать дальше. Пытаться искать отсюда какой-то выход или не сходить с места? Может, дождаться утра? Двигаться куда-то по этому подземелью — чистой воды безумие: у меня нет никакой снеди, а охотиться или копать корешки тут не выйдет. Тем более, что моё оружие осталось у Святоши — он взял его, чтобы мне было легче идти, так что при мне оставались только охотничий нож да топор. А кто знает, что меня может ждать на здешних тропах?

Я попробовала запустить пучок искр к провалу. Он растаял на рвущихся оттуда холодных потоках ещё до того, как я торопливо разожгла новый.

Вздохнув, я уселась на один из рассыпанных валунов, обхватив магический огонь обеими ладонями: он дарил не только свет, но и тепло. Нужно переждать метель, ведь Святоша будет меня искать. Если уже не ищет. С него станется, даже в такую пургу…

Мною начала овладевать дремота: день выдался жутко утомительный. Какое-то время я клевала носом, просыпаясь оттого, что огонь в моих ладонях мгновенно начинал трепетать. И продолжалось это ровно до тех пор, пока звук хриплого и визгливого рога откуда-то издалека не разбил моё и без того хрупкое спокойствие вдребезги.

Я разом очнулась, сомкнув ладони и потушив свет. Через пару мгновений завывание рога вновь прокатилось по туннелю, отражаясь от стен и отправляя мою заячью душу куда-то в пятки. На третий раз меня прошиб холодный пот.

Дело в том, что я убила слишком много гоблинов, чтобы не знать их повадок. Более опытные охотники по звуку рога легко определяли племя, но сейчас это было неважно. Если эти горбатые твари оказались достаточно умны, чтобы покинуть лес и скрыться в горах во время осенних облав, мне с ними лучше не встречаться.

Рог снова повторился. То ли это эхо играло со мной, то ли гоблины и впрямь находились где-то поблизости. Я не выдержала и снова зажгла огонь: рычание гоблинской музыки в густом мраке сводило меня с ума. К тому же, твари видят в темноте гораздо лучше людей.

Так, Эльн, спокойно, уймись… Может, им сюда и не надо вовсе. Может, где-то там ниже у них просто стойбище в естественной пещере, а сюда они никогда не поднимаются. Пожалуйста, пусть это будет так! Соберись… В конце концов, это просто гоблины… Их же ловят на капканы, как дичь… Не трусь, дура, штаны сменить получится нескоро…

Под отчаянное биение собственного сердца я вспомнила о том, что гоблины не возражают против человечины, особенно зимой, когда с едой непросто.

Покрываясь под одеждой гусиной кожей, я доползла до стены, постаралась вжаться в неё и пригасила свой фонарик. Что-то в этот раз твари забрались совсем уж далеко… Мы ходили за их ушами на восток от Семихолмовья, а уходят они ещё дальше, к более пологим склонам — они не большие любители карабкаться по скалам. Наша тропа по краю Инеевой Ряски, напротив, прошла западнёй — не в последнюю очередь потому, что мы хотели с ними разминуться. Что заставило гоблинов прийти сюда? И они жить не могут без свежего мяса, откуда же они берут его под землёй?

Моё чутьё зацепилось за последнюю мысль, и мгновением позже я поняла, почему.

Гоблины не могут жить без мяса. Значит, они охотятся. А если они охотятся, их стойбище должно быть расположено неподалёку от выхода на поверхность.

Здравый смысл робко напомнил, что встреча с хищниками — возможно, оголодавшими — совсем недавно казалась мне плохой идеей. Очень может быть, что эти ребята — отщепенцы, которых из болот выгнали не только облавы, но и сородичи, иначе они не ушли бы к неприютным западным отрогам вместо насиженных восточных. Если так, то они могут быть не только голодными, но и здорово злыми.

Я посмотрела наверх. Метель и не думала стихать. Сколько времени Святоша потратит на то, чтобы отыскать эту дыру? Едва ли её станет лучше видно днём. А если меня и найдут, как они меня вытащат, если снова вспомнить об утрате верёвок?

У-у-у, сраные маги, почему все мои неприятности так или иначе связаны с ними?!

Кажется, у меня нет особенного выбора.

По туннелю снова пронёсся звук рога — всё ещё мерзкий, но уже не такой пугающий, как вначале. Похоже, что у ребят какое-то празднество. Если так, то мои шансы остаться незамеченной довольно высоки — гоблины бывают слишком заняты во время своих странных ритуалов и, кроме того, они вряд ли ожидают какой-то опасности под землёй. Можно посмотреть на их стойбище и пробраться мимо, а если нет — вернуться сюда…

Стараясь не слишком шуметь, я зашагала вниз по туннелю. Риск долгого и, возможно, бесплодного ожидания страшил меня гораздо больше, чем хоть какое-то действие, пусть и опасное. В конце концов, я услышу стойбище гораздо раньше, чем увижу, так что будет время подготовиться.

Вскоре стало ясно, что вернуться будет не так просто, как мне казалось. На первую развилку я наткнулась всего спустя несколько минут пути, но звук рога помог мне сделать выбор. Схожим образом я поступила и с двумя следующими; третья развилка показалась мне довольно странной. Голос гоблинской музыки заставил меня свернуть из крепкого, пусть и неширокого прохода во что-то вроде извилистой и неудобной кишки с сильным запахом сырости. Несколько раз я задела головой потолок, а кое-где едва поместилась — и это при моей-то худобе! Однако, звук рога усиливался, и это не давало мне сомневаться.

Кишка окончилась неожиданно. Когда вместо каменистой почвы мои ноги ступили на ровную и твёрдую поверхность, я сдавленно ахнула. Сжав кулак, я потушила свой огонь: тут он был попросту не нужен.

Да я попала в настоящий подземный дворец! С площадки, на которой я стояла, виднелись исполинские колонны. Я, очевидно, находилась под самым потолком, а площадка под ногами была частью какого-то большого строения. Внизу мерцало сразу несколько костров, и стало ясно, что именно этот-то памятник и облюбовали себе гоблины в качестве убежища. Умные ребятки, хорошо устроились.

От мысли, что это может быть ещё один склеп, меня продёрнуло холодком. Но, с другой стороны, именно поэтому у него должен быть иной выход. Вообще, каким бы целям не служило это место в древности, едва ли строители проникали в него через это подобие заднего прохода — значит, мои соображения верны хотя бы отчасти.

Осталось придумать, как спуститься вниз, и для этого непременно должен существовать способ. Кто-то раскопал это место и пробил дыру в стене из зелёного камня с ветвистыми фиолетовыми прожилками. Странно было бы предполагать, что искатели потратили столько времени, чтобы развернуться и уйти, оказавшись на том месте, где я теперь стою.

Хотя у них наверняка было что-то, кроме ножа и топора. Например, верёвка.

Площадка тянулась вдоль стены, как небольшой балкон. Я осторожно двинулась вперёд: судя по отдалённости костров, мой третий за сегодня полёт будет долгим и окончится куда хуже первых двух. Архитектурный изыск тянулся долго, и спустя какое-то время мне пришлось воскресить свой «фонарик»: потолок делался ниже, а свет — тусклей. Так я дошла до самого угла подземной залы, откуда виднелись очертания статуи в три или даже четыре человеческих роста вышиной, подпиравшей площадку снизу. Приблизившись к статуе и рассмотрев её получше, я вздрогнула.

Мрак меня забери, эти эльфские стражи действительно выглядят точь-в-точь, как Басх. Сходство было таким сильным, что мне стало нехорошо. Может, он и в самом деле избран судьбой для того, чтобы разгадать тайны затерянного Царства, и мы путешествуем в компании ожившей баллады?

Впрочем, самое прекрасное в этом страже было не сходство с учёным, а то, что он доставал макушкой шлема как раз до моей площадки. Во всяком случае, спрыгнуть ему на голову можно было почти без риска, а по гладкому копью в руке гигантского эльфа как раз можно будет съехать вниз.

Погасив огонь, я задалась вопросом, откуда же в этой зале освещение. Костры не могли рождать такой мягкий, будто рассеянный в воздухе свет; а снаружи сейчас ночь и метель. Впрочем, разобраться в этом сейчас не представлялось возможным, так что я принялась карабкаться вниз по статуе, мысленно извиняясь перед тысячелетним стражем за мои подошвы на его носу.

Внизу сгущался мрак, и передвигаться без магического света было бы трудно, не имей я под ногами совершенно ровного каменного пола, а впереди — маяка в виде костров. Иногда они скрывались за колоннами, которые у основания были толще, чем под потолком. Больше всего меня поражала их гладкость — мне и раньше случалось видеть эльфийские сооружения, но способность их создателей договариваться с беспощадным временем по-прежнему оставалась для меня загадкой.

Гоблинский рог оглашал залу своим хриплым визгом всё чаще и чаще, и мне казалось, что колонны каждый раз морщатся. Вблизи к рогу добавились глуховатые перезвоны и гортанное пение. Воздух около стойбища, и без того спёртый, был отравлен запахами нехитрого быта его обитателей. Я двигалась всё осторожней, пока не вышла к середине залы. Здесь колонны расступались; я заметила широкую полосу из светлого камня под ногами. Насколько я могла рассмотреть, свободное пространство имело форму правильного круга.

В самом центре виднелось что-то вроде разбитого пьедестала. Один из гоблинских костров пылал прямо у его подножия, а остальные пять или шесть костров поменьше были беспорядочно разбросаны по стойбищу. Красноватые языки пламени выхватывали из сумрака сгорбленную и костлявую фигуру гоблина, неподвижно стоявшего на вершине пьедестала. Чёрные силуэты его товарищей ритмично двигались вокруг, извиваясь и едва не переламываясь.

Как я и предполагала, в стойбище шёл какой-то ритуал, и это было прекрасно. Если у них есть дрова, чтобы жечь столько костров, выход просто обязан находиться где-то неподалёку. Кроме того, по своему немалому опыту охоты на них я знала, что после таких праздников все участники ритуала — охотники и воины семейства — будут валяться с закатившимися глазами до самого утра. Впрочем, перед тем они впадут в бешенство и разорвут каждого, чей запах им не понравится, так что лучше им не попадаться.

Гоблин-шаман, возглавлявший ритуал, снова затрубил в рог, и танцоры болезненно выгнулись. Они сделали это одновременно, и у меня возникло отчётливое подозрение, что они не управляют собственными телами. Это было странно, ведь у гоблинов никогда не водилось настоящей магии… Уж мы бы знали. И беса с два они бы дали нам себя ловить, если бы умели защищаться при помощи колдовства.

Подобравшись чуть ближе, я различила у ног шамана два грубых сосуда из глины. Во мне проснулось любопытство. Я находилась на вполне безопасном расстоянии, и мне ещё никогда не приходилось видеть подобных ритуалов. Если я успею уйти до того, как они взбесятся, мне ничего не грозит — тем более, что сперва они отлупят друг друга, так уж у них заведено.

Остальные члены семейства старались даже не приближаться к кругу танцующих, испуганно поблёскивая глазами из грубых подобий шалашей и шатров, разбросанных вокруг. Зрелище и в самом деле казалось зловещим даже мне, а от хриплого пения костлявого шамана и трепетания бледных перьев на его костлявых руках у меня тоскливо сжималось сердце. Немилосердно ломая собственные тела, танцоры описывали вокруг костра круг за кругом, и спустя некоторое время мне начало казаться, что эти гоблины ощущают себя единым целым.

Вдруг костёр полыхнул, напугав и меня, и нескольких гоблинов, приблизившихся к кругу танцоров слишком близко. Твари порскнули обратно по своим шалашам, а я отпрянула глубже во мрак колонн. Одновременно с этим шаман закончил петь, воздел руки с сосудами и принялся отрывисто каркать. Танцующие остановились, упали на колени и закачались в такт, достав из лохмотьев и шкур, служивших им одеждой, грубо вытесанные каменные ножи. Только теперь, когда они остановились, я заметила, что вокруг костра стоят какие-то плошки.

Шаман медленно поднимал сосуды всё выше. Когда он замер, все гоблины, принимавшие участие в танце, одновременно вскинули руки с ножами, без малейших колебаний надрезали себе запястья, и кровь тёмными струйками потекла во все плошки разом. Отложив кинжалы, гоблины взяли сосуды с собственной кровью и по очереди протянули их шаману, который разлил её по своим кувшинчикам.

Кухарят, значит. От этой мысли мне стало смешно, но ровно до тех пор, пока виски не зажглись предупреждающей болью. От глиняных сосудов, которые шаман бережно поставил на пьедестал, тянуло чем-то острым до рези в глазах. На какой-то миг я увидела колеблющиеся на пьедестале лунные травы, меняющие цвет вблизи кувшинов на тёмный, тяжёлый пурпур и пригибающиеся к поверхности, будто от сильного ветра.

Остальные гоблины выглядели теперь проснувшимися, но измученными. Все они держались за надрезанные руки и пошатывались. Шаман резко прикрикнул на них, по-видимому, велев расходиться. За ритуалом должно было последовать бешенство, но ничего подобного не происходило, и я начала подозревать, что это семейство сильно отличается от прочих.

Не поэтому ли они живут здесь?

От зелья, которое шаман сотворил из крови собственных сородичей, так сильно несло настоящим колдовством, что я продолжала наблюдать за стойбищем, забыв об опасности. Казалось, что даже пламя костра под пьедесталом приобрело пурпурный оттенок. Моё Созерцание, которое мастера Арэль Фир так упорно пытались во мне развить, сообщало зрению образы бесплотных лиловатых потоков, собирающихся вокруг шамана, который снова застыл в полной неподвижности. Резкие очертания его тела колебались в дрожащем над пламенем воздухе, а сосуды будто впитывали в себя чистую Силу, окрашенную в пурпур волей колдуна.

Гоблин, владеющей настоящей магией. Интересно, сколько бы за него отвалили в Тунглид Рэтур?

Увлёкшись наблюдением, я отпустила на волю своё Созерцание, и зала начала неуловимо меняться в моём восприятии. Колонны тяжело дрожали, будто толстые струны, и пространство полнилось низким, едва слышимым гулом, который становился тоньше и сильней со стороны шамана. Я поняла, что гоблин ещё не закончил своё колдовство. Похоже, он как-то использует это место…

Костёр стал совсем лиловым, и отсветы его бродили по стойбищу, словно злобные духи. Лунные травы колебались под моими стопами, беспокойно шепча. Я видела, как они испуганно стелются вокруг костра и уклоняются от его свечения, а каждый стебель, соприкоснувшийся с пламенем, меняет цвет и устремляется к сосудам.

Признаться, более завораживающей магии я до сих пор не видела. То, что во мне проснулось, Басх определил бы, как азарт исследователя, но я бы с ним, скорей всего, не согласилась. Не в последнюю очередь меня удерживал на месте страх; казалось, что если я сделаю хоть одно движение, шаман откроет глаза и посмотрит прямо туда, где я стою.

И что-то подсказывало мне, что маги из Тунглид Рэтур отдадут несколько тысяч эффи не только за самого шамана с настоящим даром, но и за рецепт его зелья. Если поймут, для чего оно нужно — моего разума на это явно недоставало.

Шёпот лунных трав становился всё громче и тревожней. Я поняла, что мне лучше уйти, и сделала несколько шагов вглубь залы, прочь от стойбища, усилием воли гася Созерцание. А пожалуй, эти горы учат меня куда лучше, чем люди… Если выберусь отсюда, попробую снова использовать его сознательно.

Двинувшись левей в обход стойбища — туда, откуда вроде как полз слабый сквозняк — я бросила последний взгляд на пьедестал, и меня прошибло страхом. Глаза шамана были открыты, и он смотрел точно в мою сторону. Если бы не расстояние и мрак, я бы даже сказала, что на меня.

Костёр лишился своего пурпура, колдовство угасало. От мысли, что теперь шаман, освободивший своё сознание от ритуала, может почувствовать моё присутствие, мне стало совсем плохо. Но останавливаться уже не было смысла. Если я опоздала, то я ничего не смогу изменить. Нужно просто идти — медленно, осторожно, шаг за шагом…

Когда дремотный гул колонн исчез за оглушительным верещанием шамана, призывающего подмогу, я даже не удивилась. Мгновением раньше, чем его искривлённая зимами рука указала гоблинам направление, я во всю прыть кинулась навстречу сквозняку.

Каменный пол слегка подрагивал от топота за моей спиной. В надежде отыскать укрытие, которое защитит меня хотя бы от охотников, я совсем забыла о своей злополучной щиколотке, ушибленной при падении со склона. Когда за одной из колонн возник желанный просвет, боль в ноге стала уже совсем невыносимой, и я бежала всё медленней с каждым мгновением.

Последней моей мыслью перед тем, как удар дубины вышиб из меня дух, было «Так мне и надо».

15

— Эй, отродье! Платить-то чем будешь?

Весна выдалась холодной. Вот и сейчас небо за окошком трактира ворчало; дождь лил с самого утра, и я вымокла насквозь. Пробираясь к пылающему очагу за спинами хмурых крестьян, я рассчитывала хоть немного обсохнуть у огня. Но трёхдневная голодовка давала о себе знать слишком сильно, и я, не выдержав, попросила у тощего и очень худо пахнущего трактирщика ломоть хлеба. Я понимала, что меня вышвырнут, как только поймут, что мне нечем за этот хлеб заплатить, но надеялась хоть немного согреться до этого.

Видимо, на этот раз зря.

На первый окрик трактирщика я просто не отозвалась — может, оставит меня в покое ещё хоть ненадолго. Но за ним последовал второй, и прозвучал он ещё острей.

— Ты чего там, оглох, полукровка? Платить чем будешь, я тебя спрашиваю? Я нищим не подаю!

Я снова порадовалась тому, что моё тело оставалось совершенно мальчишеским, несмотря на шестнадцать прожитых зим. Ума не приложу, как бы я избежала борделя, если б Небо прокляло меня пышной грудью вроде той, которую щедро показывала гостям женщина за прокопчённым прилавком — не то дочь, не то жена крикливого трактирщика. Глаза у неё были ещё злей, чем у него.

Тем временем трактирщик уже протискивался ко мне через столы и спины посетителей. Я давно заметила: чем бедней заведение, тем хуже в нём отнесутся ко мне. По тесноте и темноте в этой таверне вполне можно было подумать, что съеденная мной корка хлеба способна разорить хозяина.

Я продолжала смотреть в огонь, смирившись с неизбежным. Лучше не портить последние мгновения в уютном тепле страхом или сопротивлением. Когда меня грубо тряхнули за воротник, я не почувствовала злости. Ткань чуть треснула, но и этого я тоже ожидала — тряпка, заменявшая мне плащ, перенесла уже много испытаний. Может, мне удастся украсть ей замену, когда я доберусь до ближайшего города.

— Я с тобой толкую! — рявкнул трактирщик, обдав меня запахом кислятины. — Или ты не только оглох, но и онемел?!

Увернувшись от оплеухи, я проскользнула под его рукой и только пожала плечами, направляясь к двери:

— Простите, у меня нет денег.

— Чего-о-о-о?! — взревел трактирщик. И кто бы мог подумать, что у этого тщедушного человечка есть силы так рычать. — Тинва, а ну не выпускай его!

Грудастая женщина метнулась к двери с проворством, которого я никак от неё не ожидала. Она опередила меня всего на мгновение: мы столкнулись, и я утопла своим сопливым носом в её прелестях. От резкого запаха ветчины, который они издавали, я чуть не лишилась сознания.

Тинва толкнула меня с такой силой, что я полетела на пол. Её цепкий взгляд обежал мою неказистую тушку с ног до головы, и она сообщила трактирщику, вздёрнув пухлый подбородок:

— Дарн, а это девка.

Ах ты, сука.

— Да хоть сама Мать Всех Лучей! — рявкнул Дарн. — Мне нужно, чтобы она заплатила за то, что съела!

— Я же вам говорю, у меня нет денег.

Через окна не сбежать, маловаты… Да и слюда вставлена: изрежусь. Как бы заставить Тинву отойти от двери?

Происходящее заинтересовало мрачных посетителей таверны. Лица, утомлённые тяжёлым трудом и непогодой, посветлели: сейчас кого-то будут бить, потеха!

— А ну, выворачивай карманы, полукровка! — Дарн дёрнул меня вверх и с силой тряхнул, будто я была кошельком, в котором он надеялся отыскать завалявшийся медяк.

Я повиновалась. Мои карманы пестрели красноречивыми дырками, как и вся одежда. Тинва, словно вросшая в порог, грязно выругалась и плюнула на пол.

— Ну-ну, хозяйка! — загоготал кто-то со стороны прилавка. — Сама ведь оттирать будешь!

— Своё не пахнет, — огрызнулась Тинва. — Дарн, общупай хорошенько, может, припрятала чего?

— Стой смирно, мразь! — костлявые лапы трактирщика вцепились в мои рёбра, будто хотели их сломать ударом.

Это было уже слишком, и я отпрянула назад, к дощатой стене, ощущая мучительную слабость и дрожь в каждом мускуле.

— Не трогайте меня, пожалуйста! У меня совсем ничего нет, я вам не вру!

— Так-таки ничего? — с ехидцей переспросил Дарн. — Зашла в мою таверну, а платить и не собиралась? Не, Тинва, ну ты посмотри на эту наглую бродягу!

— Слышь, ты, — Тинва насупилась, глядя на меня. — Если есть чего — лучше отдай по-доброму.

— У меня ничего нет, — повторила я, чувствуя, что силы мне почти изменили.

— Тебе же хуже, — трактирщица пожала дебелыми плечами и обернулась к посетителям. — Эй, парни, кто хочет трахнуть остроухую? По десятке красными, и тащите её на кухню.

Трактир немедленно загалдел, а меня затошнило, будто моё тело было готово отдать эту несчастную корку хлеба обратно, лишь бы отвести от себя надвигающийся кошмар.

— Не надо, пожалуйста… — прошептала я, даже не надеясь, что в поднявшемся шуме меня хоть кто-то услышит. — Что угодно, только не это…

Дарн услышал. Но в его остром лице, обращённом ко мне, не было ни капли сочувствия.

— Ну, я б тебя заставил полы отдраить. Но так мы ещё и заработаем.

У меня закружилась голова. Крестьяне громко спорили, кто будет первым, а я озиралась в поиске какого-нибудь оружия. Но вблизи ничего не находилось, только над очагом висело что-то вроде колуна.

К шуму добавился звон: радостные посетители доставали кошельки. В приступе отчаяния я кинулась к очагу, обогнув Дарна, который явно не ожидал от меня такой прыти. Едва не обжёгшись, я подпрыгнула над огнём, но до колуна не достала. Тинва что-то крикнула, но я не прислушалась. Уцепившись за рукоять со второй попытки, я сорвала колун и завизжала:

— Не подходите ко мне!

Крестьяне обескураженно затихли, а я прикинула, за сколько прыжков я доберусь до трактирщицы, и хватит ли у меня духу её ударить. В треске пламени за спиной мне слышался осторожный шёпот, будто дающий мне какие-то советы…

Ох, друг, если б я только могла их понять.

— Дарн, ну чего ты стоишь, отбери у неё топор! — рявкнула Тинва.

Мгновение было упущено. Дарн ощерился и достал из-за пояса кривой и, кажется, ржавый нож, заступая мне дорогу к двери.

— Экая сучка-то, — заржал кто-то из посетителей, — строптивая! Тинва, скинь пару монеток, кобылка-то необъезженная!

— Э, нет, новый-то товар завсегда дороже! Ещё вякнешь — надбавлю!

Хохот.

Моё горло стиснули страх и слёзы. Не дамся. Лучше умру, лучше…

Дарн сделал шаг ко мне, и мои виски вспыхнули — резко и ярко, будто украв часть жара у бормочущего позади очага. Мгновение — и трактир наполнился серебряным мерцанием лоз.

«Я могу помочь, — шептало пламя. — Дай мне руку».

Колун упал на пол, и призрачные стебли с любопытством обвились вокруг него. Я отвела ладонь назад и ощутила жгучий поцелуй на кончиках своих пальцев.

— Э, остроухая, ты чего… — начал было Дарн, глядя в моё лицо расширяющимися тёмными глазами, и я с неожиданным наслаждением распознала в них… страх.

Ещё до того, как он закончил, пламя радостно покинуло пределы очага и заплясало на лозах, распространяясь по ним со скоростью солнечных лучей. Огонь в мгновение ока достиг столов, и мои уши наполнились криками, среди которых громче всего звучал душераздирающий вопль Тинвы. Жаркие золотые волны растекались по таверне, огибая меня и с явным наслаждением пожирая всё, что попадалось им на пути.

Посетители кинулись к дверям, и первый из них отшвырнул застывшую в ужасе трактирщицу в сторону, на пол — как она меня до этого. Кашляя в едком дыму, Дарн кинулся к прилавку — должно быть, за деньгами. Как только последний из крестьян покинул таверну, я направилась к выходу следом за ними. Тинва вскочила, не обращая на меня внимания, но поскользнулась на чём-то — может быть, на собственном плевке — и замешкалась.

Гибкие лозы пронзили её тело, и, несмотря на то, что пламя ещё не добралось до дверей, одежда на ней расцвела. Огонь знал, чего я хочу. Пытаясь стряхнуть с себя алчное золото, живой факел выбежал наружу, и пронзительный визг начал стихать. Покинув зал, я поняла, что Тинве не повезло: дождь закончился.

Мои виски горели ещё некоторое время после того, как пылающий трактир скрылся из виду. Когда жжение прошло, я свалилась в грязь на обочине и мгновенно уснула.

…Очнулась я все в том же липком мраке. Впрочем, когда глаза привыкли, я заметила на полу желтоватые отблески. Стало ясно, что нахожусь я в каком-то изрядно провонявшем шалаше и валяюсь на шкуре. Руки у меня болели ещё сильней головы: гоблины связали их чем-то тонким и очень крепким, вроде жил, и путы врезались в кожу так сильно, что я едва подавила стон.

Разумеется, ноги постигла та же участь. Хоть в рот ничего не засунули, и на том спасибо — я бы захлебнулась собственной рвотой, и вот этого бы точно не пережила. Странно, что не сожрали до сих пор. Размышляют, верно, с чем меня лучше будет сварить.

Как и следовало ожидать, ножа и топора я лишилась. Ох, сраный шаман. Нужно было верить в него больше, мрак меня забери.

Если я выживу на этот раз, то даже с пчёлами начну вежливо здороваться, честное слово. И на что мне только сдался этот его ритуал, а? Следовало тикать сразу, как запахло магией, а не пялиться на это, будто Йульская мистерия на две луны раньше пришла. Ох, Эльн, задница ты беспокойная, вот что тебе было от него надо?

Покосившись на вход в шалаш, я принялась медленно и уныло сквернословить, вспоминая самые грязные ругательства, которые когда-либо слышала. Стало немного легче, и какое-то время я таким образом развлекалась. Потом у меня пересохло в горле, и я перестала наслаждаться бранью.

Когда я уже начала думать, что меня решили уморить голодом и подвялить, в шалаш влезли два тощих гоблина. Они наклонились ко мне, пахнули смрадом из гнилых пастей прямо в лицо и поволокли наружу, вцепившись в мои плечи тонкими когтями, настолько острыми, что я чувствовала их даже сквозь одежду. Подтащив меня поближе к одному из костров, они снова швырнули мою тушку лицом на мёрзлый пол.

Затылок болел. Мне захотелось повернуться на спину, чтобы холод от камня хоть немного помог тяжёлой голове проясниться.

Тут в мой бок врезалась маленькая и очень жёсткая ступня, а сверху раздалось хриплое карканье:

— Двуногая ррайват! Опять вы приходить нашу гарванияр!

— Чего? — опешила я, пытаясь хотя бы взглянуть на говорившего.

— Ходить вы много, тупая ррайват! Хотеть вы много есть тоже!

После этого гоблин перешёл на родной язык, явно отдавая какие-то приказания. Меня перевернули лицом вверх и дёрнули за плечи, усаживая. По грязно-белым перьям, шелестящим от каждого движения, я распознала в наклонившемся ко мне гоблине самого шамана.

— Ты говоришь по-нашему? — спросила я, глядя на него ошалело.

— Не Марр тупой. Ты, ррайват, тупая. Марр нет. Марр говорит! Ты ходить тут, чтобы забрать вайтурги? Отвечать мне!

Он снова пнул меня, на этот раз в живот.

— Я даже не знаю, что это такое, — выдохнула я, сгибаясь. — Я просто заблудилась! Упала в яму и пришла сюда потому, что искала выход!

— Лгать! Ррайват только лгать! Вы все хотеть только вайтурги, убивать нас за вайтурги!

— За уши, что ли? — не поняла я. По крайней мере, мне доводилось отрезать у гоблинов только это.

— Тупая ррайват! Думать ты, что я не знать про охоту за вайтурги! А я не отдать вам вайтурги! Прятать тут!

— Да что такое это твоё «вайтурги»?! — возмутилась я. — Я вообще впервые слышу об этой твоей…

— Ррайват приходить за вайтурги и не знать, что есть вайтурги?! — вне себя от праведного гнева, гоблин переорал меня в два счета. — Ты красть это и не знать, что это?!

— Ох, ну конечно, — пробурчала я, смиряясь. — Какая проницательность.

— Марр ненавидеть тупых ррайват! — гоблин сорвался на визг. — Ты не знать? Приходить и не знать! Марр сделать! Марр сделать так, что ррайват узнать сила вайтурги Марра! Ты хотеть её, и ты получить!

Последняя фраза шамана в моей гудящей голове даже не удержалась. Стало ясно, что всем мои попытки что-либо ему растолковать пропадут втуне. Похоже, он не намного умней прочих своих сородичей, хоть разница и заметна.

— Тупые ррайват, — гоблин распалялся все сильнее, причём даже без моего участия. — Вонючие! Уродливые!

Ого, как его продёрнуло-то…

Изрыгая все бранные слова людей, какие были ему известны — а их оказалось немало — шаман повернулся и крикнул что-то остальным гоблинам. Кажется, те попытались ему возразить, но ничего не вышло: он только принялся вопить ещё громче. Эхо возвращало его крики многократно, и мне начало казаться, что боль в моем затылке ему подвывает.

Впрочем, когда я увидела, что именно он требовал, мне поплохело окончательно.

Какой-то гоблин притащил в сухих и гибких ладонях один из тех самых сосудов, в которые до того лили кровь участники странного ритуала. Шаман выхватил его так резко, что тёмная жидкость чуть не выплеснулась. Несколько вязких капель шлёпнулось на пол, не внушив мне ни малейшей надежды на что-то хорошее. Шаман Марр принялся долго и отрывисто каркать, а затем ко мне подскочили два гоблина. Они схватили меня за шею и заставили поднять голову, едва не задушив. Я пыталась сопротивляться, но ничего не вышло: голова страшно кружилась, а руки гоблинов были хоть и маленькие, но очень сильные и цепкие. Их когти, царапающие мою кожу, могли вскрыть любую глотку не хуже ножа.

— Ты будешь пить вайтурги, — неожиданно тихо и правильно сказал шаман, приближаясь ко мне с кувшином в руках. — Познаешь силу народа Марра.

— Да оно мне не нужно, — выдавила я сквозь кашель, стараясь от него отвернуться. Запашок от кувшина шёл тот ещё: несло чем-то тошнотворным и сладковатым, схожим с «ветром погоста» как называл Святоша тот ни с чем не сравнимый дух, стоящий обыкновенно над большими кладбищами. О Небо! Неужели… Трупные грибы?!

Твою мать. Можно я умру прямо сейчас? От такого питья я буду загибаться долго и мучительно — явно дольше и мучительней, чем заслуживаю.

К тлену примешивался аромат каких-то пряностей и полыни. Я никогда не думала, что буду скучать по насмерть прогорклому элю из «Бревноликой Стервы», но, похоже, этот момент настал. Если бы мне сейчас предложили выбор между этим элем и пойлом Марра, я с воплем ликования выпила бы эль.

— Пошёл ты! — зарычала я, барахтаясь в путах и объятиях гоблинов. — Отвали, мразёныш! И ва… дрянь свою оставь себе! На кой хрен она, по-твоему, мне сдалась?!

— Марр проучить тупую ррайват навсегда, — шаман оскалился. — Ты пить.

— Нет, — отозвалась я, стискивая зубы что есть силы.

— Да.

Вблизи глаза гоблина показались мне огромными до безумия и жёлтыми, как первые осенние луны. Он поднёс кувшин совсем близко к моему лицу, и запах зелья ударил в нос не хуже дубины. Я дёрнулась и закашлялась, от вони заслезились глаза, а к горлу подступила тошнота. Рассудок мой начал мутиться, а Марр схватил меня за подбородок свободной рукой и больно сжал его, заставляя меня открыть рот. В тот миг я, наверное, вполне способна была перекусить что-нибудь железное — с такой страстью я сжимала челюсти.

Но вот я почувствовала пальцы товарищей Марра на лице, и кто-то умный догадался, наконец, зажать мне нос. Мои губы раскрылись сами собой, и не успела я вдохнуть, как густое и душное зелье заполнило рот. Я всей душой пожелала, чтобы меня тут же и вытошнило. Прямо на бесова шамана.

Но ничего не вышло. Борясь с удушьем, я всё-таки проглотила зелье, и хватка гоблинов мгновенно разжалась. Твари отпрянули назад, а я, наоборот, упала на локти, кашляя и отфыркиваясь. Марр каркал над моей головой. Может быть, это был смех.

Едва мне удалось восстановить дыхание, я с ужасом ощутила, как мои внутренности загораются. Волна жгучей мути родилась где-то меж рёбрами и стремительно заменила собой все: кровь в моих венах, воздух, который я выдыхала, мысли, которые продолжали судорожно метаться в угасающем сознании… На грани слуха застучали барабаны, мои глаза начали закатываться, и я уже приготовилась к новому обмороку, отчаявшись противиться действию зелья.

Но спасительное забытье все не наступало. Я подняла мутный взгляд на Марра, пытаясь открыть рот и что-то сказать. Без толку: челюсти меня не слушались. А потом я и вовсе перестала их чувствовать. Боль в затылке исчезла: головы у меня больше не было. Несколько долгих мгновений — и всё моё тело вдруг оказалось бесследно стёрто.

За спиной шамана, казавшегося мне теперь только расплывшимся тёмным пятном, полыхал костёр. Барабаны продолжали стучать где-то на самом краю разума. Дух мой оказался в плену и яростно метался теперь по своей темнице. Зала медленно растворялась в шёпоте камней, гуле колонн и певучих голосах костров, которые ворвались в мой изнасилованный разум как-то единовременно, болезненно и резко — я не сразу различила свой собственный крик в этом хоре. Полуразмытые очертания моих пальцев окрасились красным — должно быть, я поранила их, бессильно царапая пол… Зрение всё больше отказывало мне, и всё, что у меня оставалось — это слух, невольный проводник безумия.

Каждым уцелевшим чувством я молила мир о помощи. Может быть, вслух — если так, это должно было очень радовать Марра. Звено, соединявшее мою волю с телесной действительностью, было разъято — и, казалось, навсегда. Я захлёбывалась рыданиями, барахтаясь в пятнах постепенно тускнеющего света.

Пожалуй, магам из Тунглид Рэтур это варево и в самом деле пришлось бы по душе. Особенно мастеру наказаний. О, он бы скоро нашёл ему применение!

Неторопливый мрак овладевал мной всё больше и больше, и я рвалась к остаткам сероватых искр, будто к рукам, тянущих меня из омута. Мучительно ясно осознавая каждое мгновение своей агонии, я не хотела даже мести — я хотела отнять у темноты хоть одну каплю жизни, хоть один тусклый блик.

Но когда все голоса окончательно смешались, а жернова мрака, казалось, перемололи последний луч, мир… взорвался.

Когда рассеялась жгучая, нездешне-лазурная слепота, я поняла, что смотрю сквозь каждый лунный стебель одновременно. Для моего чудовищно расширившегося разума в эльфийской зале больше не осталось тёмных углов. Я трепетала от незримого ветра, струилась по каждой колонне, ловила лепестками чувства живых.

Болезненно тонкое, несмотря на одежду, тельце у ног шамана пошевелилось и застонало. Я не сразу поняла, что оно принадлежит мне. Ох, мрак, мне следует лучше о нём заботиться! Кто знает, надолго ли я смогу сохранить своё сознание таким, как сейчас.

Я позволила лозам охватить своё тело, проникнуть в спутавшиеся волосы, и тихие, музыкальные аккорды света поплыли сквозь мою кожу, мешаясь с кровью и несколькими уцелевшими мыслями.

Пустота. Одиночество. Страх. Когда свет коснулся их, они истлели и растаяли, а потом моё тело подняло голову. Ритм пламени шести костров, шести огромных, жарких сердец, звучал вокруг него, а я вилась вокруг них прихотливыми узорами, танцуя под их невидимый бубен.

Моё тело, почти полностью поглощённое стеблями, снова шевельнулось, опёрлось на локти и село перед шаманом. Гоблин смотрел на него с превосходством, не чувствуя моего голубого дыхания на своих измятых перьях.

Он умел подчинять себе лунный свет, но сейчас этим светом была я, и моей воли вокруг него было гораздо больше.

Марр каркнул что-то и попытался отвесить моему телу костистый пинок. Не вышло: стебли ужалили его, и он подался назад с хриплым стоном. Стон быстро перерос в новое карканье, высокое и яростное, и гоблины-охотники, стоявшие рядом, направились ко мне, обнажив каменные ножи. Одно движение лоз — и ножи треснули в их лапах. Охотники с визгом выпустили оружие, но до земли оно не долетело, превратившись в каменную пыль.

Всё, мне это надоело. Пора брать ноги в стебли и выводить отсюда мою бесполезную тушку.

Тело встало, пошатываясь с закрытыми глазами. Марр уже попросту заревел и воздел лапы, а я услышала его зов: приди, останови, проучи её!

Э, нет, дорогуша, не в этот раз.

Крик гоблина стал удивлённым, затем горестным. Магия перестала ему подчиняться, и у него явно не было запасного плана на этот случай. Но охотники всё ещё отзывались, и из шатров высыпало около десятка гоблинов с ножами и копьями. Их товарищи, уже пытавшиеся меня взять, замахали им лапами, но, кажется, без толку: воины метнулись ко мне — и то же лишились оружия.

На лицах гоблинов отразился ужас. До них быстро дошло, что Марр не может их защитить. Моё тело развернулось в их сторону, и они, заверещав, бросились врассыпную.

Я увидела, как шаман, отчаявшись, подхватывает с земли один из своих кувшинов, раскрывает неожиданно огромную пасть и поглощает его содержимое в несколько глотков.

По лунным травам пронёсся мощный порыв ветра, и моё поле зрения разом уменьшилось почти вполовину. Воль стало две; мрачный, ядовитый пурпур медленно потёк вниз по колоннам, собираясь вокруг шатающегося шамана и будто бы облекая его в рваный плащ.

Серебряные лозы скрестились с аметистовыми, пронзая стонущий воздух. Мы защищали собственные тела от острых мыслей друг друга; колючие и жёсткие стебли шамана уступали моим в гибкости и проворстве. На место одной лозы, израненной пурпурными шипами противника, приходило две новых, и чувство поразительной, никогда ранее не испытанной свободы окрасило мою волю в солнечное золото.

Мой разум захлебнулся этой переменой, и на какое-то мгновение мой контроль над лозами ослаб. Враг только и ждал этой бреши. Пурпур хлынул навстречу золоту, тесня его, и в этот момент сердце тёмного гнезда вспыхнуло. Марр впустил в наш поединок третью силу: огонь.

Лиловатое пламя заструилось по терновым стеблям его разума, и в первый миг этой новой боли всё моё существо стало криком. Я направила свою волю на другие костры, пытаясь уравновесить огонь шамана своим, но…

О, непростительная наивность! Созвездие костров, сияющее в лунных травах жарким кольцом, заперло мою волю в своих пределах: Марр владел каждым из очагов. Застыв в беспомощности, я остро почувствовала, как рассеивается моя власть над стеблями, а пурпур неторопливо поглощает всё за чертой аметистового огня.

Болезненно уменьшившийся разум метался на последнем золотом островке; мои лозы бушевали, изо всех сил отбиваясь от цепкого терновника. Всё моё внимание было поглощено сопротивлением.

Надолго ли меня хватит?.. Огонь питал волю шамана, и я видела, как крепнут и утолщаются её стебли. В этом призрачном мире они были всем; тот, кто лишался их, проигрывал. И сейчас, очевидно, это происходило со мной.

Я сместила усилия своего разума на тёмную границу. Времени у меня оставалось явно немного, но если я успею поколебать контроль шамана… Да, легче подумать, чем сделать, хотя здесь это почти одно и то же.

Ведь лунными травами владеют желания того, кто бродит среди них… и Марр желает меня убить. Эта мысль лёгкой искрой скользнула в самое сосредоточие моей воли и укрепила её неожиданной надеждой.

Мои лозы пришли в движение. Пурпур сумрачно наблюдал, как они рассеиваются, открывая путь к моему телу. Я делала это медленно, пряча страх за гибкостью, а надежду — за трепетом. Лозы яростно боролись с кольцом огня, постепенно поддаваясь его жару; Марр должен был почувствовать, как мои силы иссякают, он должен был в это поверить…

С дрожью боли я отдала пламени внешний круг своей защиты, и золото застонало, превращаясь в аметистовый мрак. Я отпускала мгновение за мгновением, вторично переживая угасание всех оставшихся чувств и удерживая собственную волю в одной точке. И вот, когда я почти стала пятном слабого света на колышущемся покрывале пурпура, пришло то, чего я так мучительно ждала.

Торжество. Его волна ещё катилась по терновым стеблям, когда я ударила. По освобождённому мной пути уже неслась колючая смерть, и я лишь на мгновение опередила её, направив своё внимание туда, где Марр его ослабил.

На костры.

Моя воля рванулась прямо в пламя, и золотые лозы рассекли тлеющий пурпур, будто гибкие шпаги. Волна торжества слилась с моей яростью и уничтожила аметистовый шип, остановившийся в каком-нибудь шаге от меня.

Воля Марра рассеивалась, как моя за минуту до этого, а я отпустила свой гнев на свободу и смешала его с радостным рёвом пламени. Огонь вышел из берегов и затопил всё.

За миг до того, как он охватил шатры и кого-то из обитателей, Марр пал с золотой иглой в сердце.

Спасаясь от жаркой бури, гоблины бросились бежать. Моё тело развернулось и направилось следом за ними, усмиряя огонь на своём пути. Твари прытко уворачивались от жгучих огненных плетей и огибали колонны, неспособные послужить им укрытием. Я могла бы уничтожить гоблинов, но зачем? Лучше, если они покажут мне дорогу к выходу.

Осиротевшие твари выбежали в тёмный коридор, мгновенно озарившийся золотыми лозами моих мыслей. Тело не успевало за ними, но я простёрла своё внимание далеко вперёд. Впрочем, не слишком: как я и предполагала, выход оказался совсем рядом.

В иное время величие каменных врат, преградивших путь гоблинам, впечатлило бы меня куда сильней, но сейчас они были препятствием и для меня. Огромные створки уже поддались усилиям кучки, верещащей на разные лады от ужаса. Золотые лозы вгрызлись в узорчатый камень, и по вратам побежали глубокие трещины. Несколько мгновений — и преграда распалась.

Что сталось с гоблинами, я уже не увидела, потому что из-за ворот хлынуло яркое до слёз сияние, а следом ворвался разъярённый ледяной ветер. Тысяча резких, ослепляющих плетей разом хлестнула по моей воспалённой воле, и она не выдержала. Золото погасло, уступив новому, последнему на сегодня забытью.

…— Эй, ты, — кто-то тряс меня за плечо. — Ты вообще живой, леший тебя побери?

Я с трудом разлепила веки. Мутное безразличие сна медленно оставляло меня, и где-то на самом краю памяти робко клубились воспоминания о том, что произошло в трактире. Тошнотворный запах сырости владел моим обонянием, но мне было почти наплевать.

Я подняла голову и увидела над собой тёмный силуэт. Уставшие глаза не сразу сумели распознать, мужчина это или женщина, но силуэт повторил:

— Ты живой?

Голос мужской. Остаётся только надеяться, что моя тушка сейчас выглядит достаточно непривлекательно, чтобы он прошёл мимо.

— Я… да, я в порядке, — дрожа и пытаясь кивнуть, я села.

Тёмные поля, уходящие вдаль, качались и плыли вокруг меня. Привычная боль в каждой мышце, привычная пустота в желудке… Будто и не было той плесневелой краюхи.

Надо вставать, в самом деле. Вот дойду до города и отыщу местечко выспаться. Здесь же меня ничего хорошего не ждёт. Ну, давай же, Эльн, поднимайся…

— Эй, эй! — незнакомец подхватил меня, когда я начала снова оседать в грязь. — Тебя ранили?

— Нет, я не ранена.

Спеша уверить путника, что мне не нужна его помощь, я выдала себя с потрохами. Разозлиться не вышло. Сил осталось настолько мало, что я не чувствовала ничего, кроме тупого безразличия.

Я защищалась, как могла, и до тех пор, пока могла. Если Небо намерено отдать меня на растерзание, мне больше нечего на это возразить.

— Ты стоять-то можешь? — спросил незнакомец, и в его голосе проступило неожиданное для меня сочувствие. — Только честно.

— Могу…

Путник разжал руки, и я снова шлёпнулась на землю. Поля закачались пуще прежнего, а ноги будто отнялись. Я чавкнула ладонью по грязи, пытаясь хотя бы не лечь в лужу снова.

— Я же просил не врать, — укоризненно сказал незнакомец.

Он присел рядом со мной, и я смогла рассмотреть его лицо. Тёмная борода с проседью, несколько шрамов на лбу, острые глаза цвета орешины. Много морщин…

Ещё не стар, наверное. Зим сорок — сорок пять, не больше.

За спиной незнакомца глухо поскрипывал кожаный колчан, полный стрел, а над плечом поднимался простой тисовый лук.

— Давай вот как сделаем, — сказал он, глядя мне в глаза. — Если ты мне сейчас скажешь, что ты не подыхаешь тут от голода и холода, я тебе поверю. Пусть это и будет враньём — мне наплевать. Навязываться я не собираюсь. Но если ты скажешь, что ты в беде, и тебе не помешала бы крынка тёплого молока да постель — я постараюсь что-нибудь придумать. Выбор за тобой.

— У меня нет денег, — сказала я, отводя взгляд.

— Да уж я вижу! Ты думаешь, мне они от тебя нужны?

Моё тело само по себе дёрнулось, пытаясь отстраниться. Нет, какие-то силы во мне ещё есть… Но если этот мужчина захочет получить своё, я всё равно уже не смогу защититься…

— Эй, да что с тобой?! — изумился незнакомец.

— Мне нечем вам заплатить, — пробормотала я, чувствуя, как на глазах выступают слёзы. — У меня совсем ничего нет.

— Та-ак. Да погоди ты ползти, дай договорить-то! Уф. Ты, значит, девка? Понятно всё с тобой. Заруби себе на носу, мне твои прелести даром не сдались. Я что, похож на любителя младенцев? Тьфу ты… Тебе помощь нужна или нет?

— Нужна… — хлюпая носом, я смогла, наконец, кивнуть.

— Слава Небу, немного ума в тебе ещё уцелело, — закатив глаза, незнакомец поднялся, стаскивая с себя толстый плащ. Под ним обнаружилась добротная куртка из оленьей кожи.

Через пару мгновений душноватое тепло плаща полностью окутало меня, а я взмыла с земли, привалившись головой к плечу странного путника.

— Зови меня Би, — сказал он. — И ни о чём не беспокойся. И не таких выхаживали.

…Я пришла в себя от холода. Щека, которой я прижалась к каменному полу, совершенно заледенела. Я попыталась пошевелиться. Тёплом, большом одеяле… которое лежит на кровати в уютной комнатке какого-нибудь трактира, где в зале весело трещит камин, а милая пухлая служанка разносит вино с пряностями.

Картинка представилась мне так ясно, что я расплакалась от невозможности попасть туда прямо сейчас. Пошевелиться оказалось очень тяжело, но с помощью неимоверных усилий и площадной брани мне все-таки удалось встать на ноги. Всё, что произошло в эльфийской зале, вдруг показалось мне идиотским сном — разве я способна на такое?

Однако, оглядевшись, я поняла, что мне все это не приснилось. Тёмными пятнами в снегу то тут, то там проступали обломки резных врат. Да уж, гоблины наверняка обращались с ними уважительнее. А вот и они, кстати: несколько трупов, которые уже успели слегка заиндеветь. Видно, их ушибло камнями…

Страдая от внезапной и жестокой дрожи в каждой мышце, я зашлась судорожным смехом. Если бы Марр только знал, чем всё обернётся…

При воспоминании о вкусе и запахе шаманского зелья меня затошнило, а потом началась долгая, тяжкая и тугая рвота. Когда желудок наконец-то перестал ползти в направлении горла, мне полегчало. Для того, чтобы преодолеть оставшуюся слабость, мне хватило бы недолгого сна. На пару-тройку дней.

Я выпрямилась и снова осмотрела местность, уже пристальней. Выбитые мной врата, как выяснилось, были вделаны прямо в скалу. Никакой резьбы, никаких изысканных колонн, словом — ничего, что выдавало бы присутствие того огромного подземного сооружения, в котором мне случилось побывать. Отчего-то я была уверена, что та зала, в которой обосновались гоблины — лишь часть его и, вероятно, не самая большая.

День был светлый и безветренный, хоть и морозный: горы укрылись снегом, а над моей головой сияло зимнее небо во всем великолепии своей холодной синевы, которую редкие облачка только оттеняли, но никак не могли нарушить. Меня обступал хвойный лесок, хранящий следы вмешательства гоблинов: многие деревца потоньше да послабее были срублены или просто изуродованы. Если у этого места есть духи, то они точно будут мне благодарны за избавление от напасти.

Тишина и алмазный зимний свет благоволили путнику. Следовало просто отдышаться, собрать все оставшиеся силы и пойти в сторону Ветрил Мира: в такой день отыскать своих будет куда проще.

Нетронутая красота предгорий будто вдохнула в меня ещё немного жизни. Ну что ж, вперёд, стойкий деревянный солдатик. Будем же верить в то, что беды скоро кончатся… а то ведь никаких стальных яиц не напасёшься. Особенно, если природа с самого начала позабыла снабдить.

Мелкий лесок быстро закончился, и мне открылся вид на пологий холм, с вершины которого мы любовались Песней Неба. Идти было непросто: за одну ночь метели снега намело едва ли не по колено.

Вот от чём мы в Семихолмовье не подумали — так это о снегоступах. Но где их теперь взять?..

Взобравшись, наконец, на холм, я перевела дух и поразилась тому, насколько разнится нынешний вид на Аутерскаа с тем, что я наблюдала в тот ненастный вечер. Сбросив с себя призрачную пелену туч, они стали почти живыми. Сейчас они напоминали стены исполинского замка, и мне казалось, что наверху вот-вот взовьётся алый стяг.

Пики тоже блестели: метель не обошла их вниманием. Какое-то время я зачарованно любовалась открывшимися чудесами, а потом неожиданно для самой себя начала звать Святошу. Меня охватило такое жгучее желание увидеть человеческое лицо, что я, наверное, обрадовалась бы и магу из Тунглид Рэтур… или Гведалину, например. Сколько времени я пробыла под землёй? Сколько провалялась без сознания? Ищут ли меня? Искали ли вообще?

Эхо стремительно разносило мои крики по всей округе, но что они могли против многовековой, непоколебимой тишины? Моё одиночество особенно остро ощущалось здесь, на открытом всем ветрам холме. В целом мире не осталось никого, кроме меня и Аутерскаа, твердыни зимнего света, чарующей и устрашающей одновременно… Да тот ли это вообще мир? Не вывели ли меня глубинные дороги в какую-нибудь смежную действительность?

Кто знает, на что ещё было способно это зелье?..

Я смотрела на пики, не отрываясь и не моргая, глаза начинали болеть и слезиться, а в голове была одна только вода. Не выживу, не выживу, замёрзну, умру от голода… Нечем охотиться, за спиной — лиги и лиги опасных горных троп и лесов, а впереди — страшная неизвестность, олицетворённая кряжами Аутерскаа. Что делать? Кого искать? Где?

— Свято-о-о-оша-а-а-а!.. — горы огласились новым воплем отчаяния.

— Ау-у-у!.. — донеслось внезапно откуда-то снизу.

Голос, знакомый голос!

Я заорала с удесятерённой силой, хотя пару мгновений назад была уверена, что уже не выжму из себя ничего, кроме хрипа и рыданий. Побежала — и откуда только силы явились? — вниз, на ответный крик. После меня на снегу оставалась неровная стёжка, сводящая на нет все совершенство зимних одеяний…

Да ну и срань небесная с ними, в конце-то концов!

Дальше я помню, как рухнула в снег, поскользнувшись на спуске, как меня подняли из него сильные и до слёз знакомые руки, как я утопла промороженным сопливым носом в душном меху куртки, и мускусный запах одежды, которая давно не знала стирки, показался мне самым приятным и желанным ароматом на свете.

— Вот только реветь… не надо, — увещевал меня Святоша как-то очень сипло и неожиданно тихо. — Реветь — последнее дело. Ну, хватит, хватит.

— Давайте костёр разведём! — Басх сейчас существовал для меня только в виде голоса откуда-то из-за спины напарника.

— Ну не здесь же! — огрызнулся на него Святоша, продолжая мять варежкой мои растрёпанные и кольями торчащие космы. — Я вот прямо в снегу тебе тут очаг устрою! Возвращаемся на стоянку.

— Не хочу никуда идти, — устало подала я голос, чувствуя, как ноги подкашиваются, и только его рука на рёбрах не даёт мне осесть обратно.

— И что с тобой делать, горе ты моё? Придётся уж ещё немного поплестись. Бледная какая! Посмотри-ка на меня, ну…

Напарник поднял меня за подбородок. Немедленно бросилось в глаза то, что борода, ещё недавно бывшая туго заплетённой, теперь криво отрезана и варварски торчит. Волновался…

— Ох, ты ж…! — издал Святоша тихий возглас, глядя на моё лицо.

— Что?..

— Господин учёный! Ну-ка, глянь сюда, я же не один это вижу?

Из-за плеча напарника возникла голова Басха, слегка утратившая привычный лоск, и блеснула на меня своими изумрудами, которые тоже мгновенно округлились.

— Нет, я тоже…

— Да что со мной не так?! — перепугалась я.

Меня что, ударили в лицо, пока я валялась в обмороке? Или зелье Марра вызвало какие-нибудь жуткие превращения? Мне для полного счастья только щупалец на морде не хватало, ага…

— Ну… как тебе сказать, — Святоша потёр затылок. — Ты только не пугайся, но у тебя глаза какие-то… жёлтые.

— Жёлтые?!

— Какие ж они жёлтые? — возмутился Басх. — Жёлтые — это как от нутряного яда бывает, а тут не такие совсем, тут как эффины…

— Какая, к мраку, разница, раньше они такими не были, — отмахнулся Святоша. — Что это такое с тобой случилось?

Я снова уткнулась лицом в его меховое плечо.

— Давай позже, а?..

— Хорошо, — голос Святоши смягчился. — Ты не ранена?

— Нет.

— Уже что-то. Ладно, пошевели лапками ещё немного, грызун. Не переживай, в снегу валяться не оставим…

…Уютный треск костра ласкал мой слух, но смотреть на него я боялась, вспоминая случившееся. Остаток дня и незаметно наступившая ночь выдались такими же морозными и спокойными. Стоянка, которую Святоша устроил в скальном углублении, хорошо защищала от ветра. Грея пальцы в его варежках, я пыталась вспомнить, когда это я лишилась своих — и не могла: разум совершенно отказывался мне служить. Впрочем, какая разница? Лишиться ножа и топора было куда обидней. Под ногами похрустывали наваленные еловые лапы. Святоша звякал котелком. Ноздри щекотал слегка пряный запах похлёбки. Почти готово…

— Эй, — услышала я сверху. — Держи. Тощеват, козлина, но наварист.

— Спасибо, — поблагодарила я, принимая плошку. Святоша пристально вгляделся в моё лицо.

— Сегодня отсыпаешься. Ещё ночку покараулю.

— Железные глаза, что ли, нашёл? — вяло запротестовала я. — Вчера, небось, тоже не спал.

— В такую бурю только спать, ага. Разве что вечным сном. Если хочешь — откараулишь за меня как-нибудь. Когда в себя придёшь.

— Если вы позволите… — вмешался Басх как-то неловко. — Мне… я мог бы… постоять на часах вместо вас.

Мы воззрились на него с совершенно неприличным изумлением.

— Имей в веду, господин учёный, я не скину ни одного эффи, — заявил Святоша. — Так что не старайся даже.

Басх вздохнул и отложил книгу, которую читал.

— Если уж начистоту… — начал он, спотыкаясь взглядом о наши лица. — Мне кажется, что все это… я имею в виду наш поход, разумеется… как-то вышло за оговорённые изначально рамки…

— Давай ближе к делу, а? — попросил мой напарник; в его голосе отчётливо проступила усталость.

— Не смейте меня перебивать! — вскипел Басх, стискивая свой фолиант и яростно полыхая очами. — Кто вам дал право так со мной обращаться?! Я хотел предложить помощь, хотел сказать, что не могу оставаться в стороне от всего, что вы делаете…

— Ну, вот и сказал, — равнодушно оборвал Святоша его излияния. — Спасибо, господин учёный! Просто сопли по бревну размазывать не надо, береги силы. До или после полуночи заступишь?

Басх уронил челюсть и принялся моргать часто-часто, словно его заколдовали. Некоторое время он ошалело смотрел на Святошу, а потом перевёл взгляд на меня. Я улыбнулась ему:

— Спасибо. Сейчас это и в самом деле кстати.

Басх подобрал с пола свои зубы и кивнул:

— Тогда после полуночи. Я буду лучше соображать.

16

…Уже второй день я жалела о своих варежках гораздо больше, чем о ноже. Ну, как жалела: скорее изо всех сил терпела муки совести, глядя на прячущего ладони в рукавах Святошу. Дорога стала куда легче, чем раньше, но теперь мы страдали уже от нешуточного, по-настоящему сурового мороза. Путь пролегал меж отвесными скалами, которые походили скорей на стены — столько на них было всевозможной резьбы, местами полустёршейся. Впечатление ещё усиливалось самой тропой: лестницы, высеченные прямо в камне, ровные плиты под ногами, несколько разбитых столбов на поворотах. Всё это напоминало лабиринт.

Басх отметил, что мы находимся на первом рубеже Царства, и немногие из людей могут похвастаться, что видели его.

— Ну, по-видимому, мы можем собой гордиться, — заметил Святоша в ответ на это. — Но хвастаться тоже не будем. Нам даже в Семихолмовье никто не поверит.

— А почему эта деревня называется Семихолмовьем? Я там никаких холмов не видел, — задумчиво произнёс учёный, отвлекаясь от дороги и спотыкаясь об очередную трещину в плите.

— Ходил вроде слух, что холмы имеются в виду не обычные, а могильные, — невесело отозвалась я. — Одна из тех историй, что на Сауинь рассказывают.

— У нас теперь своя сказочка есть, ничуть не хуже, — Святоша хохотнул.

— Хуже. У нас в сказке нет гнилых лиц с червями, сыплющимися из глазниц.

— Но мертвяки-то есть! Эти ребята жил и несколько сотен лет назад!

— Кто на это купится?

— Если ты не будешь портить мне веселье, то куча народу.

— Не портить тебе веселье — это молчать о том, что ты выдумаешь прямо на ходу?

— Злая ты, Белка. Нет, я буду тебя людям показывать, как доказательство: насмотрелась ужасов, вот глаза и пожелтели.

— Иди-ка ты в пень, а? И так тошно от этого.

— Брось! Ты же мужиков теперь взглядом сможешь в поленницы складывать, где им ещё на такую диковину любоваться?

— В бродячем цирке покрасивше сыщутся.

— Не прибедняйся.

— Что, уже и нельзя?

— Взгляните-ка! — возглас Басха прервал наши пререкания, и мы посмотрели туда, куда он указывал, то есть — наверх, где с крутого обрыва глядела на нас неизвестно откуда взявшаяся ослиная морда. Рыжая, с белым пятном. Глядела очень пристально, не отрываясь.

— Откуда здесь осёл? — изумился Святоша. — Дикий, что ли? Караванов сюда, вроде, никто не водит.

— А если и да? — ухмыльнулась я: моя способность удивляться ещё не восстановилась после недавних приключений. — Мы тут рассуждаем, в какие древние да непознанные хляби забрели, а на самом деле кто-то давно уже ярмарку в Хардаа-Элинне устроил?

— Нашла, чем пугать. Я буду рад. Слава мне до одного места, а по доброму элю я уж заскучал порядком.

— Пьянь.

— Не Тунглид Рэтур ли это? — Басх явно всполошился.

— Вы думаете, они бы так явно за нами следили?

— Едва ли…

Морда дёрнулась и скрылась из виду.

— Дикий, — сказал Святоша. — Иначе и быть не может.

Подведя таким образом итог происшествию, мы продолжили путь.

Сам по себе ослик меня не встревожил: ну, какую опасность он мог означать? Ни лихие люди, ни контрабандисты, ни маги их с собой не таскают. Но вот о последних и в самом деле в последнее время было слышно слишком мало — особенно с учётом того, какое назойливое внимание нас сопровождало поначалу.

И куда же подевались наши заклятые друзья? Очевидно, что крепление им очень нужно — Мстительную Жертву просто так не посылают. Но с тех самых пор от них не было ни единой, даже самой завалящей весточки. Неужели они сдались? Никогда не поверю.

А может, что-то в Аутерскаа мешает им нас преследовать? Если уж мой слабый «дар» ведёт себя так странно, то они тоже должны были заметить изменения в своей магии. И кто знает, какие именно?

Впрочем, на это не стоит надеяться. Мои силы здесь упорядочиваются, да и маги уже бывали в здешних местах — должны знать, с чем тут можно столкнуться. Они точно подготовились.

Так почему мы продвигаемся вперёд без малейших трудностей?..

Изрезанные стены и ясное, почти сапфировое в самой вышине небо смотрели на меня в спокойном молчании. Окружающая тишина, изредка нарушаемая лишь пением ветра, будто протягивала к нам бесплотные руки, предлагая доверять ей. Она будто говорила: «Здесь нет никого, враждебного вам».

Почему же мне так тревожно, что загривок аж зудит?..

Как выяснилось на вечернем привале, ставшем достойным окончанием спокойного безветренного дня, подобные размышления тревожили не только меня. Басх сегодня не стоял на часах, поэтому завалился спать, едва поев — сказалась прошлая ночь, когда его отдых был короток. Первая смена, как обычно, принадлежала мне, но Святоша на боковую не спешил, хоть и выглядел болезненно утомлённым.

Я достаточно давно его знала, чтобы понять: выдыхается. Это состояние тела и духа настигало его неизбежно в каждом дальнем походе, но всегда по разным причинам и в разное время. Сам за собой он этого обычно не замечал, а если и замечал, то не давал усталости сказываться на делах. И, тем не менее, это всегда значило, что нам пора сворачивать к ближайшему очагу с более-менее мягкими постелями и приличным элем.

Но в этот раз как-то уж очень быстро. А на отдых надежды никакой. Ох, беда…

— Ты как? — спросила я, снимая варежки. — Хочешь, отдам пальцегрейки?

— Оставь себе, — Святоша махнул рукой, отвлекаясь от чурочки, из которой что-то стругал. — Все в порядке. Видишь, ничего не отморозил.

— Спать не собираешься?

— Нет.

— Чего это? Ночь впереди долгая, тебе ещё сторожить. Ложился бы, а?

Напарник вскинул косматую голову с расплётшейся косой и посмотрел на меня.

— Опять кругами будешь ходить? Сам знаю, что выгляжу отвратно, но ничего не поделаешь.

Мне ничего не оставалось, кроме как развести руками.

— Ты меня поймал.

— Я уже привык, что ты моим здоровьем не интересуешься, пока я не становлюсь совсем похож на утопца. Ну, извини уж, что не щеголяю дивным румянцем: мне все кажется, что надо мной не небо, а плита.

— Плита?

— Могильная. Или не чуешь, что земля под ногами горит? Слишком тихо… А ведь за такое здравие все начиналось, что страшно представить тот заупокой, которым кончится.

Святоша сказал это таким тоном, что моё сердце ухнуло в пятки.

— Да ладно тебе, может, обойдётся?..

Попытка утешить не удалась: я и так этим искусством владела худо, а тут ещё и слишком мало верила собственным словам.

— Не обойдётся. Ты перед рассветом дрыхнешь, сурок. А я — торчу, как хрен моржовый, на холоде и слушаю, как скалы со мной разговаривают. Ну, или не со мной. Неважно. Бормочут, поют. Смеются.

— Что, прямо-таки каждый раз?

— Право слово! У нас в часовне жрец не так исправно утром дубиной по котелку лупит, как они свои беседы беседуют. И что ты думаешь, оставил ведь вчера книгочея вместо себя сторожить… а он и не слышал ничего.

— То есть?

— То и есть! Нарочно спросил. Думал убедиться. Ну, и убедился… что тыква моя покосилась уже малость. Тишина, говорит, на рассвете, как у девственницы в… спальне.

— Быть того не может. Мы же оба тогда песню слышали.

— А вот так вот — может. Слово даю: если вернёмся отсюда живыми, уйду из Семихолмовья к бесовой матери. Не хочу эти Итерскау даже издалека видеть.

— Ну ты даёшь! Один, что ли, собрался?

— Если хочешь — айда вместе, я ведь не против. Сначала надо хотя бы отсюда уйти.

— Уйдём, куда денемся. Помнишь сказку про Сдобушку? «Я от батюшки ушёл, я от матушки ушел…».

— Нашла, что вспомнить. Эта сказка плохо кончается… для Сдобушки, во всяком случае. Бросить бы это все — да в «Стерве» отоспаться… — Святоша тяжело вздохнул.

— Хочешь, я вместе с тобой до рассвета посторожу? — предложила я. — Узнаем, мерещится тебе или нет.

— Чтобы мы оба завтра с ног валились? Умная какая.

— Это затем, чтобы следующей ночью ты спокойно лёг спать и не морочил себе голову, выдумывая всякие скорби.

— А если ничего нет? Если я и правда… того?

— Ты боишься, что ли?

Святоша усмехнулся:

— Не буду прикидываться валенком, как ты. Боюсь.

— Ну, все, хватит, — решительно сказала я. — Сегодня я не ложусь. Если с утра… Если с утра я ничего не услышу — поспрашиваем у Басха, можно ли что-то с этим сделать. Может, он разбирается. И не делай такое лицо, как будто саван себе шьёшь, ладно?

Напарник не ответил, делая вид, будто чурочка вдруг стала страшно занятной и поглощает его целиком. Ну, и не надо — я найду, чем себя развлечь. Малой кровью он от меня не отделается! Ишь, удумал, с ума сходить посреди такого-то веселья…

К горлу внезапно подкатил горький ком, целиком состоящий из злости, тревоги и слез. Какой теперь сон? Если Святоша даст слабину, я не смогу дотащить его на себе. Хотя, конечно, попытаюсь. Но лучше всего будет просто выкопать могилу на первом же перекрёстке, пока есть силы. Братскую, ага.

Одолеваемая чёрными мыслями, я принялась искать себе занятие, чтобы дотянуть до утра, раз уж вознамерилась. Святоша, конечно, конечно, уверен, что я все брошу ровно в полночь, как только закончится смена, но…

Не сегодня, друг, не сегодня.

Басх продолжал тихо похрапывать, сжавшись в ком под тяжёлым стёганым одеялом. Тащить их, конечно, было тяжело, но холодными ночами об этом как-то не жалелось. О, надо же, наш учёный позабыл убрать в сумку томик, которым собирался заняться на привале. Опрометчиво с его стороны, когда рядом ошиваюсь я. И весьма кстати. Что тут у нас?

Нимало не заботясь ни о том, чтобы не разбудить Басха, ни о том, что подумает обо мне Святоша, я протянула руку за книгой. «Лунные Поля».

Как странно. Обычно с этими умными книжками как: хочешь быть хорошим магом — имей язык без костей, чтобы выговаривать их названия, не запинаясь. Труды, связанные с Искусством, всегда старались называть как можно вычурнее. Это позволяло легко вычислять «своих» в магическом сообществе: ключевые для каждой школы учебники их приверженцы, как правило, помнили наизусть. Что может быть изящнее, чем в очередном диспуте невзначай так помянуть какой-нибудь «Аэнсоль Драхт» и определить по глазам собеседников расстановку сил за столом дебатов.

А это простое. Слишком простое, до смешного. Я открыла книгу; переплёт новый, но страницы пожелтевшие и потрёпанные. На них были заметны следы работы библиотекарей-реставраторов. Древний томик… И собой-то невелик, как-то непривычно для литературы из Тунглид Рэтур.

«Предисловие.

Знаний о Лунных Полях до наших дней удалось сохранить немного…»

Ого. То есть, мало того, что сама книга старовата, так описываемый предмет и вовсе ушёл корнями в какую-то непроглядную вековую тьму. Ещё интереснее.

«И мы помним только то, что они представляют собою царство, над которым безраздельно властвует Луна, Матерь Магии. Когда-то мы были вольны странствовать по нему свободно, и наши сны служили нам вратами.

Что мы искали там, что находили — кто теперь помнит?

Кто-то говорит, что мы выходили в Поля за силой.

Кто-то искал там знание о том, что было, и о том, что только ожидает нас.

Пожалуй, только адепты Даэг теперь могли бы рассказать нам о том, что прячет Луна в своих владениях — как известно, они единственные, кого Матерь Магии все ещё рада видеть. Но под её влиянием их разум изменяется настолько, что они уже не могут поведать нам ничего полезного.

Что ж, значит, такова ныне цена за истинную свободу…»

Фыркнув от витиеватости слога, я отвлеклась, чтобы хлебнуть из фляжки. Святоша задремал, опустив голову на грудь и выронив свою чурочку, в которой просматривались очертания какого-то забавного зверька. И то хлеб — хоть немного поспит.

Адепты Даэг… О них я, кажется, слышу впервые. Адептов Нэль — боевых магов — знаю. Адептов Лоорэ, хранителей знания и мастеров защиты — знаю. Адептов Флеорин — лучших друзей земледельцев и повелителей стихий — тоже знаю. О Рагвид, могущественных целителях, не слышал только совсем уж дурак. А вот кто такие Даэг?

Я продолжила чтение.

«Дорога в Лунные Поля теперь трудна и недоступна для нас. Но если мы сможем её отыскать, мы снова будем спорить силой с самим Творением».

И всё равно не будете довольны. Магам всегда не хватает силы — даже если они могут вскипятить парочку рек.

«Однако, этот поиск требует силы и свободы разума, коя сокрыта и непонятна для человека смертного и страстям подверженного. Имея целью заполучить ключи от всех врат этого мира, знаем ли мы, для чего они нам нужны? Ошибочно полагать, что благие намерения и надежда весь мир обратить в цветущий сад есть нечто иное, нежели ещё одно проявление нашей слабой человеческой природы. Миру нет дела до того, что мы именуем «вредом» и «благом». Сие есть лишь измышления нашего несовершенства, и представления о них у двух магов отнюдь необязательно окажутся едины.

Однако, большинство Лунных Бликов не имеет желания никоим образом свою природу менять. Открывшийся Дар, тем временем, должен быть обуздан — или он сведёт с ума своего носителя. Раньше ключ к овладению Силой искали в Лунных Полях, но теперь они так опасны для магов, что мы решили не рисковать неокрепшими умами. Так и была изобретена Жестовая Семантика, неизмеримо полезная, но, в то же время, низводящая мага до обычного ремесленника. Первоначальное стремление к познанию иссякло, и магия заняла в мире место, подобное тому, что занимает земледелие или ткачество.

Сия невеликая повесть не есть руководство или трактат. Это лишь сборник сохранившихся до наших дней обрывков сведений, которые могут быть полезны тем, чьи желания, несмотря на все предостережения, стремятся выше обыденного труда. Мы говорим о том, что нельзя овладеть Высшим знанием, не обуздав свои страсти; однако не может достичь вершины и тот, в чьей груди они не родятся вовсе. Ибо жажда знания — это тоже страсть».

Ох. Я закрыла книгу, не позаботившись запомнить, на какой странице остановилась. Вместо того, чтобы развлечь, чтение лишь вызвало во мне новую волну колкой тревоги и беспокойства. Жестовую Семантику изобрели, чтобы возместить какую-то утрату… Лунные Поля — что это такое?

А не поросли ли они, часом, серебристыми травами, следующими за волей мага?..

И эти слова о свободе… В Тунглид Рэтур ученикам обычно обещали могущество. Богатство. Славу, на худой конец — пусть даже дурную. Но вот этого не обещал никто.

И если вспомнить, как резвился мой разум, освобождённый тошнотворным зельем шамана, как легко он носился среди бесплотных, но могущественных лоз…

Очень может быть, что я знаю, о какой свободе идёт речь.

Небо над моей головой проснулось. Зелёная искра занялась в нем как-то вдруг, неожиданно, наполнив своим сиянием все обозримое пространство. У меня перехватило дыхание: казалось, что танец лент из тончайшего, прозрачного изумрудного света сопровождается пением какой-то далёкой флейты… или так поёт ветер? Не разобрать…

Ожившие горы внимали небесному представлению молча, любуясь красотой Песни безо всяких помех. Это было столь совершенно, что на мои глаза навернулись слезы. Все моё нутро наполнялось чем-то, о чем я вовсе не просила и чего не желала, но Песня не задавала вопросов. Она не спрашивала, хочу ли я присоединить свой жалкий голос к её необъятности, она просто пробирала до краёв все моё существо, ничтожность которого я так остро сейчас ощущала. Какая, к черту, может быть свобода у частицы настолько крохотной и незаметной?

Пой, небо, верни мне ясность мыслей и истинное спокойствие, раз уж свобода мне недоступна. Вот и говорите мне потом, что не видеть ничего дальше собственного носа — это плохо. На самом деле стоит всего лишь на миг отвлечься от своих собственных тревог и чаяний — и оказывается, что по сравнению со звёздным небом ты лишь мелкая сошка, значащая немногим больше, чем прошлогодний снег. Как, собственно, и все твои великие нужды и планы. Тут недолго и устыдиться! А выбора у тебя немного: либо ты возвращаешься в случайно покинутое болотце покорным куликом, либо…

Я вздохнула, снова потянулась за книгой. Раскрыла её. Стройное повествование завершилось вместе со вступлением, дальше страницы были украшены какими-то угловатыми и бессмысленными на первый взгляд рисунками и выкладками, написанными ещё более странно и запутанно, чем то, что мне уже довелось прочесть.

«Речи Фармагнуда Старшего.

Мир творит сам себя на перекрёстке из четырёх Сил… Мы зовём это Великим Рождением, которое длится вечно. Великим Умиранием, которое никогда не завершится. Мир начался со вспышки пламени. Мир начался со снежинки. Мир родился из Вечной Тьмы, которая никогда не будет познана. Мир произошёл из Великого Света, который ничего не освещает. Ищи их следы в отпечатках копыт; на роге у быка; на шипах терновника; в слове мудрости.

Погрузи руку в огонь, желая творить; коснись льда, желая обрести целостность. Смотри во тьму, желая обрести силу; смотри на свет, желая обрести знание. Твори мир, высекая самого себя из камня собственных страхов.

Перебори свои желания, помести себя в розу ветров, чтобы они точили тебя, как скалу, помогая тебе обрести свой истинный вид. Противься же всему, что отвращает тебя от беседы с Творением. Так обретёшь мир, и да произрастёт из твоей души сила, как произрастает злак из земли, очищенной от сора».

Ну! Вот это уже больше похоже на обычные рассуждения наставников. Особенно про тяжкую борьбу с собственными желаниями. Похоже, это все, что им удалось понять в вычурных изречениях этого Фармагнуда. Вся речь выглядит так, словно почтенный старец — во всяком случае, он представлялся мне именно таким — давно и плотно сидел на цветной водичке. И в то же время она оставляет после себя некий странный привкус своей бессмысленностью и — в моем, уже малость искушённом магической литературой понимании — предсказуемостью. С таким же ощущением слушаешь барда в таверне, поющего про извечные сражения Добра и Зла.

Но стали бы собирать изречения, которые годятся разве что для красивого старинного предания, в отдельный том? Только не в Тунглид Рэтур. Вот уж где давно научились различать пользу и искусство.

Дальше снова начинались какие-то рисунки, похожие на те, что мы иногда рисовали перьями от нечего делать. Я перевернула страницу, продолжая чтение. О, снова рука переписчика, почерк без узора и характера. Залюбуешься. Речи старца Фармагнуда выглядели так, будто их кто-то вырвал из другой книги, а здесь всё было привычно и понятно, без странных завитков и точек над необычно узкими гласными.

«Из комментариев Гальдры Асагримм» — гласило заглавие страницы.

«Вас удивляет, мои дорогие ученики, малый круг нашего собрания, хотя я не скрывала их ни от кого, и вся школа знает об этих занятиях. То, что вас собралось так немного, лишь подтверждает моё убеждение в том, что отступать от обычной программы курсов ради погружения в архаику готовы очень немногие. Вы можете сказать, что мне следовало лучше изложить цель этих факультативов, я и сама, пожалуй, недовольна тем, что моё приглашение звучит, как речь базарного зазывалы — но, увы, сказать больше мне не позволяет суть уроков. Более того, сами занятия станут дополнительным отсевом для тех, кого их цель не заинтересует.

Итак, я предполагаю, что вы учли мою рекомендацию и ознакомились с речью достопочтенного Фармагнуда Старшего, покойного главы Основы Основ. Было бы очень интересно, если бы вы нашли время для составления краткого резюме по прочитанному абзацу: это поможет мне лучше изучить ваши личные особенности.

А теперь давайте поговорим о практике Чадры. Вам всем знакомо это понятие, которое ввели наши коллеги от Просвещённого Юга? Думаю, все помнят, какие интересные метафоры для описания этого метода находит его создатель, Итрекер Яльфад: «Слово «истина», будь оно именем, непременно носила бы женщина. Вообразите же себе красавицу, укутанную в шелка и блистающую жемчугами; собой услаждает она взоры, обращённые к ней; но стократ больше насладится тот упорный, кто решится к этим шелкам прикоснуться и — слой за слоем — сбросить их для радости более яркой, жгучей и осязаемой. Истина требует внимания; она требует времени; она требует доверия; наконец, она требует любви».

Это кажется излишним умствованием многим практичным умам современности, согласны? Мои коллеги по преподаванию и практике предпочитают видеть истину препарированной на анатомическом столе. Если она милее вам в таком виде, то мои уроки не для вас. Практика Чадры — это выбор тех, кто желает впустить истину не только в свой ум, но и в сердце. Она не терпит над собой насилия, свойственного сухому разуму: она предлагает вам игру, где вы будете срывать с неё покров за покровом».

Как жалко! Прихотливый, чарующе плавный слог Гальдры Асагримм успел меня захватить, но запись оборвалась. Словно наставница — она виделась мне статной, рослой женщиной без свойственной магессам Тунглид Рэтур напыщенности — зачитала вступительную часть своей лекции, а затем молча вышла из онемевшей аудитории. Её слова вызывали невольную улыбку: сложно было описать отношение учёных мужей из Тунглид Рэтур к познанию точнее, чем это сделала она. И ничегошеньки не изменилось со времени её удивительной лекции, уж я-то знаю! Следующая страница. Полустёртая, словно бы инородная, поблекшая…

«Гальдра Асагримм, адепт Лоорэ, была лишена учёной степени и удалена из Долины Тунглид Рэтур в Аустеру 514 года за несоответствие своему высокому званию преподавателя и взращивание ложных идей среди учеников».

Что?..

Я перечитала отрывок из лекции. Серьёзно? Женщину, рассуждающую о любви к познанию, выгнали из Долины как недостаточно пригодную для преподавания? Отбор в учителя настолько жёсткий, что несоответствия в знаниях там случиться не могло. Если перечислять все философские школы, которые в Тунглид Рэтур когда-либо существовали, это займёт всю оставшуюся ночь. Для Долины Магов ценно все, что можно назвать словом «идея». Пусть даже кому-то она показалась ложной. Степеней и званий там лишают за совсем другие проступки! Кому и чем могли повредить очередные безобидные рассуждения?

Или они не были безобидными?..

Я перечитала текст в третий раз. Прямо-таки руководство для влюблённого юноши. Причём неважно, в женщину или в науку. В лекциях адептов Нэль, будущего военного резерва Тунглид Рэтур — за который Тан Глэйд готов отдавать едва ли не полказны каждый год, лишь бы соседи не перекупили — гораздо больше двусмысленностей. Немудрено ведь зазнаться при такой-то славе…

Что-то важное я тут упускаю, как пить дать. Что-то такое, что мой умишко не в силах даже обозреть, не то, что переварить.

Небо все пело, разбрасывая по заснеженным скалам свои сияющие шали. Прибивай меня к земле сознанием моего ничтожества, злорадно хохочущий разум. У тебя на это целая ночь.

17

Небо над скалами серебрилось рассветом. У меня болели глаза, и нежное утреннее небо казалось им мучительной насмешкой. Святоша точно найдёт немало причин для веселья днём, когда я буду расплачиваться усталостью и болью во всем теле за своё упрямство, но что уж тут поделать. Мне не жалко.

Утро обещало быть величественно спокойным. Никакого тумана, никаких призраков меж скалами. Никто не собирался тревожить мой и без того измучённый бесполезным ночным бдением ум. Виновника я даже не попыталась разбудить в его смену — пусть отдохнёт. В конце концов, кто сказал, что не усталость — причина его странных видений? Может, пугающая загадка сама собой разрешится, если дать ему выспаться. Усталость иногда такое делает с людьми…

Здесь, в пределах Аутерскаа, было царство зимы. Тут ей не приходилось тревожиться о том, как выгнать назойливую осень и как оттянуть неминуемый приход торжествующей весны с её шумными капелями и кошачьими хоралами. А потому и хмурилась зима редко, все больше стремясь явить себя с лучшей стороны.

И неудивительно, ведь в обжитых землях её и впрямь не очень-то любят, так чего же красоваться? Россыпью холодных бриллиантов не соблазнишь того, кто мечтает о мягкости травы под босыми ногами и лёгкой охоте без риска проснуться в лесу с отмёрзшими напрочь пальцами…

В общем, мысли мои окончательно утратили связь с действительностью, жалея несчастную зиму с её никем не оценёнными достоинствами. А о чем ещё думать в эти часы? О том, как объяснить Святоше, что башня у него и впрямь малость дала крен? Или о том, что мы будем делать, если станет ещё хуже? Как тут быть?

Я подбросила остатки дров в ласкавшийся ко мне костёр. Точно кот, право слово, жаль только, что не погладить. Жил один такой блохастый в «Бревноликой Стерве», почти каждое утро приходил ко мне за корками… пока Гведалин шутки ради не налил ему своей водицы.

Кота тогда было жаль, но себя все же было бы куда жальче, если бы я, вздумавшая лезть в глаза пьяному торговцу порченым счастьем, схлопотала бы «по заслугам» от его молодцов. Я вздохнула. Пора было заняться завтраком. Святоша никогда не догадывается приготовить еду заранее, стоя на утреннем карауле — если не попросить, конечно. Я потянулась к котелку, раздумывая, пустить остатки травяного запаса на отвар сейчас или поберечь на обратный путь.

И тут странный, высокий женский голос раздался откуда-то сверху, со скал, выводя залихватски-тревожную песню. Знакомо… точь-в-точь такой же крик я слышала в ненастном мраке перед тем, как потеряться и угодить к гоблинам. «Ку-ку, где ты? А? Где ты?». Мне стало жутко, несмотря на вступавший в свои права рассвет. «Ау-у!» — позвало неведомое и засмеялось. Меня прошиб холодный пот, и я кинулась будить Святошу. Много усилий не потребовалось: стоило мне коснуться его, и он тут же сел на своём одеяле. Глаза, правда, открыл мгновением позже.

— Так. Я выспался, а вокруг светло. Ты совсем…

Я шикнула на него и зажала ему рот. Смех на скалах повторился, и было так очевидно, что человеческое существо издавать подобные звуки не может, что волосы у меня на голове зашевелились. То, что сначала можно было назвать хихиканьем — хоть и неимоверно мерзким — теперь перешло в безумный хохот, бесконечно умножаемый эхом. А потом смолкло.

Святоша убрал мою холодную руку от своего лица и спокойно спросил:

— Штаны как, переменить не хочешь?

— Иди ты!

— Успокойся. До сих пор это — чем бы оно ни было — близко не подходило, так что…

— То есть, ты его уже слышал?

— Ну да. Теперь я, во всяком случае, знаю, что оно мне не мерещилось, — признал Святоша с явным облегчением. — Твоя затея удалась. Можешь задирать нос.

Я испытала двойственное чувство: с одной стороны, волосы на голове все ещё шевелились — и ощутимо — с другой же у нас одной вероятной бедой в лице сбрендившего Святоши стало меньше. Все моё существо сейчас ясно осознавало только одно: идти в ту сторону, откуда раздаётся этот противный смех, мне совершенно не хочется. А придётся ведь.

Я застонала и отшвырнула ни в чем не повинный котелок ногой.

— Почему ты раньше про это не рассказал?

— Судя по твоему лицу, я правильно сделал. Не бузи. Сама хотела рассвет встретить, никто не заставлял.

— Что-то случилось?..

Мы со Святошей обернулись к полусонному Басху, которого, похоже, именно наша перепалка и разбудила. Впрочем, все равно было уже пора.

— Ничего, — сказал Святоша, поднимаясь с одеяла и сворачивая его. — Горы сходят с ума и пытаются свести нас.

Я возмутилась:

— Жуть же! А если за нами следит какая-нибудь нечисть, мечтая, к примеру, сожрать?

Изумрудные щёлочки Басха попытались сосредоточиться на мне. Ничего не вышло, и он перевёл взгляд на Святошу:

— О чём она?

— О странном смехе, который тут по утрам слышно, — отозвался Святоша.

— Мне повезло, наверное, — сказал Басх задумчиво. — Ни разу не слышал. И не услышу, надеюсь.

Больше этим утром не случилось ничего примечательного. Оно тихо перешло в тяжёлый и муторный для меня день: как и ожидалось, ночное бдение аукнулось мне тяжестью во всем теле и способностью неприятно ощущать каждую мышцу. Я совершала наш привычный марш-бросок, стиснув зубы, чтобы не давать Святоше поводов для шуток. Впрочем, скрывать от него подобные вещи было бесполезно, и он развлекался тем, что выманивал у меня части поклажи, чтобы переложить их на Басха, снаряжённого, по его мнению, чересчур легко. Медленно, но верно учёный из отчуждённого «господина» превращался в обычного спутника, но недовольства этим он не выражал. Скорее наоборот: его твердокаменные черты стали более подвижными, а заострившееся от усталости лицо стала чаще посещать сдержанная улыбка. В общем, за время путешествия он сильно растерял свой лоск, но это отчего-то совсем его не испортило, напротив…

Статуя стала живым человеком, и на этого человека хотелось смотреть куда больше. Жажда телесного общения, которую вызывала во мне его непривычная красота, оборачивалась теперь кое-чем ещё менее приятным. Трепещущей где-то за рёбрами искоркой, которая заставляет кровь бежать чуть быстрее и творит румянец, который сейчас так легко объяснить морозом — и спасибо Небу за это…

Когда же кончится этот скальный лабиринт, хотелось бы знать?

А день выдался прекрасный. Никаких происшествий, только пройденные лиги и чувство глубокого удовлетворения дорогой. Солнце только-только начало опускаться за рваные каменные грани, когда Святоша усмотрел неплохое укрытие от ветра, где можно было расположиться на ночлег.

— По моим расчётам, к цели похода мы должны подойти уже завтра, — объявил он радостно. — Наконец-то. Поэтому предлагаю отдохнуть сегодня, тем более, что Белка вчера проявила такую самоотверженность…

Я метнула на него сердитый взгляд, который он поймал и ухмыльнулся. «Я все понимаю и очень тебе благодарен, но ты же знаешь, что я буду не я, если не посмеюсь».

— Рада, что ты оценил, — проворчала я вполголоса.

В том, что он действительно оценил, я не сомневалась, потому что от участия в подготовке к ночлегу меня избавили полностью. Все, что требовалось от меня — постараться восстановить силы, что было не так просто: после таких дней слишком трудно расслабиться. А тут ещё мысли, не дающие покоя… Эти горы меня доконают. Я начинала разделять стремление Святоши расстаться с Семихолмовьем и Сандермау навсегда. Благо, после завтрашнего дня у нас уже будут все средства… Мы получим причитающуюся нам плату и двинемся в обратный путь, не задерживаясь ни на мгновение.

Я посмотрела на Басха, который раскладывал постели, пока Святоша возился с ужином. В груди привычно защемило. Ничего страшного: это уже совсем ненадолго.

Учёный словно почувствовал мой взгляд, поднял голову и встретился глазами со мной. Тепло улыбнулся. Подожди, дескать, сейчас сотворим тут немного уюта. Я натянула на лицо что-то, что должно было сойти за ответную гримасу, и отвернулась. Издеваетесь, что ли?

Сколько же всего обещает завтрашний день. Можно будет обо всем забыть, выкинуть из головы. Лунные Поля, долина Тунглид Рэтур, смазливый мечтатель, говорящие костры… Моя воля, пьяная «истинной свободой» среди молчаливых колонн… битва двух колдунов, которая сошла бы за балладу, не будь я одним из них.

Всё это снова будет не обо мне. Всё, что случилось в этом походе, случилось с кем-то другим. Видит Небо, я отрекусь с лёгким сердцем. Отрекусь и повернусь спиной к лукавой Луне.

— Я сегодня постою на карауле первым, — говорил Басх Святоше. — Я полагаю, мы не будем тревожить Белку?

— Да, пусть спит. Эй, грызун, ты слышишь?

— Не глухая.

— Я бы на твоём месте воспользовался оказией прямо сейчас.

— Когда захочу, тогда и воспользуюсь.

— Эй, чего такая злая?.. Ладно, молчу…

Он всё-таки был прав, наверное. Следовало просто лечь спать. Но я знала по опыту, что подобная усталость часто оборачивается мучительной бессонницей, а потому намеревалась смотреть в огонь до тех пор, пока тело не лишится последних сил и не провалится в сон само собой.

Святоша решил судьбу травяных запасов, и теперь я сидела, грея руки о сосуд с душистым отваром. Конечно, питью следовало бы дать настояться, но сейчас это никого не волновало: выпить его горячим было куда важнее. Терпкая по всем правилам настойка наполнит наши фляги завтра.

Нужно скорее уснуть. Иначе утро не наступит…Да соберись ты, идиотка, что с тобой сегодня?

Я мысленно отвесила себе подзатыльник.

Басх возился со своими записями в радостном волнении, которое легко угадывалось по его лицу. Он явно сейчас любил весь мир, включая злополучную Долину Магов, о которой явно уже успел позабыть в нетерпении исследователя. Святоша покинул стоянку, чтобы добыть немного хвороста — сухой кустарник вокруг, хвала Небу, имелся в изобилии.

— Как жаль, — говорил учёный, — ужасно обидно, что я не могу записать все свои наблюдения, у меня просто не хватит чернил… А ещё жаль, что я не видел то древнее эльфийское строение, о котором вы рассказывали, Белка. Это должно быть нечто монументальное!

На самом деле, я рассказала спутникам не обо всем. О месте, в которое угодила — да. О гоблинах — да. Но не о том, как я на самом деле выбралась. Может быть, зря: глядишь, если бы я рассказала всё, Басх меньше грезил бы о том, чтобы туда наведаться.

— Монументальное, ага. А ещё мрачное и очень печальное. Руина, и ничего больше.

— Может, я смог бы увидеть там что-то ещё… какие-то артефакты, или… да хоть барельефы!.. Я уверен, такие места — это настоящий кладезь воспоминаний, что нами утрачены. Драгоценность!..

— Чего вы так переживаете, — я пожала плечами. — Вас ждёт эта ваша Мастерская. Уж там вы наверняка найдёте столько, что…

— Вы правы, — Басх кивнул и улыбнулся. Я предпочла бы, чтобы он делал это реже. — Вы, наверное, задаётесь вопросом, почему я не прошу вас сопроводить меня до Девяти Стражей после того, как закончу все дела в Хардаа-Элинне?

— Нет, не задаюсь.

— Это же сокровищница!.. По правде говоря, я не уверен, что смогу легко отыскать Механизм. Хотелось бы, конечно, но, возможно, мне придётся там поселиться надолго.

Мне стало смешно:

— Вы думаете, что это будет лёгкая и приятная жизнь на свежем воздухе, что ли? А кормиться чем собираетесь? Охотой? Тут же снег не сходит годами, корешками не отделаетесь.

— Да, почему и не охотой, — беспечно ответил Басх.

— А умеете? Хватит вас на то, чтобы зверя сначала загнать, потом…

— Разберусь. Силки ставить буду.

— Отчего ж не капканы?

— Ну, так ведь я их с собой не взял…

Я тяжело вздохнула и сочла за лучшее промолчать.

О чем можно вообще говорить с таким оторванным от грубой действительности человеком? Басх явно был из тех людей, что уверены, будто провизия сама собой появляется в кладовой прежде, чем угодить к ним на стол. Пока он был сыном богатого торговца, утоляющим душевный голод легендами об эльфийском царстве — пусть и достаточно настойчивым, чтобы докопаться до серьёзных сведений — это ему не мешало, но для путника в горах, которому с завтрашнего дня предстояло стать одиноким, это было смертельно.

Однако, моё пристрастное женское беспокойство — ничто перед твёрдостью Святоши, который завтра просто развернётся и пойдёт в обратном направлении, получив плату. Мы нанимались в проводники, не в няньки.

— А у вас? Что вы будете делать, когда вернётесь?

Вежливость, будь она проклята трижды. Не интересует же его это, в самом деле?

— Сменим место жительства. Переберёмся куда-нибудь, где улицы ровнее, а эль вкуснее.

Святоша бы непременно добавил: «И шлюхи покрасивей».

— Верно говорят, что богат тот, кто желаниями беден, — улыбнулся Басх. Совершенно искренне, но задев меня при этом до самой глубины души. — Я помню, как вы сказали, что желания у вас простые. Рад, что наше предприятие вышло плодотворным для всех.

— Завтра скажете. Вы ещё не добрались до места, — напомнила я, чувствуя, как в животе ворочается что-то нехорошее.

— Ваш напарник говорит, что осталось совсем немного, и мне кажется, что нет причин сомневаться в этом. Белка, скажите… — тут его голос почему-то дрогнул.

— Что?

— Неужели за все время пути вам так и не стало интересно?

— Что именно? Я вас не понимаю.

— Ваше наследие. Неужели ваша кровь молчит по-прежнему? Вы ведь не можете быть совсем уж… простой. Вы ведь обучались. Вы способны творить магию, вы делали такое, с чем мне никогда не сладить. И вы хотите сказать, что вам неинтересно? — Басх поднялся и заходил вокруг костра, нервно стискивая запястье.

— Хотите, поменяемся? — предложила я зло. — Если вам это так нравится, забирайте. Клянусь, если бы мне были известны хоть какие-то способы поделиться с вами тем, что я вроде как умею, я бы с радостью отдала это вам — ради вашего дела.

— Но это же глупо! Вы же изучали аксиому Ткачества, разве нет? — Басх остановился передо мной, стараясь не дать мне отвести взгляд. — Вы же знаете, что не бывает случайных совпадений? Вы ведь должны понимать — вы не зря оказались именно здесь…

— Ох, избавьте меня от этого, будьте добры! — я застонала. — Если вы ещё продолжите, мне начнёт казаться, что вокруг меня не горы, а аудитория.

В следующий миг у меня внутри что-то оборвалось и ухнуло во внезапно обнаружившуюся в животе пропасть: Басх сел рядом и накрыл мою ладонь своей, заглядывая в глаза ещё настойчивее. Стук в ушах начал мерно отсчитывать замедлившиеся мгновения.

Слушай, если только ты можешь молчать — пожалуйста, молчи. Не порть все своими уговорами. Ты гораздо лучше, когда не открываешь рта…

Хорошо, что у меня хватит ума не произнести это вслух.

— Может, вы и правы, — сказал Басх негромко, в повышении тона уже не было надобности. — Но не бывает таких совпадений, как вы. По крайней мере, я в это верить отказываюсь. Я просто хочу, чтобы вы подумали над моими словами, Эльн.

Изумрудный плен распался, потух жар над моей ладонью, и время вернуло свой обычный ход. Басх покинул мои неприлично восторженные останки и вернулся к своим любимым фолиантам. Он явно сказал все, что хотел. Но мне-то что прикажете делать теперь? Как мне вообще это рассматривать? Как предложение остаться завтра с ним в Хардаа-Элинне? Вот Святоша-то обрадуется такому. Или он… не предполагался?

Что это вообще было сейчас, кто-нибудь мне пояснит?

Через некоторое время вернулся мой напарник, которому вообще следовало сделать это куда раньше и не дать зеленоглазому бесу смутить мой ум. Беспокоиться стало не о чем, и я решила все же попытаться уснуть, пока бодрствование не обернулось очередной оплеухой для моей гудящей головы. Помучиться, конечно, пришлось, но уютный мрак долгожданного забытья стал мне достойной наградой за труды.

Утром мы продолжили путь, причём двигались с удвоенной, если не с утроенной скоростью — вот что делает с людьми близость долгожданной цели. Басх летел чуть ли не впереди Святоши, несмотря на нешуточную поклажу. Я шла последней, стараясь держать рот на замке, ибо разум мой был в полном беспорядке. Под самое утро меня начали мучить сны, о которых даже толкователям не рассказывают, и я в очередной раз дала себе зарок согреть кому-нибудь постель по возвращении.

Дорога была лёгкой. Нам благоволило душераздирающе синее небо, которое всё больше походило на аляповатые фрески из часовен. Вся непогода будто осталась за пределами Аутерскаа, а холод, пусть и собачий, не особенно нас беспокоил во время ходьбы.

— Интересно, как эльфы вообще могли жить в этой постоянной зиме? — вдруг сказал Святоша, когда солнце уже перевалило далеко за полнеба. — Как-то не очень похоже на сказы о вечном цветении, которые нам менестрели в уши льют…

— Ну, сказы ведь тоже не берутся из ничего, ведь так? — отозвался Басх. — Магия позволяет многое.

— Ага, особенно дыры в истории с её помощью латать хорошо, — Святоша фыркнул. — Я как-то говорил уже, да? Я тоже не лыком шит, я знаю, что эльфы в эти земли откуда-то пришли. И вот вам вопрос: почему сюда? Почему они не пошли куда-нибудь, где теплее? Тоже скажете — магия?

— Вы требуете от меня ответов, которых нет сейчас ни у кого, — неожиданно кротко ответил Басх. — Зачем я здесь, по-вашему?

Святоша усмехнулся краем рта, но разговору оказалось не суждено продолжиться. Путь свернул за отвесную скалу и… закончился. Это было очевидно. Даже карта была не нужна.

Две огромные колонны из зелёного камня, немного похожего на мрамор, покрытые плавной резьбой. Время долго, наверное, продолжало здесь свой разрушительный труд — прежде чем отступило с тихим, бессильным ругательством. Иней только добавлял камню какой-то юной, игривой красоты. Колонны выглядели так, словно мастера только-только закончили работу над ними и отлучились вместе со своим инструментарием… на какую-нибудь пару тысяч зим.

Но разве ж это срок? Скоро вернутся, иначе и быть не может!

Живость колонн подействовала на всех нас. Святоша выглядел ошеломлённо, словно все его запасы гаденького смеха исчерпались моментально. У Басха в глазах — подумать только! — стояли самые настоящие, всамделишные слезы. У меня, признаться, тоже. Я не могла только взять в толк — почему?

— Хардаа-Элинне… — прошептал Басх. Затем выругался. Первый раз за весь поход. Святоша поддержал его восхищённой бранью.

Кажется, нам удалось сдвинуться с места очень нескоро. Когда мы подошли к колоннам, отмечавшим вход в Мастерскую уже мрак знает сколько веков, я не удержалась и коснулась их. Проводя по этой плавной, безукоризненной резьбе обнажённой ладонью, я тщетно пыталась вдохнуть сквозь ком в горле. Не верилось, что подобное могла создать не прихоть природы, а рука разумного существа.

— Ну, хватит щупать, — Святоша дёрнул меня за рукав. — Не мужик, чай.

— Мужиков щупать не так приятно, — огрызнулась я.

— Выбирать надо лучше. Пошли уже.

За колоннами дорога неожиданно начала уходить вниз, и перед нами развернулась картина, которая была уж вовсе лишней — по крайней мере, в том мире, который я знала до сих пор. Туман? Серьёзно? Такая густая дымка в яркий, светлый — пусть и зимний — день? К тому же, он укрывал собой долину, но не особенно стремился за её пределы и делал местность похожей на заправленную постель. Становилось ясно, что мы утонем в нем без остатка, как только немного спустимся. Кое-где были заметны странные статуи: то протянутая рука, то наконечник копья, а то и вовсе крыло. Над серым покрывалом возвышался величественный замок, такой же зелёный, как и колонны у входа — и производящий ровно то же самое впечатление. Он выглядел необычно хрупким: невозможно поверить в долговечность таких стройных, узких, почти игрушечных башенок. Кажется, скала позади его не ограничивала, а странным образом продолжала. Я вспомнила эльфийскую гробницу, заселённую гоблинами. Почему бы нет? Кажется, подземные дворцы для эльфов не редкость.

— Нам не поверят, — сказал Святоша безнадёжно, глядя на Мастерскую.

— А надо? — спросила я. — Я вообще об этом рассказывать не собираюсь.

Дорога под нашими ногами оказалась мощёной. Это уже никого не удивило, и мы начали спускаться. Небо полегоньку меняло масть на вечернюю, и мир вокруг блек с удвоенной скоростью. Оказалось, что туман в долине не имел чёткой границы: мы погружались в него постепенно. Становилось все очевиднее, что придётся здесь заночевать, и это отчего-то навевало на меня звериную тоску.

Завтра? Завтра никогда не наступает. И в этот раз тоже. Его просто не существует.

Я слегка обогнала спутников и спускалась теперь первой. Через какое-то время туман сгустился настолько, что дальше вытянутой руки видеть стало сложно. Я почувствовала себя рыбёшкой в мутном пруду, и стало от этого жутковато.

— Так, что-то мне тут не нравится, — сказала я, оборачиваясь. — Может, на ночлег все-таки?..

Но за моей спиной никого не было.

И только тут я осознала, какая отчаянная тишь на меня давит со всех сторон.

18

«Помогите?..» — робко подсказало что-то внутри, но я раздражённо отмахнулась.

Вокруг стояла вовсе не та умиротворяющая вечерняя тишина, которую благодаришь, как шанс на отдых после долгого пути. Нет, это молчание было громким, оно лезло в уши, оно резало слух, оно кричало. Оно сжимало виски необъяснимо и болезненно, словно мои мысли были ему помехой, нарушали его, словно они были свечой, оставшейся на сильном ветру. Воздух вокруг меня можно было рубить топором — кажется, щепки летели бы во все стороны. Сумрак. Мнимая пустота и, конечно же, полное одиночество.

Случись со мной такое в начале этого долгого пути, я бы, наверное, не стала пренебрегать добрыми советами. Но я уже достаточно прочувствовала нрав этих гор. Я могу хоть изойти тут криком — никто не услышит. Пока они не захотят.

Бабушка Мэйв в детстве объясняла мне и другим молоденьким наироу — не нужно отвечать тем, кто вас дразнит. К чему? Этого они и хотят. Слёз, злости, крика — или хотя бы страха. Если они не получат этого от вас, они уйдут. Просто молча продолжайте делать то, что делали.

Я стояла неподвижно, стараясь сохранять спокойствие. Итак, я сейчас смотрю в том направлении, откуда мы пришли — это очевидно. Следует взять его и двигаться к границе тумана. Неважно, что на самом деле её может и не оказаться на прежнем месте: главное — держать себя в руках.

Мне начало казаться, что где-то на самой границе слуха будто бы колеблется какой-то очень низкий, едва различимый звук.

Защитная магия долины, что же ещё это могло быть? Басху почему-то мечталось, что Мастерская будет похожа на музей под открытым небом. А магия места все ещё сильна. Ею пропитана каждая пядь земли, каждый дюйм камня. Я вдыхаю её вместе с воздухом. В Тунглид Рэтур учили, что в случае столкновения с заклятьем, которое тебе неизвестно, перво-наперво необходимо понять, из чего оно состоит и можно ли его разрушить…

Разрушить, ага. Тут смешно даже пытаться. Лучше уж идти вперёд, зачем-то удерживая на лице улыбку, и делать вид, что ноги не подкашиваются от страха. А туман всё не кончается, словно я не назад иду, а вглубь. Совсем уже ничего вокруг не осталось, кроме серой густой ткани, которой и дышать-то страшновато…

Может, это ловушка, и теперь нам троим — а может, не только нам, но и сотням путников до нас — суждено бродить тут до скончания дней, до самого Напутственного Луча? Глупо как-то получилось, право слово…

И тут из мглы выступили очертания статуи. Её создатель был, вне всякого сомнения, истинным мастером: фигура женщины в два человеческих роста казалась почти живой. Она стояла, расправив плечи и скрестив руки на груди, и её просторное одеяние падало в снег. В огромных миндалевидных глазах статуи плескалась насмешливая фиолетовая тьма. Я остановилась, понимая каким-то задним чувством, что теперь меня не в силах спасти уже ничто. Отвести взгляд от фиолетовых провалов казалось невозможным, и виделся в них не то дым каких-то пожарищ, не то сверкающие облака в странных, нездешних небесах. Каменные губы статуи внезапно разомкнулись, и звук на грани слуха, который тревожил меня до этого, внезапно стал низким, грудным пением. Негромким, очень спокойным. И страшным, страшным до мороза внутри каждой вены.

— Не надо… пожалуйста… — услышала я свой голос, испытав при этом какое-то глухое удивление. — Не надо…

Пение плело свой узор, а мне уже казалось естественным и даже правильным взять и прямо сейчас перегрызть себе вены на руках. Сломавшееся, деревянное тело упало на колени перед изваянием, повисли плетьми бессильные руки. Только голова моя по-прежнему была запрокинута, прикована взглядом к лику собственной смерти.

Эта плоть тебе больше не нужна, говорили глаза статуи. Расстанься с нею без сожаления.

Не было уже ни ужаса, ни гнева в опустевшей груди.

И тут в пение ворвалась флейта.

Вот… как можно описать то, что происходило дальше? Я видела, как сражаются мужчины. Видела, как женщины выдирают друг другу патлы и выцарапывают глаза. Видела, как пьяный менестрель выходит против трактирного вышибалы, перехватив лютню на манер дубинки — это уже ближе, но все не то.

Легко описать согласное звучание двух голосов, но как описать их сражение?

Соловей, пытающейся своей трелью покрыть рёв урагана?

Да, эта битва казалась безнадёжной. Вот только как бы ни был силён и стар этот ураган, он был тёмен, тяжёл и мёртв, а соловей — звонок и заливист. Лезвие бритвы, кромсающее душную ткань…

Звук флейты чисто и хищно взмывал вверх, атакуя густую песнь изваяния. Я не смогла понять, в какой именно момент оно потеряло свою жуткую власть надо мной и что такое странное случилось с туманом. Плотная мгла вокруг меня рассеивалась скоро и неудержимо, словно каждая нота флейты отнимала у неё часть силы. Моя голова носилась кругами, словно маленький шарик в игорном доме, звуки прибивали к земле, и я упиралась ладонями, даже не чувствуя холода от промёрзлого камня.

И вот все застыло, стихло и погасло. Вокруг меня сгустились вполне обычные зимние сумерки, высыпали звезды. Древняя цитадель все так же тянулась башенками к небу. Исчез только туман, и теперь я увидела, что долина просто наполнена была самыми разнообразными статуями, вроде той, что только что стращала меня… Я едва сдержала крик запоздалого ужаса, но они все выглядели вполне безобидно. Моя же угнетательница исчезла без следа.

А буквально в двух шагах я увидела Басха и Святошу. У учёного было совершенно потерянное лицо, обеими руками он зажал уши, рядом валялась его драгоценная сумка. А Святоша… Святоша лежал навзничь, бледный и… окровавленный.

У меня внутри все оборвалось.

Чуть не разбив себе нос, я рванулась туда. Кровь у моего напарника шла и изо рта, и из носа, и из ушей, пачкая волосы и снег. Кожа была холодная и белая, точно мрамор. Дыхание лишь слегка угадывалось. На шее билась жилка — всё медленней с каждым мгновением.

— Очнись! — я бессильно вцепилась в его воротник, не зная, что делать. — Очнись, скотина! Слышишь меня?!

Веки Святоши оставались сомкнуты, а на лице проступала странная, страшная расслабленность, словно с каждым слабым, неуловимым выдохом, с каждой каплей крови от него в этом мире оставалось все меньше. В моем горле, точно острая кость, застряла ярость. Где вы, знания? Где вы, персты судьбы и знамения, тогда, когда в вас нуждаются сильнее всего?!

Пытаясь сделать хоть что-то, я приподняла его голову, чтобы он не захлебнулся собственной кровью, положила к себе на колени, нащупала его совсем уже ледяную ладонь и стиснула её, отчаянно желая… чего? Поделиться с ним своей собственной жизнью? Да хоть бы и так! Хоть так! Если бы можно! Если бы знать, как…

Жар в висках, так легко приходивший, чтобы забирать жизни, молчал, и я чувствовала лишь болезненную пустоту там, где желала почувствовать его. А даже если бы он и возник…

Адепты Рагвид не рождаются в полнолуние. Луна не подарила мне целительных сил.

Святоша не ощущал моих пальцев, цепляющихся за его руку, не ощущал моего рукава, которым я пыталась вытереть кровь. А над нами стоял остолбеневший, тяжело ссутулившийся Басх с окаменевшим лицом, на котором было написано полное бессилие. Сумерки стали совсем густыми, и лицо Святоши было в них черно-бурым, и его черты постепенно растворялись в моих собственных слезах.

— Так, а ну-ка… — на моё плечо легла неожиданно тёплая рука. — Дай взглянуть, девочка. О-хо-хо, как нехорошо получилось…

Я подняла голову и тупо уставилась на закутанного в меховой плащ пожилого мужчину, который склонился над Святошей вместе со мной. Его голубые глаза мерцали в темноте, будто звёзды далёкой весны, а изрезанное зимними ветрами лицо выражало неподдельное огорчение.

— Какое отчаянное сопротивление, какая сила… Ну-ка, убери руку, девочка…

Морщинистая, но не казавшаяся слабой ладонь в шерстяной митенке легла на лоб Святоши, и пальцы старца мгновенно оделись тёплым золотистым сиянием. Блики потекли по мраморной коже, возвращая ей — какое счастье! — тепло и цвет. Старец извлёк откуда-то тряпицу, которой принялся вытирать лицо Святоши; я поняла, что кровотечение остановилось.

А вот мои слёзы, напротив, хлынули ещё сильнее, и я поняла вдруг, что реву в голос.

— Ну, не надо, — рука в митенке неожиданно потянулась к моей щеке и погладила. — Всё будет хорошо теперь. Слышишь?

Старец поднялся и выпрямился. Это был человек, не согнутый годами, осанистый и широкоплечий. Поверх его плаща лежала тугая коса, достававшая до груди. На поясе старца висела флейта.

— Да, магия многого не может объяснить, — сказал он задумчиво, — но многое может исправить.

— Кто вы?.. — потрясённо спросил Басх раньше, чем я вообще задалась таким вопросом.

— Потом. Этого юношу нужно немедленно доставить в тепло. Помогите мне сделать это поскорее, а там уже я обещаю вам любые ответы.

Никому не нужно было повторять дважды…

…Как же уютно трепетал огонь. Это было почти то самое, почти тот домашний уют, о котором мне мечталось так недавно. Пещера, куда нас привёл старик, располагалась на самом краю долины точно напротив эльфийской цитадели. А внутри был очаг и душистые травы, мягкие шкуры и похлёбка. Нагромождение каких-то фолиантов в углу. Глиняные таблички. Рисунки на стенах…

Старик, похоже, вёл очень суровый образ жизни. Стульями ему служили два плоских валуна близ очага; земляного пола не было видно под множеством шкур. Мы избавились от обуви прямо около маленькой деревянной лесенки, которая вела внутрь. На какой-то миг я задалась вопросом, не тяжело ли хозяину взбираться и спускаться по ней в таком возрасте, но очень быстро отбросила эту мысль: непохоже, чтобы он не мог позаботиться о собственном здоровье.

Святошу мы уложили рядом с очагом, и старик сам смыл остатки крови с его лица талой водой из самодельной кадки. Затем он поставил на огонь котелок и, пока мы с Басхом опустошали им же вручённые плошки с крепкой тюрей, принялся варить какой-то напиток с очень терпким и острым ароматом. Назвался он Ганглери.

Я чувствовала себя совершенной развалиной, и только беспокойство за Святошу не позволяло мне сдаться на милость сну, хотя напарник теперь выглядел не полумёртвым, а просто мирно спящим. Басха, однако, пережитое будто лишь подстегнуло, а еда окончательно вернула к жизни.

Едва уничтожив тюрю, он напустился на хозяина с вопросами. Я бы на его месте побоялась, конечно: слишком мало гостеприимный Ганглери — такое имя старец назвал нам во время ужина — походил на добрых отшельников из сказок, которые кормят-поят, а потом вручают герою волшебный клубочек. В нем больше было от воителя, чем от мудреца.

Хотя успокаивать он умел блестяще. Это я прочувствовала сполна на самой себе.

— Что это всё-таки за статуи? — Басх все дёргал за нос удачу. — И этот странный туман… откуда он взялся?

— Остатки эльфийской армии, — ответил Ганглери добродушно, мешая своё варево. — То, что они собирались пустить в ход, но не успели. Боевые големы. Солдаты человеческих армий должны были попросту броситься на свои мечи.

Меня передёрнуло.

— Я тут слежу за ними; к несчастью, я так и не понял, как можно их успокоить, но, в общем, мне удаётся поддерживать в долине мир. Играю им на флейте, знаете… Тут пришлось отлучиться… ну, они и начали колобродить без присмотра. Отчасти это моя вина, что так вышло, — он кивнул в сторону мирно сопящего Святоши. — Уж исправил, как мог, простите старика. Бедняга… Кто же знал… Вас я легко успел спасти именно потому, что вы их власти поддались. А он оказался способен сопротивляться. Таких они просто перемалывают…

— Вы исцелили его? — решение открыть, наконец, рот далось мне с трудом.

— Не совсем, — Ганглери потёр подбородок. — Вернее будет сказать, что он исцелит себя сам. Я лишь пробудил спящие силы его тела, и теперь буду помогать им делать свою работу. Завтра буду поить его ягодой паней и дцатисилом. Дня через три встанет, да сильнее прежнего будет, — тут Ганглери почему-то подмигнул мне.

— Мы никак не ожидали встретить здесь кого-то, — сказал Басх. — Вы давно живёте в Мастерской?

— О, да. Я такая же руина, как и всё здесь, разве что мхом не зарос. Может, поэтому големы и принимают меня за своего.

— Вы из Тунглид Рэтур?

— Прости?.. Ах, Тунглид Рэтур… да… — лицо старца отчего-то затуманилось. — Нет, я очень давно с ними не связан. Не думаю, что меня там кто-то помнит.

— Вы тут совсем один?

— Нет, что ты, девочка. Со мной живёт Яков. Мой осел, и заодно — мои глаза и уши там, куда мне может потребоваться попасть… — во взгляде Ганглери промелькнула хитринка. Мы с Басхом переглянулись, явно испытав одно и то же странное чувство. — Но сейчас его здесь нет. Он много путешествует по горам.

Любопытная выходила картина. Было очевидно, что мы находимся в жилище сильного мага, который давно осведомлён о нашем присутствии. Зачем он здесь? Ответ напрашивается.

Он хранит Мастерскую. Он следил за нами, чтобы понять, что мы за люди и как нас встречать.

Несмотря на тепло от очага, меж моих лопаток закололи морозные иголочки. Если бы маг, способный справиться с древними эльфийскими заклятиями, захотел отвадить нас от этого места, ему бы даже от помешивания тюри отвлекаться не пришлось.

Не знаю, уразумел ли это Басх, но меня пробрало до самых костей. И Ганглери, судя по его смеющимся глазам, это прекрасно понимал. Он вообще посматривал на меня с любопытством, словно я была какой-то редкой разновидностью ягоды паней.

«Что, давно женщин не видел, старый козёл?», — вдруг подумала я в приступе беспричинной злости.

— Знаете, что, — сказал вдруг старый маг, — вам ведь вовсе необязательно ждать, пока я тут с отваром управлюсь. Я мало сплю, а вы с дороги, да и… словом, отправляйтесь-ка на боковую. Завтра и вы развлечёте старика рассказами, а?

— Конечно! — согласился Басх, наконец осознавший, что впервые за луну оказался в полной безопасности.

— Шкуры у меня тут мягкие. Выбирайте себе любое место, — Ганглери обвёл рукой своё жилище. — И не бойтесь страшных снов. Здесь не ночуют дурные грёзы.

…Когда я открыла глаза, сперва мне показалось, что я только слегка вздремнула. Всё так же лопотал огонь в очаге. Хозяина не было. От входа тянуло лёгким сквозняком, а под потолком пещеры паутинками скользили тонкие лучи утреннего света. Неподалёку от меня сопел Басх, уютно свернувшись калачиком.

Я села на шкурах и потянулась, чувствуя себя замечательно. Заботливо укрытый Святоша мерно и глубоко дышал во сне. Я подобралась к нему поближе и осторожно коснулась его руки. Тёплая…

Вчерашний кошмар растаял окончательно и бесповоротно. Как и обещал Ганглери, дурная грёза осталась за порогом его жилища.

Поддавшись странному желанию, я провела пальцами по лицу напарника, точно пытаясь в последний раз убедиться, что нет ни крови, ни мраморного холода, и тут он сцапал мою руку, не открывая глаз. Я зашипела: он стиснул моё ни в чём не повинное запястье так сильно, будто хотел сломать.

— Эй, эй, — тихо возмутилась я, отнимая руку. — Пусти.

Святоша медленно открыл пустые, затуманенные глаза. Он будто бы не узнал меня; однако, через миг его губы тронула слабая улыбка.

— Пресвятое дерьмо. Хорошо, что это ты.

— Кому ещё тут быть?..

— Мало ли. Я даже не знаю, где мы находимся, и, признаться, ничего не помню. Не расскажешь ли, какого волчьего уда я чувствую себя коровьей лепёшкой?

— Долго объяснять. Отдыхай, пожалуйста.

— Ну, нет. Где господин учёный?

— Да вот же, спит. Тише ты…

Святоша снова улыбнулся мне.

— Почему-то у меня чувство, что я был где-то… на грани.

— Так и есть. Поэтому…

Внезапно его ладонь потянулась к моему лицу и коснулась щеки, разом заткнув.

— Да понял я. Просто очень рад, что жив. Не мешай наслаждаться, грызун.

— Наслаждение жизнью — это очень важно! — услышали мы голос Ганглери, который был, пожалуй, слишком уж ловок и тих для своего почтенного возраста. — Я бы никогда не смог помочь человеку, который сам не жаждет быть живым.

— А вы кто? — спросил Святоша в лоб, бегая глазами по мощной фигуре старого мага.

— Меня зовут Ганглери, и вы у меня дома. Сейчас я ещё и возьму на себя смелость — раз уж ты проснулся — заставить тебя принять кое-какое лекарство. За ночь оно как раз настоялось.

— Что за?.. — недоверчиво начал было мой напарник, увидев в руках Ганглери деревянную чашку, от которой шёл островатый запах.

— Это всего лишь то, что позволит тебе встать поскорее, — дружелюбие мага никого не обманывало, было очевидно, что согласия Святоши он спрашивать не собирается. — Там, снаружи, такой дивный воздух! Разве тебе не хочется скорее им подышать?

Я про себя решила, что мысль просто отличная. Не знаю, чего там хочется сейчас Святоше, но вот я бы не отказалась. А потому я оставила врачевателя наедине с больным, настороженно приподнявшимся на шкурах, накинула свою шубейку и вылезла наверх.

Со склона открывался великолепный вид на долину. Сейчас Мастерская представала царством совершенного покоя, и подопечные Ганглери были её украшением, а не ужасом. В небе царил алый зимний рассвет, и на зубцах скал танцевали лёгкие облака.

Наслаждаясь тишиной в мире и в моей собственной душе, я потянулась и вдохнула поглубже. Мороз обжёг ноздри и горло, но кровь будто заструилась по телу быстрей. Не так уж и плохо здесь… не так мучительно понимать, что домой мы вернёмся явно позже намеченного срока.

По склону гулял игривый холодный ветришко и щипал меня за щёки, будто добрая тётушка. Привычки долгого пути: отсутствие поклажи за спиной казалось очень странным. От пережитого вчера хотелось реветь и улыбаться одновременно.

— Удачно получилось у меня с этим местечком, правда? — сказал Ганглери за моей спиной.

Я отпрыгнула и чуть не поскользнулась на камнях:

— Как вы это делаете?!

— Что? — лицо Ганглери выражало полное непонимание, но глаза искрились.

— Вчера вы появились из ниоткуда, — я загнула палец, — сегодня не слышала, чтобы скрипела лесенка, когда… Как?!

— Ну, должно же у человека оставаться хоть какое-то развлечение! — маг рассмеялся. — Я не так часто вижу здесь людей, чтобы отказать себе в невинных забавах.

— Здесь вообще кто-то бывает? — полюбопытствовала я. — В предгорьях про эти места всякое рассказывают… Да и мы насмотрелись.

— А вот такие, как вы, и бывают. Кто не верит, кто больно лих, кто за богатством идёт. Гробницы в болотах когда-то ведь должны уже опустеть, на всех не хватит.

— Вы от них Мастерскую сторожите?

— И от них тоже. Но больше их самих от Мастерской.

— Как это?..

— Вспомните наше знакомство и спросите ещё раз.

Я замолчала. Ганглери тоже, но ненадолго. Подумав о чём-то, он добавил:

— Да, эти големы создавались против людей. Но те давно уже мертвы, а нынешние не заслужили такой смерти.

— А как вы сами-то уцелели?

Вопрос прозвучал нагло. Напомнив себе Басха, я прикусила язык.

— Эти големы кромсают души подобно тому, как мечи кромсают тела, — ответил Ганглери, — и для души тоже существуют доспехи.

— Вам удалось понять, как они действуют?..

— Более или менее — да. Но воссоздать такое я никогда бы не смог. Знаешь, как их называли сами эльфы?

— Как же?

— Тальрин Фаэннах — Алчущие Жизни. Впрочем, я придумал бы им другое имя, ибо выпивают они не самую жизнь, а лишь волю к ней.

— Как-то, — я вздрогнула, — не очень хорошо звучит.

— А скажи-ка мне, девочка, вот что. Ты ведь Лунный Блик, да?

Я воззрилась на Ганглери, удивлённая резкой сменой темы:

— Как вы узнали?..

Маг расхохотался:

— Грош была бы мне цена, если б я не мог даже этого! Твой дар читается столь ясно, что мне даже не нужно напрягать Созерцание. И мне странно, что такая редкость, как маг-полукровка, сейчас здесь, а не под бдительным оком моих собратьев из Тунглид Рэтур. Как же так вышло?

Я почувствовала, как моё горло что-то сдавило.

— Долгая история…

— Вот и прекрасно! — Ганглери ощерился широченной улыбкой. — Помнишь, я вчера говорил, что вам придётся развлекать старца рассказами? Настал час твоей расплаты. И не переживай. Мне ты можешь рассказать всё.

Отчего-то в памяти всплыло то удивительное чувство тепла и защищённости, которое старый маг внушил мне вчера, спасая Святошу. И я поняла, что действительно могу — может быть, впервые в жизни. Что он не оскорбит меня ни насмешкой, ни жалостью.

И… не осудит.

Ганглери оказался на редкость прекрасным слушателем. Ни одно моё слово не потерялось на холодном ветру, они собирались вокруг старого мага, будто стая котят. Поняв, что его взгляд меня смущает, он отвёл глаза, но его тёплое внимание осталось со мной — словно крошечная щебечущая птаха на моём плече.

Я уже почти закончила свою историю, когда Ганглери внезапно остановил меня. Приложив палец к своим губам, он какое-то время просто молчал.

— Рвётся там, где тонко, — сказал он задумчиво. Я не совсем поняла, к чему он это. — Тебе ведь знакома аксиома Ткачества, верно? Совпадений не бывает.

Ой, ну только не опять.

— И мало что в твоей истории смогло бы застать меня врасплох, на самом деле, — продолжал Ганглери. — Очень мало. Но я вижу — да, не удивляйся, старые глаза мои поострее будут, чем у некоторых юнцов — у входа в Мастерскую неких гостей под стягом долины Тунглид Рэтур и думаю — к чему бы это, а?

19

— Они не за мной, — я завертела головой изо всех сил. — Они про меня, наверное, и не знают.

— А за кем тогда? — спросил Ганглери.

— А это уже не моя долгая история.

Маг кивнул задумчиво.

— Ясно. А чья же? Кого мне следует спрашивать?

— Поговорите с Басхом, — сказала я. — Он тоже должен вам рассказ.

— Значит, за ним, — вздохнул Ганглери. — Вы пришли сюда, сопровождая его… Вот на ком стягивается этот узел.

— Скорее петля, — проворчала я про себя, ясно различая движение в той стороне, где располагался вход в Хардаа-Элинне.

— Что он ищет здесь?

— Я не думаю, что это…

— Ох, перестань, девочка. Облегчи мой и без того непростой труд. Что он ищет?

— Он ищет… — я запнулась. — Он ищет Великий Механизм, чтобы восстановить Дорогу Зелёных Теней.

— Вот как! Я должен был догадаться, — Ганглери нахмурился. — Впрочем, от меня он этого в любом случае не узнает. Непохоже, чтобы он мог принести этим какое-то добро миру.

— Тогда почему вы нас сюда пустили?

— Мне нужно было понять. Некоторое время назад я почувствовал смятение на самой границе с Итерскау, очень необычное, здесь такого не бывает. Я думал, что в какой-то из гробниц могла пробудиться сущность, нуждающаяся в упокоении, и отправился туда. То, что произвело это смятение, будто оставляло следы в самом бытии, и я почти испугался… Но никакой сущности я не нашёл — только вас. Тебя. Теперь, после твоего рассказа, я гораздо лучше понимаю, что случилось.

— Что же? — спросила я, почувствовав, как под одежду начинает проникать холод.

— Зелье шамана. Когда-то давно подобные средства были, м-м-м… в ходу. Весьма любопытно, что люди научились ему у диких существ, но сейчас применять их стало куда опасней, чем раньше. Не каждый способен пережить встречу со своей собственной Силой, и ещё меньше тех, кто может попасть на эту встречу и не сойти с ума по пути. Наверное, тебе повезло.

— Ещё больше мне повезёт, если мы со Святошей сможем отсюда уйти раньше, чем нас найдут эти, — я прибавила крепкое словцо, — из Тунглид Рэтур.

— Тут удача тебе не поможет, — сказал Ганглери. — Ему пока нельзя вставать. И, клянусь своей флейтой, я его свяжу, если он попытается!..

— Но выглядит он неплохо…

— Уж я постарался! Но его кишки, прости уж за грубость, должны срастись получше, прежде чем он опять будет измываться над ними грубой дорожной пищей. Он доставил мне столько хлопот, пока принимал лекарство, что я его чуть не усыпил.

— Да уж, это на него похоже, — я невольно улыбнулась.

— Из его воли можно мечи ковать, но порой она ему только мешает, право слово!.. — Ганглери дёрнул себя за бороду.

— Разве воля может мешать? — удивилась я.

— Ещё как, девочка. Гибкость гораздо полезней. Слишком сильная воля — ещё одна дорога к безумию.

Тут сзади послышался лёгкий шум, шаги, и спустя несколько мгновений румяный, выспавшийся Басх радостно приветствовал нас:

— Доброе утро! Спасибо за ваше удивительное гостеприимство, Ганглери. С вашей стороны так замечательно пустить нас под свой кров…

— Мог ли я поступить иначе?

— Вы очень добры!

— Что есть, то есть, юноша. И буду таким ещё несколько дней точно, хотя и не ведаю, к чему это может привести.

— Что вы имеете в виду?.. — удивился Басх.

Ганглери простёр руку в сторону входа в долину:

— Всмотритесь в этот чудесный вид. Не смущает вас в нем ничего?..

— Как странно, — Басх сощурился несколько близоруко. — Там словно что-то движется…

— Ага. Что же, по-вашему?

— Не знаю, не разобрать…

— За нами пришла Тунглид Рэтур, — сказала я сердито.

Глаза Басха расширились, и румянец на его щеках померк за какой-то короткий миг.

— Это невозможно!

— Почему бы? Их упорство давно вошло в легенды.

— Но ведь они потеряли нас, они позволили нам двигаться дальше…

— Вот именно, — я не удержалась от шпильки. — Зачем мешать вам, если гораздо проще сопроводить вас вместе с вашим креплением до Мастерской и отобрать его?

— Оно им ни к чему, — огрызнулся Басх. — Они не знают, как подступиться к Механизму. Если б знали, уже давно сами бы пришли.

— Ну, теперь-то им есть, на кого рассчитывать! — я хохотнула. Ганглери с любопытством наблюдал за нами обоими, а меня несло. — Что, неужели не понимаете? Они хотят, чтобы вы довели дело до конца! Вот увидите, они ещё помощь вам предложат!

— Что за глупости вы говорите, Белка, — голос Басха упал почти до шипения, в котором чувствовалась… угроза? — Это никого больше не касается. Я не стану делиться с ними собственным трудом!

— Как будто они оставят вам выбор. Что вы будете делать? Ждать, пока они уйдут? Я думаю, и это их вполне устроит. Вы когда-нибудь играли в прятки, Басх? Можно уйти, громко топая, а потом снять обувь и вернуться…

— Эльн!

— Не называйте меня так. Я Белка!

— А разве вам было не всё равно?! — Басх разгорячился и теперь снова почти кричал. — Вам ведь неинтересно! Я сегодня же вам заплачу, и ступайте себе! Катитесь в своё Семихолмовье, вы же только о том и мечтаете! Весь эль в этой дыре будет вашим! А я буду заниматься настоящим делом!

Ах, настоящим. А айтварас, от которого я отбивалась, был, наверное, потешным. Как и кровь на лице Святоши. В Жертву-ради-Мести нарядился горбатый шут из «Бревноликой». Далеко б ты ушёл без того «ненастоящего» дела, которым мы тут промышляли, светоч ты непризнанный?

Все, я слишком устала от всего этого.

Костяшки пальцев слегка болели, когда я спускалась обратно в пещеру. Кожа на них слегка покраснела. Что-то я не слышала баллад о герое с подбитым глазом; в том, чтобы испортить это заносчивое совершенство собственной рукой, было некоторое — пусть и малое — удовольствие.

Святоша спал — Ганглери, видимо, того и добивался. Я села рядом с ним, подтянула коленки к подбородку, как в детстве, и вперилась в огонь. Басх слетел по лесенке чуть позже, но я не обернулась. Учёный принялся возиться со своей сумкой. Через некоторое время рядом со мной шлёпнулся кошель, коротко звякнув. Снова скрипнула лестница.

Я нащупала его рукой и подтащила к себе. Судя по весу — полновесное золото, по десять эффинов в монете. Путаясь пальцами в завязках, я удивилась собственному безразличию — бледный свет драгоценного металла, столь милого мне, сейчас казался холодным и бесполезным.

Вой скребущих на моей душе кошек сейчас не заглушила бы и смертельная песня Алчущих Жизни.

«Плохо?» — сочувственно прошептал очаг.

«Угу», — подумала я.

«Оно того не стоит».

Я протянула к пламени руку, и оно затрепетало почти на кончике моего пальца, затанцевало на коже. Жжения не было. Огонь снова превращался в рыжего кота, вот-вот заурчит… Если брюхо почесать.

Рука болела и начинала слегка припухать. Язычок пламени взметнулся и неожиданно лизнул багровеющие костяшки — не оставив ожога, но сняв боль. Это было так странно, что я отдёрнула руку и в изумлении увидела, что краснота стремительно исчезает с кожи.

— Так, — сказал Ганглери, склоняясь надо мной. — Гости в моей долине редки, но неизменно интересны.

— Вас бесполезно просить так не делать, да? — пробормотала я, глядя на свою ладонь так, словно впервые её вижу.

— Именно. Ты понимаешь, что произошло?

— Нет.

— А хочешь понять?

— Нет!

— Почему, девочка?

Маг сел рядом со мной, взял мою руку в свою и начал рассматривать то место, к которому прикоснулся огонь. Но делал он это, кажется, больше для вида — слишком уж резко прекратился приступ паники, который уже готовился меня скрутить.

— Впрочем, можешь не отвечать. Я понимаю. Для тебя магия — это, прежде всего, боль.

— Нет, почему же, — слабо возразила я. — Магия — это сила, которую можно использовать во благо, и вообще…

— Да, но для тебя это — боль. Ты знаешь её лишь как неволю и оковы, как власть сильного над слабым. Вот ответь мне, чему ты научилась в Арэль Фир?

— Ничему, — буркнула я.

— Неправда. Ты научилась ценить свободу.

Эта фраза прозвучала так странно и внезапно, что я удивлённо воззрилась на старого мага, чьи умные, чуткие пальцы продолжали плести над моим запястьем свой узор.

— Ты научилась ценить простую, пусть иногда нелёгкую и голодную жизнь. Ты научилась ценить возможность идти туда, куда пожелаешь, любить того, кого пожелаешь, и верить в то, что выбрала сама, а не в то, во что приказано. Ты научилась быть счастливой тем, что имеешь, разве я неправ?

— Я… я никогда не думала об этом раньше.

— Способность радоваться каждому прожитому дню… Улыбаться оттого, что проснулась сегодня живой… что новое утро не отнимет у тебя никого, кто тебе дорог. Дары, которые трудно оценить, не познав их хрупкости…

— Странно, что вы это говорите, — я ухмыльнулась, стараясь не казаться совсем уж унылой. — В умных книжках пишут, что истинная свобода стоит гораздо дороже, и обрести её даже магам не дано. Во всяком случае, не всем.

— А кому дано?

— Любимым детям Луны, например. Адептам Даэг, или как их там…

Ганглери выпустил мою руку. Я подняла глаза; лицо мага не изменилось, но на весь его облик будто бы набежала густая тень.

— Откуда ты знаешь о них?

— Прочла как-то. В одной из книг нашего учёного.

— Их магия всегда была предметом зависти, — Ганглери покачал головой. — Но не для меня. Они платят за неё гораздо дороже, чем любой другой адепт. Чем больше у адепта Даэг власти, тем меньше она ему нужна. Я всегда радовался тем, как Луна распорядилась моим даром: исцеление, сила адептов Рагвид, всегда нужна миру.

— А я?.. Если я — маг, то как Луна распорядилась мной?

— Каков был её лик в час твоего рождения?

— Я родилась в полнолуние.

Ганглери потёр бороду:

— Обычно в твоём возрасте на такой вопрос уже легко ответить. Но странное развитие твоего дара не позволяет мне увидеть, чем Луна благословила именно тебя. Ты можешь быть Флеорин, и тогда тебе открыта самая душа земли — те из них, что рождены на полную Луну, способны вернуть жизнь даже самой иссушенной почве. А может, твоя сила — сила Лоорэ, хранителя и ясновидца; Даэг… Даэг тоже рождаются на полную Луну. Но ты много лет находилась без присмотра, и осталась жива — значит, ты, скорее всего, не из них.

Старый маг снова взял мою руку и протянул её к очагу. Я напряглась, желая её отнять, но старик похлопал по ней другой рукой:

— Не надо. Смотри.

Наши сомкнутые ладони погрузились в огонь, и пламя расступилось, обвивая их ласковым, чуть покалывающим теплом. Затем по моему запястью поползла вязь странного узора, и кровь в жилах побежала быстрей, а сердце застучало громче. С каждым вдохом меня наполняло приятное ощущение Силы.

Пламя не жгло мою руку. Оно целовало её, и оно любило меня.

— Магия — это искусство свободы, — сказал Ганглери. — Искусство любви. Магия — это искусство быть, искусство отдавать и принимать. Магия — это язык, на котором мир говорит с нами, и на котором мы отвечаем ему. Вам на уроках когда-нибудь играли на флейте? Нет? Пойдём.

Он вытащил меня из пещеры и заспешил куда-то. Шаг старого мага был так скор, что я за ним едва поспевала. Он видел тропу там, где я не могла и заподозрить о ней, и через какое-то время мы оказались на скальном возвышении, откуда долина казалась огромной продолговатой чашей со странными рисунками на самом дне. Ветер здесь так и свистел в уши. Люди из Тунглид Рэтур возились с лагерем; их отдалённые стяги отсюда казались совсем крошечными.

У меня слегка закружилась голова, а старый маг даже не запыхался. Он помог мне встать рядом и снял с пояса флейту. Приложил к губам.

Пение флейты взмыло ввысь, будто огромная серебряная птица.

Что это сделалось с ветром?.. Его дыхание вьётся вокруг так странно, словно он жив и желает танцевать; да и не только он — даже камешки по скалам скатываются в нужные моменты, подчёркивая мелодию…

Ганглери был музыкантом, и инструментом его был весь мир. Не магом, нет… Магом называют того, кто обладает властью — Ганглери же ею не обладал. Он был миру другом. Он мог попросить, и мир ему не отказывал. А сейчас под звуки его флейты танцевали самые небеса.

Я отвернулась, чтобы скрыть неожиданные слёзы. Моё сердце тоже было частью этого мира, и оно внимало каждой ноте этой нездешней музыки.

— У каждого из нас есть момент, ради которого стоит жить, — сказал Ганглери. — Знаешь, тот момент, когда ты словно становишься осью этого мира, средоточием всех Сил — ради того, чтобы совершить одно-единственное действие… Его значение будет понятно не сразу. Но оно не пройдёт даром.

Он повесил флейту обратно на пояс.

— Странно, но я не нахожу нужных слов для тебя девочка. Всё будто бы не то… Но я могу дать тебе почувствовать.

Ветер вился между нами, дразня искристые скалы и портя их безукоризненный покров своими шалостями. Лёгкий снег то и дело вспыхивал в воздухе, падая мне под ноги.

— Научите меня, — сказала я. Кажется, не вслух.

Но Ганглери кивнул.

— Я постараюсь.

…Трель флейты заставила снег взвиться в воздух, стать на короткий миг ликующим серебристым змеем, который взмахнул хвостом и рассыпался, сверкая и исчезая прямо в воздухе.

— Так нечестно! — возмутилась я. — Я играть-то не умею!

— Ну ладно, ладно, — Ганглери расхохотался. — Я же шучу. Дело ведь не во флейте.

С этими словами он плавно повёл рукой в воздухе, и снег снова охотно откликнулся на его молчаливый призыв.

— На самом деле, — сказал маг, успокоив вызванную им метель, — моя флейта — это метод того же сорта, что и Жесты, которым учат в Арэль Фир. Это способ обратиться. Ты можешь сказать: «Здравствуй!», а можешь: «Добрый день!», но суть ведь от этого не изменится, верно? Эти слова не существуют отдельно от твоего понимания. Если тебе удобно пользоваться Жестовой Семантикой — пользуйся, но для меня она слишком сложна. Слишком много нужно помнить, а свободы в ней нет совсем.

— С Жестами у меня тоже туго, — я пожала плечами. — Они меня не слушались.

— Не переживай, — Ганглери жизнерадостно улыбнулся. — В моё время каждый искал свой собственный способ выражения, и это было в порядке вещей.

— А как у вас получилось?

— Опыт — сын ошибок трудных, девочка!

Старый маг заиграл на флейте, и снег принялся рисовать картины. Вот распускаются пышные цветы, вот они распадаются и превращаются в парусник, мчащийся по волнам… Парусник исчезает, чтобы стать здоровенными бабочками, которые пытаются уцепиться за мои плечи и волосы, а мне становится смешно, и я начинаю от них отбиваться, превращая их в снопы искр.

— Ладно, поиграли и хватит, — Ганглери снова повесил свою флейту на пояс. — Могу я получить немного твоего внимания взамен того веселья, которое, надеюсь, доставил?

Я решительно закивала.

— Пути магии разнообразны и непросты. Давай остановимся на том, что это, прежде всего, способ для нас, смертных, коснуться основ мироздания и узнать о них больше. Конечно, у магии есть и множество приятных сторон: по мере приближения к этим самым основам мы приобретаем кое-какую власть. Глупо было бы ей пренебрегать…

— А что, кто-то пренебрегает?

Ганглери усмехнулся, и взгляд его стал лукавым:

— Разве нам нужно отправляться за примерами в историю?

Я прикусила язык и заткнулась.

— Но, видишь ли, есть лишь два исхода: либо ты влияешь на мир с полным осознанием и пониманием последствий, либо прячешь голову в снег… и лишаешься ушей. И разума. И жизни — такое тоже случалось. Случалось и совершенно обратное, когда власть становилась основной целью…

Случалось! Если уж на то пошло, это со всей Тунглид Рэтур… случилось. Ганглери продолжал, не обращая на меня внимания:

— …что отнюдь не удивительно. Испокон веков любое благое намерение приходило в полнейший беспорядок, как только становилось достоянием хоть сколько-нибудь большого общества людей. Сама посуди, при отсутствии единства желания и страхи людей тянут его в разные стороны… что из этого может выйти? Кроме того, в моё время познание накладывало на магов некую ответственность. Имея настоящую власть, нельзя пользоваться ею наобум, и оттого мы предпочитали наблюдать за миром, помогая естественному ходу вещей.

— А сейчас?

— Сейчас — не знаю, — Ганглери устало нахмурился. — Думаю, что нет. Когда ты лишь наблюдаешь там, где мог бы править, искушение велико. Многие поддались… и у этого есть последствия. Но ты молодец, что спросила: это хороший повод поговорить о дисциплине. Чувства, желания и устремления дают нам силу, но они слепы. Разум зряч, но сух. Маг не имеет права быть игрушкой своих страстей, он должен управлять ими.

— Управлять страстями? — я поморщилась от недоверия. — Разве маг может выбрать, кого любить, например?

— Не может, — немедленно согласился Ганглери. — Но кто-то губит себя во имя любви, а кто-то учится благодаря ей. О первых слагают баллады, ведь чужое несчастье — прекрасный способ развлечься… Но ты ведь не из тех, кто хочет жить, как в балладах? Чувства всегда находятся на тонкой грани между проклятием и благословением — для того, чтобы они стали тем или другим, нужно не слишком большое усилие. По-хорошему, они должны быть у мага на коротком поводке, но… не каждый с этим справляется. И даже опыт не всегда помогает.

— Поэтому вы так здорово умеете успокаивать?

— Без этого нельзя стать хорошим наставником: ни один ученик не может внимательно слушать, если у него иные заботы.

Не глядя на меня, Ганглери повёл рукой в сторону пустеющего неба, будто описывая дугу. Вокруг ничего не изменилось, но я почувствовала себя так, словно мне за воротник высыпали пригоршню снега.

— Что вы сейчас сделали?..

— Дал големам знать, что новых гостей не следует трогать. Девочка, я столько времени провёл, успокаивая чудовищ; неужели ты думаешь, что после этого мне трудно унять смятение простого человека?

…Я вернулась в пещеру с тяжёлой головой. Нет, Ганглери не был суровым наставником, но… он просто брал мою собственную, таким трудом собранную картину мира — и перекраивал её на иной лад.

У огня сидел Басх с выражением тяжёлой подавленности на лице. Зацепившись за него взглядом, я мельком вспомнила утреннее происшествие, но краски этого воспоминания почему-то оказались такими выцветшими и сухими, будто с тех пор минул не один год, и сердцу не было больше дела до тёплого блеска этих золотых локонов.

Басх на меня и не взглянул. Кто его действительно интересовал — так это Ганглери. Судя по одежде, на которой ещё прибавилось дыр, учёный искал решимости на горных тропах — и, похоже, нашёл. Стоило нам со старым магом спуститься по скрипучей лесенке, как Басх обратился к нему, даже не поприветствовав:

— Мне нужно знать, как найти проход к механизму управления Дорогой Зелёных Теней.

В углу близ очага вздохнул спящий Святоша.

— О, это прекрасно, мой мальчик, — сказал маг, — всегда полезно знать, чего ты хочешь.

— Я уверен, вы уже знаете, как его найти.

— Конечно, я знаю. Отрицать глупо. И что дальше?

— Вы расскажете мне.

— О, и ты, милый мальчик, обладаешь, вероятно, средством заставить меня дать тебе ответ? — глаза Ганглери нехорошо сощурились. — Интересно. Я хотел бы посмотреть. Начинай прямо сейчас.

Басх вспыхнул. Я ещё никогда не видела, чтобы меловая бледность сменялась вишнёвым цветом так резко. В учёном явно боролись благоразумие и сумасшедшая решимость; в глубине его мерцающих гневом глаз дрожало отчаяние.

— Лучше не делайте глупостей, — вмешалась я.

— Я должен узнать. Я заслужил это! После всего, что я пережил, я…

Хриплая, жаркая речь Басха вдруг оказалась прервана, но понял он это не сразу. Я наблюдала за тем, как его губы движутся под короткую, но торжественную музыку, доносящуюся снаружи. Ещё до того, как она отзвучала, выражение решимости на лице учёного сменилось испугом.

— Гости! — со злой молодецкой ухмылкой заметил Ганглери. — Кто бы это мог быть? Да я нарасхват в последнее время!

20

Когда мы выбирались из пещеры, я ожидала чего угодно, хотя угадать этих вечерних гостей было нетрудно. Вездесущая Тунглид Рэтур никак не могла промахнуться мимо единственных живых магов в Хардаа-Элинне — всё-таки эти ребята прекрасно знают своё дело. Нашу не особенно-то согласную троицу ожидала наверху настоящая процессия, настолько лощёная, что казалась на этом склоне совершенно лишней.

Верхом на изящных айтварасах, поблёскивающих тёмной чешуёй и золотистой сбруей в густеющих сумерках, восседали гости. Семеро. Но глаз легко выхватывал из этого отряда двоих предводителей. Прочие были, похоже, лишь эскортом — одинаковые одежды и лица, скрытые капюшонами. Телохранители носили цвета Нэль Фир, Дома Битвы.

Я мысленно сравнила нас с пришельцами. Силы распределились с таким перевесом, что он уже не пугал, лишь смешил. Семеро против троих. Двоих, если учесть, что в магической битве Басх нам не помощник.

Одного, если вспомнить, что на мой зов магия откликается не всегда.

Но при всей своей внушительности пара предводителей выглядела вполне мирно. Кажется, знамёна и солдаты за спиной их скорей тяготили.

Это были мужчина и женщина. Одного взгляда на даму мне хватило, чтобы сполна ощутить собственное ничтожество. Она носила зелёные одежды, летящие по воздуху, будто ленты Небесной Песни, а обнажённые плечи словно не чувствовали хлёстких ударов морозного ветра.

Даже сумерки не могли умалить чарующего блеска её золотистых локонов. Золотая тиара тонкой работы удерживала их над огромными глазами владелицы, и глаза эти походили на прозрачные лунные камни, полные неземного спокойствия и, вместе с тем, кинжальной остроты живого разума.

Та же самая острота светилась и в антрацитовом взгляде мужчины. В остальном гость казался почти полной противоположностью своей спутницы: одежда его была проста до строгости, и вся сплошь черна — разве что серебряная отделка кое-где поблёскивала. Резкостью черт он походил на остроглазого горного кречета, а тёмные волосы были продёрнуты инеистыми нитями седины. Его воротник расстегнулся, но он и бровью не повёл, точно на мороз ему было совершенно плевать.

Единственным из нас троих, кто не утратил достоинства при виде гостей, был, разумеется, Ганглери. Мы же с Басхом выглядели едва ли внушительней оголодавших грызунов. Даже ветер не нарушал спокойствия магов своим дуновением: он будто касался их, морщился от боли и прокладывал свой путь стороной. Над процессией трепетали алые стяги, струящиеся по воздуху, словно кровь…

Кровь из вскрытого запястья.

— Наши приветствия, — сказал мужчина негромко, но голос его перекрывал свист усиливавшегося ветра. — Мерклес де Разор, архимаг долины Тунглид Рэтур.

— Кадраэль Магемма ан Церелей, — дама слегка склонила голову. — Глава Дома Битвы, архи-Нэль.

В этот момент безукоризненная красота гостьи окончательно слилась перед моим внутренним взором с обликом Алчущей Жизни. С таким нечеловеческим спокойствием на лице убивать сподручней всего, теперь я знала это точно.

Адептов Нэль, гордых боевых магов, никогда не допускали до преподавания, поэтому лицо Кадраэль Магеммы не было мне знакомо. Но вот её спутник…

Я смотрела в его лицо, пользуясь тем, что он не обращал на меня ни малейшего внимания. Смотрела, не отрываясь и не мигая, до рези в глазах, до ноющей боли в груди. Смотрела и чувствовала, как пустота за моей спиной движется, лопаясь и выпуская в этот мир тень за тенью, воспоминание за воспоминанием. Беззвучные шаги тревожили сухой снег, и призрачное дыхание на моих волосах могло быть — кто знает? — всего лишь ветром, а холодное прикосновение к моей руке — случайной снежинкой, взметнувшейся с полусонного склона.

Но в тот момент я была уверена, что моя Тиви стоит рядом, и наши пальцы переплетаются, а Мерклес де Разор морщится не от спускающегося мрака, а от десятка острых, полных ненависти взглядов. По неожиданному теплу в висках я поняла, что чаши весов качнулись, и перевес сместился.

Нас было больше. Наш общий гнев клокотал в моей груди, и Луна, вынырнув из-за туч в искристом небе, уронила луч на моё плечо, будто желая ободрить.

— И я вас приветствую, нежданные, но уважаемые, — старый маг слегка поклонился гостям. — Зовите меня Ганглери.

— Басх Дэ-Рэйн, — представился «господин учёный». Под пристальным вздором Кадраэль Магеммы он явно испытывал неловкость.

Меня же по-прежнему не удостаивали вниманием.

— Ага, — сказала архи-Нэль. — Вот и вы, наш необыкновенно ловкий исследователь. Много же нам потребовалось времени, чтобы по достоинству оценить вашу преданность делу. Мы, пожалуй, — она позволила себе лёгкий, потрясающе музыкальный смешок, — проделали этот путь лишь затем, чтобы принести вам свои извинения. Иногда победить дракона, сотворённого ужасной волокитой и бардаком в бумагах Тунглид Рэтур, бывает действительно сложнее, чем преодолеть несколько не слишком толстых стен… Вы выбрали второе, и это неудивительно! Но теперь нам нужно наверстать упущенное и приступить к работе как можно скорей.

— Я вас не понимаю, — Басх упрямо вскинул голову. — Вы пытались меня убить…

— Во имя Неба! — сердито прервал его архимаг. — А чего вы вообще ждали, совершив кражу? Да ещё присвоив себе реликвию, добытую немалым трудом — нашим трудом! Разумеется, в наших глазах вы были врагом, но ваше упорство и талант… В общем, мы пересмотрели своё поведение и готовы оставить склоки позади… на том условии, что и вы своё пересмотрите.

— Что это значит?

— Это значит, что долина Тунглид Рэтур — а я, поверьте, имею право говорить от её имени! — оказывает вам поддержку и готова предоставить все необходимое для претворения в жизнь вашего замысла. И стан Долины Магов открыт не только для вас, но и для ваших… — Мерклес де Разор наконец-то посмотрел на меня, и голос его споткнулся.

Ветер пронёсся по склону леденящей волной и соскользнул с него, будто шуршащий отрез полупрозрачной ткани, и был странный миг, в течение которого мир оставался неподвижным, как барельеф. Лицо бывшего мастера особых классов почти не изменилось, только антрацитовые глаза вспыхнули, и я готова поклясться, что он видит не только меня, но и плеяду гневных духов за моей спиной.

— Здравствуй, Эльн, — спокойно сказал Мерклес де Разор, легко выдерживая мой взгляд. — А ты неплохо справляешься. Я… я рад это видеть.

Я отчётливо поняла, что самообладание вот-вот меня покинет. То, что следовало закончить ещё тогда, в лазарете Арэль Фир, будет сделано теперь — без оглядки на цену, которую придётся заплатить за это мне, Ганглери и ни в чём не повинному Святоше, спящему внизу. Этого требовали призраки, моя собственная совесть, и — я видела это с потрясающей ясностью — таково было желание самого архимага. Он произнёс моё имя так, как произносят слово «смерть» те, кто смотрит ей в лицо.

Потому, что именно сейчас и именно здесь вся сила архимага Тунглид Рэтур, все его знания и опыт молчали перед нашей справедливой яростью. Лунные лозы стелились по склону и цеплялись за полы его плаща, ожидая лишь моего кивка.

— Не благодаря вам, — мягкий голос Ганглери казался мучительно лишним, но вот его рука легла на моё плечо, и свет стеблей разом угас, оставив лишь странно тёмный, матовый снег. — Моя ученица уже достаточно расплачивалась за вашу самонадеянность. Оставьте её в покое.

Вечность разинула пасть, чтобы поглотить это мгновение, как и прочие, но оно вдруг сделало ей знак подождать, обернулось и бросило наземь алую ленту, бесповоротно отделившую прошлое от настоящего. Контрабандистка Эльн из Семихолмовья могла бы жить местью. Эльн, ученица Ганглери — та, что видела, как мир танцует под звуки флейты — испытывала лишь брезгливость и желание отвернуться.

Что она, собственно, и сделала.

На лице Кадраэль Магеммы застыло явственное, совершенно не идущее к нему изумление. Она не могла меня знать, и её взгляд, устремлённый на архимага, выражал немой вопрос. Было заметно, что молчание дорого ей обходится.

Во всяком случае, не дешевле, чем Мерклесу де Разору сейчас стоит это выражение скучающего безразличия.

— Ну, а вы, господин Дэ-Рэйн? — спросил архимаг. — Неужели вами всё ещё владеет обида? Мы здесь, чтобы вместе с вами войти в Царство Первых Лучей — совершить деяние, которое останется в истории…

— Уходите, — Ганглери не дал де Разору закончить, а Басха заткнул одним коротким взглядом. — Покиньте Мастерскую, детки, вам здесь не место.

— А вы, простите, кто? — спросила Кадраэль Магемма с неожиданно капризными нотками в голосе. — По какому праву вы нам указываете?

— По праву старшинства и опыта, моя дорогая. Я, знаете ли, посвятил изучению Хардаа-Элинне не один год.

— А Тунглид Рэтур — не одно поколение! Что нового нам может рассказать отшельник?

— Много чего, если этому отшельнику две с половиной тысячи лет, — старый маг с добродушным видом развёл руками. — У вас столько поколений не наберётся.

Несмотря на то, как дико прозвучали его слова, никому не пришло в голову в них сомневаться. Смех у де Разора получился настолько фальшивым, что резанул мне слух:

— Да вы с ума сошли!

— Очень может быть, — легко согласился старый маг. — За такой срок многое может произойти. Я бы на вас в этом возрасте посмотрел.

— О, Небо, какая чушь, — де Разор болезненно скривился. — Что ж, я вижу, что нам здесь делать нечего.

Кадраэль Магемма, чьи глаза округлились совершенно неподобающим её чину образом, подала эскорту знак разворачиваться. Процессия собралась в обратный путь. Когда они уже двинулись вниз по склону, архимаг внезапно остановил своего айтвараса.

— Вы слышали об Аэнсоль Драхт, господин Дэ-Рэйн?

Лицо Басха мгновенно утратило всякое выражение. Мерклес де Разор истолковал это как утвердительный ответ, а я вспомнила книгу с таким названием, которую видела в один из первых вечеров нашего похода. Интересно, не осталась ли она на месте той прискорбной стоянки, окончившейся побегом?..

— Так вот, — продолжил архимаг, — мы можем подарить вам родство, которому даже чистокровные эльфы позавидуют. Однажды мы это уже проделывали. Заманчиво, а? Ждём вашего ответа завтра поутру. Наш лагерь прекрасно виден отсюда, так что вы не заблудитесь.

На лице у Ганглери была написана глубокая грусть.

Когда мы вернулись в пещеру, маг выглядел ссутулившимся и постаревшим ещё сильней, а Басх — так, словно на него упала скала и вышибла остатки разума.

Я страшно завидовала Святоше. Мне бы тоже сейчас хотелось проспать все на свете. Он так сладко дрых, что я окончательно поверила в магическую природу его сна. Ганглери явно хотел избавить себя хотя бы от этой головной боли. В уютном жилище повисло свинцовое молчание, которое никого не радовало. В пещере теснилось столько мыслей одновременно, что думать стало невозможно.

Ганглери протянул руку и погрузил её в очаг, пламя заурчало, свиваясь вокруг его запястья. Басх забился в угол и смотрел оттуда пустым, почти мёртвым взглядом. А я примостилась около Святоши, глядя на его лицо. Борода немного отросла…

Хозяин жилища первым нарушил тишину.

— Я же говорил, что я — такая же руина, как и вся Мастерская.

— Хорошо выглядите для своего возраста, — усмехнулась я. — Поделитесь секретом? Кажется, архимаг завтра к вам ещё раз наведается — выспрашивать.

— Да если б я сам знал! — Ганглери беспомощно развёл руками. — Я с ним с удовольствием поменяюсь, знаешь ли. Уж поверь, мне известно, как сильно могут испортить жизнь непрошеные дары: я желал этого долголетия не более, чем ты — магических сил.

— Две с половиной тысячи лет… — вдруг проговорил Басх медленно. — Стойте, так это что же выходит — вы помните Саагир-Наохрем?!

Ганглери молча кивнул.

Мне показалось, что Басх сейчас бросится душить старого мага от избытка противоречивых чувств. Я прямо видела, как его глаза лезут на лоб. На лице учёного так и читалось: выспросить всё. Выскрести эти закрома до последней крохи.

А потом убить и закопать, чтобы остаться единственным хранителем драгоценных сведений. Но ладно, это я так, присочинила из дурного нрава. Вряд ли Басх о таком думал. Он и рот-то открыть не решался — видимо, памятуя о полученном отпоре. А Ганглери всё смотрел на очаг, и в глазах его плескался огонь.

— Наверное, я должен рассказать, — произнёс он медленно. — Должен рассказать, потому что иначе настоящего выбора не выйдет. Нельзя судить тех, кто не ведает, что творит… я уверен, что в своём понимании они желают только добра. Все началось, когда я был одним из самых младших учеников. Мне было шестнадцать… Моя голова была забита магией, страхом порки и желанием избавиться от прыщей. А когда Агхорн затеял войну с Царством, никому не было до этого дела. У нас в ковене это рассказывали, как забавную историю. Все ждали, что владыка Дарион прижмёт короля Кареслава к ногтю, и будут тогда строчить в летописях: Кареслав Глупый, годы жизни… Ссора, однако, затянулась. Но я взрослел далеко от всего этого… Тунглид Рэтур тогда не существовало — только ковены, и их было немало. И в нашем обычае тогда было смеяться над королями, а не нашёптывать им советы: что стоит земная власть для тех, кто принадлежит Луне? Она дарила нас большим, много большим, чем могут себе представить нынешние маги…

Ганглери не говорил — пел. Из пустоты за его спиной являлся призрак за призраком — я почти ощущала движение воздуха собственной кожей, почти слышала их шаги. У старого мага была собственная армия теней, которые наблюдали за ним… и судили его.

И, возможно, других судей у нас никогда не будет, что бы ни твердили жрецы из часовен.

— Только смерть владыки Дариона показала, что всё гораздо серьёзней, чем мы думали. Эльфы никогда не ссорились с нами по собственному почину, им нечего было с нами делить. Им завидовали, да, и время от времени находились царьки, пытавшиеся устроить очередной грабёж… Но в этот раз всё было не так. Союз держав смог то, о чём никто прежде не мог и помыслить: они обезглавили эльфов. Но эта кровь не принесла им победы.

— Из-за Ксентаэль, да? — спросил Басх.

— Да, — Ганглери кивнул. — Кто мог ожидать такой стойкости от совсем юной тогда царицы? Горе об отце не сломило её, лишь придало сил. И моё поколение считало её правой. Поэтому наш Старший рассмеялся в лицо первому гонцу, предложившему нам избавиться от неё при помощи магии и откусить кусок от Царства взамен… Мы избегали войн. Адепты Нэль были защитниками ковенов, а не солдатами королей.

Неожиданно скрипнула лесенка, и потянуло морозом — будто ветер, заинтересовавшись, решил спуститься в нашу пещеру и послушать сказания о том, что минуло так давно.

— А битвы шли своим чередом. Кареславу даже в бою умереть не довелось — его, знамя этой войны, так берегли, что умер он от старости в собственной постели. А потом и его королевство, истощённое войной, сгинуло, забрав с собой несколько соседних… Жрецам Синего Неба удалось сделать ненависть частью своего учения. Война против эльфов стала священной. Маги жили тогда долго, гораздо дольше обычных людей… и мы продолжали наблюдать. Но и наши поколения сменяются. Когда Старший, воспитавший меня, ушёл к Луне, его преёмником стал маг с совсем иными мыслями. Уставший от невмешательства… и считавший, что если Ксентаэль использует магию для войны, то и люди имеют на это право. Но, видите ли… известна ли вам главная разница между нами и эльфами?

— Нет, — сказали мы с Басхом хором.

— Всё очень просто. Нам, людям, не нужна магия, чтобы сохранить свой род — мы многочисленны, плодовиты, мы странствуем и переселяемся. А вот у эльфов всё не так. Обычная человеческая крестьянка за свои недолгие пятьдесят лет жизни может произвести на свет десять — а то и пятнадцать — новых особей. И даже, если не все из них выживут, это довольно много. Эльфийская женщина за свои средние восемьсот — двух, от силы — трёх. У Ксентаэль, к примеру, было всего двое детей. Талантом к магии обладал каждый эльф! И вся сила, вся удача их народа собиралась вокруг царской семьи. Любимые дети Луны, Зелёная Кровь… А Стальная Лань была сильнейшей — слышите, сильнейшей! — царицей за всю историю их народа. Она обрела такую силу, что…

Ганглери замолчал, будто треск пламени перебил его. Он снова протянул руку к очагу и принялся ласкать огонь гибкими, совсем нестарыми пальцами.

— Знаете ли вы, что будет если вскрыть яремную вену? — спросил он, наблюдая, как искры пляшут вокруг его запястья.

Мы с Басхом снова кивнули.

— Ну, так вот: если магия — кровь этого мира, то Ксентаэль была его яремной веной. И мы её вскрыли.

— Это невозможно! — Басх вскочил, почти ударившись головой о выступ стены. Я отстранённо подумала, что это было бы к лучшему. — Я не верю! Не может один маг владеть такой мощью, я изучал…

— Да ладно?! — Ганглери запрокинул голову назад и мрачно расхохотался, глаза его потемнели. — Выйди наружу, посмотри на Мастерскую! Прогуляйся, полюбуйся големами, вспомни, что они с тобой чуть не сотворили! А потом подумай о том, что Ксентаэль каждого — каждого из них — наполняла Силой лично! Да, мальчик, да! Тунглид Рэтур бахвалится своей властью, своим влиянием, своим местом за спинкой королевского трона, но что они могут на самом деле?! На следующее утро после смерти Ксентаэль половина ковенов не проснулась вообще, а те, кто проснулись, стали слабее вдесятеро! Нас купили обещанием земного могущества, земных сокровищ, и мы предали Луну. А она не из тех, кто прощает с лёгкостью!

В лице Басха не было ни кровинки — один только страх.

— Ты думаешь, она сохранила мне жизнь из милости? Или потому, что я не участвовал в ритуале с другими магами? Так вот тебе знание, которого ты так жаждал: я был тем Старшим, кто дал согласие очередному гонцу!.. Я жив лишь затем, чтобы наблюдать, как мир истекает кровью, как число магов убывает с каждым годом, и как то, что мы считали благой Силой, обращается в безумную стихию! Луна питает меня жизнью лишь потому, что ей угодна моя боль!

Почти охрипнув, старый маг замолчал и отвернулся.

— Идите спать, — бросил он через плечо. — Мне нечего рассказать вам больше.

Опустошённая, я откинулась на шкурах. Едва ли мне удастся заснуть, но стоит хоть попытаться — в конце концов, что ещё я сейчас могу? А Басх неожиданно поднялся, слегка шатаясь, и направился к выходу. Никак, воздухом решил подышать…

У самой лесенки учёный почему-то остановился и бросил на меня беспомощный взгляд. Губы его дёрнулись, словно он хотел позвать меня с собой, но между нами стоял неприятный утренний разговор. Мы друг друга не поймём, парень… Даже если очень сильно захотим.

Я пожала плечами и отрицательно качнула головой, но Басх продолжал на меня смотреть. Что ж, он желает беседы? Так пусть вытащит язык из того места, которое просиживает за книжками, в конце концов. По собственному почину я за ним бежать не собираюсь.

Учёный вздохнул и мотнул головой в сторону выхода. Ну, ладно. Судя по всему, и это для него подвиг.

Ганглери смотрел в огонь, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Снаружи совсем стемнело. Небо над долиной полыхало зелёными лентами Песни. Зелёная Кровь эльфийских владык…

Сияние струилось как раз из-за хребта, отделяющего Мастерскую от Царства, точно оно было открытой раной, которая никак не может затянуться, и оттого сочится — капля за каплей, лента за лентой…

Окровавленные небеса.

Меня пробрала дрожь. Басх стоял, скрестив руки на груди и глядя куда-то вверх. Его глаза напоминали гладкие, но совершенно пустые зеркала.

— И что же делать? — спросил он, обращаясь скорей к тёмным очертаниям эльфийской крепости, нежели ко мне. — Я понял теперь, почему маги из Тунглид Рэтур так стремятся попасть в Царство… Я думал, ими движет только корысть… но… что, если… что, если они просто хотят исправить свою ошибку?

— Эту ошибку совершили не они, — я пожала плечами.

— Тем более! — воскликнул Басх. — Вот именно! Будь я на их месте, я бы пытался что-то сделать… вернуть все, как было…

— Ну так вперёд. Тем более, что они сделали вам какое-то очень приятное предложение… Не поясните, кстати, какое именно?

— Я не уверен, что смогу, — Басх потёр затылок. — Я сам не до конца понимаю. Эти сведения не относятся к числу общеизвестных…

— Так идите к ним, и поймёте.

— Я ещё ничего не решил!

— Решайте скорее.

Басх соизволил, наконец, обернуться ко мне. Теперь изумруды его глаз полыхали так, что могли бы поспорить с Песней, а бледные, расплётшиеся волосы летели по ветру. О таких слагают легенды. Высекают в камне. Лепят в барельефах.

Что герою баллад нужно от меня?

— А что вы будете делать? — спросил он, стараясь не отпускать мой взгляд.

— Пойду домой, — ответила я спокойно.

— Надеетесь вот так забыть обо всем? А сможете? — на лице Басха проступило неприятное, чуждое ему выражение, которое я не смогла истолковать. — Вам для этого придётся перестать смотреть в зеркало.

— Не ваше. Собачье. Дело, — отчеканила я, улыбнувшись так широко, что заныли скулы. — Топайте к Тунглид Рэтур прямо сейчас. Смотрите только, чтоб они вас не выкинули, если вдруг вы им не сгодитесь, как я.

Лицо учёного перекосилось.

— Я вас не понимаю! У вас есть настоящий дар, не то, что у меня! Мы должны пойти вместе, Белка! Неужели вы не понимаете? Это все не случайно, так и было задумано!

— Кем?

— Не знаю, но…

— Хватит. Я не верю в предназначения.

Оставив Басха искать в снегу свою челюсть, я направилась обратно в пещеру.

21

Проснулась я от странного чувства, которое не могла объяснить. Казалось, что я не проспала и получаса: голова гудела, будто чугунный котёл, по которому кто-то немилосердно колотит поварёшкой. Шея тоже болела: заплечный мешок, всегда служивший мне подушкой в пути, куда-то пропал…

Рывком освобождаясь из оков сна, я села на шкурах и окинула жилище быстрым взглядом. Святоша всё так же спит близ очага; Ганглери нет — верно, по дрова пошёл; а вот и мой мешок — почему-то в руках у Басха, который роется в нём с таким видом, как будто имеет на это полное и неоспоримое право.

От этой картины мне стало кисло.

— Эй, что вы потеряли среди моих вещей?

От неожиданности Басх дёрнул головой и выронил мешок, впериваясь в меня затуманившимся взглядом.

— Моя карта с секретом была у вас. Она мне нужна.

— Так разбудили бы. А то, знаете ли, не больно-то хорошо начинать великий путь с того, чтобы шарить по чужим сумкам.

— А вы меня не учите! — Басх взвился вверх и отвесил моему мешку хорошего пинка. Несчастный жалостно прошуршал по полу. — Найдите её сами, если вам так больше нравится, только молча!

Он так повысил голос, что последние слова у него вышли почти криком, и этот крик разбудил Святошу. Мой напарник медленно сел, раскатисто зевая и путаясь в одеяле.

— Чего орёте?..

— Я всего лишь хочу получить свою собственность назад, — сказал Басх низким и гудящим от гнева голосом.

— И получите, — я кивнула, пытаясь сохранить спокойствие. — Дайте мне минуту.

Взгляд Святоши стал осмысленней. Напарник слегка нахмурился, царапая своими серыми льдинками сначала фигуру Басха, затем мои руки, роющиеся в мешке:

— Так. Что я проспал?

— Много чего. Басх вчера соизволил расплатиться с нами, и сегодня покидает, чтобы продолжать свой путь в более подходящей компании.

— Вы не в том положении, чтобы смеяться надо мной!

Н-да? Любопытно, почему же? Не ждёт ли снаружи конвой из адептов Нэль?..

Впрочем, почему бы им интересоваться такими мелкими сошками, как мы? А держать Басха никто не собирается.

Я шарила в сумке, пытаясь нащупать свёрнутый пергамент, а Басх занялся прочими своими вещами. Святоша некоторое время наблюдал за происходящим молча, потом спросил:

— Сколько я спал?

Я подняла голову от сумки:

— Больше суток.

Карта продолжала ускользать от моих рук, и я выругалась.

— Поторопитесь! — окрикнул меня Басх, пытаясь звучать властно. Я покосилась на него с раздражением; он стоял у самой лесенки с единственной сумкой, перекинутой через плечо, а в его руке светился тот самый конус — крепление, по следу которого так упорно шла Долина Магов.

У меня закружилась голова, в висках застучали маленькие болезненные молоточки. Мешок бессильно упал к моим ногам. Зеленоватый конус мерцал, будто питаясь пламенем очага, и я почти видела, как внутри камня переливается свой собственный свет. Как странно, что он не обжигает руку Басха…

Мои глаза вдруг оказались намертво прикованы к камню, и я ощутила безумное желание завладеть им. Каждый мускул моего тела напрягся перед броском, который я не совершила. У меня всё ещё оставалась кое-какая власть над собой, и я не собиралась так легко сдаваться этому странному, золотисто-зелёному свету, который тёк внутри древнего узора.

С мучительным усилием я перевела взгляд на лицо Басха и поняла, что он ничего не видит. Это мутило мой рассудок предчувствием скорой беды. Камень звал меня. Только меня. Как будто это не Басх, а я отдала всё, чтобы обладать им.

Несправедливость, в которой я не хотела участвовать.

— А подавитесь, — бросил учёный, круто разворачиваясь. — Обойдусь без неё. Мне некогда.

Он поднялся по лестнице и исчез в отворившемся проёме входа, а у меня перед глазами поплыли круги из зелёного огня. Плохо понимая, что творю, я кинулась следом.

— Белка! — крикнул Святоша за моей спиной. — Стой!

Я взлетела по лестнице и пинком отбросила деревянный заслон, служивший пещере дверью. В лицо ударил зимний ветер, за огненными сполохами в собственных глазах я едва могла различить цвет неба.

На склоне виднелись две фигуры: одна рослая, с вязанкой хвороста, другая — отмеченная зелёной искрой. Прерывистый свет в руке Басха вспыхивал всё быстрей, и я готова была поклясться, что в моих ушах звучат далёкие, но отчётливые рыдания.

— Эй, ты! — услышала я собственный выкрик, стрелою пущенный в спину уходящему Басху. — Знаешь, что тебе следует на всю жизнь запомнить?

Я тысячу раз клялась — самой себе, Святоше, Синему Небу — что все слова, сказанные мной в эту странную минуту, принадлежали не мне. Нечто вскинуло мою голову так, как я никогда бы не сделала, и взглянуло моими глазами так, как я никогда бы отважилась.

А ничего не предчувствовавший Басх обернулся ко мне — медленно и будто бы устало.

— И что же?

В огне, которым сейчас был охвачен для меня весь мир, учёный казался тлеющим и обречённым.

— Желая позаботиться о судьбах мироздания, — снова заговорило неведомое, пугающе усмехаясь, — научись-ка прежде заботиться о самом себе, ты, пыль на подошве времени.

— Да как ты… — начал было Басх, но мои глаза окончательно заволокло зеленью и золотом, а в ушах загудел ветер.

Я остро почувствовала, как хрупка окружающая действительность: достаточно было единственной искры в висках, единственного прикосновения лунных лоз, чтобы горы растворились. Мастерская уступила место лесной поляне, вокруг меня поднялись кинжальные острия сосен, а под ногами зашуршали сырые листья. Мои руки сжимали конус из зелёного камня — как в тот день, когда Святоша обнаружил его в сумке Басха…

Только тогда камень был мёртв. А теперь он истекал огнём, роняя на землю короткие вспышки. В самом его сердце жил ровный, мерцающий свет, и мы с ним дышали одной грудью. Моей.

Наше общее одиночество в призрачном, заблудившемся во времени снегопаде могло бы длиться вечно, и никто из нас не возражал.

Но вдруг узор пришёл в движение. Он вырвался за пределы камня, врастая в пространство и поджигая его, будто пергамент… Гладкие изгибы эльфийской резьбы сияли теперь повсюду, насколько хватало глаз, и казалось, что самая жизнь, её эссенция и дух обрели лицо.

И вдруг ворожба разом угасла, а видение рассыпалось чёрным, сухим пеплом. Я успела только опустить глаза и осознать, что камень в моих руках треснул по всей длине.

…Мой слух уловил тяжёлый кашель где-то совсем рядом. Подбородку было щекотно от мехового одеяла, которым меня укрыли. Оно же источало и душный запах, глушивший для меня сейчас все остальные.

Кашель повторился.

— Ну, ну, — голос Ганглери звучал успокаивающе, будто он говорил с ребёнком. — Давай-ка, надо выпить это.

— Да погодите же, дайте от прошлого глотка отойти… — а это, вне всякого сомнения, Святоша. — Ух, мерзость…

— Ничего не поделаешь. Кто тебя просил?

Глотки.

— А что я должен был делать? Как бы вы поступили на моем месте, дедушка?

— Ну, я же был там, рядом! Тебе нельзя было надрываться. Не держи, выплюнь. Прямо на хворост, не стесняйся.

— Оно того… оно того стоило… Я давно хотел.

— Но не ценой собственной жизни же!

Прерывистый, хриплый смех.

— Да бросьте! Не так все плохо-то было.

— Мне видней. Сейчас болит?

— Немного.

— Где?

— В горле больше.

— Живот?

— Самую малость.

— Грудь?

— Чуть сильнее.

— Хорошо. Пей ещё, и не смотри так! Если я тебя не вылечу, как следует, ты при первой же возможности надорвёшься. А оно мне надо?

— И что, эта гадость поможет?

— Разумеется. Как кулаки?

— Да им-то что сделается! — снова глотки. — Они привычные. Повезло ему…

— Что значит — повезло?

— Повезло, что я не смог за ним угнаться…

Я попыталась шевельнуть рукой и ощутила, как тошнотворно садят ладони. Захотелось поднять их к лицу и посмотреть, что с ними такое творится, но для этого надо было откинуть одеяло, а где взять сил?

Тело мучительно ныло и отказывалось подчиняться. Я приподняла голову и не сдержала хриплого стона от боли в шее.

— О, грызун проснулся, — донеслось со стороны очага.

Послышался шорох, и прямо надо мной выросла густая тень. Ганглери опустился рядом, глядя на меня; его небесно-голубой взгляд выражал сильное беспокойство.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Плохо, — выдавила я сквозь иглы в спёкшейся гортани.

Ганглери положил руку мне на лоб. Ладонь у него была сухая и прохладная. Как-то внезапно запахло дождём, и эта неожиданная свежесть унимала боль, возвращая телу способность двигаться и чувствовать.

— Спасибо, — поблагодарила я мага, понимая, что это облегчение пришло отнюдь не само собой.

— Не за что. Хочешь чего-нибудь?

— Есть. Могу, кажется, оленя проглотить.

— Прости, оленя нет. Есть похлёбка. Остывшая.

— Долго я так провалялась?

— Несколько часов. Ох, не было печали… — Ганглери тяжело вздохнул, но в глубине его глаз светилась улыбка.

Поняв, что я смотрю на него слишком пристально, он отвернулся и покачал головой, наблюдая за тем, как Святоша пытается не подавиться целебным пойлом. Тот старался изо всех сил, но выражение его лица не обещало никакого успеха.

— Что случилось со мной? — спросила я, поднимаясь на локтях — осторожно, стараясь поберечь ладони. Даже магия Ганглери не смогла полностью унять боль в них. — Я почти ничего не помню.

Ганглери усмехнулся:

— Сначала расскажи, что помнишь.

По мере того, как я пересказывала своё видение, ухмылка старого мага становилась всё шире, а в конце он и вовсе зашёлся смехом, обнажив великолепные для его возраста зубы:

— Камень, говоришь, треснул?! Так и ведь он и в самом деле треснул, да! Прямо в руке у юного охотника за истиной. Тот его, конечно, выпустил, а до земли и вовсе ничего не долетело — одна только пыль, и та ветру досталась. А ты только смотрела и смеялась. Какая осанка! Какой взгляд! Любо-дорого взглянуть!

— А как господин учёный-то орал, — мрачно вставил Святоша, шумно сопя. — Любо-дорого было послушать.

— Да уж… — протянула я, пытаясь осознать случившееся. — И что, он после этого ушёл?

— Убежал, — сказал Ганглери, продолжая смеяться. — Но сначала он очень хотел тебя придушить.

Святоша засопел ещё сильнее и стиснул чашку.

— Получил взбучку, скатился вниз по склону и убежал, малость выпачкав снег кровью, — закончил маг, поднимаясь и отходя к очагу.

— Я хотел догнать, да не смог, — сказал мой напарник печально. — Что-то плоховат я до сих пор…

— Да брось ты, — я вытащила-таки руку из-под одеяла, чтобы махнуть ей. — Отделались, наконец — и спасибо Небу, наконец…

И тут я разом позабыла, что хотела сказать. От вида собственной ладони меня едва не вырвало прямо на шкуры. От кончиков пальцев к запястью змеились жуткие багровые линии, напоминавшие не то ожоги, не то глубокие порезы, и вид у всего этого был кошмарный. Я с ужасом выдернула из-под одеяла вторую руку и убедилась, что она выглядит точно так же. По линиям текла стучащая боль, а сами они будто желали прорваться выше запястья и оплести мои руки полностью.

— Это что такое?! — сдавленно осведомилась я.

— Больно? — спросил Ганглери вместо ответа. Его лицо мгновенно скрыла тень, густая и непроницаемая.

— А как вы думаете?..

Старый маг молча взял мои руки в свои, волшебным образом не потревожив отметины. Но было ясно, что он ничего не может с ними сделать: вспышки незримого тепла — капли его магии — проходили сквозь мои ладони и рассеивались впустую.

На моих глазах одна из линий, не сумев проникнуть за кромку запястья, слегка загнулась и потемнела. Это вызвало новый укол боли и невольные слёзы на моих глазах.

— Что с ней, дедушка?! — Святоша отставил в сторону свою плошку и начал подниматься с лежанки.

Ганглери стремительно обернулся:

— Лежите спокойно, юноша, иначе я снова вас обездвижу!

Святоша покорно рухнул обратно.

— Пейте лекарство, — добавил старый маг, и спокойствие его голоса никого не обмануло. Даже его самообладание не могло сладить с рокочущими призвуками гнева и тревоги.

— Что со мной такое?.. — спросила я. Мне хотелось отвести взгляд от собственных рук, но ничего не получалось.

— Я не знаю, — сказал Ганглери. — Не знаю, девочка. Я очень хотел бы, поверь. Но не далее, как утром, ты совершила то, что всегда считалось невозможным: уничтожила эльфийский артефакт. Понимаешь ли ты, что даже время не отваживалось их касаться? Я не уверен, что в мире есть хоть один маг, который знает, что может теперь произойти с тобой.

Ещё одна линия свилась улиткой и потухла, а за ней ещё и ещё. В багрянце, уродовавшем мои ладони, становилось всё больше и больше темноты. Некоторым отметинам удавалось прорасти выше по предплечью, и они сохраняли чуть более светлый оттенок. Ганглери внимательно смотрел на них, и я чувствовала, что он говорит мне не всё. Может быть, боится напугать?

Хотя куда уж ещё…

— Эй, дедушка, — позвал Святоша, — вы б придумали что-то, а? Мы в это мешаться не хотели! Почему за глупость этой сволочи белобрысой расплачиваться должна Белка?

— Ваша ошибка, юноша, в том, что вы надеетесь на справедливость, — ответил Ганглери, не отрывая взгляда от моих рук. — Насчёт остального мира я не совсем уверен, но здесь, в Мастерской, всем правят месть и гнев.

— Так ведь Басх теперь тоже пострадает, — я покачала головой. — У него ведь нет больше крепления, так и зачем он Тунглид Рэтур?

— Не думаю, что всё дело только в креплении, — старый маг покачал головой. — Он зол, упорен, он живёт своим делом. Долина Магов действительно впечатлёна. Я уверен, они примут его и так.

— Так-то всё ладно, вроде, — задумчиво произнёс Святоша, — вот только на что Долине Магов соратник, у которого этой самой магии даже на красный эффи не наберётся? Или магию нонче людям пришивать научились? Да и тут им делать больше нечего, выходит. Уйдут ли?

Ганглери не ответил.

— Посидите-ка в тепле, детки, — сказал он спустя несколько минут напряжённого молчания. — Мне нужно отлучиться ненадолго. Если не хотите, чтобы я вас усыпил, пообещайте не выходить наружу, пока я не вернусь.

Старый маг покинул жилище, кутаясь в мех. С его уходом огонь в очаге затрещал как-то громче, будто пытаясь не допустить нового приступа тяжёлой тишины. Боль в ладонях постепенно слабела; большинство отметин окончательно потемнело и угомонилось, свившись вокруг запястья тонкими капризными змейками.

Святоша продолжал хлебать из плошки, смешно кривя лицо.

— Ну, чего ты его цедишь? — спросила я. — Залпом бы уже выпил.

— Залпом дедушка не велел, — отозвался напарник. — Процессы, говорит, шибко трудные, надо постепенно. А жаль: залпом и впрямь легче бы пошло. Но вроде как это меня должно на ноги поставить одним рывком, так что можно потерпеть.

— Здорово! — я потянулась. — Значит, скоро в обратный путь?

Святоша пожал плечами:

— Я уже не надеюсь, что мы легко отделаемся. Дедушка сказал, что эти, из Долины, торчат у входа, точно нарыв. Как мимо пойдём?

— Да мы-то им на что?

— А ты, я гляжу, ещё не совсем проснулась, да? — Святоша насмешливо покачал головой, кашляя в рукав. — Будто наш господин учёный смолчит, где цацку-то потерял и кто в этом виноват. Ты им такой кислятины плеснула, грызун, что у них все зубы от неё выпадут. И ты думаешь, что они тебя отпустят? Может, ещё платочками вслед помашут?

Мне было нечем ответить на это, и я просто уткнулась взглядом в пол.

— И что же нам теперь делать?

— Ждать, — сказал напарник, отшвыривая в сторону опустошённый, наконец, сосуд. — Ждать, пока они не разберутся со своими делами здесь и не оставят это место в покое. Да не грусти ты так, выпьем ещё с тобой эля в «Бревноликой». Слово даю.

— Ты ведь уйти оттуда хотел?

— А вот как выпьем — сразу и уйдём. Куда хочешь? Может, в Локенхейн?

— Не далековато ли? Да и что нам там делать?

— Погуляем, жизнь столичную посмотрим. Бардов послушаем. А то до нашей глуши они не добираются никогда. Да и девочки там… — мой напарник прикрыл глаза и облизнулся.

— Мне-то что с этих твоих девочек? — сумрачно спросила я.

— У тебя свои развлечения, у меня — свои. Хочешь сказать, столица не сумеет тебе угодить?

— Не знаю. Не до того сейчас.

— Только не унывай. Обратно дорога легче будет, без обузы-то.

Покосившись на вход — а ну как Ганглери неожиданно вернётся и опять велит не двигаться? — Святоша поднялся и подошёл ко мне. Сел рядом, потрепал по макушке, потом пригляделся к моим обезображенным рукам, и его лицо погрустнело.

— Больно?

— Сейчас уже почти нет.

Напарник осторожно прикоснулся к самым кончикам моих пальцев и охнул:

— Да ведь горят! Ох, лишь бы оно только шрамами и осталось…

— И не говори, — сказала я, отнимая руку с чувством странного беспокойства.

— А что, дедушка совсем не может с этим ничего сделать?

— Похоже на то.

— Да непохоже ведь! — Святоша фыркнул и нахмурился. — Я ему, конечно, благодарен за то, что концы не отдал, но врать за свои — сколько ему там на самом деле? — годы он так и не научился. Он знает больше, чем говорит, разве ты не видишь?

Я пожала плечами:

— А что я могу сделать? Мы с тобой, знаешь ли, не в том положении, чтоб ответы у него требовать. Сам ведь про Тунглид Рэтур говорил — а кто нас от них защитит, если не Ганглери?

— Твоя правда…

Последний багрянец на руках потух, оставив лишь ноющие рубцы. Если не всматриваться слишком пристально, можно было подумать, что я ношу изорванные перчатки. Боль всё ещё вспыхивала кое-где, но шевелить пальцами я уже могла, не морщась.

— Есть хочется. Принеси, пожалуйста, похлёбки.

— Сейчас, грызун.

Пока я поедала остывшую пищу, пялясь в очаг остекленевшими глазами, вернулся Ганглери. Выражение его лица не внушило мне большой надежды: казалось, он был обеспокоен теперь ещё сильней, чем до ухода. На его груди поблёскивал тусклой зеленью какой-то амулет, которого раньше я на нем не замечала.

— К вечеру может подняться пурга, — сообщил маг. — Время на исходе, детки.

Голос его был тихим и будничным, но от этого мне стало только тревожней.

— На что это вы намекаете? — осведомился Святоша, который, по-видимому, разделял мои чувства. — Чьё время?

— А у вас, кажется, талант задавать правильные вопросы, — Ганглери усмехнулся одними губами. — Возможно, когда-нибудь он вам пригодится, но не сегодня. Но знайте: я рад тому участию, которое принял в вашей жизни, юноша. И рад видеть, что вы почти поправились. Потому что завтра вам обоим придётся покинуть Мастерскую.

Я взвилась на шкурах, забыв о своих израненных руках:

— Завтра?! Так скоро?..

— Скорей, чем мне бы хотелось, девочка, — обернувшись ко мне, маг вздохнул, и стена льда в его глазах, наконец, распалась. — Гораздо скорей.

Он подошёл ко мне. Я в очередной раз удивилась тому, как твёрд и лёгок его шаг — словно время имело над ним не больше власти, чем над эльфийскими артефактами.

— Как руки?

Я подняла ладони вверх и пошевелила пальцами:

— Терпимо.

— Прекрасно. Надень варежки, девочка. Нам с тобой придётся совершить прогулку. Мне не хотелось бы тревожить тебя сейчас, но, как я уже сказал, наше время на исходе.

22

Ветер больно колол щеки и жёг потрескавшиеся губы. Я взглянула вверх: тёмно-серое, набухшее небо уже роняло первые снежинки. Ганглери был прав: собиралась пурга.

Сам маг шёл впереди. Не так стремительно, как вчера, перед первым нашим уроком: сейчас походка выдавала его глубокую задумчивость. Я начинала задаваться вопросом, а помнит ли он вообще о моём присутствии?

От быстрого подъёма на гребень у меня начала кружиться голова. Мастерская мелькала внизу, точно рисунок на дне тарелки. Она то пряталась за острыми скалами, то разворачивалась во всей красе.

Дорога становилась всё трудней. По мере приближения к вершине свист ветра усиливался. Его песня была злой и яростной: он не желал, чтобы я достигла цели. Куда сильней ему хотелось сбросить меня вниз и полюбоваться тем красным росчерком на камнях, которым я стану.

Ганглери же, однако, продолжал идти так уверенно, словно стихия не в силах его коснуться.

— Куда мы все-таки идём?! — не выдержала я, когда мне пришлось прижаться к скале, чтобы не упасть на особенно узком участке тропы.

Мне с трудом удалось перекричать безумный свист. Опираясь голой ладонью о покрытую льдом скалу, Ганглери обернулся, и молнии в его глазах заставили меня вздрогнуть.

Что тебе до гнева зимней бури, если ты сам — весенняя гроза?..

— Ты должна кое-что увидеть и запомнить. Это важно. Потерпи немного, мы почти пришли.

Вскоре восхождение над пропастью и впрямь завершилось. Мы оказались перед двумя скалами-близнецами, тускло мерцающими сквозь плотный снегопад. Тропка пролегала между ними, но ненастье мешало взору проникнуть за этот рубеж.

Небо отсюда казалось таким близким, что я невольно вытянула руку вверх: а ну как выйдет дотронуться?

Не вышло.

Тем временем, Ганглери вступил в проход и поманил меня за собой. Я сделала несколько шагов вперёд, и шум ветра в ушах разом стих. Тишина окружила меня так неожиданно, что я едва не отпрянула назад. Обернувшись к метели, которая свистела за скалами, я вдруг осознала, что ни одна снежинка не может миновать рубеж, который мы только что перешли.

Пространство меж скалами полнилось сероватыми искрами древнего, неподвижного мороза. Здесь не было ветра. Я повела перед собой рукой в варежке, и удивилась странным, инеистым следам, которые остались в воздухе. Ганглери скрылся за поворотом, но отпечатки его движений медленно тлели над тропой, пропадая с лёгким, едва слышимым треском.

Прислушиваясь к тихому звону невидимых льдинок где-то в вышине, я едва не налетела на спину мага, застывшего на выходе из скального прохода.

— Ну, вот мы и на месте. Полюбуйся-ка, — сказал Ганглери, делая шаг в сторону и пропуская меня вперёд.

Нарушая своими шагами вековую белизну снега на небольшом уступе, я медленно вступила в мир под мёртвыми небесами — огромную гробницу, раскинувшуюся внизу, насколько хватало глаз. Тёмный мраморный свод, который здесь притворялся тучами, у горизонта смыкался с бурым туманом, окутавшим землю.

И единственным, что двигалось и блестело в этой мрачной пустоте, был хрупкий иней, которым становилось моё дыхание.

— Это самая граница Царства, — сказал Ганглери, наблюдая за моим лицом. — К сожалению, отсюда нельзя спуститься вниз, иначе вся эта затея с Механизмом была бы бесполезна…

— Что там, внизу?

— Одичавшая магия.

Я всмотрелась в туман. Его непроницаемый панцирь надёжно защищал Царство от чужих глаз, но на мгновение мне показалось, что я вижу тёмные очертания не то каких-то строений, не то деревьев, не то изваяний.

— Что случилось после гибели Ксентаэль?

— То, что нам не могло присниться и в самом тяжёлом кошмаре. Лишившись того звена, которое скрепляло всё сложнейшее плетение их магии, эльфы утратили над ней власть полностью, и она их уничтожила. Я не могу быть уверен до конца, но едва ли там, — Ганглери кивнул в бурую пустоту, — осталось хоть что-то живое.

— И как давно?..

— С самого начала. Знаешь, есть кое-что, о чём не знают ни адепты Лоорэ, исследовавшие Саагир-Наохрем, ни ваш упорный наниматель Басх. Ты ведь помнишь легенду об Иглоходце — том самом, что извлёк крепление из Механизма?

Дождавшись моего согласного жеста, старый маг продолжил:

— Он сделал это не для того, чтобы спасти Царство от людей. Он хотел спасти людей от того, что должно было стать Царством. Эта огромная опухоль, которую ты видишь, давно истребила бы весь мир, если бы не магические заслоны, воздвигнутые эльфами на границе.

— Но почему они действуют до сих пор? Если эльфийская магия сошла с ума…

— Эти заслоны создавались в те времена, когда мы свободно бродили по Лунным Полям, девочка, — на лице Ганглери отразилась мучительная тоска. — Дар, который Луна отняла у нас вместе со своим благословением. Если наши адепты Даэг тогда умели строить города из одного только лунного света, представь, что могли созидать эльфы, каждый из которых жил в двух мирах одновременно.

— А вы до сих пор не рассказывали мне о Лунных Полях, — я не сдержала усмешки. — С чего вы взяли, что я вас пойму?

— Не ёрничай, девочка, — старый маг печально улыбнулся. — Мы оба знаем, что ты была там. И как бы сильно я ни хотел, чтобы ты оказалась из числа адептов Флеорин или Лоорэ, душою почв или хранительницей знаний, Луна не спрашивала моего мнения, отмечая тебя.

С его губ сорвалось целое облако инея и осыпалось бледными искрами.

— Ты ещё не раз вернёшься туда, юная Даэг. И именно поэтому я — не лучший учитель для тебя. Но я постараюсь укрепить твой ум и сберечь его от распада, который грозит на дорогах под Луной таким, как ты. Может быть, так я заслужу право на покой… Однажды Луна решит, что пора окончить мою пытку, и тогда кто-то должен помнить то, что помню я.

— Неужели Тунглид Рэтур до сих пор не знают, что стало с Царством?

— Думаю, что знают. Но одичавшая магия, ставшая здесь ещё одной стихией, интересует их не как болезнь, которую необходимо излечить, а как сила, которую следует подчинить, понимаешь? Я опасаюсь, что их намерения могут вести к гибели, и именно поэтому я не желаю их присутствия.

— Стоит ли беспокоиться теперь, когда Механизм потерян?

— Да потерян ли, девочка? Кто знает, нет ли у них способа оживить его. И, к тому же…

Профиль Ганглери заискрился: он отвёл взгляд от мутного неба и перевёл его на меня. Ломкий воздух тихо звенел вокруг нас, и мне начало казаться, что это место не совсем мертво: уступ словно полнился духами, и эти духи внимательно слушали наш разговор.

— Дорога Зелёных Теней существовала не всегда. И эльфы не всегда жили в этих землях. Значит, где-то ещё остался путь, по которому они когда-то пришли в Царство.

Старый маг улыбнулся, и иней сверкнул на его губах:

— Сочтём же забвение благословением. Если бы эльфы вспомнили об этой дороге и попытались вернуться по ней в те времена, когда здесь бушевал ужас, кто знает, что было бы с миром сейчас?

…Пурга в Мастерской будто бы унялась, а верней — осталась злиться на пиках, плюясь льдом и сквозняками. Душный полог туч сполз с юго-западной части долины, мешая вечерние тени с лучами кровавого зимнего заката.

Кровь… пожалуй, в этом небе над моей головой её слишком много.

Склон близ жилища Ганглери был во власти багрянца, а големы кутались в густую сизую дымку внизу. То, что напоминало мне кладбище, казалось теперь бальным залом по сравнению с каменным потолком над Царством.

На груди старого мага мерцал тревожный зелёный блик, и я испытывала мучительное желание узнать, что это такое, но не решалась задать вопрос. Однако, вскоре Ганглери сам нарушил молчание:

— Я обещал, что сохраню твой разум от распада, который ему грозит, и я должен принять необходимые меры как можно скорей. Прости, что я не даю тебе отдыха после всего, что тебе пришлось сегодня испытать, но другого выхода у нас нет.

Вспомнив строки об адептах Даэг в книге Басха, я вздрогнула.

— Вы уверены, что я именно это самое?

— Луна не жаждет видеть в своих владениях никого, кроме вас. Ты была там, и ты выжила — для меня этого доказательства достаточно.

— Да ведь то было просто зелье!

— Зелье шамана, девочка! Знаешь ли ты, кого называют шаманами в племенах северо-западной тундры? Адептов Даэг, разум которых изменился настолько, что они видят два мира одновременно. Они уже не могут позаботиться о себе самостоятельно, потому что их сознание рассеивается далеко за пределы их тел. Их никто не учит сохранять цельность души, как это происходило во времена моей молодости.

Амулет Ганглери полыхнул, будто отзываясь на горячность его слов, а на лицо мага упал красный отблеск догорающего заката, сделав его улыбку неожиданно мрачной:

— Несчастному шаману просто не повезло встретиться с себе подобным. Эхо вашей схватки прокатилось по всем Аутерскаа: подобного тут уже давно не случилось. Лунные Поля хорошо слушаются тебя, пусть ты им и не доверяешь.

Я пожала плечами.

— Какое уж тут доверие? Они возникают только тогда, когда им хочется.

— Пойми, даже тогда, когда тебе кажется, что магия пришла по собственному желанию и действует по собственному разумению, она сражается за тебя. У неё нет и никогда не было своей воли, понимаешь?

Руки Ганглери, неожиданно тяжёлые, легли на мои плечи; он развернул меня к себе и приподнял за подбородок моё лицо, будто желая убедиться, что его слышат.

— Я не хочу сказать, что мне известно обо всех твоих встречах с Силой, девочка. Но я уверен, что она ни разу не сделала ничего, чего ты сама не желала бы.

Кровь бросилась мне в лицо, и я почувствовала, что не выдержу его взгляда. Возможно, я вырвалась слишком грубо, но старый маг не попытался меня удержать.

— Сила, как вы её называете, убила слишком много моих друзей. По-вашему, выходит, что они сами этого желали? Но ведь я тоже молила о смерти, так почему она оставила меня жить?!

На западе, близ входа в Мастерскую, ветер сдувал снег с пиков, засыпая им шатры Тунглид Рэтур. Ему явно не нравились трепещущие знамёна магов, и он делал всё, чтобы спутать алую ткань.

За моей спиной послышался тяжкий вздох.

— Можем ли мы спрашивать у реки, питающей посевы, почему весной она разлилась и уничтожила наш дом? То, что произошло с твоими друзьями — страшная загадка, на которую у меня нет ответа. И я не думаю, что кто-то, кроме тебя, может её разгадать.

Шаги Ганглери почти не тревожили снег. Встав рядом со мной, он заложил руки за спину и внимательно вгляделся в стоянку магов. Несколько далёких искр вспыхнуло среди шатров: Тунглид Рэтур зажгли вечерние огни.

— Ты могла бы отомстить за них. Но хотят ли они, чтобы ты множила ненависть? Не так обретается покой, девочка. Уж поверь. Я пробовал разные пути.

— И с чего мне начать? — спросила я, чувствуя, как смятение и горечь теряют краски и становятся тем, чем были на самом деле — тяжёлой усталостью.

— Ну, наконец-то! Вопрос, на который я могу ответить. Все ученики в моё время проходили Дорогой Сна — теперь настала твоя очередь.

— И что это за дорога?

Ганглери ответил не сразу. Я подняла на него глаза: мрачное веселье сменилось глубокой сосредоточенностью.

— Своя для каждого, разумеется.

— Но куда она приведёт?

— К спокойствию духа. Разве не в нём ты сейчас нуждаешься сильней всего?

Мне очень хотелось поспорить, но я только пожала плечами.

23

Рынок шумел и плохо пах. Я вытерла руки о заляпанные штаны, с голодной дрожью нащупав в кармане медовый рулет. Свинцовые небеса видели меня насквозь и слали проклятья бессовестной воровке.

Но никакое чувство вины не могло сейчас мучить меня сильнее, чем боль в мёрзнущих ступнях. Хлюпающие ботинки, внутри которых смешалась вода едва ли не всех окрестных луж, никак не могли служить им порядочной защитой. Воду в себе они хранили намного лучше, чем тепло.

Я озиралась в поисках укрытия для себя и рулета, попутно борясь со странным чувством. Навязчивая уверенность в том, что я позабыла нечто очень важное, одолевала меня пополам с холодом. Мне казалось, что я должна немедленно вспомнить это, вспомнить прямо здесь и сейчас, не сходя с места. Рулет имел своё мнение по поводу происходящего, толкаясь в моем кармане, словно живой, и напоминая мне о том, что я ушла недостаточно далеко, и имею большие шансы остаться голодной — а, может быть, и битой.

Моя замёрзшая черепушка попросту не вмещала все эти мысли, но с каждым шагом прочь до меня начинало доходить, что именно пропало из моей памяти.

На самом деле, примерно… всё.

Я не помнила, как я здесь оказалась.

Я не помнила, как меня зовут и сколько зим я видела.

Все, что я о себе сейчас знала — это то, что мне холодно, и совсем недавно я преступила закон, движимая голодом. В последнем я не сомневалась просто потому, что рулет у меня был, а кошелька никакого не было, из чего следует, что…

Ну, это же естественно, знаете — воровать, когда тебе не на что купить еду.

С рынка нужно было уйти, и я пошла направо в сторону тёмных и ещё более вонючих переулков. Вода в ботинках противно хлюпала. К этому звуку не получалось привыкнуть, о холоде в ногах не получалось забыть. Тело казалось мне каким-то чужим. Я попробовала различить собственное отражение в одной из луж, мимо которой шла. Ничего не вышло — стоило мне склониться над ней, как какая-то ворона нагадила в неё, и она пошла кругами.

— Сволочь, — сказала я вороне. Та покосилась на меня круглым блестящим глазом, резко каркнула и улетела.

В одном из переулков обнаружилась полугнилая бочка, на которую я взгромоздилась и с наслаждением уничтожила свою добычу. Вкус рулета, однако, воспринимался странным образом: казалось, что я его не только чувствую, но и вижу — он был светло-золотистым и лучился, точно золотой эффи в свете свечи.

Пару раз я отвлекалась на попытку вспомнить собственное имя, но это теперь казалось мне неважным.

Покончив с рулетом, я огляделась. С одной стороны расположился рынок, где мне совершенно нечего делать, с другой — чернота проулка, где может быть полно разной недружелюбной дряни. Можно было вернуться на рынок и слоняться там, в свинцовом небесном свете то ли мрачного утра, то ли спустившихся сумерек. Шум займёт мою голову, прогонит лишние мысли. И лоток с рулетами остаётся все там же — смогу стащить ещё один, если что.

И всё же…

Возвращаться на площадь, кружиться там бесполезным куском тряпья без памяти и смысла, шнырять между лотками… Почему мне кажется, что другой действительности у меня никогда не будет?

И согласна ли я на такую маленькую, блёклую и пустую жизнь?

Последние клочки моего ополовиненного сознания растворятся в бесконечных лужах, которые никогда не высохнут, и единственным, что от меня останется, будет хлюпающий звук моих ботинок…

О, Небо, почему всё это так странно.

Темнота проулка молчала. Тишина, которую обещал этот густой мрак, казалась мне сейчас куда приятней болезненного и навязчивого шума рыночной площади.

И кто знает, нет ли там подходящего места для ночлега? Может быть, недолгий сон поможет мне прийти в себя.

И тут полоса света, которая падала на мои усталые ноги со стороны рынка, погасла. Чей-то огромный силуэт загородил собой выход из проулка и гаркнул:

— Держи воровку!

Перед тем, как ринуться в темноту, я успела заметить гибкую стрелу вьюнка, неожиданно взмывшую по стене прямо из-под моей бочки. Мерцающая зелень цветка оказалась ярче дневного света, и он простёр свой стебель между мной и преследователем, полностью затмив последнего.

Мои ноги невыносимо чавкали в грязи и немного заплетались, но несли вперёд: другой дороги здесь не было. Я вытянула перед собой руки, чтобы не налететь с размаху на какое-нибудь препятствие, а потом и вовсе зажмурилась, чтобы не сойти с ума от густого мрака вокруг…

…И открыла глаза, когда в моё колено врезалось что-то очень твёрдое. В лицо ударил свет, показавшийся мне ослепительным, хотя на самом деле он просто был. Сквозь пелену слёз я различила скрипучие доски пола, шерстяное покрывало и табуретку, на которую, собственно, и налетела. От сильной боли в колене я расплакалась.

— Эльн! — чьи-то мягкие, пахнущие дымом и травяным чаем руки подняли меня и принялись отряхивать моё платье. — Сколько раз тебе повторять — смотри, куда идёшь! Да чего ты носишься по кухне, как вихрь какой?

Я подняла заплаканное лицо, отняла от платья руки. Из ладони торчала заноза.

Масляная лампа, всего лишь масляная лампа на подоконнике… Теперь, когда мои глаза привыкли к свету, он казался гораздо тусклей. На кухонном столе лежала неоконченная вышивка, а в слюдяном окошке отражалась уродливая мозаика со стены. Она изображала странное существо, которое мы в приюте привыкли звать Троллем Вынь-да-сплюнь. Самых маленьких пугали, что Тролль Вынь-да-сплюнь приходит за теми, кто ворует и прячет чужую еду.

— Бабушка Мэйв! — я хлюпнула носом. — Прости, я случайно…

— Ну, ну, егоза ты моя. Как коленка? И чего не спишь так поздно?

— Мне страшный сон приснился…

— Какой?

Вьюгу за окном стало слышно: она кричала и надрывалась. Отражение Вынь-да-сплюнь дрожало, и кухня, оплот спокойствия, казалась сейчас вражеским станом. Что-то болезненное и колючее таилось в тенях от лампы, стерегло меня, ожидая, когда разомкнётся безопасное кольцо рук…

— Не помню… но я ужасно испугалась, бабушка, — я опять начала тереть глаза, надеясь, что тревога покинет меня вместе со слезами.

Вьюга билась в окно, белая, холодная и неистовая. Сказки об утопленницах, покидающих свои глубокие омуты, чтобы отомстить за свою смерть… Я почти видела, как жуткая искристая рука царапает ставни, ранит о них кожу, стучит, и её хозяйка жаждет ворваться внутрь, чтобы опрокинуть масляную лампу и погасить её спасительный огонек…

Я спрятала лицо на груди бабушки Мэйв.

— Ветер так жутко свистит…

— Испугалась его, что ли? Вот нашла, чего бояться! Оттого-то он и свистит так страшно, что знает: до тебя ему не дотянуться. Злится. Он знает, что тебя защищают стены, и я тебя в обиду не дам — вот и ревёт от бессилия.

— Правда?

— Конечно. Дело-то молча делается. А где похвальба, вопли да угрозы — там срам один.

Бабушка Мэйв улыбнулась, и тени порскнули по углам мягкими серыми котами. Я снова огляделась: кухня стала спокойной и уютной, как обычно. Никаких опасностей в ней больше не таилось: колючие призраки оказались всего лишь порождениями моего собственного страха.

— Бояться, егоза, никого не следует. Вот поосторожнее быть — это надо бы. Ветра ты боялась, так ему тебя не достать. А вот табуретки ты не боялась, а коленка теперь синяя совсем стала. Пряталась лиса от медведя, да в капкан и угодила, а на что она медведю-то — о том лиса не думала…

Капкан… капкан… это слово как будто оторвалось и повисло в воздухе, позвякивая капелью. Кап… кан…

Тепло объятий и запах трав клонили меня в сон. Веки тяжелели и слипались. Последним, что я увидела перед тем, как уснуть на коленях бабушки Мэйв под звуки колыбельной, была всё та же табуретка.

Одна её ножка была чуть короче другой, и по ней первым видением наступающего сна струилась зелёная нить, которая казалась бы шёлковой, если бы на ней не распускались сиреневато-белые цветы.

Сквозь неровные доски пола прорастал искристый вьюнок.

Кап… кан…

…Дождь шумел, пытаясь вернуть меня в уютный сон. Мешок с соломой, служивший мне подушкой, издавал душный, но приятный запах. Хотелось с головой залезть под тёплую шкуру, и я непременно сделала бы это, если бы прямо над ухом не раздалось:

— Вставай, сонная тетеря!

— Ливень же, дядя Би, — слабо запротестовала я, не желая расставаться со сладостной истомой. — Какая охота в такой день?

— А кто капканы проверять будет? Если наших бобров из них уведут, просидишь у меня голодной с пару седмиц!

Я села в постели и потянулась. Из-под двери в сруб ползла сырость, я чувствовала её голой пяткой. На столе стоял кувшин с травяным отваром и печёные клубни — мой завтрак.

Я прошлёпала к столу, протяжно и нарочито зевая, чтобы дядя Би понял, как не вовремя он ворвался в мои сны. Дождь стучал в окна и махал мне серебряными лапами, переплетаясь с первыми проблесками осеннего утра. Кожаный плащ висел над дверью, но я знала, что ему не сладить с таким ливнем, и я всё равно вымокну.

Дядя Би растянулся на своей лежанке, косясь на меня сердитым ореховым глазом. Мне достаточно было одного взгляда на его пожелтевшее за ночь лицо, чтобы понять — бодрым он только прикидывается. Эх, дядюшка, как же ты ухитрился заболеть…

А смотри-ка, встал пораньше, чтобы клубни запечь…

Мне стало стыдно за свою лень и желание поспать подольше.

Кожа моего опекуна ещё сильнее пожелтела за последние несколько дней, а жилистая рука тряслась, набивая трубку. Её тонкость стала ещё заметней оттого, что синяя холщовая рубаха была ему очень уж велика.

Как же он схуднул за последнюю луну…

— Я проверю капканы, — сказала я, — а позавтракаю попозже, хорошо?

— Чего это? — недовольно спросил дядя Би. — Али клубни не по вкусу?

— Нет, я просто подумала, что успею ещё на хутор к тётушке Самеле, за молоком и маслом.

— А платить чем собралась?

— Воды натаскаю!

— Больно нужна ей твоя вода при такой-то погоде…

Капюшон приглушил для меня окружающие звуки, поэтому дальнейшее ворчание дядюшки я уже не разобрала. Самым главным теперь было не поскользнуться на тропинке через холмы. Впрочем, я знала каждый камень на ней, так чего мне бояться?

Но этим утром среди холмов притаилось нечто странное, незнакомое.

Дождь, к счастью, перестал, едва я успела сделать несколько шагов от порога. Оставалась скользкая земля да туман, который быстро наполз от ближнего озера. Пряный запах мокрой листвы напоминал о близкой Околице, когда сын тётки Самелы снова натянет на себя старую ослиную шкуру и будет бегать по хутору с жуткими криками…

Почему нельзя набрать этого запаха во флягу, да и смешать с тёплым молоком?

Покинув нашу опушку и карабкаясь вверх по тропинке, я продолжала думать о том, что что-то вокруг сегодня творится не то. Землю под ногами совсем размыло; должно быть, дождь шёл всю ночь. Обычно дело в наших местах на вторую осеннюю луну; да и туманы здесь стадами бродят, нечему тут удивляться. Промозглый утренний холод? Вечный спутник ранних пташек вроде меня. Запах листьев…

Вот. Запах. Сегодняшнее утро пахло как-то необычно.

Я взобралась, наконец, на холм. Оттуда открывался вид на хутор и озеро за ним. В ясный день отсюда можно было разглядеть дорогу в город, но сейчас мир лежал в объятиях тумана.

И когда я поняла, что именно было чужим сегодняшнему утру, моё сердце пропустило несколько ударов.

Вьюнок. Валуны, голые яблони, побуревшая трава — все было расцвечено зелёными стеблями и сиреневыми цветами, живыми и свежими, словно заблудившимися в Двенадцати Спицах и явившимися в осень вместо тёплого лета…

Разом позабыв о том, куда и зачем я шла, я приблизилась к ближайшему валуну и коснулась цветов, не веря своим глазам. Странно, что их запах настолько упоителен, ведь это всего лишь глупый сорняк…

Туман расступался, и из него слышался тихий, звенящий смех. По мере того, как распадалась его плотная пелена, я понимала, что по дороге к хутору каким-то образом свернула не туда — и угодила в царство вьюнков. Они прорастали отовсюду, карабкались ввысь везде, где только могли. Воздух полнился их запахом и хрустальным смехом, растворяя мою твёрдую — хоть и сыроватую — действительность, обращая её в очередной сон.

Сон. Это тоже сон. Сон, как и рынок с тёмным переулком. Как и светлая кухня, пахнущая травяным чаем. Сны, череда снов.

Но… вьюнки. Во всех снах — они. Они что-то значат. Не знаю, как, но… похоже, именно они могут помочь мне проснуться.

Я снова прикоснулась к тихо звенящим стеблям, не зная, что нужно делать, но остро ощущая своё родство с этими вьюнками. Родство, о котором — и это знание тоже было острей ножа — не просили ни они, ни я. Чья-то воля вынудила нас вместе скитаться по этим снам, и странствие будет вечным, если только мы не сможем вместе найти способ выбраться.

Словно отвечая моим мыслям, стебель вьюнка обвил мою руку и тут же отстранился, оставив цветок в ладони. Бледные, почти светящиеся лепестки затрепетали — не то от ветра, не то от страха — и я заложила цветок за ухо.

До сих пор выход из сна всегда находился в самом сне. Но мне мало лишь менять одно видение на другое; может, вьюнок как-то подскажет мне короткий путь к пробуждению?

Впрочем, я ничего не добьюсь, если продолжу стоять на месте. Судя по предыдущим снам, дверью в следующий может стать что угодно, и от самого перехода будет зависеть, в какое видение я попаду.

Воодушевлённая успехами своих изысканий, я зашагала с холма вниз, к хутору. В конце концов, именно туда вело меня моё намерение.

Ближе всего ко мне располагалась изба тётушки Самелы, куда я и направлялась. Заботливая женщина и не собиралась брать с меня деньги за молоко для дядюшки Би; о его болезни знал весь хутор, и весь хутор норовил сунуть мне какой-нибудь гостинец. Но пожилой охотник был слишком горд, чтобы принимать подарки, и поэтому я напропалую врала, что помогаю жителям деревни по дому.

Неизменно получая за это рычание и злобные взгляды, потому что дядюшка Би «не кухонную девку воспитывал».

— Эй, Эльн! — Брууд, средний сын тётушки Самелы, помахал мне граблей из коровника. — Как дядюшка?

— Пока плох, — отозвалась я. — Мать дома?

— Да, и у неё для тебя припасена крынка. Сегодня большая!

— Спасибо, Брууд.

У самого порога избушки вьюнок за моим ухом ожил и затрепетал. Я толкнула дверь и зажмурилась перед тем, как вступить в тёмные сени.

Когда я открыла глаза, стало ясно, что всё получилось.

От прежнего сна уцелело только осеннее утро. Зал «Бревноликой Стервы» почти пустовал — было ещё слишком рано для наплыва завсегдатаев. При виде прокопчённой стойки, бурого потолка и уродливой люстры из бронзы меня настиг прилив такого сильного облегчения, что я едва не спутала сон с действительностью. Чтобы удержаться на самом краю осознания, мне даже пришлось укусить себя за руку.

Рыжая голова Святоши маячила на обычном месте, у самого окошка. Как и всегда, над ней плыли сизые клубы дыма. Казалось, что они полностью отрезали моего напарника от окружающего мира, но вот под моей подошвой скрипнул порог — и Святоша мгновенно обернулся. При виде меня его лицо расцвело улыбкой, и она тут же породила во мне ощущение неправильности происходящего.

Я больше привыкла к ухмылкам и оскалам.

Он махнул мне, приглашая присесть. Я заметила, что кружки перед ним стояло две. Неужто меня ждал? Диковинные дела… Не в его духе, во всяком случае…

Я села напротив Святоши и потянулась за кружкой. В ней было что-то горячее, приятно греющее руки, но я не успела подтащить её к себе: ладонь Святоши накрыла мою сверху.

— Как прогулка? — спросил меня мой напарник, пока я судорожно соображала, в чем смысл этого неожиданного жеста. Мой ответ получился невнятным:

— Сыровато.

— Следовало ожидать, — улыбнулся Святоша. — Кажется, ты замёрзла.

Его пальцы отняли мои озябшие ладони от кружки и принялись растирать их, делясь своим теплом. На меня же нашло странное оцепенение, и я могла только смотреть на это — с тупым удивлением и, кажется, нелепо приоткрыв рот.

— Что-то не так? — спросил Святоша, с беспокойством глядя в моё изменившееся лицо. — Была какая-нибудь неприятная встреча в деревне?

— Не то, чтобы… — пробормотала я. Вьюнок вздрагивал над ухом, точно жилка, бьющаяся у виска. В ход шла вся моя выдержка.

Приди в себя, Эльн, это сон, лишь сон. Они и не обязаны во всём походить на действительность.

— Опять Гведалин хотел чего-нибудь? — густые брови цвета ржавчины сошлись углом на переносице напарника. — Что-то я никак в толк не возьму, что ему от тебя надо. Знаю, ты не любишь, когда я вмешиваюсь, но…

— Нет-нет, на самом деле, всё в порядке, — попытавшись улыбнуться, я очень быстро пожалела об этом. Странный сон «исправил» многое, но явно не мою отвратительную способность лгать.

В глазах Святоши отразилась уже настоящая тревога:

— Любимая, что случилось?..

В этих словах было столько силы, что они легко могли бы перешибить чей-нибудь хребет, если бы обрели плоть. Тепло его рук, его порывистые движения — он всем телом подался вперёд, желая меня утешить — и неожиданный надлом внутри меня самой, предательская боль между рёбрами, дыхание, замершее перед приступом слёз…

Как же мне всё это надоело — бродить среди гор, среди снов, среди могил и кошмарной смеси всего этого, которую назвали Мастерской. Как же я хочу, чтобы всё это просто закончилось…

Несмотря на предупреждающее биение цветка, я уронила голову на руки — чистые, ещё не израненные озлобившейся магией мёртвой страны. Выдержать взгляд Святоши, полный заботы и внимания, было выше моих сил. Нужно собраться с духом и отправиться дальше, в следующий сон.

— Я просто устала, — пробубнила я в собственный рукав. — До смерти устала.

Скрип стула и шуршащий звук шагов; пахнущее табаком тепло приблизилось, опустилось, и я почувствовала его на плечах.

— Посмотри на меня.

Нет, только не это, пожалуйста…

Шероховатые пальцы коснулись моей щеки с невыносимой нежностью, от которой у меня сводило всё нутро. Это не ты. Ты не можешь так улыбаться, ты только скалишься и смеёшься…

Но почему ты снишься мне таким?

Взбешённый вьюнок почти искрится, отсчитывая мгновения.

Серебряные глаза Святоши походили на небосвод, в котором зимняя ночь, тянувшаяся тысячу лет, неожиданно сменилась весенним рассветом. Он обнял меня, и его дыхание запуталось в моих волосах:

— Всё будет хорошо, любимая. Если уж мы не справимся, то кто?

Сдавшаяся и пленённая, я смогла только кивнуть и шмыгнуть носом. Мой… напарник — или кем мы были друг другу в этом сне? — усмехнулся и слегка отстранился. Ровно настолько, чтобы ткнуться в мой лоб губами.

Чувствуя себя так, словно из тела пропали все кости, я закрыла глаза, и сон мгновенно истлел. К вящей радости совсем обезумевшего цветка.

…Из глухой темноты не хотелось возвращаться. Кто знает, куда ещё отправит меня призрачный мир снов и какую новую пытку он для меня придумает? Разве сумрачная мгла, заполнившая собой пространство между сновидениями, много хуже, чем эти стрелы, метящие в самое сердце?

Но вечность в сером океане слишком скучна.

Открыв глаза, я рывком села в своей постели. В узкие окна спальни пробивался мутный рассвет, едва начавший разгораться. Дверь в коридор Арэль Фир была плотно прикрыта — так, что оттуда не доносилось ни единого звука.

Или их попросту заглушает треск камина, слишком живого и весёлого для этого гиблого места?

Вид нескольких шеренг пустовавших постелей вскрыл ещё одну рану где-то на самом дне моей хилой груди. Интересно, сколько их там? Кажется, сны не прекратятся, пока я не достигну самого дна собственной памяти — дорога, которую Луна приготовила для меня.

Впрочем, со мной она ещё обошлась почти ласково, если вспомнить, что случилось с остальными жителями этой спальни. Какой была их участь?..

— Более милосердной, чем тебе кажется, Эльн.

— Тиви?..

Я обернулась к камину, едва не упав с кровати. Близ огня стояло кресло; из него поднялся тонкий силуэт, знакомый до боли в костяшках пальцев. Пепельные кудри серебристым облаком мерцали вокруг головы моей подруги; я легко различила улыбку на её хрустальном лице.

Взрослей, чем я запомнила…

— Ты тоже мне снишься, да? — я задала вопрос раньше, чем успела над ним задуматься.

Тиви усмехнулась:

— Вроде того. Знаешь, я рада, что ты поладила с силой. Если кто из нас и мог справиться, то это ты.

Спустив босые ступни на пол, я поёжилась от сквозняка, которым резко потянуло со стороны окна. Даже если бы мне сказали, что через мгновение я упаду со стрелой меж глаз, я не смогла бы отвести взгляд от гибкого стана подруги.

— Я рада, что смогу запомнить тебя такой, как сейчас, Тиви. Видеть во снах… то самое… было больно.

Голос Тиви зазвенел тихим смехом, совсем, как преследователи-вьюнки два сна тому назад. Она сделала шаг в мою сторону, и её взгляд блеснул аметистом.

— Жар твоего сердца не спутаешь ни с чем иным. А ведь когда-то я боялась огня…

Я поднялась. Мы с Тиви были одного роста, но её красота сияла много ярче моей — даже тогда, измученная и больная, она походила на цветок яблони, плывущий по весеннему ручью.

И для меня, сходной видом с пересохшей веткой, этот цветок долго оставался единственным смыслом.

Когда расстояние между нами сократилось вдвое, подруга сказала:

— Я пришла, чтобы просить тебя принять дар Луны, ибо ты его заслужила. Не благодари её, но и не отворачивайся от её лика.

— Как я могу принять то, что убило тебя?

Тиви склонила голову набок и пытливо взглянула на меня, роняя серебристые волны кудрей мимо плеча.

— Под лунным светом все сердца обнажены, Эльн. Давай не будем тратить время на шелуху.

— О чём ты?..

— Ты ни в чём не виновата перед нами. Не следует считать себя предательницей лишь потому, что ты осталась жить.

Чувствуя странное головокружение, я нащупала рукой спинку кровати и ухватилась за неё.

— Я дважды могла отомстить… и не сделала этого.

— Никому не нужна эта месть. Ни нам, ни Луне.

— Луна убила вас!

— Луна сохранила нас.

Лёгким, танцевальным жестом Тиви подняла руку к своим волосам и достала из них цветок вьюнка — точно такой же, как у меня.

— Она никогда не хотела нашей боли. И, если быть честными до конца, этого не хотел никто. Мы не множим скорбь; не следует и тебе.

Глядя на трепещущие лепестки в ладони подруги, я поняла, что дрожу. Заметила это и Тиви. Убрав цветок обратно в волосы, она обняла меня за плечи и усадила на постель.

— На тебе нет вины за то, что случилось. Нас, Пасынков Луны немного, и только ты одна можешь свободно ходить в дневном мире. Если ты примешь свою силу и вернёшься на Лунные Поля по собственной воле, однажды ты сможешь прийти и в наш дом.

Я подняла глаза на Тиви, но не смогла различить её лицо за неожиданными слезами. Тяжело стучащий комок внутри моих рёбер покрывался жгучими трещинами и вспыхивал болью от каждого вдоха. Подруга прижала меня к себе и поцеловала в висок.

Сквозь собственные рыдания — и кто мог бы подумать, что я способна так содрогаться, а в моих глазах содержится столько влаги? — я услышала хрустальный шёпот:

— Семья остаётся семьёй, и неважно, сколько из нас ушло к Луне. Мы не отвернёмся от тебя, даже если это сделает весь мир.

— Почему ты не пришла раньше, Тиви?.. Почему?..

— Я приходила, Эльн. Каждый сновидец оказывается на Лунных Полях, и едва твои сны приближались к нашему дому, я входила в них, но… не могла дозваться. Каждый раз я лишь воскрешала в твоей памяти старую боль, и на что мне твои мучения?..

Тиви подняла меня за подбородок и ласковым прикосновением стёрла дорожки слёз. Камин внезапно погас, и единственным источником света в спальне остались лепестки вьюнков.

— Теперь ты сможешь прийти сама, и я буду ждать. Луна объединила нас, Эльн, для неё мы — одно целое. Пожалуйста, обещай мне, что ты не будешь больше отвергать её.

Я кивнула и уронила лоб на плечо подруги.

Мерцание серебра и аметиста вокруг нас становится всё сильней, и вот это уже не странный и чуждый свет, но самая суть сна, текущая по моим венам…

— Не прощаемся, — нежно усмехается Тиви, а я закрываю глаза в последний раз.

24

Кажется, я проснулась от собственной дрожи. И первым моим желанием было проверить, нет ли за ухом вьюнка.

Но цветок исчез. Кроме того, душная действительность жилища Ганглери и её приглушённые звуки явно меркли в сравнении с нестерпимо яркой и живой тканью снов. Я затрясла головой, пытаясь сбросить с себя остатки дрёмы: страхи и желания имели такую пугающую власть на Лунных Полях, что возвращаться под их сень в ближайшее время мне совершенно не хотелось.

Однако, едва схлынул первый испуг, я почувствовала себя иначе. Когда-то давно я слышала сказку о заколдованном короле, чей слуга сковал своё сердце железными обручами, чтобы не умереть от горя…

В моих ушах явственно стоял треск этих обручей, лопающихся в моей собственной груди.

Поднявшись на локтях, я ощутила тошнотворное головокружение, и мне пришлось зажмуриться, чтобы не испортить шкуры. Отпустило меня только спустя пару минут; решившись разлепить веки, я не сразу сумела извлечь окружающий мир из липкого тумана, в котором он утонул.

Единственным светом в пещере оставалось пламя очага, трескучее и радостное, будто предвкушающее некий праздник. Святоша куда-то исчез, но я не почувствовала никакой тревоги: если Ганглери разрешил ему встать, значит, угрозы больше нет.

Сам маг сидел близ очага, погружённый в свои мысли. Мерцание странного зелёного амулета на его груди так усилилось, что отвести взгляд стало невозможно: он полыхал очень настойчиво, подсвечивая лицо Ганглери мертвенной зеленью. Теперь я смогла получше разглядеть амулет: просто осколок матового камня, перемотанный суровой нитью. Краткие вспышки чередовались с долгими и ровными, будто амулет был слишком упрямой свечой на сильном ветру.

В сильных, но узловатых руках мага мелькали какие-то незнакомые мне белые бусы, щёлкали друг о друга в странном ритме, невыносимо созвучном с потрескиванием огня. Пальцы Ганглери перебирали их одну за другой, доходили до крупной алой кисти, пропускали её, начинали снова, и так круг за кругом…

— Что это за штука? — спросила я, подразумевая амулет. Спохватилась, хотела пояснить, но не успела — маг понял и так.

— Ничего особенного. Я сделал его, чтобы иметь возможность наблюдать за состоянием Мастерской и её механизмов, — сказал он, откладывая в сторону бусы и протягивая мне кружку с травяным отваром. — Обычно этого достаточно, чтобы успокоить какого-нибудь не вовремя проснувшегося голема… Если их не слишком много, и я не слишком далеко. Ну, знаешь, как женщина вешает свой фартук рядом с колыбелью ребёнка, чтобы он чувствовал её запах и не плакал… Как ты себя чувствуешь?

С ответом я медлила долго. Найти слова для того, чтобы описать моё состояние, было нелегко. В итоге я ограничилась коротким:

— Не выспалась.

Ганглери усмехнулся в усы и кивнул на плошку с тюрей, которая, оказывается, поджидала меня возле постели. Но мысль о еде вызвала у меня приступ тошноты, и я отрицательно покачала головой.

— Потом, наверное.

Старый маг не стал спорить. Снова взял свои бусы, пристально на них взглянул — точно впервые видел — вздохнул, а потом перебросил мне.

— Держи. Из моих старых запасов. Простая вещица, но может тебе очень пригодиться… и, возможно, в ближайшее время.

— Что это? — я потянулась к бусам и подтащила их к себе. Они оказались легче, чем я сперва подумала из-за их числа. Костяные бусинки были холодны, точно их не держали только что около огня. Потрёпанная алая кисть сохраняла такую яркость, что походила на отцветающую розу.

— Твоя защита, — ответил Ганглери. — Каждая бусина этих чёток способна поглотить направленную на тебя силу. Правда, против старой эльфийской магии они будут бесполезны, но ей и более сильные щиты порой нипочём. Надень на шею для пущего удобства.

Я повиновалась. Холод от чёток оказался неожиданно приятен коже.

— Сто бусин, сто атак. Поглотив силу, бусинка лопнет. Легко обнаружить врага, колдующего исподволь… Мы носили такие на встречах ковенов, — Ганглери усмехнулся. — Отношения между магами тогда были не проще, чем сейчас, чего уж тут.

— Спасибо. Научите меня делать такие?

Старый маг ответил не сразу. Казалось, что пламя, в которое он продолжал пристально смотреть на протяжении всего разговора, для него куда более важный собеседник, чем я.

— Не уверен, что успею, — сказал он устало спустя некоторое время. — Я даже жалею сейчас, что не имел привычки записывать свои знания, как иные из нас… Впрочем, адепту Даэг мои записи всё равно едва ли понадобились бы.

— Чего это вы? — спросила я подозрительно. — Собрались куда-то?

— Очень может быть. А пока послушай-ка меня и постарайся не перебивать, хорошо?

Ганглери отвернулся, наконец, от очага и взглянул на меня. Голубизна его собственных глаз стала страшной и утратила тепло — будто ручьи, играющие золотыми солнечными бликами, вдруг оказались намертво скованы льдом.

Зелёное полыхание камня на груди мага вдруг вызвало во мне приступ гнева. Унялся бы уже, булыжник бесполезный. Захотелось сплюнуть со злости, но я постеснялась.

— Дорога Сна — единственная тропа, на которой мы встречаем самих себя, — сказал Ганглери. — Разумеется, там могут быть и другие гости, но суть её заключается именно в этом. То, что ты смогла вернуться, означает, что путешествие прошло успешно. Большое дело сделано. Кроме того, наблюдая за тобой, я… обнаружил странность, и мне любопытно, не является ли она некоей общей особенностью магов-полукровок.

Спокойным жестом, который не вязался с мрачной тревогой на его лице, старый маг подпёр рукой подбородок.

— Обыкновенно магический дар произрастает из души своего владельца, но ты… ты будто обвиваешься вокруг него, подобно вьюнку.

Я вздрогнула и почувствовала странное давление где-то в груди. Видения Дороги Сна всё ещё стояли у меня перед глазами, и мне вдруг показалось, что из-под лестницы к выходу выглядывает светящийся зеленоватый стебель.

— Он не растёт вместе с тобой, понимаешь? Быть может, мой разум меня обманывает, но твой дар гораздо старше тебя, оттого тебе и трудно с ним сладить. Я бы хотел встретить больше таких, как ты, чтобы понять… Впрочем, Дорога Сна именно для того и нужна. Мне странно, что этот метод утрачен в Тунглид Рэтур.

— Так обучите меня ему.

— Я бы с радостью.

— Ну, значит, никуда не денетесь.

Ганглери грустно улыбнулся.

— Как бы я хотел разделить твою убеждённость. Впервые за столько времени я действительно хочу увидеть ещё хотя бы две зимы… и впервые не уверен, что мне это удастся.

Его печальные намёки начали меня всерьёз злить, и я отчаянно захотела ему возразить, но не успела. В пещеру ворвался яркий дневной свет, распугал тени, и по лесенке кубарем скатился Святоша. Вид он имел довольно-таки бледный, но почти здоровый — особенно, если сравнивать с последними двумя днями.

— Ты где был? — сумрачно осведомилась я, чтобы хоть куда-то деть своё возмущение.

— Помолчи, — огрызнулся Святоша и обернулся к Ганглери. — Знаете, почтенный, а господа маги-то с места снялись.

— Как? Куда? — Ганглери вскочил с резвостью совсем уж неожиданной для столь почтенного возраста. Блеск камня на его груди превратился в сплошную череду вспышек, бьющих в глаза; я заметила, как рука Святоши дёрнулась к лицу.

— А кто куда, — фыркнул мой напарник, щурясь. — Большая часть отряда просто покидает долину. Уже, верно, покинула. А эта их верхушка вместе с нашим бывшим нанимателем топает к старой крепости, и, по-моему, они там не видами собрались любоваться.

— Прекрасно, — лицо Ганглери окаменело. — Значит, не зря Мастерская готовится к защите.

— Это ещё как понимать? — встрепенулась я.

Ладонь Ганглери сомкнулась на зелёном камне, но острые лучи продолжали бить сквозь просветы между его пальцами, будто амулет ощетинился клинками.

— Вам пора, детки. Когда проснутся големы, у меня не будет сил их остановить. По правде, я и не намерен: попробуй я вмешаться, и я тоже стану для них врагом.

— Но ведь крепления больше нет?.. Что Тунглид Рэтур может сделать теперь?..

— Мало ли! Что мы на самом деле знаем об их целях и средствах, девочка? Собирайте свои вещи и бегите как можно быстрей, не ждите, пока у вас земля уйдёт из-под ног. А я… я должен идти.

Старый маг развернулся и сделал несколько шагов к выходу, но Святоша, преграждавший путь к лестнице, и не подумал сдвинуться с места.

— Знаете, что, дедушка? Вы идёте с нами.

— Нет, не иду. У меня ещё остались здесь дела.

— Так вы же только что сказали, что вмешаться не сможете?

Спокойную, почти кошачью ухмылку на лице напарника я могла истолковать только одним возможным способом: он принял решение, и отступать от него не собирается.

Ганглери замер и дёрнул себя за бороду, совсем, как Святоша в минуту раздумья. На самом деле, сходство между их повадками было разительным, но заметила я это только сейчас.

— Когда начнётся бой — да. Но я могу попытаться предотвратить его.

— Да на что вам это, дедушка? Вы-то почему должны их спасать от их собственной глупости?

— Это целых три жизни, юноша! Три живых человека, которые заслуживают шанса исправить свои ошибки!

— Одна ваша стократ ценней.

— Возможно. Но она принадлежит мне.

Два силуэта сошлись почти вплотную, один в рыжих отблесках, другой — в зелёных.

— И если я желаю потратить её на бесплотную попытку остановить неизбежное, я так и поступлю, — спокойно отчеканил Ганглери, глядя прямо в глаза Святоше.

— А я вот думаю, — напарник скрестил руки на груди, — перешагнёте ли вы через мой труп, чтобы те трое остались жить.

Я почувствовала, как моя голова медленно идёт кругом, и вжалась в стену, понимая, что на меня сейчас даже взгляда никто из них не бросит.

— Я ведь уже говорил, что меня восхищает ваше умение задавать вопросы? — я не видела лица Ганглери, но хорошо слышала его смех. — Даже немного жаль, что мне снова придётся уйти от ответа.

Глаза Святоши расширились, и он резко осел прямо под ноги мага, заваливаясь набок, будто мешок с мукой. Ганглери бережно прислонил его к стене пещеры и начал подниматься к выходу.

У самого верха лесенки старый маг задержался и бросил через плечо:

— Дело в том, что спасти ваши жизни я намереваюсь в самую первую очередь, и мои цели не должны противоречить друг другу. Это продлится ещё несколько мгновений, юноша. Как только придёте в себя, собирайтесь и уходите — хочу, чтобы самое большее через два часа ноги вашей не было в Мастерской.

На короткий миг в пещеру снова проник дневной свет. Сверкнул и погас, оставив нас в душном сумраке. Я затрясла головой, пытаясь убедиться, что Ганглери не заставил оцепенеть и меня.

Как и следовало ожидать, обо мне он забыл. Я поднялась со шкур, мучимая осознанием собственного бессилия и чем-то, что очень походило на отчаяние. Святоша дёрнулся и захрипел; я бросилась к нему, чтобы помочь, но он уже сам поднимался на ноги, шатаясь и рыча.

— Ты как?.. — пискнула я.

Святоша вскинул голову, и при виде его лица у меня почти отнялся язык. Мгновение — и он рысьим прыжком взмыл вверх по лестнице, но я успела мёртвой хваткой вцепиться в ткань его рубахи. Потеряв равновесие, мы оба полетели вниз, на шкуры — и хорошо, что лететь было недалеко.

— Пусти! — взревел Святоша, выпутываясь из моих рук. — Пусти, мать твою! Я ещё могу его догнать!

— Зачем? Это бесполезно, он попросту снова сделает то же самое!

— Или я успею ему врезать! В беспамятстве-то его отсюда уволочь легче будет!

— Не успеешь! Нам с ним не тягаться, пойми!

Я стиснула напарника за плечи так сильно, что, кажется, могла бы лишиться конечностей. Он пытался вырваться, но, по-видимому, следы магии ещё стесняли его движения. Вцепившись в мои запястья, чтобы сбросить их, Святоша вдруг задрожал крупной, пугающей дрожью и уронил голову.

— Как же это достало, — тихо и яростно произнёс он. — Как достало, что меня спасают, а я не могу отплатить.

На последних словах его голос сорвался, и договаривал он хриплым шёпотом.

Я немного ослабила хватку и позволила ей стать чем-то вроде объятий, сомкнув ладони на груди Святоши. Он снова вздрогнул, и на мои до сих пор ноющие пальцы упало несколько капель.

— Может, тебе просто везёт, и тебя спасают не в долг? — спросила я.

Ответа не было.

Треск пламени в очаге оставался всё таким же тихим и бесстрастным. Чувствуя безбрежную усталость, я опустила лоб на плечо напарника. Пытаться ли утешить? Оставить ли наедине с печалью? Да могу ли я разжать руки — не метнётся ли он следом за Ганглери, едва я это сделаю?

Одежда Святоши пахла морозом и долгой дорогой.

Нам снова пора в путь, и наши последние минуты тепла истекают. Снова вглядываться в следы и тени, за каждый поворот прежде пускать стрелу, и лишь затем делать шаг…

Всё это оставляет не слишком много времени на то, чтобы заниматься ранами — неважно, телесными или душевными — вот они и рубцуются как попало. Когда, наконец, добираешься до зеркала, впору прийти в ужас от собственного отражения.

И сто раз подумаешь, прежде чем обнажать своё плохо залеченное «я» перед другим таким же калекой.

Святоша молчал. Казалось, что в моих объятиях не человек, а кувшин, доверху наполненный болью, который отчаянно старается не разлететься на мелкие черепки. Наконец, он вздохнул, мягко освободился и обернулся ко мне.

— Ох, мрак. Прости, пожалуйста. Я… я просто не в себе от всего этого дерьма.

— Я понимаю, — заверила я его. — Ещё как понимаю.

Мой напарник вздохнул, подался вперёд и обнял меня уже сам.

Из моего тела снова исчезли все кости, и я мысленно взвыла от наплыва видений с Дороги Сна. Конечно, Святоша не мог о них знать, и лучше бы они так и остались для него тайной…

Самым правильным было бы тут же вырваться и заняться сборами, но я не могла. Кто придумал людей такими? Почему тепла от костра или очага нам недостаточно, почему нам непременно нужно тепло другого сердца, зачем создавать мир таким сложным?!

— Всё будет хорошо, грызун. Если уж мы не справимся, то кто?..

Сказав это, Святоша улыбнулся, и от этой улыбки действительность пошла трещинами, из которых радостно проглянули вездесущие вьюнки.

В пещере стало темней: очаг медленно, но верно умирал без поддержки. Оставив меня сидеть на шкурах, напарник поднялся и направился к своей лежанке, близ которой мы сложили весь наш нехитрый скарб. Собственно, всех сборов было на несколько минут.

Я хотела помочь Святоше, но тот молча сделал мне знак сидеть на месте, и я повиновалась. Обратно в Семихолмовье мы доберёмся за меньшее время, чем дошли сюда, но дорога не будет лёгкой: третья осенняя луна подходит к концу, и глухая зима вот-вот выплеснется из Аутерскаа на сонные предгорья.

А значит, нас ждёт множество ледяных ночей.

— Эй, Белка, — взволнованный голос Святоши неожиданно отвлёк меня от размышлений. — Посмотри-ка сюда. Я не особенно понимаю во всём этом вашем, но разве так должно быть?

Я обернулась и проследила направление его взгляда — туда, где у стены ютился мой лук со снятой тетивой. До безумия знакомое зеленоватое свечение медленно, но верно заполняло собой очертания его резьбы; по переливам узоров перебегали огоньки.

— Ты же тоже это видишь, да? — спросил напарник. Свечение лука смешивалось с тревогой в его широко раскрытых глазах.

— Да, — ответила я, поднимаясь.

Свет становился всё ярче, но я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме отдалённого удивления от собственного безразличия.

— Что это значит, Белка?..

— Не знаю.

Пройдя мимо Святоши, застывшего в напряжении — о, Небо, как он может чувствовать столько всего и не превращаться в выжженное поле? — я взяла рук в руки. Провела ладонью по тонким руслам световых рек, вернула на место тетиву.

Другого оружия у меня нет, в своей магии я не слишком уверена, поэтому нужно искать общий язык с этим.

— Возможно, это предупреждение, — сказала я, подхватывая с полу свой колчан. Стрел оставалось не так уж много, но на обратный путь должно хватить. — Пора идти.

Святоша кивнул и собирался что-то сказать, но тут над нашими головами началась гроза.

Воздух над убежищем грохотал так, словно миру пришёл конец. Мы с напарником взлетели по лестнице, уже готовые к бегству. Мастерская встретила нас чернильным небом, в котором набухали и расплывались пятна изумрудного света, будто капли крови на коже под тканью одежды. Я невольно зажмурилась и укусила себя за руку, надеясь проснуться.

Ведь сейчас только утро, отчего в долине царит такая страшная ночь?

По стенам старой крепости струились волны зелёного пламени, становившиеся всё ярче с каждым мгновением, точно в самом сердце Мастерской занимался огромный костёр.

Святоша не выглядел напуганным — только ошеломлённым.

— Должно быть, что-то подобное дедушка и имел в виду? — спросил он.

— Наверняка, — отозвалась я, не будучи в силах отвести взгляд от зловещего прилива. Над головой короткими вспышками полыхало небо. Колдовская буря набирала силу, и её странная музыка совершенно завладела моим слухом. Со стороны крепости задул хлёсткий ветер, разворачивающийся вокруг неё тугими воздушными лентами.

Всё сооружение оделось сиянием, и по Мастерской заметались огромные тени. Острые иглы из чистого света вонзились в небосвод и пробудили Песнь, мгновенно разрезавшую собой неестественный мрак.

— Белка, ты чего?.. — Святоша дёрнул меня за локоть, и я поняла, что сделала шаг в сторону крепости. — С ума сошла?! Нам пора бежать, мы и так здесь слишком долго! Смотри, этот огонь поднимается… что будет, если он отрежет нам путь?!

Густые облака, подсвеченные страшной зеленью и будто бы хранящие внутри зёрна будущих молний, клубились у самой земли и постепенно поглощали собой фигуры големов. Странно… всегда ли эти статуи так скорбно воздевали руки?..

— Да чего ж ты стоишь, идём! — в голосе напарника проступило, наконец, смятение.

Увлекая меня за собой, Святоша кинулся вниз по склону. Возможно, без меня он бы и вовсе перепрыгивал через валуны вместо того, чтобы их огибать; снег вспыхивал под нашими стопами.

Мы лишь ненамного опережали прилив. Оглянувшись на бегу, я поняла, что часть нашей тропы уже скрыта под туманными волнами. Воздух на границе с ними пах смертью.

Ленты ветра бьют нас в спины, словно подгоняя. Бушующая действительность сбивает дыхание, воздух гудит в ушах, и кажется, будто сквозь ураган прорываются чьи-то голоса, кажущиеся знакомыми.

Я борюсь с желанием оглянуться.

Летим вверх по разбитой дороге, и по правую руку от нас виднеются следы лагеря магов. Стало быть, де Разор предполагал, что события могут пойти по худшему из путей, если приказал своим людям уйти…

Не останавливайся, Эльн.

Колонны высятся впереди, упираясь в бескрайний мрак, и зелёный огонь резвится на их узорчатой поверхности. Небо будто опускается, подобно могильной плите… Успеем ли мы выбежать за её пределы?

Святоша оборачивается на бегу, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь. Он надеется, что у нас ещё есть время.

Меня снова настигает удар ветра, я почти поскальзываюсь и чувствую запах грозы, такой странный и чужой среди этого мороза. Когда с севера придут молнии, это будет означать гибель для всего мира и время подсчёта наших грехов для Неба, так говорят в часовнях…

Какая чушь.

Мы приближаемся к колоннам. Запах становится всё сильней, и мне чудится, будто из настигающего нас тумана ко мне тянутся призрачные руки. Выход из Мастерской уже совсем рядом, но что в нём толку, если чёрный бархат протянулся далеко за границу этой долины? Что толку в бегстве, если на наш след встала смертельная заря?

Когда до узорчатых исполинов оставалось всего несколько шагов, дорогу нам заступили два силуэта. Святоша легко прошёл сквозь них, словно и не заметив, но я…

Эти тени смотрели прямо на меня, и аметистовый огонь их глаз будто пригвоздил меня к месту. Очертания их тел и лиц клубились неверной дымкой, но были легко различимы на фоне зелёного безумия колонн; тонкие тёмные руки поднялись к головам, и я увидела, как у самых висков странных гостей вспыхнули вьюнки.

«Луна сохранила нас».

— Эльн! — отчаянный крик Святоши на мгновение покрывает визг и рычание ветра, и я вижу, как он бросается ко мне.

— Уходи, — только и успеваю сказать я, прежде чем меня поглощает искристая волна тумана.

Обе тени кивают мне и поворачиваются спинами, одновременно простирая руки вперёд, а меж колонн вырастает огромная стена из сиреневых лунных лоз. Движение тумана захлёбывается, замедляется; рой искр вокруг меня становится гуще и яростней, но я уже знаю, что за пределы Мастерской эта смерть больше вырваться не в силах.

Тени снова оборачиваются; их волосы плывут в зелени, словно под водой. Тёмные лица, едва подсвеченные мерцанием вьюнков, кажутся мне очень знакомыми, но их черты слишком расплывчаты, чтобы я могла вспомнить имена.

Впрочем, Пасынки Луны — ведь так назвала их Тиви? — этого и не ждут. Снова кивая, они скользят вперёд, в ту сторону, откуда я минуту назад бежала. Я следую за ними и поражаюсь всепоглощающей тишине, которая царит вокруг.

Мы мчимся через холмы вниз, и я понимаю, что все големы исчезли. Мастерская без них кажется болезненно пустой. Тени не тревожат снег, а под моими шагами он взвивается вверх странными спиралями, остающимися медленно таять в воздухе. Хороший знак: я ещё жива.

Чем ниже в долину мы спускаемся, тем более ломким становится пространство. Вот уже каждый мой жест оставляет инеистый след, как это было на самой границе Царства, под властью древнего мороза; здешний холод в тысячу раз младше, но и злости в нём гораздо больше.

Впрочем, если он щадит меня, может, мы зря так его боялись?

Мы проходим мимо разбитого постамента, сочащегося мутным светом, и к нам присоединяется ещё несколько теней, отмеченных вьюнками. Они приветствуют меня взмахами рук; они знают меня, и я знаю их тоже, а имена в пределах зелёного прилива значат слишком мало, чтобы о них думать. Я улыбаюсь, чувствуя себя сумасшедшей: отчего именно здесь, посреди гибели и разрушения, многолетняя рана на моём сердце начала, наконец, затягиваться?

Наша дорога лежит к сердцу Мастерской. Тени не слишком спешат. Паутина наших общих мыслей эхом звенит в моих ушах, нарушая молчание смерти, но проходит ещё какое-то время, прежде чем я начинаю различать смысл.

«Как и следовало ожидать, Механизм разрушен».

«Но разве в нём оставалось так много Силы?».

«Достаточно, чтобы снова погрузить Лунные Поля в хаос. Или ты не чувствуешь, как здесь, в Мастерской, они начали сливаться с действительностью? Если это произойдёт, мир изменится навсегда, и сейчас в нём слишком мало тех, кто способен такое пережить».

Словно в подтверждение нашей беседы, снежные спирали, вьющиеся в воздухе, выпустили из себя тонкие серебристые ростки. Мы миновали круг невысоких столбов, и теней снова стало больше.

«Мы здесь, чтобы рассеять высвободившуюся Силу и зарастить рану Полей. Недуг магии обострился и нуждается в лечении, затем Луна и сберегла нас».

Воздух полнился инеем, лепестками и призрачным шелестом. Стены крепости, сплошь поросшие искривлёнными, странно бьющимися лунными стеблями, уже виднелись впереди.

И неподалёку от них, у самой земли, мерцало нечто чуждое даже этому безумному месту: шар, переливающийся всеми оттенками алого.

Мы спустились к нему по разбитым ступеням, пускающим в воздух трескучие искорки. Содержимое шара было едва различимо за игрой красок на его поверхности. Изогнувшаяся, будто в страшном напряжении, человеческая фигура, простирающая руки в стороны…

Я стукнула по шару костяшками пальцев. На ощупь он казался сделанным из обычного стекла; однако, багровый узор рубцов на моей руке вспыхнул и будто украл у него часть цвета. Поверхность шара пошла рябью; зашипев от внезапного жара на коже, я отдёрнула руку, а человек внутри вскинул голову, и за рассеивающимися переливами я узнала, наконец, Кадраэль Магемму, безвозвратно лишившуюся своей уверенности.

— Ты!.. — глухо простонала архи-Нэль. — Что ты делаешь, мрак тебя побери?.. Зачем?! Отойди!

— Что у вас тут случилось? — исчерпав до дна всю свою способность волноваться, я испытывала лишь отстранённое любопытство.

— Каким образом ты до сих пор жива? — Кадраэль Магемма меня будто не услышала. — Как ты можешь стоять там так спокойно?!

— А почему бы и нет?

— Это смерть!.. Де Разор мёртв, он стал… пеплом… Дэ-Рэйн и вовсе из крепости не вышел! Как ты выжила, как, я хочу знать! Я клянусь тебе, ты никогда и ни в чём не будешь нуждаться, только… только помоги…

— Хотелось бы, — я пожала плечами. — Только я не знаю, как. Где мой учитель? Он нагнал вас?

— Твой… учитель? — лицо архи-Нэль напряглось, а общие мысли Пасынков Луны наполнились предостерегающими шепотками. — Да, мы видели его… он хотел остановить нас, но опоздал… к несчастью, к несчастью!

Последние слова она почти выкрикнула, и в её голосе слышалось безумие.

— Что вы сделали? — осведомилась я.

— Мы… у нас был второй такой же артефакт, мы создали его сами, на случай, если…

— То есть, вы знали, зачем он нужен?

— Мы только предполагали… Когда ты уничтожила первый, мы решили воспользоваться копией… но у нас ничего не вышло… Твой учитель, он… до сих пор стоит в воротах… Помоги мне!

— Сожалею, но я не знаю, как.

Черты Кадраэль Магеммы искривились и будто бы треснули от проступившего отчаяния. Её пальцы, почти изломанные в защитном узоре, дрогнули и оделись алым, а я почувствовала, как тени друзей подходят ко мне вплотную, готовясь защищать меня. Бессознательно спустив с плеча лук, по-прежнему истекающий блёклым светом, я предупредила:

— Не делай глупостей, пожалуйста.

Архи-Нэль расхохоталась:

— Что, застрелишь меня, бесполезная полукровка? Меня, главу Дома Битвы?! От вас, крысёнышей, никогда толку не было. Думаешь, ты другая, раз выжила? Думаешь, раз тебя, сорняк, привили на благородное древо, ты уже и рот открывать можешь?!

Взмахнув руками, Кадраэль Магемма начала жестовый танец, а я отпрянула назад.

— Эльфийский артефакт. Я отниму его и выживу, выживу, выживу!..

Полупрозрачные руки Пасынков Луны взмыли вверх, и из-под снега вырвались стебли, полные силы и света. Кровавые лучи боевой магии скрестились с серебряными и мгновенно развеялись; стрела, которую я выпустила, повинуясь настойчивой мольбе друзей, свистнула среди тающих бликов… и прошла сквозь щит Кадраэль Магеммы так легко, будто его и не существовало.

Пальцы архи-Нэль крепко стиснули древко стрелы, попытались выдернуть её из груди, но безуспешно. Ещё мгновение — и она упала лицом в снег, а её щит лопнул, будто пузырёк.

Зелень тумана накинулась на её останки, и они растворились прямо в воздухе. Кажется, теперь я имела представление о том, что случилось с дражайшим архимагом Мерклесом де Разором.

Никто из Пасынков Луны не испытал по этому поводу ни радости, ни горя.

Я вернула лук на плечо. Кажется, Ганглери говорил, что эльфийской магии нипочём и более сильные щиты, чем его небольшой подарок; теперь я своими глазами видела, на что она способна. Неудивительно, что Тунглид Рэтур так жаждет проникнуть в Царство: сколько ещё подобных секретов оно может хранить под тяжестью своего мёртвого неба?

«Пора».

Крепость была уже совсем близко, и болезненный огонь лунных лоз на её стенах вызывал предчувствие беды. Сильней всего их мерцание становилось у разбитой арки, открывающей путь ко входу. Близ неё туман будто терял часть своей силы; от зрелища, которое он открыл, внутри меня что-то треснуло и разбилось с явственно различимым хрустальным звоном.

Знакомая фигура Ганглери замерла у самого подножия лестницы, покрытая не то льдом, не то камнем. Старый маг стремился вперёд всем телом, желая удержать кого-то от непоправимой ошибки; приблизившись, я увидела его лицо.

Ни страха, ни скорби; одна лишь надежда. Обрёл ли ты покой, оступившийся целитель? Что означает твоя неподвижность — отмену приговора или ещё более мучительное заточение?

Смогу ли я когда-нибудь это узнать?..

Пасынки Луны поднимаются по лестнице; вход в крепость зияет чёрной пустотой, непроницаемой даже для нашего общего взора. На площадке перед ним мы останавливаемся. Она достаточно велика, чтобы вместить двадцать четыре тени и одну живую душу. Я стою ближе всех ко входу; на мои плечи ложатся воздушные ладони друзей.

«Ты — то, что связывает нас с миром солнца. Без тебя нам не справиться, но ты будешь страдать, Эльн».

«Наплевать».

«Всё равно… прости нас».

Я чувствую, как вверх по хребту рвётся огонь, а мои рёбра раскрываются, будто створки врат, впуская в себя одну тень за другой. Жгучее серебро поглощает мой зыбкий мир.

Несколько мгновений в жестоком свете боли — и меня больше нет.

Эпилог

Как же спина трещит, мрак бы её побрал. Однако, здорово меня о скалу-то приложило. И мороз кусает так, что пальцы отнимаются…

Тошнотворная зелень грызёт колонны и дерётся с серебряными нитями странной магии, отрезавшей меня от Мастерской. Снег усеян осколками узорчатого камня.

Как же я устал.

Чуть поодаль лежит мой нож, случайно вывалившийся из ножен, но у меня нет сил дойти до него и забрать. Да я и не понимаю, на что он мне сдался. Всё равно я бесполезен, что тряпичная кукла. Я могу только сидеть и смотреть, смотреть в этот дикий свет, пока он не выжжет мне глаза… А что, я бы не горевал. Хоть какой-то исход.

Трудно дышать. Лёд и ветер жгут мне лицо.

Она не останется там, нет, нет. Я лучше сойду с ума, надеясь, что она выйдет оттуда, чем поверю в то, что никогда больше её не увижу. А может быть, эта надежда убьёт меня раньше, чем я свихнусь — здесь так холодно, так холодно… Ох, мрак, кому я лгу.

Небо ненавидит меня. Оно каждый раз вырывает из моего сердца ровно столько мяса, чтобы несчастный барабан продолжал стучать, а потом позволяет ранам зажить, чтобы повторить пытку.

Только за сегодняшний день, будь он тысячу раз проклят, это случилось дважды. Два человека, каждому из которых я обязан жизнью, ушли в ядовитую зелень, и я не могу им помочь.

Туман беснуется над скалами, лучи впиваются в чёрный небосвод… Клянусь, я бы перегрыз себе вены прямо здесь, если б это не имело такой отчётливый вкус предательства по отношению к тем двоим.

Ох, кажется, ветер меняется…

Узорчатые черепки, разбросанные вокруг, неожиданно вспыхивают и начинают подниматься вверх, точно это не камни, а лёгкие лепестки. Кинжальные всполохи, гуляющие над туманом, вдруг становятся ярче, направляют свои острия к единственной видимой башне, скрещиваются над ней…

Почти не моргая, я смотрю, как на зеленеющем шпиле распускается огромный серебристый цветок. Небо стонет, раскалывается, и то, что должно было быть полднем, становится полночью, выпуская в мир обезумевшую луну.

Алмазная стрела ночного светила бьёт точно в сердце цветка, и за пару ударов сердца выжигает из воздуха всю смертельную зелень, заполняя пространство белым огнём. Окончательно сбрендившие горы ревут так, что я зажимаю уши; меня сбрасывает с камня прямо в колючий снег, и я чувствую, как дрожит под ним испуганная земля. Мрак в небе стремительно выцветает, но у меня больше нет сил смотреть, и я прячу лицо.

…Когда у меня, наконец, достаёт духу отнять руки от глаз, вокруг царит свинцовый зимний день. За выстоявшими колоннами — пустота и слабое мерцание снега на отдалённых пиках.

Меня трясёт, но я поднимаюсь, и ноги сами несут меня обратно в Мастерскую. Барьера, отбросившего меня прочь, больше нет; я преодолеваю рубеж одним прыжком и оказываюсь в разгромленной эльфийской долине. Тысячелетний дух, обитавший здесь, ушёл навсегда, и руины, которые всего несколько дней назад завораживали своей непонятной жизнью, теперь выглядят не лучше разложившихся трупов.

Я мчусь среди них и пытаюсь кричать, хотя способен только хрипеть. Мои движения оставляют в воздухе странный инеистый след, но надежда кусает меня за пятки и не даёт остановиться.

О, Небо, пощади меня на этот раз, дай хотя бы узнать, что с ней сталось…

При виде тёмной фигурки впереди, прямо на дороге, я едва сохраняю рассудок.

Эльн лежит навзничь, и в её лице нет ни кровинки, а руки бессильно разбросаны. Я пытаюсь нащупать биение тонкой жилки на её запястье, но ничего не выходит; поднимаю из снега, смахиваю волосы со лба, укладываю её голову на своё плечо, будто ребёнка… Едва ощутимый трепет тепла на моей щеке возвращает миру краски.

Она дышит. Мрак побери, мне следовало верить в неё больше… Впрочем, я и верил.

Несмотря ни на что.

Content

Хель Шмакова
Баллады снова солгут

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог