Клэр Макинтош

После финала

Пролог

Лейла обводит взглядом зал суда. Движение заметно только среди горстки допущенных корреспондентов, фиксирующих каждое слово судьи. Все остальные сидят неподвижно, смотрят и ждут, поэтому у Лейлы возникает странное ощущение застывшего времени, словно и через год все по-прежнему будут сидеть на своих местах в ожидании приговора, который изменит жизнь стольких людей.

У Лейлы к горлу подступает комок. Если это так тяжело для нее, что же тогда должны испытывать родители Дилана, зная, что через несколько минут они услышат вердикт своему сыну.

Перед перерывом Макс и Пипа Адамс сидели на противоположных краях длинной скамьи позади своих адвокатов. Сейчас они занимают ту же скамью, но расстояние между ними сократилось настолько, что они могли бы коснуться друг друга.

Ближе к вынесению решения суда Лейла замечает какое- то движение. Трудно сказать, кто из них, Макс или Пипа, пошевелился первым. Похоже, они и сами не отдают себе отчета в том, что делают, но их руки, медленно преодолев разделяющее их пространство, находят друг друга.

Родители Дилана берутся за руки.

Судья начинает оглашать приговор.

Зал слушает, затаив дыхание.

До суда

Глава 1

Пипа

Дилану было шесть часов от роду, когда я заметила за его левым ушком пятно величиной с отпечаток большого пальца. Лежа на боку, я рассматривала сына, обнимая его тельце свободной рукой. Смотрела, как подрагивают его красивые губы, любовалась щечками и завитками ушей. А потом увидела это пятнышко цвета чая с молоком и улыбнулась как чему-то знакомому.

– У него твое родимое пятно.

Я показала его Максу, и он сказал, что теперь точно знает, что это его ребенок, и мы так громко смеялись, что заставили дежурную медсестру озабоченно выглянуть из-за шторки. Когда Макс ушел и в палате погасили свет, я дотронулась кончиком пальца до светло-коричневого пятнышка, объединяющего двух моих самых любимых людей, и подумала, что счастливее меня нет никого на свете.

Откуда-то из палаты доносится тихий плач, и женский голос нежно мурлычет в ответ. В коридоре слышится скрип резиновых подошв, и кулер в коридоре, булькая, отпускает очередную порцию воды, прежде чем шаги возвращаются обратно в палату.

Осторожно положив руку на голову Дилана, я приглаживаю его волосы. Они отрастают редким ежиком, совсем как у младенца, и я гадаю, станут ли они вновь волнистыми. Вернется ли их темно-русый цвет, который был у него в два года? Я провожу пальцем по его носику, стараясь не задеть тонкую трубку, протянутую через ноздрю в желудок.

Трахейная трубка толще, чем питающая. Ее ввели Дилану через рот, закрепив пластырем на подбородке и над губами. На Рождество мы наклеили ему усы, выбрав самые пышные. И несколько дней, пока не запачкался пластырь, наш трехлетний сын снова вызывал у окружающих улыбки.

– Его можно трогать?

Я смотрю в другой конец палаты, куда поместили нового мальчика. Рядом с его кроватью, встревоженная и неуверенная, топчется его мать.

– Ну конечно, – подбадривающе улыбается ей дежурная сестра Шерил. – Возьмите его за руку, обнимите, поговорите с ним.

Здесь всегда дежурят по крайней мере две медсестры, и они регулярно меняются, но Шерил – моя любимица. У нее успокаивающие манеры, и она такая заботливая, что пациентам становится лучше от одного ее присутствия. В нашей палате лежат трое детей: восьмимесячная Дарси Бредфорд, мой Дилан и новый мальчик. На карточке, прикрепленной к спинке его кровати, фломастером написано имя – Лиам Слейтер.

Рядом с именем ребенка, как правило, размещается наклейка с каким-нибудь животным, и если дети, проходящие интенсивную терапию, чувствуют себя достаточно хорошо, они сами могут выбрать ее для себя. В детском саду у Дилана такие же картинки наклеены над крючками для одежды. Я выбрала для него кошку – Дилан очень любит кошек. Он так нежно гладит их по шерстке, широко распахнув глаза, словно удивляется такой невероятной мягкости. Однажды его поцарапал большой рыжий кот, и Дилан от неожиданности и огорчения сначала широко раскрыл рот, а через секунду громко заплакал. И мне стало грустно, что теперь он будет опасаться того, что всегда приносило ему так много радости.

– Не знаю, что ему сказать, – дрожащим голосом шепчет мама Лиама.

Ее сын старше Дилана. Должно быть, он уже ходит в школу. У него курносый нос, веснушки и длинные волосы на макушке, а над ушами выбриты две тонкие полоски.

– Классная стрижка, – говорю я.

– У них в школе все так ходят, – с притворным осуждением объясняет она.

Я подыгрываю ей, недовольно морща нос.

– О боже… Мне все это только предстоит. Меня зовут Пипа, а это Дилан.

– Никки. И Лиам. – Ее голос срывается, когда она произносит его имя. – Жаль, что здесь нет Коннора.

– Вашего мужа? Он придет завтра?

– Ему надо на поезд. В понедельник утром рабочих забирают, и они возвращаются только в пятницу. Он всю неделю на стройплощадке.

– Он строитель?

– Штукатур. Сейчас он работает на большой стройке в аэропорту.

Она смотрит на Лиама, и ее лицо становится мертвенно-бледным. Мне знаком этот страх, который в тишине палаты лишь разрастается до немыслимых размеров. В онкологическом отделении атмосфера совсем другая. По коридорам бегают дети, в игровой комнате оживленно, и повсюду разбросаны игрушки. Дети постарше занимаются с учителями по программе образования, физиотерапевты работают с пациентами с нарушенной двигательной способностью. Ты по-прежнему переживаешь, как же может быть иначе – Господи, да ты просто в панике, – но за пределами палаты все немного иначе. Там шумнее и оживленнее. Больше надежды.

– Опять к нам? – говорят сестры, снова увидев нас. – Тебе здесь понравится, Дилан!

Но в их глазах я читаю другое: «Как жаль, что это опять случилось. Вы только не расстраивайтесь. У вас все будет хорошо».

Самое забавное, что ему и вправду здесь нравится. Дилан светится от радости, узнавая знакомые лица, и если бы его ноги могли ходить, он побежал бы по коридору в игровую комнату, забрался бы в башню, и издали никто бы не догадался, что у этого ребенка опухоль мозга.

Но это лишь издали. Вблизи все выглядит по-другому. Вблизи вы сразу обращаете внимание на шрам в левой части его головы, похожий на крючок от вешалки, – последствие внутричерепной операции, во время которой хирурги удалили Дилану опухоль. Замечаете его запавшие глаза и восковую обескровленную кожу. И, встретив нас на улице, вы невольно почувствуете жалость.

Но в детской палате никто не вздрагивает от жалости. Дилан один из многих, кто покрыт шрамами еще не выигранной войны. Может, поэтому ему здесь и нравится. Он такой же, как все остальные.

Мне тоже здесь хорошо. Мне нравится моя раскладная кровать рядом с кроватью сына. На ней мне спится лучше, чем дома, потому что здесь мне достаточно нажать на кнопку, и к нам тотчас же кто-нибудь прибежит. Тот, кто не запаникует, если Дилан вытащит одну из своих трубок; кто уверит меня, что язвы у него во рту со временем затянутся; кто улыбнется и скажет, что синяки – это вполне естественное последствие химиотерапии.

Никто и вправду не запаниковал, когда я в прошлый раз нажала на кнопку, но на этот раз они уже не улыбались.

– Пневмония, – сказала доктор, которая сопровождала Дилана на его первом курсе химиотерапии, когда мы с Максом, едва сдерживая слезы, просили друг друга сохранять мужество ради сына. Мы видели ее и на каждом последующем курсе, когда мы четыре месяца мотались между больницей и домом. – Химиотерапия может вызывать воспаление легких, поэтому ему так трудно дышать.

– Но ведь последний курс прошел в сентябре.

А сейчас уже конец октября. То, что осталось от опухоли после операции, больше не росло, и химиотерапию планировали прекратить. Дилан должен был пойти на поправку, а тут вдруг такое.

– В некоторых случаях осложнения могут развиваться даже спустя несколько месяцев. Кислород, пожалуйста.

Последние слова были обращены к медсестре, которая уже разворачивала маску.

Через два дня Дилана перевели в отделение педиатрической реанимации на искусственную вентиляцию легких.

В палате интенсивной терапии совсем другая атмосфера. Здесь тихо. Очень тяжело. Но привыкаешь и к этому. Ко всему можно привыкнуть, хотя легче от этого не становится.

Никки поднимает голову. Она смотрит на Дилана, и на секунду я вижу своего мальчика ее глазами. Я вижу его бледную влажную кожу, канюли на обеих руках и трубки, змеящиеся на обнаженной груди. Тонкие редкие волосы. Глаза, мигающие под веками, словно бабочки, трепещущие в западне ладоней. Я знаю, о чем думает Никки, хотя она ни за что не призналась бы в этом. Да и никто из нас тоже.

Она думает: «Мой уж точно не такой доходяга».

Заметив, что я смотрю на нее, Никки краснеет и опускает глаза.

– Что вы вяжете? – спрашивает она.

Из моей сумки торчит пара спиц и клубок ярко-желтой пряжи.

– Покрывало для Дилана.

Я показываю ей законченный квадратик.

– Я могу вязать только самые простые вещи. Шарфы или покрывала.

У меня готовы штук тридцать желтых квадратиков разных оттенков, которые я собираюсь сшить в одно целое. Достаточное количество для того, чтобы получилось покрывало на детскую кровать. Когда твой ребенок лежит в палате интенсивной терапии, у тебя появляется много свободного времени. Сначала я приносила с собой книги, но, перечитывая страницу за страницей раз по десять, так и не понимала, о чем там написано.

– В каком классе Лиам?

Я избегаю говорить о том, что случилось с детьми, попавшими в эту больницу. Иногда я догадываюсь, часто рассказывают родители, но сама никогда не спрашиваю. Вместо этого я интересуюсь их школьными делами или спортивной командой, которую они поддерживают. В общем, всем тем, что было в жизни детей до болезни.

– В первом. Он самый младший в классе.

У Никки трясется нижняя губа. Из дорожной сумки, стоящей у ее ног, выглядывает синий школьный джемпер. Теперь на Лиаме больничный халат.

– Вы можете принести ему пижаму. Здесь разрешают носить свою одежду, но только с метками. Иначе вещи теряются.

Шерил натянуто улыбается.

– Здесь и без того хватает проблем, чтобы еще разыскивать потерянные футболки, верно? – Я стараюсь говорить громче, чтобы вовлечь в разговор Аарона и Инь, дежурящих в палате.

– Да, мы порядком загружены, – улыбается Инь. – Пипа права, вы можете принести из дома одежду и любимую игрушку сына. Лучше что-нибудь легко отмывающееся, чтобы избежать инфекции, но если он скучает без своего мишки, можно принести и его.

– Я принесу Бу, – говорит Никки, поворачиваясь к Лиаму. – Принести тебе Бу? Ты ведь его любишь?

Ее голос звучит неестественно громко и высоко. Она еще не умеет разговаривать с ребенком, которого накачали снотворным. Это не похоже на тот безмятежный сон, каким забывается заигравшийся ребенок, когда вы по дороге в свою спальню прокрадываетесь в детскую и шепчете ему на ушко: «Я тебя люблю». Стоите над ним, глядя на спутанные волосы, торчащие из-под одеяла, и тихо произносите: «Спи спокойно, карапузик. Тебя клопик не укусит…» Сейчас вы не услышите в ответ ни легкого вздоха сквозь сон, ни неразборчивого бормотания.

Раздается звонок, и рядом с кроватью Дарси вспыхивает лампочка. Инь пересекает палату, поправляет оксиметр на ее ножке, и лампочка гаснет. Уровень кислорода у Дарси приходит в норму. Взглянув на Никки, я замечаю, что она в панике.

– Дарси такая хитрюга, – объясняю я. Конечно, пройдет какое-то время, прежде чем ты перестанешь вскакивать от каждого звонка или сигнала. – Обычно по вечерам с ней сидят ее родители, но сегодня у них годовщина свадьбы и они отправились на мюзикл.

– А что они смотрят? – Инь побывала на «Вестсайдской истории» одиннадцать раз. К воротничку ее халата пришпилены значки «Призрака оперы», «Отверженных» и «Матильды».

– «Злую».

– О, потрясающая вещь! Я видела его с Имоджин Синклер в роли Глинды. Им точно понравится.

У восьмимесячной Дарси менингит. Был менингит. Еще одна причина, почему ее родители проводят все вечера в палате интенсивной терапии – менингит вызвал осложнения.

– Мой муж тоже уехал, – говорю я Никки. – Его работа связана с разъездами.

Я поворачиваюсь к Дилану.

– Папочки не будет на твоем празднике. Жалко, правда?

– У него день рождения? – спрашивает Никки.

– Гораздо лучше.

Я стучу по деревянному подлокотнику своего кресла. Машинальный жест, который я повторяю по сто раз на дню. И думаю обо всех родителях, которые сидели в этом кресле до меня. Об их наивной вере в приметы, заставляющей их пальцы стучать по дереву.

– Завтра Дилана снимают с искусственной вентиляции легких. Врачи пытались это сделать уже несколько раз, но эта маленькая обезьянка… Постучим по дереву, да?

– Постучим, – поддерживает меня Шерил.

– Значит, наступило улучшение? – интересуется Никки.

– Еще какое, – улыбаюсь я, поднимаясь.

– Ну, мой дорогой, я пойду, – говорю я Дилану.

Поначалу мне было неловко разговаривать с сыном в присутствии других. Я стеснялась. Это все равно, что говорить по телефону в офисе с открытой планировкой или в первый раз идти в спортзал, когда тебе кажется, что все смотрят на тебя. На самом деле окружающим нет до тебя никакого дела, они слишком заняты своими телефонными звонками, тренировками и собственными больными детьми.

Сначала ты с трудом начинаешь говорить со своим ребенком при посторонних, а через три месяца ты просто перестаешь замечать окружающих.

– Бабушка приедет к тебе в выходные. Здорово, правда? Она по тебе ужасно соскучилась, но все боялась ехать из-за своей простуды. Бедняжка.

У меня вошло в привычку все время болтать с Диланом. Я постоянно ловлю себя на том, что громко разговариваю с ним в машине, магазинах и дома, заполняя пустоту, где должны звучать фразы типа: «Смотри, какой трактор», «Пора спать» и «Смотри глазами, Дилан, а руками не трогай». Врачи утверждают, что с детьми надо больше разговаривать. Голоса папы и мамы для них – своего рода терапия. Но мне кажется, что привычка постоянно говорить с ребенком нужна скорее родителям. Это напоминает им о прошлой жизни, когда их дети еще не проводили долгие месяцы в больничной палате.

Опустив бортик кровати, я наклоняюсь над Диланом так, что наши носы соприкасаются.

– Эскимосский поцелуй, – тихо говорю я.

Сын никогда не дает нам забыть об этом поцелуе на ночь, сколько бы мы его не обнимали.

– Экиимо! – настаивает он, и я снова откидываю бортик кровати и наклоняюсь для вечерней церемонии, а он прижимает свой носик к моему и хватает меня за волосы.

– Мой любимый малыш, – произношу я.

Закрыв глаза, я представляю теплое дыхание на своей щеке, пахнущее сладким молочком. Завтра, думаю я. Завтра из него вынут трубку, чтобы больше уже не вставлять. Поцеловав его в лоб, я поднимаю бортик кровати, следя, чтобы он щелкнул, вставая на место.

– Спокойной ночи, Шерил. До свидания, Аарон и Инь. Завтра увидимся?

– Меня не будет три дня, – сообщает Инь, поднимая обе руки, словно в благодарение Богу.

– О, ты, кажется, поедешь к сестре? Желаю хорошо провести время.

Я смотрю на Никки Слейтер, которая подвинула свой стул поближе к кровати сына, чтобы положить голову рядом с ним.

– Постарайся отдохнуть, если сможешь. Нам всем предстоит долгий путь, – говорю я ей.

Я прощаюсь с медсестрами и с санитаром Полем, который перевез Дилана из онкологического отделения в интенсивную терапию и постоянно спрашивает о нем. Взяв пальто и ключи от машины, я иду на автостоянку, где опускаю очередные десять фунтов в парковочный терминал.

Если ваш ребенок находится в отделении интенсивной терапии, вы можете купить сезонный абонемент на парковку. Я всегда предупреждаю об этом родителей, чтобы они могли немного сэкономить. Особенно когда у них две машины, как у нас с Максом. Сутки парковки стоят десять фунтов, но за неделю вы платите всего двадцать, а за месяц – сорок. Я купила месячный абонемент в ноябре, а потом еще один в декабре, но, когда наступил январь, я просто не смогла себя заставить купить его опять. Это все равно, что признать свое поражение. Ведь мы не останемся здесь еще на один месяц? У Дилана, похоже, все стабилизировалось.

Мороз посеребрил асфальт. Я соскребаю лед с ветрового стекла футляром от диска Ареты Франклин и включаю на полную мощность отопление, чтобы убрать изморозь со стекол. Когда они наконец оттаивают, в машине становится так жарко, что мне приходится открыть окно, чтобы не заснуть за рулем.

Путь домой занимает чуть больше часа. В больнице есть помещения для родителей: три двухместные комнаты с крохотными кухоньками, которые выглядят новыми – кому придет в голову готовить, когда твой ребенок лежит в палате интенсивной терапии? Мы жили здесь почти весь ноябрь, пока Макс не вернулся на работу. Дилан находился в критическом, но стабильном состоянии, так что мы уступили комнату тем, кому она была нужнее. А я вполне могу ездить домой. Включив радио, я нахожу одну из моих любимых программ.

Она называется «Вырастить Би», и ее ведет женщина приблизительно моего возраста, мама девочки Би. Настоящего имени Би я не знаю, о ней известно лишь то, что у нее есть две сестры, она любит фортепьянную музыку, бархатные подушки и она полный инвалид.

Мы уже знаем, что у Дилана поврежден мозг, причем свою роль сыграла не только опухоль, но и операция по ее удалению. От одной этой мысли у меня перехватывает дыхание, словно это мне, а не Дилану нужна искусственная вентиляция легких. Так что передача «Вырастить Би» помогает мне обрести перспективу.

Би совсем не ходит. Большую часть времени она лежит на спине, глядя на сверкающую конструкцию, от которой по потолку разбегаются радуги. Ее сестры смастерили это чудо из компакт-дисков, которые они собрали у друзей, а мама Би нашла им ленту и пуговицы. Обсуждая, что и куда приладить, они спорили и советовались с Би. Мама со смехом рассказывала эту историю тысячам слушателей, которых она никогда не встретит, а я размышляла, сколько среди них таких, как я. Сколько матерей слушают ее со слезами на глазах, но с решимостью в душе, думая: «Я тоже так смогу. У меня все получится не хуже».

В доме темно и тоскливо, только мигает огонек автоответчика. Аккуратная стопка писем в холле говорит о том, что здесь побывала моя мама, так что в холодильнике наверняка стоит контейнер с лазаньей, а рядом с чайником лежит записка: «Мы тебя любим. М и П». Вдруг меня начинают душить рыдания. Мои родители живут в Киддерминстере, где прошло мое детство, в часе езды от Лимингтона, где мы с Максом купили дом. Они навещают Дилана дважды в неделю, но сейчас мама простудилась и не рискует ездить в больницу. Но в Лимингтон она по-прежнему наведывается, чтобы убедиться, что ее дочь и любимый зять не голодают.

Мои родители влюбились в Макса так же быстро, как и я. Мама была очарована его акцентом, а папа – серьезностью, с которой он обещал заботиться об их единственной дочери. Поскольку все родные Макса живут в Америке, мама сочла своим долгом опекать нас обоих.

Есть уже слишком поздно, и я отправляю лазанью в морозилку, а себе наливаю чаю, чтобы выпить его в постели. В холле я останавливаюсь и оглядываю дом в призрачном свете, падающем с неба. Довольно странно покупать дом с четырьмя спальнями, когда нам нужны только две. Но Макс сказал, что это на будущее.

– У нас же может родиться целая футбольная команда.

– Пока и одного достаточно! – засмеялась я, еще не очень представляя себе Дилана, который пока сидел у меня в животе, уже несколько недель не позволяющем мне видеть свои ноги.

«Достаточно одного». У меня перехватывает дыхание.

Я открываю дверь в столовую и застываю в дверном проеме. Здесь будет новая комната Дилана. Год назад, как раз в это время, мы обсуждали, как переделать маленькую бело-голубую детскую, которая уже не подходила двухлетнему мальчишке, предпочитавшему футбол общению с кроликом Питером. Год назад. Кажется, все это было в другой жизни. Прикрыв глаза, я отмахиваюсь от бесконечных «если», укоризненно всплывающих у меня в голове. «Если бы ты заметила раньше. Если бы поверила материнскому инстинкту. Если бы не послушалась Макса».

Я открываю глаза и возвращаюсь к реальности. Дилану уже почти три года. Сейчас поднимать его еще легко, но через несколько лет он станет слишком тяжелым, чтобы тащить его наверх в спальню. В столовой достаточно места для инвалидного кресла, специальной кровати и подъемного устройства, если в нем возникнет необходимость. Я представляю, как над кроватью Дилана будет вращаться шар из сверкающих дисков, разбрасывая по потолку танцующие радуги. Закрыв дверь, я поднимаюсь в спальню и отправляю Максу сообщение.

«Сегодня хороший день. Все стабильно и никаких признаков инфекции. Наш мальчик настоящий боец! Постучим по дереву».

Я слишком устала, чтобы вычислять разницу во времени между нашими городами или вспоминать, когда он должен вылететь из Чикаго в Нью-Йорк – последний этап его командировки. В моей жизни был период, когда я могла бы точно сказать, который сейчас час в любой точке мира. В Нью-Йорке, Токио, Хельсинки или Сиднее. Могла бы подсказать, где пообедать, сообщить курс обмена валют, порекомендовать хороший отель. Бортпроводники в бизнес-классе не только разливают напитки и сообщают правила безопасности. Мы еще торговые агенты, шеф-повара и гиды. Консьержи в пятизвездочных отелях. Когда работа заканчивается, мы устраиваем вечеринку. Танцы, вино, пение… Отличное было время, но все это в прошлом. Когда появился Дилан, мне пришлось отказаться от дальних рейсов, тем более что Макс всегда был в разъездах. Так что я сменила свою стильную синюю форму на блестящий полиэстер, а роскошные путешествия – на бюджетные перелеты в Бенидорм. Перешла на неполную рабочую неделю. Я не была от этого в восторге, но выбора у меня не было. Я пожертвовала работой ради Дилана и нашей семьи. А потом, когда Дилан заболел, я и вовсе бросила работу, и вся моя жизнь будто застыла на месте.

Теперь мое место работы – палата интенсивной терапии. Я приезжаю туда к семи утра, еще до восхода солнца, и уезжаю, когда уже совсем темно и на дежурство давно вышла ночная смена медсестер. Утром и днем я обхожу территорию больницы и ем бутерброды в комнате для родителей. Все остальное время я не отхожу от Дилана. Каждый день вот уже несколько недель.

Поднявшись наверх, я включаю телевизор. Когда Макса нет, в доме висит гнетущая тишина, а в моей голове постоянно что-то звенит и щелкает, словно я по-прежнему в больничной палате. Я нахожу какой-то черно-белый фильм, до предела убавляю звук и кладу подушку на то место, где спит Макс.

Врачи три раза пытались отключить Дилана от аппарата. Но он каждый раз начинал задыхаться, и им приходилось снова вставлять ему в горло трубку. Завтра они попробуют снова, и если Дилан сможет самостоятельно дышать, его путь домой сократится на несколько шагов.

Глава 2

Макс

– Будете что-нибудь пить, сэр?

У стюардессы ослепительно-белые зубы и глянцевые волосы. Мы только что вылетели из Чикаго, но я чувствую себя совершенно измотанным. Мой новый клиент – молодая фирма из Иллинойса с университетским финансированием, и от меня ожидают не только ведения их бизнеса, но и увеличения его как минимум вдвое. В первый день я представил им сразу несколько выигрышных вариантов, чтобы они убедились в том, что сделали правильный выбор, став сотрудничать со мной. Вечером я заказал столик в «Шва», и это, кажется, произвело на них впечатление. Когда мы наконец разъехались – «еще одну на дорожку?», – я вернулся в отель и сидел там до трех ночи, готовясь к следующему дню. А потом все повторилось.

– Похоже, мы в надежных руках, – заявил клиент, когда мы прощались, но мы оба знали, что они будут судить по результату. Как говорят англичане: чтобы оценить пудинг, надо его съесть.

Я мучительно зеваю. Три ночи недосыпа дают о себе знать. Все бы отдал ради того, чтобы отоспаться. До десяти месяцев Дилан спал всю ночь напролет, ничуть нас не беспокоя, но когда у тебя маленький ребенок, спишь совсем по-другому – каждый звук заставляет просыпаться. Иногда мне казалось, что малыш выбрался из кроватки и потерялся где-то в глубине дома, и мои ноги сами спускались на пол раньше, чем мозг успевал сообразить, что это всего лишь сон. Но я все равно пересекал холл, останавливаясь на пороге детской, чтобы удостовериться, что мой мальчик действительно спит в своей кроватке.

Но в отелях я отсыпался. Конечно, разница во времени давала о себе знать, но тихий номер с зашторенными окнами, мини-баром и завтраком, который тебе принесут утром, неизменно располагал ко сну.

– Ну, как ты съездил? – спрашивала Пипа, когда я возвращался из Феникса, Нью-Йорка или Торонто. – Отель был хороший?

– Неплохой. Но я там почти не был.

И это действительно было правдой. Наши клиенты платят нам большие деньги, но заставляют отрабатывать каждый цент. Зато в те недолгие часы, когда мне удавалось рухнуть в постель… Клянусь, я никогда не спал так крепко.

Сонное блаженство закончилось, когда заболел Дилан. Я снова стал видеть тревожные сны, но в них сын уже не терялся в доме или парке. Он оказывался под водой, и если я не находил его, он тонул, захлебнувшись водой. Я лежал без сна в кромешной темноте номера, мечтая оказаться в больнице или дома.

Смотрел репортажи Си-эн-эн, чувствуя оцепенение от чужого горя.

Заказав водку и кока-колу, я открываю ноутбук. Если мне удастся закончить отчет в самолете, я смогу работать дистанционно, проводя больше времени с Пипой и Диланом. Если удастся. Я смотрю на экран, но в глазах у меня песок, а мысли блуждают где-то очень далеко. Тогда я сворачиваю отчет и, перемещая палец по поверхности тачпада, открываю фотографии.

Когда родился Дилан, Пипа завела открытый альбом. Она добавляла туда новые фотографии каждый день, приглашая родных посмотреть. Хороший способ объединить людей, разделенных многими милями. Быстрый просмотр этих фотографий напоминает перелистывание анимированной книги, только вместо книжного героя – мой сын, превращающийся из младенца в маленького человечка, несущего черты мужчины, которым он в будущем станет.

Волосы, с которыми он родился, – такие же светлые, как у Пипы, – год назад стали темнеть, и, когда началась химиотерапия, пряди волос, остающиеся на его подушке, были уже такими же темными, как у меня. Но он по-прежнему был копией Пипы. Круглолицый, с большими карими глазами и длинными ресницами. «Щечки прямо как у хомячка», – говорила Пипа, смешно надувая свои.

Родственники оставляли под фотографиями свои комментарии: «Какой миленький! Похоже, он хорошо кушает», «Пипа, здесь он так похож на тебя», «У меня есть точно такая же фотография Макса на пляже», «Пожалуйста, пришлите нам, очень хочется посмотреть!»

Бабушек и дедушек, которые встретились только на нашей свадьбе, соединил через океан их единственный внук.

Каждое фото вызывает воспоминания. Дилан первый раз летит в самолете к бабушке Адамс в Чикаго. Ферма с домашними животными, дни рождения, День благодарения, крещение Дилана.

– Он разобьет не одно сердце, когда вырастет, – говорит стюардесса, забирая у меня пустой стакан. – Вы уже выбрали обед?

– Закуска из лосося и бифштекс.

Она улыбается, глядя на экран.

– Он такой милый.

Фото было сделано прошлым летом. На Дилане костюм пирата, поверх которого надета розовая юбка-пачка, которую он категорически отказывался снимать.

– Только на ночь, – пыталась убедить его Пипа, но потерпела неудачу, и Дилан три недели спал в розовой кисее, натянутой поверх пижамы с динозаврами.

– Так же выглядели некоторые женщины на моем вчерашнем рейсе с Ибицы, – заметила Пипа, когда мы с Диланом гуляли по парку Паквуда. Его юбочка совсем не вязалась с шортами и майкой.

– Куриная вечеринка[1]?

Это выражение все еще резало мне ухо даже после десяти лет жизни среди англичан. Мои американские коллеги считают меня англичанином, а англосаксы утверждают, что я типичный янки. Пипа же больше не видит разницы.

– Для меня ты просто Макс, – повторяет она.

Мы завернули в сад с подстриженными деревьями, где на лужайке стояли столетние тисы, похожие на громадные шахматные фигуры. Раскинув руки, Дилан побежал между ними, изображая собой аэроплан.

– Ну да, девичник. Пачки, парики и выпивка еще до того, как погасла надпись «Пристегните ремни». Дамы оказались слишком прижимистыми, чтобы оформить групповое бронирование, позволяющее им сидеть рядом, поэтому весь полет они бегали по проходу и торчали друг у друга на коленях.

Дилан спрятался за огромным деревом, а я с криком «Бу!» побежал в обратном направлении, заставляя его визжать от восторга.

Для предсвадебных торжеств мы с Пипой выбрали усредненный англо-американский вариант, позаимствовав традиции с обеих сторон Атлантического океана.

Устроили вечеринку в пабе, нечто среднее между смотринами, мальчишником и обедом накануне свадьбы.

Мы попросили не дарить нам никаких подарков, но их все равно натащили или прислали уже после свадьбы.

– Этого требует этикет, – объяснила Пипа, когда мы сидели за кухонным столом, заставленным тщательно упакованными коробками. – Люди будут чувствовать себя неловко, если что-нибудь нам не подарят.

– Еще невежливей игнорировать пожелания молодоженов.

– Возможно, все это было сделано ради меня, – заявила Пипа, искоса посмотрев на меня. – Они думают, что красивая хрустальная ваза как-то примирит меня с тем печальным обстоятельством, что я вышла замуж за кошмарного американца, который пытается лишить меня подарков и запрещает надевать на девичник симпатичный лохматый паричок.

Я обхватил ее и стал щекотать, потом мы перешли к поцелуям, которые закончились тем, что мы сгребли подарки в сторону, освободив стол для более приятного занятия.

– Сколько ему? – с улыбкой спрашивает стюардесса.

– В мае исполнится три. Мы сделали это фото прошлым летом.

– Они так быстро меняются. Сейчас он, наверное, совсем другой.

Я вымученно улыбаюсь, и стюардесса уходит за моим обедом, оставив в воздухе цветочный шлейф духов. Пипа сразу определила бы, что это за аромат. Она разбирается в парфюме, как некоторые люди в автомобилях или в музыке.

– «Черный гранат» от Джо Малон? – спрашивает она кого-нибудь в лифте.

И они еще называют американцев прямолинейными!

Она мне сразу понравилась. Я летел домой в Чикаго после встречи с клиентом в Лондоне, хотя сейчас направление моих полетов кардинально поменялось. У нее были самые длинные ресницы, которые я когда-либо видел в жизни. Размышляя о том, как женщинам удается их отрастить, я совсем забыл про горячее полотенце для рук, которое она терпеливо держала передо мной.

Позже, когда мы встретились в баре на Ривер-Норт, после трех коктейлей я отдал должное ее ресницам.

– Они накладные, – засмеялась Пипа.

Я почувствовал себя шестнадцатилетним мальчишкой, который только что узнал, что девушки подкладывают вату в бюстгальтер и обожают искусственный загар. Но мне было двадцать восемь, и у меня уже имелся кое-какой опыт. Я знал о существовании накладных ресниц, но не представлял, что они могут выглядеть так круто… В общем, я был поражен тем, насколько великолепна она была.

Пипа положила руки себе на голову.

– А еще у меня парик.

И она подвигала свои волосы взад-вперед.

– Но лицо-то у тебя настоящее!

Еще один взрыв смеха. Когда Пипа смеется, ее лицо просто светится. На ее щеках появляются ямочки, а нос забавно морщится, заставляя тебя смеяться вместе с ней.

– Вообще-то мне все равно, – беспечно заявил я.

– Даже если я совсем лысая?

Тогда я поцеловал ее прямо посреди бара, и… она поцеловала меня в ответ.

На этот борт я попал совершенно случайно. Забронировал билет на рейс американской авиакомпании, но его отменили, и меня перебросили на «Бритиш Эйрвейс».

– Представь себе, – сказал я ей после нашей помолвки, – если бы мой рейс не отменили, мы с тобой никогда бы не встретились.

– Ну, встретились бы в другом месте, – возразила она. – Чему быть, того не миновать.

Позже, когда она летела в Чикаго, мы пересеклись с ней снова, а затем еще раз, когда в Лондоне мне пришлось несколько часов ждать своего рейса, а Пипа как раз закончила работу. Я почувствовал, что все чаще скучаю по ней, а она призналась, что ей тоже меня не хватает.

– А ты не мог бы переехать? – как-то спросила она.

– В Англию? – с притворным ужасом произнес я.

Но к тому времени я уже влюбился и счел, что вполне могу работать и в Великобритании. А все остальное уже частности.

Я продолжаю просматривать фото. Дилан с футбольным мячом, с велосипедом, с золотой рыбкой, которую мы выиграли на ярмарке. На каждой картинке запечатлен момент из прошлого, которого уже не вернуть.

Ежедневное фотографирование закончилось в октябре. Когда Дилан заболел, Пипа какое-то время продолжала его снимать. Вот он худеет, вот теряет волосы, вот стоит на пороге онкологического отделения, подняв вверх два больших пальца. Говорит по больничному радио, играет с друзьями в комнате в конце коридора. Но когда у Дилана началась пневмония и его перевели в палату интенсивной терапии, один день стал похож на другой, и фотографии перестали отражать какой-либо прогресс.

Я читаю послание Пипы, которое она отправила мне вчера вечером: «Наш сын настоящий боец!»

История моих сообщений – это срез нашей жизни в текстах и картинках. Расписание полетов, фото аэропортов, усталые селфи и глупые смайлики. И фотографии. Те, что никогда не увидят наши родители. Они понятны только нам и подчас заменяют слова. Бокал вина, пустая подушка, автомобильное радио, играющее «нашу» песенку. Анализ крови Дилана, трубка, через которую его кормят, этикетки новых лекарств. Когда у меня бессонница, я залезаю в гугл и ищу там лекарства, которые дают хорошие результаты.

Вечерами, скучая по дому и страдая от разницы во времени в каком-нибудь богом забытом баре, я просматриваю нашу переписку до болезни сына, пока меня не начинает клонить в сон. Это похоже на то, будто я слушаю разговор двух людей, которых когда-то знал, но потом потерял с ними связь.

«Вернусь в восемь. Закажем что-нибудь готовое, разопьем бутылку и займемся сексом. Ди спит?»

«И это ты называешь сексом, дурачок?»

Улыбнувшись, я продолжаю просмотр.

«Эта чертова собака лаяла целый час!»

На самом деле нас совсем не заботила соседская собака. Какой-то час неудобства никак не мог омрачить нашу тогдашнюю счастливую жизнь. Но последние шесть месяцев внесли в нее свои горькие коррективы.

– Ваша закуска, сэр.

Отложив телефон, я перекладываю ноутбук на соседнее свободное кресло. Стюардесса ждет, пока я освобожу столик.

– Прошу прощения.

– Нет проблем. Может быть, вина к ужину?

– Красного, если можно.

Если бы не Дилан, Пипа по-прежнему работала бы на трансатлантических линиях. Наливала бы вино уставшим фирмачам из бизнес-класса и поправляла макияж в середине полета. Она скучала по своей работе, по большим лайнерам и долгим перелетам, но никогда не жаловалась.

– Для Дилана лучше, когда я на ближних рейсах, – говорила она.

Теперь кажется, что она никогда не работала, что все свое время она проводила в больничной палате.

Я завидую Пипе – она постоянно рядом с Диланом, но в то же время не знаю, смог бы я сделать так же. Мои отлучки подпитывают меня, давая силы для дежурства в больнице. Нормальная еда во время поездок компенсирует те моменты, когда я вообще ничего не ем. Вид здоровых счастливых людей напоминает мне о нашей прошлой жизни, которая обязательно вернется.

– Как ваша семья? – спросил меня в прошлом месяце нью-йоркский клиент, пожимая мне руку.

– Отлично! – ответил я, чтобы не ставить его в неудобное положение. Тогда я еще мог делать вид, что это действительно так.

Я смотрю на стюардессу, идущую по проходу. Она останавливается, чтобы наполнить чей-то стакан. В кухне она снимает туфлю и потирает пятку, разговаривая с кем-то, кого я не вижу. Потом смеется над чьей-то шуткой. На меня накатывает тоска по дому, вызывающая физическую боль.

Когда Дилан заболел, я забросил работу. Мой почтовый ящик был переполнен, а телефон постоянно мигал, напоминая о непрослушанных голосовых сообщениях. Дни и ночи напролет мы проводили в больнице, не ели и не спали. А потом врач Дилана отвел нас в сторону:

– Отправляйтесь домой. Поешьте и отдохните.

– Но Дилан…

Доктор был непреклонен.

– Вы ничем ему не поможете, если заболеете сами.

В последующие недели этот совет мы слышали неоднократно, а потом и сами стали давать его родителям новых пациентов. «Отдохните. Вы должны сохранять силы ради вашего ребенка. Вам предстоит марафон, а не бег на короткую дистанцию».

Мы оба неделями не появлялись на работе. Начальник Пипы проявил редкое великодушие. Он отправил ее в бессрочный отпуск по семейным обстоятельствам, который оплачивался первые шесть недель, и в любой момент он был готов взять Пипу обратно. «У вас чрезвычайные обстоятельства. Нам всем очень жаль, и мы готовы оказать вам любую помощь».

Моя компания дважды в год устраивает семейные праздники, на которых рядовые сотрудники фотографируются, раздают конфеты гостям и играют в баскетбол с разодетыми подростками, делающими вид, что им очень весело. В прошлом году «Форбс» включил нас в список из двадцати пяти американских компаний, которые максимально заботятся о своих сотрудниках.

Когда я сказал Честеру, что у моего сына опухоль мозга, он дал мне три дня отпуска. Я использовал свой очередной отпуск, взял недельный отпуск из-за фиктивного гриппа, а потом просто ушел в самоволку. Когда я наконец прослушал голосовую почту, все послания были от Честера, причем каждое последующее лаконичнее предыдущего: «Что я должен говорить клиентам, Макс?» «Шульман грозится уйти к конкурентам», «Где ты, Макс, черт бы тебя побрал?»

Я хотел бросить работу, но Пипа меня остановила.

– Как же мы будем жить?

– Я найду другую работу, – ответил я, понимая, что не могу себе этого позволить.

В этой компании у меня все отлично получалось. У меня был гибкий график и относительная свобода. Меня ценили и хорошо платили.

В общем, я вернулся на работу.

Никто не знает, что понадобится Дилану, когда он вернется домой. Возможно, инвалидное кресло. Специальное оборудование. Постоянная сиделка. И все это очень дорого стоит. Короче, мне нужна эта работа. И, честно говоря, я бы не смог проводить все время в больнице, как это делает Пипа. Не знаю, как она со всем этим справляется.

Стюардесса забирает моего нетронутого лосося, ставя передо мной бифштекс с овощами и крошечным соусником с подливкой. Я не голоден, но все равно начинаю есть, скашивая глаза на ноутбук, чтобы не терять ход мыслей. Убрав опустевший контейнер, стюардесса предлагает мне сыр, десерт, кофе и еще вина. Я беру кофе. Пассажиры, закончив есть, раскладывают свои кресла. Стюардессы раздают дополнительные подушки, запечатанные одеяла и легкие закуски. В салоне становится темно.

Я отчаянно борюсь с усталостью. «Давай, заканчивай отчет, ведь завтра ты идешь к своему мальчику. К сыну, который – да поможет ему Бог – начнет самостоятельно дышать».

Я смотрю на часы. В Англии уже наступил завтрашний день. Я выпрямляюсь и стараюсь сосредоточиться. Сегодня Дилана отключат от аппарата искусственного дыхания.

Глава 3

Лейла

Будильник Лейлы Халили звонит в пять тридцать. От окон веет холодом, даже несмотря на отопление, которое она включает на ночь, чтобы ее мать немного акклиматизировалась. Здесь всего на десять градусов холоднее, чем в Тегеране, но для семидесятидвухлетней Хабибы Халили каждый градус отдается болью в костях.

Когда Лейла спускается вниз, она застает мать в гостиной. На ней мятно-зеленый велюровый спортивный костюм, в котором она обычно ходит дома.

– Мама! Сколько раз я тебе говорила? Тебе не надо вставать вместе со мной.

По телевизору безукоризненно накрашенная женщина в лимонном костюме демонстрирует антипригарные качества набора сковородок. Хабиба обожает телемагазины, особенно те, где предлагают всякую кухонную утварь. За последние две недели кухня Лейлы пополнилась спиральной овощерезкой, ножом для удаления сердцевины ананасов и двадцатью различными тряпочками из микрофибры.

Хабиба целует дочь.

– Я приготовила тебе пакет с едой, возьмешь с собой на работу. Что ты хочешь на завтрак?

– Только чай. Но я сама его заварю. А ты возвращайся в постель.

– Сядь!

Толкнув дочь на стул, Хабиба кипятит воду и ополаскивает заварочный чайник, который Лейла достает только тогда, когда приходят гости.

– Мама, мне некогда завтракать.

Лейла не говорит матери, что на обед у нее тоже не будет времени, так что котлеты с маринованными огурцами, которые Хабиба заботливо уложила в пакет, так и пролежат до конца рабочего дня у Лейлы в сумке, пока она не съест их на ходу, направляясь к своему велосипеду.

Лейла выпивает чай с куском лепешки, смазанным знаменитым клубничным вареньем Хабибы.

– Мне пора идти. Ты сегодня пойдешь гулять?

– Не знаю. У меня полно дел. Твои окна – это просто позор.

– Мама, пожалуйста, не нужно мыть окна. Лучше иди прогуляйся.

Велосипед Лейлы посеребрил мороз. Ее соседка, Вильма Донахью, машет ей рукой из окна своей спальни. Сейчас только половина седьмого, но людям почему-то не спится. Когда Лейла выйдет на пенсию, она уж точно будет высыпаться каждый день. Девушка машет в ответ, но Вильма, показав на тротуар, исчезает и через некоторое время спускается вниз. Лейла смотрит на часы. До места работы двадцать минут езды на велосипеде, а ее смена начинается лишь ненамного позже.

– Доброе утро, дорогая. Я просто хотела спросить, как там твоя мама. Я что-то не видела ее на распродаже домашней выпечки.

Вильма уже полностью одета: толстый кардиган поверх свитера тщательно застегнут на все пуговицы.

– Мне очень жаль.

Хабиба живет здесь уже две недели, но она еще ни разу не выходила из дома. Лейла долго уговаривала свою мать приехать в Англию. Еще дольше она убеждала власти дать разрешение. И теперь Лейла опасается, что все шесть месяцев, предусмотренных визой, мать просидит в ее таунхаусе в пригороде Бирмингема.

– Я заскочу к ней позже, ладно? На чашечку чая.

– Спасибо, Вильма, это очень мило с твоей стороны.

Сняв с седла цветастую шапочку для душа, защищающую его от воды, Лейла бросает ее в старомодную корзинку у руля.

– Если она не откроет дверь…

– Я не обижусь, – смеется Вильма.

Лейле нравится ездить на работу на велосипеде. Смотреть, как меняется пейзаж, когда пригороды вливаются в город; лететь мимо стоящих в пробках машин с их водителями, нетерпеливо барабанящими пальцами по застывшим рулям. Перед рабочим днем без дневного света с наслаждением вдыхать свежий воздух раннего утра. К тому же велосипед ей заменяет спортзал, на который у нее никогда не хватает времени. Бывают дни, когда катить на велосипеде по Бирмингему одно сплошное удовольствие: например, через парк Хайбери и мимо Центральной мечети с полумесяцами на минаретах. А есть и такие, как сегодня.

Дождь бьет Лейле прямо в лицо, и ледяная вода стекает на промокший шарф, забираясь под футболку. Мокрые брюки липнут к ногам. В кроссовках полно воды, и ее ступни совсем онемели. Недостаток сна делает ноги тяжелыми, и каждый поворот педалей дается Лейле с трудом.

Мимо проносится серебристая машина, чиркая боковым зеркалом по рукаву ее куртки. Затем еще одна подрезает ее на ходу, и Лейла чудом избегает столкновения. Сердце сжимается от страха. Этот участок дороги недостаточно широк для обгона, но это не мешает водителям пытаться это делать.

Ее опять обгоняет машина, а затем еще одна. Лейла оглядывается, чтобы посмотреть, едет ли сзади кто-то еще, и теряет контроль над передним колесом. Машины отчаянно сигналят, но проносятся мимо, чтобы проскочить, пока не случилась авария, которая может их задержать.

Лейла ударяется плечом об асфальт, но инстинкт подсказывает ей, что все обойдется синяком, а не закончится переломом. Потом та же участь постигает ее голову и все тело, а воздух оглашается непроизвольным ругательством.

Слышится звон металла и визг шин по асфальту. Голова приказывает ей подняться, но тело не подчиняется. Кто-то удерживает ее на месте.

– Лежите и не двигайтесь. Кто-нибудь может вызвать скорую?

– Мне не нужна скорая, я в порядке.

Женщина в синей куртке с капюшоном стоит на коленях перед Лейлой и смотрит вверх на кучку собравшихся зевак.

– Мой велосипед…

– Забудьте о своем велосипеде! – властно говорит женщина. – Не двигайте головой, у вас может быть сломана шея. Вызывайте скорую! – кричит она опять.

– Шея у меня не сломана.

Лейла чувствует лишь тупую боль в плече. Она шевелит пальцами рук и ног, убеждаясь, что они в порядке. Внезапно почувствовав приступ клаустрофобии, она отстегивает шлем и отбрасывает его в сторону.

– Не снимайте шлем! – вопит женщина, и Лейла, засомневавшись, уже готова надеть его обратно. Потом она снова пытается встать.

– Я могу помочь?

По другую сторону от Лейлы стоит мужчина. Она поворачивает голову, чтобы рассмотреть его, но женщина в капюшоне снова ее осаживает.

– Скорую уже вызвали. Я окончила курсы оказания первой помощи.

– Я медработник, – говорит мужчина. – Дайте мне осмотреть ее, а потом решим, кого именно вызывать.

– Но вы не в форме.

– Я пока только еду на работу.

Он показывает документ, и Лейла узнает знакомые цвета больничного удостоверения.

– Она сняла шлем, хотя я говорила ей не делать этого.

– Дальше я сам разберусь.

Он обходит Лейлу и опускается на колени, тем самым не оставив женщине выбора, кроме как убраться с его пути. Лейла слышит, как она что-то бормочет стоящим рядом.

– Шлем снимать нельзя. Я же сказала ей…

– Привет, меня зовут Джим, – улыбается мужчина. – А вас как?

– Лейла Халили. Я врач. И со мной все в порядке.

Джим округляет глаза.

– О, врачи самые сложные пациенты. За ними идут дантисты, они все знают лучше всех. Правда, остальная публика немногим лучше: сейчас все больше доверяют доктору гуглу, чем дипломированным специалистам.

Продолжая говорить, он осторожно ощупывает Лейлу: голову, шейный отдел позвоночника, уши и нос. Потом отодвигает шарф и пробегает пальцами по ключицам. Лейла чуть слышно ахает.

– Больно?

– Нет. Просто пальцы у вас чертовски холодные.

Джим добродушно смеется.

– Простите.

В его карих глазах сверкают золотые искорки, а на носу в тон им рассыпаны веснушки.

– Я приземлилась на левое плечо. Там просто синяк.

Толпа постепенно рассасывается. Слишком незначительное происшествие, чтобы мокнуть ради него. Джим продолжает методически осматривать пострадавшую. Он без пальто, и его пшеничные волосы уже потемнели от дождя.

Выпрямившись, он сообщает:

– Всего-навсего гематома.

– Я и сама знаю, – раздраженно бросает Лейла, но сразу же улыбается, чтобы сгладить неловкость. На его месте она поступила бы точно так же.

Ухватившись за предложенную ей руку, она бодро вскакивает на ноги. Женщина в капюшоне подкатывает к ней велосипед, который не слишком пострадал: всего лишь погнутый брызговик и свернутая набок корзина.

– Спасибо за помощь, – благодарит Лейла их обоих.

– Я отменю вызов скорой, – говорит Джим. – Могу добросить вас до работы, кидайте свой велосипед ко мне в багажник.

– Спасибо, но я…

Лейла осеклась. Плечо болело все сильнее, она промокла, замерзла и опаздывала на работу.

– Это было бы здорово.

Опустив задние сиденья в своем пассате, Джим легко пристраивает там велосипед Лейлы.

– Извините за беспорядок.

Он сгребает кучу одежды с переднего сиденья и перебрасывает ее назад. Пол завален пустыми бутылками из-под воды, обертками от сэндвичей, пакетами из «Макдональдса» и чем-то хрустящим под ногами.

– Пару недель назад мне пришлось съехать с квартиры, а новую я пока не нашел. Ночую у друзей, но живу практически в машине… какой уж тут порядок.

– Я могу одолжить вам свою матушку.

– Она любит прибираться?

– Едва я ставлю на стол пустую чашку, через десять секунд она уже вымыта и отправлена в шкаф.

– С такой соседкой не пропадешь, – смеется Джим. – Здесь вам будет удобно выйти?

Остановив машину у автобусной остановки рядом с больницей, он вытаскивает велосипед и поправляет брызговик.

– Но вы все-таки покажите его мастеру, так, на всякий случай.

– Я так и сделаю. Еще раз спасибо.

По пути в палату Лейла заглядывает в неврологическое отделение. Там, в большом кабинете со стеллажами, она застает своего руководителя Ника Армстронга, который читает чью-то историю болезни, откинувшись на спинку стула, так что тот балансирует на двух ножках. Увидев Лейлу, он наклоняется вперед, и стул с глухим стуком приземляется на все четыре.

– Что случилось?

Взглянув на свои ноги, Лейла видит, что джинсы заляпаны грязью.

– Упала с велосипеда.

Пошарив в рюкзаке, она достает кодеин и проглатывает таблетку, не запивая ее водой.

– Но все обошлось. Ты, конечно, еще не ел?

Достав из рюкзака два контейнера, Лейла пускает их по столу.

– Котлеты. Коронное блюдо моей матушки.

– Как она?

– Это сводит меня с ума. Она сидит дома и не хочет никуда выходить.

– Еще будешь скучать, когда она уедет.

Лейла оглядывает кабинет. Стеллажи забиты книгами, на стенах фотографии жены и четырех взрослых детей. На подоконнике позади Ника стоит фотография, где он запечатлен рядом с королевой в день получения ордена Британской империи в две тысячи пятом году. С тех пор он не слишком изменился, разве что добавилось несколько морщинок, и его лоб стал казаться выше за счет изменившейся линии роста волос. Костюмы у него по-прежнему мятые, а галстуки вечно съезжают в сторону. Сегодня он выглядит особенно помятым.

– Сколько ты уже здесь?

Ник смотрит на часы.

– Пять с половиной часов. Инсульт – субарахноидальное кровоизлияние.

– Ты вообще не спал?

– Пару часов прикорнул на столе. Никому не советую.

Он потирает шею.

– А что с пациентом?

– Умер.

Ник берется за котлету.

– Потрясающе. Из чего это сделано?

– Говяжий фарш с картофелем обмазывают сырым яйцом и обваливают в сухарях, а потом жарят. Между прочим, от них толстеют.

Лейла усмехается. Высокий и тощий Ник обладает завидной способностью поглощать все что угодно, не прибавляя в весе. С Лейлой все обстоит наоборот. У нее пышные формы, и она полнеет от одного взгляда на выпечку.

– Сегодня загружена под завязку?

– Разве у нас бывает иначе? Утром удаляем трубку у Дилана Адамса.

Ник морщит лоб.

– Напомни мне.

– Три года. Медуллобластома.

– У него пневмония?

– Именно. Мы уже три раза пытались снять его с искусственной вентиляции легких, но в течение суток приходилось подключать его обратно.

– Дыхательный рефлекс?

– Не нарушен.

– Выделения?

– В норме. Он практически готов дышать самостоятельно. Последние сорок восемь часов мы ослабили давление и вентиляцию – реакция была нормальной.

– Желаю удачи, – бормочет Ник с набитым ртом.

Лейла молчит. Ее мучают дурные предчувствия.

Подходя к своему отделению, она слышит громкие голоса и невольно ускоряет шаг. В палате № 1 Шерил пытается успокоить мужчину с бычьей шеей и толстым животом, на котором едва не лопается майка футбольного болельщика.

– Я уже сказала, что не могу этого сделать.

– Тогда позовите чертового доктора, который сможет!

– Всем доброго утра, – улыбается Лейла, словно не замечая перепалки.

Рядом с Шерил, сжав кулаки, стоит Аарон, готовый броситься в драку.

Одна рука Пипы Адамс лежит на подушке сына. В другой она держит мягкую щеточку для волос, какими обычно причесывают младенцев, и осторожно проводит ею по редкому пуху на его голове – остатку от темно-русого облака кудрей, которые можно видеть на фотографии, висящей над кроватью.

«Дилан Адамс, три года. Медуллобластома».

В памяти Лейлы, словно титры на экране, автоматически всплывают подробности.

По другую сторону от кровати Дилана стоят родители Дарси – Алистер и Том Бредфорды.

«Дарси Бредфорд, восемь месяцев. Инфекционный менингит».

– Ну, как спектакль? – спрашивает их Лейла, чтобы разрядить атмосферу.

– Просто замечательный, спасибо, – улыбается Алистер.

– У вас вчера была годовщина свадьбы? Поздравляю.

С другого конца палаты раздается презрительное фырканье, и Лейла вдруг понимает, в чем дело, хотя предпочла бы ошибиться. Она подходит к кровати Лиама Слейтера, рядом с которой стоит его мать Никки и пузатый мужчина – вероятно, ее муж.

– Доктор Лейла Халили. Я врач Лиама, – представляется Лейла, подавая мужчине руку.

Тот пристально смотрит на Лейлу. Ей становится не по себе, но она выдерживает его взгляд и не опускает руку, пока не становится ясно, что он не собирается ее пожимать.

– Это Коннор, – дрожащим голосом объясняет Никки. – Отец Лиама.

На шее у Коннора пульсирует вена. От него пахнет потом и пивным перегаром.

– Я хочу, чтобы Лиама перевезли.

«Лиам Слейтер, пять лет. Приступ астмы. Состояние критическое, но стабильное».

– Перевезли? Мистер Слейтер, ваш сын серьезно болен. И ему лучше находиться в отделении интенсивной…

– Не учите меня, доктор, – грубо обрывает ее Коннор. – Я хочу, чтобы его перевели в другое место. Подальше от этих людей.

Он презрительно кивает в сторону Тома и Алистера Бредфордов.

Лейла делает недоуменный вид.

– От каких людей?

Она надеется, что Коннор Слейтер не решится оскорбить их, но его опережает Том Брэдфорд:

– Подальше от этих геев, он имеет в виду.

В голосе Тома слышится насмешка, и Коннор стискивает зубы.

– Это правда, мистер Слейтер?

Лейла врач и не занимается нравственным воспитанием родителей, но в ее вопросе звучит неприкрытое осуждение. Она вспоминает, как Дарси поступила в больницу с заоблачной температурой и характерной сыпью, покрывавшей все ее крошечное тельце, и она заметила, как тогда Алистер и Том в панике сцепили руки так сильно, что костяшки их пальцев побелели. Как любые родители, они очень боялись за своего ребенка.

– Я хочу, чтобы его перевели отсюда, – сжав кулаки, резко бросает Коннор.

Его глаза красные и опухшие. Некоторые родители, не скрываясь, рыдают в палате. А есть такие, кто скорее умрет, чем расплачется на людях. Похоже, Коннор Слейтер относится к последней категории.

– Боюсь, что это невозможно.

– Удивляюсь, как Том с Алистером не теряют самообладание, когда вы говорите о них в такой отвратительной манере, – замечает Пипа. – Это еще раз доказывает, что они в высшей степени достойные люди.

– Спасибо, дорогая, вы и сами просто прелесть, – жеманно произносит Том, манерно помахав ей рукой.

Раньше Лейла за ним такого не замечала.

Алистер закатывает глаза:

– Зря стараешься, Том.

– Я не допущу, чтобы мой сын видел все это, – рявкает Коннор, побагровев.

От ярости он с трудом подбирает слова.

Аарон делает шаг в его сторону.

– Хватит, приятель, ты не можешь тут…

– Никакой я тебе не чертов приятель!

Посетитель, проходивший мимо двери, останавливается и с изумлением смотрит на происходящее. Лейла поднимает руки ладонями вверх.

– Довольно! Это больница, мистер Слейтер, здесь находятся тяжелобольные дети, и их родители напуганы. Ваше поведение неприемлемо.

– Я плачу налоги…

– За что Национальная система здравоохранения вам весьма признательна. У нас нет свободных коек, мистер Слейтер. Лиама поместили сюда, потому что он в этом нуждается. И он будет переведен отсюда только по медицинским показаниям, а не в связи с чьими-то персональными предпочтениями. Особенно когда такие предпочтения оказываются в лучшем случае вздорными, а в худшем – оскорбительными и гомофобными.

Лейла резко останавливается, не желая переходить черту. Но, возможно, она ее уже перешла.

Теперь у Коннора багровеет даже шея. Он криво улыбается и морщит лоб, а затем, пожав плечами, бросает взгляд на жену.

– Ни черта не разберу, что она там говорит. А ты?

Лейла снова смотрит на покрасневшие глаза Коннора, напоминая себе, что он балансирует на грани, за которой может потерять ребенка, и что он зол на весь мир, а вовсе не на нее.

– Мистер Слейтер, я не стану переводить отсюда Лиама, – медленно и четко произносит она.

– Простите, не могу… Это из-за вашего акцента, дорогая.

Кто-то позади Лейлы возмущенно ахает. Вероятно, Пипа. Но Лейла остается невозмутимой. Коннор Слейтер не первый и не последний.

– Может быть, вы хотите поговорить с другим врачом?

– Да, хочу, – произносит Коннор с плохо скрываемым торжеством.

Похоже, на этот раз он ее отлично понял.

– Это не проблема. Сейчас как раз дежурит доктор Томаш Лазовски. А еще есть доктор Рехан Кюреши.

Их взгляды скрещиваются, как мечи, и Коннор терпит поражение.

– Пойдем поедим чего-нибудь, – бросает он жене.

Она покорно плетется за ним, и, когда дверь закрывается – к огорчению Коннора, доводчик мешает ему хлопнуть дверью, – в палате раздаются аплодисменты.

– Браво, доктор Халили.

Смутившись, Лейла берет карту Лиама и начинает внимательно ее изучать.

– Он просто напуган, вот и все.

– Мы все здесь напуганы, – тихо произносит Пипа.

– Вы были великолепны, – с жаром восклицает Том.

Лейла задумывается о том, что же на самом деле чувствуют Том и Алистер, когда слышат подобные нападки. Задевает ли их это или они, подобно ей, давно выработали к ним иммунитет?

– Не уверена. Мне только жаль, что это вообще произошло.

Алистер обнимает Тома.

– Нам и не такое приходилось выслушивать. Могу вас заверить.

– Даже если так. Может быть, вы хотите, чтобы я попробовала найти другое место для Дарси?

– И позволить ему чувствовать себя победителем? Ни за что, – усмехается Том. – И потом, мы же здесь не задержимся?

– Надеюсь, что не слишком, – уклончиво отвечает Лейла. – Как только освободится место, мы переведем Дарси в послеоперационную палату, а когда у нее улучшатся показатели крови, мы уже сможем говорить о ее выписке.

– Слышишь, принцесса? Поедешь домой!

Алистер осторожно достает Дарси из кроватки, стараясь не сместить оксиметр, прикрепленный к ее ножке, и электроды на ее груди, отслеживающие частоту сердечных сокращений. Он держит девочку так нежно, словно она хрустальная. Том обнимает их обоих, и мужчины внимательно смотрят на свою дочь.

– Замечательная семья, – с улыбкой произносит Пипа, на минуту забыв о собственной трагедии. – Придется вам устроить для нее праздник, раз уж ей пришлось провести здесь ее первое Рождество.

– Хорошая идея, – подхватывает Том.

Алистер смотрит на Пипу, снова взявшуюся за вязание.

– Пипа, прости. Тебе, наверное, тяжело на нас смотреть.

– Не глупи. Я очень рада за вас. Мы, вероятно, следующие. Ведь Дилана сегодня отключают от аппарата, – обращается она к Лейле.

Та кивает.

– После обхода. Мы сделаем это здесь, чтобы свести его стресс до минимума. Так что…

Лейла бросает взгляд в сторону Алистера и Тома.

– Мы исчезнем отсюда, – улыбается Том.

Дверь в палату № 1 закрыта. Чета Слейтеров ушла в столовую, а Бредфорды отбыли на работу. Лейла попыталась отправить Пипу прогуляться, но та настояла, чтобы ее оставили с сыном. Она сидит в углу палаты, стараясь занимать как можно меньше места.

Рядом с Лейлой на металлической тележке лежат эндотрахеальные и трахеостомические трубки, стерильный скальпель и лидокаин на случай, если придется вскрывать просвет трахеи. У кровати Дилана стоят Шерил и Аарон, который с такой нежностью снимает липкую ленту, словно это его собственный ребенок.

– Готовы? – Лейла кивает своим коллегам.

Аарон продувает эндотрахеальную трубку и сдувает манжету, удерживающую трубку на месте. Лейла смотрит на мониторы, контролируя частоту сердечных сокращений и уровень насыщения кислородом. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, вытягивает трубку. За ее спиной слышится частое дыхание Пипы и спокойный голос Шерил, которая разговаривает с Диланом, несмотря на то что он под снотворным:

– Сейчас все закончится, милый. Ты у нас такой молодец.

В прошлый раз они потерпели неудачу. Лейла сочла, что Дилан уже может дышать самостоятельно, они проделали ту же процедуру, что и сейчас, но все его показатели так быстро и резко снизились, что пришлось прерваться и ждать, пока они стабилизируются. Однако этого не произошло, и Лейла была вынуждена вернуться к прежнему режиму.

«Хоть бы сейчас повезло», – думает она. Но по спине пробегает неприятный холодок. Ее не отпускают тревожные предчувствия.

Наконец трубка извлечена, и слышится кашель, заставляющий Пипу вскочить со стула.

– Что случилось? С ним все в порядке? Он дышит?

– Это рефлекторный кашель, – мягко успокаивает ее Лейла. – Мы немного поможем ему с дыханием, а потом постепенно будем снижать давление и смотреть на его реакцию.

Аарон санирует дыхательные пути мальчика, а Лейла, надев на него маску, регулирует давление.

– Если он справится, попробуем установить носовую канюлю. Но будем действовать постепенно.

Пипа слабо кивает. Как только Аарон с Шерил откатывают тележку, а Лейла отходит от кровати, она бросается к Дилану и целует его в лоб. Потом прикасается к липким следам от ленты.

– Я попрошу кого-нибудь принести вам спирт для растирания, и вы протрете ему лицо.

Пипа вздрагивает от неожиданности, словно забыв, что Лейла все еще здесь. Потом, неуверенно улыбнувшись, впивается глазами в лицо врача, пытаясь прочесть ее мысли.

– С ним все в порядке? Правда? Как вы думаете?

В ее голосе столько мольбы и отчаяния, что Лейле невольно хочется ее обнадежить. «Да, все отлично, он обязательно поправится».

Но Лейла не умеет лгать. Вместо этого она говорит:

– Посмотрим, как он будет чувствовать себя в течение суток.

С этими словами она уходит. Тревожные ощущения, беспокоящие ее весь день, стали сильнее, чем когда-либо.

Глава 4

Пипа

Напротив палаты интенсивной терапии находится комната для родителей – просторное помещение с удобными стульями, чайником и холодильником, забитым молоком и пластиковыми контейнерами с наклейками. «Анна Робертс». «Бекинсейл». «Сырные палочки для Ноя. Просьба не трогать – это единственное, что он ест!» Достав свои сэндвичи, я сажусь за стол.

Комната обставлена как дом престарелых, в котором жила моя бабушка: стулья в чехлах с высокими спинками и деревянными подлокотниками, лакированные журнальные столики со стопками старых журналов. На стойке лежат листовки «Ваш ребенок попал в палату интенсивной терапии – что теперь делать?». Телевизор на стене подвешен слишком высоко для комфортного просмотра. Звук всегда отключен, а субтитры не успевают за действием, как в плохо дублированном фильме. Я смотрю, как диктор беззвучно читает новости, и бегущая строка, догоняя предыдущий сюжет, передает рекламу средства для чистки ковров. Мне вспоминается Материнское воскресенье в марте прошлого года, когда Макс встал ни свет ни заря, чтобы дать мне выспаться. Дилан в то время просыпался в пять, и когда я открыла глаза, проспав до половины восьмого, то увидела Макса с Диланом, которые, отключив звук, смотрели эпизод о свинке Пеппе.

– Мы не хотели тебя будить, – сказал Макс. – С Днем матери, дорогая.

– А зачем вам субтитры? – спросила я, обнимая Дилана. Он уткнулся мне в шею, запустив ручку под ворот футболки. – Наш сын, конечно, исключительно одарен, но пока он вряд ли умеет читать.

Макс пожал плечами и поскреб затылок.

– Это серия, где питомец доктора Хомяка получает главный приз – очень забавно.

– Ты хочешь сказать, что субтитры предназначены для тебя?

Я так громко расхохоталась, что Дилан в недоумении коснулся пальчиком моего лица, а потом и сам залился смехом. Макс притворно надул губы:

– Тс-с, сейчас будет самое интересное.

Он включил звук и подвинулся, чтобы мы с сыном могли примоститься рядом. И когда Дилан соскользнул с дивана, чтобы поиграть со своими динозаврами, мы с Максом еще долго сидели в обнимку, наблюдая за приключениями свинки Пеппы.

Обедать еще рано, но я не завтракала, и меня подташнивает от голода. Сэндвичи, лежащие в холодильнике со вчерашнего дня, зачерствели, и мне приходится запивать их водой из-под крана. После утреннего стресса я чувствую себя вымотанной. Надежды на благополучное отключение от аппарата в результате закончились полной неопределенностью. Пустая беготня, как говорила моя мама, когда мы должны были спешить куда-то, а потом долго ждали и околачивались без дела.

Сорок восемь часов, сказала доктор Халили. Двадцать четыре часа контроля за показателями, и если Дилан сумеет продержаться два дня, это уже победа. Мой мальчик все еще спит. Ничего удивительного, после того как он столько времени был под снотворным. Не позволяя себе раскиснуть, я достаю мобильник.

«Удаление трубки прошло отлично. Сейчас он в маске, но пока выглядит неплохо. Счастливого пути домой! Мы по тебе скучаем!» И смайлик-поцелуй в конце сообщения.

Ответ приходит почти сразу.

«Я тоже соскучился. Скоро буду дома».

Три смайлика поцелуя.

«Один для тебя, один для меня и один для нашего малыша, – написал мне Макс в те далекие времена, когда я сообщила ему, что беременна. – Букет поцелуев».

На глаза наворачиваются слезы, но я не позволяю им пролиться. Я поднимаюсь, заворачиваю остаток сэндвича в фольгу и выбрасываю его в мусорную корзину. Включив чайник, я хожу по комнате, вытягивая шею из стороны в сторону, и чувствую, как она похрустывает, то ли жалуясь, то ли от облегчения.

На журнальном столике лежит тетрадь, которую вручила мне Шерил, когда я спросила у нее, можно ли мне завести книгу предложений.

– Это не для сотрудников клиники, а для родителей. Особенно новичков. Чтобы они могли получить совет и обменяться опытом, – объяснила я ей.

– Отличная идея. Я принесу вам тетрадь.

Я думала, что у них есть шкаф с канцелярскими принадлежностями или что-то в этом роде, но когда на следующий день Шерил дала мне толстую тетрадь со спиралью, я заметила на обложке ценник. Я попыталась отдать ей деньги, но она и слышать об этом не хотела.

Открыв тетрадь, я смотрю на свою последнюю запись.

«Сюда можно заказывать пиццу! Дайте им адрес больницы и встречайте посыльного на входе».

Об этом мне сказал один из санитаров, когда увидел, с какой тоской я смотрю на пустой торговый автомат. Мы с Максом заказали пиццу пепперони и набросились на маслянистые куски, словно это были деликатесы из дорогого ресторана.

Над моей записью кто-то вывел аккуратным почерком:

«Выйдя из отделения, поверните налево и пройдите через автостоянку. Там растет огромный дуб, а под ним есть скамейка. Идеальное место, чтобы посидеть и поразмышлять».

Я знаю эту скамейку. Это и вправду чудесное тихое место. Сняв колпачок с ручки, я пытаюсь найти слова для издерганных и растерянных родителей, которые не знают, что делать, куда идти, что говорить и как им со всем этим справляться.

Потом надеваю колпачок обратно. Кровь гулко пульсирует у меня в ушах, и волна страха и отчаяния вдруг накрывает меня. Я встаю и иду к раковине, почему-то вспоминая о лебедях, которых мы с Диланом кормили на Стрэдфордских каналах. Интересно, они когда-нибудь выдыхаются, беспрестанно гребя лапами, чтобы удержаться на поверхности? Что будет, если силы покинут их, как это происходит со мной, и они больше не смогут беспечно скользить по водной глади? Что?..

Пошатнувшись, я опираюсь на стену, глядя на свое искаженное отражение в стальной раковине. «Ну почему я, почему мы, почему мой сын, – беззвучно повторяю я, думая о лебедях, которые без устали гребут лапами, такие спокойные и безмятежные. – Ну почему это выпало мне, почему нам, почему нашему сыну?»

За моей спиной открывается дверь. Я делаю глубокий вдох. Часто моргаю. Гребу лапами. Чайник вскипел. Я изображаю на своем лице улыбку, и отражение в раковине криво улыбается мне в ответ. «Греби лапами, греби, греби». Наверное, это Никки Слейтер или ее муженек. А может быть, новый родитель, еще не оправившийся от потрясения и жаждущий поддержки и участия.

Кто-то обнимает меня за талию, и жесткая щетина щекочет мне шею.

– Привет, солнышко. Вот я и вернулся.

Я роняю кружку, и она со звоном ударяется о стальную раковину. Макс. От него пахнет путешествиями и кофе.

– Удивлена?

Я круто поворачиваюсь. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

– Как ты узнал?

– О чем?

– Что ты мне так нужен именно сейчас.

И я начинаю плакать, не в силах выдержать навалившийся груз.

Макс берет в руки мое лицо. Под глазами у него синяки.

– Просто я почувствовал то же самое.

В последние несколько месяцев мы балансировали между надеждой и отчаянием, словно раскачиваясь на неумолимых качелях. Мы научились быть осторожными, научились спрашивать, а не предполагать, научились жить одним днем и даже часом.

Поэтому, когда Дилан приходит в себя, мы продолжаем осторожничать. И даже когда доктор Халили сообщает нам, что теперь можно перейти на носовую канюлю, мы боимся верить, что все обошлось. Мы приходим в восторг, когда наконец видим лицо сына без маски и трубки, но все еще сдерживаем нахлынувшую волну радости.

– Смотри, у него порозовели щечки!

– Пока рано радоваться.

– Какое счастье, что у него стабильные показатели!

– Посмотрим, что будет дальше.

Мы по очереди льем холодную воду на искорки надежды, не давая им разгораться. И все же, когда проходят сутки, а потом двое и мы понимаем, что удаление трубки заканчивается удачно, надежда вспыхивает несмотря ни на что.

– Он дышит, – чуть слышно шепчет Макс.

Он смотрит на нашего мальчика. Канюлю из носа уже извлекли, и она лежит на подушке, просто на всякий случай. Я наблюдаю за уровнем кислородного насыщения на мониторе, он колеблется в районе девяноста трех процентов. У здоровых детей этот показатель составляет от девяноста шести до ста процентов, но для Дилана и девяносто три – отличный результат. Просто замечательный.

– Он дышит, – повторяю я.

Мы смотрим друг на друга, не решаясь произнести вслух то, о чем оба думаем. «Он выкарабкается».

Макс кивает.

– Дышит сам.

Дилан, повернув голову, смотрит на папу, словно говоря: «Конечно, дышу – разве вы в этом сомневались?»

– Ну, как он? – Никки с Коннором вернулись из столовой.

Лиам тоже подключен к аппарату, но об отключении речи пока не идет. Им, наверное, обидно, что чужой ребенок уже дышит самостоятельно, а их собственный никак не поправится.

– Кажется, все в порядке, – бесцветным голосом говорю я. Так, на всякий случай.

– Постучим по дереву, – бросает Никки.

Они садятся рядом с кроватью Лиама, и Коннор что-то тихо говорит. Я здорово нервничала, когда он вернулся в палату после своего выступления, но с тех пор он не произнес почти ни слова. Мне хотелось бы думать, что он сожалеет о случившемся, но по его лицу этого не скажешь. На нем застыло выражение еле сдерживаемой ярости. У Лиама есть брат и сестра школьного возраста, а у Слейтеров только одна машина, поэтому после обеда они собираются и уезжают, чтобы к двум тридцати успеть забрать детей из школы. Это дает им возможность не встречаться с Томом и Алистером, которые приезжают в семь утра, чтобы покормить Дарси завтраком, а потом возвращаются после работы и сидят с ней весь вечер. «Она как будто в яслях», – сказал как-то Том. Хотя все мы знаем, что это не так. Я рада, что в будние дни они не пересекаются, но в выходные я нервничаю, поскольку столкновение вполне может произойти.

Когда приезжают Бредфорды, Алистер первым делом подходит к Дилану.

– Так держать, малыш!

– Девяносто четыре процента, – с гордостью сообщает Макс.

Алистер пожимает ему руку, а Том обнимает меня, словно это мы заставили Дилана дышать. На самом деле он справился сам – мой маленький отважный боец.

– Такими темпами вы обскачете нас и первыми попадете домой, – говорит Том, хотя на самом деле Дарси уже сидит в своей кроватке и что-то лепечет, и, несмотря на капельницу, через которую ей вводят антибиотики, она почти здорова и готова вернуться в свой дом.

– Об этом пока рано говорить, – замечаю я, и в моей голове проносятся даты, словно я перелистываю календарь на столе Макса.

Я гадаю, когда это произойдет – в этом месяце, в следующем или в День матери? В этом году я не буду валяться в кровати. Мне никогда больше не захочется поспать подольше. Я вспоминаю, как год назад я жаловалась на усталость, на невозможность выспаться, сходить в туалет или выпить чашку чая. Я думаю обо всех тех случаях, когда я стонала, что не могу потратить на себя и пяти минут. «Неужели я так много требую?» Во рту становится горько. Как я могла не ценить того, что имела? Почему не понимала своего счастья? Когда Дилан вернется домой, я буду спать только одновременно с ним и вскакивать, как только он проснется, чтобы не потерять ни одной секунды нашего общения.

– Пойдем куда-нибудь поужинаем, – предлагает Макс, когда Дилан снова засыпает. Он смотрит на часы. – Если мы поедем прямо сейчас, то в половине девятого будем в «Бистро у Пьера».

– Мы там уже сто лет не были.

Глаза у Дилана закрыты так плотно, что ресницы лежат на щечках, но под веками угадывается какое-то движение. Я в нерешительности молчу, не зная, как поступить.

Макс берет меня за руку.

– С ним все будет в порядке.

И уже чуть громче обращается к Шерил и незнакомой медсестре, которые сортируют лекарства:

– С ним ведь все нормально?

– Конечно. Идите ужинайте. Можете позвонить и узнать, как дела. Но если что-то изменится, я вам обязательно сообщу.

– Как-то неловко идти ужинать, когда твой ребенок еле жив.

– «Сначала наденьте кислородную маску и только потом помогайте другим пассажирам», – с улыбкой произносит Шерил, подняв одну бровь. – Разве не так говорят нам стюардессы?

В «Бистро у Пьера» состоялась наша помолвка. Этот небольшой ресторанчик состоит из лабиринта узких коридоров и крошечных залов, так что у посетителей создается впечатление полной уединенности. Пьера на самом деле зовут Ларри. Он родился и вырос в Бирмингеме, но французскую кухню знает не хуже парижских поваров.

– Привет, пропащие!

– Как дела, Ларри?

Усадив нас за наш любимый столик в отдельной комнатке на самом верху, Ларри вручает нам меню, отпечатанное на листке бумаги. Оно не слишком обширно и не блещет разнообразием: всего три варианта каждого блюда из тех продуктов, что куплены утром на рынке.

– В котором часу сегодня уходит ваша няня?

Когда мы пришли сюда в первый раз, то оставили Дилана с приходящей няней, и я целый вечер дергалась, поминутно хватаясь за телефон. Мы второпях запихнули в себя еду и, забыв про десерт, помчались домой, где обнаружили няню, которая мирно смотрела телевизор, и крепко спящего в своей кроватке Дилана.

– Уже вернулись? А я вас так скоро не ждала, – удивленно проговорила она.

– Сегодня у нас нет няни, – объясняю я Ларри и, чуть поколебавшись, добавляю. – Дилан сейчас в больнице. У него рак.

Я чувствую, как напрягается Макс. Он никому не говорит о болезни сына.

– Черт…

Ларри явно растерян и не знает, что сказать и как себя вести. Ничего удивительного – никто не знает. Я прихожу ему на помощь:

– Теперь ему лучше, самое страшное уже позади. Дилан прошел шесть курсов химиотерапии, и ему удалили большую часть опухоли. Так что все не так уж плохо. Вообще-то мы пришли, чтобы отметить большое событие – его отключили от кислородного аппарата, и он теперь дышит сам!

Макс недовольно смотрит на меня. Я говорю слишком громко, сообщая Ларри подробности, которые ему вряд ли интересны. Но я вижу в его глазах сочувствие.

– Ну, это же здорово! Когда ваш малыш вернется домой, приводите его сюда на чай. За счет заведения.

– Спасибо, Ларри.

Мы едим луковый суп, запеченный под сырной корочкой, и рагу из утки, мясо которой отваливается от костей, и его приходится вылавливать ложкой. Обсуждаем Коннора Слейтера и то, как он притих с тех пор, как доктор Халили поставила его на место. Говорим о Томе с Алистером, и я предлагаю как-нибудь пригласить их на ужин.

– Разве у нас есть что-нибудь общее? – спрашивает Макс. – Кроме палаты интенсивной терапии?

– Но ведь дружба так и начинается, – парирую я, обмакивая в соус кусочек хлеба. – У людей находится какая- то точка соприкосновения – дети, выгуливание собак или палата интенсивной терапии, и отсюда вырастают дружеские отношения. Их не так уж и много – людей, которые могут понять, через что мы проходим.

– Но это не совсем то. У Тома с Алистером другой случай, их опыт отличается от нашего или опыта Никки и ее неандертальца-мужа. Это все равно что… – Макс подбирает слова, – путешествовать в одной и той же стране, но по разным маршрутам и по разным дорогам. Понимаешь? Мы единственные, кто может оценить это путешествие и все, что нам пришлось там пережить.

Он берет меня за руку.

– Только мы.

После теплого уюта ресторана ночной воздух кажется особенно холодным, и я плотнее обматываю шею шарфом. Мы идем в облачках пара, возникающего от нашего дыхания. Я цепляюсь за Макса, и он берет мою руку и кладет ее в свой карман.

Вернувшись домой, мы не задерживаемся в холле, не проходим на кухню, не останавливаемся у двери в столовую, обсуждая, как могли бы превратить ее в спальню для Дилана. Мы вообще ничего не говорим. Мы поднимаемся наверх и впервые за многие дни занимаемся любовью.

Глава 5

Макс

– Как думаешь, когда он сможет вернуться домой?

Мы сидим в баре, в который приходишь, когда у тебя есть дети, и стульчики для кормления и наличие игровой зоны становятся для тебя важнее, чем большой выбор джина. Элисон и ее муж Руперт пришли сюда заранее, заняв на всю компанию два больших стола у двери на летнюю веранду. Дети то и дело просятся на улицу, а получив свое, сразу же хотят обратно в тепло. Их родители, попав в заложники к маленьким террористам, натягивают на них пальто и перчатки, которые те сбрасывают уже через пару минут.

– Трудно сказать.

– Речь идет о неделях или месяцах?

Руперт – врач общей практики, что дает ему право задавать нам вопросы, от которых остальные присутствующие стараются воздерживаться.

Я смотрю на часы.

– Мы не знаем.

«Только на часок, – предупредила Пипа. – Больше мы не можем себе позволить».

– Сколько он провел в палате интенсивной терапии? Около шести недель?

«Три месяца», – мысленно отвечаю я.

– По-моему, недели три.

Взглянув на меня, Пипа произносит:

– Не больше месяца.

Я выключаюсь из разговора. Не хочу говорить о Дилане перед всеми этими людьми, которые, подавшись вперед, боятся пропустить хоть слово об ужасном несчастье, к их облегченью случившемся не с ними.

– Мы не можем не пойти, – сказала Пипа, когда я предложил оставить это мероприятие без внимания. – Ну, представь, как бы ты себя чувствовал, если бы они не пришли на день рождения Дилана.

– Учитывая обстоятельства, я бы их понял.

Но Пипа была непреклонна, и вместо того, чтобы сидеть с Диланом, мы проводим воскресенье в сетевом пабе в компании чужих детей. Чужих здоровых детей. Я вовсе не желаю им судьбы Дилана – такого никому не пожелаешь, – но… это тяжело выносить.

Пипа продолжает их информировать:

– У нас случилась пара осечек после того, как его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, но сейчас уже два дня он дышит самостоятельно. В понедельник ему сделают снимок, чтобы убедиться, что опухоль больше не растет, а потом, когда Макс вернется из Чикаго, мы будем консультироваться с врачом. Правда, Макс?

Она пытается вовлечь меня в разговор.

– Вот и прекрасно, – говорит одна из женщин.

Это Фиби? Я все время путаю женщин, и, чтобы запомнить, кто есть кто, мне приходится мысленно ассоциировать их с мужьями. Фиби и Крейг, Фиона и Уилл. Значит, это Фиби. Она склоняет голову набок. «Какой ужас».

– Мы все так за вас переживаем, – встревает Фиона. – Все время о вас думаем.

– И молимся, – добавляет Фиби.

«Мысли и молитвы», – усмехаюсь я, посмотрев на Пипу. Но она, похоже, по-настоящему тронута этими банальностями.

– Спасибо, девочки. Для нас это много значит.

Это ничего не значит. И ничего не меняет. Я встаю и иду к двери. В игровой комнате малыш пытается взобраться на горку. Он цепляется за края ступенек пухлыми ручками в перчатках, но ступеньки слишком высокие, и его все время отталкивают другие дети. В комнату вбегает мужчина и, схватив малыша за талию, проносит его высоко над горкой, изображая летящий аэроплан. К горлу подступает комок, и я отворачиваюсь.

Официантка приносит два блюда с картофелем фри. «Небольшой перекус», – как говорит Элисон. Все усаживают детей на колени и, ломая картофельные палочки, окунают их в кетчуп. «Там полно сахара, и дома я их ей не даю». Маленькая дочка Уилла начинает реветь, потому что ее оторвали от игры, а ей совсем не хочется есть. «Не надо ее заставлять, когда проголодается, попросит сама», – с раздражением думаю я.

И только Пипа сидит одна, и ее колени никем не заняты. Она, улыбаясь, обсуждает с Крейгом автомобильные сиденья, и со стороны может показаться, что она отлично проводит время, но я-то знаю свою жену. Прекрасно знаю.

Мы были вместе год или около того, когда я повел ее на прием, организованный нашим английским филиалом. Почти сразу нас разъединили. Честер забрал меня к клиентам, а в Пипу вцепилась Дженис из бухгалтерии. И всякий раз, когда я пытался вернуться к ней, рядом уже топтался кто-то другой. Я смотрел, как Пипа смеется вместе с Дженис, улыбается своим друзьям, разговаривает с Брайаном из отдела информационных технологий. Казалось, ей здесь очень весело. Но я уже хорошо ее знал.

– Хочешь, пойдем в другое место? – прошептал я ей на ухо, когда наконец смог к ней подойти.

– Да, с большим удовольствием.

Сейчас, глядя, как Пипа смеется над шутками Крейга и передает Фионе уксус для дочки – «Она добавляет его во все, глупышка», – я оставляю свое место у двери и подхожу туда, где сидит Пипа. Я наклоняюсь к ней так близко, что ее волосы касаются моих губ.

– Хочешь, пойдем в другое место?

– Да, с большим удовольствием.

В длинном коридоре, по пути в палату интенсивной терапии, нам приходится посторониться, чтобы пропустить санитара, везущего инвалидное кресло. В кресле мальчик лет четырнадцати, весь желтый и опухший от стероидов. Посиневшей рукой он толкает штатив на колесиках, на котором висит капельница.

Войдя в отделение, мы вешаем свои пальто и моем руки. Привычная процедура, которую мы уже давно повторяем каждый день. «Речь идет о неделях или месяцах?» – спросил нас Руперт. Дай Бог, чтобы все обошлось неделями.

В палате Пипа толкает меня локтем – там уже сидят Слейтеры и Бредфорды. Их разделяют кровати Лиама, Дилана и Дарси. Оба семейства старательно игнорируют друг друга. Слейтеры привели с собой троих старших детей, и те, уткнувшись в свои мобильники, явно скучают.

Но обстановка в палате меня не слишком интересует. Я вижу, что сетка на кроватке Дилана приспущена, а он сидит, опираясь на большую губчатую подушку. Рядом устроилась физиотерапевт, выстукивающая ему грудь.

– Он уже сидит! – восклицает Пипа, устремляясь к сыну. Она улыбается врачу. – Как же я рада.

– Я почти закончила. Это облегчит секрецию, и он сможет откашляться.

У физиотерапевта в носу пирсинг, и говорит она с южноафриканским акцентом. К пестрой ленточке, на которой висит ее карточка, пришпилены яркие значки. Она еще раз выстукивает Дилана, и его рот заполняется густой слизью. Нагнув малыша вперед, доктор берет его за подбородок и одним отработанным движением руки очищает ему рот салфеткой.

– Вот молодец.

Она снова похлопывает его по груди, перемещая руку по худому тельцу. Руки Дилана висят вдоль тела, как тонкие палочки.

При рождении он весил девять фунтов и десять унций. Он родился на две недели позже срока, и у Пипы был такой большой живот, что при ходьбе она поддерживала его руками, словно боялась, что ребенок ненароком оттуда вывалится. Ручки и ножки у Дилана были как у человека из рекламы шин «Мишлен», а щеки такие круглые, что глаза казались щелочками.

– Наверное, он будет борцом, – предположила Пипа, когда Дилану исполнилось полгода.

Меняя ему пеленку, она обхватила его толстые ножки и со звуком подула малышу в живот.

– Или дегустатором пиццы.

В ответ Пипа запустила в меня грязной пеленкой.

Дилан перестал быть толстячком, когда начал ходить. Почти за ночь пухлые браслетики растаяли с его рук, и день за днем я наблюдал, как он стал превращаться из младенца в малыша.

А потом он заболел и стал худым. И теперь я отдал бы все что угодно, лишь бы снова увидеть эти толстые ножки с рекламы «Мишлен».

– Как самочувствие, чемпион?

Дилан откашлял еще немного мокроты.

– Отличная работа, Дил!

Вытерев Дилану рот, врач осторожно опускает его голову на подушку.

– Если хотите, он может еще немного посидеть.

Здорово, что Дилан уже может сидеть, и хотя он в полузабытьи (ничего удивительного при таком количестве препаратов, которыми его накачивают), сын явно чувствует наше присутствие. Через некоторое время врач возвращается и, убрав губчатую подушку, укладывает Дилана набок, подложив ему под голову подушку поменьше. Пипа достает свое вязание, а я вынимаю планшет, перевожу его в режим «в самолете» и тупо смотрю на экран.

Перед болезнью Дилан только начинал говорить. Он знал около пятидесяти слов – мы записали их на листке бумаги и прилепили его к холодильнику, – но уже мог составлять из них коротенькие фразы. «Хочу молока». «Не надо гренок». «Папина книжка».

У меня сжимается горло. Я хмуро смотрю на курс биткоинов, затем закрываю таблицу и нахожу список статей, которые я скачал из интернета. «Выживаемость при медуллобластоме» – гласит первый заголовок. Но я знаю и так. Если нет метастазов, выживаемость составляет семьдесят-восемьдесят процентов.

– Восемьдесят процентов, – повторила Пипа, когда я сообщил ей об этом. – Совсем неплохо.

Она повторяла это снова и снова, словно была не совсем в этом уверена. Но я утаил от нее, что было написано дальше.

«У детей до трех лет болезнь ведет себя более агрессивно. Уровень выживаемости у них ниже».

Я смотрю на своего сына, бледного и слабого под тонким одеялом. Сквозь редкие волосы просвечивает шрам от операции. Он находился в операционной в течение шести часов, и каждая минута казалась мне годом. Я принес свой ноутбук и, сидя в столовой, отвечал на электронные письма, которые едва читал, и сочинял презентацию, которая меня совсем не заботила.

Пипа возмущенно смотрела на меня.

– Как ты можешь думать о работе в такой момент?

– Но ведь кто-то должен платить за ипотеку, – резко бросил я, уязвленный ее упреком.

Я смотрел в ее глаза, не в силах выразить словами то, что на самом деле хотел сказать, – что лучше уж думать о работе, чем о том, что происходит сейчас в операционной.

Врачи добрались до большей части опухоли. Это называется «субтотальная резекция». Пока мы ждали, когда нас пустят к Дилану, я посмотрел в интернете, что это значит. «От пятидесяти до девяноста процентов опухоли», – сообщил мне гугл.

– Между пятьюдесятью и девяноста большая разница, – заметил я, когда мы сидели у кроватки Дилана, а хирург стоял в его ногах с блокнотом в руках. – Не могли бы вы уточнить?

– Я старался не затрагивать здоровые клетки вокруг опухоли, чтобы еще больше не повредить мозг, – уклончиво ответил он, ничуть не развеяв наши опасения.

Повреждение мозга.

У Дилана поврежден мозг. Сначала опухолью, а затем, по какой-то жестокой иронии судьбы, в результате операции по ее удалению. Какие-то части мозга восстановятся, а другие нет. И при всех своих знаниях и опыте врачи не в состоянии сказать, какие именно. Мы должны лишь ждать и надеяться.

– Пойду на воздух, – говорю я Пипе.

Она поднимает голову для поцелуя.

Я иду через стоянку к скамейке под дубом. Сажусь и, упираясь локтями в колени, потираю глаза ладонями. В голове возникает ощущение, будто я нахожусь под толщей воды и океан всей тяжестью давит на меня. Я думаю об опухоли в основании мозга Дилана и о том, испытывал ли он похожие ощущения? В понедельник ему сделают томографию, и я пытаюсь догадаться, что осталось от его опухоли. Я мысленно представляю, как она съежилась и усохла после радиотерапии, но перед моими глазами лишь участок затемнения на том первом снимке, который нам показали, когда Дилан поступил в больницу.

– Мне очень жаль, – виновато произнес тогда врач.

Опухоль в мозгу у Дилана была уже довольно давно. Месяцы головных болей, тошноты, ухудшения зрения, потери равновесия и дюжина других симптомов, о которых дети постарше могли бы рассказать, но Дилан…

Я все сильнее тру глаза и думаю о прошлом лете, когда мне следовало бы догадаться…

– Опля! – воскликнула Пипа, когда Дилан врезался в стенку, упал, попытался подняться и снова упал. Мы тогда рассмеялись и вспомнили игру, в которую играли в детстве, когда ты сначала кружишься на месте, а потом пытаешься бежать по прямой.

Мы над ним смеялись.

Это началось тогда? Не обычная неуклюжесть маленького ребенка, еще нетвердо стоящего на ногах, а страшная болезнь? Я не могу удержаться от стона.

Рядом слышится чей-то кашель.

Я выпрямляюсь, раздосадованный чьим-то присутствием, и вижу Коннора Слейтера, сидящего рядом со мной. Кивнув, я собираюсь встать и уйти и вдруг понимаю, что это был не кашель.

Коннор Слейтер плачет.

Он сидит, вцепившись в края скамейки красными огрубевшими руками. На предплечье у него татуировка – имя Лиама в окружении черных завитков. Несмотря на холод, на нем мешковатые шорты, из которых торчат загорелые веснушчатые ноги в желтых поношенных ботинках.

Я не знаю никого похожего на Коннора Слейтера, я не знаю, как я могу ему помочь.

Я не знаю.

И все же.

Я знаю, каково это – оставить семью в понедельник и не видеть ее до пятницы. Знаю, что чувствуешь, когда звонит твоя жена, чтобы сказать: «Я в больнице – ты должен приехать. Приезжай прямо сейчас, я тебя жду». Знаю, как страшно терять ребенка, когда ничто другое уже не имеет значения.

Я это пережил.

– Все это тяжело, да?

Коннор медленно кивает. Уперев руки в колени, он смотрит вниз.

– Это хорошая больница, одна из лучших в стране. Лиам в надежных руках.

Это звучит банально, но Коннор потирает лицо и энергично кивает, и я думаю о том, что иногда мы хотим услышать именно банальности.

– Я торчу здесь ради Ник, понятно? И не хочу расстраивать наших ребят, поэтому говорю им, что все в порядке, стараюсь заботиться обо всех, и о Ник тоже, но…

Он обрывает себя на полуслове, но я уже понял, что он хочет сказать, потому что думаю о том же.

– И никто никогда не спрашивает, каково приходится вам.

Коннор сжимает губы.

– Ведь вы совсем не в порядке.

– Верно.

Он поднимает на меня красные опухшие глаза.

– Потому что это я виноват, что Лиам оказался здесь.

Глава 6

Пипа

– Он забыл свой ингалятор. – Никки меняет Лиаму пижаму.

Макс сегодня на работе, так что в палате нас только двое. Здесь есть ширмы на колесиках, которыми можно отгородиться, но поскольку других родителей сейчас нет, а мы с Никки неплохо ладим, в такой изоляции просто нет необходимости.

Когда-то мы с Элисон говорили о том, что наша компания мам с детьми могла бы куда-нибудь уехать – на несколько дней арендовать дом, чтобы жить там всем вместе. Готовить и заниматься своими отпрысками.

– Что-то вроде коммуны, – засмеялась она тогда. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь это сделать теперь?

Никки стягивает с сына футболку.

– На день рождения мы подарили Лиаму новый рюкзак. Он переложил туда все свои вещи, а про ингалятор забыл, и тот остался в старом рюкзаке.

Я чищу Дилану зубки. Их у него четырнадцать, и сквозь десны прорезывается еще несколько. Дилан смотрит на меня своими большими блестящими глазами.

– Зубки не болят, малыш?

Так хочется, чтобы он что-нибудь произнес в ответ или хотя бы издал какой-то звук.

– У него давно не было приступов, – продолжает Никки. – Но когда они пошли в столовую, он вдруг вспомнил, что забыл ингалятор, и очень расстроился.

– Бедняжка.

Я осторожно провожу по зубам щеткой. Несколько месяцев сына кормили через трубку, но три раза в день мы чистили ему зубы, чтобы не дать размножиться бактериям. Я задумываюсь о том, сколько времени пройдет, прежде чем я снова стану для него готовить. Будет ли он по-прежнему любить овсянку с бананом или его вкусы изменятся? Может быть, он захочет блинчиков или французских тостов?

– Коннор задерживался и не придал этому значения, – говорит Никки оправдательным тоном, – ведь у Лиама уже несколько месяцев не было приступов. А потом… – Ее голос дрожит. – Из школы позвонили и сказали, что ему вызвали скорую помощь.

– Ты, наверное, здорово испугалась.

Закончив с зубами Дилана, я кладу зубную щетку в тумбочку и выливаю в раковину использованную воду.

– В школе должен быть запасной ингалятор для таких случаев, но его не заменили вовремя. Я вот все время думаю: если бы мы не подарили ему новый рюкзак, если бы Коннор не задержался…

Если бы… Мантра всех родителей, дети которых попадают в палату интенсивной терапии. «Если бы мы раньше пошли к доктору, если бы мы прислушались, если бы мы только знали, если бы…»

– Но я-то знала.

Я кладу на тумбочку чистую пижаму для Дилана, чтобы он надел ее завтра.

– Я знала, что с ним что-то не так. Просто знала и все.

В мае прошлого года мы отправились в отпуск все вместе. Небольшая квартирка, которую мы сняли на одном из Канарских островов, была очень уютная. Мы ели копченую колбасу с красным перцем, козий сыр и липкий мед; купались в море, таком ярко-синем, что резало глаза. Для Дилана перелет оказался трудным. У него болели уши, и он проплакал всю дорогу, а на следующий день он совсем расклеился.

– Ты только посмотри на эту красоту, – сказала я Максу, махнув рукой в сторону залива. – Я думала, он будет носиться от восторга.

Но Дилан сидел в коляске, капризничал и клевал носом. Позже я увидела, как он упал, когда обследовал квартиру.

– Что-то он частенько падает.

– Но ему только два года.

– Тебе не кажется, что он падает чаще, чем обычный двухлетний ребенок?

Макс посмотрел на меня точно так же, как в тот раз, когда я убедила себя, что у Дилана задержка в развитии, потому что он стал слишком поздно ползать. Таким же взглядом он одарил меня, когда я высказала опасение, что сын не переносит лактозу, потому что его дважды вырвало после молока, которое мы давали ему на ночь.

– Ладно, сдаюсь! – сказала я, поднимая руки. – Наверно, я просто сумасшедшая мамаша. Признаю себя виновной.

– Позже мы узнали, что опухоль мозга вызвала гидроцефалию, – объясняю я Никки. – Скопление жидкости в мозгу. Она вызывает головные боли, ухудшение зрения, неуклюжесть. Переносить давление в самолете Дилану было в два раза тяжелее, чем здоровому ребенку.

Я нервно сглатываю. Если бы мы знали.

– Но вы же не могли об этом знать, – утешает меня Никки.

Только я знала. Не могла не знать. Мать всегда чувствует, что с ребенком что-то не так.

Какое-то время мы молчим, погруженные в свои мысли и свои «если бы». Я повела Дилана к доктору только через месяц. Если бы… Я вглядываюсь в лицо сына, пытаясь увидеть в нем прошлого ребенка и будущего. Он выглядит как обычно, и все же… в его лице есть что-то безучастное, меня пугает пустота в его глазах. Он безвольно лежит там, где его положили, иногда шевеля руками или ногами, но по большей части он неподвижен. Только смотрит.

– Он неплохой человек, мой Коннор, – вдруг слышится из угла.

– Конечно, – автоматически подтверждаю я, хотя отлично помню, с какой злостью он набросился на Тома с Алистером и доктора Халили.

– На самом деле он не хотел никого обидеть. Он был просто напуган и переживал, что не привез Лиаму ингалятор, – объясняет Никки, положив руки на край кровати сына. – Он заботится о нас всех. Остальные дети ему не родные, только один Лиам, но ты этого никогда не заметишь – ко всем он относится одинаково. Он так любит их всех. Он сильный человек, понимаешь? Не то что я.

– Он плакал, – сообщил мне Макс, рассказывая, как они с Коннором сидели на скамейке.

Приехав домой, он собирал вещи для очередной командировки.

– Такой большой и агрессивный, а плакал, как ребенок.

Я представила себе это, а потом попыталась представить ситуацию наоборот – Макс плачет, а Коннор его утешает, но вообразить плачущего Макса я так и не смогла.

– Я знаю, – говорю я Никки.

Если Коннор не хочет, чтобы жена знала о его переживаниях, не мне ей об этом говорить.

– Когда у Дилана томография?

Я рада сменить тему. К счастью, я замужем за Максом, а не за Коннором. Мой муж сосредотачивается на решениях, а не на проблемах, и он смотрит в будущее, а не копается в прошлом. Еще не хватало, чтобы мы оба раскисли.

– Сегодня. Да, Аарон?

Тот кивает.

– Во всяком случае, я постараюсь их поторопить, но тут всякое может быть.

Поначалу я стеснялась говорить при персонале. Я шепталась с Максом, словно мы сидели вдвоем в тихом ресторане, хотя мы просто обсуждали наши дела. А что еще оставалось делать – молчать? Шесть месяцев? Так что Аарон, Инь, Шерил и все другие медсестры слышали, как Макс ссорился с клиентами и Честером, помнили мои гневные тирады против уничтожения барсуков, якобы распространяющих туберкулез, и знали о моем чувстве вины перед родителями. Родители были невольно втянуты в мои стычки с Максом, вызванные напряжением и усталостью, и были свидетелями примирительных поцелуев, когда мы шли на мировую.

– Да я просто отключаюсь, – сказала Шерил, когда я спросила, не мешаем ли мы ей своими разговорами. – Вам может показаться, что я вас слушаю, но на самом деле я думаю, вероятно, о том, куда пропала моя сменщица, я раскладываю лекарства, регулирую капельницы, кормлю или переворачиваю пациентов…

– Ты переживаешь насчет томографии? – спрашивает Никки.

– Мамочки всегда переживают, – улыбаюсь я. – Но пока все идет хорошо. Его сняли с искусственной вентиляции легких, он неплохо дышит, температура нормальная… Постучим по дереву, – добавляю я.

Интересно, есть ли еще в мире место, где эта поговорка звучит так же часто, как здесь, и где она так же много значит?

– В среду доктор Халили сообщит нам, когда Дилана можно будет забрать домой.

– Вау!

На лице Никки отчетливо читается зависть, и я понимаю, что совершила промах. Мы уже завершаем наше долгое печальное путешествие, а для Слейтеров оно только начинается. И я заставляю себя сдерживаться.

– Но это будет не завтра. И не думаю, что вы пробудете здесь слишком долго.

Я помню горькую зависть, которая охватывала меня всякий раз, когда чьих-то детей переводили в обычные палаты. Ну почему они, а не мы? Когда же наступит наша очередь?

Теперь наша очередь, думаю я, глядя на Дилана.

Глава 7

Макс

Немного странно возвращаться в дом, где ты вырос. Улица та же, но что-то в ней изменилось: деревья кажутся выше, повсюду новые машины. Какие-то дома снесли, и на их месте появились новые. Когда мои родители в середине семидесятых купили дом № 912 на Уолкот-авеню, это был один из целого ряда таких же домов с фронтонами, лестницами, ведущими к крыльцу, и аккуратными квадратами газонов. Длинные узкие здания с анфиладой комнат, выходящих на задний двор. К тому времени, когда я был уже достаточно взрослым, чтобы ездить на своем велосипеде по улицам, эти фамильные гнезда уже сносили, чтобы на их месте возвести целый квартал кирпичных кондоминиумов. Сейчас дом моих родителей кажется карликом по сравнению со своими солидными соседями, и таких домиков здесь осталось всего три.

Заперев взятую напрокат машину, я стою и смотрю на наш дом. Его давно пора подновить – краска на кирпичной кладке облупилась, а сайдинг совсем пожелтел. Окна цокольного этажа, где мы с приятелями играли в шпионов, затянуты паутиной.

Я стучу в дверь и слышу, как мама кричит:

– Иду, иду!

Она так торопится, словно боится, что гость, кто бы это ни был, не дождется ее и уйдет. Прислонившись к дверному косяку, я усмехаюсь. Три, два, один…

– О!

Удивление быстро сменяется восторгом, и мама протягивает ко мне руки. На ней свободные брюки и пестрая блузка, темные волосы стянуты в конский хвост.

– Ты не предупредил, что приедешь!

– Я был не уверен, что смогу к тебе заскочить.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, как всегда изумляясь своему ощущению, будто она стала еще меньше. Когда я учился в колледже, я объяснял себе это тем, что это я становлюсь выше, но, черт возьми, за последние двадцать лет я вряд ли так сильно вырос. Отец умер через два года после того, как мы с Пипой поженились, и мама сразу как будто сжалась. Я беспокоился о ней и хотел, чтобы она жила с нами, но здесь у нее были друзья и своя собственная жизнь.

– Ты останешься до завтра?

– У меня рейс в десять часов.

На мамино лицо набегает тень, и я чувствую себя виноватым, ведь мы так долго не виделись. Когда я переехал в Англию, я всегда добавлял пару дней к своим деловым поездкам в Чикаго или встречался с мамой в центре города, выбираясь между встречами с клиентами, чтобы вместе пообедать. Когда родился Дилан, с этим стало сложнее. Наверное, когда ты сам становишься родителем, надо подольше оставаться ребенком для своих собственных.

– Мы можем пока посидеть в ресторане.

– Ты назначаешь мне свидание? Тогда подожди, пока я приведу себя в порядок.

Чтобы не терять время, я просматриваю сообщения на телефоне. «Готовы к дальнейшему сотрудничеству», – читаю я послание от потенциального клиента, и у меня словно гора сваливается с плеч.

– Я чувствую, что ты не в игре, – сказал мне вчера Честер.

– Но у меня неплохие результаты, – невозмутимо ответил я, стараясь не выдавать своего замешательства.

Он махнул рукой, словно мои слова ничего не значили, хотя отлично знал о моих результатах.

– Ты не пришел играть в гольф. Боб о тебе спрашивал.

Боб Мэтьюз. Главная шишка в «Сенд Ит Пэкинг» – недавно созданной лондонской фирме по доставке, расширяющейся быстрее, чем они в состоянии с этим справиться. Они привлекли нас для повышения эффективности своей работы, чтобы менеджеры среднего звена могли заняться новыми рынками.

– У меня обязательства перед семьей.

У Боба Мэтьюса тоже есть дети, хотя их никто не видел. Как и Честер, он предпочитает проводить деловые переговоры за ужином или на поле для гольфа.

Откинувшись на спинку кресла, Честер сложил ладони.

– Когда ты переехал в Англию, мы договорились, что ты будешь заниматься английскими клиентами. Будешь моим вторым «я» с английским уклоном, – очень раздельно произнес он. – Развлекать их вместе с твоей очаровательной женой.

Я сжал пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Мой сын в больнице.

– До сих пор?

Как будто это была новость.

– Мне очень жаль.

Да ему было наплевать на это.

– Ему еще долго там лежать?

Можно подумать, что это его заботило.

Я чуть было не сказал: «Мы не знаем, возможно, еще очень долго». Но вместо этого взял ручку Честера и, постучав ей по столу, согнал с его лица озабоченность.

– Нет, он скоро вернется домой, и все войдет в привычную колею.

Что, как ни крути, было абсолютной ложью.

Мама спускается вниз.

– Ну, как я выгляжу? – спрашивает она, покружившись вокруг себя.

Теперь на ней зеленое платье с широким белым поясом и такого же цвета туфли.

– Просто замечательно, – улыбаюсь я.

Мы ужинаем в «Рокери» в Западном Чикаго. Я заказываю треску по-французски, а мама выбирает салат с креветками и зеленью.

– Ну, как там наш малыш? – спрашивает она, и в ее глазах появляется озабоченность.

Прежде чем ответить, я делаю пару глотков воды.

– Неплохо. Сегодня ему делали томографию. Пипа говорит, что все прошло хорошо.

Она прислала мне фотографию, где прижимается лицом к мордашке Дилана. Оба, не улыбаясь, смотрят в камеру, такие красивые и родные. Я показываю фото маме.

– Завтра мы будем знать больше.

– Пипа перестала присылать мне фотографии. Мне очень их не хватает.

– Я знаю. Но сейчас это тяжело для нее.

– Как она? Глупо, конечно, спрашивать об этом. Но ты ведь заботишься о ней, правда?

– Ну, конечно, я о ней забочусь.

Меня пронзает чувство вины за то, что я сейчас не с ней, что она сидит одна дома или в больнице, беспокоясь за результаты томографии и зная, что доктор Халили уже видела их и обдумывает дальнейшее лечение.

– Мне бы хотелось приехать. Я не видела Дилана с его последнего дня рождения.

До того как он заболел, думаю я. Когда все еще было хорошо.

– Я бы могла помогать Пипе – делать всю домашнюю работу, заменять ее в больнице на какое-то время…

– Приедешь, когда Дилан вернется домой, – перебиваю я маму. – Осталось совсем недолго, и тогда ты сможешь побыть с ним.

Я не говорю ей о том, что тяжелая атмосфера палаты вредна для нее. Все эти гудки, звонки и сигналы будут ее изнурять. Не говорю, что, несмотря на всю ее помощь, ее присутствие будет отвлекать нас с Пипой от Дилана, а сейчас все наши мысли заняты только им и никем другим.

– Тебе виднее, – кивает мама. А я вспоминаю, как мы с Диланом встречали ее в аэропорту и как они с ним ели клубнику в саду, лежа рядом на коврике.

– А как дела у моего мальчика? – спрашивает мама, пристально глядя на меня.

– У меня? – улыбаюсь я. – Я в порядке.

Еще одна ложь за сегодняшний день.

Глава 8

Лейла

Лейла смотрит в окно.

– Я ничего не упустила?

– Нет, – твердо отвечает Ник.

Некоторое время они молчат. Снаружи крошечная малиновка садится на подоконник и тут же улетает.

– Они готовы к этому?

– Они просили нас ничего не скрывать от них с самого начала. Я всегда была с ними открыта. – Лейла ищет глазами птицу, но больше ее не видит.

– Откровенна.

Лейла смущенно смотрит на Ника.

– Откровенна, а не открыта.

– Хорошо, я запомню. Спасибо.

Не очень-то приятно, когда тебя поправляют. Лейла свободно владеет английским. Теперь она даже думает по-английски, и сны она видит тоже на английском. Но иногда тонкости языка ускользают от нее, и Лейла боится быть неправильно понятой или, что еще хуже, невольно обидеть кого-то.

Когда Лейла возвращается в палату, ее голова разрывается от забот. Она думает о пациентах и своих больничных обязанностях. Об отчете, который надо представить в Комиссию по детской смертности; о протоколе последнего собрания у главврача, который она до сих пор не открыла в своем почтовом ящике; о просьбе руководства принять участие в программе обучения. И Лейла ломает голову, где ей найти время на все это. Она уже не помнит, когда ей удавалось выспаться. А еще она думает о своей матери и о том, как убедить ее выйти из дома.

Вчера, когда Лейла вернулась домой, Хабиба ждала ее на кухне. Рядом с микроволновой печью стоял новенький блестящий автомат для газировки.

– Где ты его взяла?

– Его принесли сегодня.

И Хабиба процитировала рекламный слоган: «Восхитительные газированные напитки одним нажатием кнопки!»

Из кастрюли, которая никогда не покидает конфорку, она налила в тарелку «аш реште»[2], добавив к нему лапшу из ковшика. Бахар[3]. Ешь.

Сейчас при мысли о еде желудок Лейлы начинает бунтовать. В ее ящике очередной сверток от Хабибы ждет момента, когда у Лейлы будет окно и она сможет чего-нибудь пожевать.

Вчера вечером Хабиба снова встретила ее в домашней одежде, а когда Лейла спросила, выходила ли та из дома, она только пожала плечами.

– Я была занята. Поздоровайся с дном своей корзинки для белья, приготовленного для глажки, – ты ведь его уже давно не видела!

– Но ты не должна за меня гладить.

– Но кто-то же должен это делать.

– Я беспокоюсь за тебя, мама.

– За меня? Ха! Лучше побеспокойся о себе, Лейла-джан, ты ведь работаешь с утра до ночи. Когда у тебя найдется время, чтобы познакомиться с хорошим человеком?

– Еще успею.

– Но тебе уже тридцать четыре.

– Ты хочешь, чтобы я выскочила за какую-нибудь посредственность?

– Но я же нашла себе хорошего мужа.

Хабиба попыталась сохранить невозмутимость, но губы ее задрожали, а на глазах заблестели слезы. Родители Лейлы любили друг друга так сильно, что, когда ее отец был убит, ей казалось, что мать этого не переживет – просто высохнет от тоски. Хабиба не умерла, но вся она как бы увяла. Перестала выходить на улицу и встречаться с людьми. Лейла очень беспокоилась за нее, ведь в их квартире в Тегеране мать осталась совсем одна.

– Если найду такого, как папа, то уж точно не упущу.

Глаза у Хабибы засветились.

– Такие нечасто встречаются.

– Будем искать.

Лейла все еще погружена в свои мысли, когда наступает время проинструктировать приходящую смену.

Она старается сосредоточиться:

– Люк Шеферд, одиннадцать лет. Успешная пересадка почки от живого донора три дня назад. Вчера удалена трубка. – Лейла рисует в воображении Люка, жизнерадостного мальчишку, ярого болельщика футбольной команды «Бирмингем сити», который все время умоляет пустить его в комнату для родителей, чтобы смотреть там футбольные матчи. Если восстановление продолжится с тем же успехом, то очень скоро ему разрешат это сделать. – Рана хорошо очищается, признаки инфекции отсутствуют.

Многозначительно взглянув на Лейлу, Шерил прерывает ее, чтобы сообщить, что в коридоре ее ждет посетитель.

– Ты можешь идти.

Джи Бересфорд, сменный врач Лейлы и единственная женщина в больнице, которая в белом халате и туфлях без каблуков выглядит эффектно, сверяется со своими записями.

– Мы уже всех обсудили. Остался только Лиам Слейтер из палаты № 1, мальчик пяти лет, острый приступ астмы. Тахикардия. Уменьшение сердечного кровотока.

У Джи светлые волосы и короткая стрижка, которая сделала бы ее похожей на мальчишку, если бы не пухлые красные губы без следа помады.

– Все верно.

– Значит, это все. Возвращайся к своим делам.

Лейла выходит в коридор, где, прислонившись к стене и глубоко засунув руки в карманы, стоит ее недавний знакомый Джим, который помог Лейле, когда ее сбила машина.

– Пришел проверить, как чувствует себя пострадавшая.

– Несколько впечатляющих синяков, но прогноз вполне обнадеживающий. Еще раз спасибо за помощь.

– Может быть, нужны какие-нибудь лекарства?

Лейла оглядывается по сторонам и изображает разочарование.

– А вы случайно не прихватили с собой веселящий газ?

– Работа не позволяет.

Джим проводит носком ботинка по полу, оставляя на нем черный след от резины.

– Но если на следующей неделе у вас будет хотя бы один свободный вечер, могу выписать вам рецепт на витамин П.

– Витамин П?

Лейла несколько озадачена. Она мысленно перебирает в уме витаминные добавки и их действие, но тут Джим делает жест рукой, изображающий, как он опрокидывает в рот стакан.

Лейла смеется. Витамин П. Пиво. Она на минуту задумывается, вспоминая о сотне вещей, которые она должна сделать, пока в ее голову не приходят слова матери о хорошем человеке, и, достав из нагрудного кармана листок бумаги, Лейла пишет на нем номер своего мобильного.

– Но вам придется выписать мне витамины Л и С.

Теперь приходит очередь Джима выглядеть растерянным, а Лейла возвращается к работе, размышляя, как долго он будет соображать, что она имела в виду.

Лейла откладывает свой разговор с родителями Дилана на самый конец смены. Она должна быть уверена, что ее не отвлекут и что на дежурстве достаточно людей, чтобы справляться с повседневными делами. Она хочет отдать все свое внимание Пипе и Максу Адамсам.

– Вам что-нибудь принести? Чай или кофе? – спрашивает Шерил. Она тоже будет присутствовать при беседе, чтобы фиксировать каждое слово, сказанное участниками разговора. Как и Лейла, она спокойна и невозмутима.

– Нет, спасибо, – отказывается Пипа.

– Мне тоже не нужно, – говорит Макс.

У него темные густые волосы, которые вились бы красивыми кудрями, не будь они так коротко острижены. Короткая бородка напоминает трехдневную щетину, и только четкая линия под подбородком исключает вероятность того, что он просто забыл побриться. Высокий – шесть футов[4], не меньше, – в деловом костюме он выглядит весьма импозантно. Весь его вид вызывает доверие, так что некоторые родители поначалу принимают его за врача.

Они с женой держатся за руки, опустив переплетенные пальцы на диван. В кабинете самая простая обстановка: диванчик для родителей, два стула для персонала. Журнальный столик и корзинка с игрушками для детей. Коробка с салфетками. Пыльные искусственные цветы на подоконнике.

Табличка на двери гласит: «Комната отдыха», и любой может здесь уединиться, чтобы подумать или поговорить без свидетелей.

Лейлу ждет тяжелый разговор.

Она не приглашает сюда родителей для того, чтобы сообщить им хорошие новости: у ребенка ремиссия, инфекция побеждена, малыша можно забрать домой. В тишине этой комнаты узнают лишь самое страшное, и Лейла слышала, что ее называют «комнатой плача».

Лейла не может смягчить то, что она собирается сказать родителям Дилана, поэтому она и не пытается:

– Опухоль выросла.

Пипа громко ахает. Лейла объясняет, что сантиметровая частица опухоли, оставшаяся после операции – полностью удалить ее было невозможно, – увеличилась на три миллиметра. Она, хоть и медленно, но растет.

– Ему нужна еще одна операция? – спрашивает Макс.

Он мрачнеет, а Пипа прикусывает нижнюю губу изнутри. Оба в ожидании наклоняются вперед, надеясь, что Лейла предложит им что-то новое – то, чего они еще не пробовали.

Что-нибудь такое, что поможет сыну.

– Опухоль находится слишком близко к стволу головного мозга, – тихо говорит Лейла, зная, как мучительно для них каждое ее слово. – Дальнейшее вмешательство сопряжено с очень большим риском для жизни.

– Тогда химиотерапия?

Лейла поочередно смотрит на каждого.

– Мистер и миссис Адамс, повреждение мозга Дилана имеет обширный характер. Состояние мальчика не изменится, дальнейшее лечение поможет лишь выиграть немного времени, и мы должны сбалансировать это лечение с качеством его жизни.

За дверью слышатся чьи-то шаги и приглушенный смех.

– Что вы имеете в виду? – шепчет Пипа.

У Лейлы к горлу подкатывает комок. Когда она училась на медицинском факультете, одна из студенток волновалась, что не сможет справиться с эмоциями и расплачется, сообщая пациентам плохие новости. Преподаватель посоветовал ей, вместо того чтобы смотреть собеседнику в глаза, сосредоточиться на его переносице.

«С их точки зрения, вы все еще смотрите прямо на них, – объяснял он. – Но вы не увидите их глаз, и их эмоциональная реакция вас не затронет».

Но Лейле всегда казалось, что это сродни обману. Она смотрит Пипе в глаза. Та чуть заметно трясет головой. «Нет, нет, нет, нет, нет…»

– Я прошу вас принять решение относительно дальнейшей судьбы Дилана.

У Пипы вырывается стон. Он рождается где-то в глубине ее существа и рвется через приоткрытые губы, пока у нее не перехватывает дыхание.

– Я знаю, что вы с самого начала боялись именно этого, но мы сделали все, что было в наших силах.

– Сколько он проживет без лечения? На что мы можем рассчитывать?

Голос Макса звучит так громко, что Пипа невольно вздрагивает.

Это то, что хотели бы знать все родители, но на этот вопрос им не ответит ни один врач.

– Никто не может сказать наверняка. Конечно, мы облегчим ему существование – снимем боли, возможно, проведем еще один курс химиотерапии. Но все это паллиативные меры, они лишь облегчат симптомы, чтобы ребенок не страдал.

– Сколько?

– Несколько недель. Самое большое, три месяца.

Глаза Лейлы как два жала. Надо держаться. Она не имеет право потерять самообладание.

– А если мы продолжим лечение? – спрашивает Пипа, захлебываясь слезами. – Еще одна операция. Химиотерапия. Радиотерапия. Что тогда?

Лейла чуть колеблется.

– Возможно, это добавит ему еще несколько месяцев. Даже год, а может быть, и больше. Но даже при самом агрессивном лечении Дилан проживет не более двух или трех лет, и степень неврологических нарушений у мальчика говорит о том, что он будет глубоким инвалидом.

Пипа закрывает глаза, лицо ее искажается страданием, она судорожно сжимает кулаки.

– Многие люди с инвалидностью ведут вполне полноценную жизнь, – резко бросает Макс, словно цитируя социальную брошюру.

И он прав. Конечно же, он прав.

– Дилан полностью парализован. Он вряд ли сможет ходить, говорить, глотать и контролировать свой мочевой пузырь и кишечник. Без лекарств он будет испытывать постоянные боли. И вряд ли когда-нибудь осознает, что происходит вокруг. То есть он будет полностью зависеть от вас.

Пипа медленно поднимает глаза и морщит лоб.

– Но ведь мы его родители. Это наша забота.

– Сейчас онкологические заболевания исследуются больше, чем любые другие, – говорит Макс. – Появляются новые лекарства и методы лечения.

– Да, – соглашается Лейла.

– И есть случаи чудесного исцеления.

Лейла молчит. Она не верит в чудеса, только в науку, лекарства и МРТ-сканирование. Ей кажется, что Дилан уже достаточно настрадался. Но решение принимать не ей.

– Слепые люди пишут книги, безрукие рисуют картины ногами.

– Да.

– Инвалиды делают немыслимые вещи.

– Да.

Наклонившись вперед, Макс испытующе смотрит на Лейлу.

– Вы сказали, что Дилан вряд ли будет ходить. Значит, точно вы этого не знаете?

Лейла колеблется. Она уверена, что Дилан Адамс никогда не будет двигаться. Но стопроцентной гарантии она дать не может.

– Нет.

Макс встает, Пипа следует за ним, и Лейле ничего не остается, кроме как подняться тоже.

– Тогда мы продолжим лечение.

– Ну, чем у вас кончилось дело?

Ник и Лейла идут к стоянке, и ей приходится почти бежать, чтобы поспевать за его широкими шагами.

– Я дала им несколько дней, чтобы они подумали об этом и задали мне любые вопросы, а потом сами решили, что лучше для их сына.

Из родильного отделения выходит мужчина, в каждой руке у которого по детскому автомобильному креслу с живыми свертками. Изо всех сил напрягая руки, он старается держать кресла так, чтобы они не бились о его ноги. За ним осторожной походкой недавно родившей мамы идет миниатюрная блондинка. Лейла улыбается новоиспеченным родителям, и те сияют в ответ. На их лицах смесь гордости и страха – теперь не акушерки, а только они отвечают за благополучие своих детей. Сегодня отец поедет домой медленнее, чем когда-либо ездил, а мать усядется на заднем сиденье между своими младенцами и не спустит с них глаз, боясь пропустить малейший тревожный симптом.

Лейла с Ником ныряют в проход между родильным отделением и лабораторией, чтобы выйти к узкому зазору в живой изгороди, через который можно покинуть территорию больницы, сэкономив минут пять. Они направляются в «Королевский герб», паб по соседству с больницей, где вечно толкутся медики, забежавшие после работы выхватить пинту пива или выпить перед дежурством чашечку кофе без кофеина. Вообще-то Лейла сейчас должна быть в другом месте – ее подруга Руби отмечает сегодня день рождения, – но перед выходом во внешний мир ей требуется снять напряжение.

Ни один из них не берет для себя алкоголь. Лейла не употребляет его совсем, а Ник сейчас на дежурстве. Поэтому, заказав две чашки кофе, они несут их к свободному столику, где Ник задумчиво смотрит на Лейлу:

– А какого решения ты хочешь от них сама?

У Лейлы тяжело на сердце. «Хочешь» – неверное слово. Она вовсе не хочет ставить родителей Дилана перед мучительным выбором. Но в ее работе таких ситуаций не избежать.

– Мне кажется, они должны его отпустить, – наконец произносит она.

За дверью слышится громкое женское гоготанье. Все говорят одновременно. «Перианальный абсцесс… она все время дергалась… Мы были все в гною!» Потом они заказывают вино. «Большой бокал или маленький? Конечно, большой!» И стоят у бара, пока не нальют всем.

– А если они так не думают? – Ник делает паузу, чтобы придать вес словам, которые собирается сказать. – Ты подумала, что будешь делать дальше?

Мать Лейлы пыталась понять роль Ника в жизни Лейлы.

– Он твой учитель? – все время спрашивала она. – Ты опять учишься?

– Я учусь непрерывно, мама. Но он не учитель. Он мой наставник.

«Ты подумала, что будешь делать дальше?»

За все время, что Лейла была знакома с Ником, он ни разу не давал ей ответов. Он лишь задавал вопросы. Спрашивал, что она думает, и ободрял ее. «Вот видишь, ты и сама знаешь, что делать». Всегда, когда Лейла обращалась к Нику за советом, она уже знала ответ сама.

До сегодняшнего дня.

Ее молчание говорит само за себя. Опустив глаза, она смотрит на свой кофе.

– Тебе нужно над этим подумать, – мягко, но настойчиво произносит он.

Наверное, к Руби идти уже поздно. К тому же из нее сегодня плохая компания.

– Ты голоден? – спрашивает она прежде, чем успевает остановить себя. – Может быть, поужинаем вместе?

Повисает неловкое молчание. Потом Ник дружески улыбается, что еще хуже, чем молчание, потому что ясно, что он боится ее обидеть. Лейле хочется залезть под стол и исчезнуть.

– Мне надо идти. Дела семейные.

«Дела семейные». Его жена.

– Ну, конечно, – вспыхивает Лейла.

Она вовсе не хотела…

Или все-таки хотела?

– Как-нибудь в другой раз.

– Обязательно.

Она торопливо встает, ударяясь о стол.

Исчезнуть.

– Все равно я должна быть на вечеринке. Во всяком случае, мне нужно хотя бы показаться.

Сигнал телефона, оповещающий о пришедшем сообщении, приходит как раз вовремя, и Лейла счастлива чем-то занять руки. Номер ей незнаком.

«Лайм с содовой!»

Джим наконец догадался, какие витамины предпочитает Лейла. На следующей неделе он хочет пригласить ее в бар.

«Почему бы и нет?» – набирает она ответ.

Ресторан полон, и Лейла не сразу находит стол подруги.

– Извини, задержалась на работе, Руби.

– Ничего страшного, – чуть натянуто улыбается та. В последнее время она слишком часто слышит эту отговорку.

Есть причина, почему врачи и медсестры предпочитают общаться, заводить романы и семьи в своем кругу – меньше объяснений, и не нужны извинения.

Руби пододвигается так, чтобы Лейла могла протиснуться на скамейку рядом с ней. Лейла целует мужа Руби, машет Скотту и Дэнни, которые беседуют на другом конце стола, и оглядывается в поисках знакомых. За столом собралось около дюжины гостей, пришедших отметить сорокалетие Руби. Она была первой, с кем познакомилась Лейла, когда приехала в Англию, чтобы получить степень магистра гуманитарных наук. Руби, испытав то, что она называла «кризисом среднего возраста», бросила вполне надежное и безопасное бухгалтерское дело и, получив постдипломное свидетельство, стала преподавателем естественных наук. Через восемь лет она доросла до заместителя директора школы, что, по мнению местной газеты, было «серьезным испытанием», и теперь ее светская жизнь ограничивается лишь праздниками и каникулами.

– Сейчас подадут десерт, – сообщает она Лейле.

Все уже покончили с горячим, и со стола убрали грязную посуду, оставив на усеянной пятнами скатерти лишь тарелки с оливками. Лейла заказывает мохито и обмакивает кусочек оставшегося хлеба в бальзамический уксус. Атмосфера вокруг наполнена звяканьем приборов и оживленными разговорами, прерываемыми взрывами смеха. Громкого и беззаботного. Лейла оглядывает зал. За центральными столиками под большими люстрами сидят в основном компании: шумные девичники и запоздалые рождественские посиделки. По краям разбросаны небольшие столики, где в романтическом полумраке ужинают парочки. Пожилая пара, одетая, вероятно, для похода в театр, проверяет часы и поспешно оплачивает счет. Жизнь, полная любви, счастья и развлечений. У Лейлы перехватывает горло, и она с трудом глотает свой хлеб. Интересно, что сейчас делают Макс и Пипа и что они в конце концов решили.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Кирсти, учительница, работающая вместе с Руби.

– Тяжелый день на работе.

– И ты говоришь это мне! Мой класс ждет от меня, что я устрою им пробный экзамен по истории, одного повторения им мало!

– И как же они его сдадут?

На лице Кирсти появляется самодовольное выражение.

– Как обычно! Отличники и двоечники получат то, что заслуживают, а те, что в середине, получат пинка под зад, чтобы должным образом подготовиться к основному экзамену. Если, конечно, они не хотят упустить свои шансы на место в университете.

Глотнув из бокала, она добавляет:

– Сплошная головная боль!

У Лейлы вибрирует телефон. Она проверяет экран на случай, если это с работы, но видит, что сообщение от Джима, который уточняет время их встречи.

– О, у тебя свидание? – интересуется Руби.

Лейла кладет телефон экраном вниз.

– Так, пустяки.

– Да ладно тебе, не будь такой.

Руби хватает телефон, и Лейла мгновенно взрывается – сказывается напряжение тяжелого рабочего дня:

– Черт бы тебя побрал, Руби!

За столом на долю секунды повисает тишина, после чего шум разговоров возобновляется.

– Извини меня, Руби, – говорит Лейла, дотрагиваясь до руки подруги.

– Трудный день?

Лейла кивает. Она хочет поговорить об этом с Руби, но ее муж кладет вилку и наклоняется над столом:

– Вы слышали о переэкзаменовке по биологии? Наши аттестаты уже ничего не стоят.

Разговоры прерываются общим вздохом негодования.

Лейла обменивается взглядом солидарности с Дэнни – журналистом и единственным в компании, кто не имеет отношения к преподаванию.

– Хотел бы я, чтобы мой французский аттестат ничего не стоил, – произносит кто-то. – Тогда у меня был бы шанс поменять это дерьмо.

Все дружно смеются, а Лейла, откинувшись на спинку скамейки, вспоминает о Дилане. Покидая сегодня отделение, она задержалась у палаты № 1. Дверь была открыта, и она увидела, как Кили Джекобс из отделения общей педиатрии нежно покачивает на руках Дарси, жадно сосущую из бутылочки. Лейла уже собиралась уходить, когда монитор Дарси вдруг суматошно запищал. Кили ловко вытащила бутылочку и, дождавшись, когда дыхание у девочки стабилизировалось, снова поднесла ее к губам Дарси. Поймав взгляд Лейлы, она улыбнулась.

– Глаза у этой крошки больше, чем желудок.

Дилан спал на средней кроватке, окруженный клубком из трубок и проводов. Из его ноздри тянулась тонкая питательная трубка, а на обеих ручках торчали канюли, позволяющие быстро добраться до вен. Рядом с ним сидели Пипа и Макс. Их стулья были тесно сдвинуты, и Пипа прижалась к мужу, а он крепко обнимал ее за плечи. Они даже не подняли головы. Они не видели ни Лейлы, ни ее слез, которые она не успела смахнуть.

– Что произошло?

Лейла смущенно поднимает глаза. Уже принесли десерт.

– Что-то случилось на работе? – спрашивает Руби, всматриваясь в ее лицо.

Лейла молча качает головой, не решаясь говорить.

– Кто-то умер?

Лейла делает глоток, чтобы прочистить горло.

– Нет, никто не умер.

Еще не умер.

Глава 9

Пипа

Макс везет нас домой. Я сижу, зажав руки между коленями, и завидую его отстраненности – сосредоточенность на дороге не дает ему отвлекаться и думать о Дилане.

Машина Макса используется реже, чем моя. По большей части она простаивает на парковке в аэропорту, и поэтому в ней меньше следов от пикников и прогулок в непогоду. Однако, опустившись на колени и пошарив под сиденьями, я, скорее всего, обнаружу там изюм, хлебную палочку или пакет от слоеных пирожных. Рядом со мной, в кармане двери, диск с детскими песенками, а позади меня автомобильное кресло Дилана, терпеливо ожидающее своего хозяина.

Как может мой сын быть на волосок от смерти, когда вокруг меня столько свидетельств его жизни? Когда я чувствую его в своем сердце, как когда-то носила его в своем животе?

Я поворачиваюсь и прижимаюсь щекой к подголовнику, наблюдая, как городские кварталы сменяются живыми изгородями. Я проделала этот путь двести сорок два раза. Сколько еще раз я сделаю это? Сколько еще раз я здесь проеду, прежде чем мы покинем больничную палату, не поцеловав нашего мальчика на ночь и не сказав, как обычно, «до завтра»?

Я думала о смерти с того самого дня, когда Дилану поставили диагноз «опухоль головного мозга». При каждом посещении врача, при каждой консультации со специалистом, после каждого курса химиотерапии. И позже, когда у него началась пневмония и его перевели в палату интенсивной терапии, где он остался на несколько недель. Я вся сжималась в ожидании полуночного звонка: «Мне очень жаль, мы сделали все, что смогли… но он только что ушел от нас». Представляла себе реанимационную бригаду, дефибриллятор, быстрые шаги и мчащуюся по коридору каталку. «Готовься к худшему, надейся на лучшее, – сказала мне как-то Шерил. – Иначе не выдержишь». Думая о страшном звонке из больницы, я уговаривала себя, что надо быть реалистом, но это была игра в прятки с дьяволом. Беспомощная и безнадежная. «Если чего-то ждешь, то этого не случится».

Случилось.

– Это несправедливо, – тихо произношу я.

Это нечестно – просить нас, обычных людей без медицинских знаний, решать, жить кому-то или умирать. Нечестно, что в нашу безмятежную жизнь, где Дилан был счастлив и здоров, кто-то безжалостно бросил гранату.

В чем мы провинились?

– Нет.

Макс, сжав зубы, вцепляется в руль так, что белеют костяшки его пальцев. Он бросает взгляд в зеркало заднего вида, словно пытаясь увидеть там Дилана, сидящего в автомобильном кресле. Дилана, который без перерыва бормочет что-то едва понятное, смешивая реальные и выдуманные слова. Тычет пальцем в лошадей, тракторы и грузовики, проносящиеся за окном, и, получая массу удовольствия, стучит ногами в спинку моего сиденья. Однажды я даже шлепнула его, чтобы он угомонился, и воспоминание об этом – будто удар в солнечное сплетение. Если бы я только знала… Я вспоминаю, как локоны падали ему на глаза, потому что я не решалась отвести его к парикмахеру. Это означало бы, что он уже вырос, а я все еще считала его младенцем. А потом его волосы выпали всего за несколько дней.

– Когда они отрастут, я отведу тебя к самому лучшему парикмахеру, – сказала я ему тогда. – Ты откинешься в большом кресле, а он будет мыть твои волосы. А потом возьмет свои острые ножницы и осторожно их подстрижет. А когда он станет подравнивать их машинкой, тебе будет немного щекотно.

Я закрываю глаза.

– Что нам делать?

Макс мотает головой, но я не знаю, то ли это его ответ, то ли смятение, то ли просто нежелание говорить об этом. Я затихаю и молча смотрю в окно. Но слезы наполняют мои глаза, они текут по щекам, и рыдания начинают душить меня. Я судорожно втягиваю воздух, но выдохнуть не могу. Голос Макса звучит, будто под водой, а я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь:

– Пипа, успокойся! Успокойся!

Но сам он далеко не спокоен. Положив одну руку мне на колено, другой он удерживает руль, а я все еще не могу дышать, не могу дышать…

– Пипа!

А потом Макс останавливается у дороги, глушит мотор и, не отстегнув ремень безопасности, неловко пытается меня обнять. И в свете фар встречных машин я вижу, как все мои чувства отражаются на его лице.

– Я этого не вынесу, Макс.

– Ты должна держаться. Мы оба должны.

Макс плачет.

Я никогда не видела Макса плачущим. В день нашей свадьбы его глаза блестели от эмоций; когда родился Дилан, ком в горле мешал ему говорить. Но его слез я не видела ни разу.

Мои собственные затворы открылись только с рождением сына и больше уже не закрывались. Трогательные истории, благотворительная реклама, фильмы с Ричардом Куртисом. Встречи, прощания, нежные слова. Макс всегда подшучивал над моей плаксивостью.

– Какая прелесть, – говорил он, когда я пускала слезу над той сценой в «Четырех свадьбах». – Ты у меня просто чудо.

В такие моменты он чувствовал себя моим защитником, настоящим альфа-самцом.

Сейчас он плачет, закрыв глаза, и слезы текут по его щекам, но это неправильно – Макс всегда был сильным. Этого просто не может быть. Я хочу вернуться в прошлое на год назад, когда все еще было в порядке, к тому времени, когда Дилан играл в саду и плавал в море на Гран-Канарии. И пусть доктор, который его осматривал, скажет, что все хорошо: «Все малыши неуклюжи». И пусть я вернусь домой, чувствуя себя полной дурой, а Макс скажет мне: «Ну, я же тебе говорил».

Это не мой Макс. Мой Макс сильный, уверенный, у него все под контролем. У него сухие глаза и ясная голова. Это я вечно хнычу и выхожу из берегов. Этот Макс такой же потерянный и беспомощный, как и я.

– Я не могу… – начинаю я, а Макс снова качает головой.

– Нет. Мы не можем. Мы не сделаем этого.

Это заклинание, похоже, оживляет его, и он, резко потерев руками лицо, выпрямляется и прочищает горло.

– Ни за что, – с решимостью произносит он.

Муж обнимает меня, и я крепко зажмуриваю глаза, чтобы не думать о решении, которое должно быть принято, не видеть этого Макса, такого же потерянного и сломленного, как я. Я просто не могу его видеть таким. Он должен быть сильным, потому что у меня это вряд ли получится.

Едва мы переступаем порог дома, как Макс открывает ноутбук. Он садится за кухонный стол, не снимая куртки и все еще сжимая ключи от машины. Я проделываю свой привычный ритуал возвращения домой: закрываю входную дверь, надеваю тапочки и включаю свет. Прочитав записку от мамы – «соус чили очень острый!», – перемещаю пластиковый контейнер из холодильника в морозильную камеру.

Дом кажется мне особенно пустым, хотя он выглядит так же, как утром и как в любой другой день, когда я возвращаюсь сюда без сына. Сегодня я чувствую, будто мы уже потеряли его.

Я бесцельно топчусь на кухне, придумывая себе занятие, затем беру из раковины тряпку и тщательно ее выжимаю.

– Что ты делаешь?

– Хочу вымыть кухню.

– Зачем?

Брызнув на стол антисептик, я начинаю тереть его круговыми движениями, которые странным образом меня успокаивают.

– Пипа.

На одной из хромированных ручек я замечаю пятно, вероятно, от кетчупа, и я будто слышу голос Фионы: «Там полно сахара, и дома я их ей не даю…» Я думаю о том ужасном пабе с Алисой, Фионой и Фиби, с их громогласными мужьями и идеально здоровыми детьми.

…Я отчаянно скребу пятно. «Черт бы тебя побрал, Фиона, с твоими ханжескими рассуждениями о сахаре». Если Дилан вернется домой, когда Дилан вернется домой, я буду давать ему кетчуп хоть каждый день, если он захочет. Я буду кормить его шоколадом, конфетами и чипсами, и пусть он ест, сколько влезет. Да что там, я и луну ему достану, если попросит.

Я перехожу к дверцам шкафа, которые мы точно не мыли со времени моей беременности. «Вить гнездо» – кажется, это так называется? Я была на сороковой неделе беременности и могла родить в любой день, когда решила, что до появления ребенка мне нужно вымыть весь дом и покрасить плинтусы в холле. Тогда же в последний раз я проверяла и шкаф с провизией, и сейчас там полно продуктов с истекшим сроком годности.

Я бросаю тряпку и сажусь на пол, доставая банки и пакеты с мукой, которые, плюхаясь на пол, выпускают белые облачка и недовольно вздыхают, возмущенные тем, что их потревожили.

– Пипа!

Дилан задержался на две недели, и я была размером с кита. Мои лодыжки распухли, а ребенок опустился так низко, что на осмотры к врачу я ходила вперевалку, как утка. Макса со мной не было.

– Это слишком… – он помедлил, подбирая подходящее слово, – неприглядно.

Я вытаращила глаза.

– Не глупи. А когда он родится? Это будет тоже неприглядно?

Выражение лица Макса предполагало, что это не исключено.

Когда это наконец произошло, Макс не нашел в родах ничего неприятного. И я тоже. Я знаю, что мы генетически запрограммированы забывать ужасные моменты из прошлого и помнить только хорошее, вроде дивного чувства держать на руках ребенка, в прямом смысле созданного тобой. Клянусь, только это я и запомнила. И сияющие глаза Макса.

– Сын, – сказал он. – У нас с тобой сын.

– Пипа! – Громкий окрик прерывает мои воспоминания.

Я изумленно оглядываю груду консервных банок и пакетов с рисом и макаронами.

– Их нужно выбросить, – говорю я.

– Ничего подобного.

– Нужно! Посмотри на этого тунца – он изготовлен… – Я ищу дату изготовления, но не могу ее прочитать. Впрочем, это неважно. – Сто лет назад! А эта фасоль…

– Прекрати.

– Нет, я хочу…

– Пипа, прекрати немедленно!

– Значит, ты можешь уткнуться в свой ноутбук, чтобы заниматься там бог знает чем, но я не могу убирать в кухне, когда она грязная.

– Я пытаюсь найти лечение для нашего сына!

Макс проревел эти слова, и если бы я не сидела на полу, они могли бы сбить меня с ног. Но я лишь застываю с банкой фасоли в руке. Что я делаю?

– Должно же быть что-то еще. Может, они упустили какой-нибудь способ лечения. Или еще не знают о нем.

– Но они же врачи, Макс.

Он смотрит на меня.

– И это делает их лучше нас?

– Нет, но…

Я встаю и смотрю на продукты, которые зачем-то вытащила.

– Они же специалисты.

– Они не могут быть специалистами во всем, правда? По каждому виду рака, по каждой группе крови, по каждой нервной системе?

Он продолжает говорить, скользя глазами по экрану и не переставая стучать по клавишам.

– Ты помнишь, что сказал терапевт, когда мы впервые показали ему Дилана?

«Вы лучше знаете своего сына».

– Что-то с ним не так, – сказала я тогда, ожидая, нет, отчаянно надеясь, что доктор с благосклонной улыбкой отошлет нас домой, про себя посмеиваясь над чрезмерно тревожными родителями.

После отдыха на Канарах мы не переставали суетиться вокруг Дилана. «Разве нормально так много спать? Близнецы Элисон так часто не падают. Тебе не кажется, что он слишком бледный?»

– Он какой-то не такой, – сказала я доктору. – Но, может быть, нам это только кажется.

– Вы лучше знаете своего сына, – ответил доктор, выписывая направление на обследование, и в мрачном выражении его лица отразилось наше будущее, хотя тогда я этого не поняла.

– Мы лучше знаем нашего сына, – говорит сейчас Макс. – В больнице сотни пациентов, и за доктором Халили закреплено не менее тридцати. Каждому из них она уделяет всего по несколько минут – от силы десять-двенадцать в день. Двенадцать минут. – Он мимолетно встречается с моим взглядом. – Разве может она знать о ребенке больше, чем родители, которые проводят у его кровати по двенадцать часов в день? Родители, которые провели почти три года, держа его за руку?

У меня кружится голова. Я пытаюсь вспомнить, когда я ела в последний раз.

– Мы должны как следует изучить этот вопрос. – Макс поднимает на меня глаза, чтобы убедиться, что я его слушаю. – При правильном лечении Дилан может прожить еще около пяти лет. Он может полностью выздороветь – о таких случаях все время пишут.

С тех пор как мы вернулись домой и Макс погрузился в поиск обнадеживающей информации, он почувствовал прилив энергии, которой так не хватает мне.

– Подумай сама: разве могут врачи найти оптимальное лечение для каждого? Учесть все особенности организма? У них просто нет такой возможности.

Теперь я вижу Макса, которого знаю. Макса в режиме поиска решения проблем. Он анализирует, ищет варианты, ничего не принимает на веру. Макс смотрит на часы:

– У нас сейчас восемь вечера… значит, в Чикаго – два, а в Вашингтоне – три.

Он встает и берется за телефон.

– Ты хотя бы куртку сними.

Он сбрасывает куртку, и она соскальзывает со спинки стула.

– Я сейчас включу отопление.

Пару месяцев назад мы остановили таймер, который включал отопление, согревающее дом с четырех до десяти вечера. Какой смысл был включать его, когда мы возвращались поздно вечером и сразу же валились в постель?

Я иду в гостиную и включаю газовый камин, ожидая, что Макс останется за кухонным столом. Но он проходит за мной и, тяжело опустившись на диван, кладет на колени ноутбук, бросая телефон рядом с собой. Я сажусь рядом. В углу комнаты стоят корзинки, в которые аккуратно сложены игрушки Дилана. В тот день, когда его положили в больницу, я прибралась в доме. Игрушки и газеты, казалось, были везде. Я усадила сына у телевизора и пронеслась по дому, наводя порядок перед отъездом, ни на секунду не задумываясь о том, что Дилан может не вернуться. Сейчас мне жаль, что я не оставила все так, как было, и пусть его игрушки валялись бы повсюду, словно он только на минуту отвлекся от игры.

– Я позвоню маме.

Макс не реагирует. Похоже, он вообще не слышит меня. Я набираю номер из детства, представляя, как мама, глядя на отца, удивленно спрашивает: «Кто это может быть?» – потому что после девяти им никто не звонит. Потом она отложит вязание и поднимет трубку.

– Это я.

Я слышу, как на том конце провода ахают.

– Что случилось?

Моя семья практически не пользуется телефоном. Мы звоним, только когда что-то случается.

Я открываю рот, но слова душат меня, и я издаю лишь тонкий звук, который заставляет Макса оторваться от экрана.

– Дилан… – выдавливаю я, сгибаясь пополам в бессловесном вопле, и Макс забирает у меня телефон.

– Карен? Нет, он жив… – Он замолкает, и я не знаю – то ли его перебивает мама, то ли он собирается с силами. – Но, боюсь, у нас плохие новости.

Из своего воображаемого кокона я смутно слышу его голос, сообщающий маме о том, что доктор Халили сказала нам утром. Макс столь же спокоен и бесстрастен, как была сегодня она. Как ему удается совладать со своими эмоциями? Разве он не чувствует эту ужасную боль в груди? Разве он не испытывает ту же боль, что и я сейчас? Боль, которая не дает дышать. Разве это не убивает его так, как убивает меня?

– Мы не сдадимся, – говорит мой муж. – Пока существует хоть малейший шанс.

Шанс. Это все, что нам нужно. Только один крошечный шанс, что наш мальчик выживет.

Если он есть, мы его не упустим.

Через два часа моя голова гудит от недосыпа и беспрерывных рыданий, которые прорываются даже тогда, когда мне кажется, что слез не осталось. Глотнув холодного кофе, я прижимаюсь к плечу мужа. Мы оба смотрим на экран ноутбука с научной статьей, которую он отыскал в интернете, но строчки расплываются у меня перед глазами. «При рецидивах выживаемость гораздо ниже (Р = 0,001; рис. 2А), но для пациентов, не подвергавшихся облучению, она довольно высока (Р = 0,001; рис. 2В)».

Макс выделяет фразу и, скопировав ее, отправляет в текстовый документ, в котором уже много похожих фраз. Но смысл их становится мне понятен только после многократного прочтения.

– Хочешь еще кофе?

В ответ Макс мычит что-то неопределенное, и я понимаю это как согласие. Я встаю и иду в кухню, пошатываясь, будто пьяная. С минуту я смотрю на кипящий чайник, не в силах вспомнить, что я здесь делаю, а потом наконец насыпаю в две чашки растворимый кофе, добавляя в свою молоко.

– Ты думаешь, доктор Халили согласится? – спрашиваю я, входя в гостиную с кофейными чашками в руках. – Онколог сказал, что лучевую терапию в таком возрасте не применяют.

Кофе из переполненных чашек выплескивается через край, и несколько капель попадает на ковер.

– Протонная терапия – это совсем другое. Протоны, разогнанные в ускорителе частиц, воздействуют на раковые клетки, не повреждая окружающие ткани.

Макс говорит уверенно, ссылаясь на многочисленные статьи, собранные им в его ноутбуке. Точно так же он может, просмотрев корпоративную брошюру за завтраком, еще до обеда подготовить презентацию нефтеочистительного завода. Я протягиваю ему кофе, и, прежде чем взять его, он смотрит на меня секунду, словно не понимая, что это.

– Пятилетняя выживаемость для пациентов до восемнадцати лет составляет семьдесят девять процентов, – говорит он, делая акцент на числе. Потом хмурится, и его пальцы снова начинают бегать по клавиатуре.

– Но ему нет даже трех, – тихо произношу я. – Какая выживаемость у пациентов младше трех лет?

Макс не отвечает. Его заметки заполнены обнадеживающими цифрами из интернета, который дает нам ответы на все вопросы. Дилан может прожить еще два или три года. Мы могли бы вместе отметить еще одно Рождество, еще дни рождения и другие праздники. Невольно в моей голове возникают картины из прошлого – Дилан бежит по берегу, прыгает на волнах, задувает свечки, – но реальность безжалостно возвращает меня в настоящее.

– Но у него поврежден мозг.

– Я сделал закладку вот на эту статью.

Макс щелкает ссылку и разворачивает экран, с которого мне криво улыбается девочка-подросток.

– У нее была та же операция, что и у Дилана, после которой она была парализована и не могла говорить. Но теперь ее речь восстанавливается, и девочка даже сумела пройти пять километров с посторонней помощью!

– А что, если этого не случится, Макс?

Стиснув зубы, он смотрит на меня ясным, прямым взглядом и после долгой паузы наконец произносит:

– Значит, у нас будет ребенок-инвалид. И мы будем благодарны судьбе за каждый день, проведенный с ним.

Он тянется к моей руке и сжимает ее, а затем возвращается к ноутбуку.

Мне вдруг становится холодно, и я, подобрав под себя ноги, сжимаю ладонями чашку с кофе. Я вспоминаю слова доктора Халили о том, что мой мальчик не сможет ходить, есть, справлять естественные нужды или просить о помощи. Взяв телефон, я нахожу сайт программы «Вырастить Би», которая скрашивала мне долгие часы по дороге в больницу, и нажимаю на кнопку «свяжитесь с нами».

Немного помедлив, я набираю:

«Вы не знаете меня, но мне нужна ваша помощь».

Глава 10

Макс

Дилан сосредоточенно всматривается в мяч. Он бежит и изо всех сил бьет по нему ногой, чуть не падая в своем стремлении попасть точно в цель. Я стою на коленях перед белыми пластиковыми воротами всего в пяти футах от него. Они такие маленькие, что, раскинув руки, я могу обхватить обе стойки. Трава все еще влажная после ночи.

Мы подарили Дилану ворота на его второй день рождения, и теперь он с первыми лучами солнца тянет меня поиграть. Последние две недели я работал в английском офисе, а следующая командировка не раньше чем через неделю, так что я могу проводить с сыном все свободное время. Он так быстро меняется, что после каждой поездки я возвращаюсь к совершенно другому ребенку.

Мяч останавливается перед воротами. Траву стригли всего несколько дней назад, но в это время года она растет очень быстро, и мяч застревает в маргаритках. Я падаю на мяч, незаметно подталкивая его в нужном направлении, и в притворной досаде хватаюсь за голову.

– Го! – кричит Дилан. Его вариант слова «гол» полюбился нам с Пипой настолько, что мы включили его в свой лексикон.

– Ну, как прошел матч? – спрашивает она, когда я возвращаюсь после мини-футбола.

– Неплохо. Счет был ничейный, но прямо перед свистком Джонно забил «го».

Дилан прыгает на меня, а я лежу на траве, глядя на силуэт своего сына, темнеющий на фоне утреннего неба.

– Хороший го, – говорю я ему. – Просто отличный!

Одежда на мне промокает от росы, а шея немеет и начинает болеть.

– Ну-ка, слезай, чемпион.

Я поднимаюсь, и он съезжает с моей груди со звуком, слишком громким для падения на траву…

С трудом разомкнув глаза и освобождаясь ото сна, я замечаю открытый ноутбук, лежащий на полу у моих ног. Газовый камин еще горит, но дневной свет уже струится между шторами, которые мы не потрудились закрыть. Воздух в комнате несвежий и жаркий. Пипа, словно кошка, свернулась на диване рядом со мной, подложив руки под голову. Я трогаю ее за плечо, и она что-то бормочет, не просыпаясь.

– Солнышко, уже десятый час.

Открыв глаза, она резко вскакивает.

– Что? О нет!

Встав на ноги, она чуть не падает, шатаясь от усталости и одеревенев от сна на диване.

– Ничего страшного.

– Но я всегда приезжаю в семь. Всегда!

– Все нормально.

– Нет, не нормально! – Пипа поворачивается ко мне. – Перестань меня успокаивать! У меня все по расписанию, и к семи я всегда в больнице. Каждый день. Каждый божий день… – Она заливается слезами, не успев закончить фразу. Я обнимаю ее, но она остается непреклонной.

– Может, тебе пойти принять душ, а я позвоню им и скажу…

– Я не хочу принимать душ. Я просто хочу быть с Диланом.

Она вырывается, и я уже жалею, что пытался ее подбодрить.

– Тогда пойду я. Я уже сутки не снимал одежду, и от меня несет, – говорю я, выходя из комнаты.

Пятнадцать минут спустя я уже чист и бодр. Я надеваю костюм без галстука. «Твои доспехи», смеялась Пипа, когда я укладывал чемодан перед командировкой. Она садилась на кровать, и я рассказывал ей, с кем я встречаюсь и что буду делать, а она выбирала для меня рубашки и говорила, что это похоже на сборы перед битвой.

– Женщины в таких случаях наносят макияж, – сказала она однажды. – Вот почему мы называем его боевой раскраской. За ней можно спрятаться, чтобы выглядеть сильнее, чем мы есть на самом деле.

Пипа ждет меня в холле. В руках у нее сумка, ее волосы сбились набок, и полукруглый залом тянется от уха к носу. Едва я успеваю спуститься и выйти из дома, как она уже заводит мотор. Зная, что я не собираюсь идти на работу, она наверняка удивляется, увидев меня в костюме, но не произносит ни слова.

Она раздраженно ведет машину, вцепившись в руль, и готова убить каждого, кто осмелится задержаться на перекрестке или замешкаться на дороге. Движение очень плотное, и, судя по напряженной позе Пипы, в этом тоже виноват я. У светофоров она дергает сцепление, отлично зная, что это выводит меня из себя, и чертыхается, когда мы не успеваем проехать на зеленый.

Мы не разговариваем, и я закрываю глаза.

Меня будит резкий толчок, когда машина тормозит у входа в больницу. Пипа с возмущением смотрит на меня.

– Не понимаю, как ты можешь спать… – бросает она, вылезая из машины.

– Наверное, я привык, – отвечаю я, вспоминая о разнице во времени, которая заставляет меня урывками спать в такси, когда я мечусь между аэропортами и отелями. Но, увидев напряженную спину Пипы, когда она шагает прочь, я понимаю, что она хотела сказать. Как ты можешь спать в такое время? Как ты вообще можешь спать, когда умирает наш сын? Во мне вскипает раздражение. Разве спать такое уж преступление? Принимать душ, одеваться, причесываться? Разве неправильно – нормально функционировать, даже если наш сын в больнице? Неправильно – держать себя в руках?

Сердито понурив головы, мы гуськом идем через автостоянку. Пипа не надела пальто, и я замечаю, как белеют кончики ее пальцев, когда она обхватывает себя руками. Мы приближаемся к отделению интенсивной терапии, и я замечаю знакомую пару. Между ними идет подросток, и его мать в знак приветствия машет рукой. Мальчик был уже в реанимации, когда Дилан ложился в больницу. Должно быть, автомобильная авария. Сразу после Рождества его перевели в общую палату. Его отец несет сумку, под мышкой у него подушка. Похоже, они возвращаются домой. Неконтролируемая волна черной зависти накрывает меня, и я смотрю прямо перед собой, делая вид, что не узнаю их.

Пипа их тоже видит, но отворачивается в противоположную сторону и стискивает зубы, стараясь не плакать. Она останавливается, позволяя мне догнать ее.

– Прости меня.

– И ты меня тоже.

Я сжимаю ее руку.

– Я все время читаю о парах, которые расстались, – говорит она, поворачиваясь ко мне. – Интервью с людьми, дети которых попали в аварию, заболели раком или умерли, и все они говорят об одном и том же. О том, как это повлияло на их брак или как их отношения не выдержали…

– Это не про нас. Мы самая сильная пара из всех, кого я знаю. Что бы ни случилось, мы сумеем справиться.

– Макс, я так боюсь его потерять, – шепчет она.

Я обнимаю ее, и мы стоим так некоторое время, пока ее дыхание не восстанавливается и она не отстраняется от меня. Она очень измучена. С тех пор как Дилан в больнице, она проводит там каждый день. Не удивительно, что она срывается.

Я держу Пипу за руку, пока мы не подходим к отделению интенсивной терапии и я не нажимаю на кнопку звонка. Одна из медсестер наклоняется над столом, чтобы посмотреть в коридор. Я улыбаюсь ей через стеклянную дверь, и она впускает нас внутрь. Остановившись у длинной, похожей на корыто раковины рядом с палатой № 1, мы молча закатываем рукава и моем руки, как это делают врачи, тщательно намыливая ладони, пальцы и складки между ними. Затем мы смываем мыло, сушим руки и протираем их антисептиком.

– Готова?

Пипа кивает, но готовой она явно не выглядит.

– Это же наш сын, – шепчу я. – Они не могут ничего сделать без нашего согласия.

Она снова кивает, но в глазах у нее неуверенность, и я вижу, что она испугана. Мы все воспитаны в уверенности, что врачи всегда правы, и каждый прием, каждый их диагноз и назначение лишают нас сил еще больше.

«Вы лучше знаете своего сына», – сказал тогда терапевт.

Да, мы знаем Дилана. Мы знаем, что для него лучше.

– Ой!

Войдя в палату, Пипа резко останавливается. Кроватка рядом с Диланом пуста.

– С Дарси все хорошо, – быстро сообщает Шерил. – Вчера вечером ее перевели в общую палату.

– Слава богу. Я так на это надеялась…

Пипа не заканчивает предложение, но это и не нужно. Я молчу. У Дарси есть собственные родители, которые о ней беспокоятся. И у Лиама они есть. А меня в этой палате интересует только один ребенок – чудесный мальчик, спящий в средней кроватке.

– Ну как он?

– Нормально. Показатели стабильные, выделения хорошие, температура нормальная.

– Ну и прекрасно.

– Я хотела помыть его, но раз уж вы здесь…

Шерри протягивает нам пеленку.

Пипа закатывает рукава, а я достаю таз и иду к раковине, чтобы наполнить его теплой водой.

– Ты измерил температуру воды? – спрашивает жена, когда я возвращаюсь.

Меня охватывает раздражение.

– Нет, просто попробовал ее рукой. Я и раньше так делал.

Я смотрю на Шерил, пытаясь найти у нее поддержку, но мои поднятые брови не находят у нее отклика. Она отворачивается.

– Женщины нам не доверяют, приятель, – громко встревает Коннор, словно он уже сто лет здесь работает. – Они относятся к нам как к неразумным детям.

Он хлопает меня по спине и заглядывает мне через плечо, словно мы сидим в пабе и ждем, когда нас обслужат. Я слегка отстраняюсь, охваченный неудержимым желанием спрятать Дилана от его пристального взгляда. От всех посторонних взглядов.

– Привет, – выдавливаю я из себя.

Я хочу спросить, как у него дела, но лицо, которое я видел на скамейке под дубом, ничуть не напоминает физиономию, которая передо мной сейчас. Теперь он снова громогласен и дерзок – ничего общего с тем сломленным мужчиной, который плакал, закрыв руками лицо.

– Никки сидит дома. – Коннор ложится в кровать Лиама. – В школе сломался котел, и они распустили детей по домам. Подумаешь, какие фиалки. А просто надеть пальто им в голову не пришло?

– А сколько у вас детей? – спрашивает Пипа через плечо.

Она осторожно сняла с Дилана одежду, стараясь не задеть пластырь, удерживающий трубки на его груди. Взяв кусок ваты, я смачиваю его и протираю сыну лицо и за ушами.

– Четверо. Лиам у нас самый младший.

Пипа, отжав пеленку, начинает аккуратно протирать руки Дилана.

– Как у него дела? – интересуется Коннор.

– Похоже, неплохо. Но ведь врачи нам ничего не говорят.

Интересно, как среагирует Шерил? Но она либо не слышит, либо предпочитает не отвечать. Пипа молчит, и я тоже не хочу говорить. Вместо этого мы разговариваем с Диланом: «Давай протрем вот здесь. Немного щекотно, правда?»

Дома Дилана купали ежедневно. Это было частью ритуала перед сном. Сказка, ванна, молоко, кроватка. Каждый вечер. Должно быть, его успели выкупать раз семьсот. Или восемьсот. А сколько раз купал его я?

С моей работой это довольно сложно. Иногда я отсутствовал неделями, а когда находился в Англии, то не возвращался с работы до самого вечера, компенсируя время, потраченное на поездки. Приходя домой, я обычно заставал Дилана уже в ванночке. Пипа стояла на коленях рядом с ним, и мыльная пена покрывала ее руки до локтей. Я целовал их обоих, потом спускался вниз, наливал нам с Пипой по стаканчику и ждал Дилана, чтобы почитать ему сказку на ночь.

Почему я так мало был с ними? Почему не возвращался домой раньше? Почему упускал возможность постоять на коленях рядом с ванночкой, в которой плескался мой малыш – еще здоровый и счастливый? Почему не понимал, что однажды я могу всего этого лишиться? Я все время хотел, чтобы Дилан поскорее вырос, чтобы мы ходили вместе на рыбалку и я учил его водить машину… Все время думал о будущем, забывая о настоящем, счастливом и безоблачном.

Взяв кусочек ваты, я протираю им ладошку Дилана. Она чуть напрягается, обвивая мой палец – слабый отголосок его младенческой привычки. Сердце мое переполняет любовь, надежда и волнение. Я застываю и больше ни о чем не думаю. Просто стою рядом, пока Пипа моет нашего мальчика, и держу его за ручку, пока он держит мой палец.

Как только ты становишься отцом, все в твоей жизни меняется. Раньше я не знал этого и до рождения Дилана жил одним днем, не слишком задумываясь о будущем; разве что планировал, куда поехать в отпуск в следующем году или когда продать машину перед тем, как ей потребуется дорогостоящий ремонт.

Конечно, я чувствовал ответственность за Пипу, когда нас было только двое, но это не имело ничего общего с тем, что я переживал, когда вез ее с новорожденным сыном домой. Я ехал на минимальной скорости, вцепившись в руль вспотевшими руками, убежденный в том, что после шестнадцати лет благополучного вождения именно сегодня я попаду в аварию. Я изрыгал ругательства, когда кто-нибудь обгонял нас – «разве они не видят, что у нас в машине ребенок?», – а потом паниковал, что это может навредить малышу. О чем мы думали, когда Пипа забеременела? Я был не готов стать отцом. Ничего не знал, был слишком молод и недостаточно опытен.

Я отнес детское автомобильное кресло в дом, а потом вернулся, чтобы помочь дойти Пипе, которая двигалась так, словно только что слезла с лошади. Устроив их обоих на диване, я принес подушку для кормления, журнал, еду, кофе и воду. Пока Пипа кормила ребенка, я болтался рядом, пытаясь вспомнить напутствия акушерки и вздрагивая, когда лицо моей жены кривилось от боли. Когда Дилан насытился и Пипа закрыла глаза, я посмотрел на жену и сына, осознавая, что теперь я отвечаю за них, и чувствуя смесь безграничной мужской гордости и слепого ужаса.

Это был крутой этап обучения. Мы всегда делили семейные обязанности в равной степени и жили бок о бок как два взрослых человека. Теперь Пипа сидела с ребенком и занималась домашним хозяйством, только когда Дилан спал; а я приносил домой бекон, словно мы были Джун и Уорд Кливер из сериала. Я никогда не боялся потерять работу – всегда были другие рабочие места и другие возможности, – но теперь я трудился вдвое усерднее, подолгу задерживаясь на работе, потому что мы вряд ли обошлись бы без моей зарплаты. Я прекратил валять дурака по выходным и стал задумываться о ремонте дома. Я старательно опекал Пипу, хотя знал, что она способна сама о себе позаботиться. В общем, я стал таким, как мой собственный отец.

А теперь моя семья нуждается во мне как никогда. Я смотрю на своего бледного неподвижного сынишку. Смотрю на жену, вытирающую высохшую слюну на его губах и тихо напевающую колыбельную. Я прячу свои страхи в груди, где они сворачиваются жестким узлом. Пипа и Дилан зависят от меня, и я чувствую себя точно так же, как в тот день, когда я, испуганный и растерянный, вез их из больницы домой.

Это мой мир, и я не могу его потерять.

Глава 11

Пипа

Мама подносит мне бокал вина. Я качаю головой.

– Я не могу.

– В медицинских целях.

– А если что-то случится?

– Тогда твой отец тебя отвезет.

Мама берет меня за подбородок:

– Пипа, тебе надо расслабиться.

Она поглаживает меня по щеке, и мои глаза наполняются слезами. Я смертельно устала, и все тело у меня болит, как при гриппе. Макс на официальном обеде. Он договорился с Честером, что несколько дней поработает дома, но от сегодняшнего мероприятия отвязаться не смог.

– А ты ему все объяснил? – спросила я, недоумевая, как Макс может думать о чем-нибудь другом, кроме Дилана.

– Он все знает, – коротко бросил Макс.

«У меня не благотворительная организация», – сказал как-то Честер, когда Макс попросил его сократить поездки, пока Дилан находится в реанимации. «Я тебе сочувствую, искренне сочувствую. Но у нас у всех есть семьи, и от этого багажа никуда не денешься».

Значит, Дилан для него просто багаж.

В общем, я приехала к своим родителям и, скинув туфли, погрузилась в теплую атмосферу своего детства. После ужина отец удалился в гостиную, чтобы подремать над газетой, а мы с мамой, убрав со стола, говорили о том, зацветет ли этим летом глициния и не будут ли ярко-синие обои слишком кричащими для спальни. Я подумала о Максе с его официальным обедом. Должно быть, ему тоже нужна разрядка, так же как мне, когда я болтаю о разных пустяках со своей матушкой.

– Ну, какие новости? – спрашивает мама, подвигая ко мне стул.

– Макс нашел в Хьюстоне доктора, который считает, что может помочь.

Я смотрю на фотографии Дилана, развешанные по стенам. Стульчик для кормления тщательно вытерт и ждет в углу. Я вспоминаю о кроватке наверху, в которой он спал, когда оставался здесь на ночь, и о ящике с моими детскими игрушками, которые мама до сих пор хранит на чердаке.

– Это замечательно!

– Остается выяснить у доктора Халили, сможет ли Фонд медицинского страхования оплатить Дилану курс протонно-лучевой терапии.

Я стараюсь не поднимать финансовый вопрос, при одной мысли о котором мой живот скручивает тревожными спазмами.

– Макс сказал, что, если бы у нас была страховка, мы бы не попрошайничали. Просто отправили бы Дилана к лучшему врачу в Штатах, где бы он ни находился.

Но дело не в том, что он сказал, а в том, о чем он умолчал. Он не сказал, что у него была страховка, когда он жил в Штатах. И он не напомнил мне, что это я уговорила его перевестись в английский филиал и жить здесь, наплевав на изменение условий контракта, потому что какое это имеет значение, когда вы влюблены? Он не упрекнул меня за то, что из практических соображений я не позволила ему включить в страховку новорожденного сына.

– В таком случае, если он заболеет, нам придется лететь в Америку, – говорила я. – И к тому же всем известно, что в Великобритании лучшая в мире система здравоохранения.

Постепенно это перешло в разряд шуток, вроде того, почему британцы не умеют правильно делать бутерброды, а американцы не пользуются чайниками. Ведь все думают, что страховка им не понадобится никогда.

Мама забрасывает меня вопросами:

– Этот доктор уверен, что сможет полностью удалить опухоль? Есть ли какие-либо побочные эффекты у этого лечения? Прилетит ли он сюда или вам придется везти Дилана в Америку?

– В Америку, – говорю я, потому что у меня есть ответ только на последний вопрос. – Нам придется провести там около десяти недель.

– Десять недель… О Господи. Впрочем, это не имеет значения. Главное, чтобы Дилан поправился.

Я кусаю губы. В лице мамы непреклонная решимость, а ее глаза полны любви к внуку, ко мне, к Максу.

– Мама, что мне нравилось делать, когда я была в возрасте Дилана?

Она медлит с ответом, понимая, почему я спрашиваю. Потом вздыхает.

– Ты любила кормить уток. Каждый день после твоего дневного сна мы ходили на пруд, и я держала тебя за капюшон, чтобы ты не прыгнула за ними в воду.

Воспоминание заставляет ее улыбнуться.

– А еще что?

– Книги. Ты забиралась ко мне на колени и переворачивала страницы быстрее, чем я успевала их прочитать. – На последнем слове ее голос срывается.

– Что еще? – безжалостно продолжаю я, причиняя боль нам обеим.

– Танцы, – тихо говорит она сквозь слезы. – Ты любила танцевать.

Я с трудом сглатываю. Я представляю, как трехлетняя девочка в розовых балетных туфельках кружится в танце, бросает уткам хлеб, переворачивает книжные страницы, со смехом тыча в картинки, когда мама читает на разные голоса. Потом вспоминаю Дилана таким, каким он был, каким стал и каким может быть, если выживет.

Мама видит меня насквозь.

– У него будет совсем другая жизнь, – шепчет она, прижимая меня к себе. – Но это все же жизнь, его жизнь, Пипа.

А потом я рыдаю у нее в объятиях, жалея, что я уже не порхающая в танце трехлетняя девочка и мама больше не держит меня за плащ, чтобы я не свалилась в воду.

Би на самом деле зовут Бриджит. Имя ее матери, той женщины, что ведет программу «Воспитать Би», Эйлин Пирс, и живут они в маленьком таунхаусе на окраине Бата. В ответ на мое послание она прислала свой номер телефона, а когда я позвонила, ее голос был таким теплым и знакомым, что мне показалось, будто я разговариваю с давней подругой.

– Если тебе будет легче разговаривать за чашкой кофе, мы живем на окраине Бата, недалеко от… – Она прервалась. – Хотя ты, вероятно, не сможешь сорваться из больницы. Я все понимаю.

Я еще ни разу не оставляла Дилана. Была с ним на всех процедурах, сеансах химиотерапии и последующих осмотрах. Когда его перевели в палату интенсивной терапии, я перешла на новый режим. Вставала в пять тридцать, без десяти шесть была в машине и с семи утра до десяти вечера сидела с Диланом. Макс приезжал со мной, если работал дома, или присоединялся ко мне вечером, если работал в английском офисе. Мы возвращались в колонне, и Макс всегда настаивал, чтобы я ехала первой, словно мог защитить меня, просто держа в поле зрения. Когда мы проезжали освещенные торговые центры, я смотрела в зеркало заднего вида и видела там Макса, который посылал мне воздушный поцелуй или корчил рожи, чтобы меня рассмешить.

– Мне бы хотелось с тобой встретиться, – попросила я Эйлин.

Макс обещал приехать в больницу в семь, а мама согласилась посидеть с Диланом днем, чтобы муж мог показаться на работе. После двух часов езды я оказываюсь на тихой улочке, где в маленьком таунхаусе с мощеным двориком живет семья Эйлин. Но мне вдруг хочется развернуться и поехать обратно к своему мальчику.

Я сразу замечаю бетонный пандус, ведущий к двери, и серебристый фургон с наклейкой на задней двери: «Пожалуйста, оставьте место для моего инвалидного кресла!» Я вспоминаю, что сказала Максу о поездке сюда:

– Я еду с разведывательной целью. Было бы неплохо узнать, что нам понадобится, когда Дилан вернется домой.

– Хорошая идея, – ответил он. – Она может сообщить тебе, где достать необходимые приспособления.

Я никогда раньше не лгала Максу.

– Ты, наверное, Пипа?

Эйлин – высокая крепкая женщина с волосами цвета соли с перцем, заплетенными в длинную косу до середины спины. На ней джинсы и толстовка с закатанными рукавами.

– Фил на работе, а близнецы в школе, но Бриджит здесь, и ты можешь на нее посмотреть.

В доме беспорядок, входная дверь загромождена кучей обуви, а на крючках, прибитых к стене, висит одежда и физкультурная форма. Я следую за Эйлин и вижу открытую дверь, которая, должно быть, ведет в спальню Бриджит.

– Раньше это была наша гостиная, но теперь это спальня Бриджит, а кухню мы переделали в ее душевую. В столовой у нас теперь кухня, а гостиная сейчас на втором этаже. Это обошлось нам дешевле, чем переезд в новый дом, но, боже мой, как нам пришлось попотеть! – смеется Эйлин.

Большую часть комнаты занимает больничная кровать с подъемным устройством. На стене напротив висит металлический шкафчик, рядом стоит кислородный баллон.

– Сейф для лекарств, – объясняет Эйлин, проследив за моим взглядом. – Когда в доме еще два ребенка, препараты нужно надежно прятать.

На окнах висят веселенькие занавески. Я улыбаюсь, глядя на висящие над кроватью диски, которые разбрасывают по комнате цветные радуги.

– Это так трогательно, – говорю я, указывая на крутящийся модуль.

– Близнецы на все для нее готовы, – улыбается Эйлин. – К сожалению, зрение у Бриджит ухудшается, и я не знаю, как долго она сможет это видеть. Пойдем, я поставлю чайник, а ты сможешь с ней познакомиться.

Бриджит четырнадцать лет. Руки и ноги у нее настолько тонкие, что я могла бы обхватить их двумя пальцами. Они зафиксированы на кровати прочными черными ремешками. Голову поддерживает губчатый обруч.

– Это выглядит жестоко, я знаю, – быстро говорит Эйлин. – Но для Бриджит комфортнее, если ее тело в правильном положении. Тебе повезло, у нее сегодня хороший день, да, Бриджит?

Эйлин целует дочь в голову. Я жду какого-нибудь ответа – движения, улыбки или чего-то подобного, – но Бриджит совсем не реагирует.

– Привет, Бриджит, меня зовут Пипа, – улыбаюсь я девочке.

Это немного странно – впервые увидеть ту, о которой я так много знаю. Я вспоминаю забавные истории, которые Эйлин рассказывает в своем блоге, и места, куда они с мужем ездили вместе с Би.

– Сегодня нет занятий?

Я знаю, что Бриджит глухая и не может читать по губам, но мне кажется невежливым разговаривать только с Эйлин, как будто Бриджит здесь нет.

– О, у нас тут целая история, – говорит она, закатывая глаза. – Извини, я даже не спросила, пьешь ли ты молоко. Так нормально? – Она протягивает мне чашку чая с молоком.

– Все отлично, спасибо.

– Школа, где учится Бриджит, на прошлой неделе закрылась. В понедельник мы получили письмо, а в пятницу они уже захлопнули двери.

Эйлин садится за кухонный стол, заваленный книгами, ручками и остатками от завтрака. Я тоже сажусь.

– Разве они могут это сделать?

– Похоже, что могут. Они предложили нам место в школе в нескольких часах езды отсюда или интернат в Сассексе. Нет уж, спасибо.

– И что вы намерены делать?

Впервые с тех пор, как я приехала, в голосе Эйлин звучит растерянность. Она пожимает плечами.

– Честно говоря, я не знаю. Я как раз работаю в часы школьных занятий, иначе мы не сможем оплачивать счета. И хотя у Бриджит есть сиделки, они не должны находиться с ней без одного из нас. Ладно, как-нибудь выкрутимся. – Она улыбается. – Всегда выкручивались.

Мы допиваем чай, потом Эйлин извиняется и идет укладывать Бриджит спать, а я вызываюсь вымыть посуду. Позже, глубоко вздохнув, я задаю вопрос, которого Эйлин наверняка ждала:

– Ты знала, что Бриджит родится инвалидом?

– На двадцатой неделе УЗИ показало у нее расщепление позвоночника. Все остальное было сюрпризом, – криво усмехается Эйлин.

– А ты…

Эйлин сказала, что я могу задавать ей любые вопросы. Но я не могу. Не могу.

– Все равно ее родила? – продолжает она за меня.

Я киваю, стыдясь того, что подразумеваю под своим вопросом.

– Я не это имела в виду…

– Все в порядке. Это важные вещи, о которых необходимо говорить.

Наклонившись вперед, она складывает ладони и смотрит на свои большие пальцы.

– Никогда даже речи быть не могло о том, чтобы прервать беременность. Конечно, это было большим ударом, но мы уже дали ей имя, ждали, когда она появится на свет, и уже любили ее. Ради этой девочки я была готова броситься в огонь – и временами мне кажется, что именно это я и делаю.

– Значит, ты никогда не жалела, что родила ее?

Эйлин поднимает глаза.

– Я этого не сказала.

Посмотрев через дверь в комнату Бриджит, она говорит так тихо, будто никогда раньше не произносила таких слов:

– Люди говорят, что мы жертвуем собой, ставя потребности Бриджит выше своих и давая ей жизнь даже в ущерб кому-то из нас. На самом деле все наоборот. Я родила ее, потому что хотела этого ребенка.

Эйлин замолкает, и я, затаив дыхания, жду продолжения ее исповеди.

– Бриджит сделала мою жизнь богаче, как и жизнь всех, кто ее знает, – а их миллион. Но если бы я знала, какой тяжелой будет ее собственная жизнь, если бы знала, что моменты радости будут так малы и мимолетны среди припадков, операций и лекарств…

Эйлин выпрямляется, и взгляд ее становится сосредоточенным.

– Я не знаю, была бы я такой эгоисткой.

Глава 12

Лейла

Прошло пять дней с тех пор, как Лейла попросила Макса и Пипу Адамсов сделать выбор, которого не пожелаешь никому из родителей. Она каждый день общалась с ними, отвечала на их вопросы и всегда была в зоне досягаемости. Лейла не торопила их с ответом, но рано или поздно им все равно предстояло принять решение, поэтому, когда Макс попросил о встрече, она невольно почувствовала облегчение.

– Мы приняли решение, – объявляет Макс.

На нем строгий костюм, что как-то не вяжется с бесформенным свитером его жены, манжеты которого растянулись и покрылись катышками от того, что она беспрестанно теребит их трясущимися пальцами.

Лейла уже знает их ответ – жесткая линия подбородка и металл в глазах Макса красноречивее слов. Но она ждет, когда он прозвучит.

– Мы не готовы отказаться от своего сына.

Взяв жену за руку, Макс поглаживает ее пальцы, словно демонстрируя свою поддержку.

– Мы осознаем его состояние и понимаем, что он инвалид, но, если есть хоть малейший шанс продлить ему жизнь, мы делаем выбор в пользу жизни.

Лейле нечасто приходилось слышать, чтобы родители на пороге трагедии говорили столь гладко и уверенно. Макс Адамс совсем не похож на убитого горем отца. Его речь, отшлифованная и отрепетированная, скорее напоминает выступление перед клиентами. Но так принято в его мире. За маской самоуверенной невозмутимости он прячет растерянность и страх. И, присмотревшись, можно заметить, что галстук у него съехал набок, рубашка слегка помята, а его щеку подергивает тик.

– Я понимаю вас.

Лейла еще не была матерью, но ее руки держали много младенцев. Она принимала роды, помогая появиться им на свет. На ее глазах умирали дети, и она видела боль в глазах их родителей. Лейла тоже не отказалась бы от своего ребенка.

– Мы хотим, чтобы Дилан прошел курс протонно-лучевой терапии.

Такого поворота Лейла не ожидала, но он ее ничуть не удивил. Адамсы не первые, кто уповает на эту методику, хотя Лейла предполагала, что речь пойдет о новом курсе химиотерапии.

– Государственная служба здравоохранения имеет соглашения с центрами в США, – заявляет Макс.

Со стороны может показаться, что тон его резок и чересчур снисходителен.

Но Лейла не сторонний наблюдатель. Она знает, что Макс, как и многие родители, чьи дети лежат в реанимации, находится на грани срыва. Он пытается контролировать ситуацию, которая ему неподвластна, и Лейла не собирается ему мешать.

– В Лондоне и Манчестере планируется создать такие же центры, но пока мы ничего вам предложить не можем.

Лейла замечает, что Пипа забирает свою руку из руки мужа и обхватывает себя за плечи. Она уступает инициативу мужу, и Лейла задумывается, не усугубляет ли это его надрыв.

– Но вы же можете отправлять пациентов в Штаты.

– Чтобы решить, показана ли Дилану протонно-лучевая терапия, я должна проконсультироваться с онкологами.

– Показана.

Макс ведет себя агрессивно, и Лейла чувствует, как в ней поднимается раздражение. «Его сын умирает», – напоминает она себе. За эти годы она научилась прощать родителям многое. Оскорбления, обличительные выпады и даже, один раз, сильный толчок в плечо от матери, чье сердце она рассекла надвое приговором: «Мне очень жаль, но мы сделали все, что могли».

– Раз вы настаиваете на других методах лечения…

– Мы настаиваем на протонной терапии.

– …мы можем разработать дальнейший план действий.

Лейла смотрит на Пипу, свернувшуюся в собственных объятиях. Ей придется запротоколировать этот разговор, а для этого нужно мнение обоих родителей.

– Миссис Адамс, вы хотите что-нибудь добавить?

Посмотрев на мужа, Пипа Адамс произносит так тихо, что Лейле приходится наклониться вперед:

– Нет.

– Хорошо.

Но что-то в выражении лица Пипы заставляет Лейлу усомниться в услышанном.

– Вы хотите сказать: «Нет, я не хочу ничего добавить»?

Одинокая слеза скатывается по щеке Пипы Адамс. Еще раз нервно взглянув на мужа, она с трудом произносит:

– Нет, не это. Я передумала. Я не хочу, чтобы Дилана лечили дальше.

Макс Адамс смотрит на нее с открытым ртом.

– Что?!

– Я не могу этого сделать.

Пипа начинает плакать, и у Лейлы сжимается сердце.

– Чего ты не можешь? – говорит Макс слишком громко для этой комнаты.

Его лицо белеет, и, хотя он все еще сидит, все мышцы его напряжены, как будто он готовится к прыжку. Он смотрит на жену, и его голос срывается, когда он снова спрашивает, на этот раз тише:

– Не можешь спасти Дилану жизнь?

В глазах Пипы столько боли, что сердце Лейлы начинает колотиться вдвое чаще, словно ему стало слишком тесно в груди.

– Я не могу заставить его жить такой жизнью, которую не пожелала бы себе.

И она, стиснув зубы, смотрит на Лейлу.

– Я хочу его отпустить.

Глава 13

Макс

Когда я в первый раз остался у Пипы, она попросила меня спасти паука, свалившегося в ванну.

– Только осторожнее, не сломай ему ножки, – напутствовала она меня, когда я нес его в сад.

Я остолбенело смотрю на нее. Пипа плачет над объявлениями о пропаже собак, посылает деньги жертвам катастроф, собирает улиток с асфальта, чтобы на них никто не наступил. Она не может видеть, как страдает любое живое существо. Что она говорит?

– Но мы же решили…

– Нет, это ты решил. Он столько страдал, Макс. Я не хочу, чтобы это продолжалось еще.

– Но ведь протонно-лучевая терапия может полностью излечить от рака. Она спасет ему жизнь!

– Какую жизнь?

Пипа плачет, и меня переполняют противоречивые чувства. Мне хочется ее утешить, но я потрясен тем, что слышу.

– Кормление через трубку, катетеры, канюли, отсосы… это не жизнь, Макс, а существование.

– Возможно, вам потребуется еще время, чтобы все обсудить… – произносит доктор Халили.

– Тут нечего обсуждать, – бросаю я. – Я не откажусь от своего сына.

– Вы можете поговорить. Я даю вам столько времени, сколько понадобится.

Она уходит, а я встаю и подхожу к окну, спиной к Пипе.

– Не могу поверить, что ты на такое способна.

– У меня просто сердце разрывается.

– Тогда…

Я поворачиваюсь, и мои протянутые к ней руки говорят за меня. Но она качает головой.

– Если бы на его месте было животное – к примеру, искалеченная лошадь, которая не могла бы ходить, не могла бы пастись, – ты бы не сомневался. Ты бы сказал, что это акт милосердия.

– Но наш сын не животное! – выкрикиваю я, возмущенный сравнением, но Пипа не отступает.

– Пожалуйста, Макс. Избавь его от страданий. Дело не в нас и не в том, что мы будем чувствовать, если потеряем его. Это ради Дилана. А нам нужно просто смириться. Все, мы в конце пути.

– Нет.

Я пересекаю комнату и открываю дверь. Меня больше не мучают противоречивые эмоции. Я больше не чувствую желания вытирать ей слезы.

– Я никогда, никогда не откажусь от своего сына.

Сколько бы времени вы ни провели с человеком, как бы хорошо вы его ни знали, он все равно еще может оставаться для вас незнакомцем.

Зайдя в палату к Дилану, я подхожу к его кроватке и, взяв его за руку, клянусь, что сделаю все, что в моих силах, чтобы его защитить. Меня охватывает желание подхватить его на руки, отвезти в аэропорт и первым же самолетом улететь домой, в Штаты.

Домой. Я покинул Америку больше десяти лет назад, но сейчас вдруг почувствовал острую тоску по дому. «Мы скоро там будем, – обещаю я Дилану. – Найдем тебе самых лучших докторов и самое лучшее лечение. И ты вернешься домой. Обязательно вернешься».

Оставив ключи от машины рядом с кроваткой, я иду на стоянку такси у главного входа в больницу.

– Кенилворт? Это будет стоить семьдесят-восемьдесят фунтов. Устроит?

Мне хочется сказать, что он всего лишь таксист, а не мой финансовый консультант, но вместо этого я бормочу: «Годится». По дороге водитель пытается завязать разговор, но скоро сдается, и мы едем в тишине.

Как-то непривычно быть дома одному. С октября я здесь почти не бывал. Большую часть времени я провожу в гостиницах, самолетах и машинах, а то, что остается, забирает больница. Если я здесь, то только для того, чтобы поспать, принять душ или переодеться после перелетов.

Дверь в комнату Дилана открыта, и я закрываю ее, даже не заглядывая внутрь. Я знаю, что Пипа часто заходит туда. Сидит на стуле, запускает механические игрушки, смотрит на пустую кроватку, представляя, что в ней спит Дилан.

Иногда она просит привезти ей что-нибудь из его комнаты. Чистую пижамку, игрушку, любимую книжку. Я заставляю себя войти и сразу же иду к шкафчику, ящику с игрушками или книжной полке. Я не смотрю по сторонам. Не могу.

На этом этаже есть еще две комнаты: мой кабинет и спальня для гостей, в которой обычно ночует моя мама. Наша с Пипой спальня находится на верхнем этаже. Там же есть отдельная гардеробная, кладовки и ванная комната с двумя раковинами. Открыв раздвижные двери в одну из кладовок, я достаю свой чемодан.

Я кладу его на кровать и начинаю бросать туда свои вещи. Шорты, свитера, брюки, костюмы. Я не позволяю себе думать о том, что я делаю: ухожу ли я на ночь, на месяц или навсегда. Я запрещаю себе думать вообще. Но одно я знаю наверняка – сейчас я здесь жить не могу.

Глава 14

Пипа

Иногда вы твердо уверены, что сделали правильный выбор. И либо он поселяется в вашем сердце, как будто всегда должен был быть там, либо таится в уголках сознания, уродливый и колючий: «Это ошибка – ты сделала неправильный выбор».

Именно это я почувствовала, когда Макс сказал доктору Халили, что мы хотим продолжить лечение Дилана.

Это неправильно.

Пока Макс говорил, я думала о Бриджит и ее матери. О том, что делает жизнь жизнью. О том, как я люблю Дилана и как я могла бы принять его страдания в одно мгновение, если бы могла.

И вдруг поняла, что могу это сделать. Могу навечно избавить его от страданий.

Если Дилан умрет, мне будет больно целую вечность. Но для него это все будет кончено. Больше никакой боли, лекарств и яда, вливаемого в хрупкое тело. Конец унизительной зависимости от других, когда тебе неподвластно никакое движение или потребность.

Я ожидала, что Макс уедет из больницы. Мы не часто ссорились, и обычно все заканчивалось тем, что Макс выскакивал из комнаты, а потом, остыв, возвращался и становился более сговорчивым.

– Меня злит, что ты всегда оставляешь за собой последнее слово, – сказала я однажды.

Макс был ошеломлен.

– Вовсе нет. Просто я боюсь сказать что-нибудь такое, о чем потом пожалею. Что-нибудь такое, чего ты не заслуживаешь.

Поэтому я нисколько не удивляюсь, обнаружив ключи от машины рядом с кроваткой Дилана. И я чувствую себя немного лучше, зная, что посреди ужаса сегодняшнего дня Макс позаботился обо мне, хотя в кабинете он смотрел на меня с ненавистью. Просто ему было там тесно.

В машине я автоматически включаю «Вырастить Би», но теперь, услышав голос Эйлин, я вспоминаю ее лицо, когда она говорила о возможности все изменить, прервав беременность, и я выключаю радио.

Приехав домой, я замечаю, что подъездная дорожка пуста – Макс забрал мою машину. В мою душу закрадываются дурные предчувствия, которые лишь крепнут, когда я вхожу в дом. Не заходя в кухню, я бегу наверх в нашу спальню и вижу пустое место на его тумбочке, где обычно лежат его книга, очки и стоит серебристый будильник, который он никогда не берет с собой в командировки. Пустые вешалки качаются на его стороне шкафа.

Я звоню ему на мобильный, но он выключен. Мои пальцы замирают над клавишами. Что же мне написать? «Ты от меня ушел?» Но это ясно и так. Я останавливаюсь на «Пожалуйста, позвони».

Но он не звонит. Он присылает мне сообщение час спустя, когда я стою на кухне, разогревая в микроволновке тарелку супа.

«Я поселился в отеле».

«Ты вернешься?»

Я смотрю на маленькие точки, говорящие о том, что Макс набирает ответ. Их гораздо больше, чем требуется для слова «да». Я бросаю взгляд на холодильник. К дверце прикреплены разные поделки: подкрашенные лепестки из отпечатков пальцев на фоне цветущих подсолнечников; осенние листья на бумажной тарелке в форме тыквы; снеговик из ваты с шарфом из папиросной бумаги. Все это принес из детского сада маленький мальчик, которого распирало от гордости. «Мама, смотри! Это Дилан сделал!» Боль сжимает в тиски мое сердце, когда приходит ответ от Макса.

«Только если ты передумаешь».

Как это случилось? Еще год назад мы были счастливой семьей. На прошлой неделе мы с Максом радовались, что Дилан снова дышит сам, и надеялись на лучшее. А теперь… Неужели мне придется выбирать между мужем и сыном?

На холодильнике висит пять картинок Дилана. Только пять. Еще несколько мы послали матери Макса и моим родителям. В кабинете Макса целая папка с рисунками. Один случайно завалялся в багажнике моей машины. Сколько всего? Сорок? Пятьдесят? Все остальные в конце каждой недели небрежно выбрасывались в мусорную корзину.

– В конце концов, это не Ван Гог, – с улыбкой говорила я Максу, держа в руке лист с шедевром сегодняшнего дня: брызги краски, выдуваемые соломинкой. И, чтобы смягчить моральный ущерб, вручала ему бокал пино нуар.

– Ты права, – соглашался Макс, оценивающе глядя на «произведение». – Это скорее Джексон Поллок.

Бросив листок в мусорное ведро, я прикрывала его газетой, чтобы не увидел Дилан.

– Мы же не можем хранить все.

Я с трудом подавляю стон. Внутри меня разрастается мучительный ком эмоций, сначала медленно и настойчиво, потом все быстрее и безжалостней. Чувство вины, гнев, стыд и горе.

Ну почему я не сохранила все? Все рисунки Дилана. Каждое перышко, которое он поднимал на прогулке, каждый камень, по которому он проводил пальцем, широко открывая глаза от удивления. Почему я не сохранила все это? Я набираю еще одно сообщение Максу: «Я просто хочу как лучше для Дилана».

Ответ приходит мгновенно:

«Я тоже».

Этой ночью я сплю тревожно и прерывисто. Мне снится Дилан, сидящий в лодке, и шторм уносит его все дальше и дальше в море. Я просыпаюсь в слезах и тянусь к Максу, но с его стороны кровати лишь пустое место.

Приехав в больницу, я ищу на стоянке свою синюю «Зафиру», а не найдя ее, не могу понять, облегчение или разочарование я чувствую. Я дольше обычного мою руки, надеясь, что Макс все-таки пришел.

– Доброе утро!

Шерил приветливая и оживленная, как всегда. Я сдерживаю себя, чтобы не спрашивать, видела ли она Макса.

– Я вставила Дилану носовую канюлю – за ночь его выделения накопились повсюду. Это ему немного по- может.

Тонкая трубка из прозрачного пластика обвивается вокруг головы моего сына, подавая кислород в его ноздри.

– Ты выглядишь усталой, – замечает Никки. – Плохо спала?

Кивнув, я сажусь рядом с кроватью Дилана. Мне так хочется задернуть шторки вокруг нас, но это будет выглядеть невежливо. Не знаю, почему до сих пор это меня волнует.

– Макс опять уехал?

– Да.

Я достаю из сумки вязание, до которого не дотрагивалась уже неделю. Да и сейчас мне не хочется вязать.

– Должно быть, это здорово – так много путешествовать.

От испуганной женщины, неуверенно топтавшейся рядом с Лиамом, не осталось и следа. Никки освоилась в отделении, и теперь она кладет свой обед в холодильник в семейной комнате и пишет рекомендации для других родителей.

– Но он, наверное, видит только аэропорты и свои номера в гостиницах? Где он на этот раз?

– В Бостоне.

Я говорю это, не задумываясь, и мой пульс учащается. Что если Макс сейчас войдет в палату? Придется выкручиваться: «Я такая рассеянная. Кажется, я перепутала даты».

…Мои мысли резко прерываются, когда Лиам издает едва различимый звук. Чуть слышный, не совсем стон, но уже больше, чем просто дыхание.

– Вы слышали?

В голосе Никки звучит надежда. Она вскакивает со стула, со скрипом провозя его ножками по полу. Шерил уже подбежала к Лиаму и склонилась над его кроватью. Два дня назад его отключили от аппарата искусственной вентиляции легких, и его тело постепенно освобождается от снотворного. «Теперь остается только ждать», сказала мне тогда Никки, пытаясь сохранить самообладание. Я сжала ее руку: «Будь рядом и готовь чистую футболку».

Лиам снова стонет – безошибочный знак, что ребенок просыпается, – и Никки с трудом сдерживает слезы.

– Я здесь, малыш. Мама с тобой.

Вставая, я задергиваю шторку между кроватями Дилана и Лиама.

– Чтобы вас не беспокоить, – бормочу я, но меня никто не слышит.

За шторкой раздаются возгласы: «Он просыпается, он и вправду просыпается!» Лиам кашляет, и Шерил зовет Инь, чтобы та принесла ему воды: «Но только маленькими глоточками, не слишком быстро», а мой мальчик лежит неподвижно, бледный и тихий, и я просто не могу этого вынести.

Выйдя из больницы, я прислоняюсь к стене и тяжело дышу, словно только что пробежала кросс. Я забыла надеть пальто, но иду несмотря ни на что – мне надо проветрить голову перед тем, как я вернусь в палату. Я приближаюсь к шеренге магазинов неподалеку и, зайдя в небольшой супермаркет, бесцельно брожу, наполняя корзину угощениями для семейной комнаты. Очередь в кассу слишком длинная, и я иду к автоматам самообслуживания.

– Она здесь! – бормочу я, в третий раз поднося к сканеру бутылку воды. – Ты же на нее смотришь!

Женщина у соседнего автомата смеется.

– Значит, не я одна разговариваю с этими штуками.

Я улыбаюсь в ответ, продолжая сканировать свои покупки и бросать их в пакет.

– Пожалуйста, положите товар в пакет, – говорит автомат через секунду после того, как я ставлю на платформу упаковку трубочек с заварным кремом.

– Он уже в пакете.

Соседка опять сочувственно смеется. Она уже закончила сканировать покупки и теперь набирает свой пин-код.

– Пожалуйста, положите товар в пакет.

Я вспоминаю о Лиаме, гадая, сидит ли он и достаточно ли он бодр, чтобы говорить. Потом поднимаю трубочки и снова бросаю их на платформу.

– Пожалуйста, положите товар в пакет.

Я спрашиваю себя, заметил ли Дилан, что я его оставила? Что, если он растерян и скучает? Меня захлестывает чувство вины.

– Он уже в пакете, черт бы тебя побрал!

Я швыряю трубочки на платформу с такой силой, что слышу, как они с хрустом ломаются.

На этот раз моя соседка не смеется.

– Пожалуйста, положите товар в пакет.

На лбу у меня выступает испарина, на глаза наворачиваются слезы, а из носа течет. Я хватаю упаковку с пирожными, размахиваюсь и бью ей о край моей корзины снова и снова, все громче и громче выкрикивая каждое слово:

– Он. Уже. В чертовом. Пакете.

Я смутно сознаю, что вокруг меня люди, чувствую чью-то твердую руку на своем локте, и кто-то рядом спрашивает: «С вами все в порядке, дорогая?»

Вырвавшись, я делаю шаг назад. Толпа зевак вокруг меня перешептывается и наблюдает; очередь к автоматам ломается, когда любопытные один за другим высовываются из нее, чтобы посмотреть на происходящее. Моя больше не улыбающаяся соседка, поймав мой взгляд, отводит глаза.

Рука, которая держала меня, принадлежит мужчине в черном костюме, неоновом жилете и с радиопередатчиком на поясе. Вид у него немного растерянный, ведь он привык иметь дело с воришками и несовершеннолетними хулиганами, а не с женщинами за тридцать, выведенными из себя автоматическими кассами. Я рывком подтягиваю сумку, висящую у меня на плече, и, высоко подняв голову, покидаю магазин. Уже в больнице я обнаруживаю, что все еще держу в руках этот проклятый пакет с трубочками.

– Ваш муж сегодня придет?

Вряд ли доктор Халили знает, что мой муж провел ночь в отеле, но в ее голосе столько сочувствия, словно ей отлично это известно. Уже вторая половина дня, но от Макса нет никаких известий. Суета вокруг Лиама стихла, он лежит неподвижно, а Никки, как приклеенная, сидит у его кровати. Теперь остается только ждать.

– Я… я не уверена. А что будет, если он… если мы не сумеем договориться?

– Вы не первые родители, у кого возникают разногласия относительно лечения. Мы можем предоставить вам независимого посредника, который поможет прийти к общему решению, и только потом…

– Это вряд ли произойдет.

Мне не хочется быть резкой, но она просто не знает Макса, она не знает, насколько глубоко он погрузился во все это, насколько глубоко он это чувствует и верит в успех.

– И что мы будем делать дальше?

Я говорю с уверенностью, которой на самом деле не чувствую.

Доктор Халили колеблется и слегка морщит нос.

– В том маловероятном случае, если мы не сможем прийти к соглашению, рекомендации будет давать Фонд медицинского страхования. Он также может обратиться в суд относительно дальнейшей судьбы пациента.

Я смотрю на врача, которая знает моего сына уже пять месяцев, но никогда не видела, как он бегает и разговаривает. Она гораздо больше меня знает о его операции, лекарствах, которые он принимает, о повреждении его мозга, которое для меня всего лишь темное пятно на томограмме. Я видела, как она выпрямилась, когда Макс говорил о протонно-лучевой терапии, я видела в ее глазах уважение. Макс произвел на нее впечатление – он производит его на всех. Сила убеждения у меня не меньше, но мне не хватает аргументов. Я не могу подкрепить свое решение цифрами и фактами, но только сердцем, инстинктом и болезненной, абсолютной уверенностью, что это самое лучшее, что я могу сделать для своего сына.

Способен ли этот врач принять правильное решение?

И что будет с нами, если она его сделает?

Глава 15

Лейла

– Вы не представляете, как мы вам благодарны, доктор Халили.

Лейла улыбается, глядя на Дарси, которая радостно лепечет и тянется пухлыми ручками к очкам Алистера. На ней ползунки с надписью «Два папы лучше, чем один». Прошло два дня с тех пор, как я сидела в «Комнате отдыха» с родителями Дилана, и обстановка в палате была тяжелая. Сегодня у нас наконец хорошие новости.

– Мы бы хотели выразить вам свою признательность, – заявляет Том. – У нас есть дом в Антигуа…

– С кондиционером, большим бассейном и видом на океан… – вставляет Алистер.

– …и мы бы хотели вас туда пригласить. Приезжайте с другом или, может быть, со своей матушкой.

Лейла думает о смене серого, дождливого Бирмингема на карибское солнце; думает о Хабибе, вечно дрожащей в своем толстом флисе.

– Спасибо, это очень великодушно с вашей стороны. Но я не смогу.

– Вы, конечно…

– Это политика больницы, – деликатно объясняет Лейла. – Ко всем пациентам мы должны относиться одинаково.

Мужчины явно обескуражены, и Лейла пытается загладить неловкость.

– Есть благотворительная организация «Друзья педиатрического отделения реанимации», – говорит она. – Думаю, они будут в восторге, если в следующей лотерее смогут разыграть отдых на Карибах. Если вы, конечно, не возражаете.

Оба мужчины с энтузиазмом кивают еще до того, как она заканчивает говорить.

– Мы будем только рады.

– Большое спасибо. Они собирают деньги на новый дефибриллятор. Бюджет Фонда предусматривает его замену только в следующем финансовом году.

– Это ужасно.

– У нас их только два – в операционной и в реанимации, но этого, конечно, недостаточно. Ваша поддержка будет для нас самой лучшей благодарностью.

Лейла провожает Бредфордов до конца коридора. Когда они прощаются, она не может удержаться, чтобы не обнять их обоих. По пути обратно она обнаруживает Пипу Адамс, наблюдающую за ними из дверей палаты. Лейла знает, как больно смотреть на чужого ребенка, возвращающегося домой из больницы, пока твой собственный болен и лежит без движения. Макс Адамс тоже здесь, но между ними что-то явно произошло, какой-то сдвиг в отношениях, и это наполнило палату тревогой.

Сейчас они сидят не бок о бок, как обычно, а по разные стороны кровати Дилана, поэтому любой разговор между ними может вестись только через сетку.

– Они почти не разговаривают, – сообщила утром Шерил. – Он ей сказал: «Потом я поеду к себе».

Когда Лейла не среагировала, Шерил, подняв брови, пояснила:

– К себе. Не домой, а к себе. Мне кажется, они разошлись.

Как это печально. Жаль, что она не может сказать Адамсам, что все наладится. Безусловно, это самое страшное, что может случиться с ними, но настанет день, когда они снова смогут улыбаться. Горная гряда, разделившая их и кажущаяся такой непреодолимой, никуда не исчезнет, но они научатся на нее восходить. На вершине они встретятся, посмотрят вниз и поймут, что совершили невозможное.

Но она им этого не скажет. Не имеет права. Вместо этого ей предстоит сделать самое трудное, что ей пришлось делать с момента получения квалификации врача. Лейла смотрит на стену, где висит доска с рисунками и благодарственными письмами. Школьные фотографии, снимки, сделанные на каникулах и выпускных вечерах. Профессиональные фотоработы: смеющиеся люди всей семьей лежат на полу ярко освещенной студии. Дети катаются на лыжах, играют в футбол и скачут на лошадях. Дети играют в баскетбол в инвалидных колясках и бегают на протезах. Дети, чьи жизни висели на волоске в этой самой больнице и чьи родители сидели в этой самой комнате и слушали врача, сообщающего им, что их ребенок может не выжить. Но они все же выжили.

Сегодня Лейла должна сообщить Пипе и Максу Адамсам об официальных рекомендациях больницы относительно будущего Дилана. Они могут согласиться с ними, а в случае разногласий Фонд передаст дело в суд.

Перед этой встречей у нее есть двадцать минут свободного времени, которых хватит только на то, чтобы дойти до столовой и вернуться обратно. Поесть она уже не успеет. Поэтому вместо столовой Лейла идет в кабинет к Нику и залпом выпивает там стакан чая, налив его из чайника, который он прячет в шкафу.

– Они могут согласиться, – говорит он.

– Вряд ли.

– Тогда у тебя будет поддержка Фонда. Ты же действуешь не от своего имени.

Но выглядит это именно так.

Среди свертков с едой, которые Хабиба, надеясь на лучшее, дала с собой Лейле, есть плоский, обернутый фольгой пакет. Лейла улыбается. Тадиг. Лепешка из персидского риса – лакомство, которое в ее детстве Хабиба пекла, когда приходили гости. Она разрывает лепешку пополам и вручает половинку Нику.

– Потрясающе! На твоем месте я бы спрятал паспорт твоей матушки.

– Да, это вкусно, – говорит Лейла, чувствуя себя защищенной любовью матери.

По дороге в отделение она звонит Руби.

– Я хотела позвонить раньше, но не смогла. Извини, что опоздала на твое торжество, Руби. И прости меня за резкость.

Руби никогда не была злопамятной.

– Ты была какая-то напряженная. Я за тебя переживала.

– Да я всегда напряженная.

Лейла пытается обратить все в шутку.

– Нет, не всегда. Что у тебя случилось?

Лейла немного рассказывает Руби о происходящем. Та молча слушает, а потом восклицает:

– Господи, какой ужас! Я бы с ума сошла. Как ты все это выносишь?

– Мне надо идти, – прерывает ее Лейла, остановившись у двери в палату.

– Если тебе понадобится моя помощь, ты только скажи, ладно?

Если Лейла упадет, здесь ее подхватит множество рук. Это немного утешает. Но когда она, вызвав из палаты Макса и Пипу, идет впереди них по коридору, чтобы еще раз поговорить с ними в «Комнате отдыха», то чувствует себя одинокой и беспомощной.

– Нет, – произносит Макс Адамс, сотрясаясь всем телом. – Я не позволю вам сделать это.

– Я понимаю, что для вас это плохие новости. Мы подробно рассмотрели случай Дилана, и, хотя мы допускаем, что протонно-лучевая терапия может уменьшить опухоль, полностью она ее не уничтожит.

– Значит, вы позволите ей расти? Пока она не убьет его!

– Мы назначим паллиативное лечение, которое облегчит состояние Дилана и позволит ему не страдать от боли.

– Это ты виновата. – Макс поворачивается к Пипе, которая до сих пор не произнесла ни слова. – Мы же вместе все решили. Вместе. А потом ты передумала и теперь…

Замолчав, Макс трет руками лицо.

– Семейная служба поддержки и консультаций выделит Дилану независимого куратора, который назначит ему адвоката, – объясняет Лейла, глядя в пустое пространство между Максом и Пипой. – Вы будете сторонами в судебном разбирательстве, имеющими право выступать в суде.

– Нам придется подавать в суд? – растерянно спрашивает Пипа. – Друг на друга?

Лейла продолжает, тщательно подбирая слова:

– Больница обратилась за решением суда, запрещающим Дилану покидать больницу и проходить любое лечение, кроме паллиативного. Это обращение может быть отозвано в любой момент…

– Значит… – пытается перебить Макс, но Лейла упрямо продолжает:

– …если вы оба дадите согласие на такой план действий.

В комнате повисает молчание: все трое размышляют, что это означает для Дилана. И для них самих.

– Тогда увидимся в суде. – Макс бросает взгляд на жену, и Лейла пытается понять, видит ли Пипа печаль в глазах Макса за гневом в его голосе. – С вами обеими.

Голова у Лейлы раскалывается. В половине девятого она договорилась встретиться с Джимом, и теперь ей хочется отменить свидание, но уже восемь, и ей неловко его подводить.

Они встречаются в «Королевском гербе».

– Лаймовый сок с содовой сейчас прибудет, – с театральным поклоном объявляет Джим и исчезает в баре.

Лейла замечает столик, за которым она сидела с Ником в день вечеринки Руби. Вспомнив, как он деликатно отверг ее предложение провести вечер вместе, она заливается краской.

Через минуту появляется Джим с пинтой пива и соком для Лейлы.

– Ну, Халили, расскажи мне о своем дне. Самое хорошее и самое плохое. Давай, выкладывай.

Он говорит так, словно развлекает толпу, – энергично, рассчитывая на смех, – и Лейла задумывается о том, не надоест ли ей это со временем. Но все же она невольно улыбается.

– Самое хорошее? – Она поднимает стакан. – Выпить после работы.

– Это самое хорошее? Вау, ну и дерьмовый же был у тебя денек.

Он усмехается, но, взглянув на Лейлу, меняет тон:

– У тебя и вправду был тяжелый день?

Лейла кивает.

– Не хочешь рассказать?

– Ну, он не хуже всех остальных… – Она напрягается, стараясь подобрать нужные слова, и смотрит ему прямо в глаза. – Пациенты иногда умирают, верно? Мы теряем людей. Постоянно. Но… – Она пожимает плечами. – Такая уж у нас работа.

– Это не делает ее легче.

Они молча потягивают из своих стаканов. Лейла думает о Пипе и Максе.

– Родители одного моего пациента не могут договориться о его судьбе.

Джим задумчиво кивает.

– Такое случается. И даже чаще, чем думают люди.

Ему частенько приходится быть свидетелем яростных ссор. «Он не поедет в больницу… Нет, поедет! Я поеду вместе с ним… Нет, я поеду! Не прикасайся к нему… Да сделайте же что-нибудь!» Лейла понимает, что аргументы Джима нельзя считать менее серьезными только потому, что они возникают на улице, в пабе или у кого-то дома. Он каждый день имеет дело с вопросами жизни и смерти – возможно, даже чаще, чем она. И ему больше чем кому-либо понятны ее проблемы.

– Мой пациент смертельно болен.

За соседними столиками никого нет, но Лейла все равно говорит вполголоса. Джим хмурится, уткнувшись в свое пиво.

– Мы рекомендуем паллиативный уход до конца его жизни. Мать согласилась, а отец нет.

Джим поднимает глаза.

– И что теперь?

– Мы обращаемся в суд. И пусть решает судья.

После недолгого молчания Джим откидывается на выцветшую спинку скамьи.

– На прошлой неделе у меня был пациент с отказом от реанимации. Старик с остановками сердца и измученный раком. Его много раз отправляли в больницу, и, похоже, с него уже было достаточно. Когда его в последний раз туда привезли, он заявил, что не хочет, чтобы его реанимировали. И его жена, конечно, знала об этом. – Джим делает глоток и осторожно ставит стакан на стол. – Только, когда с ним случился очередной приступ, она потребовала, чтобы мы спасли ему жизнь.

– И как вы поступили?

– Мы дали ему спокойно умереть. А его жена назвала меня убийцей, и, хотя я собственными глазами видел подписанное им распоряжение, мне казалось, что она в чем-то права.

– Сожалею.

Джим пожимает плечами.

– Ты же сама сказала, что такая уж у нас работа.

Они переходят к более приятным темам: где родились и выросли и что привело их в Бирмингем. У Джима талант к подражанию, и Лейла так смеется над его пародиями на коллег, что у нее начинает колоть в боку. Они заказывают еще по стаканчику, потом еще по одному, и Лейла не замечает, как проходит вечер. Взглянув на часы, она с удивлением обнаруживает, что засиделась почти до полуночи.

– Нам надо это повторить, – говорит Джим, когда они выходят из паба.

Для Лейлы вечер был замечательный. Три часа подряд она смеялась и болтала, выйдя за пределы палаты интенсивной терапии и собственного мирка. Но по дороге домой на нее наваливаются прежние проблемы, она вновь думает о Пипе, Максе и Дилане, и сердце ее сжимается от жалости.

Как у большинства иранцев, у Лейлы на окнах двойные занавески. Тяжелые шторы с рисунком, которые она задергивает в холодные темные вечера, и тонкий тюль с золотыми фестонами по краям. Сейчас те и другие задернуты, но когда Лейла прислоняет велосипед к решетке и натягивает на седло цветастую шапочку для душа, она слышит мелодию рекламного канала и звук женского голоса, говорящего о каком-то бытовом приборе. Это пылесос? Или кухонный комбайн? Она входит в дом.

– Лейла-джан! Я приготовила торши.

Лейле не нужно заглядывать в шкафы, она и без того знает, что полки там уставлены рядами банок с овощами – цветной капустой, морковью и сельдереем – в остром пряном соусе.

– Вильма к тебе не заходила? Она говорит, что скучает по тебе.

Лейла отлично знает, что Вильма не может скучать по Хабибе, потому что та так ни разу и не вышла из дома. Хабиба отворачивается, увлеченная рекламой какого-то устройства для подтяжки лица в домашних условиях.

«Четыре минуты, и кожа становится натянутой и упругой, а ваше лицо выглядит моложе!» Ведущая издает пронзительный смешок.

Лейла чувствует, как ее захлестывает обида. На свою мать, потому что та не хочет подружиться с Вильмой. На рекламный канал за его дешевые уловки.

– Может, и заходила. Я слышала, как кто-то стучался в дверь, но мой шарф был наверху, и пока я за ним ходила…

Пожав плечами, Хабиба поднимает вверх руки.

– Мама!

Лейла берет пульт и выключает телевизор.

Хабиба возмущенно ахает.

– Может, она и хорошая женщина, но разве она говорит на фарси? Нет, не говорит. А я понимаю английский? Нет, не понимаю. Я же тебе говорила, Лейла, что мне здесь и так хорошо. Я готовлю, смотрю свой канал.

Хабиба замолкает. Потом смягчается. В конце концов, это ее мать.

– Что случилось, Лейла-джан?

Лейла рассказывает ей о Дилане Адамсе и о суде, который причинит его родителям не меньше страданий, чем болезнь сына.

Обхватив руками голову дочери, Хабиба трет большими пальцами ее виски.

– Лейла, ты у меня хорошая девочка и доктор тоже хороший. Делай то, что считаешь нужным.

И Лейла, как ребенок, отдает себя в объятия матери.

Глава 16

Макс

По обе стороны гостиничного бассейна стоят шезлонги, на сетчатых сидениях которых лежат туго свернутые полотенца. От горячей ванны в углу поднимается пар. Последние две недели я приходил сюда в шесть утра, чтобы положить конец безуспешным попыткам заснуть и заодно заполнить лишние часы до того, как проснется весь остальной мир. Я плаваю, бегаю и достаточно много работаю, чтобы отделаться от Честера и сосредоточиться на единственно важном для меня деле – лечении Дилана.

Я стою на краю бассейна, стараясь сохранить равновесие. Дно бассейна выложено черной плиткой, отчего вода кажется темной и похожей на зеркало. Я наклоняюсь вперед и на секунду теряю равновесие. Это точка невозврата. Теперь я не смогу передумать, даже если бы захотел. Я ласточкой ныряю в воду, скользя животом так близко к дну, что почти задеваю его.

Мне запрещено посещать Дилана до трех часов дня, и это ограничение раздражает меня каждый раз, когда я о нем вспоминаю.

– Я должна думать и о других больных, – заявила мне доктор Халили.

Но ведь это была не ссора. Просто разговор на повышенных тонах, только и всего, когда Пипа осмелилась заявить, что я «таскаю Дилана по всем этим судам», а я напомнил ей, что она была той, кто это начал, нарушив наш договор и вынудив больницу обратиться в суд. Мы сидели, уставившись друг на друга, недоумевая, как мы могли дойти до такого.

– Прошу вас, мистер Адамс, – остановила меня доктор Халили, предложив нам договорить в «Комнате отдыха», но я не двинулся с места.

Я смотрел в коридор, где мастер устанавливал на стене новый дефибриллятор, и старался удержать слезы, которых она не должна была видеть. Мне была ненавистна эта комната с ее листовками на журнальном столике и коробкой салфеток, услужливо оставленной для плачущих родителей. Меня раздражали яркие подушки, которые, по мнению какого-то умника, могут заставить скорбящего родителя чувствовать себя лучше. Я ненавидел толстое рифленое стекло на двери, отделяющее счастье от несчастья. Все это было мне глубоко противно.

– Возможно, если вы с миссис Адамс будете навещать Дилана порознь, это облегчит работу медперсонала.

Я открыл рот, чтобы возразить, но она добавила:

– И для Дилана так будет лучше.

Мне пришлось согласиться – а что я мог сделать? – и с этого момента с трех до полуночи я занимался только Диланом и поиском аргументов, которые помогут спасти ему жизнь.

Очки для плавания, позаимствованные у зевающей девушки за стойкой, испещрены царапинами и помутнели от времени. Придерживаясь линии, обозначенной на дне бассейна цветной плиткой, я, задерживая дыхание, плыву под водой.

Когда мне было десять, я мог не дышать, пока не проплывал пятьдесят ярдов[5]. По субботам я ходил в секцию по плаванию, и после тренировок мы бездельничали и валяли дурака. К примеру, задерживали дыхание под водой. Пятьдесят ярдов могли проплыть только двое из нас – я и девочка, которую звали Блэр. Она жила по соседству с нами и на юношеском чемпионате страны победила в заплыве стилем баттерфляй.

Сейчас же я задыхаюсь еще до того, как мои пальцы касаются противоположной стенки бассейна, хотя его длина не превышает двадцати пяти ярдов. Сгруппировавшись и втянув подбородок в грудь, я пытаюсь оттолкнуться от стенки, стараясь сделать это плавно и энергично. Но в легких появляется боль, и я толкаюсь только одной ногой, нарушая рисунок разворота. Меня выталкивает на поверхность, и я встаю во весь рост, судорожно ловя ртом воздух и отчаянно кашляя.

– Вы в порядке?

Это девушка, сидевшая за стойкой. Она стоит у раздевалки со стопкой полотенец в руках.

– Все отлично.

Смущенный присутствием свидетеля, я снова плыву, рассекая водную поверхность четкими движениями и перекатывая тело из стороны в сторону при каждом третьем взмахе, чтобы сделать вдох. Мои легкие все еще горят – слишком много лет прошло с тех пор, как мне было десять.

Я стал учить Дилана плавать, когда ему было три месяца. Пипа считала, что это слишком рано, но ему это нравилось. Настоящий маленький человек-амфибия. Мы сфотографировали его под водой: широко раскрыв глаза, он тянет ко мне ручки. Я брал его в бассейн в субботу утром, а потом мы сидели в кафе, макая печенье в горячий шоколад. Теперь это в прошлом. Я чувствую давление в груди, но понимаю, что легкие здесь ни при чем, а потом внезапная острая боль в груди заставляет меня задуматься о сердечном приступе. Перед глазами все расплывается, но дело не в поцарапанных очках – это слезы, которые их наполняют. Дилан. Укрывшись под водой, я рыдаю, расходуя остатки воздуха в легких, пока не чувствую наконец облегчение.

Я проплываю еще двадцать таких же отрезков, пряча слезы в воде. Когда мои очки заполняет влага, я срываю их и плыву быстрее, не обращая внимания на хлор, разъедающий глаза. Двадцать махов на длину бассейна. Восемнадцать. Пятнадцать. Выбившись из сил, я хватаюсь за бортик и повисаю на уставших руках, чувствуя, как расслабляются мускулы. Потом выхожу из воды и одеваюсь. Мне надо успеть на поезд.

У моего адвоката Лауры Кинг есть офис в Лондоне, и ее услуги стоят двести десять фунтов в час. На ее безымянном пальце сверкает крупный бриллиант, и я невольно задаю себе вопрос, скольким часам работы он эквивалентен. Целому дню? Паре дней? У нее просторный кабинет с полукруглым столом из орехового дерева и двумя диванами, стоящими друг напротив друга. На них мы сейчас и сидим. Мужчина с хипстерским пучком на затылке приносит нам кофе и поднос с крошечными круассанами.

– Я не уверена, что вы завтракали, – произносит Лаура.

На ней черный брючный костюм и белая накрахмаленная блузка. Когда она откидывается назад, жакет раскрывается, демонстрируя ярко-красную подкладку, и я невольно вспоминаю о наряде Дракулы, который Пипа однажды надевала на костюмированную вечеринку.

– Ну что ж, приступим к делу.

Я благодарен ей за деловой тон и отсутствие сочувствия. Это позволяет мне говорить о Дилане без эмоций и надрыва. Мы просто обсуждаем судебное дело, и только так я смогу вынести все это.

– Больница выступила с заявлением, что поддержание жизненных функций ребенка больше не отвечает его интересам, – читает Лаура, глядя в папку, лежащую у нее на коленях. – В частности, они утверждают, что а) ребенок не способен согласиться на лечение или отказаться от него по причине его младенческого возраста и б) в его интересах прекратить лечение для поддержания жизнедеятельности и ограничиться паллиативным лечением на усмотрение лечащих врачей. Все правильно?

Она поднимает глаза, и я послушно киваю, хотя вовсе не считаю это правильным. Мне так не хватает Пипы. Мы должны были пройти это рука об руку, а вместо этого я сижу здесь один, мучаясь от несправедливости происходящего.

– Как можно в его интересах отказываться от лечения, которое может спасти ему жизнь?

– Именно это мы и должны доказать в суде.

Лаура по одному загибает тонкие пальцы.

– Мы будем доказывать, во-первых, что протонно-лучевая терапия, на которой вы настаиваете, имеет серьезный шанс на успех; во-вторых, что ее потенциальная польза перевешивает вред, который она может нанести Дилану.

– Какой вред?

– Последствия трансатлантического перелета, смена больниц, лишнее облучение…

Лаура пожимает плечами, словно намекая на бесчисленные риски, и меня охватывает гнев. Чтобы не встречаться с ней взглядом, я беру круассан и, разорвав его пополам, кладу на салфетку. Да, риски существуют. Да, перелет через полмира будет для него тяжелым, не говоря уже о побочных эффектах протонной терапии.

Но альтернатива… она еще хуже.

– Больница утверждает, что после протонно-лучевой терапии ожидаемое качество жизни вашего сына будет значительно ниже приемлемого.

– А кто определяет, что приемлемо, а что нет?

– Отличный вопрос. Это весьма субъективное понятие. Мы должны продемонстрировать, что жизнь Дилана может быть вполне приемлемой, несмотря на его инвалидность.

– Что я должен сделать?

Я сознательно копирую деловой тон моего адвоката.

– Помочь мне с доказательствами.

Лаура заглядывает в свои записи:

– Доктору Сандерсу позволят приводить доказательства по видеосвязи, но он должен предварительно осмотреть Дилана и сделать свои выводы, чтобы поддержать ваше дело.

Я уже потерял счет докторам, с которыми говорил в последние две недели, и электронным письмам на тему «Ребенок с медуллобластомой». Кто же знал, что в США так много центров протонно-лучевой терапии? Я нашел доктора Сандерса, когда вместо «онколога, практикующего протонную терапию», стал вводить в поисковую строку «судебные дела по протонной терапии».

«Мистер и миссис Хаус выражают огромную благодарность доктору Грегори Сандерсу, чьи компетентные свидетельства повлияли на решение суда».

Я нашел нужного нам доктора.

Раньше я ничего о нем не слышал. Но он существовал и умел побеждать.

– Я также предлагаю поговорить с независимыми физиотерапевтами и детскими психотерапевтами, – продолжает Лаура. – Любыми из тех, кто может оценить состояние Дилана без нажима со стороны Фонда.

– А что если они скажут то же самое, что и доктор Халили?

– Тогда мы просто не будем использовать их свидетельства.

Покопавшись в папке, Лаура снова поднимает глаза.

– Насколько я понимаю, протонная терапия может продлить жизнь вашему сыну, но полностью опухоль не удалит. Так что проживет он совсем недолго. Вы к этому готовы?

– Дилану почти три года. Месяц составляет три процента его жизни. Три процента. Даже если протонная терапия подарит нам лишь девять месяцев, это добавит ему еще двадцать пять процентов жизни. Для нас с вами это все равно что десять лет. Вы бы согласились на это?

Лаура предпочитает не отвечать на вопрос, ограничиваясь лишь кратким «Я понимаю».

– Что может помешать мне забрать Дилана из больницы?

Похоже, она обеспокоена моим вопросом, но вида не подает.

– Сейчас практически ничего, но ведь все может быстро измениться, мистер Адамс. Полиция может выдать ордер на защиту в чрезвычайной ситуации, Дилан может быть отдан под опеку суда или попасть под закон о недопустимых действиях с правом ареста нарушителя. И, что самое главное, отсутствие необходимых лекарств и оборудования может существенно ему повредить.

Я молчу, и она смотрит мне в глаза.

– Мистер Адамс, вы на сто процентов уверены, что хотите идти в суд? Независимо от его исхода он будет иметь далеко идущие последствия для вас и вашей семьи.

В ее глазах мелькает сочувствие, и я отвечаю, не позволяя себе прислушиваться к закрадывающимся сомнениям:

– Да, я уверен, мисс Кинг. Я хочу дать своему сыну шанс на жизнь.

– Тогда будем действовать, – после небольшой паузы отвечает Лаура.

Покидая ее кабинет, я смотрю на часы, мысленно добавляя четыреста двадцать фунтов к счету, который накручивается в моей голове. К счастью, у нас есть сбережения, но судебные издержки съедят их в мгновение ока еще до того, как начнут поступать счета за лечение. Доктор Сандерс согласился лечить Дилана бесплатно, хотя это могло бы обойтись для нас в сумму до ста тысяч долларов. «Чистая благотворительность», – сказал он, и я думаю, что это так лишь отчасти. Реклама для клиники – вот основная причина. Еще одно дело, выигранное в суде, еще одна строчка в его резюме. Но мне не важны мотивы, главное, что Сандерс взялся за это дело. Мне придется оплатить его билеты на самолет, гостиницу в Хьюстоне и наши каждодневные расходы. Я чувствую прилив горечи, думая о том, что я когда-то переехал в эту проклятую страну с ее архаичными законами; что послушал Пипу и не оформил медицинскую страховку; что лучше бы нам никогда не встречаться…

Правда, тогда у меня не было бы Дилана.

Я не смогу оплатить все расходы на лечение сына, и занять такую сумму не получится тоже. Я думаю о том, сколько раз на фейсбуке я видел просьбы о помощи. «Не могли бы вы пожертвовать несколько фунтов, чтобы помочь?» Как часто я откликался? Возможно, не каждый раз, но довольно часто. Это были небольшие деньги, но все же деньги. А если откликов набирается много…

В поезде, по дороге в Бирмингем, я нахожу благотворительный сайт «Помоги мне» и завожу там аккаунт. Я создаю страницу, добавляю туда историю Дилана и несколько фотографий. Листая альбом с ежедневными фотографиями, который завела Пипа, я задерживаюсь на той, где нас трое. Это селфи: мы сидим, прижавшись друг к другу щеками, и улыбаемся во весь рот. Снимок сделан с близкого расстояния, так что фона совсем не видно. Я чувствую стеснение в груди, совсем как раньше, когда рядом со мной были Пипа и Дилан. По пятницам, приходя с работы, я забывал обо всем, мир сжимался, и в нем оставались только Пипа, Дилан и я.

А что будет после суда?

Поедет ли Пипа в Хьюстон? Я знаю ответ еще до того, как сформулировал вопрос. Конечно, она поедет. Она нужна Дилану. Часто заморгав, я смотрю в окно на голые поля, пытаясь справиться с собой и не разрыдаться. Мне она тоже нужна. Оказывается, есть люди, которых отчаянно любишь, даже если тебе ненавистны их поступки.

Я рассылаю просьбы о помощи всем, кто есть в моей адресной книге, потом открываю твиттер и даю ссылку на сайт «Помоги мне». Добавляю две фотографии Дилана. На одной он, смеясь, сбегает с песчаной дюны в Вулакомбе, на другой, бледный и прозрачный, закрыв глаза, лежит в палате интенсивной терапии.

«Мне не позволяют отправить моего сына на лечение, которое спасет ему жизнь. Разве отец не имеет на это права? Прошу вас, помогите собрать деньги на судебную защиту Дилана Адамса и прохождение курса лечения в Америке».

Добавив несколько хештегов – #правонажизнь #заботаодетях, – я рассылаю этот твит всем знаменитостям, которые только приходят мне в голову, с припиской: «При возможности сообщите об этом в средствах массовой информации». Оставшееся время я провожу в поисках новых знаменитостей, обновляя и пересылая сообщения.

«Как это грустно!» – написала в твиттере женщина по имени Алекса Пападакис. В ее биографии упоминаются три реалити-шоу и ссылка на ее менеджера. «Давай ретвит – делай свое дело!» – продолжает она. Грустный смайлик завершает ее пост, который уже успели просмотреть сорок восемь человек. Подписчики Алексы последовали ее примеру, и вскоре ко мне потянулся поток плачущих смайликов и хештегов. Войдя на сайт «Помоги мне», я увидел, что большой жирный ноль превратился теперь в тридцать фунтов. Мы на правильном пути.

До палаты я добираюсь только в начале пятого. В твиттере на меня обрушился шквал ободряющих посланий, но отвечать на них довольно утомительно. Закончив, я с облегчением выключаю смартфон и задергиваю шторку вокруг кроватки Дилана, отгораживая себя от всех остальных. Приглушив таким образом Слейтеров и Шерил с Аароном, я опускаю бортик кровати и осторожно беру на руки Дилана. Глаза у него открыты, но тело безжизненно, как у спящего.

– Весь мир на твоей стороне, чемпион, – шепчу я.

Когда родился Дилан, акушерка посоветовала Пипе положить его на обнаженную грудь, и укрыла их обоих одеялом.

– Для новорожденных очень полезен прямой контакт с материнским телом, – сказала она Пипе. – Это позволяет отладить ритм сердцебиения и дыхания, стабилизирует температуру и даже увеличивает содержание кислорода в крови малыша.

Я усаживаю Дилана к себе на колени. Он похож на тряпичную куклу: его спина не гнется, а голова слишком тяжелая, чтобы держаться на тонкой шейке. Прижимая к себе сына одной рукой, другой я расстегиваю на нем пижаму, а затем и свою рубашку. Я сажаю его так, что его ноги оказываются по обе стороны от моих, голова ложится в изгиб моей шеи, а его голая грудь соприкасается с моей. Вытянув из кровати флисовое одеяло, я накрываю им его спину. Меня захлестывают эмоции, но я не даю им воли. Сейчас не время. Мой мальчик не должен видеть меня таким.

Я чувствую, как его сердце трепещет в худой груди. Смотрю на показания монитора и вижу, как уровень насыщения кислородом поднимается с девяноста трех до девяноста шести процентов. Чувствую, как замедляется его пульс. А потом закрываю глаза и забываю о приборах. Дилан сам говорит мне о себе. Я ощущаю теплоту его тела и размеренный стук его сердца. Чувствую влажное дыхание на своей шее. Прислушиваюсь к его жизни – и знаю, что она есть.

Глава 17

Пипа

Я выключаю будильник, прежде чем он зазвонит, и лежу в темноте. Макс ушел три недели назад, и за это время я спала не дольше нескольких беспокойных часов, просыпаясь с чувством свинцовой тяжести в груди, будто что-то вдавило меня в постель. Этим утром тяжесть еще сильнее, а глаза опухли от слез. Всю вторую половину вчерашнего дня мой адвокат и его команда были заняты изучением состояния Дилана, и это стоило мне бессонной ночи – фразы из медицинских заключений кружились вокруг меня в темноте спальни. «Дальнейшее качество жизни представляется бесперспективным… мучительные припадки… необходимость постоянного приема болеутоляющих средств».

Каждая сторона судебного разбирательства должна представить независимые свидетельства в свою пользу, главными из которых являются медицинские заключения.

– Судье необходимы разные точки зрения.

Мой адвокат Робин Шейн так отчаянно молод, что его борода кажется позаимствованной у кого-то постарше. Разговаривая, он доброжелательно щурится, и это делает наше общение менее официальным. Его нанял мой отец, отправившись со мной на нашу первую встречу. Он вручил Робину свою визитную карточку, попросив прислать счет ему. Мои возражения были категорически отметены.

– Тебе и без того достается, чтобы еще беспокоиться о деньгах, – сказал мне мой папа.

Я вглядывалась в его лицо в надежде найти подтверждение того, что я поступаю правильно, но оно, как всегда, было непроницаемым.

– Никто не может решать за тебя, Пипа. Ни мы, ни Макс, – только и сказал он.

– Разве ты заплатил бы за адвоката, если бы считал, что я неправа?

– Да, – просто ответил отец. – Потому что мы прежде всего думаем не о внуке, а о своей дочери.

Требование «разных точек зрения» предполагает, что Дилан будет осмотрен четырьмя разными врачами, один из которых будет выбран государственным юридическим органом. С полученными заключениями все стороны дела ознакомятся по мере их поступления еще до начала суда, который уже приближается.

– Я не думала, что все произойдет так быстро, – сказала я адвокату со вздохом. Теперь мы должны доказать в суде, что продлевать Дилану жизнь слишком жестоко по отношению к нему.

Я включаю свет. Сегодня я приеду в больницу пораньше. У меня с Диланом осталось не так много времени, и я хочу, чтобы он кое-что увидел еще хотя бы раз в его короткой жизни.

Мои джинсы уже несвежие, и внизу они заляпаны грязью. Я пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз мыла волосы и принимала душ. Я моталась между домом, больницей и юристом, не думая о том, как выгляжу. В конце концов, Дилану это безразлично, так почему я должна об этом беспокоиться?

Я вспоминаю о времени, когда я сидела на кровати, помогая Максу паковать чемодан. Выбирала ему галстуки и рубашки, которые бы говорили: «У меня все под контролем, вы можете мне доверять, со мной можно иметь дело». Боевая раскраска. Доспехи. Не в моих силах изменить то, что происходит, или то, что делает Макс, но я могу изменить к этому свое отношение.

Двадцать минут спустя я стою перед зеркалом и делаю глубокий вдох. Так уже гораздо лучше. Я чувствую себя сильнее. На моем лице косметика: пудра, тушь для ресниц, губная помада. И хотя я по-прежнему в джинсах, они, по крайней мере, чистые. Я надеваю сапоги на каблуках вместо угг, которые не снимала уже несколько недель, и чувствую себя выше не только физически, но и духовно. Теперь я в порядке.

Спустившись вниз, я пью апельсиновый сок, потому что это быстрее, чем заваривать чай и ждать, пока он остынет. Меня захлестывает привычное желание быть рядом с сыном, и, оставив стакан недопитым, я отъезжаю в госпиталь. Дороги обледенели, и я с неохотой сбавляю скорость. Я думаю о том, что сказать медсестрам. Они обязательно мне разрешат.

– Прости, Пипа, но это невозможно.

– Шерил, ну пожалуйста. Он лежит здесь уже шесть месяцев. Мальчик полгода не видел неба.

Окна в нашей палате маленькие и высоко расположены. Из них можно увидеть лишь серую кирпичную стену соседнего здания. Как в тюрьме. Даже хуже.

– Если судья вынесет решение, у нас с Диланом останется всего несколько недель. Я хочу, чтобы он снова почувствовал ветерок на своем лице и услышал, как поют птицы.

Отведя глаза, Шерил покусывает губы. Я жду, затаив дыхание, но она снова качает головой.

– Это слишком рискованно. Нам придется переносить монитор и…

– Это все равно, что пойти в семейную комнату, просто немного дальше.

Мы с Диланом ходили в семейную комнату в тихий час, когда было достаточно персонала, чтобы помочь нам перенести все необходимые приборы. Там мы включали мультики и подпирали Дилана подушками так, чтобы он мог видеть экран. Стараясь не смотреть в его остекленевшие глаза, я комментировала происходящее на экране в надежде, что он слышит мой голос и понимает, что я говорю.

– Ну, пожалуйста, Шерил. Я тебя умоляю. Всего несколько минут.

Когда будет вынесено решение суда, Дилан сможет получать только болеутоляющие средства. И в случае очередного приступа его не будут реанимировать.

– На улице слишком холодно.

– Мы завернем его в одеяло.

– Мне очень жаль, но…

Я вцепляюсь в прутья кроватки Дилана. Я была так уверена, что Шерил согласится.

– Не могла бы ты хотя бы спросить доктора Халили?

– Я схожу за ней, – вздыхает Шерил.

После ночной смены у доктора Халили слегка взъерошенный вид. Ее куртка и брюки измяты и испачканы, а из хвостика выбились пряди волос. Она проводит рукой по лбу Дилана и поднимает на меня глаза.

– Десять минут. И только в нашем сопровождении.

Меня захлестывает волна благодарности и облегчения.

– Спасибо! Но нам надо…

– Мы пойдем прямо сейчас.

Доктор помогает мне завернуть Дилана в одеяло. Санитар Поль привозит инвалидное кресло, а Шерил берет штатив с капельницей и кислородную маску.

– На всякий случай, – объясняет она.

– Готовы?

Я киваю, но доктор Халили обращается не ко мне, а к персоналу:

– Отнеситесь к этому так, как будто мы перевозим его в другую палату.

Поль берется за кресло. Оно слишком велико для Дилана, и он валится набок в подушки, которыми мы его обложили. «Так проще, чем на каталке», – сказала доктор Халили. «И не так заметно», – думаю я.

– Куда везти, мадам? – спрашивает Поль.

– К скамейке под большим дубом рядом со стоянкой.

И мы отправляемся в путь. Невероятная процессия из доктора, медсестры, санитара и меня. Дилан похож на короля, которого несут в портшезе, а может быть, на индийского принца, восседающего на слоне. Шерил катит монитор, я несу штатив с капельницей, а доктор Халили бодро шагает впереди. Мы кружим по больнице, стараясь как можно дольше избежать холодного уличного воздуха. Я не отрываю глаз от Дилана, а Шерил – от его монитора. Его показания скачут, но в допустимых пределах. Сердечный ритм замедляется, но вполне стабилен.

У нас все получилось.

Я сажусь на мокрую скамейку, и доктор Халили передает мне легкого как перышко сына, словно я только что произвела его на свет, а она принимала роды.

– Десять минут, – мягко, но решительно напоминает мне она, и все отходят в сторону.

Вокруг все еще темно, но уже не так, как во время моего пути в госпиталь. Больничные корпуса у нас за спиной окутаны ровным желтым светом фонарей и фар подъезжающих машин. Но перед нами только газон, тянущийся в сторону города.

– Теперь уже скоро, – шепчу я Дилану.

Небо постепенно голубеет, и на горизонте появляется золотая полоска.

– Я хочу…

У меня перехватывает дыхание, но я беру себя в руки. Я должна это сказать, а он непременно должен услышать.

– Хочу, чтобы ты знал, что я любила тебя с того момента, когда узнала о твоем существовании, и даже раньше.

Дотронувшись до пятнышка цвета чая с молоком, я слышу, как Макс со смехом говорит: «По крайней мере, теперь я точно знаю, что он мой», и зажмуриваю глаза, чтобы умерить нестерпимую боль сегодняшнего дня.

– Когда ты родился, я дала клятву, что буду защищать тебя и никому не дам в обиду…

Я стараюсь не расплакаться, чтобы показать Дилану, что я тоже могу быть мужественной.

– Прости, что не смогла защитить тебя от болезни, но в обиду я тебя не дам, малыш. Я избавлю тебя от боли и всех этих трубок и лекарств. И когда суд разрешит тебе уснуть, все плохое для тебя закончится.

Я молча глотаю слезы, стараясь не выдать себя ни единым звуком, чтобы Дилан не догадался, как я несчастна. Его теплое тельце лежит у меня на руках, и утренний ветерок нежно холодит наши лица. Небо розовеет и покрывается позолотой, высвечивая крыши домов. И мой сын видит, как восходит солнце.

Глава 18

Лейла

Когда состояние ребенка переходит из серьезного в критическое и относительная стабильность сменяется смертельной опасностью, в палате интенсивной терапии возникает совершенно особая энергия. Все, кто слышит тревожный сигнал, немедленно устремляются на помощь. Но, невзирая на дополнительный медицинский персонал, возникающий в палате словно из-под земли, всегда кажется, что его слишком мало, чтобы задержать ускользающую жизнь.

Лиаму внезапно становится плохо. Все его показатели стремительно падают, а губы приобретают синеватый оттенок. Приборы рядом с его кроватью звучат дуэтом: непрерывный резкий сигнал сопровождается прерывистым писком, который становится все интенсивнее по мере того, как падает число сердечных сокращений.

Сестра готовит вентилятор и трубки. Привычная процедура, но все проверяется так тщательно, словно делается впервые. Лейла прочищает Лиаму дыхательные пути. Взяв у Шерил маску, она прикладывает ее ко рту мальчика, и Шерил начинает медленно и ритмично жать на клапан, проталкивая воздух в пустые легкие Лиама.

– Интенсивность дыхания сорок. Показатели падают.

Лейла не отрывает взгляда от экрана, где высвечивается уровень кислорода в легких. Изначально он составлял девяносто шесть процентов, но сейчас стремительно падает: восемьдесят восемь процентов, восемьдесят, семьдесят пять, шестьдесят девять…

– Придется вводить трубку.

– Что с ним? Он умирает? Вы можете ему помочь?! – С каждым вопросом тон миссис Слейтер становится выше.

– Прошу вас. – Лейла машет рукой в сторону двери, пытаясь выпроводить родителей, мешающих ей работать.

В кинофильмах, когда больного в критическом состоянии мчат по коридору на каталке и врачи вызывают реанимационную бригаду, переживающие родственники остаются за дверью. Здесь же все на виду.

– Никуда мы не пойдем, черт бы вас всех побрал, – рявкает Коннор Слейтер, пытаясь под грубостью скрыть страх.

Лейла не настаивает. У нее нет времени спорить. Ей нужно успеть реанимировать Лиама. Медсестра стоит с трубкой наготове, но показатели приборов стремительно падают, а сигналы становятся все длиннее, пока не сливаются в сплошной гудок…

– Сердце останавливается, – говорит Лейла тихо и спокойно, как только может.

Она начинает делать руками ритмичные толчки в грудную клетку мальчика.

– Нам кто-нибудь объяснит, что происходит! – вопит Коннор Слейтер, забыв про вопросительную интонацию.

Ему хочется пригвоздить Лейлу взглядом, но он не может оторваться от экрана, где цифры говорят сами за себя, и вместо этого продолжает кричать:

– Он не дышит, черт побери! Да сделайте что-нибудь! Чтоб вас…

Последняя фраза обращена к потолку. Коннор стоит в ногах кровати, сжав кулаки и зажмурившись, чтобы сдержать слезы.

– Дефибриллятор! – кричит Лейла, но ей уже толкают его в руки. Он заряжен, включен и работает. Бросив взгляд на Шерил, Лейла кивает. Они кладут пластины на худую грудь Лиама, на секунду замирают, готовясь, а потом Лейла кричит: – Давай!

Она так жаждет спасти этого ребенка, что забывает обо всем остальном. Проверка, потом электрический разряд и массаж сердца. И так снова и снова.

– Еще!

После каждого разряда дефибриллятора наступает короткое молчание, прерываемое лишь плачем Никки и сопением Коннора. В палате слишком много людей, там жарко и душно. Лейла готовится еще раз использовать дефибриллятор, когда ее пальцы ощущают еле заметный толчок. Ее собственное сердце бьется так сильно, что каждый удар гулко отдается в ушах.

– Сердцебиение, – констатирует она, когда между гудками появляется чуть заметный интервал. Постепенно он увеличивается, а гудки становятся более регулярными. – Сердцебиение, – снова повторяет Лейла, словно закрепляя успех.

Она смотрит на Слейтеров и одаривает их улыбкой.

– Заставил нас чуточку попереживать. Хитрая обезьянка. Похоже, он не дает вам спуску.

– Да-да, он у нас такой. – От облегчения у Никки кружится голова. – Всегда был сорвиголовой.

– Нам придется сделать ему вентиляцию легких, – объясняет ей Лейла. – Под наркозом, так что он ничего не почувствует. Но для родителей это тяжелое зрелище, и к тому же нам потребуется больше места для работы…

– Мы подождем за дверью, правда, Коннор?

Отец Лиама словно врос в землю, с улыбкой уставившись на своего мальчика. Белый как мел, он не говорит ни слова.

И только когда Лиам приходит в норму и палата возвращается к прежнему режиму, Коннор Слейтер обретает дар речи. Лейла встречает его, возвращаясь из столовой. Она купила себе пончик, съев его еще в очереди, и стаканчик кофе, который выпила по пути в палату. Коннор стоит в коридоре, переводя взгляд с дефибриллятора, установленного на стене, на табличку, которую одна из медсестер прикрепила рядом с прибором.

«Дар Фонда „Друзья педиатрического отделения реанимации“ с выражением благодарности Тому и Алистеру Бредфордам и их дочери Дарси».

Лейла смотрит прямо перед собой, не желая отвлекать его от мыслей, но, когда она проходит мимо, Коннор окликает ее:

– Доктор Халили!

Какое безукоризненное английское произношение.

Остановившись, Лейла поворачивается к нему. Коннор Слейтер явно борется с собой. Он сжимает и разжимает кулаки, играя мускулами рук, и на его шее натягиваются сухожилия. Его взгляд блуждает, он часто моргает, но слезы все равно текут, скатываясь ему на живот. Он не пытается их вытирать, а лишь сердито хмурится, словно это кто-то другой, не скрываясь, плачет в больничном коридоре.

Лейла ждет, пока он скажет то, что так трудно выразить словами.

В конце концов, он говорит самое простое. И единственное, что важно для нее.

– Спасибо, доктор.

Их глаза встречаются, и взгляд Коннора договаривает остальное. Возможно, он найдет слова в другой раз, а может, так и не найдет. Это неважно. Но теперь он вряд ли будет с ней скандалить, и с ее акцентом, вероятно, тоже не возникнет проблем.

– Это наша работа, мистер Слейтер.

Лейла уже собирается домой, когда ей звонит главный врач больницы.

– Зайдите ко мне в кабинет. Прямо сейчас.

Лейла вздыхает. Ночная смена была нелегкой, и она мечтает поскорее выпить чаю с печеньем «мадар», которое Хабиба привезла из дома, и лечь наконец в постель. По спине пробегает холодок. Неужели Эммет узнал про вчерашнюю предрассветную экскурсию?

Лейла дала Пипе посидеть с сыном, пока не погасло небесное зарево. И только потом осторожно коснулась ее плеча, опасаясь, что их могут увидеть.

С Диланом все в порядке, успокаивает она себя. Если Эммет собирается отругать ее за столь экстравагантное решение, то не по причине неоправданного риска. Для мальчика прогулка не имела никаких последствий; последние сутки он был стабилен – никаких приступов, судорог и тахикардии.

Лейла идет к центральному зданию, где находится администрация больницы. Первый фотограф, которого она встречает, подозрений у нее не вызывает. Нет ничего странного в том, что рядом с детской больницей иногда появляются журналисты, приглашенные родителями с целью организовать кампанию по сбору средств или сделать репортаж об уже проделанной работе.

Иногда, однако, пресса собирается, когда возникает подозрение – вполне обоснованное или смутное – в халатности или преступной небрежности врачей. И, увидев второго фотографа, который, прислонившись к стене, лениво болтает со своим коллегой в стеганой куртке, Лейла переходит на другую сторону площадки. Она вдруг понимает, что это как-то связано с ее вызовом к главврачу, и дурные предчувствия возникают в ее душе.

– Весь твиттер заполнен этим, – говорит Эммет, разворачивая экран компьютера, чтобы Лейла могла увидеть тысячи твитов, приведших к появлению хештега #ДиланАдамс.

Вслед за ним возникают другие хештеги, вынося вердикты общественности в нескольких беглых словах: #БоремсязаДилана, #СправедливостьдляДиланаАдамса, #Правоумереть.

Количество твитов растет на глазах. Двадцать семь новых твитов. Пятьдесят девять новых твитов. Семьдесят два новых твита. Так много мнений и так мало фактов.

– Журналисты стали появляться час назад. Они уже осадили дом Адамсов.

– Как они реагируют?

– Миссис Адамс ужасно расстроена.

Лейла вспоминает, какой умиротворенной выглядела Пипа вчерашним утром. Взяв Лейлу за руки, она сказала: «Спасибо вам. Огромное спасибо». Заняв свое место рядом с кроваткой Дилана, она смотрела на него, и ее лицо было таким спокойным, каким Лейла не видела его давно. Лейла представила, как Пипу осаждают журналисты, требуя комментариев и интервью.

– Бедная женщина.

– А ее муж, должно быть, пользуется случаем. Он уже сделал заявление.

Сняв очки, Эммет потирает лицо.

– Я так понимаю, мне не нужно спрашивать, говорили ли вы с прессой?

– Нет, конечно, нет.

– Эта история рано или поздно закончилась бы, но сейчас она ставит нас в тупик. Любое наше выступление в печати будет выглядеть как попытка оправдаться.

Эммет делает паузу.

– Им известны даже детали, Лейла. Они знают не только о распоряжении суда, но и о том, что Адамсы не могут прийти к согласию. Последнее они могли узнать только от самих Адамсов – что те категорически отрицают, – или информация поступила из больницы.

Лейлу бросает в жар.

– Но я не общалась ни с одним из журналистов. Я бы не стала.

Произнося это, она вспоминает телефонный звонок Руби, когда хотела извиниться перед ней за резкость и в свое оправдание рассказала ей о трагедии Адамсов. Но Руби не могла так поступить. Во всяком случае, намеренно. Возможно, она рассказала кому-то еще, просто не придав этому значения?

Эммет прищуривается, и Лейла чувствует, что краснеет.

– Что я могу сделать, чтобы исправить ситуацию?

– Напомнить персоналу о защите данных и ознакомить их с правилами общения с прессой.

Лейле кажется, что тон Эммета стал заметно суше.

– И переведите больного в отдельную палату, чтобы исключить любые нежелательные контакты.

Лейла мысленно оценивает обстановку. В палате № 1 лучше оставить Дилана, а Лиама перевести в общую. Вариант, конечно, не идеальный – потеря двух коек в палате интенсивной терапии, – но обстоятельства вынуждают.

– Мне очень жаль, что так случилось, – говорит она Пипе, когда выносят кровати, а на окно между палатой и коридором опускают жалюзи.

В палате становится просторно, и слова Лейлы отдаются в ней эхом. Она вернулась в отделение из офиса главврача, чтобы заняться пациентом с сердечным приступом – дежурный врач заболел, а значит, ее смена продлевается еще на восемь часов. Усталость становится абстрактным понятием, не имеющим ничего общего с реальностью. Да, она еле стоит на ногах, но это не имеет значения. У нее есть работа, которую она должна сделать.

– Они каким-то образом раздобыли номер моего мобильного, – вся трясясь, жалуется Пипа. – И теперь они все время звонят.

– Я покажу вам еще один выход из здания. Он немного дальше, но так вы сможете спастись от фотографов, дежурящих у главного входа.

Сняв карту Дилана со спинки кровати, Лейла перевешивает ее на боковую стенку, где ее не будет видно, когда дверь открыта.

Посмотрев на часы, Пипа встает.

– Я, пожалуй, пойду прямо сейчас.

Лейла тоже смотрит на часы. До прихода Макса остается еще четверть часа. Она делает паузу.

– Должно быть, у вас сложности…

– Похоже, я должна выбирать между сыном и мужем, – произносит Пипа, изо всех сил стараясь не заплакать. – Я не хочу терять ни того, ни другого, но… – Она проигрывает битву, и слезы текут по ее щекам.

«Но можешь потерять их обоих», – думает Лейла. Она хочет обнять Пипу и как-то утешить, но здесь это будет неуместно. Она просит Поля проводить Пипу до служебного входа и повторяет свои извинения Максу, когда он с каменным лицом появляется через десять минут.

– Они все на стороне Дилана, – сообщает он. – Все репортеры и фотографы. Они тоже хотят, чтобы он жил.

«Они хотят сенсации», – думает Лейла, но вслух ничего не говорит. Это не ее дело. И она чувствует облегчение, когда ее рабочее время наконец заканчивается. Подъезжая к дому, она с радостью думает о том, что ее мать не читает газет и не интересуется новостями. Когда Лейла придет домой, Хабиба будет смотреть свой рекламный канал, они сядут рядом и будут обсуждать, как ловко паровые очистители справляются с засаленной тканью на локтях.

Дома в холле ее встречает коробка, и, судя по упаковочной ленте, в ней содержится что-то хрупкое. Лейла на минуту останавливается, гадая, что на этот раз приобрела ее матушка, как вдруг до нее доносится знакомый голос. В кухне рядом с Хабибой сидит соседка Лейлы Вильма. Перед женщинами две чашки чая и планшет, на экране которого Лейла видит знакомые рамки гугл-переводчика.

– Привет, Лейла! – по-английски здоровается с дочерью Хабиба.

– Твоя матушка учила меня делать кюфту, – с улыбкой сообщает Вильма.

При упоминании фрикаделек Хабиба поднимает руку:

– Йек лахзе лотфан. Одну минуточку… – Она показывает на планшет.

– Конечно, продолжайте, – говорит Вильма, взглянув на Лейлу. – Я принесла его в надежде, что он поможет нам найти общий язык.

Хабиба стучит по экрану. Потом читает перевод, медленно, но четко произнося слова. На лице у нее появляется торжествующая улыбка:

– Я дам вам мяту.

Она открывает шкаф и вручает соседке пакетик сухой мяты, привезенный из Тегерана.

– Спасибо, Хабиба.

– Пожалуйста.

Обе женщины сияют улыбками, и Лейла счастлива, что Вильма нашла ключ к ее матери. Ведь сама она слишком занята чужими проблемами.

Глава 19

Макс

Лысина на голове у профессора Гринвуда аккуратно прикрыта седой прядью волос. Упершись локтями в кожаные подлокотники кресла, он задумчиво смотрит на свои сложенные домиком пальцы.

– У большинства наших учащихся детский церебральный паралич, хотя мы принимаем детей и с другими тяжелыми заболеваниями. Многие из них не говорят, имеют дегенеративные расстройства или находятся в состоянии, представляющем угрозу для их жизни.

Я смотрю на глянцевый буклет у меня в руке и на сумасшедшие цены на листке бумаги, предусмотрительно вложенном между страницами. На обложке девочка в инвалидном кресле что-то рисует пальцами, откинув голову и радостно открыв рот.

– Наша цель, – продолжает профессор, – помочь учащимся полностью реализовать их потенциал. У нас работают терапевты самых разных специализаций: логопеды, дефектологи, физиотерапевты. Кроме того, мы успешно сотрудничаем с диетологами, ортопедами, институтами протезирования…

Он быстро перечисляет организации, половина из которых мне совершенно неизвестна. Я киваю, издаю одобрительные звуки и листаю буклет со счастливыми сияющими лицами. Представляю, как Дилан, сидя в инвалидном кресле, будет рисовать, слушать музыку и учиться делать то, что, по мнению доктора Халили, ему никогда не будет доступно.

– Врачи в больнице Святой Елизаветы считают, что мой сын будет абсолютно беспомощен.

Профессор Гринвуд выглядит раздраженным тем, что его прервали. Фыркнув, он расцепляет пальцы и берет в руки распечатанное медицинское заключение, которое я заранее прислал ему по электронной почте. В нем подробно описывается состояние Дилана в настоящем и будущем.

– Это, конечно, худший сценарий, – поясняю я. – Мы обратились к независимому консультанту, и я надеюсь, его заключение будет более благоприятным.

– Несомненно, – соглашается профессор, откладывая в сторону заключение.

– Как вы считаете, мой сын сможет вести более или менее полноценную жизнь?

– Это понятие относительное и в высшей степени субъективное…

– Он сможет делать все то, что здесь описывается? – спрашиваю я, тряхнув буклетом.

– То, что для одного человека является серым и бессмысленным существованием, для другого может быть наполнено радостью и эмоциями. Мы исходим из убеждения, что любая жизнь имеет смысл, и приветствуем любое, даже самое незначительное достижение. Может быть, вы хотите посмотреть наш сенсорный кабинет? – спрашивает профессор, вставая.

Снаружи школа «Под дубами» имеет вид загородного отеля, внутри же это нечто среднее между школой и больницей. Широкие коридоры, пандусы вместо ступенек и стойкий запах антисептиков.

– У многих из наших учащихся иммунодефицит, поэтому нам важно избегать инфекций.

Стены в коридорах увешаны рисунками детей и фотографиями, похожими на те, что я видел в буклете. Мы проходим мимо кабинетов с непонятными аббревиатурами на табличках – СЛТ, СаЛТ, ОТ – и классной комнаты, где полдюжины ребятишек увлеченно бьют в барабаны. На другой стороне внутреннего дворика находится библиотека с открытой планировкой, где на плоском инвалидном кресле лежит девочка. Рядом с ней сидит женщина с бейджиком, приколотым к блузке.

– У Джинни церебральный паралич, эпилепсия, сколиоз и умственная отсталость. Она не может ходить, сидеть и говорить, – объясняет профессор Гринвуд.

Рядом с инвалидным креслом я замечаю экран компьютера.

– Чем они тогда занимаются?

– Джинни отправляет послание своим родителям по электронной почте, чтобы рассказать им, чем она сегодня занималась в школе.

Его резкий отрывистый тон несколько смягчается, когда он наблюдает за своей пациенткой.

– Они не могут ухаживать за ней дома, к тому же живут довольно далеко отсюда, так что… Этот экран монитора управляется взглядом. Он может распознавать взгляд пользователя в пределах четверти дюйма. С его помощью – и с нашей поддержкой – Джинни может управлять своим креслом, включать музыку, смотреть видео, генерировать речь, отправлять письма по электронной почте и даже писать книгу.

– Невероятно.

– Тем не менее.

Это будущее Дилана? Если так, то за это стоит побороться. Я представляю, как мать Джинни открывает свою почту, показывает мужу письмо дочки и распечатывает его, присоединяя к другим свидетельствам ее прогресса. Родители наверняка гордятся своей дочерью и ее успехами.

И все же Джинни не живет дома. Не может там жить. Ее потребности слишком велики и ее родители не могут с этим справиться? И вот Джинни обитает здесь, в этом дорогом, хорошо оборудованном месте, которое не является ни больницей, ни школой, но каким-то образом объединяет то и другое.

Я все еще думаю о Джинни, когда мы подходим к сенсорному кабинету – тихому, слабо освещенному помещению с обитыми стенами и мерцающими огоньками на темно-синем потолке. В углу комнаты – стеклянная колонна, заполненная водой с движущимися вверх пузырьками воздуха и меняющая цвет с зеленого на красный, а затем на фиолетовый. В центре сверкающий шар разбрасывает по комнате крошечные искры. Из учеников я вижу здесь только юношу в позе эмбриона, лежащего на полу. Его глаза открыты, но лицо лишено всякого выражения. Рядом с ним молча сидит сотрудник школы.

– В возрасте четырнадцати лет Дэвид получил травму головы во время игры в регби, – объясняет профессор. – У него значительные когнитивные расстройства и ограниченная подвижность.

Молодой человек, лежащий на матрасе, приблизительно моего роста с длинными, но тонкими ногами.

– Сколько ему сейчас?

– Девятнадцать. Он должен был покинуть нас уже год назад, но возникли трудности с его устройством. У него тяжелая инвалидность.

– И где он будет жить потом? Где они все живут после вашей школы?

Профессор Гринвуд идет дальше, и я понимаю, что мы сделали полный круг, оказываясь почти у входа.

– Мы помогаем родителям определить их детей в специнтернаты, но, как вы понимаете, количество мест там ограничено. Взрослых пристроить гораздо сложнее, чем детей.

– Сколько у вас учащихся?

– В настоящий момент сорок три человека.

Я пытаюсь сделать кое-какие подсчеты, но профессор Гринвуд мягко останавливает меня:

– Но, конечно, не все они доживут до совершеннолетия.

Он продолжает идти, а я в нерешительности останавливаюсь в коридоре.

На прощание профессор Гринвуд вручает мне свою карточку и соглашается дать показания в суде относительно качества жизни Дилана, ожидаемого после протонно-лучевой терапии. Время, занятое у профессора, и его экспертиза обойдутся мне в три тысячи фунтов, и я вспоминаю, сколько раз я не упускал случая содрать с клиента в три раза больше.

На моей страничке на сайте «Помоги мне» уже пятизначное число и сумма продолжает расти. Но я еще не знаю, сколько нам потребуется денег, а это расходы на сбор доказательств, на дополнительные исследования, а также на оплату визита доктора Сандерса, который прилетит, чтобы осмотреть Дилана, поскольку без этого суд не примет его свидетельские показания. И если мы выиграем суд, мне придется еще оплатить ему гостиницу в Хьюстоне. А ведь Честер может, в конце концов, потерять терпение и выставить меня за дверь, как бы отчаянно я ни цеплялся за свою работу.

Вернувшись в отель, я пытаюсь разобраться с твиттером, хотя у меня уже несколько тысяч подписчиков и каждый день я получаю сотни посланий.

«@МаксАдамс, мир борется за твоего маленького сына – держись!»

«@МаксАдамс вдохновляет. Этот малыш заслуживает справедливости».

«Мы все поддерживаем тебя!»

#ДиланАдамс #БорьбазаЖизнь #силародителей @МаксАдамс @ДиланАдамс

Нажав на хештег с именем сына, я черпаю силы из многочисленных твитов. На многих аккаунтах аватарка помечена желтым. Это особый фильтр, демонстрирующий поддержку. И все это ради моего сына. Меня охватывает чувство уверенности и правоты.

Подняв трубку гостиничного телефона, я набираю номер, который знаю наизусть. Пока мама подходит к телефону, я ищу страничку Пипы в твиттере. Она быстро потеряла к ней интерес, и там почти пусто, за исключением нескольких твитов, которые она написала во время беременности. «Жду не дождусь, когда снова смогу спать на животе!» Это сообщение получило всего два лайка.

– Это я.

– О, мой дорогой…

– Я в порядке, мама.

– А как он?

– Без изменений.

Я слышу, как мама вздыхает, и представляю дом из красного кирпича, в котором я вырос. Мама стоит в кухне у старого аппарата со шнуром, не позволяющим ей сойти с места, хотя в доме давно уже есть беспроводной радиотелефон.

– Но, мама, это даже хорошо. Чем дольше он будет дышать самостоятельно, тем труднее им будет бороться с нами.

Я говорю с нами, имея в виду Лауру Кинг и свидетелей вроде доктора Сандерса, профессора Гринвуда и всех моих сторонников в твиттере. Так я меньше чувствую свое одиночество.

– А как Пипа?

В числе немногих твитов в ленте Пипы страница поиска принесла мне несколько сообщений от посторонних людей. У меня перехватывает дыхание, когда я читаю их.

«@ПиппиДлинныйЧулок саму надо отключить. Тогда посмотрим, как ей это понравится!»

«@ПиппиДлинныйЧулок, ты недостойна называться матерью!»

– Макс?

– Я не знаю. Мы с ней не общаемся. – Надеюсь, Пипа не видела этих сообщений, вряд ли она сейчас заглядывает в твиттер.

Молчание на том конце провода говорит мне о том, что мама этого не одобряет. Я закрываю приложение.

– Я не хочу вмешиваться…

– Тогда не вмешивайся. Прошу тебя.

– …но помни, что девочка страдает не меньше тебя. Мы все сейчас переживаем.

Голос у нее срывается. Если она заплачет, я тоже не удержусь.

– Мне надо идти, мама.

– Я прилечу к вам. Завтра забронирую билет.

– Мама, лучше приезжай в Хьюстон. Там ты будешь нужнее. Мне.

Она со вздохом произносит «ладно», и я закрываю глаза. Как жаль, что она так далеко от меня. Как жаль, что я не могу оказаться дома с Пипой и здоровым Диланом, будто этого кошмара не было.

Я шел к доктору с единственной целью отделаться от Честера, но, выслушав мои многочисленные жалобы – дурнота, головные боли и проблемы с желудком, – врач заключает, что у меня стресс. «Открыла Америку», – думаю я.

– В данный момент вас что-то беспокоит?

Врач молода и простодушна. Про Дилана ежедневно пишут все газеты. Интересно, она и вправду не видит здесь связи или просто делает вид? Теоретически она «мой» врач общей практики, хотя я вижу ее в первый раз. Раньше я вообще не ходил к врачам, а Дилана к ним водила Пипа. Чтобы делать плановые снимки или когда у него появлялась сыпь.

– Ты слишком мнительная, – сказал я ей тогда.

Воспоминание об этом вызывает горечь во рту. «С ним все в порядке. Ничего страшного. Все малыши неуклюжи».

– Лучше осмотреть тысячу здоровых детей, чем пропустить хотя бы одного больного, – сказал доктор, когда Пипа, махнув на меня рукой, привела Дилана к врачу, где и убедилась в своей правоте. Дилан действительно был болен.

Пипа оказалась права, а я – нет.

А что, если я и сейчас ошибаюсь? В мои мысли проникает червь сомнения, подтачивающий мою уверенность.

– Мой сын проходит интенсивную терапию в больнице Святой Елизаветы. На следующей неделе суд решит, отключат ли ему жизнеобеспечение или я смогу повезти его в Техас на лечение.

Ее рот приоткрывается от удивления.

– Когнитивная поведенческая терапия может дать прекрасные результаты, – говорит она, переходя к делу. – Но курс лечения составляет шесть-восемь недель.

Увидев мои поднятые брови, она поворачивается к экрану компьютера.

– Я выпишу вам снотворное и бета-блокаторы для нормализации сердечного ритма, – произносит она, и я слышу шум принтера. – Это, конечно, не решение проблемы. Я бы все-таки попробовала комплексную психотерапию.

– Обязательно.

Через шесть-восемь недель мы с Диланом уже будем в Техасе. Там я смогу спать. Смогу есть. Чтобы пережить следующую неделю, виски и сигарет будет явно недостаточно. Дело в том, что после восемнадцатилетнего перерыва я вдруг снова обнаружил в своем кармане сигареты.

– Вот, пожалуйста.

Врач вручает мне рецепт, брошюрку о психотерапии и больничный лист для моего шефа. Я вижу, что она хочет сказать мне что-то еще. На ее столе стоит фотография: улыбающийся малыш с бородкой из мороженого на лице.

– Желаю удачи, – произносит она наконец. – Надеюсь… надеюсь, что…

– Благодарю вас.

Отослав больничный лист Честеру, я блокирую электронную почту и отключаю рабочий телефон. Гостиничный номер вдруг становится тесен: стены, кружась, словно надвигаются на меня, предвещая начало мигрени. Я глотаю две таблетки бета-блокатора и отправляюсь плавать. В раздевалке я оставляю свою одежду в шкафчике, а затем направляюсь по дорожке к бассейну. Голоса, доносящиеся оттуда, заставляют меня замедлить шаг. Я вижу семью. Мама учит плавать девочку в ярком жилете с поплавками, а отец бросает аквапалки и мячи сыновьям. Их смех звучит для меня как пытка, и я разворачиваюсь назад, вспоминая, как по субботам ходил с Диланом в бассейн, как ловил его, когда он прыгал в воду с бортика. «Давай, Дилан, у тебя все получится!»

Мой пульс, игнорируя бета-блокаторы, стучит у меня в ушах барабанным боем. Все быстрее и быстрее. Стресс, сказала она. Вернувшись в раздевалку, я одеваюсь и на минуту застываю в холле гостиницы. Что мне делать? Куда идти? Тогда я отправляюсь на пробежку, неохотно ступая по мокрой асфальтированной дороге. Я бегу так, словно за мной гонятся, словно в спину мне дышат жуткие монстры из ночных кошмаров. И ноги сами приносят меня в больницу.

Сейчас не «мое» время. Пипа сидит с Диланом до трех, а до обеда еще далеко. Но у меня болит в груди – Господи, как же болит, – и я просто хочу увидеть сына хотя бы на пять минут. Пять минут – и я вернусь в отель, приму душ, переоденусь и почувствую себя лучше.

Толпа возле детской больницы сегодня меньше. Небольшая группа активистов, которые приходят сюда ежедневно, и при виде их я чувствую себя не так одиноко. По вечерам людей обычно больше. Когда я ухожу из больницы часов в десять-одиннадцать вечера, у входа толпится человек пятьдесят. Они полукольцом стоят вокруг свечей на земле, которыми выложено имя Дилана. Журналисты приходят сюда ежедневно, и протестующие быстро меняют для них антураж. Новые баннеры, новые лица, новые лозунги. Они держат Дилана в сознании людей, в их душах. А если Дилан в сердцах людей, суд не посмеет приговорить его к смерти.

– Как дела, Макс?

Джейми и его жена Эмма дежурят у больницы по очереди. Иногда они приходят вдвоем и берут с собой свою маленькую дочку в коляске. «Мы протестуем против системы, – сказал мне Джейми, когда мы только познакомились. – Они пытаются лишить нас родительских прав».

– У меня все нормально.

– Мы обсуждали в нашей группе в фейсбуке, как вести себя в суде.

У Джейми бритая голова и татуировка на шее с датой рождения его дочери. Они с Эммой организовали в фейсбуке группу «Борьба за Дилана», в которой сейчас уже сто сорок тысяч человек.

– Мы будем продавать футболки, и есть люди, которые сейчас придумывают новые баннеры, но если у тебя появится что-то новое, обязательно дай нам знать, ладно?

– Хорошо, – обещаю я, хлопая его по плечу. – Я так благодарен вам за помощь. Это очень много значит для меня.

Благодаря Джейми и Эмме счет Дилана на сайте «Помоги мне» вырос до четверти миллиона фунтов. Они мобилизовали сторонников по всему миру, и имя Дилана теперь не сходит со страниц газет. И даже если мне странно видеть лицо сына на майках чужих людей, это не такая большая плата за деньги, которые позволят нам полететь в Техас.

Кивнув сотрудникам службы безопасности, я захожу в больницу. Разговор с Джейми немного успокоил меня, но, когда я иду по коридору в палату сына, я чувствую, как у меня колотится сердце, и ускоряю шаг. Находиться поблизости от Дилана, но не быть с ним рядом еще тяжелее, чем быть в разлуке.

Шерил наверняка удивляется моему неожиданному приходу, но виду не подает. Пока я мою руки, она молчит. В конце концов, это не запрещено. Мы просто договорились, что Пипа будет сидеть с сыном днем, а я буду приходить вечером. Но мне нужно видеть Дилана прямо сейчас. И я вдруг понимаю, что к Пипе меня тянет не меньше.

Она читает Дилану сказку. Сидя лицом к нему, она мягко произносит: «“Шоколадный мусс!” – говорит жадный Гусь. “Не тронь”, – говорит сердитый Кролик». У Пипы всегда здорово получалось говорить на разные голоса. Кролик у нее возмущенно вопит, Овечка блеет, а Моль мямлит, набив рот шерстью.

Сколько раз мы читали эту книжку Дилану? Сколько раз он подбегал к книжному шкафчику в детской, вытаскивая оттуда «Шоколадный мусс для жадного Гуся»? Сколько раз мы повторяли: «Только не эту», а Дилан, нетерпеливо подпрыгивая, протестовал: «Нет, эту, эту!»

– …но ленивая Овечка говорит: «нет, пойдем… спать».

На этом месте Дилан обычно кричал: «Сначала, сначала!» Он обнимал Пипу, целовал ее и, смеясь, повторял: «Не хочу спать!» Но Пипа, высвобождаясь, строго говорила: «Пора в постель, малыш. Завтра тебя ждут новые приключения».

Но то, что я вижу, идет совсем по другому сценарию, и в сердце у меня такая боль, что оно может не выдержать. Видимо, я невольно подал голос, потому что Пипа подняла глаза, и я понял, что мысленно она просматривает то же кино.

– Извини, я пришел не вовремя.

– Ничего страшного.

Пройдя в палату, я целую Дилана. Лоб у него горячий и влажный, к головке прилипли пряди волос. Я сажусь на стул рядом с Пипой. Она исхудала и выглядит измученной.

– Макс, что с нами будет?

Голос у нее дрожит. Она не отрывает глаз от Дилана, чья грудь ритмично вздымается под белым одеяльцем. Я вспоминаю вязаные желтые квадратики, из которых Пипа собиралась сшить покрывало для кроватки в детской. Интересно, что с ними стало?

– Думаю, мы узнаем это в суде, – отвечаю я, пытаясь сохранить самообладание.

– Не с Диланом. С нами. Что вообще с нами происходит?

Мне так хочется обнять ее, поцеловать, сказать, что, несмотря ни на что, я люблю ее по-прежнему. И боюсь потерять не меньше, чем Дилана.

Но я ушел от нее. У нас с ней война. И вряд ли она захочет, чтобы я ее обнимал. Поэтому я ничего не говорю. И она отворачивается от меня.

Глава 20

Лейла

Лейла чувствует, что обстановка накаляется. Эммет распорядился увеличить количество дежурных сестер, но это лишь добавило в палату нервозности. Санитары получили распоряжение об уборке с особой тщательностью, словно их обычная уборка была недостаточно хороша. Инь и Шерил сняли задравшиеся бумажные листы, призывавшие посетителей мыть руки, и заменили их на ламинированные таблички. Все отделение стоит по стойке смирно, и все это ради одного-единственного человека.

Доктор Грегори Кларк Сандерс-младший выглядит на десять лет старше, чем на фотографиях с его официального сайта, где амбициозный молодой человек вальяжно сидит в кабинете, отделанном красным деревом. Глядя на эти фото и впечатляющий список дипломов, которыми обладает светило из Хьюстона, Лейла всякий раз чувствовала себя менее квалифицированной, менее весомой.

Теперь, когда она идет по коридору к палате интенсивной терапии, она чувствует, как к ней возвращается прежняя уверенность. Грегори Сандерс – невысокий худощавый мужчина с песочного цвета волосами и приятным лицом без признаков самодовольства с фотографий на его сайте. Он протягивает Лейле руку.

– Рада с вами познакомиться, доктор Сандерс.

– Зовите меня Грег.

Лейла не слишком разбирается в акцентах, но она ожидала, что у Грега он будет заметен – протяжное техасское произношение, знакомое ей по сериалу «Даллас», который так любит Руби, – но Грег Сандерс говорит почти так же, как Макс.

– А это мой адвокат Лаура Кинг. – Макс кладет руку на плечо женщины лет сорока пяти с высветленными прядями волос, достающими до плеч. На ней темно-синий пиджак и белые брюки – наряд, более уместный для прогулок в Монте-Карло, чем для палаты интенсивной терапии детской больницы Бирмингема.

– Добро пожаловать в нашу палату интенсивной терапии.

Подведя их к раковине, Лейла ждет, пока они вымоют руки. Мимо проходит Инь, стараясь не смотреть, но, безусловно, чувствуя то же самое, что и остальные сотрудники, к этому американскому специалисту, который утверждает, что он может добиться успеха там, где они потерпели неудачу. Этот визит несет скрытую критику, заставляя относиться к нему как с настороженностью, так и с любопытством. Лейла тоже заинтригована, но вскоре убеждается, что Грег спрашивает больше, чем предлагает, и ничего нового она от него не услышит.

– Протонно-лучевая терапия, которую мы применяем у себя в Хьюстоне, имеет самые высокие в мире положительные результаты, – сообщает он, входя в палату. – У нас самое современное оборудование и квалифицированный персонал.

Лейла мысленно встает на защиту своей не менее квалифицированной команды. Интересно, как бы справился Грег с сокращением бюджета Национальной системы здравоохранения и недостаточным финансированием? Вряд ли его протонно-лучевому центру приходится прибегать к помощи благодарных родителей, чтобы приобрести дефибрилляторы, спасающие жизнь пациентам.

– Главным преимуществом протонной терапии является возможность управлять облучением, четко локализируя зону облучения.

Грег отвечает на вопрос Лауры Кинг, но смотрит по очереди на каждого, словно читая лекцию в учебной аудитории.

– При медуллобластоме мы облучаем проводящие пути цереброспинальной жидкости, весь мозг и позвоночный столб, не затрагивая другие области, как это происходит при традиционных методах лечения.

Грег стоит рядом с Диланом, показывая рукой, где и как будет происходить облучение, но он даже не поздоровался с ребенком. Не представился, не взял его за ручку, не объяснил, что хочет ему помочь. Лейла знает, что Дилан мало или совсем не осознает, кто стоит рядом с его кроватью, но, несмотря на это, она кусает губы от досады. Ведь Дилан Адамс прежде всего ребенок, а не наглядное пособие. Погладив мальчика по лбу, она мысленно произносит: «Все в порядке, малыш, это всего лишь разговоры».

В бумагах, представленных Лаурой Кинг, есть заявление, оспаривающее распоряжение суда. Лейла его читала, но согласиться с ним никак не могла. Протонная терапия может значительно уменьшить опухоль в основании черепа Дилана, но какой ценой? Трехмесячный курс лечения плюс перелет, томография и облучение только ради того, чтобы ребенок прожил еще несколько месяцев, возможно даже лет, в его теперешнем состоянии. Почти полная неподвижность, отсутствие речи и координации. Эпилепсия, потеря слуха, когнитивные расстройства…

У Лейлы имеется ряд вопросов, и она собирается их задать.

– Доктор Сандерс, в результате хирургического вмешательства у больного возник послеоперационный синдром, который повлиял на функции организма, речь, движение и так далее. Будет ли протонная терапия иметь аналогичные последствия?

– Напротив, побочные эффекты протонного облучения значительно меньше, чем от операции.

Ответ прозвучал столь быстро и уверенно, что Лейле становится ясно: они действуют по заготовленному сценарию.

– Если бы Дилану не сделали хирургическую резекцию, – резко произносит она, – он бы умер.

– Но именно этого вы сейчас и хотите, – бросает Макс, взглянув на нее.

Лейла чувствует, как в ней закипает злость.

– Нет, этого я не хочу. И никто из нас не хочет. Все мы хотим лучшего для Дилана. А по моему профессиональному мнению, для этого не стоит тащить его на край света, чтобы подвергнуть сомнительному лечению…

– Оставим это для суда, – властно обрывает ее Лаура Кинг.

Женщины скрещивают взгляды, но Лейла отводит глаза. Она побережет свои силы и аргументы для более подходящего случая.

Протестующие две недели осаждали больницу. Эммет нанял сотрудников службы безопасности, и теперь у входа в здание стоят мужчины в черных галстуках и блестящих куртках с эмблемами на рукавах. Демонстранты согласились оставаться на выделенной площадке между стоянкой и мусорными контейнерами. С каждым днем там появлялись новые и новые лица, но были и стойкие ветераны. Лейла недоумевала: как эти люди могут проводить здесь столько времени? Разве у них нет работы, семей, собственной жизни? Что заставляет их так истово биться за чужого ребенка?

Идет дождь, и на размеченной площадке всего горстка людей. Самые активные борцы, которых не испугать плохой погодой. Проходя мимо них, Лейла опускает голову в надвинутом капюшоне, но, услышав свое имя, инстинктивно оглядывается. Женщина в круглой красной шапочке обрушивает на Лейлу поток неразборчивых слов, и к ней живо присоединяются остальные жаждущие крови.

На следующий день в газетах появляется фотография Лейлы, сделанная одним из фотографов, околачивающихся на стоянке в ожидании происшествий. Лейла замечает ее в газетном киоске по дороге на работу, а взглянув еще раз, едва не падает с велосипеда.

Статья озаглавлена «Доктор Смерть», а на фотографии хмурая особа, мрачно взирающая на камеру.

В результате толпа перед больницей теперь стала значительно больше. Горят свечи, играет музыка, на деревьях развешаны флаги. Все происходящее скорее походило бы на фестиваль, а не на протестную акцию, если бы не слова, скандируемые под аккомпанемент маленького барабана: «Право жить, право жить». Лейла объезжает стоянку, делая крюк перед входом. В середине дня ее снова вызывает главный врач.

– Почему бы вам не взять отпуск? До суда?

На столе Эммета разбросаны бумаги.

– Но я не могу, у нас и так не хватает врачей…

– Ничего, как-нибудь справимся, – отрезает Эммет. – Нас осаждают протестующие, и их становится все больше. После того, как один из них организовал в фейсбуке группу «Горите огнем», нам пришлось выставить у двери охрану.

– Они не осмелятся…

– Надеюсь, что нет, – мрачно произносит Эммет.

И, чуть смягчившись, добавляет:

– Вы ни в чем не виноваты, Лейла. Просто отдохните пару недель. Пока все не утихнет.

Лейле ничего не остается, как согласиться.

В первый день своего вынужденного отпуска Лейла все равно просыпается рано. Она слышит, как в соседней комнате скрипит кровать – Хабиба встает, чтобы помолиться. Сегодня Навруз, первый день персидского года. Это символ новых надежд и начинаний. Но Лейлу не покидает страх перед будущим.

Ее не оставляют мысли о Пипе и Максе, что в последнее время происходит довольно часто, и она посылает им свою безмолвную молитву: дай Бог, чтобы они обрели покой после расставания с сыном. Лейла уверена, что суд будет на стороне больницы, невзирая на дорогих адвокатов, нанятых Максом, поддержку общественности и попытки дискредитировать ее показания. И решение суда будет единственно верным.

Так она думает.

Но логика тускнеет, когда перед глазами встают недавние картины. Услышав материнский голос, Дилан открывает глаза. Он припадает к отцовской груди, и его сердце начинает биться спокойнее. Сев на кровати, Лейла включает свет. Потом спускает ноги на пол и быстро встает. Никаких эмоций, только наука, напоминает она себе. Факты, а не предположения. Она же врач, а не родитель.

Завернувшись в халат, она спускается вниз и ставит на плиту чайник. Из металлической чайницы, привезенной из Ирана, насыпает чай в заварочный чайник и, заливая его кипятком, смотрит, как кружатся, раскрываясь, чайные листочки. Знакомый ритуал действует успокаивающе. Но для Хабибы она заваривает чай по-другому. Любимый чай ее матери – это не крепкий персидский напиток с кружащимися чаинками, напоминающий Лейле о доме, а «Эрл Грей» из «Маркса и Спенсера» – пакетики, подвешенные на ниточках с бумажными этикетками. Они неизменно занимают первое место в списке продуктов, которые Лейла привозит Хабибе из Англии наряду с шоколадом и сыром чеддер в вакуумной упаковке. Лейла добавляет в чай молоко, пока он не становится белесо-бежевым, как предпочитает Хабиба. Потом делает «шир-беренж» – халву из обжаренной муки, которая готовится в Навруз, и заставляет себя улыбнуться, когда мать спускается вниз.

Хабиба целует дочь.

– Сад саал бе шт саал-ха, Лейла-джан.

Сто счастливых Новых годов. Но Лейла согласилась бы даже на один.

– Я сегодня не работаю, мама.

Хабиба расцветает. Ей было непонятно, почему Лейла не может взять выходной в Навруз. Откуда ей знать, что врачей не хватает, больница перегружена и персонал месяцами не может отлучиться с работы.

– И завтра тоже. Я взяла отпуск.

Маленькая невинная ложь. Хабиба в полном восторге. А Лейле стыдно вдвойне. В честь этого праздника Хабиба отказывается от телемагазина в пользу Би-би-си, где персидский Новый год отмечают с поп-звездами, комиками и танцами. Лейла заставляет себя улыбаться, слушая, как Хабиба строит планы на время ее отпуска – какие блюда они приготовят вместе и какие фильмы будут смотреть. Но внутри у нее спиралями скручивается тревога.

Перекусив грецкими орехами и финиками, они начинают готовить праздничное застолье. Кюфта, саману, крем маст с изюмом, розовыми лепестками, лимоном и оливковым маслом. Стол накрывается скатертью, купленной Лейлой на базаре в Ширазе, сервируется столовым серебром и украшается вазой с гиацинтами. По телевизору Сами Бейджи поет свои лучшие хиты.

– Ашегетам, Лейла-джан.

– Я тоже люблю тебя, мама.

В квартире раздается звонок. Вероятно, это соседка Вильма. Лейла идет открывать, а Хабиба набрасывает на голову шаль. Но это не Вильма.

– Привет.

Это Ник. Так странно видеть его здесь, в палисаднике у дома Лейлы. Ее сердце учащает ритм. Она прикрывает за собой дверь, чтобы Хабиба не услышала, как Ник говорит о Дилане или о шумихе в газетах, которые ее мать никогда не увидит.

– Пришел тебя проведать.

– У меня все нормально.

Пауза.

– Можно войти?

– Не самое подходящее время.

К двери подходит Хабиба. Она ждет, когда ее представят, но, пока Лейла думает, что сказать, Ник, кашлянув, застенчиво произносит:

– Хм, халетун четора. Эсм э манн Ник аск.

Лейла поражена не меньше, чем Хабиба.

– Что еще ты там изобразил? – спрашивает она, взглянув на исписанные чернилами руки Ника.

Ник смотрит на другую руку.

– Э, дашцуи койаст?

Хабиба с Лейлой молча переглядываются.

– Вверх по лестнице и налево. Смыв немного заедает. Если это то, о чем ты хотел спросить.

Ник выглядит смущенным.

– Извини, не на ту руку посмотрел. Это я написал на всякий случай.

– Но зачем тебе все это? – растерянно спрашивает Лейла.

– Я не знал, застану ли тебя дома, и не хотел пугать твою матушку своим неожиданным появлением. Я взял этого иранского санитара на кофе – помнишь, того парня, который все время пел? – и он написал мне на руке кое-какие фразы.

– Ну, тогда входи.

Лейла рада, что у нее такой узкий коридор: в нем негде остановиться и можно спрятать лицо, которое внезапно вспыхивает от нахлынувших чувств. Она наливает чай в узкие высокие стаканы в серебряных подстаканниках и наблюдает, как Ник серьезно кивает, когда Хабиба сообщает ему названия всех блюд на праздничном столе.

– Чертовы газеты, – тихо произносит он, когда Хабиба уходит на кухню за новыми деликатесами.

– Они называют меня Доктор Смерть. Считают монстром.

– Это всего лишь игра, Лейла.

– Но очень жестокая.

На глаза Лейлы навертываются слезы. Она кладет на язык кусочек сахара и запивает его чаем, чтобы подсластить горечь во рту. Ник, чуть поколебавшись, сжимает ее руку – всего на секунду.

– После суда все утихнет.

При виде входящей Хабибы он быстро отодвигается от Лейлы, а ту бросает то в жар, то в холод.

– Ты знаешь, что сегодня уволили одного из наших медиков? – спрашивает Ник, чтобы переменить тему.

– Да что ты. Почему?

– За утечку информации в прессу. Помнишь ту статью в «Миррор» об операциях в коридорах?

Лейла кивает, хотя не совсем понимает, о чем речь. В больнице оперируют постоянно.

– Выяснилось, что это был он. А еще через несколько недель он сообщил в «Дэйли Мейл» данные о пожилом пациенте, жена которого оспаривала его запрет на реанимацию, и они отдали целый разворот под обсуждение, чем это лучше эвтаназии.

«Не реанимировать». У Лейлы в ушах звучит голос Джима: «Его жена назвала меня убийцей… и мне казалось, что она в чем-то права».

– Семья направила официальную жалобу в Фонд, и, когда Эммет пошел в газету, их писака назвал свой источник.

– Ник…

Лейле так стыдно за свой промах. Она думала, что Джим поймет, как она переживает из-за истории с Адамсами; ей хотелось, чтобы он просто выслушал ее и посочувствовал. Она доверяла ему.

Хабиба, не понимающая ни слова, извинившись, отправляется на кухню за новой порцией еды, которая будет уже явно лишней.

– Ник, это я рассказала ему о Дилане Адамсе.

В ответ на это признание Ник лишь слегка приподнимает бровь. Лейла ждет, что он на это скажет, но Ник молча пьет чай в ожидании объяснений.

– Я упала с велосипеда. Он осмотрел меня – его зовут Джим Лейтвейт – и подвез до работы. В благодарность я угостила его пивом.

«Надо будет повторить». При воспоминании о своей глупости она чувствует, как ее лицо заливается краской. Не удивительно, что он больше не позвонил. Ведь он уже выудил из нее все, что нужно. Лейла представляет, как, едва попрощавшись с ней, он тут же хватается за мобильник.

«Дружище, я раздобыл для тебя потрясающую историю…»

– Ты хоть поняла, что он выуживал из тебя информацию?

Лейла зажмуривается.

– Ему не потребовалось ничего выуживать. Я выложила ему все сама.

Она не рассказывает Нику, как страдала в тот день, когда Пипа и Макс Адамс пережили крушение своих надежд. Она была просто сломлена их горем.

Внимательно посмотрев на Лейлу, Ник чуть заметно пожимает плечами.

– Мы все в одной лодке, Лейла. И должны доверять друг другу. Когда это доверие разрушено, конечно, это причиняет боль. Но твоей вины здесь нет. Почему ты так переживаешь? – недоуменно спрашивает он.

– Случай довольно деликатный. Родители Дилана не должны были попасть на всеобщее обозрение, пока они к этому не готовы и пока это не станет неизбежным.

– Это было неизбежно с самого начала. И ты сама это знаешь. Ты что-то от меня скрываешь?

Лейлу бросает в жар, и ее лицо заливает горячий румянец.

– Он мне понравился, – наконец признается она.

В комнате повисает молчание. Лейле не надо смотреть на Ника, чтобы понять, что ему неловко и что он хочет переменить тему. Но на свой вопрос он, по крайней мере, получил честный ответ.

Лейла продолжает, не поднимая глаз от стола:

– Мне тридцать четыре, и я не замужем, как постоянно напоминает мне мама. Я встретила Джима, он мне понравился, и мне показалось, что я ему тоже… Вот так все и произошло.

Ник долго молчит.

– В море полно другой рыбы.

Лейла чуть заметно улыбается, не отрывая глаз от стола.

– Наверное, у меня сети дырявые.

С кухни возвращается Хабиба, и Ник помогает ей расставить тарелки с едой. Потом расспрашивает про Навруз и про Иран, и Хабиба расцветает, как бутон под солнцем. И уже гораздо позже, когда переполненные животы довольно урчат, а пустые тарелки отправлены в раковину, Ник наклоняется к Лейле.

– Этот медработник… – чуть скривившись, говорит он. – Он не достоин тебя.

Глава 21

Пипа

Макс сидит на красном диване. На нем серые брюки и футболка с длинными рукавами, натянутая поверх рубашки. На футболке фотография Дилана. Это выглядит так, будто кто-то передал ее Максу на съемочной площадке со словами: «Быстро надень ее – это будет отлично смотреться для камер». Но это не смотрится отлично. Он выглядит… немного жалко, как шестидесятилетние старики в бейсболках или немолодые женщины в кроссовках, позаимствованных у дочерей. Макс явно чувствует себя неловко. Он выглядит старше, сутулится и производит впечатление сломленного человека. По контрасту, женщина рядом с ним – адвокат Макса Лаура Кинг – одета в строгий костюм и черные туфли, которые сверкают красными подошвами, когда она закидывает ногу на ногу, а делает это она довольно часто. Иногда она дотрагивается до его руки, и тогда я, не удержавшись, говорю в телевизор:

– Да оставь ты его в покое.

Ведущие – мужчина и женщина, слишком явно флиртующие, чтобы быть мужем и женой, – в преддверии завтрашнего суда рассказывают телезрителям историю Дилана. Одновременно в правом верхнем углу экрана мелькают фотографии моего сына. Те, что я снимала ежедневно – мой отчет о его прежней жизни до больницы Святой Елизаветы. Я задыхаюсь от ярости: Макс даже не спросил у меня разрешения, прежде чем делиться ими со всеми желающими.

– Это, должно быть, настоящий кошмар для вас.

Ведущая горестно склоняет голову, на ее глазах настоящие слезы.

– Нет, – отвечает Макс. – Это кошмарный сон для Дилана, из которого он никак не может вырваться. Это он борется за свою жизнь. Все мои переживания – ничто по сравнению с тем, что ему пришлось пережить за последние несколько месяцев.

Ведущий наклоняется вперед. В его глазах слез не видно.

– К сожалению, мы не в первый раз беседуем с родителями, которые вступили в конфликт с врачами, лечащими их ребенка, но ваш случай особый, не так ли?

Лаура Кинг опять прикасается к руке Макса.

– Он тебе платит не за то, чтобы ты его лапала, – бормочу я.

– Каждый случай имеет свои особенности, – спокойно отвечает она. – Мы надеемся, что справедливость восторжествует и Макс сможет воспользоваться своим правом родителя и обеспечить Дилану лечение, в котором он так остро нуждается.

– Но ведь существует какая-то причина, по которой мама Дилана сегодня не с вами, не так ли? – говорит ведущий, словно терьер в погоне за чем-то более непристойным.

Старая песня, думаю я. Я хочу выключить телевизор, но тоска по Максу превратилась в физическую боль – как тоска по дому, – и видеть его мне одновременно больно и исцеляюще.

– Мы с женой оба хотим Дилану лучшего. – Макс делает паузу. – Так уж получилось, что мы расходимся во мнениях о том, что это значит.

– Насколько я знаю, вы сейчас живете в отеле, а не дома.

Терьер снова готов вцепиться в свою жертву. Укус, еще укус.

– Я хотел быть поближе к больнице. К моему сыну.

– Ваша жена живет там же?

Макс теряется. Он бросает взгляд на Лауру Кинг, но она не замечает его, оставляя без поддержки.

– Газеты пишут, что вы ушли от своей жены – можно только представить, каким испытаниям подвергся ваш брак…

Макс сжимает кулаки.

– Мы с женой не расставались. А то, где я живу, не имеет никакого значения. Это никак не отражается на моей борьбе за Дилана.

Похоже, Макс собирается сказать что-то еще, но камера переключается на ведущих, и его слова так и не прозвучали.

«Но ведь ты и вправду меня оставил», – мысленно возражаю я.

Последние дни перед судом одновременно бесконечны и мимолетны. Я провожу каждую минуту с Диланом, спрессовывая воспоминания в минуты и часы. Приношу его книжки и перечитываю их по многу раз, пока он лежит неподвижно, время от времени погружаясь в сон. Пою ему песенки, купаю, расчесываю остатки волос. Рассказываю сказки со счастливым концом, чувствуя себя обманщицей – разве в жизни бывают счастливые финалы?

Слушание дела «Больница Святой Елизаветы против Адамсов» состоится в суде по семейным делам в здании Королевского суда, просторном готическом особняке с башенками и множеством окон, похожих на глаза, пристально следящие за тем, как я выхожу из такси, заказанного моим адвокатом.

В суде по семейным делам нет галереи для публики, и собравшиеся стоят за металлическими барьерами на противоположной стороне улицы, где за порядком следят полицейские во флуоресцентных куртках. В толпе мелькают майки с портретом Дилана и баннеры, взывающие к суду: «Подарите нашему мальчику жизнь!»

«Нашему мальчику»? С каких это пор Дилан стал их мальчиком?

Глядя на эту публику, мне хочется забрать Дилана домой и запереть все двери. Убрать из фейсбука все его фото, чтобы эти люди не копировали их, не редактировали фотошопом и не использовали в своем профиле. Это шоу солидарности лишь бередит кровоточащую рану.

Когда я поднимаюсь по лестнице в сопровождении Роберта Шейна и двух его помощников, кто-то из толпы выкрикивает:

– Убийца!

– Не оборачивайтесь, – шепчет мне Робин. – Идите как ни в чем не бывало.

Мы идем в зал суда, громко цокая по плиточному полу. Раздается «Встать, суд идет!», и все разговоры тут же прекращаются.

Судья – достопочтенный Джастис Меррит – облачен в черную мантию, отделанную бархатом, которую оживляют лишь две короткие красные ленточки на шее. Парика на нем нет, его седые волосы аккуратно подстрижены. Он похож на доброго дедушку, который качает внука на колене и со скрипом становится на четвереньки, чтобы тот мог поиграть в лошадки.

Перед судьей, чуть ниже, находится скамья, занятая клерками, – согласно плану, который набросал для меня Робин, сидя со мной на заднем сиденье такси, – а за ними находятся скамьи для участников суда. Мы сидим слева, за адвокатами больницы и рядом с куратором и адвокатом Дилана. Многочисленная команда Макса расположилась справа.

– Кто все эти люди? – шепотом спрашиваю я у Робина.

– Антураж для придания веса его адвокату. Они обрядили студентов-медиков в костюмы, включив этот карнавал в счет вашего мужа.

Я видела страничку в фейсбуке, где Макс собирал деньги – там уже набежало шестизначное число. И счета от конторы Робина Шейна, которые приходили моему отцу. Там тоже были внушительные суммы. По негласному соглашению мы с Максом пока не трогали наши сбережения «на черный день». Интересно, надолго ли нас хватит?

– Милорд, – обращается к судье адвокат больницы. – Рассматриваемое дело касается Дилана Адамса, который в настоящее время находится в палате интенсивной терапии детской больницы Святой Елизаветы в Бирмингеме. Суду предстоит нелегкая задача установить, является ли продолжение поддерживающей терапии оптимальным вариантом для Дилана. Свидетельствую перед судом, что прекращение указанной терапии неизбежно приведет к смерти ребенка, но именно это прискорбное обстоятельство является предметом настоящего судебного разбирательства – мои клиенты просят суд дать разрешение на прекращение страданий Дилана.

Я стараюсь не расплакаться. Меня предупредили, что слушания могут продлиться несколько дней и, если мне будет тяжело, в любой момент я могу покинуть зал суда.

Это действительно тяжело. Гораздо хуже, чем я думала.

Но я никуда не ухожу. Слушаю, как врачи спокойно и невозмутимо излагают то, что несколько недель назад сообщила нам доктор Халили. Слушаю, как судья спрашивает: «Что конкретно это означает для Дилана? Вы можете объяснить это для непрофессионалов?» Стараюсь читать непроницаемое лицо судьи.

На следующий день мы слушаем выступление консультанта-онколога, который красноречиво рассказывает об опухоли Дилана и последующем лечении, а потом ожидает вопросов от адвоката Макса.

– Мистер Сингх, сколько детей Национальная служба здравоохранения направила за рубеж для прохождения лучевой протонной терапии? – сдвинув брови, спрашивает Лаура Кинг.

– За последние десять лет около трехсот человек. Это в масштабе всей страны. В больнице Святой Елизаветы было восемьдесят семь таких случаев.

– И сколько таких больных было вылечено?

– У девяноста процентов после лечения наступило значительное улучшение.

В зале чувствуется некоторое оживление. Лаура Кинг садится и шепчет что-то на ухо Максу. Робин мгновенно вскакивает на ноги.

– Мистер Сингх, каждого ли пациента с онкологическим диагнозом вы направляете на протонно-лучевую терапию?

– Нет.

У консультанта этот вопрос вызывает легкое раздражение.

– Мы направляем только тех пациентов, для которых эта специфическая терапия необходима и есть вероятность получить от нее желаемый результат. Если бы мы направляли всех онкологических больных, показатель успеха был бы значительно ниже.

– Благодарю вас.

Направляясь к свидетельской стойке, доктор Халили чуть заметно дрожит, а дойдя до места, крепко вцепляется в деревянный бортик. Когда наступает очередь Лауры Кинг задавать вопросы, доктор нервно стискивает зубы.

– В протоколе собрания от десятого февраля – милорд, в вашем пакете документов имеется его копия – приведено ваше утверждение, что протонная терапия для Дилана Адамса будет «нецелесообразным расходованием средств». Это верно?

– Да, я это утверждала.

Взглянув на Макса, я заметила, как потемнели его глаза.

– Но я хотела бы разъяснить…

Доктор Халили смотрит на судью, который кивает.

– Дело не в средствах. Я считаю, что Дилану Адамсу не нужна протонно-лучевая терапия.

Судья подается вперед.

– Вы можете объяснить, почему вы так считаете, доктор Халили? Вы не уверены, что протонная терапия в данном случае поможет?

– Это зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слово «поможет». Протонная терапия не излечит Дилана от рака, она может лишь подарить ему какое-то время.

Тут подает голос Лаура Кинг, чуть смягчив свое вмешательство почтительным кивком:

– Но это как раз то, о чем просит мой клиент, милорд. Время, которое он проведет с сыном, сколько бы ему ни было отпущено.

По знаку судьи доктор Халили продолжает свое свидетельство, игнорируя слова Кинг:

– Продлить жизнь Дилану – это, по моему мнению, не самое главное. У ребенка поврежден мозг. Он не будет ходить и говорить. Не сможет себя обслуживать и выражать свои чувства и желания. Это базовые человеческие функции, и я как врач и человек считаю, что без них человеческая жизнь теряет всякий смысл.

Я ловлю взгляд доктора Халили, пытаясь показать, как благодарна я ей за столь впечатляющее выступление. Но она упорно не желает смотреть на меня – смотреть на кого бы то ни было, – и, когда она проходит мимо меня к своему месту, я вижу, что она вся дрожит.

И теперь я тоже дрожу.

Потому что сейчас наступает моя очередь.

Глава 22

Макс

На Пипе белая блузка в полоску и узкая синяя юбка. Когда она направляется к свидетельской ложе, мне кажется, что она идет по проходу в самолете. Я вспоминаю, как увидел ее впервые и был поражен ее немыслимо длинными ресницами; как несколько часов спустя снова встретил ее в переполненном баре и сразу же сказал себе: «На этой женщине я женюсь», еще до того, как в улыбающемся идиоте, глазевшем на нее с другого конца бара, она узнала своего коллегу. Но я не сомневался ни минуты. Я знал это сразу.

Теперь юбка сидит на ней слишком свободно и молния съехала в сторону. В нашей прошлой жизни я бы просто машинально поправил ее. Когда долго живешь вместе, таким вещам не придаешь большого значения. Мне вдруг нестерпимо захотелось домой, но тосковал я не по дому, а по своей жене. По нашей совместной жизни.

Я переехал из своего отеля рядом с больницей в другой, более дешевый, что был в нескольких кварталах отсюда. А Пипа каждый день мотается в больницу из дома – я слышал, как она говорила об этом своему адвокату. Но для меня сейчас важнее сосредоточиться на суде. Просматривая газеты накануне вечером, я раз десять звонил Лауре, чтобы поделиться с ней своими новыми идеями.

– У меня все под контролем, – успокоила она меня. – Идите спать.

Но уснуть я так и не смог, и, судя по измученному виду Пипы, ей это тоже не удалось. На ней безупречный макияж, а ее волосы аккуратно зачесаны назад, но все же это не может скрыть синяков под ее глазами и ввалившихся щек.

Когда Дилану было около полутора лет, мы стали замечать, что он бьет других детей, если у тех было то, чего хотелось ему. «Это твоя машинка? Вот тебе! Жуешь печенье? Бац!»

– Дилан плохой мальчик, – сказал я ему как-то раз.

Пипа покачала головой.

– Ты должен разделять ребенка и его поведение.

Похоже, она обнаружила эту премудрость на каком-то интернет-сайте по воспитанию детей.

– Иначе у ребенка возникнет отрицательное представление о самом себе.

Она низко наклонилась, чтобы посмотреть в глаза Дилану.

– Дилан, я тебя очень люблю, но мне не нравится твое поведение. Никогда никого не бей, ты понял?

В ответ Дилан шлепнул ее рукой по лицу.

– Ай!

– Ну что, получила? – засмеялся я.

Я смотрю на Пипу, забыв все, что она говорила и делала в последние два месяца, и понимаю, что все еще люблю ее. И всегда буду любить. Когда мы прилетим в Техас и Дилану станет лучше, мы серьезно поговорим. И все будет как раньше.

Адвокат Пипы встает.

– Миссис Адамс, я понимаю, что вам очень тяжело. Но тем не менее скажите, почему вы согласились с мнением врачей больницы, утверждающих, что лечение Дилана может быть только паллиативным?

Пипа чуть заметно дергает головой, но это скорее дрожь, чем кивок. Губы ее дрожат, и, когда она начинает говорить, ее голос звучит так тихо, что все присутствующие в зале подаются вперед, чтобы ее расслышать:

– Я люблю своего сына. Газеты и телевидение искажают факты. Я не чудовище. И все бы отдала, чтобы этот кошмар закончился и Дилан оказался дома, где ему и положено быть.

Она долго ничего не говорит, закрыв глаза и делая над собой усилие, чтобы не расплакаться. Я чувствую себя как тогда в «тихой комнате», когда Пипа плакала, – словно во мне живут два человека: один воюет с больницей и Пипой, а другой мечтает обнять ее и сказать: «Ты молодец».

– Но этому не суждено сбыться. – Теперь она говорит громче, и ее вцепившиеся в перила пальцы белеют. – С самого первого дня, когда мой сын попал в больницу осенью прошлого года, я всегда была рядом с ним. Я была там, когда с Диланом случались такие припадки, что его приходилось усыплять; когда ему давали морфий, чтобы снять боль. Я научилась отсасывать его слюну; массировать спинку, чтобы облегчить отделение мокроты; разрабатывать его руки и ноги, чтобы они не потеряли чувствительности. Если Дилан вернется домой, мне придется посвятить ему всю свою жизнь, нашу жизнь. Это бесконечный и изнурительный труд.

Меня душит гнев, но она еще не закончила.

– И я бы сделала это и даже больше, если бы знала, что между приемами лекарств, больничными процедурами, физиотерапией и очисткой легких у него будет жизнь, которая этого стоит.

Зал затаил дыхание. Взглянув на судью, Пипа добавляет:

– Но я в это не верю.

Я потираю затылок, опускаю голову и морщу лоб, словно это может заглушить шум в моей голове и стереть картины, нарисованные Пипой. Я ведь тоже там был. Видел все это, помогал с физиотерапией, но… Когда я неделями пропадал на работе, Пипа проводила все свои дни в больнице с Диланом. Мы сделали свой выбор, исходя из разного опыта, опираясь на непохожие реалии. Поэтому нам так трудно понять друг друга.

– Миссис Адамс, вы понимаете, что, если суд вас поддержит, ваш сын умрет?

– Да.

Коротко и ясно, но как мучительно.

Адвокат уже собирается сесть, но Пипа продолжает говорить:

– Пусть все поймут, что я не хочу, чтобы Дилан умер. Но и такой жизни, которая его ждет, если он выживет, я ему тоже не желаю.

Запнувшись, она тихо, словно из последних сил, произносит:

– В этом вся разница.

Я думаю о моем собственном выступлении, тщательно подготовленном Лаурой Кинг. «Вы должны донести до суда, почему именно вы возражаете против решения врачей». Вспоминаю весь тот солидный арсенал аргументов в пользу сохранения жизни Дилану, что нам удалось собрать. Перед глазами всплывают образы, столь эмоционально обрисованные Пипой. И в мою душу закрадываются сомнения.

– Все свидетельства были в пользу просителя, – говорит мне Лаура во время перерыва.

Отхлебнув кофе из местного буфета, она делает гримасу.

– Их главная цель – заставить вас сомневаться. Но после выступления наших свидетелей вы почувствуете себя гораздо увереннее.

Так и происходит.

Наш первый свидетель – доктор Ганс Шульц. У него темные волосы и круглые очки, делающие его похожим на сову. Его осанка настолько безупречна, что, когда он пришел в больницу, я почти ждал, что он начнет по-военному щелкать каблуками. Он был вторым независимым врачом, которого нашла Лаура.

– К сожалению, я не смогу выступить на вашей стороне, – заявил первый. Французский педиатр в костюме от Пола Смита.

Его заключение было кратким и столь похожим на заключение доктора Халили, словно они были написаны ими совместно. «Вероятность осмысленной жизни полностью исключена». Таков был его безжалостный вердикт.

– Я провел с пациентом достаточно времени и заметил, что его зрачки реагируют на свет, а когда я говорил, он поворачивал ко мне голову, – на безукоризненном английском сообщает доктор Шульц суду.

Эксперт по качеству медицинской помощи делает пометки в блокноте, наклоняясь, чтобы что-то прошептать своему ассистенту. В зале работает кондиционер, но меня бросает в жар, и я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и ослабляю галстук. Я отстраненно слушаю всех этих людей, говорящих о кошмаре, который не может быть нашей жизнью. Иногда я бросаю взгляд на Пипу, но она смотрит на свои руки, сложенные на коленях, как будто молится.

Доктор Шульц дает показания два часа. Он отвечает на вопросы судьи, эксперта по качеству медицинской помощи, Лауры Кинг и адвоката Дилана. Я думаю, он отлично справился, и вкупе с видеовыступлением доктора Грегори Сандерса его свидетельство наверняка поставит под сомнение заключения представителей больницы.

Лаура довольна. Она уверена, что судью убедят свидетельства Шульца о реакции ребенка на свет и голос.

– Они за это ухватятся, вот увидите, – говорит она во время обеда, стирая майонез с уголков губ бумажной салфеткой. – Журналисты будут в восторге.

Я покупаю газеты каждый день. Все подряд. Выкладываю их на кровати в своем номере и вырезаю все, что касается моего сына, отмечая слова поддержки, на которые не скупятся участники кампании, знаменитости и политики. Вырезки я складываю в особую папку.

«Дилан страдает, но его отец страдает не меньше». Эти слова известного епископа у всех на слуху. Они цитируются в каждой газете снова и снова и постоянно повторяются в новостях. «Я молюсь, чтобы ему позволили воспользоваться правом родителя и отправить на лечение сына, страдающего в родной стране».

Когда Дилан вырастет, я покажу ему эти вырезки, чтобы он знал, что за его жизнь боролся весь мир.

Во второй половине дня с видеосвязью возникают проблемы. Выступление доктора Грегори Сандерса дважды прерывается, и он застывает на экране с открытым ртом, напоминая зловещую горгулью. Судья явно недоволен, а эксперт качества медицинской помощи делает большие глаза, громко вздыхает и смотрит на часы. Но в конце концов связь налаживается.

Доктор Сандерс выше всяких похвал – очевидно, это не первое его выступление. Возможно, даже слишком очевидно. Его уверенность граничит с высокомерием, и у него есть склонность начинать говорить за секунду до того, как адвокаты заканчивают свой вопрос, так что судья Меррит вынужден его останавливать: «Пожалуйста, выслушайте вопрос до конца». Но тем не менее его свидетельство впечатляет.

– Протонно-лучевая терапия уменьшит опухоль и продлит Дилану жизнь, – в заключение говорит он.

Ни один судья в стране не сможет против этого возразить.

– Отличный результат, – подытоживает Лаура.

От здания суда мы идем пешком. На своих высоких каблуках Лаура идет быстрее меня, как будто куда-то торопится, хотя на сегодня все наши дела закончены. Мы останавливаемся у отеля. Это бюджетная сетевая гостиница, больше подходящая для молодежи и туристов с рюкзаками. Лаура живет в роскошном отеле «Четыре времени года», который оплачиваю я.

– Мне нужно еще поработать над другим делом, – небрежно произносит она. – Но если вы свободны, мы можем поужинать вместе. Или просто пропустим по стаканчику на ночь?

Никакого откидывания волос или кокетливого трепетания ресниц, лишь слегка поднятая бровь и откровенное и недвусмысленное предложение. Взгляд в упор и спокойное ожидание ответа.

– Сегодня я хотел лечь пораньше, – наконец выдавливаю я из себя.

Усмехнувшись, она пожимает плечами:

– Дело ваше. Увидимся в суде.

Я смотрю, как она удаляется походкой Мэрилин Монро. И думаю о Пипе – представляю, как она идет по проходу между креслами в самолете, вспоминаю, как сегодня она шла к свидетельской ложе, чтобы объяснить судье, почему она хочет, чтобы ее сын умер. Я так хочу утешить ее, даже тогда, когда мое сердце переполняется гневом. Я думаю, что она единственный человек в моей жизни, которого я всегда любил.

Когда все закончится, говорю я себе, мы снова будем семьей.

Пипа, Дилан и я. Так же, как было раньше.

Глава 23

Лейла

Лейла стоит у здания суда. Скоро она войдет внутрь, займет свое место в старом тихом зале, услышит решение судьи и узнает, какая судьба ждет трехлетнего Дилана Адамса.

Все пока ждут на улице. Макс Адамс и его юристы; Пипа со своим адвокатом. Две противоборствующие группы, кивая и переговариваясь, толпятся по разные стороны ворот. Вообще-то Лейла должна присоединиться к команде больницы – в конце концов, она на их стороне, – но она не хочет говорить о деле. Ей было нелегко услышать сегодняшние свидетельства. Убежденность докторов, приглашенных Максом, и особенно профессора Гринвуда, который в качестве довода представил свою впечатляюще оборудованную клинику, невольно заставили ее сомневаться. Она, безусловно, уверена в собственных заключениях, но все же не может не думать о том, а что, если…

Поэтому Лейла предпочитает стоять между двумя группами у массивной тумбы, отделяющей тротуар от проезжей части. Как жаль, что здесь нет Ника… Но она сразу же запрещает себе думать о нем, представив его в кругу семьи с подросшими детьми и женой, которая посвятила себя науке.

Макс Адамс курит. Он держит сигарету, предложенную ему одним из адвокатов, и, закрыв глаза, с наслаждением затягивается, вдыхая никотин, как кислород. Лейла никогда не видела его курящим. Как же он изменился за последние несколько месяцев. Похудел, наверняка мучается бессонницей и страдает от ночных кошмаров.

Суд длится уже четыре дня, и все это время с газетных полос не сходила история Дилана Адамса и его борьбы за жизнь. Газеты регулярно сообщали о противоборстве родителей и полемике докторов. Ежедневно фотографы преследовали Лейлу, Пипу, Макса и их адвокатов, когда они выходили из своих машин. И каждое утро в бульварных газетах мелькали их фотографии.

«Макс Адамс приезжает в суд на второй день слушаний, стараясь не выдавать своих чувств».

«Адвокат Макса Лаура Кинг приехала на суд в брючном костюме и с распущенными волосами».

«Доктор Халили – иранка».

За это время были представлены письменные свидетельства семнадцати врачей и выслушаны все доводы с обеих сторон, но Лейла до сих пор не уверена, к какому решению придет судья Меррит.

Она уже собирается войти в здание, когда замечает знакомую фигуру, торопливо идущую по тротуару. Лейла прищуривается – не может быть! – но глаза ее не обманывают. И она устремляется навстречу знакомой фигуре.

– Сюрприз! – во весь рот улыбается Хабиба.

На ней ее лучшее пальто и шаль, которую она бережет для особых случаев. Шаль переливается зеленым и фиолетовым, сверкая золотым шитьем. Под руку Хабибу держит Вильма.

– Не волнуйся, дорогая, мы тебя не побеспокоим. Твоя мать захотела посмотреть достопримечательности, и мы решили заглянуть в суд, чтобы тебя поддержать.

– И принесли тебе поесть, – добавляет Хабиба.

Она вручает Лейле сложную конструкцию из квадратных жестяных емкостей, скрепленных вместе и снабженных металлической ручкой.

– Это контейнеры с едой – гордо объявляет она. – Их можно мыть в посудомойке, ставить в морозильную камеру и носить в них горячую и холодную еду.

– О, мама, это именно то, что мне нужно. Спасибо.

Не еда – Лейла знает, что не сможет проглотить ни кусочка, – а присутствие матери с ее ломаным английским, мягкими объятиями и верой в то, что все, что делает Лейла, будет правильным.

– Сначала мы пойдем в Ковент-Гарден, а потом прокатимся на колесе обозрения, – сообщает Вильма.

Может быть, теперь, когда Хабиба убедилась, что сможет обзавестись здесь друзьями и жить нормальной жизнью, она захочет уехать из Ирана и жить с Лейлой?

Хабиба ищет кого-то глазами, заглядывая за спину дочери.

– А где доктор Ник?

Она явно разочарована.

– Ник в больнице, мама, он ведь не дает показания.

– Хороший человек, – говорит Хабиба Вильме. – Друг доктор. Плохо, что он…

Она ищет подходящее слово, сжав пальцы в щепоть, словно хочет выдернуть его из воздуха. Недовольно фыркнув, она вытаскивает свой телефон.

– Помочь перевести, мама?

Но Хабиба презирает возникшие трудности.

– По-английски, – настаивает она, набирая искомое слово в гугле.

Лейла пытается прочесть его вверх ногами. Плохо, что он… что? «Женат», – думает она, вспыхивая при мысли, что мать видит ее насквозь.

– Развод! – торжествующе произносит Хабиба, маскируя свое неодобрение радостью от лингвистических успехов.

– Иногда это к лучшему, – философски замечает Вильма. – Моя дочь развелась и поначалу очень переживала, но сейчас она просто счастлива.

Но Лейлу не слишком интересует дочка Вильмы с ее разводом.

– Он разведен? Ты уверена?

– Он разводится, – подтверждает Хабиба. – Он сам сказал мне в Навруз, когда ты заваривала чай. Это плохо.

Как большинство иранцев ее поколения, Хабиба не одобряет разводов. Но что-то в ее взгляде говорит о том, что Лейла не ошиблась. Похоже, мать и вправду читает ее мысли.

Но Лейле уже пора идти в зал. Она целует свою мать и благодарит Вильму за то, что та присматривает за ней, а потом долго смотрит им вслед. Их ждет Ковент-Гарден, колесо обозрения «Лондонское око» и другие места паломничества туристов. А она возвращается в здание суда.

– Это заключительное слушание по делу об обращении Детской больницы святой Елизаветы, входящей в Национальную систему здравоохранения, в соответствии с юрисдикцией Высокого суда правосудия в отношении Дилана Адамса, рожденного пятого мая две тысячи десятого года и имеющего к настоящему времени возраст чуть менее трех лет.

Лейла смотрит на судью, пытаясь понять по его лицу, что он скажет дальше, но оно привычно непроницаемо.

– В том случае, когда между родителями и лечащими врачами возникают разногласия относительно надлежащего лечения тяжелобольного ребенка, стороны имеют право обратиться в суд.

Судья на минуту замолкает, обводя глазами зал.

– В своем обращении от седьмого марта две тысячи тринадцатого года истец просит о следующих распоряжениях суда. Первое: по причине своего малолетства Дилан не имеет возможности принимать решения относительно своего лечения. Второе: паллиативное лечение, предоставляемое Дилану лечащими врачами, является законным и в максимальной степени отвечает его интересам. И третье: непредоставление Дилану протонно-лучевой терапии является законным и в максимальной степени отвечает его интересам.

Лейла обводит глазами зал суда. Движение заметно только среди горстки допущенных на суд корреспондентов, фиксирующих каждое слово судьи. Все остальные сидят неподвижно, смотрят и ждут, и у Лейлы возникает странное ощущение застывшего времени, словно и через год все по-прежнему будут сидеть на своих местах в ожидании приговора, который изменит жизнь стольких людей.

– Вокруг этого дела было много спекуляций. И я хотел бы попросить тех, кто не слышал, в отличие от нас, медицинских свидетельств относительно Дилана Адамса, не выносить суждений по решениям, принятым в этом зале.

Судья сделал паузу, а когда снова заговорил, взгляд его был направлен на Пипу и Макса:

– Многие люди считают, что суд не должен вмешиваться в это дело и родителям должно быть позволено самим решать, что лучше для их ребенка. Однако, когда согласие не может быть достигнуто – либо между больницей и родителями, либо между самими родителями, – свое слово должен сказать суд.

У Лейлы к горлу подступает комок. Если это так тяжело для нее, что же тогда должны испытывать родители Дилана, зная, что через несколько минут они услышат вердикт своему сыну.

Перед перерывом Макс и Пипа Адамсы сидели на противоположных краях длинной скамьи позади своих адвокатов. Сейчас они занимают ту же скамью, но расстояние между ними сократилось так, что они могли бы коснуться друг до друга.

Ближе к вынесению решения суда Лейла замечает некоторое движение. Трудно сказать, кто из них, Макс или Пипа, пошевелился первым. Похоже, они и сами не отдают себе отчета в том, что делают, но их руки, медленно преодолев разделяющее их пространство, находят друг друга.

Родители Дилана берутся за руки.

Судья начинает оглашать приговор.

Зал слушает, затаив дыхание.

В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что-то.

Роберт Фрост

(перевод Г. Кружкова)

Глава 24

Пипа

Судья надевает очки для чтения и зачитывает судебное решение:

– С тяжелым сердцем, но с полной убежденностью, что действую в интересах Дилана Адамса, я удовлетворяю иск Детской больницы святой Елизаветы и разрешаю на законном основании прекратить любое лечение, кроме паллиативного, и дать Дилану умереть с достоинством.

Макс мгновенно выдергивает свою руку из моей. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, но он смотрит прямо перед собой, чуть заметно покачивая головой.

Голос судьи бесстрастен, взгляд его устремлен в пустое пространство между адвокатами сторон. Он продолжает говорить, но его слова проносятся мимо меня, а я повторяю про себя снова и снова:

«На законном основании прекратить любое лечение… и дать Дилану умереть с достоинством».

Макс засовывает руки в карманы, чтобы уберечь их от моих прикосновений. Я трогаю его за плечо, но он отшатывается, словно его обожгло. Он все еще смотрит на судью, качая головой, словно не верит в то, что услышал. Я чувствую огромное облегчение, что все закончилось и страданиям Дилана подходит конец, но это облегчение ненадолго. Как можно праздновать решение, означающее для Дилана смерть, каким бы правильным оно ни было?

Когда Дилану было чуть меньше года и он ползал так быстро, что я не могла за ним угнаться, он на пару дней заболел. Мы часами сидели с ним, обнявшись на диване, и смотрели диснеевские мультфильмы. «Какой же он милый, когда болеет». Мысль была слишком крамольной, чтобы я могла ею с кем-то поделиться. «Я вовсе не хочу, чтобы он болел, просто в это время он особенно трогательный», – оправдывала я себя.

– Макс, – шепчу я, но мое горло сжимается, и голос звучит слишком резко и громко.

Никто не поворачивает головы, чтобы посмотреть в нашу сторону, потому что все уже давно смотрят, словно мы звери в зоопарке или лабораторные образцы.

Макс опускает голову. Его глаза закрыты. Может быть, он плачет, а может, просто не желает смотреть на меня. Я так хочу, нет, мне просто необходимо, чтобы он обнял меня, но каждый мускул его тела напрягается в стремлении отстраниться. Макс начинает говорить – слишком тихо, чтобы я могла его слышать. Он смотрит в пол, и я даже не уверена, что он говорит со мной. Я наклоняюсь к нему, отчаянно желая услышать его голос.

Его слова медленно, через паузу, следуют одно за другим. Мне не хочется верить в то, что я слышу, но даже самый тихий шепот может нести предательство.

– Это ты виновата.

– Что?

Удар в солнечное сплетение, когда я и без того повержена.

– Нет! Это больница…

– Да, это они подали в суд, но ты поддержала их. И это твои показания убедили судью.

– Макс, прекрати…

– Ты подписала смертный приговор собственному сыну.

У меня перехватывает дыхание. Грудь пронзает острая боль, и я вцепляюсь в переднюю скамью, удерживаясь от падения.

– Встать, суд уходит.

Мы встаем. В ложе прессы начинается движение, и репортеры один за другим покидают ее. Один из них, пробираясь к выходу с прижатым к груди ноутбуком, робко кивает судье. Судебное решение появится в интернете еще до того, как мы покинем здание суда, и будет опубликовано во всех вечерних газетах. Общественность разберет это решение по частям, а после вынесет собственное. Приговор приговору.

В зале стоит духота. Судья встает и идет к выходу, и в мгновенье становится шумно, словно кто-то включает звук.

– …бюллетень для прессы будет готов через несколько минут.

– Я всегда считал его отличным судьей.

– Пропустим по стаканчику?

Но в моей голове по-прежнему звучит только злое шипение Макса. «Смертный приговор». Кто-то трогает меня за рукав. Это Робин.

– Вы отлично справились – я знаю, как это было тяжело для вас.

– Спасибо за вашу помощь, – говорю я, стараясь быть вежливой, несмотря на то что «помощь» – это работа, за которую он незамедлительно пришлет счет моему отцу.

Ты подписала смертный приговор собственному сыну.

Я поворачиваюсь к Максу, но его уже нет, и место, где он стоял, уже заполнено людьми. Их приглушенный ропот похож на тихое бормотание скорбящих на похоронах. Я замечаю пиджак своего мужа и его затылок за секунду до того, как за ним закрывается дверь.

– Извините. – Я проталкиваюсь к выходу и пускаюсь бежать, распугивая отшатывающихся журналистов. Кто-то открывает мне дверь. – Макс! Макс!

В вестибюле на пластиковых стулья тихо сидят люди, ожидая, когда их вызовут. Мимо проходят две женщины в мантиях и париках. Я на секунду останавливаюсь, ища глазами Макса, но два репортера берут меня в тиски, и я вижу, как их записывающие устройства мигают красным.

– Миссис Адамс, что вы думаете о решении суда?

Макс стоит на самом верху лестницы, держась одной рукой за перила. Двумя ступеньками ниже еще один репортер преграждает ему дорогу.

– Макс, подожди!

Он оглядывается назад и на этот раз смотрит на меня, но теперь я не могу этого вынести. Когда-то я влюбилась в эти глаза и увидела в них отражение своей любви. Я смотрела в них в день нашей свадьбы, когда мы давали друг другу клятву в любви и верности. «Пока смерть не разлучит нас». Я провела с ними сотни безмолвных бесед через бесчисленные обеденные столы и шумные комнаты, полные друзей во время застолий и вечеринок. «Какая скука! Еще по одной и пошли отсюда. Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю». Эти глаза поддерживали меня, когда рождался Дилан и мне было так больно… «Ты сможешь. Еще одно усилие. Я люблю тебя».

Я заставляю себя выдержать его взгляд, но он разрывает меня изнутри. Мою грудь сдавливают невидимые тиски – я вижу перед собой незнакомца. Глаза моего мужа пусты. Боже, что я наделала.

Бросив на меня уничтожающий взгляд, Макс отворачивается и сбегает по лестнице, едва не налетев на репортера, который предусмотрительно отступает в сторону.

Но мои преследователи не сдвигаются ни на шаг. Они нетерпеливо смотрят на меня.

– Миссис Адамс?

– Вы не хотите сделать заявление для прессы?

Крошечный красный огонек микрофона мигает в нескольких дюймах от моего лица. Мои глаза затуманиваются, я зажмуриваюсь и нервно сглатываю. Любое действие дается мне с усилием, словно я не помню, что я должна делать. Я не в силах произнести ни слова. Все, что я хочу сделать, это поскорее вернуться в больницу, к Дилану. Не туда ли отправился Макс?

– Пипа. Вы приехали на поезде? Хотите, я подвезу вас в больницу? – тихо спрашивает доктор Халили.

Я не заметила, как она вышла из зала, но сейчас она стоит у двери в нескольких ярдах от меня.

Я пристально смотрю на нее. Репортеры продолжают переминаться рядом. Все так же мигают красные огоньки. Мне кажется, я больше никогда не смогу заговорить снова, но если я это сделаю, то точно не в микрофон. Доктор Халили терпеливо ждет. На ее лице, которое ни разу не дрогнуло за все то время, что мы провели в больнице, написано сострадание. Внезапно я понимаю, что причина ее сочувствия не в словах судьи, а в дальнейшей судьбе Дилана. Доктор Халили вернется в больницу Святой Елизаветы, сделает запись в карточке Дилана, и, когда ему в следующий раз станет плохо, они просто дадут ему умереть.

Дилан скоро умрет.

Меня захлестывает паника. Я смотрю на доктора Халили, и весь ужас происходящего сосредотачивается на одной этой женщине. На том дне, когда она позвала нас в «комнату плача» и отняла у нас смысл нашей жизни.

– Это вы во всем виноваты, – шиплю я.

Я ухожу так быстро, как только могу. Слова Макса все еще звенят у меня в ушах. Я больше не могу оставаться здесь, рядом с женщиной, которая отняла у меня сына и мужа.

Может, я и подписала Дилану смертный приговор.

Но вынесла его Лейла Халили.

Глава 25

Макс

Судья надевает очки для чтения и зачитывает судебное решение:

– Это было непростое решение. С некоторым трепетом, но с полной убежденностью в наилучших интересах Дилана Адамса я постановляю, что Максу Адамсу будет позволено вывезти его сына в Америку для прохождения лечения, которое может продлить его жизнь.

Пипа мгновенно выдергивает свою руку из моей. Она не издает ни звука – лишь легкий вздох. Потом встает, и, проталкиваясь мимо меня, выбегает из зала. Я поднимаюсь, чтобы бежать за ней, но в последний момент замираю: вряд ли она захочет говорить со мной. Я оставил ее, когда она нуждалась во мне больше всего, и ей потребуется время, чтобы понять, что все это я делал ради нашего сына. Ради нашей семьи.

Вокруг меня толпятся люди, мои юристы меня почтительно поздравляют, и я чувствую облегчение, любовь и что-то похожее на гордость.

«Я постановляю, что Максу Адамсу будет позволено вывезти его сына в Америку для прохождения лечения, которое может продлить его жизнь».

Я боролся за своего сына, и мы победили. Не один я верил, что жизнь Дилана стоит того, чтобы ее спасти. Со мной согласился суд. Со мной, с доктором Шульцем, с доктором Сандерсом, с Лаурой Кинг. Больница не сможет прекратить лечение, и им придется подчиниться решению суда. Они будут вынуждены дать нам разрешение на выезд Дилана в Америку для прохождения протонно-лучевой терапии.

Нам.

Я все еще чувствую руку Пипы, ощущаю тепло ее пальцев. Умиротворение от присутствия человека, который знает меня лучше, чем я сам. В те несколько минут, что предшествовали вынесению решения суда, мы нуждались друг в друге. Мы снова были рядом. Рука в руке.

Лаура пожимает мне руку, удерживая ее в своих пальцах чуть дольше, чем нужно.

– Все ожидают вашего заявления. Вы в состоянии его сделать? Или вы хотите, чтобы его зачитала я?

– Нет, я должен его сделать сам.

Мы. Мы должны его сделать.

Я больше не разрываюсь надвое, во мне больше не борются два человека, которые настолько по-разному чувствуют. Пипа сделала то, что казалось ей правильным, – так сделал и я. Месяцы, проведенные у постели Дилана, измотали ее до предела; она видела только труд в том, чтобы ухаживать за ним, больше не в состоянии любить. Но я буду больше помогать. Проводить больше времени с Диланом. Пипа боялась нарушить предписания докторов, которым мы были должны доверять. Но теперь у нас будет другая команда врачей, которым можно доверять не меньше. Врачей, которые верят, что смогут спасти нашего сына.

– Я сделаю заявление. Но потом мне надо будет найти жену.

Весь тротуар напротив суда заполнен людьми. Когда мы с Лаурой выходим из здания, нас встречают радостные крики. Кто-то машет флагом с портретом Дилана. Женщина, которую я никогда не видел раньше, плачет от радости. Увидев меня, она прижимает одну руку к груди, а другой утирает слезы. Мой сын тронул сердца всей страны. Всего мира.

Когда я достаю листок со своим торопливо набросанным заявлением, все затихают.

– Несколько минут назад достопочтенный Джастис Меррит отказался вынести судебное решение, которое повлекло бы за собой смерть невинного ребенка. Справедливость восторжествовала.

И снова крики радости и восторга. Я всматриваюсь в толпу, но Пипы там нет. Мне машут Эмма и Джейми. Их плакат прикреплен к коляске, где сидит их дочка.

– Нас ждет нелегкий путь. Мы не питаем никаких иллюзий и знаем, что лечение Дилана в Америке не гарантирует успех, но мы обязаны попытаться.

Мы. Пипа была раздавлена – это было видно из ее показаний, – но суд вынес решение, и все, что ей нужно сделать, это сосредоточиться на том, чтобы Дилану стало лучше.

– Мы благодарны Детской больнице святой Елизаветы за лечение Дилана и намерены продолжить наше сотрудничество, пока мы будем готовить Дилана к поездке в Хьюстон для прохождения протонной терапии. Мы также благодарим людей по всему миру за поддержку и пожертвования, сделанные через интернет. Доктор Сандерс великодушно согласился провести курс протонной терапии бесплатно, но сопутствующие расходы столь велики, что без вашей помощи мы бы просто не справились.

Во рту у меня пересохло, сердце готово выпрыгнуть из груди. Я хочу найти Пипу. Хочу видеть Дилана. Я не хочу быть здесь, перед женщиной, которая плачет о ребенке, которого никогда не видела. Я смотрю на лица в толпе, на Эмму и Джейми, на незнакомых людей с портретами Дилана на футболках. Все они мне чужие, несмотря на их крики, восторги и приветствия. Здесь нет никого, кто мне близок и с кем я чувствую себя в безопасности.

Пипа. Мне нужна Пипа.

– В заключение хочу сказать, что последние несколько месяцев были для нашей семьи чрезвычайно тяжелы, и поэтому прошу вас дать нам время и покой, в котором мы так нуждаемся, чтобы двигаться вперед.

Где же Пипа? Завтра в газетах наш брак будет обсуждаться не меньше, чем лечение Дилана.

Я киваю Лауре, и мы быстро уходим от здания суда. На протяжении нескольких метров за нами следуют репортеры, жаждущие чего-то более сенсационного, но мы твердо стоим на своем: «В настоящее время нам больше нечего добавить», и они отстают.

На соседней улице мы расстаемся.

– Огромное спасибо за все, что вы сделали, – говорю я, снова пожимая Лауре руку.

Она сухо улыбается.

– Честно говоря, все могло пойти по-другому. Я рада, что мы получили результат, который вы хотели.

«Результат, который вы хотели».

Обтекаемая формулировка, весьма далекая от вчерашней убежденности. Распрощавшись, я начинаю думать о том, что же на самом деле у нее на уме. Похоже, она с такой же готовностью защищала бы интересы больницы. «Вы на сто процентов уверены, что хотите идти в суд? – поинтересовалась она при нашей первой встрече. – Независимо от его исхода он будет иметь далеко идущие последствия для вас и вашей семьи».

Неважно, что она думает. Дело не во мне, а в Дилане. Ему обязательно станет лучше, и мы снова станем семьей. В первый раз за много месяцев передо мной блеснул луч надежды.

После суда

Глава 26

Пипа

2013

Дилан умер за девятнадцать дней до своего третьего дня рождения.

– А мы собирались купить воздушные шарики, – зачем-то сказала я.

Шерил, плача, помогла мне забрать вещи из шкафчика рядом с пустой кроваткой. Они забрали сына после того, как мы попрощались. «Оставайтесь с ним, сколько захотите». Мысль, что он проведет свой день рождения в больничном морге, была мне просто невыносима.

– Я хочу, чтобы его похоронили до пятого мая, – сказала я Максу.

Он молча кивнул, и мы занялись приготовлениями, которые не пожелаешь никаким родителям.

Служба продолжается тридцать пять минут. По одной минуте на каждый месяц жизни Дилана.

Мы садимся на скамьи, еще теплые от предыдущих посетителей, и спустя тридцать пять минут по одному выходим в вестибюль, где уже шумно переговаривается следующая группа скорбящих. «Как ты выросла. Неужели это Алиса?» Это чем-то похоже на свадьбу: объятия, рукопожатия, смешки, яркие галстуки и шикарные туфли на каблуках. «Кто-то очень старый», – догадываюсь я еще до того, как вижу слово «Прадедушка», выложенное гвоздиками. Кто-то, кто жил достаточно долго, чтобы вместо грусти родные почувствовали облегчение и похороны превратились в праздник для живущих.

Получилось не совсем то, на что я рассчитывала. Мне хотелось ярких красок и чтобы пели все, кого мы знали, – пусть со слезами, но с воодушевлением. Хотела видеть друзей и родственников, соседей и коллег. Стоячие места для опоздавших, пышная служба, воздушные шары в безоблачном небе.

– Я бы посоветовал вам держать все в тайне, – сказал офицер полиции, оформлявший протокол. – Так меньше шансов привлечь внимание.

На его столе лежал бумажный пакет с моим пальто.

– Вы получите его после суда, – заявила мне его коллега, слитно написав на этикетке название фирмы «Макс Мара». – И тогда сможете сдать его в чистку.

Но я не собиралась забирать его обратно. Никакие химикаты не смоют это пятно и не уничтожат металлический запах, который я чувствую до сих пор.

В полиции она сказала, что это свиная кровь. Та женщина в круглой красной шапочке, которая облила меня. Когда ее арестовали, она все еще стояла у отделения интенсивной терапии в кучке протестующих, которые, казалось, никогда не уходили домой, и из суда отправились прямо в больницу. Она казалась равнодушной и к телевидению, и к наручникам, и даже к обвинению в нападении и причинении ущерба.

– Профессиональный риск, – заявил полицейский на моей кухне. – Но на этот раз ей грозит заключение, – с довольным видом добавил он, словно именно этого я и хотела.

Как будто это имело какое-то значение. И полиция, и испорченное пальто, и ее «На твоих руках кровь!», брошенное мне в лицо. Мне было наплевать.

Но были еще собачьи экскременты, подброшенные в мой почтовый ящик, следы от металлических прутьев на моей машине и письма – множество писем – от людей, которые лучше меня знали, что нужно моему сыну. Человек, плюнувший на улице в моих родителей, журналисты, желавшие «осветить событие», словно смерть Дилана была чем-то вроде сельского праздника.

Вот почему похороны были такими скромными и тихими. Крематорий вместо церкви моего детства. Чуть слышные голоса. Мои родители, оплакивающие меня не меньше, чем внука. Все плачут, и мне кажется это несправедливым. Я знаю, не у меня одной есть право чувствовать горе, но все же… Дилан – наш сын. Как могут другие страдать больше, чем мы? Плакать, когда у нас сухие глаза? Когда мы с трудом стоим на ногах?

– Поедем к нам.

У моей мамы размазалась под глазами тушь. Она берет Макса за руку.

– Вы оба. Оставайтесь у нас столько, сколько захотите. Ты, наверное, устал жить на чемоданах, – говорит она, взглянув на зятя.

– Карен! – предостерегающе произносит отец. – Они разберутся сами.

Словно у нас пустяковая ссора подростков. Отец изображает на лице что-то похожее на улыбку, но губы его плотно сжаты, а брови нахмурены в молчаливом сострадании той боли, которую он, не задумываясь, переложил бы на свои плечи.

– Я приеду на выходные, – обещаю я. – А сейчас мне нужно побыть одной.

Мы смотрим им вслед, когда они уезжают. Мать Макса, Хизер, пришла, чтобы поддержать нас. Она не скрывает своего горя и обиды, ведь Макс так и не позвал ее, пока Дилан лежал в палате интенсивной терапии.

– Как вы? – спрашиваю я.

Похоже, весь день я только этим и занимаюсь – утешаю и подбадриваю других. «Я знаю, как это тяжело, но он обрел покой, и теперь нам станет легче. Да, ему было без малого три года. Да, это тяжко. Я знаю. Я знаю. Это так печально». Я раздаю слова, в которых нуждаюсь сама.

– Я подожду тебя в машине, – говорит Хизер Максу.

Она так и не простила его. И не знаю, простит ли когда-нибудь в будущем. «Приедешь, когда ему станет лучше. Когда он вернется домой», – сказал ей Макс. Такова была его сила убеждения в том, что суд вынесет решение в его пользу. Только они не успели, и, хотя у нас еще могло быть время – еще несколько месяцев, – нам было отпущено всего три недели. Три недели в палате с безмолвным сыном и мужем, не проронившим ни слова. Мы не разговаривали, хотя и не ссорились. Холодная ярость Макса, переполнявшая его до суда, исчезла так же быстро, как и возникла. Мы старались ничем не омрачать время, оставшееся у нас с нашим мальчиком.

Три недели мы избегали встреч с протестующими, не общались с журналистами, вместе уходили из больницы, чтобы не дать повода для слухов, а потом ехали в противоположные стороны к своим мигающим автоответчикам, переполненным просьбами об интервью.

А потом, внезапно, звонок из больницы в два часа ночи. «Вам надо приехать. Прямо сейчас».

Когда я приехала в пальто, накинутом на пижаму, даже не заметив проделанного пути, Макс был уже там. Взглянув на его красные распухшие глаза, я подумала: «Опоздала, опоздала», но он подтолкнул меня к кровати, где лежал наш мальчик, неподвижный, но живой, и мы стояли рядом с ним, пока не наступил конец.

Когда умер ее внук, Хизер была в небе над Атлантикой. Она узнала об этом уже в аэропорту, где, окруженная радостными встречающими, словно постарев на десять лет, она рухнула на руки Максу со словами:

– Я просто хотела еще раз подержать его на руках.

В здании звучит музыка, и хор из полусотни голосов начинает вдохновенно петь «Велик Господь». В глазах у меня щиплет от слез. Мне хочется поскорей уйти, но ноги меня не слушаются. Вероятно, с Максом происходит то же самое, потому что он тоже не уходит. Мы молча стоим рядом, и я смотрю на каменные плиты у входа, стараясь представить, как буду приходить к этому конвейеру смерти, чтобы помянуть своего сына. Потом засовываю руки в карманы.

– Вместо этого мы можем поставить скамейку, – говорит Макс.

Я поворачиваюсь к нему.

– Вместо плиты. В парке или заповеднике. Чтобы мы могли посидеть рядом с ним.

На моем четвертом свидании с Максом я уже могла заканчивать его предложения. На пятом он заканчивал мои. После обручения мы уже могли беседовать, не произнося ни слова. «Наконец-то я нашла свою половинку», – подумала я тогда.

– Можем…

Представив, как мы развеем пепел Дилана где-нибудь в красивом месте, вместо того чтобы похоронить его здесь, я теряю дар речи.

Макс кивает.

– Да. Они сказали, что мы можем забрать урну на следующей неделе.

Горевать можно только о том, кого любишь, и мое сердце переполняют оба этих чувства. К моему сыну, моему мужу, моему браку. Макс поворачивается ко мне, и я вижу у его глаз морщины, которых месяц назад там не было. Он морщит нос и часто моргает, пытаясь прогнать набежавшие слезы.

– Прости меня, Пипа.

Я начинаю плакать.

– Ты меня, наверно ненавидишь. Но я…

Взглянув на небо, он тяжело вздыхает и с решимостью встречает мой взгляд.

– Пипа, я просто не мог по-другому. Не мог сдаться. Я должен был бороться. Хотя прекрасно понимал, как нам будет тяжело.

– Мне так тебя не хватало, – шепчу я.

К зданию крематория подъезжает колонна машин и направляется к автостоянке. Внутри крематория поют финальный гимн. Скоро все они выйдут, вытрут слезы и в ожидании поминок будут говорить, что служба была прекрасной и прадедушка был бы доволен. Я вынимаю руки из карманов, чтобы Макс мог взять их в свои.

– Наш мальчик. Наш чудесный сын.

Голос Макса срывается, и мое сердце пронзает боль. Я прижимаюсь к мужу, уткнувшись ему в шею, и чувствую, как его слезы капают мне на волосы.

– Поехали домой, – говорю я, не успев себя остановить.

Он отстраняется, все еще держа меня за руки.

– Ты серьезно?

– Ты единственный человек в мире, который знает, как я чувствую себя сейчас. Я не могу без тебя.

Снова прижавшись к мужу, я чувствую, как стучит его сердце. Это то, чего мне больше всего не хватало. Физическое свидетельство жизни и любви.

– Возвращайся, Макс, прошу тебя.

Глава 27

Макс

2016

В этой церкви мы венчались. Здесь крестили Пипу. Она каждый день проходила через церковный двор по дороге в школу, посещала с родителями воскресные службы, пускала кораблики в ручье, бежавшем у кладбищенских ворот. А теперь здесь мы прощаемся со своим сыном.

Сегодня не похороны. Мы называем это «праздником жизни». В приглашениях так и написано: «Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, чтобы отпраздновать жизнь Дилана Адамса, 5 мая 2010 – 1 сентября 2016». Перед собравшимися, на экране проектора, меняются друг за другом фотографии Дилана, и его улыбка шириной в два фута освещает церковь. На некоторых фото Дилан еще до болезни, бегает и бьет по мячу, но большинство из них более свежие. Я смотрю на экран и вспоминаю Дилана на занятиях музыкой, Дилана на батуте. Батут мы купили по совету физиотерапевта, натянув его в центре сада, чтобы легче было переносить сына прямо из кресла. Он лежал на сетке, мы осторожно раскачивали ее, а Дилан заливался смехом – ему казалось, что он летает.

Этот смех всегда наполнял мое сердце радостью. Он не был похож на смех шестилетнего ребенка – эти звуки вообще не были похожи на смех, и посторонние вряд ли могли догадаться, что Дилан смеется. Поэтому я часто ловил косые взгляды, когда мой мальчик позволял себе быть счастливым на публике. Но все же это был смех. Словарь Вебстера определяет смех как «проявление эмоций посредством взрывного гласного звука», и я не смог бы лучше описать смех Дилана. Он не всегда был предсказуем – мой сын испытывал радость в самых неожиданных местах, – и этот смех был слишком громким для столь маленького тельца. Казалось, вся энергия, приводившая в действие его руки и ноги, каким-то образом трансформировалась в звук.

– О чем задумался?

На Пипе синее платье и лимонный кардиган, приобретенные специально для этого случая.

– Я вспоминал, как смеялся Дилан.

Она мужественно улыбается.

– Впору было затыкать уши.

Я ловлю ее взгляд. «Все о’кей?» Она кивает. Мы договорились: «Никаких слез. Это торжество, а не поминки». Я нерешительно беру ее за руку и чуть сжимаю пальцы. Пипа отвечает на пожатие, но сразу же выдергивает руку и начинает теребить бусы.

Были времена, когда я вообще не брал Пипу за руку, потому что она была постоянно рядом. Когда мы засыпали, рука Пипы всегда лежала в моей, иначе я чувствовал, что мне чего-то не хватает. Теперь, глядя на парочки, держащиеся за руки, я не завидую, но мне грустно, оттого что у нас нет прежней близости. Но потом я вспоминаю все, что нам пришлось пережить, и мне кажется чудом, что мы все еще вместе.

По церковному двору неуверенно движется незнакомая мне женщина с желтым шарфом в руке.

– Моя кузина Рут, – шепчет Пипа. – Она была у нас на свадьбе.

Мы стоим у входа в церковь, приветствуя гостей и вручая им программки. На лицевой стороне каждой из них фотография Дилана, на обороте – рисунок, сделанный им в школе на компьютере с помощью особой программы. Это буйство красок, в котором угадываются три фигуры, как-то связанные друг с другом. Рисунок называется «Моя семья», и его оригинал висит у нас в холле.

– Рут! Как хорошо, что ты пришла.

– Приношу свои соболезнования. А это…

Она приподнимает яркий шарф, несколько смущенная отступлением от традиций.

– Это замечательно, – говорит Пипа. – Спасибо.

Успокоенная Рут обматывает шарф вокруг шеи и проходит мимо нас в церковь.

– Никакого траура, – сказала Пипа, когда мы планировали сегодняшний день. – Дилану это совсем ни к чему.

Поэтому темные церковные скамьи сейчас расцвечены желтыми галстуками, шарфами, шляпами и платьями. Дядя Фрэнк даже откопал в шкафу горчичный вельветовый пиджак. Четырехлетняя Дарси одета в футболку с надписью «Маленькая мисс Солнечный свет», а ее папаши щеголяют в пиджаках с желтыми платками в нагрудных карманах.

Пришло множество людей. Родственники, которых мы не видели много лет; друзья – те, кто был с нами в тяжелые времена, и те, кто напоминал о себе лишь время от времени. Элисон и Руперт, Фиби и Крейг, Фиона и Уилл. Даже Эмма и Джейми, молодая пара, собравшая столько денег для поездки Дилана в США.

Пришли и наши новые друзья. Родители детей, учившихся вместе с Диланом в школе, его учителя, трудотерапевт, логопед, физиотерапевт. Повсюду инвалидные кресла, моторизованные самокаты, детские коляски. И рядом мы. Смотрим на все это, понимая, как сильно все любили Дилана.

Я хотел остаться в Штатах, чтобы начать все сначала, но это даже не обсуждалось.

– Я не смогу жить так далеко от родителей, – заявила Пипа, когда я намекнул, что мы могли бы переехать в Чикаго.

Можно было напомнить ей, что последние десять лет я именно так и живу и моя мать видит меня не больше трех раз в год.

Но я не стал этого делать. Между нами и без того было много недоговоренного с тех пор, как мы сели в самолет до Хьюстона. Дело было не только в родителях Пипы. «Ты настоял на своем в суде, но это не значит, что ты и дальше будешь все решать за меня», – вот что она хотела сказать. Мне было все равно. Мы по-прежнему были семьей, остальное не имело значения.

– Если вы готовы, мы можем начинать.

Женщина-священник совсем молода. Вместо сутаны на ней джинсы и желтая блуза, из-под которой виднеется пасторский воротник.

– Готовы, – хором произносим мы.

Многие, конечно, плачут – вряд ли можно было ожидать чего-то иного, – но прежде всего это светлая грусть о том, что жизнь нашего прекрасного, храброго мальчика подошла к концу.

– Мы были счастливы провести с Диланом эти шесть с половиной лет, – начинаю я, глядя на колонну в глубине церкви. Я избегаю смотреть на людей, чтобы их горе не стало той искрой, от которой с новой силой вспыхнет мое. – Во многих отношениях нам повезло больше, чем другим родителям. Мы знали, что нам отпущено не так много времени. Знали с того момента, когда нам сообщили, что рак нашего сына неизлечим и жизнь его продлится недолго. Это было страшным потрясением. Но когда знаешь, что чья-то жизнь скоро кончится, начинаешь ценить каждый ее день.

Пипа не захотела говорить. Сказала, что не в силах. Сейчас она сидит, опустив голову, и мне кажется, что она молится, несмотря на ее неверие.

– Мы благодарны судьбе за те годы, что мы провели с Диланом. Благодарны друзьям, которых мы приобрели в Хьюстоне и которые поддерживали нас в нашей борьбе, несмотря на болезнь собственных детей. Некоторым детям повезло меньше, чем Дилану, но у других сейчас ремиссия, и они живут полноценной жизнью. Это то, что должны делать мы все, – наполнять свою жизнь настолько, насколько это возможно. Путешествуйте, навещайте родных, заводите друзей, ешьте, пейте, смейтесь. Было много такого, чего Дилан не мог делать, но то, что у него получалось, мы использовали сполна.

Я хочу сказать больше, но мне вдруг изменяет голос и подкашиваются ноги. Женщина-священник, вероятно привыкшая к таким срывам, кивает органисту, и под звуки гимна «Сколь милосерден Господь» я, спотыкаясь, бреду на свое место. Когда все встают, чтобы петь, меня обнимает Пипа, и мы цепляемся друг за друга, словно утопающие.

Потом каждый берет по пригоршне желтых лепестков из корзинки, которую держит мать Пипы, и мы идем за ворота к ручью, чтобы бросить их в воду. И по водной глади струится солнечный свет.

В нашем доме оглушающая тишина. Дилан умер месяц назад в своей спальне, которая раньше была столовой. Мы вернули взятую напрокат электрокровать вместе с подъемным устройством, наклоняющимся столом и рамой, поддерживающей Дилана, чтобы он мог смотреть в окно. Все это забрали двое респектабельного вида мужчин в рубашках-поло с эмблемой фирмы. В углу громоздятся вещи, которым предстоит найти новых хозяев. Стульчак для ночного горшка и подкладное судно. Пачки памперсов. Детские нагрудники. Опоры для ног. Ремни. Скользкие простыни. Клиновидные подушки. Специальное оборудование на тысячи фунтов стерлингов.

У окна все еще застелена кушетка. Когда Дилан вернулся из больницы, оказалось, что из нашей спальни наверху мы его не слышим. Мы пытались использовать радионяню, но минуты, которые потребовались нам, чтобы спуститься вниз, были мучительны для Дилана, просыпающегося испуганным посреди ночи. Тогда мы поставили в его комнате кушетку, и Пипа стала спать на ней по будням. По пятницам я ее сменял, и она отправлялась ночевать наверх.

В конце концов недосып стал нашей привычной реальностью. Ты встаешь с пустотой в голове и свинцовой тяжестью в руках и ногах и уже не можешь вспомнить то время, когда сон освежал тебя. Выпутавшись из простыней, слишком измученный, чтобы даже зевать, ты пьешь кофе, закусывая арахисовым маслом, пока наконец не почувствуешь себя человеком.

– В Бирмингеме есть благотворительные организации, которые все это заберут, – говорит Пипа, глядя на груду инвалидной техники.

Она садится на кушетку.

– Отлично.

Со смерти Дилана прошел уже месяц, но она по-прежнему спит здесь.

– Мне так легче, – объясняет она.

И хотя ночью мы уже не встаем, Пипа остается внизу, а я сплю наверху в пустой постели.

– Может, нам все продать? – рассуждаю я вслух.

Мне хочется начать все сначала где-то в другом городе. Пипа наверняка будет возражать, слишком много воспоминаний связано у нее с этим домом. Вот и сейчас на глазах у нее блестят слезы. Но на лице написана покорность судьбе, и она кивает:

– Да.

Нам нужно что-то принципиально новое. Современная квартира на верхнем этаже, где много стекла и света. В центре города, но не слишком далеко от родителей Пипы, чтобы они могли нас навещать.

– Начнем все сначала, – говорю я.

– Да.

На ее ресницах повисает слеза. Потом она скатывается по щеке.

– Нам нужен новый дом.

И после паузы:

– Два новых дома.

Я несколько озадачен. Два дома? Зачем?

– Все кончено, Макс.

Глава 28

Пипа

2013

Макс вернулся домой через три месяца. Точнее, через два месяца, три недели и пять дней. После похорон он выехал из отеля и сейчас, бросив свои сумки в холле, стоял в нерешительности, словно не зная, что говорить и что делать. Как жить дальше.

– Кофе? – предложила я, потому что все, о чем мы должны были говорить на самом деле, было слишком тяжело.

– С удовольствием.

Этим все и закончилось. Макс снова был дома, словно ничего не произошло, и все было точно так же, как месяц назад, когда Дилан был еще жив.

– Нам стоит с этим подождать, – говорит Макс, изучая мое лицо в поисках сомнений.

Мы стоим на площадке второго этажа, и я берусь за ручку двери в комнату Дилана.

– Лучше вообще ничего не трогать, – добавляет он.

– Сохранить все как есть? Устроить здесь склеп?

Временами, проснувшись утром, я удивляюсь, что уже наступил новый день. А иногда, взглянув на часы, не могу поверить, что прошло всего несколько минут.

– Так принято.

Разве? Если я уберу в комнате Дилана, я стану любить его меньше?

– Нет, мы сделаем это сейчас.

Но я по-прежнему не двигаюсь с места, и моя решительность не переходит в действие.

– Ладно, – кивает Макс.

Он накрывает мою руку своей, и мы вместе открываем дверь.

Можно смотреть, но не видеть. Совершать какие-то действия, ничего при этом не чувствуя. Тебе просто нужно на время заглушить свое сердце. Я встаю на колени и начинаю сортировать вещи Дилана, собирая их в кучки. Аккуратно складываю джемпера, не позволяя себе думать о том, что я делаю.

– Все это можно отдать в Красный Крест, – небрежно говорю я. – Или я отдам это Элисон для ее близнецов – они пока еще маленькие, но ведь они подрастут.

– Я не хочу, чтобы кто-то носил его вещи, – резко бросает Макс.

Он кладет в ящик с игрушками тихо звякнувший ксилофон.

– Игрушки можно отдать. А одежду – нет.

– Но не выбрасывать же ее.

Я представляю близнецов Элисон – таких похожих и в то же время таких разных – в любимых футболках Дилана с динозаврами.

– Она будет рада получить что-то в память о Дилане.

– Нет.

Макс подходит к окну. Как-то незаметно наступило лето; наш сад заброшен и совсем зарос. Вокруг футбольных ворот Дилана, которые он так сильно и недолго любил, вовсю разрослась трава. Здесь теперь можно посадить овощи, сделать высокие грядки. Или вымостить площадку камнями. Что угодно, лишь бы ничто не напоминало мне, как мой сын кричал «Го!». Глядя на застывшую спину Макса, смотрящего в окно, я вдруг понимаю, что не знаю, о чем он думает. Хуже того, мне даже не хочется об этом знать. И я продолжаю сортировать одежду, методично отделяя то, что еще можно носить, от того, что видело лучшие времена.

– Я отвезу это в другой город, – говорит Макс, все еще стоя ко мне спиной. – Или в благотворительный фонд, который посылает одежду в другие страны. Если я увижу вещи Дилана на другом ребенке…

– Но такие футболки продаются сотнями…

– …я этого просто не вынесу.

Я расправляю одну из футболок. Белую в красную полоску, с аппликацией в виде акулы, выпрыгивающей из синих волн. Я представляю, как иду к Элисон и Айзек бежит к двери в красно-белой маечке с акулой. Мне приятно думать о том, что этот кусочек хлопка будет вновь полон жизни.

– Хорошо, – уступаю я.

Если Макс не хочет, чтобы другой ребенок носил одежду Дилана, пусть так и будет. Может быть, это хоть как-то его утешит.

Мы молча разбираем вещи, укладывая в коробки книги, чтобы отдать их в Фонд помощи нуждающимся, аккуратно складываем пижамы и постельное белье для Фонда помощи новорожденным. Макс разбирает кроватку, а я придерживаю секции, пока он откручивает болты, – точно так же, как три года назад, когда мы ее собирали и мне мешал мой огромный живот.

Последней каплей становится носок.

Крошечный белый носочек, завалившийся за кроватку. Подошва у него запачкана, а сам он все еще сохраняет форму маленькой ножки. Кажется, он еще теплый, словно Дилан только что снял его. Я прижимаю носочек к лицу и вдыхаю запах моего мальчика, прислоняясь к стене, чтобы не упасть.

– Пипа, родная.

Макс хочет меня обнять, но я качаю головой.

– Я в порядке.

Стоит мне сейчас заплакать – хоть на мгновение, – и я пропала. Я усвоила это на собственном горьком опыте. Мой плач – не одинокая слеза, которую утираешь салфеткой, чтобы продолжить дела. Мои рыдания длятся по часу и дольше, когда я, свернувшись в углу дивана, протяжно и мучительно всхлипываю. День потерян и следующий тоже. Мой плач – это опухшие глаза и свинцовая тяжесть в голове, будто после пробуждения от сильного снотворного. Это уже не тот плач, который когда-то приносил облегчение.

– Ты уверена?

– Да.

Я кладу носочек в карман.

– Но давай прервемся. Ненадолго.

«Ненадолго» затягивается на неделю, потом на две, потом еще на четыре. Осенью я провожу несколько дней с родителями, а когда возвращаюсь, Макс, взяв меня за руки, говорит, что в комнате Дилана он убрал сам.

– Я отнес кроватку на чердак.

Мы всегда говорили о большой семье. Будучи единственными детьми у своих родителей, мы оба мечтали о братьях и сестрах, пока росли, а став взрослыми, стали мечтать о детях, тем более что родители старели, а растущие заботы были слишком личными, чтобы доверять их друзьям. А потом Дилан заболел, и вот теперь… другого ребенка я не хочу. Это не автомобиль, который покупают взамен отправленного на свалку. Ощущение пустоты останется навсегда, даже если вы попытаетесь ее заполнить.

– На всякий случай, – поясняет Макс, пряча глаза.

Он показывает мне книги, которые сохранил, и одноухого слоника, которого Дилан использовал как подушку. Затем он ведет меня наверх, и у двери я в нерешительности останавливаюсь, сомневаясь, смогу ли я вынести вид пустой комнаты.

Но она не пустая.

Жалюзи заменены на шторы из вуали, доходящие до пола, а стены перекрашены в мягкий серый цвет.

– Это ты сам сделал?

Макс кивает.

– Ты же терпеть не мог украшательства!

– Это совсем другое. Своего рода катарсис.

У одной стены на письменном столе стоят семейные фотографии, в лотке приготовлена бумага и конверты. Из кружки с изображением отпечатка ладони годовалого Дилана торчат ручки и карандаши. В противоположном углу стоит кресло, развернутое к окну, а рядом с ним – включенная лампа и стопка книг в мягкой обложке. Моя сумка лежит на полу, заполненная вязаными желтыми квадратами, к которым после больницы я больше не прикасалась.

– Это будет твоя комната, – говорит Макс, пока я медленно оглядываюсь по сторонам, отмечая про себя все произошедшие изменения. – Здесь ты сможешь вязать, читать или просто…

– Просто существовать, – заканчиваю я. – И еще думать.

Я сразу же решаю, что не стану здесь плакать. Эта комната не будет местом скорби. Я обвиваю шею Макса, и он облегченно выдыхает.

– Спасибо. Это просто замечательно.

В своей новой комнате я не вяжу. Но много читаю. Так, как не читала с тех пор, как забеременела, когда я проглатывала книгу за книгой. Когда Макс в отъезде, я, не поднимаясь с кресла, провожу здесь все вечера.

– Сколько осилила за эту неделю? – спрашивает Макс, возвратившись из поездки.

Он забрасывает в стиральную машину свое белье, но чемодан оставляет в холле:

– В понедельник лечу в Вашингтон.

– Шесть, – сообщаю я, открывая бутылку вина. – Сейчас начинаю детектив Ф. Д. Джеймс.

Мы едим, сидя на коленях перед телевизором, наблюдая за происходящим в сериале, который нам лень переключить, пока на экране не появляется больничная палата, где в путанице проводов поверх клетчатого одеяла лежит ребенок. Я тянусь к пульту, но Макс опережает меня, нажав на первую попавшуюся кнопку, и мы заканчиваем трапезу под документальный фильм о разведении овец.

– Посмотрим какую-нибудь комедию? – спрашиваю я после ужина и начинаю прокручивать каналы.

Комедия, которую мы выбираем, перестает быть смешной уже через двадцать минут. Взглянув на Макса, я вижу, что он спит, откинув голову назад и слегка приоткрыв рот. Я выскальзываю из его рук, но он даже не шевелится. Наверху меня ждет книга, заложенная библиотечной карточкой, и, завернувшись в одеяло, я читаю, пока не засыпаю сама.

Рождество мы не отмечали – и не могу представить, что еще будем отмечать. Больше всего мне хотелось его проспать. Меня немного утешала мысль, что, должно быть, есть и другие потерявшие детей матери, лежащие в кровати, зажмурив глаза и думая: «Скорей бы оно закончилось»; и те, кто в полночь отоваривается в пустых супермаркетах без кричащих детей, тянущих их за юбки со словами: «Когда же придет Санта-Клаус?»

Но приход нового две тысячи четырнадцатого года я все же не проспала и даже ощутила некоторый новогодний оптимизм.

Я зарегистрировалась в онлайн-библиотеке и стала читать еще больше, с неохотой отрываясь от вымышленных сюжетов, чтобы погрузиться в серую рутину домашнего хозяйства или накрыть стол для чая.

Я прибираюсь в доме, когда вдруг звонит мой мобильный. Теперь это случается гораздо реже, и к тому времени, как я сбегаю по лестнице вниз, звонки прекращаются, а в журнале вызовов высвечивается: «Элисон – Айзек и Тоби». Большинство женщин, которых я знала, когда Дилан был жив, записаны в моем телефоне вместе со своими детьми. Перезванивая Элисон, я гадаю, осталась ли я в ее контактах вместе с Диланом и как она теперь на это смотрит.

– Привет!

– Извини, что пропустила твой звонок. Я мыла ванную.

– Я думала, у тебя есть помощница по хозяйству.

– Была. Но сейчас, когда я весь день дома и мне нечем заняться, держать ее больше нет смысла.

Мои слова звучат жалко, но я не сразу это понимаю.

– Ну, как поживаешь?

По характерному постукиванию в трубке я догадываюсь, что Элисон звонит из туристического агентства, где она сейчас работает. Я представляю, как она, зажав мобильный телефон между плечом и ухом, завершает чье-то бронирование.

– Нормально.

На столе у Элисон, должно быть, лежит список дел: «Обновить бронь мистера и миссис Ранклифф; скачать учебную программу; узнать, как поживает Пипа». Теперь можно ставить галочку. Выполнено!

– Что ты сказала?

– Ничего. А как у тебя дела?

– Честно говоря, чувствую себя немного вымотанной. Обедали у Фиби с Крейгом, а ты знаешь, как они пьют. Фиона явилась уже навеселе и…

Она вдруг осекается.

Значит, они собираются без нас. Словно нас больше не существует.

– Это был экспромт, – пытается оправдаться Элисон. – Мы думали, что вы…

– Ничего страшного. Я в порядке.

Я быстро прощаюсь, кладу трубку и отключаю звонок, наблюдая, как контакт «Элисон – Айзек и Тоби» еще какое-то время мигает, прежде чем исчезнуть с экрана. Это был клуб, доступ в который был возможен только с детьми. А теперь нас просто вычеркнули из списка. Девять месяцев без сына – и наше трехлетнее членство больше ничего не значит.

Я смотрю на свою безупречную кухню, на стопку книг, которые я должна буду вернуть в библиотеку. Думаю о том, чем заполнен мой день – уборка, приготовление пищи, десять тысяч шагов перед обедом – и как пуста каждая неделя. Теперь я просто убиваю время до прихода Макса. Пора возвращаться на работу.

Глава 29

Макс

2016

– Ты не можешь меня бросить. Пожалуйста, не уходи от меня. И это после того, что нам пришлось пережить?

– Это ты бросил меня.

Пипа все еще плачет, но ее голос тверд. Она так и не простила меня.

– Разве можно сравнивать. Дилан… Это же было временно.

Недели, проведенные в отеле, почти не сохранились у меня в памяти, словно кино, которое я смотрел слишком давно, чтобы помнить. Я никогда не думал, что мой брак может когда-нибудь закончиться, просто я не мог спать в одной постели с женщиной, чье решение я оспаривал в суде. Я не переставал любить Пипу, даже когда ненавидел ее. Мне никогда не приходило в голову, что она может меня разлюбить.

– Ты бы вернулся, если бы суд решил иначе?

Если бы Дилан умер? Я вспоминаю, каким я был четыре года назад и как пошатнулся тогда наш брак.

– Не знаю, – честно признаюсь я.

Мне трудно представить свою жизнь другой.

– Мы оставались вместе только ради Дилана.

Внутри у меня все обрывается. Она не шутит. Она действительно от меня уходит.

– Но Дилан умер, мы с ним попрощались, и теперь надо смотреть в будущее.

Она хмурится, словно испытывает боль. «Если это так больно, зачем ты это делаешь?»

Подойдя к Пипе, я опускаюсь на колени и обнимаю ее, но она, оттолкнув мои руки, поднимается с кушетки, оставляя меня одного на полу.

– Пипа, прошу тебя. Я тебя люблю, и ты меня любишь.

Она подходит к окну, и, даже не видя ее лица, я уже знаю, что она собирается сказать.

– Зря мы это сделали.

После решения суда Пипа поехала в больницу. Я нашел ее на скамейке под дубом. Она начала говорить прежде, чем я успел подойти к ней, быстро и громко, будто хотела словами смести меня с пути:

– Я не согласна и никогда не соглашусь, но если ты повезешь Дилана в Америку, то я тоже поеду. И я не хочу больше говорить о судебном деле или о том, кто был прав, а кто нет. Я не хочу тратить время ни на что, кроме Дилана.

Мы полетели в Хьюстон на следующей же неделе в восьмиместном санитарном самолете, что казалось бы верхом роскоши, если бы не летевшая с нами команда врачей, специальная кровать для интенсивной терапии и баллоны с кислородом, поддерживающие жизнь Дилана. В аэропорту нас встретила машина скорой помощи с командой доктора Сандерса, и через двадцать минут Дилан был уже под опекой клиники протонной терапии. Пипа сдержала слово. Никаких обвинений – даже тогда, когда новый приступ пневмонии вернул Дилана к искусственной вентиляции легких, – никаких «я так и знала». Мы с Пипой стояли плечом к плечу шесть месяцев, что провели в Хьюстоне, и все последующие годы.

«Зря мы это сделали».

Я вскакиваю на ноги.

– Как ты можешь так говорить? – Я не хочу повышать голос, но он мне не подчиняется. – Мы отвоевали для него еще три года. Он прожил на три года больше!

– В его день рождения мы с тобой пили шампанское и ели торт, – еле слышно произносит Пипа. – А Дилана через трубку поили искусственным молоком.

У меня начинают трястись руки. Я сжимаю кулаки, и дрожь переходит на локти.

– Когда другие дети простужаются, им просто дают жаропонижающее. А для Дилана это означало отсосы, катетеры, ингаляторы, антибиотики и приступы. – Она повышает голос. – И морфий, когда ему было больно.

– Но ведь не так часто…

– Слишком часто!

Пипа оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Он принимал по семнадцать разных лекарств. Ежедневно.

– Но они давали ему возможность жить…

– Это не жизнь! – кричит она, словно хочет, чтобы ее услышал весь мир.

А потом она уходит.

В душе я ждал этого дня все три года. На протяжении всех споров, всех напряженных взглядов и обвинений я тешил себя мыслью, что Пипа остается со мной, потому что у нас было то, за что стоило бороться. Только наш брак здесь был ни при чем. Она оставалась только ради Дилана.

Я открываю бутылку виски.

И шесть дней беспробудно пьянствую, пока на седьмой не просыпаюсь от звонка в дверь. Сквозь незадернутые шторы в окно спальни пробивается солнечный свет, а часы на тумбочке показывают два. Два часа дня? Сколько же я проспал? И когда лег в постель? Почему у меня все болит?

Щурясь от света, я открываю дверь.

– О Господи.

На пороге стоит Том Бредфорд, меряя меня взглядом. Он морщит нос, и я понимаю, что мерзкий запах, который я почувствовал, оторвав себя от кровати, последовал за мной вниз. После долгой паузы Том произносит:

– Гостей, как правило, приглашают войти в дом.

– Прости.

Отступив, я широко распахиваю дверь. На Томе брюки из хлопчатобумажного твила и искусно измятая льняная рубашка. Я прохожу за ним в дом, оставив дверь приоткрытой, чтобы выветрить застоявшийся спертый воздух. Когда же я в последний раз открывал окно?

– Алистер велел мне сделать вид, будто я просто проходил мимо. Ну, я и заскочил, чтобы узнать, как…

Он замолкает, увидев мою кухню. На столе выстроилась очередь из чашек из-под мюсли, огибающая раковину, но так и не дошедшая до посудомоечной машины. Переполненный мусорный бак взяли в кольцо пустые бутылки. Две мухи сражаются за засохший подтек свернувшегося молока.

– Так, значит, ты воспринял это спокойно?

Его сарказм я оставляю без внимания.

– Ты с ней говорил? С ней все в порядке?

Я опасаюсь, что у Пипы случился срыв.

Том критически оглядывает меня.

– Да уж лучше, чем с тобой.

Вздохнув, он смотрит на часы.

– Иди, прими душ, сними постельное белье и снеси его вниз.

Том вынимает телефон, и я, поднимаясь по лестнице, слышу, как он говорит:

– Дорогой, ты заберешь ее из садика? Тут все еще хуже, чем мы ожидали.

В ванной я смотрю на себя в зеркало. Спутанные волосы и шелушащееся лицо. Я чищу зубы, скребу язык и полощу рот ополаскивателем, чтобы уничтожить дурной запах. Потом принимаю душ, используя все, что есть в ванной. Через пятнадцать минут выхожу оттуда, может, и не родившимся заново, но, во всяком случае, уже не вонючим старикашкой.

– Ну, слава богу, – говорит Том, когда я спускаюсь вниз.

Дверь кухни распахнута настежь, и запах прокисшего молока сменился свежим цитрусовым ароматом.

– Прошу прощенья. И спасибо тебе. Ну зачем ты себя утруждал? Я сам бы потом убрался.

– Мне хотелось выпить чашечку чая без риска подхватить ботулизм…

Том открывает холодильник, но тут же передумывает.

– Я буду пить его без молока.

Пипа сейчас у своих родителей. Она не хочет меня видеть. У нее, вероятно, шок после потери Дилана и этой поминальной службы.

– Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

– Макс, мне кажется, она не изменит своего решения.

– Но нельзя же вот так взять и разлюбить человека. Мы столько всего пережили вместе, справимся и с этим…

Том смотрит на меня.

– Отпусти ее, Макс, – с грустью произносит он. – Ты можешь сколько угодно сопротивляться, но иногда все решает только время. И надо уступить и подождать.

И только позже, когда Том уйдет, а я достану из стиральной машины чистое белье, я вдруг пойму, что он имел в виду не только мой брак.

Глава 30

Пипа

2015

– Что-нибудь еще, сэр?

– Пиво и номер вашего телефона.

У пассажира, сидящего на месте 3F, янтарные глаза и улыбка, полная оптимизма.

– Значит, только пиво.

– Не обижайтесь. Любой мужчина попытался бы.

Он усмехается, а я, покачав головой, приношу ему пиво. Уже пора гасить свет и разносить дополнительные одеяла и подушки. Это мое любимое время. В иллюминаторах только черное небо, тишину салона нарушает лишь шепот пассажиров, ерзающих в своих креслах. Спинка не опущена только у кресла 4В, где сидит женщина с вьющимися волосами. Ее лицо освещено экраном ноутбука, а пальцы быстро бегают по клавиатуре. Я думаю о Максе, который работает больше, чем спит, и пытаюсь вспомнить его распорядок дня. Теперь мы оба работаем, постоянно находясь в разных часовых поясах, и к этому не сразу привыкаешь. Я вышла на работу год назад, словно никогда ее и не покидала.

– Чашечку чая? – спрашивает Джейда, доставая две чашки.

– Давай.

В Джейде роста без малого метр восемьдесят, и форма сидит на ней как влитая. Я так и не поправилась после болезни Дилана, и на моей постройневшей фигуре красный жакет и юбка-пенал смотрятся строго и стильно. Джейда же в них выглядит вызывающе сексуально. Ее африканская шевелюра выпрямлена и уложена в аккуратный пучок.

– Итан предлагает пойти в «Ледышку», чтобы пропустить по стаканчику, а потом отправиться в «Сумерки до зари». Годится?

Для экипажей самолетов бар «Ледышка» – любимое место в Гонконге, хотя это всего лишь холодная забегаловка с коктейльным меню.

– Попробуй остановить меня.

– Тусовщицы!

Пряча улыбку, я смотрю, как Джейда радостно крутит бедрами и жестикулирует. Ей всего двадцать два, а не тридцать семь, как мне, и ее жизнь, полная развлечений, похожа на американские горки, на которых окружающие должны мчаться вместе с ней.

За час до посадки мы попадаем в зону турбулентности, и я присматриваю за толстым бизнесменом в кресле 1А, опустошившим бутылку красного, чья цветущая физиономия приобретает от качки зеленоватый оттенок. К счастью, посадка проходит без приключений, после чего мы с Джейдой встаем у выхода, провожая пассажиров.

– Спасибо, хорошего дня.

Не переставая улыбаться, Джейда обращается ко мне:

– Джинсы в обтяжку, топ без бретелек и убийственные каблуки. А ты в чем пойдешь?

Я пытаюсь вспомнить, что бросила в чемодан.

– Маленькое черное платье и туфли для танцев. Спасибо, желаем приятно провести время.

Мужчина с янтарными глазами подмигивает мне на прощанье, и я неожиданно краснею.

– Ты пользуешься успехом, – замечает Джейда. – До свидания, сэр, мы всегда рады вас видеть.

– Не в моем вкусе.

– Он сексуальный.

– Внешность обманчива. Меня он не волнует. До свидания. Счастливого пути домой.

– Твой Макс, наверное, просто находка. Приятного дня, всегда вам рады.

– Похоже на то, – улыбаюсь я.

Все вышли, и я уже готова рассказать Джейде, насколько щедр мой Макс, насколько заботлив и как все время смешит меня, но тут же ловлю себя на том, что этот сценарий безнадежно устарел. Мы с Максом уже давно не смеемся.

В «Ледышке» полно народу, и мы с Джейдой с трудом проталкиваемся к месту, где команда второго салона поднимает бокалы по второму кругу. Итан и Зоя считают до трех, прежде чем выпить свои напитки; Мэрилин, дама под пятьдесят, обладающая не меньшей жизненной силой, но старающаяся соблюдать приличия, пьет маленькими глоточками. На всех просторные шубы, которые нам вручили при входе. В них мы похожи на обитателей Нарнии.

Я с удивлением замечаю нашего пилота Ларса. За последний год я летала с ним уже несколько раз, но раньше он с нами никогда не отрывался.

– Ты бывала здесь раньше? – спрашивает он, когда я оказываюсь с ним рядом.

– Давно, когда я еще летала с «Бритиш Эйрвейз». Здесь ничего не изменилось.

В ледяной стене рядом с нами вырублена небольшая ниша, приспособленная под бар. Эффектная парочка, заказав водку, чокается стаканами, произнося что-то похожее на русский тост.

– А я и не знал, что ты перебежчица, – смеется Ларс. – А почему ты сменила компанию?

Я пожимаю плечами.

– Какое-то время я работала на местных линиях, но…

Немного подержав во рту водку, я делаю глоток, и она обжигает мне горло.

– Я скучала по дальним рейсам. И по бизнес-классу.

На самом деле речь шла не столько о бизнес-классе, сколько о том, что я хотела избежать эконома.

– Там обычно летают семьи, – сказала я инспектору по кадрам. – А я вряд ли смогу…

– Понимаю.

Я знала, что она тоже потеряла ребенка. Пришла на второе УЗИ, а у плода не бьется сердечко. Она рассказала мне об этом после смерти Дилана – не для сравнения, а чтобы подчеркнуть готовность пойти мне навстречу. И даже когда я отплатила ей черной неблагодарностью, написав заявление об уходе, она ничуть меня не осудила.

– Тебе нужно начать с нуля, – вздохнула она, и это прозвучало как приказ.

В общем, вместо возвращения в «Бритиш Эйрвейз» я поступила в «Вирджин Атлантик», где год проработала в экономклассе, прежде чем мой профессиональный опыт позволил мне дорасти до так называемого высшего класса. Там летает гораздо меньше семей с маленькими детьми. Так мне гораздо легче.

Ларс задумчиво смотрит на меня, и я жду дальнейших расспросов, но он лишь улыбается.

– В бизнес-классе летает специфическая публика.

Он высокий – выше, чем Джейда, – с густой пшеничной шевелюрой, квадратной челюстью и почти невидимыми бровями. Изъясняется без акцента, но его фамилия – Ван дер Верф – говорит сама за себя.

– Ты голландец?

– Вынужден признаться.

Вокруг нас начинается какое-то движение, и сквозь шум слышится голос Джейды:

– Здесь просто собачий холод – вы идете с нами?

– Нужно включить отопление, – без тени улыбки говорит Ларс.

– Хорошая мысль!

Джейда запахивает шубу, и мы все тянемся к выходу.

В «Сумерках до зари» играет живая музыка, и к трем часам ночи мои ноги просто отваливаются, а голос садится от беспрерывного пения. Мы берем такси до отеля и расходимся по своим этажам. Джейда на прощание заключает меня в объятия.

– Я тебя обожаю, Пипа-пип. Черт, я потеряла карточку от номера.

– Она у тебя в руке. Я тоже люблю тебя. Выпей водички.

Джейда, шатаясь, идет по коридору, а я держу дверь лифта, пока она не исчезает в своем номере.

– Ох, уж эти дети! – говорит Ларс, делая большие глаза.

Смеясь, я нажимаю кнопку восемнадцатого этажа.

– А у тебя есть дети?

– Что? – Я смотрю на кнопки, загорающиеся на каждом этаже. Четырнадцатый, пятнадцатый.

– У тебя есть дети?

Шестнадцатый.

Только один мальчик. Бегает в парке, играет с папой в футбол, стоит на стуле рядом с раковиной, помогая мне мыть посуду. Обожает машинки. Его первым словом был «грузовик». Обнимает меня на ночь пухлыми ручками. Спи спокойно, Дилан, приятных тебе сновидений.

Семнадцатый.

Молчание затягивается, становясь невежливым. Мне надо хотя бы повернуться и посмотреть на него, но я упорно смотрю на кнопки…

Восемнадцатый.

Лифт, чуть заметно дернувшись, останавливается, и дверь открывается.

– Нет, – говорю я, выходя из кабины. – У меня нет детей.

Глава 31

Макс

2016

Пипу я приводил в родительский дом только один раз, сразу же после помолвки. Потом мама прилетала в Англию или мы встречались с ней в центре города. Теперь я рад, что дом по адресу Норт-Уолкотт, 912 не наполнен воспоминаниями, от которых меня трясет. Вместо этого, находясь дома, я вижу себя десятилетним мальчишкой и шестнадцатилетним юнцом. Я вижу велосипеды, брошенные на тротуар, жвачку «Хубба Бубба» и сок «Капри Сан». Запретное пиво, о котором мои предки прекрасно знали, но делали вид, что не в курсе.

Я тащу свой чемодан по лестнице, когда входная дверь открывается, словно с момента моего приземления мама ждала меня у окна. Как и наша улица, она не изменилась, только немного постарела.

– Мой бедный мальчик.

Мама протягивает ко мне руки, и меня обволакивает аромат выпечки и мускуса – ни с чем не сравнимый запах дома. Ветер задувает в окно пожелтевшие листья апельсиновых деревьев.

На похоронах Дилана мама не была. Она прилетала в Англию незадолго до его смерти и была потрясена его катастрофическим состоянием и круглосуточными дежурствами сестер, к которым прибавились наши с Пипой поочередные бдения.

– Мы уже попрощались с ним, – сказала она мне, когда я хотел купить ей билет. – Я и без похорон буду помнить этого чудного мальчика – он всегда будет жить в моем сердце.

– Мы с Пипой скоро к тебе приедем, – пообещал я.

Мы, а не я.

– Я всегда считала, что она тебе не пара, – заявляет мама, когда мы сидим в гостиной на ярко-голубом диване, который она купила после смерти Дилана. «Я хочу хоть как-то раскрасить свою жизнь», – сказала она тогда.

– Мама!

Это так возмутительно, что заставляет меня расхохотаться.

– Мы с Пипой женаты уже тринадцать лет, и я ни разу не слышал от тебя ничего подобного.

– Но я всегда так думала.

Поджав губы, мама со стуком опускает кружку на стол. Я стараюсь не зевать, но жара и разница во времени делают свое дело.

– Я прибрала твою бывшую комнату. Ты можешь вздремнуть, а я приготовлю нам ужин.

Вместо односпальной кровати, на которой я спал до девятнадцати лет, сейчас стоит двуспальная, придвинутая к стене и покрытая розовым стеганым одеялом, слишком теплым для этого времени года. Стены, когда-то бывшие кремовыми, давно перекрасили, но, если приглядеться, можно увидеть там пятна от клея, которым я приклеивал постеры.

Несмотря на усталость, я все еще на взводе. В моей голове звучат тысячи голосов и проносятся сотни воспоминаний. Пипа после родов с влажными волосами, прилипшими к лицу, красивая, как никогда раньше. Дилан играет в футбол, от усердия размахивая руками и стараясь не упасть после удара по мячу. Пипа с вязанием из ярко-желтой пряжи рядом с больничной кроваткой Дилана. Пипа, читающая сыну книжку. Дилан в Хьюстоне. Очередная томография и новая доза облучения. Дилан, Дилан, Дилан… Повернувшись на бок, я сворачиваюсь калачиком и накрываю голову подушкой, чтобы не слышать голоса Пипы. «Это была не жизнь!»

Нет, Дилан жил. Это была его жизнь.

Горячие слезы пробиваются сквозь мои веки. Я помню, как его лицо загоралось радостью, когда кто-то, кого он узнал, входил к нему в комнату. Слышу высокий пронзительный звук, означающий смех. Дилан жил. Может быть, это была не та жизнь, какой бы нам хотелось, но все же это была жизнь. Его жизнь.

Позже – через час, а может, спустя все три – я слышу, как открывается дверь, и знаю, что там стоит мама, не решаясь меня разбудить. Мысль о том, чтобы начать разговор или просто подняться с кровати, становится невыносимой. В своей бывшей спальне я чувствую себя в безопасности и не собираюсь ее покидать.

Я остаюсь там на весь день и на всю ночь. Я слышу, как перед сном мама заходит снова, в нерешительности застывая в дверях. Разбудить или нет? Пожелать ли спокойной ночи? В конце концов она тихо проходит к окну и задергивает шторы. А потом садится на краешек кровати и вздыхает. И я чувствую себя вдвойне виноватым, что обманываю ее, притворяясь спящим, и до сих пор заставляю ее переживать за меня, хотя она делает это уже сорок лет.

Где-то после шести я поднимаюсь и иду в туалет. Моя грудь словно стянута железным обручем, а сердце не бьется, а слабо трепещет. Я выпиваю стакан воды, но обруч затягивается все туже. Это похоже на желудочную колику или сердечный приступ, только я ничего не ел и не совершал пробежки. Я возвращаюсь в постель, и только когда я сворачиваюсь калачиком и накрываю голову розовым одеялом, невидимый обруч немного разжимается, позволяя мне дышать.

Меня разбудил телефонный звонок. Нащупав свой мобильный, я забираю его в темноту моей утешительной пещеры и наблюдаю, как имя шефа снова и снова высвечивается на экране. Я закрываю пальцем динамик, чтобы приглушить звонки, с болью проникающие в мою голову, и жду, когда они прекратятся.

Через час он звонит опять. И еще через час. Я отключаю звонок, а потом считаю непринятые вызовы. Семь. Восемь. Девять. Мама приносит мне куриный суп.

– Ты неважно выглядишь. У тебя жар?

– Да, со мной что-то не так.

К стеснению в груди добавился холодный липкий пот и спазмы в животе, заставляющие меня бежать в туалет.

– Может быть, вызвать врача?

– Нет, это скоро пройдет.

Но это не проходит. Пока я принимаю душ, мама прибирается у меня в комнате, вытряхивает мусорную корзину и выливает воду из недопитых стаканов. Она открывает окно, которое я тут же закрываю. Потом приносит суп, сэндвичи, жареную курицу. И еще желе и мороженое, словно я по-прежнему девятилетний ребенок. Металлический обруч сдавливает мою грудь все сильнее, и голоса в голове становятся громче.

Голос Пипы: «Это была не жизнь».

Мой, гораздо громче: «Ты неудачник».

Я ворочаюсь в постели, зажмуриваю глаза и с головой накрываюсь одеялом.

«Тебе сорок, а ты спишь в своей детской спальне. Твой брак развалился. Твой сын умер».

«Это была не жизнь».

Кольцо продолжает стягиваться. Пот льет ручьем. В животе спазмы.

«У тебя нет друзей».

Я не слышал этого голоса с тех пор, когда мне было тринадцать. Когда после глупой ссоры с Денни Стейнвеем я прятался в подвале, уверенный в том, что он убедит всех местных детей не общаться со мной. А на следующий день Денни зашел за мной перед школой как ни в чем ни бывало.

Но голос оказался прав. У меня нет друзей. Есть коллеги по работе, соседи, люди, с которыми я провожу время. Я переехал в Англию, чтобы быть с Пипой, пожертвовав друзьями ради семьи. Пипа и Дилан были моими друзьями, моей семьей, моим миром. Она была организатором нашей светской жизни, находила супружеские пары, с которыми мне было приятно общаться. Выбирала напитки, рестораны и кинотеатры. В палате интенсивной терапии она знала всех по именам, помнила, когда медсестры уходят в отпуск и в каком классе учатся их дети.

«Ты неудачник».

Почему я всегда оставался в стороне? Мои внутренности скручивает еще одна волна тошноты. Все мое тело ломит, как будто я болен гриппом. Может, в этом все дело? И у меня просто грипп?

Не знаю, в какой из дней, в этот или на следующий, на свою электронную почту я получил письмо. «Поскольку ты не отвечаешь на мои звонки, я вынужден уведомить тебя письмом. Я знаю, тебе пришлось нелегко, и я пытался проявить понимание, но… есть предел. Мне придется с тобой расстаться. Честер».

Еще одна жирная точка.

Потерял жену. Потерял сына. Потерял работу.

Неудачник.

Глава 32

Пипа

2015

Макс целует мою шею, отодвигая волосы, чтобы поцеловать за ухом, отчего у меня всегда подгибались колени. Но сейчас мы лежим в постели лицом друг к другу, натянув до подбородка одеяло, хотя вечер совсем теплый.

– Я скучал по тебе, – шепчет он мне в ухо.

– Но мы же с тобой уже три дня как дома.

В пятницу Макс работал дома, так что у него получилось три выходных, которые удачно совпали с моими четырьмя. Я прилетела из Дубая в пятницу утром, и мы сразу же пошли в кафе за углом, что несколько смягчило разницу во времени.

– Я скучал по этому.

Я поворачиваю голову и впиваюсь ему в губы. Целоваться легче, чем говорить. Он прав – мы перестали делать это так часто, как раньше. Макс ложится сверху, обхватив мое лицо руками, а я глажу его по крепкой спине. Он в лучшей форме, чем когда-либо, а у меня дряблый живот и обвисшая грудь. Но он нежно целует ее, и надо как-то на это реагировать. Закрыв глаза, я начинаю тихо стонать, когда он скользит по моему телу все ниже.

И вот он уже во мне. Прижимаясь ко мне всем телом, Макс медленно двигается, целуя мои щеки, нос и ресницы. По моему телу растекается тепло, спина выгибается, и я, не открывая глаз, полностью растворяюсь в нем.

– Давай заведем ребенка, – шепчет Макс мне в ухо.

Как будто у нас никогда его не было. Словно мы молодожены, делающие первые шаги на родительском поприще.

– Еще одного ребенка.

Макс застывает. Приподнимаясь на локтях, он смотрит на меня.

– Да, – медленно произносит он. – Еще одного ребенка.

Столкнув его с себя, я откатываюсь в сторону.

– Это слишком скоро.

– Но ведь прошло уже два года.

Я иду в ванную и захлопываю дверь. Два года. Разве у горя есть срок? Мне уже пора забыть Дилана? Да, я снова живу, как все. Работаю, общаюсь с людьми. Не заливаюсь слезами в самый неподходящий момент, и больше никто – ни одна живая душа – не досаждает мне вопросами вроде: «Ну как ты, Пипа?»

И все же.

Когда я выхожу из ванной, Макс уже надел футболку и трусы для бега, служащие ему пижамой, и сидит на краю кровати.

– Мы можем поговорить об этом?

Я киваю, хотя не уверена, смогу ли, и сажусь рядом с ним.

Макс смотрит на туалетный столик, чему я очень рада: об этом легче говорить, не глядя друг на друга.

– Дело не в том, чтобы найти замену Дилану.

У меня перехватывает дыхание.

– Я хочу еще одного ребенка, чтобы снова стать отцом.

– Ты и так отец, – говорю я, но это ничего не значит, и я слышу эхо собственных слов, обращенных к Ларсу, когда закрывался лифт.

«Нет, у меня нет детей». Мы с Максом больше не родители. Мы просто никто. Бездетная пара не по своей вине. У нас было все, что мы могли пожелать, а теперь у нас это отняли. И сейчас мы просто люди, сидящие на краю кровати и пытающиеся жить вдвоем, а не втроем.

– Я хочу гонять со своим сыном мяч, учить свою дочь играть в гольф.

Макс говорит очень быстро, и с каждой фразой его голос становится громче.

– Хочу ходить на школьные спектакли, принимать гостей на День благодарения и обсуждать с другими папашами трудности переходного возраста. Хочу давать своим детям советы, зная, что они к ним не прислушаются; видеть, как они растут, совершая ошибки, и становятся хорошими людьми.

Я чувствую, что он смотрит на меня.

– Я снова хочу стать отцом, Пипа.

В его словах мне слышится негласное обвинение – «ты у меня отняла все это!», – а его голос звучит так же враждебно, как в тот день в суде.

«Ты подписала своему сыну смертный приговор».

– Пожалуйста, – просит Макс, чуть не плача.

Меня охватывает паника. Если Макс заплачет, я разрыдаюсь тоже. Но я не хочу плакать. Я держу себя в руках и стараюсь не раскисать, насколько это для меня возможно, а он разрушает давшуюся мне с таким трудом выдержку.

– Я не могу, – выдавливаю я из себя, не отрывая глаз от туалетного столика.

Выпрямитель для волос, шкатулка с украшениями, корзинка с косметикой. Блюдо для мелочей, монет и колец. Пустой стакан, немного мутный из посудомоечной машины.

– Но почему? – На этот раз он заставляет меня посмотреть на него, обняв за плечи и притянув к себе. – Ты ведь была прекрасной матерью.

Была.

Макс плачет уже открыто, и сколько бы я ни пыталась сглатывать, моргать и считать до десяти, со мной происходит то же. Я снова разбиваю его сердце, и мне нужно сказать ему больше, чем просто «не могу».

Слова наконец находятся:

– Я не могу родить ребенка и любить его, чтобы опять потерять.

– Этого не случится.

– Но откуда ты знаешь!

Теперь уже я сотрясаюсь от рыданий.

– Я не могу, Макс, я не буду этого делать.

И во второй раз в нашей совместной жизни нам не найти компромисса.

Макс больше не поднимает эту тему, но я вижу, что он не перестал об этом думать. Догадываюсь по его лицу, когда он улыбается проходящим детям или когда Крис Эванс разговаривает с детьми в своей утренней программе:

– Чем ты будешь сегодня заниматься, Зак?

– Буду играть на трубе в школьном оркестре.

Нет, не могу. Не могу и все.

Иногда мне снится, что я беременна, или я принимаю бурчание в животе за первые движения плода, и тогда мое сердце замирает, пока здравый смысл не берет верх снова. Когда я вижу ребенка в инвалидном кресле или специальной коляске или читаю в газете об успехах «особенных» детей, меня не покидает чувство вины за то, что мы совершили ошибку. Я совершила.

Я знаю, что со мной не все в порядке. Разве нормально, увидев детскую коляску, переходить на другую сторону улицы? Или оправдываться на работе, избегая общения с семьями? Я понимаю, что горе и чувство вины заставляют меня так поступать, но понимать – это не значит держать под контролем.

В мае, на одном из рейсов, все вдруг идет не так. Мы задерживаемся из-за тумана, а когда все-таки взлетаем, даже пассажиры бизнес-класса, умиротворенные перед полетом шампанским, становятся ворчливыми и нетерпеливыми. Три часа задержки и семь часов полета до Дубая оборачиваются полным хаосом в салоне. После часа, проведенного на взлетно-посадочной полосе, пассажиры начинают нервничать и вскакивать с мест, блокируя проходы и задерживая раздачу напитков. В салоне становится шумно, а очередь в туалет выходит за шторку, разделяющую классы.

– Пипа, ты не поможешь в экономклассе?

Главный стюард Дерек, обладатель завидно ухоженных бровей, как всегда, невозмутим.

– Там черт знает что творится.

Дверь кабины пилотов с жужжанием открывается, и в салоне появляется Ларс, у которого сейчас перерыв. Услышав последнюю фразу, он вопросительно смотрит на Дерека.

– Ничего ужасного, – говорит Дерек, – у нас тут пролитый сок, две рвоты, а молодожены в двадцать третьем ряду развлекаются, как могут.

– Дайте на двадцать минут команду «Пристегните ремни», – советует Ларс.

Когда проходы освобождаются и очереди к туалетам исчезают, мы быстро добираемся до кухни. Вручаем кубики льда страдающим от тошноты, вытираем лужу, а Дерек выдает молодоженам одеяло. Убедившись, что здесь все в порядке, я возвращаюсь в первый класс.

– Простите, когда отключат команду «Пристегните ремни»? – спрашивает женщина с кресла 13Е приблизительно моего возраста.

У нее длинные темные волосы, заплетенные в косу, и челка, достающая до ресниц. Рядом с ней, в 13D – мальчик лет восьми или девяти.

– Ему нужен туалет, а в очереди стоять он не сможет. Поэтому нам хотелось бы всех опередить.

У мальчика инвалидность. Голова его, лежащая на спинке кресла, неестественно повернута набок. Одна рука все время подергивается. Я улыбаюсь ему, и он сияет в ответ.

– Вы можете идти прямо сейчас.

– О, спасибо!

Отстегнув ремни, она помогает сыну встать. Он может ходить, но ноги его плохо слушаются.

– Он первый раз летит самолетом, и я так за него беспокоюсь. – Она понижает голос. – Врачи говорили, что он никогда не будет ходить. Вы представляете?

По моей коже пробегает холодок, хотя в салоне тепло, и, заставляя себя улыбнуться, я говорю:

– Невероятно, он прекрасный мальчик, вы можете им гордиться.

А потом я возвращаюсь в бизнес-класс, на кухню, где Джейда убирает обед, а Ларс пьет кофе и мешает ей, вставая у нее на пути. Я думаю о судебном решении и выступлении свидетелей с обеих сторон. Об убежденности доктора Сандерса в том, что протонная терапия способна уничтожить опухоль Дилана. Вспоминаю профессора Гринвуда и его спецшколу для детей-инвалидов. Представляю, как Дилан мог бы учиться произносить звуки и пользоваться компьютером. В самолете, на отдыхе, на море. У меня звенит в ушах и кружится голова, и я вцепляюсь в стол, чтобы удержать равновесие.

– Ты в порядке, дорогая? – спрашивает Джейда.

С самолета не уйдешь прогуляться по улице, не спрячешься ни от пассажиров, ни от коллег, ни от себя.

– Все отлично, – улыбаюсь я.

Джейде никогда не приходилось скрываться за улыбкой, и она ничего не заподозрила.

Но Ларса я не убедила, и он внимательно наблюдает, как я залпом осушаю стакан воды.

– Что случилось?

И возможно, если бы он, как Джейда, спросил, все ли со мной в порядке, или сказал: «Ты уверена?» или «Тебе помочь?» – я бы быстро от него отделалась: «Все нормально, да, я уверена, нет, спасибо». Но он задал единственно верный вопрос: «Что случилось?»

Глядя на облака за окном, я отвечаю:

– Мой сын умер. Суд решил дать ему умереть, хотя мой муж был против.

– А ты была согласна, – произносит он тихо, как бы про себя.

– Да, я была согласна.

Взглянув на него, я чувствую, что сейчас разревусь.

– И теперь мне кажется, что я совершила ошибку.

Глава 33

Макс

2016

– А теперь одевайся.

Мама стоит за дверью ванной комнаты с одеждой, вынутой из моего чемодана, к которому я не прикасался уже два месяца, с тех пор как приехал. Джинсы, майка, носки… все аккуратно сложено, словно она отправляет меня в летний лагерь. Наверное, я должен что-то почувствовать – стыд, что мама разбирает мою одежду, – но мне все равно.

– Потом. Мне нужно поспать, я неважно себя чувствую.

Я плотнее запахиваю халат, но мама настойчиво сует мне стопку вещей, и мне приходится взять их, иначе они просто упадут на пол. Я устал и хочу спать. Мои внутренние часы сошли с ума, и дело тут не в разнице во времени. Ночью я лежу без сна, измученный тревогой, пропитавшей мое тело, и смотрю, как стрелки на часах отмеряют время. Днем, в поисках отдыха, с неохотой перемещаюсь с кровати на диван и обратно, под утешительное тепло своего розового одеяла. Мои глаза ввалились, и я похож на бродягу с отросшей бородой и неподстриженными ногтями. Я смотрю в зеркало и вижу человека, которого не знаю.

Проходя мимо мамы в свою комнату, я резко останавливаюсь в дверях. Затем возвращаюсь назад и возмущенно смотрю на нее: мое спасительное розовое одеяло исчезло, и на кровати остался один матрас.

– Сегодня у меня стирка, – беззаботно объясняет она.

– Господи, мама, я же болен! – Я бросаю одежду на пол и стучу кулаком по дверному косяку. Мама вздрагивает, но стоит на своем:

– Я не хочу подхватить этот вирус…

Мне становится стыдно.

Ты неудачник.

Я закрываю лицо руками, и мои длинные ногти впиваются мне в кожу головы. Кто-то громко всхлипывает, но я не сразу понимаю, что этот звук исходит от меня. Мама берет меня за руку.

– С тобой что-то происходит, Макс.

– Я говорил тебе об этом неделями!

Я вырываю свою руку, но мама, подойдя вплотную, обнимает меня, крепко прижимая к себе, чего она не делала уже много лет – это я всегда сжимал ее в объятьях. Она стареет, и ей нужно успокоиться, вместо того чтобы стирать мои простыни, приносить одежду и обнимать меня, удерживая от срыва.

Ты неудачник.

Слезы текут из глубины моей души. Горячие, постыдные, жалкие слезы, которые опустошают меня и приводят в ярость. Мама не отпускает меня, пока я не успокаиваюсь, потом мягко отстраняется и начинает плакать сама.

– Как тебе помочь, Макс? Мне невыносимо видеть тебя таким.

Но мое горло парализовал спазм, и к тому же мне просто нечего сказать. Мама здесь не поможет. Да и никто другой тоже. Ввалившись в комнату, я, как пьяный, падаю на кровать и сворачиваюсь в клубок. Я слышу, как мама плачет, и хочу спрятаться под одеялом, но она забрала его, и я уже не знаю, кого я больше ненавижу – ее или себя.

– О, Макс… – сквозь слезы говорит она. – Я ведь тоже потеряла внука.

И мне хочется, чтобы она меня снова обняла, хочется плакать в ее объятиях и говорить ей, как я тоскую о Дилане и Пипе, но я не имею на это право, потому что я неудачник. Пустое место. Полный отстой.

Через неделю после Дня благодарения она делает еще одну попытку.

– У нас течет кран – может быть, ты посмотришь?

Я лежу на диване и смотрю телевизор. Вместо пижамы на мне серые спортивные штаны и футболка.

– Вызови сантехника.

– Кейт, спускайся вниз! – кричит в телевизоре Дрю Кэри[6], расплываясь в улыбке, которая как бы говорит: «Посмотри, насколько я счастливее тебя! И гораздо успешнее!»

– Я не могу никого найти. Это всего лишь кран. Пожалуйста, Макс, всего на минуту.

Но я провозился тридцать.

– Мне пора в постель.

– Но раз уж ты достал инструменты, может, укрепишь ковер на ступеньках?

– Знаю, что ты пытаешься сделать, мама.

Я поднимаюсь вверх по лестнице, но мама идет за мной, и я чувствую острый укол вины, когда вижу, что она тащит с собой ящик с инструментами.

– Сегодня утром я об него споткнулась. Страшно перепугалась, что скачусь с лестницы.

Я укрепляю ковер. Затем поправляю расшатавшиеся перила и заменяю упавшую черепицу на крыше крыльца. Переношу старый комод в подвал и укладываю в чемодан вещи, которые мама собирается отдать в благотворительную организацию. Расчищая двор, я слышу голоса.

– Он за домом.

Я вытираю руки о штаны. На заднем крыльце появляется мама с женщиной, которую я никогда не видел. Она моя ровесница, с копной темных вьющихся волос, спадающих на плечи.

– Привет.

– Ты ведь помнишь Блэр?

– Я…

Я безучастно смотрю на них. Я понятия не имею кто эта женщина, к тому же я отчаянно хочу спать, потому что уже давно на ногах.

Блэр смеется.

– Это было очень давно. Честно говоря, я тоже не узнала бы тебя, если бы встретила на улице. Последний раз я видела тебя на велосипеде в футболке с надписью «Невероятный Халк» и помню, как ты балдел тогда от музыки «Ю Ту».

В нынешнем сумасшедшем ноябре солнце, несмотря на холод, не сдается, и я смотрю на нее, прищурясь. Кто эта женщина, которая одной фразой вернула меня в 1986 год? Крутые кудри мне что-то напомнили, но за последние недели мозг мой сильно ослаб, и голова словно набита ватой.

– Блэр – дочка Боба и Линды, наших бывших соседей. Ты их помнишь, милый?

И я вдруг разом все вспоминаю. Десятилетняя Блэр Арнольд в мальчишеских шортах и с ободранными коленками, вечно пристающая к нам с Денни. Стаскивающая шапочку со своих кудрей после очередного заплыва.

– Но ведь вы уехали.

– Папа получил работу в Питсбурге. Там у него ничего не вышло, и мы вернулись обратно, купив дом в Линкольн-парке. Так что я жила в другой части города.

– Пойду сварю кофе, – говорит мама. – Ты ведь выпьешь кофейку, Блэр? Как хорошо, что ты заскочила.

На лице Блэр проскальзывает удивление, но оно быстро исчезает, сменившись приветливой улыбкой.

– Лет тридцать уже прошло?

– Да около того, – пожимаю плечами я.

Мама кладет мне руку на плечо.

– У Блэр…

– Может быть, мне сварить кофе? Или я могу помочь Максу, если он не возражает?

После стольких дней одиночества болтовня Блэр кажется мне невыносимой.

Я отступаю на шаг, и она, взглянув на маму, замолкает.

– Что? – раздраженно переспрашиваю я, после чего следует напряженное молчание.

– Я сделаю кофе, а вы тут пока поболтайте, – говорит мама, ретируясь на кухню.

«Поболтайте». Я потерял способность вести светские разговоры. Вернее, утратил желание их вести. Жизнь ведь гораздо сложнее болтовни.

– Хизер заставила тебя отрабатывать? – усмехается Блэр, кивая на кучу мусора у моих ног. – Когда я вернулась к предкам после своего развода, делала то же самое. Мне быстро указали на мое место.

То, как она произносит «своего развода», говорит о том, что она уже знает, почему я здесь. Интересно, что ей рассказала мама? Только о Пипе или о Дилане тоже? Сообщила, что я болтаюсь без дела? Что я законченный неудачник? Глядя на эту женщину в чистой отглаженной одежде, с блестящими волосами, белоснежными зубами и лучезарной улыбкой, я представляю, как она гуляет по Диснейленду с двумя образцовыми детьми, у которых прекрасное здоровье, безупречные манеры и отличные оценки в школе.

– У тебя есть дети?

Моя резкость ее ничуть не смущает.

– Двое. Мальчик и девочка.

Ну, конечно. Этого следовало ожидать. И здесь все идеально.

– Тебя пригласила моя мать?

Она чуть краснеет.

– Мы столкнулись с ней на благотворительном сборе денег в Хеппи-Виллидже – у меня там живут друзья, – и она сказала, что ты вернулся. И что у тебя был трудный период.

Склонив голову набок, Блэр сочувственно опускает уголки рта, играя, как я понимаю, свою привычную роль. Блэр Арнольд печет пироги для друзей, когда у них рождаются дети, оставляет свою выпечку на крыльце скорбящих соседей. Она проявляет сочувствие, сопереживает, склоняет голову набок, грустно улыбается и идет домой к своим идеальным детям, наслаждаясь ролью профессиональной благодетельницы.

– Прости, – бросаю я, проходя мимо нее. – Я должен отрабатывать свой постой.

В кухне мама ставит на поднос кофе и тарелку с печеньем.

– Я иду спать.

– Макс!

– Ничего, пусть идет, – слышится голос Блэр, входящей на кухню.

В мою спальню доносится их разговор, прерываемый звяканьем фарфора.

– Она просто бросила его после всего того, что им пришлось пережить.

– Наверняка она тоже переживает.

– Но ведь она должна понимать!

– Тут уж ничем не поможешь.

Я сижу на кровати, разрываясь между стремлением забраться под одеяло и желанием узнать, что они скажут о нас с Пипой.

– Они как двое людей, болеющих гриппом, – говорит Блэр. – Каждый знает, что чувствует другой, но оба слишком больны, чтобы ухаживать друг за другом. Сначала им надо немного подлечиться.

Я лежу поверх одеяла, закрыв глаза. Все правильно, именно так я чувствую себя сейчас, и это никуда не денется. Первый раз в жизни я понимаю, почему люди решаются на самоубийство. Иногда жизнь не стоит того, чтобы ее продолжать.

Глава 34

Пипа

2015

– Спасибо, что пришли. Я думала, что больше вас не увижу.

– Почему?

Прошло больше двух лет со дня нашей последней встречи после суда. Она не сразу вернулась на работу, и, когда Дилан умер, коробку с его вещами нам вручила Шерил. «Друзья педиатрического отделения реанимации» вложили туда книжку стихов и тонкую брошюрку, где говорилось, как справиться с потерей ребенка.

– То, что я сказала вам после вынесения решения… – говорю я, заставляя себя не отводить взгляда, – совершенно непростительно.

«Это вы во всем виноваты!» Я до сих пор краснею от стыда, вспоминая, как прошипела эти слова и как она отшатнулась, словно я плюнула ей в лицо.

Доктор Халили качает головой.

– Просто вы были не в себе, – отвечает она, теребя на шее ленточку от бейджика. – Даже не могу представить, что вам пришлось пережить.

Я собиралась увидеться с ней в больнице и заранее собиралась с духом, готовясь попасть в знакомые коридоры и вдохнуть запах больничной еды, смешанный с запахом пылесосов. Но доктор Халили – она попросила называть ее Лейлой – предложила встретиться в кафе рядом с больницей.

– Я подумала, что вам будет легче поговорить где-нибудь на стороне.

– Вы правы. Спасибо.

– Честно говоря, – она замолкает, слегка краснея, – у нас не принято так встречаться.

– Вам нельзя разговаривать со мной?

Мы заказываем два кофе и равнодушно слушаем, как официантка перечисляет ассортимент пирожных.

– Дело не в том, что нельзя, – продолжает она, как только официантка уходит, – существуют определенные протоколы.

Она закатывает глаза, что позволяет мне догадываться о ее отношении к этим протоколам.

– Нужно заполнить форму для пациентов и их родственников, где они могут пожаловаться или потребовать проведение опроса…

– Я не собираюсь жаловаться.

– Даже если так. Правила есть правила.

– И вы их нарушаете?

Лейла пожимает плечами.

– Почему?

– Потому что я от них устала. Не питаю никаких иллюзий. Не понимаю, как они помогают. Вы с мужем два года назад прошли через ад, и разговор в кафе на следующий день после вашей просьбы о встрече означает, что вы не будете ждать полгода, пока руководство запустит нужную процедуру.

Она внезапно замолкает, словно выпустив весь пар. Мне впервые приходит в голову, что смерть пациентов не оставляет врачей безучастными, и хотя это не сравнить с потерей ребенка, сестры или отца, шрамы на сердце все равно остаются. И они, должно быть, болят.

Нам приносят кофе, и мы на некоторое время замолкаем. Я добавляю в свой молоко, а Лейла сахар, размешивая его несколько дольше, чем требуется.

– Я думала, у нас с Диланом будет больше времени, – наконец произношу я, глядя на свою чашку. – Вы сказали, что у нас всего несколько недель, но я надеялась… Мы так долго пролежали в палате интенсивной терапии, а ему не стало лучше, но и хуже тоже не стало, и я думала… Мне кажется, я была наказана.

– Наказаны?

– За то, что не отправила его в Америку. За то, что судилась с Максом. За то, что выбрала самый легкий путь.

– Легкий? Пипа, разве вам было легко?

Какое-то время мы сидим молча.

– Мне кажется, сколько бы Дилан ни прожил, вы все равно надеялись бы на большее, – наконец произносит Лейла.

– Я все время думаю… правильно ли мы поступили?

Я рассказываю ей о рейсе в Дубай и о мальчике, который ходил как малыш, едва научившийся шагать, но все же держался на ногах. Врачи сказали матери, что он никогда не сможет ходить. Перечисляю статьи о детях с повреждениями мозга, которые бросают вызов судьбе. При этом старательно подбираю слова, чтобы Лейла не подумала, что я ее обвиняю.

– А что если вы ошиблись?

По-другому никак не скажешь.

Лейла медленно кивает. Подув на свой кофе, она делает глоток и ставит чашку на блюдце.

– Да, я могла ошибаться.

Я судорожно втягиваю воздух. Все звуки вокруг вдруг становятся невыносимо громкими: звяканье ножей, шипение кофейного автомата, царапание ручки по блокноту, когда официантка записывает заказ. Я представляю мальчика в самолете, только теперь это Дилан – вместо черной копны волос русые кудри моего сына, – он делает шаги по проходу навстречу нам с Максом…

– Но могла оказаться права.

Эти слова возвращают меня к действительности. В кафе за углом больницы, где мы сидим с врачом, которого я не хотела видеть.

Вздохнув, Лейла сцепляет пальцы и немного наклоняется вперед.

– Мы привыкли, что наука дает ответы на все наши вопросы. Дает возможность лечить, делать открытия, совершать прорывы. Но вопросов у нас по-прежнему больше, чем ответов.

Она на секунду закрывает глаза.

– Ни у кого из нас нет магического кристалла. Никто – ни вы, ни я, ни суд – не может с уверенностью сказать, какое будущее ждало Дилана. Все, что в наших силах, – это выбрать оптимальное решение на основе доступной нам информации.

– А вы уверены, что это было правильным решением? – упрямо настаиваю я.

– Все факты указывали на то…

– Нет!

Пара за соседним столом удивленно оглядывается.

– А что думаете лично вы? Может быть, Макс был прав? И надо было дать Дилану шанс?

Лейла не отрывает взгляда от своего кофе, и ее нежелание смотреть мне в глаза внезапно приводит меня в ярость. Я повышаю голос, не обращая внимания на посетителей рядом:

– Может быть, Дилан смог бы ходить! Может быть, стал бы нас узнавать, слушать музыку, или сказки, или…

Я замолкаю, мое сердце разрывается от любви, потери и чувства вины. Я думаю о Максе и о том, как я чуть не потеряла его тоже, и все потому, что он делал то, в чем был абсолютно уверен.

– Так, значит, Макс был прав? – тихо спрашиваю я.

Лейла поднимает глаза, и я с ужасом вижу, что она плачет. По ее щекам катятся слезы, и она сердито вытирает их руками.

– Не знаю. Просто не знаю.

Сейчас она не врач, а женщина, которая вынесла решение, терзающее ее до сих пор.

– Пипа, я хочу, чтобы вы знали: не было ни одного дня, когда бы я не думала о вашем мальчике.

Наши чашки давно пусты, но мы продолжаем сидеть в кафе, беседуя о нашей жизни после смерти Дилана. Лейла рассказывает мне о матери, живущей в Тегеране, которая отказывается переезжать в Англию, несмотря на ухудшающееся здоровье, а я говорю ей о своих страхах иметь второго ребенка. Мы не пытаемся решить проблемы друг друга, мы просто слушаем, сочувствуем и говорим: «Будь что будет». Ведь мы не всегда можем управлять нашим будущим.

– Мне пора идти, – говорит Лейла, когда ее мобильник звонит в третий раз за последние несколько минут.

– Работа?

Я представляю палату интенсивной терапии, ребенка в критическом состоянии, взволнованных родителей.

– Друг.

И, чуть поколебавшись, она уточняет:

– Мой любимый мужчина.

Лейла смущается, и щеки ее розовеют.

– Как ни странно, но мы сейчас вместе только благодаря Дилану. – В ответ на мое замешательство Лейла качает головой и улыбается. – Это долгая история.

Мы встаем и, преодолев минутную неловкость, обнимаемся.

– Если вам снова захочется поговорить, у вас есть мой номер телефона, – говорит Лейла.

– А у вас есть мой. Спасибо вам.

На улице мы прощаемся, и по пути к своей машине, я вижу, как она подходит к немолодому мужчине, опирающемуся на фонарный столб.

При виде Лейлы его лицо светится. Они обнимаются, Лейла берет его под руку, и они уходят. Сегодня вечером она расскажет ему о нашем разговоре. Вспомнит, как мы обе плакали, и, может быть, заплачет снова, а он будет обнимать ее и повторит все то, что она уже сказала мне. Что у врачей нет магических кристаллов и готовых ответов. Только чутье, надежда и убежденность в том, что поступаешь правильно.

Я завидую их близости, тому, что они идеально подходят друг другу, как в свое время мы с Максом, и мне интересно, какую роль Дилан мог сыграть в их сближении. Я вспоминаю, как Макс случайно оказался на моем рейсе в день нашего знакомства и как через несколько часов мы так же случайно встретились в баре. Он называл это интуитивной прозорливостью, а я – судьбой. Некоторые вещи в нашей жизни просто предопределены.

– Алистер и Том приглашают нас в воскресенье на обед. – Я показываю Максу текст сообщения.

Над ним поток приглашений, от которых мы отказывались в последние два года, прежде чем Элисон, Фиби и Фиона оставили всякие попытки. «Ужин на следующей неделе? К сожалению, я работаю». «Речная прогулка? Очень жаль, но мы заняты». Временами, когда сообщений становилось слишком много, я переставала отвечать, и тогда оставались только ободряющие послания от Тома: «Привет. Думаем о вас. Надеемся, у вас все о’кей».

– Ты хочешь пойти? – спрашивает Макс, перекладывая инициативу на меня.

В отличие от меня, он не избегал приглашений, но место ужинов и коктейлей теперь заняли пикники и легкий треп. Я до сих пор не знаю, что он чувствует, глядя на семьи с детьми, и чьи чувства он бережет, мои или свои, когда переключает каналы. Мы как-то перестали разговаривать за последние два года, проявляя осторожность с единственным человеком, который бы мог понять.

– Думаю, надо пойти. Мы с тех пор еще ни разу не были в гостях.

«С тех пор» – это значит после смерти Дилана.

– Вдвоем мы тоже никуда не ходим, – с кривой улыбкой уточняет Макс.

Я отвожу взгляд. Это неправильно, что пойти в гости к Тому и Алистеру мне легче, чем ужинать с мужчиной, которого я люблю. Что каждый вечер мы едим на коленях перед телевизором, а разговариваем больше посредством телефонных сообщений сквозь разницу во времени, вместо того чтобы говорить лицом к лицу. Мы с Максом были супружеской парой задолго до того, как стали родителями – почему бы нам не вернуть те времена?

– Ты же сказал, что купишь хрен.

– Я сказал, что нам нужен хрен.

– Ты сказал, что его купишь!

– Я этого не говорил!

Я ловлю взгляд Макса, и мы оба смеемся.

– Рад видеть, что не мы одни такие, – замечает он.

Прекратив пререкаться, Том и Алистер добродушно улыбаются. Алистер делает круглые глаза.

– Если бы все зависело от Тома, в холодильнике было бы пусто и эта крошка, – он целует Дарси в кудрявую головку, – умирала бы с голоду.

– Если бы все зависело от Алистера, мы каждый день питались бы готовой едой и эта крошка стала бы похожа на Будду.

Том, подняв бровь, смотрит на Алистера, но долго не выдерживает, и они оба заливаются смехом.

– Ладно, пошли есть!

Сев во главе стола, он проводит над ним рукой:

– Мясо, картофель, пастернак, горошек, морковь и какая-то сырная штука, купленная в «Марксе и Спенсере», которую я выдаю за домашнюю.

– Выглядит потрясающе.

– Хочешь есть, ангелочек?

Высокий стульчик Дарси придвинут к столу рядом с Алистером, и она нетерпеливо стучит пластмассовой ложкой по своему подносу в ожидании, когда отец наполнит ее тарелку едой, разрезав все на мелкие кусочки.

– Интересно, у нее уже прорезались коренные зубки? Жевать говядину деснами не слишком большое удовольствие.

– Особенно ту, которую приготовил ты.

Том посылает Алистеру воздушный поцелуй, но тот делает вид, что ничего не слышал.

– У Дилана зубы прорезались поздно, – говорит Макс.

Я вздрагиваю. Упоминание о Дилане вызывает у Бредфордов неловкость и молчание. Они замолкают и, покраснев, меняют тему разговора, словно потеря ребенка заразна и, говоря о нем, вы нарушаете некие неписаные правила.

– Это обнадеживает. Слышишь, ангелочек?

Нога Макса чуть касается моей. Подняв глаза, я встречаюсь с ним взглядом. «О’кей?» – беззвучно спрашивает он меня. «О’кей», – так же безмолвно отвечаю я. Мы все еще без слов понимаем друг друга. Просто мы разучились друг друга слушать.

В свои без малого три года Дарси Бредфорд уже умеет вить веревки из своих папаш. Она поздно научилась ходить и, похоже, не торопится говорить.

– Она прошла кучу исследований, и по части неврологии с ней все в порядке, – объясняет Том. – Просто ей не хочется говорить.

– А может, она просто не может ввернуть словечко.

Перегнувшись через стол, Алистер подливает мне вино.

– Все они начинают говорить в разное время, – объясняю я. – Дилан произнес свое первое слово – «грузовик» – очень рано, а затем был большой перерыв. Макс, ты помнишь? Следующим словом было «папа».

– И он называл так всех, кого видел, от почтальона до кассира супермаркета, – улыбается Макс. – Чем заставил меня комплексовать.

Все смеются, и я чувствую, как нога Макса крепко прижимается к моей. Мы смотрим друг на друга, и что-то расслабляется внутри меня, словно мне стало легче дышать. Мы уже два года живем без Дилана, но с ним мы прожили больше. Мы отмечали праздники и дни рождения и обнимали друг друга – так часто и с такой любовью. Мы были счастливы, гораздо счастливее многих.

– У вас так хорошо, – говорю я, глядя в пространство между Томом и Алистером. – Спасибо за приглашение.

– Мы уже хотели организовать поисковую группу и вторгнуться на вашу территорию.

– Это было нелегкое время, – вспыхнув, объясняю я.

Алистер прикрывает ладонью мою руку. Он больше не шутит.

– Нам трудно это представить.

Они оба смотрят на Дарси, которая с нескрываемым восторгом размазывает сыр по своему лицу.

– Мы запросто могли оказаться на вашем месте, – говорит Том и тут же замолкает.

Было время, когда я вполне могла подумать: «Почему мы, а не они?» Но теперь это прошло. Это могло случиться и с ними, и со Слейтерами, и с любыми другими семьями по всему миру. И сейчас, в этот самый момент, двое других родителей сидят в больничном кабинете, держась за руки и слушая слова, которые сломают их жизнь.

Глядя на Макса, я поднимаю бокал.

– За детей.

– За детей! – хором повторяют остальные.

– А вы не хотите еще детей?

Алистер бросает на Тома предостерегающий взгляд.

– Том!

Я качаю головой.

– Нет. Вряд ли я смогу пройти через все это снова.

Я вижу, как каменеет лицо Макса.

– Совершенно понятно, – соглашается Том. – Мы тоже не планируем увеличение семьи. Хотя свои услуги нам предлагает дама с ярко-рыжими волосами. Только представьте эти волосы в сочетании с моим могучим телосложением.

Этот монолог прерывает салфетка, запущенная через стол Алистером.

– Томас Бредфорд, вы неисправимы.

– Именно поэтому, Алистер Бредфорд, вы и женились на мне, – склонив голову, парирует Том.

Я пытаюсь прижаться ногой к Максу, но он отодвигается. И когда я смотрю на него, чтобы продолжить наш бессловесный диалог, он отводит глаза.

Глава 35

Макс

2016

Я сообщаю маме, что не собираюсь отмечать Рождество, и она отправляется к своей сестре, у которой можно пообщаться со здоровыми и веселыми детьми кузена Аддисона. А я лежу в постели и вспоминаю Дилана. Вернется она часа в четыре, а это значит, что у меня есть шесть часов, чтобы выплакаться.

Пипа всегда говорила, что после слез ей становится легче.

– Мне просто надо хорошенько поплакать, – сказала она однажды в конце недели, когда была подавлена и слегка раздражена. Это было еще до того, как у нас появились причины для слез, и она, поставив «Титаник», рыдала над Лео и Кейт, запустив в меня подушкой за мои насмешки.

«Всласть поплакать». Полный оксюморон. Нет ничего сладкого в рыданиях – во всяком случае, в моих. Они исходят из самого нутра и похожи на мерзкие завывания, которые терзают меня, не давая дышать. Рыдания причиняют мне физическую боль, но я не в силах остановиться. И чей-то голос в голове не оставляет меня ни на минуту: «Ты законченный неудачник. Настоящие мужчины не плачут. Посмотри на себя – ревешь, как влюбленный сопляк. Возьми себя в руки. Не зря Пипа бросила тебя».

На прошлое Рождество Дилану исполнилось пять с половиной лет, и он был абсолютно беспомощным. Он не мог находиться нигде, кроме своей комнаты или реабилитационного центра, куда его возили три раза в год. К нам на три дня приехали родители Пипы, под завязку нагрузив машину едой и подарками, которые предварительно обсуждались по телефону.

– Не привозите ему ничего, – повторяла Пипа, но Карен было не убедить.

В прошлом году они с отцом Пипы помогали Дилану разворачивать игрушки, с которыми он был не в состоянии играть, и я видел, как вытянулось лицо Карен, когда она поняла свою ошибку.

В конце концов они сошлись на варежках – из-за плохого кровообращения у Дилана всегда мерзли руки – и аквалампе с бегущими вверх пузырьками воздуха внутри. Вспоминая, какое было у сына лицо, когда мы ее включили, и как он кричал от радости, я еще больше погружаюсь в себя, уже не пытаясь сдерживать слезы.

Пипа, вероятно, встречает Рождество у родителей. Интересно, что они делают и вспоминают ли, как и я, прошлый год? Зажав в руке телефон – «Я так по тебе скучаю», – я набираю ее номер и смотрю на значок соединения на экране. Но потом я вспоминаю ее слова: «Это была не жизнь», и отменяю звонок. Наверное, она совсем не скучает по нему. Может быть, чувствует облегчение и даже счастлива. Начинает новую жизнь.

Я бросаю телефон на кровать, но он тут же начинает звонить. «Пипа», – высвечивается на экране. Черт, черт, черт! Моя рука, словно нечто мне не принадлежащее, медленно тянется к телефону и нажимает на кнопку вызова.

На мгновение мне кажется, что Пипа уже нажала отбой. Но, услышав в трубке сдавленный звук, я понимаю, что за четыре тысячи миль отсюда она тоже плачет. Прижимая телефон к уху, я слушаю, как она пытается справиться с собой. И наконец тихим шепотом она произносит:

– Я так страшно по нему скучаю.

Разделенные океаном, мы оба оплакиваем мальчика, по-прежнему живущего в наших сердцах. Во всем мире только мы двое знаем, что мы чувствуем. Когда все заканчивается и мой телефон снова молча лежит рядом, я засыпаю. А когда просыпаюсь – мои глаза по-прежнему опухшие, нос заложен, а сердце все еще болит. Но я чувствую, что мне стало немного легче.

* * *

Мама делает пробежки по магазинам по случаю январских распродаж. Она договорилась встретиться с Блэр и ее матерью в торговом центре «Старый сад».

– Может, присоединишься к нам? Тебе будет полезно прогуляться, – говорит она мне.

– Зачем мне тащиться в магазин с женщиной, от которой я бегал даже в десятилетнем возрасте?

Мама выглядит так, будто собирается меня осадить, но, переведя дыхание, она произносит:

– Я, наверное, вернусь к обеду. Линда всегда так капризничает. У них с Блэр сложные отношения.

– Значит, там не все так идеально, – бормочу я.

Мама с грустью смотрит на меня.

– Когда ты стал таким колючим, Макс Адамс?

– Не знаю, – огрызаюсь я. – Может, когда я разом потерял жену и сына?

Внутри у меня что-то сжимается. Я ненавижу человека, который меня поработил, но как вырваться, пока не знаю. Мама бесчисленное количество раз предлагала мне пойти к психотерапевту, но какой от этого толк? Врачи не в силах изменить то, что произошло. И вряд ли смогут изменить меня.

– Тебе что-нибудь купить? – уходя, спрашивает мама. – Трусы? Носки?

Мне уже стукнуло сорок, я потерял работу, а мама все еще покупает мне одежду. Во что, черт побери, превратилась моя жизнь?

Когда она уходит, я принимаю душ и, обернув полотенце вокруг бедер, наливаю в ванну теплой воды. Намылив лицо, я застываю с бритвой в руках. Разве я хочу видеть это лицо? Я не могу снова стать прежним, тогда зачем напоминать себе об этом всякий раз, когда смотришься в зеркало? Я смываю мыло с лица и немного подравниваю бороду. Я не стриг волосы уже четыре месяца, и они уже начали виться, как в детстве.

Вместо спортивных штанов, которые я не снимал с сентября, я надеваю джинсы и рубашку, дополнив их носками и ботинками. В них неудобно и непривычно, и я поражаюсь, как можно было ходить каждый день в костюме и галстуке. Потом открываю ноутбук.

Я пришел в «Качер Консалтинг» на должность бизнес-аналитика сразу же после колледжа. По всем правилам я должен был получить степень магистра делового администрирования, но Честер сразу же предложил мне прямое партнерство, по ходу дела проверяя меня в работе с клиентами. Я был в экстазе – ведь у меня не было ни денег, ни желания учиться еще два года. Так что ко времени нашего знакомства с Пипой я числился уже младшим партнером.

На что я могу рассчитывать сейчас? Опытный специалист без необходимой квалификации против молодых конкурентов с впечатляющими званиями.

Я начинаю с Честера:

– Мне уже лучше.

Последовавшая пауза не предвещает ничего хорошего.

– Я бы хотел вернуться на работу.

– Дело в том, Макс, что нам пришлось реструктурировать фирму…

– Ну так реструктурируйте обратно. Ты же знаешь, Честер, я отличный специалист. Теперь я живу в Чикаго, и мне будет легче встречаться с клиентами. Я…

– Из-за тебя мы оказались в полном дерьме. Мы потеряли клиентов. От нас ушел Шульман.

– У меня умер сын.

– Я знаю, – вздыхает Честер. – Сочувствую. Но… Ты уж извини.

Потом я прочесываю гугл и нахожу три консалтинговые фирмы – сущая мелочь по сравнению с «Качером». Две из них в сотрудниках не нуждаются, а третья проявляет некоторый интерес.

– Где вы сейчас работаете?

– До прошлой осени я работал в «Качер Консалтинг», потом сделал перерыв, чтобы перебраться из Великобритании в Чикаго.

Мой голос звучит увереннее, чем я на самом деле себя чувствую.

– Мы вам перезвоним.

Но они не перезванивают. И никто другой тоже.

– В качестве причины можно указать депрессию, – говорит прилизанный инспектор службы занятости в кричащем галстуке.

– Стресс, – поправляю я, хотя еще неизвестно, что хуже. – Но он не был связан с работой. У меня умер сын.

– Хорошо, – соглашается он, стуча по клавиатуре. – Возможно, так будет лучше. Но в любом случае перерыв в работе в глазах работодателя всегда выглядит подозрительно, особенно если вы ушли с последней работы не по своей воле.

Я попросил Честера оформить мою отставку как увольнение по собственному желанию, но было уже поздно.

– После того как ты не сдал отчет, нам пришлось показать Шульману, что мы приняли меры.

Меня принесли в жертву, чтобы не потерять клиента.

Все мои собеседования заканчиваются ничем. С приходом весны я снова влезаю в спортивные штаны. На электронную почту приходит послание от Пипы, и у меня екает сердце. Но она лишь сообщает, что на наш дом наконец нашелся покупатель, но он предлагает на пятнадцать процентов ниже запрашиваемой цены. Если мы все же согласимся, то «оба сможем делать дальнейшие шаги». Я горько улыбаюсь. Один из нас весьма далек от того, чтобы делать дальнейшие шаги. Но платить ипотеку за дом, в котором я не живу, мне тоже не по карману.

В апреле мы с мамой идем в Хеппи-Виллидж на благотворительную акцию по сбору средств, где она представляет меня своим новым друзьям и разговаривает с давними знакомыми – «Макс, ты помнишь его?», – о которых я давно забыл. За все эти годы здесь ничего не изменилось: пол в черно-белую клетку, высокие стулья в полутемном баре, где местные вспоминают о прежних временах. Мы выходим в сад и садимся в шатре с расставленными там белыми пластиковыми столами и стульями.

Мама пригласила Блэр, и та молча сидит рядом со мной, наверняка жалея, что согласилась прийти. Она привела своих детей, Брианну и Логана, которые, наклонившись над прудом, наблюдают за золотыми рыбками. Девочке девять, а мальчику одиннадцать, они хорошо одеты и прекрасно себя ведут. Так же безупречны, как их мать. И меня это страшно раздражает.

– Ну как ты? – вдруг спрашивает Блэр, словно прочитав мои мысли.

Я пожимаю плечами.

– Так себе. Я здесь только ради мамы – такие места не в моем вкусе.

Окидывая взглядом сад, я вспоминаю, как любил это место еще мальчишкой. Барбекю, музыка, чипсы. Правда, я слишком быстро охладел к нему и стал предпочитать Уикер-парк, где было живее и интересней, однако в возрасте Логана Хеппи-Виллидж притягивал меня как магнит.

– Я не имею в виду здесь и сейчас. Я спрашиваю, как ты вообще себя чувствуешь? После того, что случилось с твоим сыном.

Иногда люди спрашивают только для видимости, и ответ им не интересен. Они облегченно вздыхают, услышав: «Прекрасно, хорошо, спасибо, неплохо». Вопрос задан, приличия соблюдены. Но Блэр смотрит на меня в упор, и мне неудобно отводить глаза, оставляя ее вопрос без внимания.

– Хуже некуда.

Моя откровенность удивляет меня самого.

– Иногда, проснувшись, я обо всем забываю.

Она кивает и с серьезным лицом ждет, что я скажу дальше. И я продолжаю:

– Я вижу в окне небо, и мне кажется, что все хорошо. Словно я поехал в командировку и чуть позже увижу по видеосвязи Пипу, а Дилан будет заглядывать в камеру, словно пытаясь забраться к ней в телефон. А потом я все вспоминаю.

Стол покрыт бумажной скатертью, и я отщипываю от нее кусочки, бросая на пол конфетти в форме полумесяца.

– И это двойной удар. Как будто я теряю сына снова и снова, мучаясь сознанием вины, оттого что я забыл, что он умер. Потому что его смерть не была первым, что пришло мне в голову, когда я проснулся. А потом я совсем раскисаю.

К нашему столу подходят люди с пакетами для мусора и, спросив: «Вы уже закончили с этим?» – смахивают туда наши бумажные тарелки. Блэр ждет, когда они уйдут, и только тогда отвечает:

– Иногда стоит раскиснуть.

Я вспоминаю, как меня призывали «быть мужчиной» на спортивной площадке и как в четвертом классе мы смеялись над Кори Чемберсом, потому что он плакал, как девчонка. Когда Дилан заболел, знакомые хлопали меня по спине и говорили, что я «должен заботиться о своей бедной жене». Как может быть нормальным распускаться?

– Было бы странно, если бы ты не раскис, – продолжает Блэр, тоже ощипывая скатерть.

Вокруг наших ног образуется целое поле конфетти. С другой стороны сада мне машет рукой мама, приглашая поздороваться с очередным соседом, которого я не помню.

– Многие годы ты был опорой для других людей. Для жены, для Дилана.

Блэр без колебания и жалости произносит его имя, но меня это почему-то не задевает. В суете и шуме переполненного бара мне даже приятно это слышать.

– Ты оставался сильным все это время, а потом… в этом внезапно отпала необходимость. Ты когда-нибудь заболевал в первый же день отпуска? Это ведь то же самое. Ты держишься, держишься, держишься, а потом бац! Ты заболел. Наш организм отлично работает, когда это нужно, но время от времени он должен отдыхать.

Она стучит по виску. Потом вдруг улыбается.

– Дай себе отдых – и все войдет в норму, вот увидишь.

– Макс!

Отчаявшись мне махать, мама громко зовет меня.

– Макс! Ты помнишь Новаков?

– Нам лучше пойти поздороваться с Новаками, – пряча улыбку, говорит Блэр.

– Спасибо.

– Не за что – Уолт Новак брызжет слюной, когда говорит.

– Нет, я хотел сказать…

– Я знаю. Не стоит благодарности. Пойдем. Только прихвати салфетку.

Мама не находит себе места. Она уже дважды убрала дом, а сейчас стоит у окна гостиной, теребя шторы всякий раз, когда мимо проезжает машина.

– Мама, тебе вовсе не обязательно присутствовать.

Мне, как и ей, не сидится на месте. Я мечусь по дому, выискивая, что бы еще починить, но все уже давно починено.

– Я только подпишу бумаги о продаже дома. Это минутное дело.

Я предложил Пипе встретиться в аэропорту или в ее отеле. Она снова работает, но теперь уже в «Вирджин Атлантик». «Летаю, как в прежние времена. Это так здорово», – написала она мне на электронную почту.

– Нет, лучше я приеду к тебе. Мне хочется повидаться с Хизер, – возразила она.

Увидев мамины поджатые губы, она наверняка об этом пожалеет.

Ровно в шесть часов к дому подъезжает такси. Я выхожу на крыльцо, чтобы опередить маму. Сердце у меня колотится. Мы с Пипой не виделись уже восемь месяцев, а ее голоса я не слышал еще с Рождества. Я даже не знаю, что чувствую. Я скучал по ней, но люблю ли я ее по-прежнему? И любит ли она меня? Есть ли у нас шанс все вернуть?

Увидев ее, в ту же секунду я понимаю, что люблю. Но шансов у нас больше нет. Горечь, которую я раньше видел в ее глазах, ушла, но ее улыбка по-прежнему печальна. Она не обещает никакого воссоединения. Это прощание.

– Привет.

– Привет, Макс.

Мы обнимаемся, и наши тела, как прежде, становятся одним целым. Мне горько сознавать, что это в последний раз, что после всего пережитого мы разрываем все, что когда-то нас связывало. Вспомнив слова Блэр о заболевших гриппом, я жалею, что не дослушал до конца. Что случается, когда эти двое выздоравливают? Смогут ли они заботиться друг о друге после этого? Или уже слишком поздно?

– Мне нравится твоя борода. Тебе идет.

Пипа делает движение, словно пытаясь до нее дотронуться, но, спохватившись, быстро опускает руку. Теперь мы чужие.

– Как долетела? – бесцветным голосом спрашивает мама.

Пипа обнимает и ее, и мама немного смягчается.

– Мне так жаль, – говорит Пипа, не опуская глаз.

Я жду, что мама выскажет все, что она говорила о своей невестке за последние месяцы. Но, несмотря на явное неодобрение, сквозящее в ее сузившихся глазах, мама соблюдает внешние приличия.

– Мне тоже, – лишь бросает она.

После паузы Пипа открывает сумочку. На ней ярко-красный костюм и белоснежная блузка. Я рад, что она сменила авиакомпанию и больше не носит синей формы «Бритиш Эйрвейз». Возможно, сама она тоже изменилась. Да, так оно и есть. Мы оба уже не прежние.

– Тебе надо поставить свою подпись здесь и вот здесь…

Наконец все формальности соблюдены, и покупатели готовы к переезду. Через две недели после того, как я подпишу договор, наши имущественные отношения завершатся окончательно. Останется только развестись. Пипа пока молчит об этом, но я понимаю, что это неизбежно.

Я беру ручку. Мама смотрит в окно. Она снова нервничает, и, когда к нашему дому подъезжает машина, она смотрит на меня с улыбкой и загадочным выражением. Сев на диван, я беру журнал, чтобы подложить его под договор. Пипа тоже садится, а мама идет открывать кому-то дверь. Интересно, кто это может быть?

– Пипа, познакомься, это Блэр, давняя приятельница Макса, – объявляет мама, не глядя на меня.

Давняя приятельница? Блэр была всего лишь соседской девчонкой, с которой я вынужденно общался, которая занималась плаванием и могла задерживать дыхание так же долго, как я. Мы никогда не были друзьями.

После секундной паузы Пипа встает.

– Рада с вами познакомиться.

Женщины пожимают друг другу руки, а я наконец нахожу страницу, где мне нужно расписаться.

– Прошу прощения, – улыбается мама. – Блэр пришла, чтобы помочь мне выбрать что-то к семидесятилетию Боба.

Женщины исчезают наверху.

– Очень милая дама, – говорит Пипа, подняв бровь.

– Я едва с ней знаком, – пожимаю я плечами.

Пипа чуть улыбается уголками рта, давая понять, что она мне не верит, и меня охватывает злость и на нее, и на маму с ее непонятными играми. Она хочет заставить Пипу ревновать? Блэр тоже в этом участвует? Этих женщин никогда не понять.

– Здесь написано, что моя подпись должна быть заверена свидетелем.

– Давай попросим твою маму.

Подойдя к лестнице, Пипа, чуть поколебавшись, зовет:

– Хизер!

Я подписываю страницы, помеченные желтыми стикерами, когда мама спускается вниз.

– Извините за беспокойство, но не могли бы вы заверить подпись Макса?

Сухо кивнув, мама садится рядом со мной, и я перелистываю страницы, возвращаясь к началу.

– Черт! – восклицает Пипа, читая примечания к договору.

Она поднимает руку, когда мама уже берет у меня ручку.

– Родственники не имеют права заверять. Прошу прощения, я не очень внимательно его прочитала, – извиняется Пипа. – Как вы думаете…

Она смотрит на лестницу.

– Я уверена, она поможет, – не моргнув глазом, говорит мама. – Блэр, дорогая! Ты не можешь к нам спуститься?

Блэр бесконечно долго ставит свою подпись и пишет адрес аккуратными печатными буквами. Перед этим ведется продолжительная дискуссия относительно цвета чернил и одного из слов в договоре: «Как вам кажется, это похоже на “М” или на “Н»?» Но в конце концов процедура успешно завершается. Мама с Блэр снова исчезают наверху – «Было приятно познакомиться, Блэр. А вам желаю удачных перелетов!», – и мы с Пипой выходим на крыльцо. Она не отпустила такси, явно не собираясь у нас задерживаться. Мы снова обнимаемся, теперь уже точно в последний раз. Мне так хочется задержать ее в своих объятиях навсегда, но мы уже стали чужими. У нас нет ни ребенка, ни общего дома.

Мы потеряли нас.

Глава 36

Пипа

2015

Сидя на унитазе, я смотрю в окошко пластикового теста на беременность, в котором большими буквами написано мое будущее.

БЕРЕМЕННА.

Прислонившись к стенке туалета, я тяжело вздыхаю. Нет смысла проверять еще раз. Форменная блузка стала мне тесновата в груди, а тело ноет от усталости, не имеющей ничего общего с работой или разницей во времени. Я знала об этом уже неделю назад, но просто не хотела верить. Пыталась убедить себя, что это плод моего воображения, вызывающего фантомные симптомы.

Беременна.

– Черт, черт, черт, черт, черт… – бормочу я шепотом, и мое сердце бешено колотится.

Что же мне делать? Я больше не хочу иметь детей. Не могу, полюбив ребенка так сильно, снова рисковать потерять его. Но какой же выход? Как можно загубить зарождающуюся жизнь после всего, что нам пришлось пережить?

С Диланом мы «попали» в первый же месяц. Макс сделал вид, что разочарован – «Я надеялся попрактиковаться подольше», – но, как и все мужчины, втайне гордился, что ему так быстро удалось выполнить свою основную биологическую функцию. Любопытно, насколько это важно для мужчин и как они воображают, что могут контролировать собственные сперматозоиды, когда один из этих маленьких проныр успешно оплодотворяет яйцеклетку, как будто это полностью зависит от их собственной доблести.

Тогда я тоже делала тест на беременность, хотя все признаки были налицо. Болезненность в груди, тошнота, тупая боль в животе. Даже пресловутый металлический привкус во рту, словно под языком у меня лежал двухпенсовик. Завернув тест в полотняную салфетку, я сервировала праздничный ужин на двоих. Довольно пафосно, как я понимаю. Но, судя по выражению его лица, оно того стоило.

Беременна.

Теперь мне столько всего нужно сделать.

Прежде всего я должна сказать Максу. Он будет в восторге, увидев в этом новое начало, новую главу жизни. Мне нужно позвонить маме, которая так горюет по моему утраченному материнству. Конечно, со смертью Дилана примириться невозможно, но если появится новый внук или внучка… мои родители ухватятся за эту спасительную соломинку, которая даст им надежду на будущее. Придется сообщить на работе. В случае беременности члены экипажа снимаются с рейсов во избежание возможных осложнений.

Я смотрю на тест и вспоминаю о полотняной салфетке, праздничном ужине на двоих и искренней радости Макса, когда он развернул салфетку.

А потом открываю мусорный бак и бросаю тест туда.

Выйдя из туалета, я мою руки и присоединяюсь к экипажу, чтобы сесть в автобус, который отвезет нас на автостоянку.

– У тебя все в порядке? Ты какая-то взъерошенная, – говорит Джейда, когда мы везем свои чемоданы по Терминалу-1.

Мне хочется поскорей попасть домой, чтобы снять форму вместе с дежурной улыбкой, но я со страхом ожидаю того, что меня там ждет.

– Похоже, вчерашние креветки были не совсем свежими.

– Я тебе говорила.

Накануне вечером мы ужинали в Вегасе, и Джейда с Итаном отказались от креветок, которые, по мнению Джейды, выглядели как-то странно. Креветки были отменными, но, если мою бледность можно отнести на счет испорченных морепродуктов, меня это вполне устраивает.

В автобусе я смотрю в окно, пытаясь побороть внезапный приступ тошноты, а потом со всех ног бегу к машине, якобы пытаясь избежать пробок.

– Я тебе потом отпишусь! – на ходу кричу я Джейде.

В пробки я все равно попадаю, и мой путь домой растягивается на два часа. Я рада этой задержке, которая дает мне возможность подумать, но вскоре, когда тишина затягивается, я включаю радио, и мне на память сразу же приходят мои вечерние поездки из больницы, когда я одержимо слушала канал «Воспитание Би». Меня захлестывает необъяснимое чувство вины оттого, что я бросила его слушать, забыла про Би и ее семью и не знаю, как они прожили эти три года. Я нахожу канал и надеваю беспроводные наушники.

Первые десять минут я нахожусь в полной растерянности. Куда исчез отец Бриджит? Когда они успели завести собаку? Кто эти люди? Они мне смутно знакомы, словно персонажи мыльной оперы, которую я когда-то с увлечением смотрела. Я слушаю негромкий голос мамы Бриджит, постепенно складывая воедино пропущенные мной события. Они развелись с мужем. Я не знала об этой трагедии и о том, что к ней привело, подоспев только к третьему акту, когда все уже утряслось и можно только догадываться, какой кровью им это далось. Интересно, сколько времени понадобится мне?

– Би захотела торт, похожий на Дикси, – слышу я в своих наушниках. – Именно поэтому я в одиннадцать вечера пытаюсь вырезать таксу из бисквитных коржей, сокрушаясь, что не подарила ей что-то попроще.

Эта женщина – теперь уже мать-одиночка – наверное, сильно устает, но в ее голосе чувствуется улыбка. Я представляю Эйлин на кухне, измученной сверх всякой меры, с мукой в волосах и кучей грязной посуды в раковине. Но спать она пойдет довольная, зная, что завтра Бриджит будет в восторге от бисквитной таксы, подаренной ей на день рождения.

Все это могла бы скоро делать и я. Я могла бы печь торты и далеко за полночь придумывать сюрпризы ко дню рождения моего ребенка. Однажды у меня это было, и сейчас я могла бы получить это вновь. Я кладу руку на живот. Беременна.

Макс открывает дверь, когда я подъезжаю к дому, и в дверном проеме возникает его силуэт с бокалом вина в руке.

– Застряла в пробках? – осведомляется он, когда я выхожу из машины.

– Это просто ужасно. Как дела на работе?

– Отлично! Мой клиент сломал ногу.

Увидев мою удивленно поднятую бровь, он поясняет:

– Ему пришлось отложить нашу предварительную встречу, а это значит, что следующую неделю я проведу в офисе, вместо того чтобы лететь в Берлин. Вот, возьми.

Он вручает мне бокал с вином.

– И не только это. Шульман в таком восторге от проекта, что Честер уже намекает на премию.

– Это прекрасно, милый.

Во время первой беременности я не пила совсем и сейчас лишь слегка пригубляю вино.

– У тебя усталый вид.

Я вдруг беспричинно начинаю плакать, и лицо Макса омрачается.

– Что с тобой? Что-нибудь случилось?

Теперь самое время сказать.

Но я ничего не говорю.

Я молчу и на следующий день, и через день, и через неделю. А когда проходят две, говорить становится еще сложнее. Ведь неизбежно возникнет вопрос, почему я не сказала об этом раньше. И я делаю вид, что ничего не произошло. Скрываю своего ребенка, не обращая внимания на приступы тошноты, заставляющие меня бегать к раковине, и постоянную усталость, загоняющую меня в постель в девять вечера.

На работе я расстегиваю верхнюю пуговицу юбки и борюсь с дурнотой, которой раньше никогда не испытывала. Дома занимаюсь хозяйством, а ночью мягко отталкиваю Макса, чтобы он не почувствовал, как налилась моя грудь и раздалась талия.

Мне все равно придется сказать ему, но тогда это станет реальностью. Всякий раз, когда я думаю об этой беременности, все, что я вижу, – неподвижное тело Дилана в моих руках. И это повторится, я точно знаю. Может быть, как-то по-другому, но рано или поздно это все равно случится. Судьба отнимет у меня и этого ребенка.

Мы с Максом сосуществуем, как жильцы съемной квартиры – мирно, но соблюдая дистанцию. По очереди готовим, а потом замыкаемся каждый в своем пространстве. Он смотрит внизу телевизор, а я удаляюсь наверх, в свой читальный зал. Я гадаю, жалеет ли он о том, что устроил мне это убежище, но порой мне кажется, что это его вполне устраивает. Наш брак дает трещину, и я отлично понимаю, что причина во мне, и, хотя я сильно люблю Макса, я все еще отстраняюсь от него.

Облегчение приносит только работа, причем, как мне кажется, нам обоим. Но теперь мы реже обмениваемся сообщениями и они стали гораздо короче: «Долетела благополучно» или «Надеюсь, рейс прошел успешно». Мне не хватает наших длинных писем. Мне не хватает его.

– Так скажи ему, – советует Джейда.

Прежде чем уйти, мы проверяем пустой салон, и она уже планирует, по каким ночным заведениям пройтись в Йоханнесбурге. У Джейды все просто. Тебе кто-то нравится? Скажи ему. У тебя проблема? Не скрывай ее.

– Просто не знаю, с чего начать.

Я не сказала Джейде о своей беременности. Мы в некотором роде друзья, но она прежде всего коллега, и к тому же, несмотря на ее возраст, – старшая по рангу. А я уже целых четыре месяца беременна, хотя до сих пор это скрываю. Свою воздержанность по отношению к спиртному я объясняю желанием похудеть, и Джейда, которая следит за фигурой, считает эту причину достаточно веской.

– Раньше мы говорили буквально обо всем, а теперь слова застревают в горле.

Я поднимаю забытый на кресле шарф и засовываю в сетку самолетные журналы.

Джейда задумчиво покусывает губу. Ярко-красная помада, обязательная для стюардесс, словно создана специально для нее.

– Мои родители обращались к консультанту по вопросам брака и семьи, после того как мама пригрозила уйти от папочки, если он не бросит играть в гольф.

– Ну, это уже слишком.

– Ты не знаешь моих предков. Но это явно сработало, потому что они до сих пор вместе, а папа выставил свои клюшки на продажу в интернете.

Дойдя до конца салона, мы достаем свои чемоданы и перебуваем туфли. Мне почему-то жаль отца Джейды.

– Может, тебе тоже стоит попробовать.

– Возможно.

Несмотря на неопределенный ответ, в голове у меня крутится множество мыслей. Я думаю о родителях Джейды – мать, несомненно, такая же высокая и гламурная, а отец гордится своей девочкой – и не представляю, зачем идти к консультанту из-за какого-то гольфа. Моя проблема не в пример весомее, а что делаю я? Ничего. Надеясь, что это пройдет само собой.

Но это никуда не денется. Придется сказать Максу.

В аэропорту я чувствую себя уже лучше. Когда мы проходим по залу, какой-то мальчик, дергая маму за рукав, показывает на нас: «Посмотри!» Вспоминая, как в детстве я смотрела на самолеты, пролетавшие над родительским садом, я пытаюсь угадать, кем он станет, когда вырастет: пилотом, авиаинженером, бортпроводником? Он приблизительно в том же возрасте, в каком сейчас был бы Дилан. Вместо того чтобы отвернуться, я неожиданно улыбаюсь мальчишке, и он сияет от радости. Теперь я вижу, что смогу, мне это по силам.

В автобусе экипаж обсуждает наши отели. Нас неожиданно разделили. Первый пилот и половина экипажа будут жить в отеле «Сэндтон Сан», а мы с Джейдой и все остальные – в «Палаццо Монтекасино». Я включаю телефон, чтобы сообщить Максу о своем благополучном прибытии. Сегодня он летит домой, задержавшись на день в Чикаго, чтобы повидать свою матушку. Между Чикаго и Йоханнесбургом разница в семь часов, и я на пальцах высчитываю, сколько там сейчас времени. Здесь полдень, значит, у Макса пять утра.

От него приходит обычное вечернее сообщение, совершенно неуместное в середине дня, когда солнце ярко светит в окно автобуса.

«Спокойной ночи, милая. Скучаю по тебе. Люблю и счастлив, что ты у меня есть».

Южноафриканское солнце греет мое лицо, а послание Макса согревает душу. Мне повезло. Макс по-прежнему любит меня и ждет моего возвращения.

Там написано что-то еще, но мне приходится прочесть это дважды, потому что я не совсем понимаю о чем идет речь. Возможно, разница во времени, усталость и беременность лишили меня способности соображать.

«Мы прекрасно провели с тобой этот день. Буду ждать, когда увидимся снова». И три смайлика поцелуя в конце.

Мы с Максом не виделись пять дней. Это сообщение предназначено не мне.

Глава 37

Макс

2017

Стоя на другой стороне улицы, я любуюсь покрашенным домом.

– Выглядит отлично. – Женщина, нагруженная несколькими пакетами, останавливается рядом, чтобы посмотреть вместе со мной.

– Спасибо.

Темно-красные стены маминого дома обрели свое прежнее великолепие, а внешняя обшивка сверкает белизной. Все тело ноет от приятной усталости, а июньское солнце припекает открытую шею.

– У вас есть визитка?

– Визитка? Вообще-то это дом моей матери. Я не маляр.

Женщина смотрит на мой комбинезон, заляпанный краской, и красно-белые брызги на руках.

– Не разыгрывайте меня.

Поставив пакеты на тротуар, она роется в своей сумке.

– Я живу в доме 1021. Это новенький таунхаус, который нужно немного оживить. Белый цвет не в моем вкусе, понимаете? Если согласны – работа ваша.

Написав на клочке бумаги номер телефона, она вручает его мне.

– Меня зовут Нэнси.

Я звоню ей на следующий же день.

Она хочет голубую гостиную, желтую кухню и зеленую спальню.

– Повторяю, белый не в моем вкусе, – смеется она, тряся длинными серьгами.

На вид ей лет пятьдесят, пепельные волосы коротко острижены, а на руках серебряные браслеты, звенящие при каждом движении, что случается довольно часто, потому что свою болтовню она сопровождает энергичными жестами. Я узнаю, что она социальный работник, у нее роман с женщиной из Маленькой Италии[7], но жить вместе они не собираются – «Второй раз на те же грабли я не наступлю!», – а еще она любит джаз и ненавидит кошек. После чего она вручает мне кисти, краски, лестницу и ключ от дома.

Покраска занимает две недели, и каждый день проходит одинаково. Нэнси приходит в шесть вечера и, пока я мою кисти, делает нам кофе и проверяет ход работ.

В конце каждой недели она расплачивается со мной наличными, и я иду домой, чувствуя себя пятнадцатилетним подростком, получившим во время каникул свою первую работу.

Нэнси рекламирует меня всем, кто переступает ее порог, в результате чего я получаю еще три заказа: покрасить дом, как у мамы, но в серый цвет, и обновить краску на стенах еще в двух таунхаусах.

В конце июля я веду маму на фестиваль в Уикер-парке. Она говорит, что слишком стара, чтобы слушать современную поп-музыку, хотя, глядя, как она притоптывает в такт музыкантам, я бы этого не сказал. Но она не прочь побродить среди палаток со всякими деликатесами.

Лавируя в толпе, мы прогуливаемся под палящим солнцем. Вокруг все улыбаются, смеются и едят. Женщина на ходулях, вся закутанная в развевающийся шелк, наклоняется, чтобы вручить воздушный шарик ребенку, глазеющему на нее, открыв рот.

Мы сидим в «Большой звезде», поглощая мексиканские пирожки тако, когда мимо нас проходит Блэр со своими детьми. При виде нас она расплывается в улыбке.

– Вот здорово! Вы поможете разрешить наш спор.

Теперь волосы у нее собраны в пучок, и из-под банданы выбиваются только отдельные завитки. Дети идут впереди под ее внимательным взглядом.

– Ребята, поздоровайтесь с моими знакомыми.

Логан здоровается, а Брианна хмыкает что-то нечленораздельное. Оба выглядят недовольными.

– Детский праздник – это для малышни?

– Вовсе нет! – горячо возражает мама. – В программе говорится, что детей будут учить, как делать зверей из шариков, а еще украшать печенье.

Брианна закатывает глаза. Поймав взгляд Блэр, я невольно смеюсь.

– Похоже, спор решен, – усмехается она. – Детский праздник отменяется.

– А вы знаете, что здесь будет соревнование по карате?

Логан сразу же оживляется. Пробежав глазами программку, я смотрю на часы:

– Начнется через десять минут. А пока ты мог бы попрактиковаться на сестре, дав ей пару тумаков.

– Ха! Еще неизвестно, кто кому надает тумаков.

– Поспорим? – предлагаю я, доставая из кармана пятидолларовую бумажку.

Брианна пытается ее схватить, но я высоко поднимаю руку.

– Нет, сначала надери кому-нибудь задницу.

– Макс! – возмущенно восклицает моя мама, но Блэр только смеется.

– Пошли, ребята! Ты с нами?

– Такой случай упустить нельзя.

Позже, когда дети, не выпуская из рук мороженого, демонстрируют удары карате, мы с Блэр сидим в тени ясеня, прислонившись спинами к его стволу.

– У тебя есть к ним подход.

– Они отличные ребята.

Блэр облизывает тающее мороженое.

– По четвергам я помогаю в бассейне, – справившись с мороженым, говорит она. – Им не хватает волонтеров, и я подумала…

– Я сейчас очень занят.

– Ладно, – легко соглашается Блэр, делая вид, что поверила.

Когда Дилан вышел из больницы, я хотел, как раньше, ходить с ним в бассейн, но ничего не получилось. Ему разрешили пройти курс гидротерапии в реабилитационном центре на другом конце Бирмингема, но об общественных бассейнах не могло быть и речи, даже если там и было оборудование для людей с ограниченными возможностями: подъемные устройства, пандусы, специально обученный персонал. У Дилана был слишком слабый иммунитет.

– Если ты передумаешь, твоя помощь нам очень пригодится.

– Не передумаю.

Я вовсе не хотел ее обидеть, но ее улыбка кажется несколько натянутой.

– Никаких проблем.

Мы продолжаем смотреть, как резвятся ее дети, но все вокруг почему-то тускнеет.

Глава 38

Пипа

2015

Макс звонит мне сразу же после приземления. Я так и вижу, как он отстегивает ремень, не дождавшись, пока погаснет сигнал, и, игнорируя запрет, включает телефон, чтобы поскорее узнать, что произошло, пока он был в воздухе. Представляю, как он бледнеет, когда обнаруживает, что сообщение, предназначавшееся другой женщине, он благополучно отправил своей жене.

Отключив звонок, я смотрю, как на экране мигает его имя, сменяясь наконец голосовой почтой. Кто она? Коллега? Женщина, которую он встретил в самолете? Я вспоминаю, как мы познакомились пятнадцать лет назад, когда я почему-то решила, что я единственная, кто привлек его внимание. Неужели я обманывала себя? Возможно, Макс знакомился с кем-то еще во время своих заграничных вояжей. Девушка в каждом порту. Он был не первый – я достаточно повидала на своей работе, чтобы убедиться в этом.

В Йоханнесбурге мы проводим целые сутки, и Макс звонит по три раза в час. Я слушаю голосовую почту, но все послания звучат одинаково и ни о чем не сообщают. «Пипа, прошу тебя, нам надо. Позвони мне. Я люблю тебя».

Никаких объяснений. Никаких «это не то, о чем ты подумала, это совсем другое». Потому что это именно то, о чем я подумала. И ничто другое. У моего мужа любовная связь.

Пока остальные ходят по магазинам, я остаюсь в отеле и плачу. Я заказываю ужин в номер, но, так ничего и не съев, выставляю поднос с нетронутой едой в коридор. Задернув шторы, я лежу на кровати в полной темноте, которую освещает лишь безмолвное мигание телефона: «Звонит Макс, звонит Макс».

Меня будят схватки. Лежа в темноте с открытыми глазами, я пытаюсь сохранять спокойствие, но мой живот скручивает так, что у меня перехватывает дыхание. Осторожно спустив ноги с кровати, я иду в туалет, готовясь увидеть в унитазе кровавое пятно.

Ничего похожего. Но меня по-прежнему мучают спазмы, и я сгибаюсь пополам, вспоминая, как рожала Дилана – схватки натянули мой живот так сильно, что я увидела на нем очертания его ножек.

А потом у меня урчит в животе. Безошибочный звук, который заставляет меня расхохотаться. Голодные колики. Только и всего. Ведь с момента взлета я ничего не ела.

Надев спортивные штаны, я умываюсь и какое-то время стою перед зеркалом. Болезненная бледность первых трех месяцев исчезла, сменившись здоровым румянцем и чистой кожей. Волосы стали гуще и приобрели сияющий блеск.

Наконец я чувствую облегчение. Облегчение от того, что все еще беременна.

– Да, именно так, – громко произношу я.

Повернувшись боком к зеркалу, я охватываю руками свой живот, пока меня не скручивает очередной голодный спазм.

– Ладно, малыш, давай найдем тебе что-нибудь поесть.

Это первый раз, когда я разговариваю с ним, и мое сердце замирает.

Открыв дверь, я вижу, что поднос с едой уже исчез, поэтому я натягиваю мешковатую футболку, скрывающую мой живот, и спускаюсь вниз. Несмотря на будний день, в ресторане полно людей, и приходится ждать, пока мне найдут свободное место. Краем глаза я замечаю, что кто-то машет мне рукой. Ларс Ван дер Верф. Вежливо улыбнувшись, я поднимаю руку в ответ, но возвратившийся метрдотель сообщает:

– Это займет не меньше сорока минут. Вы сможете подождать?

Он смотрит туда, где сидит Ларс, старательно исполняющий пантомиму: поглаживая живот, он тычет в пустой стул рядом с собой.

– Или вы хотите сесть за стол к своему приятелю?

– Не совсем приятелю…

Но Ларс уже подходит к нам.

– Пипа! Только что прилетела?

– Я была на рейсе двадцать ноль пять. И сразу рухнула спать.

– Хочешь присоединиться? Я только что сделал заказ, но они его придержат, пока ты будешь выбирать.

– Не хотелось бы тебя беспокоить, – говорю я.

На самом деле я надеялась тихо посидеть в одиночестве, чтобы обдумать, что я скажу Максу, когда вернусь домой, и стоит ли ему звонить отсюда.

– Ты сделаешь мне большое одолжение. Один я наемся так, что завтра не смогу протиснуться в кабину.

Он поглаживает себя по тугому животу, от которого впору отскакивать горошинам.

Стол Ларса находится рядом с открытой дверью на террасу, и он сажает меня напротив, чтобы я могла любоваться аккуратно подстриженными лужайками. У пруда, подметая хвостом мелкий песок, расхаживает павлин. Когда я сажусь, телефон в моей руке начинает отчаянно вибрировать, сообщая об очередном послании Макса. Отключив сигнал, я кладу телефон на стол экраном вниз.

– Тебе лучше ответить.

– Ничего важного. Это всего лишь мой муж.

«Люблю и счастлив, что ты у меня есть». Такое не пишут случайным знакомым или девушке, которую «подцепил» во время командировки. Он ее любит. И счастлив, что она у него есть. Счастлив! Потому что она лучше меня, привлекательней, умнее? Потому что у нее нет растяжек на животе? И она не сломлена и не сидит часами, глядя в пустоту, и…

– Пипа?

Ларс удивленно смотрит на меня.

– Что ты сказал?

– Я говорю, что частые отлучки не лучшим образом отражаются на семейной жизни.

– О да. Извини, я отвлеклась на минуту. – Я смотрю в проем открытой двери, идеально обрамляющий оранжевое закатное небо. – Да, порой приходится нелегко, но к этому привыкаешь.

«Особенно в случае моего мужа, который спит с кем-то еще», – добавляю я про себя. Я выпиваю маленький бокал вина, надеясь, что алкоголь немного заглушит мою душевную боль. Джейда и все остальные сейчас веселятся в клубе «Флюид». Я чувствую вспышку зависти к их беззаботной жизни.

– Ты женат?

– Я вдовец.

На лице у Ларса появляется хорошо знакомая мне улыбка. Она немного нарочита, но позволяет избежать неловкости в разговоре. Его глаза при этом остаются грустными. С такой же улыбкой я отвечаю на вопрос, есть ли у меня дети. «Да, у меня был сын, он умер в три года». И, улыбнувшись, я быстро меняю тему, избавляя собеседника от чувства вины за совершенную бестактность.

На самом деле боль утраты не проходит, просто ты научился лучше справляться с ней. И успешнее ее прятать. Не опуская глаз, я задаю Ларсу вопрос, который всегда хотела услышать сама, но его так никто и не задал. Все говорят: «Мне так жаль» и «Это просто ужасно», но о самом Дилане не спрашивает никто…

– А как ее звали?

На этот раз улыбка касается его глаз.

– Маайке. Она умерла в тридцать один год. Долго боролась с раком, но все-таки не смогла победить.

– Мне очень жаль.

Меня захлестывают эмоции, никогда не покидающие моей души. Тридцать один. Она была моложе, чем я сейчас. Страшно даже подумать о том, насколько хрупка жизнь и как легко наши близкие и любимые уходят от нас. Я слегка дотрагиваюсь до своего живота.

– У вас были дети?

Ларс качает головой.

– Мы хотели детей, но к тому времени, когда были к этому готовы, Маайке уже заболела. Она была учительницей и очень любила своих учеников. Я думаю, это очень ее поддерживало.

Ларс всматривается в мое лицо.

– А как ты справляешься с тем, что случилось?

Он так легко говорит о своей потере, не ища ни в ком сочувствия, что я невольно следую его примеру.

– По-разному. Кстати, я встретилась с лечащим врачом своего сына.

С доктором Халили мне посоветовал поговорить Ларс.

– Тебе станет легче, – сказал он тогда.

Ларс, как и Макс, легко разрешал все проблемы. Это сравнение заставляет меня огорчиться – о сожалении и чувстве вины, которые мучают меня, я должна была разговаривать с мужем, а не с малознакомым человеком.

– Это помогло?

Я на минуту задумываюсь

– Говорить было тяжело. Я плакала – и она тоже. Она сказала, что тоже сомневалась.

На лице Ларса появляется озабоченность.

– Казалось, я должна была еще больше расстроиться, но, увидев ее… – я с трудом подбираю подходящее слово, – смятение, я почему-то почувствовала себя лучше.

Ларс внимательно слушает.

– Ты будешь еще с ней встречаться?

– Нет, вряд ли. Мы никогда не узнаем, что стало бы с Диланом, если бы мы повезли его в Америку. В любом случае уже поздно говорить об этом. Мне нужно смотреть вперед, а не оглядываться назад.

Как-то очень кстати в животе у меня происходит легкое движение.

– Но все же нужно помнить и о прошлом, – возражает Ларс.

Здесь итальянская кухня, и я заказываю салат «Капрезе» и ризотто с грибами, подсказывая выбор Ларсу, который разрывается между ризотто и морским языком на гриле.

– Самое приятное в нашей работе – вот эти ужины. Ты не считаешь? – спрашивает он, когда мы приступаем к закускам.

Я смеюсь, потому что вижу в его глазах огонек, говорящий о том, что он шутит, и еще потому, что никогда не видела, чтобы люди были так увлечены едой. Он ест глазами с тарелок на чужих столах, замечая, что мы сделали правильный выбор, и настаивает, чтобы я отведала его кальмаров с потрясающими приправами.

– Ты любишь готовить?

– Я люблю есть. Мне стыдно признаться, но готовила только Маайке. Я могу приготовить разве что вареное яйцо.

– Тебе стоит научиться. Пройти курс кулинарии.

– Я бы с радостью. Но, как всегда, не хватает времени. Возможно, как-нибудь в будущем.

– Будущее может не наступить.

Я вдруг сознаю, как мрачно это звучит, но Ларс принимает мои слова всерьез.

– Ты права.

Вскоре мы переключаемся на работу – обычное дело у коллег – и на страны, в которых мы побывали. В середине обсуждения преимуществ Майами по сравнению с Канкуном у нашего столика возникает кудрявый юноша с гитарой, затягивая «Твою песню» Элтона Джона. Мы с Ларсом не можем удержаться от смеха, когда музыкант, закрыв глаза, начинает слегка раскачиваться в такт проникновенному пению. Он явно принимает нас за супружескую пару, проводящую здесь медовый месяц или отмечающую какую-то годовщину. Меня охватывает чувство вины, словно я участвую в каком-то обмане, но потом я вспоминаю послание Макса. «Мы так прекрасно провели с тобой этот день. Буду ждать, когда увидимся снова». И три поцелуя. Как это ни смешно, но эти смайлики меня задевают больше, чем сама измена. Это мои поцелуи. Наши с ним поцелуи. По одному на каждого члена нашей маленькой семьи.

– Я тебя задержал допоздна, – говорит Ларс, когда мы переходим к тирамису и сырной тарелке, и я начинаю зевать.

– Нет, все было прекрасно. Спасибо, что пригласил меня за свой стол.

Мы идем к лифту, и, когда дверь открывается на моем этаже, я целую Ларса в губы. Не знаю, что заставило меня это сделать: разница во времени, полбокала вина после трехмесячного перерыва или внезапное желание отомстить Максу. Положив мне руку на плечо, он отвечает на поцелуй, но потом вдруг резко отстраняется и качает головой.

– Ты замужем, Пипа.

Дверь лифта закрывается, и я, сгорая от стыда, застываю в коридоре пятого этажа.

Глава 39

Макс

2017

– Что вы будете пить, сэр?

Я беру у стюардессы газировку и немного чипсов, перед этим дважды повторив свой заказ, который она не запомнила с первого раза. Все нервничают. Самолет переполнен, возникает какая-то путаница с местами, ручной клади слишком много, и она не помещается на верхнюю полку. Когда я опускаю свой столик, моя соседка упирается локтем в мой подлокотник. Очередной выпад в молчаливом споре, который мы ведем с момента взлета. Мою перекинутую через колено ногу сводит судорога, и я пытаюсь освободить ее, но откинутый столик сводит на нет все мои усилия, так что приходится ограничиться вращением лодыжек.

Все взлетно-посадочные полосы заняты, и нам приходится минут десять совершать круги, прежде чем нам разрешают посадку. Я поднимаю столик. Теперь у меня есть место, чтобы достать свою книгу, и я заканчиваю несколько последних страниц романа некоего Уилбура Смита, который меня немало удивляет. Как давно я читал что-либо кроме руководств по ведению бизнеса или мотивационных биографий? «Страх как мобилизующий фактор». «Ты не сможешь летать, если не будешь прыгать». «Как научиться побеждать». Собачья чушь.

Миновав паспортный контроль, я обхожу багажный конвейер и иду на выход, по привычке вглядываясь в лица встречающих. На одних написано волнение, на других – усталость и раздражение: рейсы подчас задерживаются, а самолеты садятся в других аэропортах. Водители такси тянут вверх разноцветную коллекцию призывных знаков, от картонок с надписями, сделанными от руки, до новейших планшетов с соблазнительными картинками.

Пробираясь через толпу, я замечаю знакомое лицо. Она снова и снова смотрит на часы, барабаня пальцами по сумочке, висящей на плече, словно боится куда-то опоздать. Я останавливаюсь в нерешительности, но потом передумываю. Вряд ли она меня вспомнит. Уже отвернувшись, я вдруг слышу за спиной ее голос:

– Мистер Адамс!

Я поворачиваюсь, и тут же волна воспоминаний накрывает меня.

– Это вы? – нерешительно улыбается она. – Я вас сразу узнала.

Рядом с ней я вижу мужчину, которого не заметил с первого взгляда. Высокий, седоватый, в очках и явно старше нее. Вежливо улыбнувшись, он деликатно отходит в сторону.

– Доктор Халили. Рад вас видеть.

Ее волосы теперь подстрижены короче, в остальном она выглядит так же, как и четыре года назад. Нет, не совсем так. У доктора Халили всегда было непроницаемое лицо. Мне казалось, что ее ничего не трогает и Дилан был для нее всего лишь очередным пациентом, а мы с Пипой – одними из многих родителей. Но теперь в ее чертах проскальзывает какая-то нервозность и неуверенность в себе.

Она робко протягивает мне руку. И я пожимаю ее.

– Макс.

– Лейла.

Мы словно позволяем себе продолжить знакомство, отчетливо понимая, что мы уже совсем не те, что были раньше.

– Как у вас дела? – осторожно спрашивает она.

– Дилан умер в прошлом сентябре.

– Мне очень жаль. Значит, он дожил до шести с половиной лет. Это замечательно.

С половиной. Она очень важна, эта половина. Спросите любого, кто потерял ребенка, и они вам точно скажут, сколько месяцев, недель и дней прожили их дети. Я поражен, что доктор Халили помнит такие вещи. Ведь после Дилана у нее было множество маленьких пациентов.

– А как поживает Пипа?

– Неплохо. Мы с ней как раз сейчас встречаемся. Она… мы больше не вместе.

Минутная пауза.

– Сожалею. Вы были такой сильной парой.

К горлу подкатывает комок. Были. Я быстро меняю тему.

– Вы кого-то ждете?

– Свою мать. – Ее глаза сияют. – Она переезжает в Англию и будет жить со мной.

– Из Тегерана?

Я удивляюсь, что помню об этом. Обычно все сведения о наших знакомых держала в голове Пипа. Справлялась о родственниках, отчитывалась о проведенном отпуске.

– У вас хорошая память, – улыбается Лейла. – Мама неважно себя чувствовала, и я о ней очень беспокоилась. Правда, в Иране у нее полно друзей, но они вряд ли смогут постоянно заботиться о ней. Мне было нелегко ее уговорить.

– Поздравляю. Ей повезло, что у нее такая дочь.

– Это мне повезло.

Нас окружает поток прибывших пассажиров, и она окликает своего спутника:

– Ник, я здесь!

– Вынужден вас покинуть. Рад был встрече, Лейла. Приятно узнать, что у вас все хорошо.

Обернувшись на выходе, я успеваю увидеть, как к Лейле подходит невысокая полная женщина в темно-синей шали с двумя огромными чемоданами. Сжав лицо дочери руками, она целует ее в лоб и то же самое проделывает с седым мужчиной, стоящим рядом.

– Угадай, кого я сейчас видел? – спрашиваю я, чтобы сгладить неловкость, неизбежно возникающую при нашем общении с Пипой.

Я прилетел, чтобы забрать свои вещи. По крайней мере, те, которые влезут в чемодан, не грозя перевесом.

– Кого?

– Доктора Халили.

После продажи дома Пипа отправила все вещи на склад. Мы продали ненужную никому из нас мебель, оставив только наши личные вещи: книги, пластинки, фотографии. Память о том времени, когда мы еще не знали друг друга. Эти сувениры мы возьмем с собой в новую жизнь, которую теперь будем строить порознь.

– Я могу сфотографировать вещи, чтобы ты мог отобрать то, что тебе нужно, – предложила мне по телефону Пипа.

– Нет, мне нужно посмотреть самому, – возразил я, что на самом деле означало: «Я просто хочу увидеть тебя».

Пипа крепче сжимает руль.

– Ты встретил ее в аэропорту?

Я мог бы поехать на поезде, но Пипа как раз возвращалась с работы и предложила меня подвезти. Отказаться было бы невежливо.

– Что она там делала?

– Встречала свою мать. Врачи иногда отлучаются из больниц, знаешь ли.

Пипа чуть скашивает глаза.

– Мне это известно. Но кажется несколько неуместным, правда? Это все равно, что увидеть свою учительницу в кино или монахиню на американских горках.

Какое-то время она молча ведет машину, потом бросает:

– Я бы не хотела ее увидеть.

– Нет?

Пипа закусывает губу. Затем сигналит и перестраивается в другой ряд. Откинув голову, я смотрю на ее отражение в зеркале заднего вида. Раньше мне нравилось наблюдать, как она красится перед выходом на вечеринку. Наносит на веки темные дымчатые тени, придавая загадочность своим глазам. Поймав мой взгляд в зеркале, она показывала мне язык или надувала только что накрашенные губы. Это воспоминание заставляет меня судорожно сглотнуть.

– Мне слишком тяжело с ней встречаться, – объясняет она, и я не сразу понимаю, о ком она говорит. – Мне даже думать о ней неприятно.

– Извини…

– Ничего. Просто… увидев ее лицо, я бы словно перенеслась в прошлое. Ну, так же как…

Она осекается.

– Как это происходит, когда ты видишь меня? – тихо спрашиваю я.

Пипа не отвечает. Взглянув в зеркало, я вижу, что в уголках ее глаз блестят слезы.

Раздел имущества предсказуемо невыносим, но мы, по крайней мере, не ссоримся. Наоборот, с преувеличенной вежливостью убеждаем друг друга забрать вазу, которую нам подарили на свадьбу. «Нет, ты возьми ее». – «Как я могу, она же твоя».

Замолчав, Пипа смотрит на меня, продолжая держать в руках злополучную вазу.

– Тебе она не нравится?

– Я ее ненавижу.

Рассмеявшись, она бросает взгляд на кирпичную стену хранилища.

– Ты позволяешь?

– У тебя духу не хватит.

В ответ она швыряет вазу об стену, словно заправская толкательница ядра. Зеленый фарфор разлетается на мелкие кусочки, осыпаясь на пол дождем.

– Тебе лучше?

Пипа медленно кивает.

– Несомненно. Теперь твоя очередь.

Мы смотрим на оставшуюся кучу вещей.

– Может, сервиз?

Это очень неплохой чайный сервиз. Нам его подарили родители Пипы, но за все время нашей семейной жизни мы так ни разу им и не воспользовались.

– Ну кому сейчас нужны сервизы? – спрашивает Пипа, и я принимаю ее слова за согласие.

Первые три чашки я разбиваю не спеша, следующие три уже летят, как пули. Бац, бац, бац! Потом наступает черед блюдец, тарелок и чайника. Бац!

– Вау!

– Здорово, правда?

Мы разбиваем кружки, слишком маленькие для хорошего чаепития, и разрозненные бокалы, оставшиеся от комплектов. Расколачиваем глиняную рамку в виде белки и графин для виски с монограммой, который Честер подарил мне на Рождество.

– И зачем мы хранили весь этот хлам? – спрашивает Пипа, отделываясь от подставки для яиц, которая нам досталась в обмен на фишки за шестнадцать пачек кукурузных хлопьев.

Удивительно, но устроенный нами погром имеет поразительный терапевтический эффект.

Я поднимаю наше свадебное блюдо. Это подарок от сослуживцев Пипы. Они принесли его вместе с пачкой цветных фломастеров, которыми наши гости писали на блюде свои пожелания, а потом его покрыли глазурью и обожгли в печи. «Пусть ваш брак будет безоблачным, как голубое небо», – пожелал нам один из гостей.

– Нет. – Наши пальцы соприкасаются, когда Пипа, забирает у меня блюдо. – Только не его.

– А что делать с этим? – спрашиваю я, поднимая картинку в раме. – Ведь мы не сможем ее поделить.

Это рисунок Дилана, который он сделал в спецшколе. «Моя семья». Он был нарисован на компьютере, а копию нам прислали электронной почтой. Но тот, что у меня в руках, был распечатан в школе. В правом нижнем углу – отпечаток большого пальца Дилана, с которым ему заботливо помог его арт-терапевт.

– Возьми его себе, – предлагает Пипа.

Мне так хочется его забрать. Держа рисунок в руках, я представляю, как мой мальчик раскрашивает страницу, пока на ней не возникают три ярких пятна, одно из которых меньше остальных. Вряд ли он сознавал, что делал, но я так хочу в это верить.

– Ты его мама. Ты и возьми.

Взяв картинку в руки, Пипа разглядывает ее сияющими глазами, но потом возвращает мне.

– Возьми ее с собой, Макс. Пусть полетит с тобой в Чикаго.

Я так хочу сказать ей, что люблю ее, что всегда любил только ее и не смогу полюбить никого другого.

Но вместо этого коротко бросаю:

– Спасибо.

Мы ужинаем в ресторане за углом от склада. Там никого нет, кроме официантки, скучающей у барной стойки.

– Вы не смогли бы нас куда-нибудь пристроить? – невозмутимо спрашивает Пипа. – Мы не успели заказать столик.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но официантка вполне серьезно оглядывает пустой зал.

– М-м… да, конечно. Сейчас мы что-нибудь подыщем.

Она усаживает нас за угловой столик, где мы оказываемся под прямым углом друг к другу. Ознакомившись с убогим меню, мы пьем белое вино, которое заставляет нас морщиться, и вспоминаем ужасный ресторан, где мы обедали во время медового месяца: официант не мог оторвать глаз от ложбинки на груди у Пипы, а стейк нам подали с гарниром из волос.

– И они еще просили нас написать отзыв!

Пипа смеется, а потом вдруг становится серьезной. Внутри у меня что-то обрывается. Сегодня вечером мы разыгрывали какой-то спектакль, вспоминая как было раньше. Все это не по-настоящему.

– Я кое-кого встретила, – сообщает она.

Я внимательно разглядываю свой бокал с вином, прежде чем сделать глоток.

– Пока ничего серьезного, но я хочу, чтобы ты об этом знал.

– Поздравляю.

Я действительно хочу ее поздравить? Какая-то часть меня, возможно, и вправду хочет. Очень маленькая. Совсем крошечная. Ведь я люблю ее и хочу, чтобы она была счастлива.

– Его зовут Ларс. Он пилот. Не знаю, чем это кончится, но…

Она замолкает, и мы некоторое время едим в тишине.

– А если бы я…

Мне невыносимо трудно об этом спрашивать, но я должен знать правду, хотя это своего рода мазохизм.

– Если бы мы не пошли в суд, ты думаешь, мы были бы вместе?

Ее рука находит мою. Наши глаза встречаются, пальцы сплетаются, и мое сердце пронзает острая боль.

Она кивает, медленно и через силу.

– Да. Но нас разлучил не только приговор суда, Макс. Лечение Дилана, суд, тот факт, что нам пришлось выбирать, будет наш сын жить или нет. Все это сломало нас.

– Но потом все могло быть по-другому. Надо было только постараться.

– Потом все изменилось.

Пипа плачет, и я сжимаю ее руки, чтобы хоть как-то облегчить ее боль.

– Мы были сиделками, а не родителями, напарниками, а не мужем и женой.

Я качаю головой, но понимаю, что она права. И, как это ни печально, права во всем.

– Больно быть порознь, – вздыхает Пипа. – Но быть вместе еще больнее.

К счастью этот богом забытый ресторан совершенно пуст, и никто не видит, как мы оба плачем.

– Мне так жаль, что наш брак не удался. Я и представить себе не мог, что он когда-нибудь распадется.

Пипа энергично трясет головой.

– Не удался? Нет, Макс, он просто закончился.

Пипа прижимается ко мне щекой, и мы долго сидим неподвижно.

Глава 40

Пипа

2015

Самолеты – это своего рода независимые государства с гибкими часовыми поясами. Пассажиры завтракают в вечернее время и с треском открывают банки с джином-тоником, когда солнце еще высоко. В самолете вы забываете о внешнем мире, и сегодня мне хочется, чтобы полет продолжался вечно.

Я завтракаю в номере, чтобы не столкнуться с Ларсом. О чем я только думала? И о чем подумал он, когда я поцеловала его? Что я одна из тех девушек, которые готовы повеситься на любого пилота? Но это не так. И я никогда бы… Но все же я это сделала. Во всяком случае, попыталась.

А как бы я поступила, если бы он не остановил меня? Переспала с ним, чтобы отомстить Максу? Я в замешательстве морщу лоб.

– С вами все в порядке, дорогая?

Дочерна загоревшая женщина с участием смотрит на меня. На ее лице белые круги от солнцезащитных очков. Сейчас я помогаю в экономклассе и рада любой возможности отвлечься.

– Простите. Вам белое вино? И чипсы?

Положив закуску на столик перед ней, я передаю ее мужу, тоже похожему на панду, пиво с солеными крендельками. С приклеенной на лице улыбкой я медленно двигаюсь по проходу. «Апельсиновый сок? Пожалуйста. Боюсь, диетический уже закончился. Вам со льдом?» Беседуя с пассажирами, я гадаю, чем сейчас занимается Макс. Обдумывает, что мне сказать, или уже придумал какие-то оправдания?

В конце концов, отправив короткое сообщение – «Поговорим, когда вернусь», – я отключаю телефон и кладу его в сумку.

Когда я включаю его в своей машине, то вижу от Макса единственное сообщение: «Счастливого возвращения. Я люблю тебя». И три поцелуя в конце.

Я смотрю на смайлики-поцелуи, когда-то столь важные, а теперь потерявшие всякий смысл, и не чувствую ничего, кроме боли.

На дорогах свободно, и к половине десятого я въезжаю на нашу улицу. После ночной смены мне полагается лечь спать, но впереди у меня три выходных дня, так что сегодня вечером я могу отправиться в постель в обычное время, чтобы сразу же вернуться к привычному для меня режиму. Рейс в Йоханнесбург, вероятно, будет последним – скрывать беременность мне становится все труднее, поэтому завтра я позвоню в отдел кадров. Мой внутренний голос тихонько подсказывает, что теперь мне будет легче избегать Ларса.

Вставив ключ в замок, я останавливаюсь у входной двери, чувствуя себя посторонней в чужом доме. Но в холле все по-прежнему – ботинки Макса на коврике, на вешалке его пальто, – и это почти шокирует, когда тебе кажется, что все вокруг теперь должно измениться.

Макс сидит за кухонным столом. Мы оба не говорим ни слова. Перед ним несколько пустых стаканов и кружка, а на тарелке, усыпанной хлебными крошками, лежит грязный нож. Его волосы всклокочены, а под глазами темные круги. Похоже, он сидит так с момента возвращения из Чикаго.

– Кто она? – спокойно спрашиваю я.

Макс морщится, словно мои слова физически болезненны, и я этому рада, потому что сама мысль о них причиняет мне боль.

– Ее зовут Блэр, – сообщает он, обращаясь к пустой тарелке. – Раньше она жила по соседству с нами… детьми мы ходили в один бассейн. Она нашла меня в фейсбуке, и мы… мы немного пообщались в Чикаго.

– «Пообщались»? – Я изображаю пальцами кавычки. – Что это значит? Какой-то эвфемизм для траха?

Макс вскакивает так резко, что его стул с треском опрокидывается на плиточный пол. Встав напротив меня, он с силой сжимает мои руки, и я с удивлением замечаю слезы на его глазах.

– Прости меня, Пипа, я не хотел тебя огорчать. Мне даже в голову не приходило изменять тебе, но ты так от меня отдалилась…

Я резко вырываюсь.

– И ты еще смеешь вешать все на меня!

Но мое негодование подпитывается страхом, точнее, уверенностью, что он прав, ведь я сама отталкивала его. Инстинктивно я хватаюсь за живот – моя тайна, которую теперь я не имею права скрывать.

– Нет, нет, я вовсе не это имел в виду. Конечно, это моя вина, просто я пытаюсь объяснить, что нуждался в…

Тяжело вздохнув, Макс беспомощно поднимает вверх руки, и мой гнев внезапно угасает, сменяясь бесконечной усталостью. Я пересекаю комнату, поднимаю опрокинутый стул и сажусь рядом.

– Ты нуждался в нормальном общении, – тихо произношу я.

Макс медленно кивает.

– Да.

Чуть поколебавшись, он садится рядом со мной. Мы долго смотрим друг на друга, и я вспоминаю обо всем, что мы пережили вместе и чего никто другой не смог бы понять.

– Как давно вы встречаетесь?

Я не хочу слышать ответ, но все же не могу не знать об этом.

– Месяцев пять или шесть?

Он говорит с вопросительной интонацией, словно ждет от меня подтверждения.

У меня перехватывает дыхание. Я ожидала услышать о нескольких неделях, а не месяцах. Она – Блэр – живет в Чикаго, а Макс в Англии, значит, дело не только в сексе. А еще международные звонки, сообщения, скайп и «я по тебе скучаю»… Я мысленно отсчитываю пять-шесть месяцев назад. Апрель. Май. Именно тогда Макс заговорил о ребенке. Значит, в этом все дело?

– Ты ее любишь?

Макс энергично потирает лицо. Потом смотрит на меня, очень несчастный.

– Я люблю тебя.

– Но ее ты тоже любишь?

Я смотрю ему прямо в глаза, желая услышать правду. Пауза длится целую вечность.

– Да.

Я киваю. А потом, поскольку хуже уже не будет, я сообщаю ему о ребенке. На его лице кометой проносится радость, которая несколько гаснет при мысли о происходящем между нами. Макс смотрит на меня так, словно видит впервые, обращая внимание на изменения в моей внешности, вызванные беременностью.

– Ты мне не говорила.

– Я говорю тебе это сейчас.

– На каком ты месяце?

– Точно не знаю, я еще не была у врача. Около шестнадцати или семнадцати недель.

Макс изумленно округляет глаза.

– Ты не была у врача? Разве тебе уже не пора пройти ультразвуковое исследование? Прошлый раз ты делала его в двенадцать недель.

Напоминание о Дилане повисает болезненной паузой.

– А если с ребенком что-нибудь не так? – наконец говорит он.

Я молчу. Да и что я могу сказать? Что поначалу мне было не до ребенка? Что я не допускала даже мысли, что могу опять забеременеть? Что-то в моем лице заставляет Макса побледнеть, и он через силу произносит:

– Ты собиралась сделать аборт.

– Нет!

– Ты опять хотела меня предать.

Опять.

После смерти Дилана мы только делали вид, что живем в браке. На самом деле мы просто существовали порознь, скрывая свои чувства, не касаясь того, что случилось, и никогда не обсуждая того, что мы совершили. И все это время нас мучила горькая обида.

– Я бы никогда не избавилась от этого ребенка, – с мрачной уверенностью говорю я.

– Тогда зачем все эти тайны?

– Мне трудно объяснить.

– Ты беременна не от меня? В этом все дело?

– Не суди по себе!

Вспомнив о поцелуе с Ларсом, я замолкаю. Чем я лучше Макса?

– Просто я боялась, – произношу я наконец. – Боялась полюбить еще одного ребенка, чтобы потом снова его потерять.

Макс тянется ко мне, но, передумав, вцепляется в спинку стула.

– И потом, мне казалось это предательством. Я так сильно любила Дилана – и сейчас люблю, – чтобы взять и заменить его кем-то другим.

– Это не замена, Пипа.

– Я понимаю, это звучит нелепо, но мне так казалось.

Казалось. Но не кажется.

– Не могу поверить, что ты так долго молчала. Все это время…

– Не тебе говорить о скрытности, Макс.

– Я просто не хотел причинять тебе боль, честное слово, Пипа.

Мы продолжаем разговор круг за кругом, не в силах остановиться. Я отчаянно мечусь между тихим принятием и гневной яростью. Макс хладнокровен и тверд, признавая свою вину и настаивая, что никогда не собирался делать ничего подобного.

– Но ты все-таки это сделал, – в сотый раз повторяю я, после чего он задает вопрос, ответ на который волнует нас обоих:

– Что же мы будем делать?

Я молчу, не желая брать ответственность на себя.

– Я скажу Блэр, что все кончено и мы больше никогда не увидимся.

– Ты не сможешь просто взять и разлюбить ее.

– Смогу.

На этот раз Макс, подвинув стул, все-таки дотягивается до меня и берет мои руки в свои.

– У нас все получится, Пипа. Ведь теперь у нас будет ребенок.

– Это вовсе не причина оставаться вместе.

Сжав мои руки, Макс прислоняется лбом к моему лицу и произносит искренне и убедительно:

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – плача, отвечаю я. – Но этого недостаточно.

Глава 41

Макс

2017

Дверь мне открывает пятилетняя Дарси. На ней лишь майка с единорогом и ничего больше. Я не видел ее целый год – с тех пор, как переехал в Чикаго, – и она встречает меня с некоторой опаской. Появившийся в холле Том подхватывает дочку на руки.

– У вас здесь такой дресс-код? – осведомляюсь я.

– Солнышко, ты не должна открывать дверь, пока не придет папочка.

Взглянув на меня, он усмехается.

– В этом доме брюки не обязательны.

– Ах, я помню наши вечеринки… – Алистер стоит в дверном проеме с притворно-мечтательным выражением на лице. – На смену им пришли кексы и игровой манеж.

– Но ведь вам все это нравится.

Я пожимаю Алистеру руку.

– Как дела, Макс?

На его лице написано участие.

Я качаю головой. «Так себе».

– Вчера я встречался с Пипой.

– Ну и как?

– Это было хорошо. Грустно, но хорошо.

– Как манера одеваться у Тома?

– Пи-пи! – объявляет Дарси.

Том, подхватив малышку, бросается в туалет. А я иду за Алистером на кухню.

– Приучаете к туалету?

– Приходится начинать все сначала. Врач говорит, что со временем все войдет в норму: навык ходить в туалет, координация, речь…

Он пожимает плечами. Я вглядываюсь в его лицо.

– Вас это беспокоит?

– Она с нами. Это самое главное, – после некоторой паузы отвечает Алистер.

– Ложная тревога, – сообщает Том, уже спокойнее возвращаясь из туалета. – Ей просто нравится говорить «пи-пи».

– Пи-пи! – тут же объявляет Дарси.

– Вот видишь?

Том берет со стола кружку с кофе.

– Посмотри, Том!

Он вопросительно поднимает на меня глаза ровно за секунду до того, как получает ответ в виде теплой струйки, стекающей по его животу.

– Черт бы тебя побрал, Дарс.

– Ты неплохо выглядишь, – говорит мне Алистер, когда мы перестаем смеяться.

Я иронически усмехаюсь.

– Физический труд творит чудеса.

Все дни я провожу на воздухе, карабкаясь по лестницам, что способствует здоровому загару и делает меня более худым. Мои руки, прежде такие мягкие и ухоженные, потрескались и покрылись мозолями, но стали сильными и мускулистыми.

– Тебе он явно на пользу.

Снова появляются Том с Дарси. Том сменил штаны и полностью одел малышку. Мы сидим на залитом солнцем диване в оранжерее рядом с кухней и смотрим, как Дарси играет в магазин. Она вручает мне пластиковый апельсин, и я изображаю, что ем его.

– В общем, Пипа встретила другого. Вы же сами знаете.

Наступает неловкое молчание.

– Это Ларс, – смущенно произносит Том.

– Вы с ним встречались?

У меня было меньше суток, чтобы привыкнуть к мысли, что у Пипы кто-то есть, а этот парень уже вовсю общается с нашими друзьями. Может, мне лучше уйти?

Я ставлю кружку на стол. Но любопытство сильнее меня.

– Что он за птица?

– Голландец.

– Ценная информация, – ехидно замечает Алистер.

– Высокий блондин с голубыми глазами, – добавляет Том. – Пилот. Я бы не отказался.

Алистер запускает в него подушкой.

– Не забывай, что рядом с тобой дочь!

– Только теоретически!

Увидев мое лицо, они прекращают дурачиться.

– Извини, – говорит Том.

– Просто мне трудно это переварить… Еще и года не прошло.

Я тру ладонями лицо и запускаю пальцы в свои волосы.

– Вот уж не думал, что так мало значу для нее.

«В разлуке жить тяжело», – сказала она. Очевидно, не так уж тяжело.

– Динг-донг! – произносит Том, поднимая указательный палец. – У нас что здесь, поминки?

– Отвали… – огрызаюсь я, забыв про Дарси. – Извините, ребята.

– Все норм, – философски произносит Алистер. – Логопед Дарси вносит в дежурный журнал все ее фразы, и «отвали…» ничем не хуже других.

– Ты недооцениваешь свою важность для Пипы, – вздыхает Том.

– Даже сейчас, когда у нее появился этот Летучий голландец?

Том с Алистером хохочут.

– О Господи! Теперь я вряд ли буду называть его иначе, – обещает Том.

Я смотрю, как Дарси кладет в холщовую сумку свои пластиковые овощи.

– Я выгляжу смешным?

– Да.

Алистер менее категоричен.

– Она начинает новую жизнь, Макс, вот и все. Наверное, тебе стоит сделать то же самое.

Чемодан с вещами, которые я забрал со склада, стоит нетронутым в холле по адресу Норт-Уолкотт, 912. Книги, одежда, стопка пластинок, которые я не слушал уже много лет. Не так уж много для прожитой жизни.

– Ты можешь покрасить подвальное помещение, поставить туда диван и перенести свои вещи, – предлагает мама.

Я знаю, она хочет как лучше, но для меня это становится последней каплей. Мне не семнадцать. Это не подростковая тусовка. И подвал мне уже не подходит.

– Так какие у тебя планы? – спрашивает Блэр, размешивая кофе.

Открыв в смартфоне Трипэдвайзер[8], она находит ресторан, в котором мы сейчас сидим.

– Четверка?

– Найти работу. Давай поставим пятерку, мне понравилась их музыка.

Каждую вторую субботу, когда дети Блэр уезжают к отцу, мы приходим в ресторан с самым ужасным обзором в «Трибьюн» и даем ему нашу собственную оценку. Мы делаем это исключительно по-любительски. Подруга Блэр – ресторанный критик, и Блэр как-то предложила мне отобедать в подобном ресторане.

– Ей пригодится наш отзыв.

Я прочитал комментарий в газете. «Пересушенный бифштекс был просто спасением после болотистой закуски из морепродуктов».

– Нет, сюда ты меня не заманишь.

Но Блэр настаивала, а мне, как всегда, было нечем заняться – в итоге мы пошли туда вместе. Мы отлично поужинали, придя к выводу, что критик писал из каких-то корыстных соображений, и решили, что другие его жертвы также заслуживают реабилитации.

– Не волнуйся, мама, – сказал я, сообщив ей, что мы опять обедали с Блэр. – Мы друзья и ничего больше.

– У тебя уже есть работа, – возражает Блэр, печатая наш отзыв.

– Я работаю маляром.

– Но тебе же это нравится.

– Да, но…

– Я чего-то не понимаю? – поднимает бровь Блэр.

– Я был одним из самых известных бизнес-консультантов в стране.

Звучит как исповедь жалкого неудачника, но я уже не могу остановиться.

– Я разрабатывал стратегии для сотен компаний, которые без моих рекомендаций просто разорились бы. В две тысячи одиннадцатом-двенадцатом годах я выиграл конкурс на лучший проект для Музыкальной корпорации Америки. Я…

Я осекаюсь. Похоже, я читаю чье-то чужое резюме.

– У меня была хорошая работа, – запинаясь, заканчиваю я.

– Но ведь теперь у тебя ее нет, – замечает Блэр гораздо мягче, чем я того заслуживаю. – Значит, тебе нужна новая. И в данный момент покраска домов является неплохой альтернативой.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Блэр продолжает:

– Макс, я понимаю, ты скучаешь по старой работе!

– Нет, я…

Я хочу сказать, что больше не чувствую себя бизнес-консультантом. И, возможно, настало время попробовать что-то еще. И покраска домов ничуть не хуже любой другой работы. Я потираю бороду, которая стала теперь частью моего я.

– До рождения детей я была графическим дизайнером. Работала с такими компаниями, как «Адидас», «Кока-кола», IBM…

Блэр напоминает мне учителя математики, который был у нас в восьмом классе. Тот так же строго смотрел на меня.

– А теперь я подшиваю бумаги и завариваю кофе двум адвокатам, а еще раз в неделю помогаю в бассейне, потому что так лучше для моих детей. Жизнь штука непостоянная. Порой ты оказываешься в дерьме. Это надо пережить.

Я молчу, сраженный этой лекцией. Вспомнив о своем неуклюжем отказе помочь Блэр в бассейне, я чувствую себя последним негодяем.

– Я сейчас похожа на твою маму? – усмехается Блэр.

– Нет. Ты гораздо хуже.

Какое-то время я молчу.

– Так значит, я мастер по отделке помещений.

Я чувствую некоторую нервозность. Покраска домов у друзей Нэнси позволяла мне убить время и подкинуть маме немного денег. Но рассчитывать на такой заработок мне вряд ли стоило.

– Похоже на то.

– Но я не могу вечно полагаться на впечатляющую размером записную книжку Нэнси.

– Тебе надо составить план действий.

– Согласен.

– Жаль, что у тебя нет знакомых с опытом разработки стратегий для различных компаний, – вздыхает Блэр. – Особенно таких, которые побеждали на конкурсах на лучший проект в две тысячи одиннадцатом и две тысячи двенадцатом годах.

– Сдаюсь.

– Попросим счет? Похоже, у тебя наметилась работа.

В сто раз легче написать бизнес-план для кого-то, чем для себя самого. Я произвел кучу расчетов и забраковал дюжину вариантов. После трех недель мучений и проклятий, еще одного обеда с Блэр и бесконечных сомнений в успехе, я все же отправился в банк с готовым бизнес-планом, анализом возможностей и рисков и доказательством спроса. И вышел оттуда с кредитом на достаточно большую сумму, позволяющую провести маркетинговую кампанию, купить фургон и большой набор кистей. Так появилась новая фирма «Макс Адамс. Отделка помещений». Из банка я вышел не только с кредитом. Теперь у меня было то, что я почти утратил. Чувство собственного достоинства.

Блэр я послал цветы. Скромная благодарность за то, что она дала мне пинка под зад, в котором я так нуждался. В букет я вложил карточку. «Услуга за услугу. По четвергам можешь рассчитывать на меня в своем бассейне».

Глава 42

Пипа

2015

– Извините, сэр, но я ничем не могу вам помочь.

– Но я уже двадцать лет летаю с вашей компанией!

– Мы благодарны вам за такое постоянство, но метеослужба предупреждает о тумане и…

Пассажир, мужчина за шестьдесят в пиджаке с широкими лацканами и яркой рубашке, машет рукой в сторону входа.

– И это вы называете туманом?

– Туман рассеивается, – терпеливо объясняю я. – Но, к сожалению, у нас скопилось много пассажиров.

– «Скопилось»?!

Мужчина считает своим долгом повторять за мной каждое слово. Он поворачивается к очереди, словно адвокат к присяжным.

– Слышали? Мы, оказывается, «скапливаемся», как ненужный мусор. Отличное отношение к клиентам!

– Могу предложить вам талоны на бесплатные напитки и закуски.

– «Талоны!»

Я спокойно жду, пока мужчина в кричащей рубашке остынет. Взяв ваучеры, он удаляется, продолжая ворчать по поводу шестичасовой задержки рейса.

Однако не все настроены так агрессивно.

– Больше времени для выбора подарков к Рождеству, – улыбается один из пассажиров.

– Мы не можем управлять погодой, – вздыхает другой.

Я регистрирую беременную женщину и ее подругу, сканируя справку от врача.

– Я посажу вас рядом с проходом. Вы наверняка пьете много воды и каждые полчаса бегаете в туалет.

– Я тебе говорила, – ворчит ее подруга.

– Она считает, что мне не следует лететь. Но это свадьба моего брата, он живет в Антигуа. Потом я уже вряд ли смогу куда-нибудь выбраться.

– Вполне вероятно, – смеюсь я.

Я пробегаю пальцами по клавиатуре, проверяя наличие свободных мест на их рейсе.

– Послушайте, я не могу посадить вас в первый класс, но в премиум-классе у вас будет немного больше места, чтобы вытянуть ноги.

– Спасибо!

Женщины заразительно смеются, словно дети, которых пораньше отпустили с уроков.

– Счастливого пути.

Я вручаю им посадочные талоны и паспорта.

– И удачных родов.

– И вам тоже!

Беременная женщина кивает на мой живот, который в двадцать недель выглядит уже довольно внушительно.

Моя смена подходит к концу, когда я замечаю стоящего поблизости Ларса. Он смотрит на часы, будто ожидая кого-то. Я чувствую, что мои щеки покрываются румянцем, и пытаюсь скрыть смущение, перекидываясь парой фраз с появившейся сменщицей. Но когда я встаю со своего места и беру свою сумку, я вижу, что Ларс все еще там. С животом я еще больше стыжусь, вспоминая нашу последнюю встречу. «Да, я пыталась тебя поцеловать. Да, я замужем. Да, я ко всему прочему, беременна. Вот такой сюрприз!».

– Привет! – говорит Ларс, подходя ко мне и целуя в щеку. – Твоя подружка Джейда мне все рассказала, и я пришел тебя поздравить.

– О! Спасибо.

Оказывается, он ждал меня.

– Выпьешь со мной чашечку кофе?

– Сейчас я иду к врачу, – сообщаю я, показывая на свой живот.

Это оправдывает мой отказ и позволяет избежать ненужного риска. Ведь разговор может коснуться того, что произошло в Йоханнесбурге.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Просто плановое УЗИ. Одно я уже пропустила… А второе, что делают в двадцать недель, как раз должно быть сегодня, так что…

Я неопределенно машу рукой в сторону выхода.

– Ты волнуешься? – спрашивает Ларс, внимательно изучая мое лицо. – После того, как потеряла сына? Так и должно быть… Наверное, эта радость немного горчит?

Горькая радость. Очень верно сказано.

– Да, ты прав.

– Мы можем поговорить по дороге?

Ларс говорит на очень правильном, несколько старомодном английском, и я невольно улыбаюсь. Мы идем рядом, изредка отдаляясь, чтобы обойти чей-то брошенный чемодан или поток пассажиров.

– Так как у тебя дела?

Я с готовностью начинаю светский разговор, лишь бы не вспоминать о Йоханнесбурге…

– Я учусь готовить.

Остановившись, я с изумлением смотрю на него.

– Ты серьезно?

– Помнишь, ты сказала: «Будущее может не наступить»? Так что я наверстываю упущенное. Занятия каждую неделю по два часа, но я часто пропускаю из-за работы. Поэтому я уже знаю, как замесить тесто, но понятия не имею, что с ним делать дальше. Умею приготовить соус к курице, но как ее жарить, не знаю.

Я не могу удержаться от смеха.

– А кто еще там с тобой занимается?

– Нас всего шестеро. Четверо мужчин и две женщины. Одна из них считает себя опытным поваром и учит преподавателя, как нужно готовить.

– Надеюсь, ты преуспеешь.

У выхода я останавливаюсь. Ларс поворачивается ко мне.

– Когда мы встречались в прошлый раз…

О боже, в прошлый раз.

– …мы говорили о странах, где побывали, и о том, как прекрасно путешествовать и смотреть на мир. Когда Джейда сказала мне, что ты теперь работаешь на земле, я подумал, что ты, наверное, скучаешь по путешествиям.

Он что-то достает из кармана и протягивает мне.

Открытка. Закат, похожий на тот, что мы видели в ресторане в Йоханнесбурге, только солнце здесь отражается в морской воде, а не в садовом пруду. В красновато-золотой лагуне качается лодка с высокой мачтой.

– Таиланд?

– Камбоджа.

– Красиво.

Я смотрю на Ларса.

– Спасибо. За открытку и за то, что думаешь обо мне.

Мы топчемся у выхода.

– Сейчас у меня трудный период, – признаюсь я, надеясь, что он не станет выяснять подробности.

Ларс ни о чем не спрашивает. Вместо этого он достает свою визитную карточку.

– Здесь мой номер телефона. Если тебе захочется выпить кофе, или прогуляться, или… – Он пожимает плечами. – Иногда легче говорить с тем, кого едва знаешь, правда?

Я смотрю, как он уходит, размашисто шагая своими длинными ногами, и думаю, что на работе все как-то честнее и откровеннее, чем дома, и что нам проще откровенничать с парикмахерами, зубными врачами и таксистами, чем с близкими людьми. Я думаю о Максе, встретившем Блэр после того, как они долго жили в разных странах – годы сделали их чужими, – и как, вероятно, легко им было возобновить их дружбу, которая быстро стала чем-то большим.

Я размышляю об этом, пока иду на парковку, и только когда достаю ключи от машины, я замечаю текст на другой стороне открытки. Четким уверенным почерком Ларс написал:

Камбоджа, декабрь 2015 года

Как жаль, что тебя здесь нет.

Мы встречаемся с Максом на больничной автостоянке.

– В этот раз будет легче, – сказала я перед походом в больницу, хотя мы оба понимали, что это не так. Родильное отделение находится рядом с детской больницей, и я не была уверена, что смогу подойти к двери.

– Выглядишь отлично.

Макс чмокает меня в щеку, и мне вдруг становится грустно, что мы не можем быть вместе, и одновременно приходит уверенность, что это конец.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Хорошо. Только немного нервничаю.

– Из-за сегодняшнего обследования?

– Из-за…

Я машу рукой в сторону детской больницы. Макс берет меня за руку.

– Я тоже. Пойдем.

Мы идем вместе, глядя перед собой и не останавливаясь, пока не оказываемся у входа в родильное отделение. Я с облегчением вздыхаю. Это оказалось легче, чем я думала.

Это совсем не похоже на палату интенсивной терапии. Здесь сидят женщины, умиротворенно поглаживающие свои огромные животы. Девушка на большом сроке беременности бегает за своим малышом и, поймав его, нежно щекочет, так что он заливается смехом. Он, вероятно, будет обожать родившегося младенца. А потом тот начнет ползать, хватать игрушки брата и… В груди у меня начинает щемить.

– Все в порядке? – озабоченно спрашивает Макс.

– Да.

«Пипа, прекрати. Не береди рану, не буди спящую собаку. Ты знаешь, что произойдет и что ты будешь при этом чувствовать». И я прекращаю. Вышедшая медсестра вызывает кого-то в кабинет.

– Давай сядем вон там.

Взяв журнал, я начинаю машинально перелистывать страницы.

Макс, наклонившись ко мне, говорит то, что меня совсем не удивляет:

– Я по тебе скучал.

Что мне ответить? И надо ли вообще отвечать? Я тоже по нему скучала, но это ничего не меняет.

– Ты не можешь быть сразу с обеими, – мягко говорю я.

Из двух дорог приходится выбирать одну. Кому, как не нам, знать об этом.

– Пипа Адамс!

– Спасительный звон колокола, – с кривой улыбкой говорит Макс.

Он протягивает мне руку, и мы идем за медсестрой.

– У вас первый ребенок? – спрашивает врач.

Боль в моей груди возвращается, и я бросаю взгляд на Макса, но, прежде чем кто-то из нас успевает заговорить, врач заканчивает читать мою карточку.

– Нет, вижу, что не первый. Примите мои соболезнования.

Я чувствую, что силы мне изменяют, но врач, взяв ручку, начинает задавать вопросы:

– С первой беременностью были какие-то сложности?

Заглянув в карточку, она уточняет:

– Когда вы были беременны Диланом?

– Нет, никаких.

Мне приятно услышать его имя. Как напоминание, что он у меня был, что он существовал на свете.

– Это была образцовая беременность. И с этой тоже никаких проблем, – сообщаю я, положив руку на живот.

– Отлично.

Врач улыбается, словно я успешно прошла испытание.

– А теперь ложитесь на кушетку.

Я не могу не волноваться. А что, если нет сердцебиения? Я пытаюсь вспомнить, когда малыш в последний раз шевелился. А если с ним что-нибудь не так? Меня постоянно преследует страх с тех пор, как я узнала, что беременна, нет даже раньше – с того момента, когда мы с Максом впервые заговорили о том, чтобы снова иметь ребенка. А что, если этот малыш уже болен? Если он родится с патологией, не совместимой с жизнью?

А что, если это мое наказание?

Закрыв глаза, я чувствую, как врач наносит на кожу моего живота холодный гель. Услышав тихое биение маленького сердечка, я поворачиваю голову и смотрю на экран.

– Вы хотите знать пол ребенка?

– Да, – хором произносим мы с Максом.

Слишком много непредсказуемого уже было в нашей жизни. Макс берет меня за руку, и мы вместе наблюдаем, как похожий на боб ребенок обретает на экране четкие очертания.

– Поздравляю, – говорит врач, распечатывая снимок. – У вас девочка, причем абсолютно нормальная.

Глава 43

Макс

2016

За несколько дней до Рождества я наконец обретаю собственное место жительства.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, – говорит мама, помогая мне собирать вещи.

Теперь, когда я больше не лежу целыми днями, свернувшись под розовым одеялом, она бы предпочла, чтобы я все время был рядом.

– Я буду тебя навещать.

До того как мои родители купили дом в Ист-Виллидже, это место даже не имело названия. Там было всего несколько улочек, петлявших между Юкрэниан-Виллидж и Нобл-сквер, где жители в основном говорили по-польски и где колбасу купить было легче, чем хот-дог. В год, когда я родился, растущее число поджогов привело к созданию оперативной группы по урегулированию этого вопроса. Мои родители остались, потому что папина семья всегда жила здесь, еще до того, как из Адамчиков они превратились в Адамсов. Сейчас, решив жить отдельно, я посмотрел пару квартир по-соседству, но мой выбор пал на студию на Арлингтон-стрит, 555 в Линкольн-парке. Она совсем крошечная, но находится недалеко от озера, и там есть своя парковка. Я снял ее на год.

– Надеюсь.

Когда я вернулся в Чикаго, то думал, что мама ведет замкнутый образ жизни. Но оказалось, что ее светская жизнь довольно насыщена, и теперь она каждый день выходит на собрания, встречи или кофейные посиделки с друзьями. Так что она оставалась дома, поставив свою жизнь на паузу, исключительно из-за моего нервного срыва.

В благодарность я стараюсь помогать ей, как могу. Готовлю ужины, хоть и не так хорошо, как это делает она; ищу фильмы, которые, как мне кажется, могут ей понравиться. Вожу ее в своем новом фургоне на занятия по тай-цзы для людей преклонного возраста.

Я вспоминаю, как сияла от радости Лейла Халили, когда говорила о том, что ее мать будет жить вместе с ней. Мне повезло, сказала она тогда. Мне тоже повезло. Я имел возможность снова пожить у мамы, но теперь уже как взрослый, а не как ребенок.

Блэр помогает мне обустроиться.

– Куда ты хочешь положить книги?

Я оглядываю свою маленькую квартиру, которая вся целиком меньше гостиной в доме, где жили мы с Пипой.

– Пока сюда. Потом я куплю книжный шкаф.

В студии нет никакой мебели, но, поскольку там может уместиться лишь кровать, небольшой диван и книжный шкаф, мой поход в Икею не слишком разорителен. Я буду есть, сидя на диване, а в случае ужина вдвоем можно будет разместиться за стойкой, отделяющей комнату от кухни.

Это странное чувство – начинать все сначала. В кухонном шкафу у меня теперь минимум посуды: две чашки, две тарелки, две миски, хотя за прошедшие годы я успел привыкнуть к сервизам и стопкам тарелок для Дня благодарения. Странно принимать решения, ни с кем не посоветовавшись. Ставить сковородки – одну большую и одну маленькую – в любой ящик на выбор. Мне становится грустно, но я не позволяю себе раскисать. Вместо этого я думаю о красочной надписи на своем фургоне и о логотипе, который придумала Блэр: веселая кисть в виде восклицательного знака, завершающего мои инициалы. Я думаю о том месте, в котором сейчас нахожусь, сравнивая его с тем, где я был в прошлом году. И радуюсь своей удаче.

Закончив, мы валимся на диван, созерцая результаты своей работы.

– Очень уютно, – заключаю я, откидывая голову на розовое одеяло, которое я забрал у мамы.

– Кажется, у меня есть где-то серое, – сказала она, когда я спросил, могу ли я его взять.

– Мне бы хотелось это, если ты, конечно, не возражаешь.

Выдержав мой пристальный взгляд, мама улыбнулась и, не спрашивая зачем, просто сняла одеяло с кровати и отдала его мне.

– У меня для тебя кое-что есть! – говорит Блэр и, взяв ключи от машины, исчезает.

Минуты через две она появляется с большой сумкой, в которой угадывается какое-то растение и несколько других предметов.

– Не бог весть что, но…

Блэр чуть краснеет, и, вместо того чтобы смотреть, как она разбирает сумку, я любуюсь ее румянцем и чуть испуганными глазами.

– Пусть твой дом будет всегда полон жизни.

Она достает из сумки папоротник со светло-зелеными листьями, трепещущими у открытого окна, и вручает его мне.

– Спасибо, он очень милый.

– Вот еще кое-что.

Она снова вспыхивает, слегка загородившись волосами.

– Пусть в этом доме всегда будет светло.

Присев, Блэр извлекает из сумки фонарь в марокканском стиле с прорезанными в нем полумесяцами, сквозь которые видна свеча.

– Изумительно, – восхищаюсь я, глядя на нее. – Ты просто прелесть.

В качестве следующего подарка она преподносит мне солонку.

Я удивленно поднимаю брови.

– Чтобы твоя жизнь не была пресной.

– Блестяще.

Потом мне вручается батон, чтобы в моем новом доме всегда была что поесть; за ним следует банка с медом, чтобы мне здесь всегда было сладко. Блэр справляется со смущением, и ее щеки больше не пылают.

– Последнее, но не менее важное, – произносит она, доставая последний подарок. – Пусть тебя никогда не мучает жажда.

Мы пьем шампанское из стаканов для виски, и я добавляю в список необходимых вещей бокалы для вина. Пьем за новую жизнь.

– И за дружбу, – добавляет Блэр, поднимая стакан.

Наши взгляды встречаются, и теперь уже краснею я, потому что мне хотелось услышать нечто иное.

– За дружбу, – эхом повторяю я.

Это все, что мне надо. Я люблю Пипу, и этого уже не изменишь.

– Кстати, я покончил со всеми полицейскими формальностями, – добавляю я, словно только что об этом вспомнил.

– Отлично!

– Так что могу помочь тебе в бассейне, если ты все еще хочешь.

– Заметано.

Следуя указаниям Блэр, я нахожу спортклуб в Шеффилде и называю свою фамилию женщине на стойке регистрации, которая сообщает, что «Клуб отважных пловцов» проводит занятия в меньшем из двух бассейнов. Блэр сказала, что в группу входят дети разных способностей. Интересно, что осталось от моих тренировок и смогу ли я кого-нибудь научить.

В раздевалке я надеваю шорты для плавания и, оставив ботинки в шкафчике, направляюсь к бассейну.

Знакомый резкий звук заставляет меня остановиться еще до того, как я вижу воду. Внутри у меня что-то обрывается, и я прислоняюсь к стене, чтобы удержаться на ногах. Пронзительный звук, который можно принять за крик отчаяния, повторяется, и я понимаю, что это смех. Он звучит снова и снова.

Дилан, вопреки всякой логике думаю я. Сделав еще несколько шагов, я выхожу к бассейну и застываю. Я ожидал увидеть стайку ребятишек в купальных костюмах, сидящих на краю бассейна в ожидании своей очереди. Думал, что увижу прыжки в воду и заплывы на дистанции кролем, баттерфляем или вольным стилем. Соревнования под тиканье секундомера.

Но только не это.

В бассейне около дюжины детей и столько же взрослых. Дети сидят или лежат на специальных надувных матрасах, надежно зафиксированные так, чтобы их головы располагались поверх воды. Некоторые из них совершенно неподвижны и только слегка покачиваются на воде. Другие отчаянно колотят по воде руками и ногами, окатывая брызгами всех, кто оказывается поблизости. На краю бассейна стоит подъемное устройство, при помощи которого детей опускают в воду, а потом достают оттуда.

Блэр уже здесь. Увидев меня, она что-то говорит одной из волонтерок, после чего плывет к лесенке. На ней сплошной купальник, поверх которого натянута синяя майка с надписью «Клуб отважных пловцов».

– Почему ты мне не сказала? – спрашиваю я, когда она выходит из воды.

Меня сотрясает дрожь.

– Я не ожидала, что ты придешь.

– Я бы и не пришел.

Сердце у меня колотится так, что, кажется, вот-вот разлетится на куски.

Дилан, Дилан, Дилан.

– Извини, но я вряд ли смогу тебе помочь.

Повернувшись, я собираюсь идти в раздевалку.

– Это клуб, куда я возила свою дочь.

Остановившись, я поворачиваюсь к ней.

– Мою старшую, Алексис. Она родилась с детским церебральным параличом и кучей других патологий, – с улыбкой объясняет Блэр, глядя мне в глаза. – И умерла в тот год, когда родилась Брианна. Ей было четыре года.

Из бассейна доносится восторженный вопль. Это кричит подросток в спасательном жилете, которого кружат в воде два волонтера.

– Ты никогда мне не говорила.

– Я не хотела, чтобы это выглядело так, будто я наставляю. В горе каждый должен пройти свой собственный путь.

Интересно, знает ли об этом мама или Блэр попросила ее ничего мне не говорить?

– Алексис очень любила воду – здесь она была абсолютно счастлива. Я начала им помогать, когда у них была нехватка волонтеров, а потом уже не могла остановиться.

– А тебе не…

– Не тяжело?

Чуть задумавшись, она качает головой.

– Не так, как ты думаешь. Дети – игра без выбора, Макс.

– Глядя на этих детей, я вижу Дилана.

– Значит, ты плохо смотришь, – твердо произносит Блэр.

Глава 44

Пипа

2016

Небо по-летнему безоблачное и голубое, но на улице холодно, и дыхание клубится белым паром у лица. На веревке висят крошечные распашонки и ползунки, мягкие после стирки. Я развесила их, пользуясь сухой погодой, столь редкой в это время года. Прижав корзинку к бедру, свободной рукой я аккуратно расстегиваю каждую из вещей и бросаю ее внутрь. Моя девочка принесет с собой весну, и летние месяцы мы проведем вместе, лежа на траве под солнцем.

Над моей головой пролетает самолет, и я машу ему рукой, чувствуя себя восьмилетней девчонкой в саду у своих родителей, провожающей летящие самолеты и мечтающей о приключениях. Я начала летать только в семнадцать, но к тому времени уже знала названия всех самолетов, вылетающих из Бирмингема, и состав экипажа на борту. Когда мне исполнилось четырнадцать, отец взял меня с собой в аэропорт. Там ко мне отнеслись как члену королевского семейства, разрешив нажать на кнопку, приводящую в движение багажный конвейер, сидеть в кабине «Боинга 747» и демонстрировать воображаемым пассажирам спасательный жилет и аварийные выходы. У моих родителей есть фотография с того дня, которая до сих пор стоит у них на камине. Когда через восемь лет я начала работать в «Бритиш Эйрвейз», отец отослал ее в один из еженедельников, который поместил ее в статье под избитым заголовком «Так начиналась ее карьера».

Дойдя до конца веревки, с полной корзиной я направляюсь к дому. Что я буду делать, когда родится ребенок? Из-за Дилана мне пришлось отказаться от дальних рейсов, но я скучала по ним. Мне потребовались годы, чтобы вернуться к прежней форме и продолжить карьеру. Возможно, если бы Макс отлучался не так часто, я бы смогла работать хотя бы частично.

– Я все равно буду рядом, – пообещал Макс, укладывая свои последние вещи в машину. – И сейчас, и когда родится ребенок. Все, как раньше.

– Я знаю.

Только, конечно, все будет не так, как раньше. Макс больше не будет массировать мне ноги после долгого дня на работе, не будет прижиматься головой к моему животу, чтобы беззвучно спеть колыбельную нашему еще не рожденному ребенку. Не встанет в три ночи к не желающему засыпать малышу.

– Зря мы это делаем, – сказал Макс, задержавшись у открытой двери машины. – Еще не поздно передумать.

Казалось, так просто сказать ему, чтобы он распаковал вещи, чтобы объявил Блэр, что не любит ее, чтобы возвращался домой и ждал рождения ребенка, а потом… Что потом? Быть несчастными? Смотреть друг на друга и думать, что все могло быть по-другому? Или еще может быть?

Когда говорят о сложностях семейной жизни, как правило, имеют в виду обычные жизненные трудности. Потерю работы и нехватку денег, проблемы со здоровьем и выздоровление. Наши с Максом отношения обсуждались в центральных газетах. В суде. Любой наш жест или движение фиксировались репортерами, а потом обсуждались за кухонными столами чужих людей. Все это нельзя назвать нормальным. Мы уже не те люди, что были вместе, когда Дилан был жив.

– Поздно.

Мы поцеловались, и этот долгий томительный поцелуй отозвался в каждой частице моего тела.

Грустный прощальный поцелуй, совсем не похожий на обычный. Подобно тому как влюбленные, слишком взволнованные, чтобы говорить, скрывают за своими объятиями безмолвное «я люблю тебя», прощальный поцелуй таит в себе много невысказанного. «Мне так жаль. Так жаль, что все так получилось». И даже более того: «Я по-прежнему люблю тебя и всегда буду любить».

Мои родители этого не понимают.

– Но если вы все еще любите друг друга…

Мама взглянула на отца, пытаясь найти в нем поддержку. Он выглядел смущенным.

– Они так решили, Карен.

– Но ведь у них ребенок.

– Я пока еще здесь, – напомнила я о себе. – И о ребенке мне известно, так же как и Максу. Но это не причина оставаться вместе.

Мамины поджатые губы говорили о том, что она придерживается другого мнения.

Но все ее надежды на наше примирение были развеяны в прах, когда я сообщила ей, что мы подали на развод.

– Но это же конец…

– Именно так, мама.

Мы оба нуждались в том, чтобы покончить с этим. Хотя я думаю, что Максу это нужно было больше, чем мне. Его мучило чувство вины за измену, и он хотел закончить с Блэр, чтобы спасти наш брак. Но наш брак был обречен. А его отношения с Блэр – это возможность перевернуть страницу и начать все сначала. И я не должна ему в этом мешать.

Войдя в дом и поставив корзинку с бельем на стол, я слышу, как на коврик в прихожей падают письма. Теперь я такая большая, что не могу наклониться и поднять их с пола. Приходится расставлять ноги и приседать на корточки, держась одной рукой за дверь. Два счета за коммунальные услуги, письмо от моего адвоката и открытка из Йоханнесбурга.

«Без тебя здесь все по-другому!» – написано на обратной стороне открытки с фотографией отеля «Палаццо Монтекасино». Фото сделано из глубины сада, и на нем виден пруд и терраса ресторана. От руки нарисована стрелка, указывающая на один из столиков – точнее, на наш столик.

Я кладу открытку на холодильник, где уже лежат такие же с Барбадоса, Санта-Люсии, из Шанхая, Бостона, Сиэтла и других мест. «Иногда легче говорить с тем, кого едва знаешь». Может быть, я как-нибудь позвоню ему. После рождения ребенка.

Наверху я складываю чистую детскую одежду в комод. Наша девочка – мы пока не дали ей имя – будет рядом со мной на моей кровати в первые несколько месяцев, и это меня несколько оправдывает: детскую я еще не обустроила. Наверху у нас четыре комнаты. Спальня, которую я до сих пор называю «нашей», хотя уже три месяца сплю в ней одна; гостевая комната; кабинет Макса, в котором больше нет книг и компьютера; и комната Дилана – теперь мой читальный зал. Войдя в каждую из них, я представляю там детскую кроватку и маленькую девочку в ней, карабкающуюся в нетерпении встать. Увижу ли я это? Дорастет ли этот ребенок до возраста Дилана? Будет ли жить дальше? Конечно, будет, строго говорю я себе. Но все еще не могу достать с чердака кроватку и покрасить комнату в веселые цвета. И думаю, что не стоит торопиться.

Я усаживаюсь в кресло у окна комнаты, которую Макс оборудовал для меня, и смотрю на крыши соседних домов. Вытянув уставшие ноги, я кладу голову на спинку кресла. На столике рядом со мной лежит книжка, заложенная больничным талоном, но читать мне не хочется.

Возле кресла – сумка с вязанием, к которому я не прикасалась три года. Я кладу ее себе на колени, задержавшись на мгновение, прежде чем открыть ее, а когда наконец решаюсь, то зажмуриваю глаза и начинаю часто дышать. Запах больницы, реальный или воображаемый, ударяет мне в ноздри. Антибактериальный гель, тапочки на резиновой подошве, свежевыстиранные халаты медсестер. Звуковые сигналы приборов Дилана, липкие электроды на его груди. Не открывая глаз, я запускаю руку в сумку и нащупываю там мягкие вязаные квадратики. Я представляю, как выглядело бы готовое одеяло на кроватке «большого мальчика», которую мы планировали купить к его трем годам. Я чувствую болезненное стеснение в груди, но не пытаюсь его преодолеть. Оно набирает силу, но, достигнув пика, исчезает, и тогда я открываю глаза. Мне становится легче. Какое-то время я смотрю на птиц, скачущих по крышам, а потом достаю спицы с незаконченным квадратом и начинаю вязать.

Глава 45

Макс

2018

– Привет, старина, как дела? На прошлой неделе я по тебе скучал.

Восьмилетний Майкл лежит, вытянувшись в воде, с надувными кругами вокруг шеи, таза, рук и ног. Врач осторожно приводит в движение его конечности, преодолевая естественное сопротивление воды, чтобы разработать мускулы и суставы мальчика.

– Он простудился и остался в интернате. Береженого бог бережет, верно?

Как и несколько других членов «Клуба отважных пловцов», Майкл живет в интернате, откуда его раз в неделю привозят в бассейн в специально оборудованном микроавтобусе. Некоторые дети, такие как Мэдисон, которая сейчас с восторгом окатывает брызгами свою мать, живут дома, и их возят в бассейн родители. Кроме волонтеров здесь работают терапевты и специалисты по гидротерапии, а подъемные устройства обслуживает персонал бассейна. Сейчас бассейн полон, и уровень шума зашкаливает.

Я разговариваю с Майклом, чтобы терапевт мог сосредоточиться на упражнениях. Мальчику нравится находиться в воде, но он боится брызг и задерживает дыхание, когда они летят ему в лицо. Тогда его губы становятся совсем синими. Моя работа заключается в том, чтобы отслеживать и осторожно отстранять брызгающихся рядом с мальчиком детей, что не так легко в бассейне, переполненном возбужденными пловцами.

После сеанса я жду Блэр, которая появляется с еще мокрыми после душа волосами. Она натягивает шапочку с помпоном, и мы вместе идем на автостоянку.

– Ты видела в «Трибьюн» отзыв о новой пиццерии у «Кларка и Диверси»? – спрашиваю я. – Может, сходим в субботу?

Последний раз мы обедали в латиноамериканском фьюжн-баре, который более чем заслужил едкий отзыв ресторанного критика. Но мы постарались их не слишком обижать.

– Я как раз хотела тебе предложить.

– Если хочешь, можешь взять с собой детей.

– Нет, по субботам они ходят к своему отцу, но…

Она достает из сумочки ключи от машины.

– Может, мы лучше поужинаем вместе? В каком-нибудь милом местечке.

Она смотрит на меня, чуть задрав подбородок.

– В милом местечке, – эхом отзываюсь я, собираясь с мыслями. Вздернутый подбородок и румянец на щеках выдают ее с головой. – То есть, у нас будет что-то вроде свидания?

– Да, Макс, – смеется Блэр. – Что-то вроде свидания. Точнее, настоящее свидание. Только ты и я. Что ты на это скажешь?

Несмотря на пронизывающий мартовский ветер, меня вдруг бросает в жар. Я хочу ей все объяснить, но все, что я могу придумать: «Дело не в тебе, а во мне», но и это не решаюсь произнести.

– Понятно.

Опустив голову, Блэр делает жест рукой, словно отодвигая меня.

– Можешь ничего не говорить.

Потом она снова смеется, как будто ничего не произошло. Она хорошая актриса или ей действительно все равно?

– Значит, идем в пиццерию? – кричу я ей вдогонку. – Хотя «меню там столь же безнадежно, как и обстановка».

– Я тебе позвоню!

Весело помахав мне рукой, Блэр уезжает, а я остаюсь, сожалея, что нельзя вернуть последние две минуты, и в то же время понимая, что по-прежнему не знаю, что мне сказать.

В субботу Блэр оказывается занята. Она сообщает мне об этом в послании, завершающемся поцелуями и смайликами, что окончательно убеждает меня в том, что я ей безразличен. Мы идем в пиццерию с мамой, которую несколько смущает убогое меню и кирпичные стены, покрашенные в коричневый цвет. Я представляю, как мы с Блэр потешались бы над этим, заказывая разные блюда, чтобы испытать полный спектр ужасных ощущений. Весь субботний вечер я чувствую себя в подвешенном состоянии и на следующий день просыпаюсь cовсем разбитым, желая, чтобы этот день поскорее закончился, а с ним и вся последующая неделя. Я иду на пробежку, пересекаю парк, а затем сворачиваю к озеру, огромному как океан, и мчусь по берегу мимо пентхаусов стоимостью в миллионы долларов. Холодный ветер гонит серые волны, разбивающиеся о берег, где дежурят спасатели. Выбежав на тропу, я вхожу в ритм и добегаю до окружной дороги, все еще не придя в себя.

Блэр больше не предлагает пообедать вместе. Я думаю о том, что мог бы написать ей сам, но проходят дни, а затем недели, а потом мне становится неловко напоминать о себе. Я беру работу в пригороде, посылая извинения секретарю плавательного клуба вместо Блэр, и провожу вечера в одиночестве в своей студии, где стены, кажется, давят на меня со всех сторон. А с приходом весны меня накрывает черная мгла. Я перестаю искать клиентов и лишь жду, когда работа сама упадет мне в руки. Когда однажды от Блэр приходит сообщение: «Эй, чужестранец, что нового в жизни?» – я на него не отвечаю.

– Так. – Мама рассматривает пустые бутылки из-под вина на кухонном столе, а затем критически оглядывает меня.

– Я неважно себя чувствовал, – бормочу я.

Она тащит меня за собой, заказывает кофе и заставляет меня позавтракать.

– Блэр сказала, что ты не отвечаешь на ее звонки.

– Ну, может, и пропустил парочку.

Три, четыре, пять…

– Она хорошая женщина, Макс. У вас много общего.

– Я знаю про Алексис.

– Я должна была тебе сказать, но…

– Ничего страшного.

К горлу подкатывает комок. Я складываю салфетку пополам, потом вчетверо.

– На следующей неделе Дилану исполнилось бы восемь.

Я смотрю на салфетку, но знаю, что мама, как и я, еле сдерживает слезы.

– Мне надо купить ему подарок.

Чуть помолчав, мама прикрывает мою руку своей.

– Сделай так, чтобы он мог тобой гордиться. Это будет для него самым лучшим подарком.

И тут я понимаю, что мамины слезы относятся исключительно ко мне.

Перезвонив парню, предложившему мне работу в новом доме на Милуоки, я договариваюсь начать прямо сейчас. Дом еще пуст, и я радуюсь этому одиночеству. Я сосредотачиваюсь на мазках кисти и тонких линиях на границе с оконным стеклом. Даже дышу я в такт движениям кисти. Вверх-вниз, вправо-влево. В голове у меня пусто, все навязчивые мысли я выгнал вон, и к концу первой недели черная мгла начинает рассеиваться.

В субботу в пять вечера я делаю перерыв. Я сижу на полу, прислонившись к стене под свежеокрашенным окном, держа в руках телефон и наблюдая за стрелкой часов, переползающей от минуты к минуте.

Ровно в пять десять звонит Пипа. Я так надеялся на это.

– Вот так мы стали родителями, – говорит она. – Пятого мая две тысячи десятого года в одиннадцать тридцать утра.

– Ты была великолепна.

– А ты не отходил от меня ни на шаг.

– А помнишь ту потрясающую акушерку?

– «Уберите это, доктор Макнаб, я принимала детей, когда вы еще ходили в школу. Время щипцов давно прошло».

Пипа смеется, а я, закрыв глаза и прислонившись головой к стене, отчаянно хочу, чтобы она оказалась рядом.

– Как у тебя дела с…

Я чуть было не сказал «с Летучим голландцем», но вовремя остановился.

– С Ларсом?

– Нормально.

Это нейтральный ответ, и мое сердце подпрыгивает, но она еще не закончила.

– В общем-то хорошо. И даже отлично.

– Рад за тебя.

Но на самом деле, конечно, нет.

– А ты… Ты кого-нибудь встретил?

Я думаю о Блэр. О вечернем свидании в ресторане, которое так и не состоялось, о том, что ей, похоже, все равно. Вспоминаю, как розовеют ее щеки, когда она смущается, и улыбку Чеширского кота, когда смущения нет и в помине. Думаю о блестящих крутых локонах.

– Нет. У меня никого нет.

Когда Пипа кладет трубку – после того, как мы, еле сдерживая слезы, поздравили Дилана с днем рождения, – я звоню Блэр, чтобы узнать, свободна ли она в выходные.

– Хочу пригласить тебя на ужин. В какое-нибудь хорошее место.

Хорошим местом оказывается «Ройстер» – ресторан с открытой кухней. Там мы едим говяжий бульон с лапшой и курицу, зажаренную тремя способами, каждый из которых восхитителен. На Блэр платье из какой-то эластичной ткани, облегающей бедра и причудливо завязывающейся вокруг ее талии. Распущенные волосы пахнут чем-то знакомым, но названий духов я не знаю. Пипа наверняка узнала бы их сразу.

– Сколько тебе понадобилось времени, чтобы пережить смерть дочери?

Блэр чуть расширяет глаза.

Хорошенькое начало для первого свидания. Ты просто осел, Макс.

Я мотаю головой.

– Прости, это как-то нечаянно вырвалось…

– Ничего страшного. Почему бы нам о ней и не поговорить? Но отчего ты решил, что я уже это пережила?

– Потому что ты… ты такая…

Я делаю круговое движение рукой, как бы указывая на ее волосы, платье и…

– Ты вся такая… на уровне.

Блэр смеется. Но совсем иначе, чем Пипа. У Пипы смех легкий и звенящий, на верхних музыкальных нотах. А у Блэр он громкий и фыркающий, привлекающий внимание окружающих и заставляющий их улыбаться.

– Я уже пятнадцать лет иду по тому пути, который тебе еще только предстоит.

– Значит, тебе легче, чем мне.

Блэр колеблется, словно размышляя, стоит ли солгать, но потом решительно трясет головой.

– Нет, легче не становится. Просто ты лучше с этим справляешься. Помнишь, как ты учился ездить на велосипеде в детстве? Сначала его колеса виляют и ты частенько падаешь, но потом просто перестаешь об этом думать. Все происходит уже автоматически. Знаешь, что едешь на велосипеде, – крутишь педали, держишься за руль, – но уже не думаешь об этом. Просто едешь и все.

Я вдруг вспоминаю Блэр в десятилетнем возрасте: с развевающимися волосами она катит на велосипеде своего брата, постоянно натыкаясь на бордюр. С тех пор столько всего произошло в нашей жизни. Остались бы мы прежними, если бы не потеряли детей?

После ужина, когда мы идем к надземной железной дороге, я беру Блэр за руку. Она мягкая и теплая, но чужая. Мне кажется, что я играю какую-то роль: «Смотри, мне уже гораздо легче, теперь с Пипой покончено!» И, слушая Блэр, я постепенно ухожу в себя.

Когда мы заворачиваем за угол, Блэр вдруг останавливается.

– Что с тобой?

– Ничего, – автоматически отвечаю я, продолжая идти, потому что иногда бывает легче говорить, не глядя на человека. – Твоя рука какая-то неродная.

– У меня есть другая.

Блэр крутит руками у меня перед носом, но, увидев, что я не смеюсь, останавливается.

– Макс, я за тобой не бегаю. Мы просто встретились и приятно провели вечер – во всяком случае, я его хорошо провела, – а теперь мы просто идем к надземке. И все.

– У меня такое чувство, что я ей изменяю.

– Но ведь у нее тоже кто-то есть.

– Откуда ты знаешь?

Улицу пересекает линия надземной железной дороги, и я уже слышу шум приближающегося поезда.

Блэр немного смущается.

– Мне сказала об этом твоя мать. Извини. Вообще-то мы тебя не обсуждаем. Почти.

Блэр пытается улыбнуться, но у нее не получается.

– Блэр, я чувствую себя таким дерьмом.

– Потому что у тебя свидание со мной? Но мне кажется, Пипа ничего не имеет против. Если бы она…

– Нет, здесь дело не в Пипе. Я чувствую себя дерьмом по отношению к тебе.

Остановившись, я кладу ей руки на плечи.

– Ты мне нравишься, Блэр. Очень, очень нравишься. Мне хочется продолжать наши отношения. Но я по-прежнему люблю Пипу и ничего не могу с собой сделать.

– Конечно, любишь. Здесь нет ничего удивительного, – улыбается Блэр. – Когда родилась Алексис, я думала, что никогда не заведу второго ребенка. Ведь всю мою любовь я уже отдала первому. Но потом у меня появилась Брианна, а после нее Логан. И тогда я поняла нечто такое, чему нас не учили на уроках биологии.

Над нашими головами гремит поезд, мелькает свет и слышится скрип тормозов. Взяв меня за руку, Блэр прижимает ее к моей груди.

– Наше сердце может вместить больше, чем нам кажется.

Глава 46

Пипа

2016

Нажав на кнопку, я жду лифта. Наш клуб находится этажом выше. Мои последние недели беременности были испорчены болями в тазу, что вынудило меня уйти в декретный отпуск на две недели раньше. Сегодня у меня последний рабочий день, но все надежды уйти пораньше развеялись как дым, когда появился старший стюард, держа в руках большую коробку с тортом и обеспокоенно оглядываясь по сторонам.

– Ты не сможешь отнести это в клуб? Там сегодня частная вечеринка, и они заказали торт. Все остальные внезапно оказались «ужасно занятыми», и торт каким-то образом очутился у меня.

От сладкого аромата, доносящегося из коробки, у меня текут слюнки. Когда в клубе нет мероприятий, нам позволяют брать что-нибудь в буфете. При одной мысли об этом мой желудок начинает урчать. В холле за стойкой администрации сидит незнакомая девушка. Увидев меня с пропавшим тортом, она улыбается с облегчением, и я наконец собираюсь оставить его на стойке.

– А вы не могли бы отнести его сами? Я не могу отлучаться.

Я начинаю терять терпение. Здесь работают сотни людей, но на посылках почему-то оказалась беременная женщина на последнем сроке. А мне еще нужно перекусить: без бутерброда я отсюда не уеду.

Помещение клуба имеет различные зоны, разделенные перегородками, создающими иллюзию уединенности. В дальнем конце зала слышится шум голосов, и я устремляюсь туда, минуя парочки и одиноких путешественников, отдыхающих, читающих и жующих.

Что мне делать с этим тортом? Не буду же я обслуживать эту компанию. Но, зайдя за перегородку, я натыкаюсь на Джейду с бокалом шампанского в руке.

– Ой! Тебе что-нибудь известно об этом торте? – спрашиваю я, показывая ей коробку.

– Конечно, – смеется она. – Это я его заказала.

Я все еще в замешательстве. Если она заказала этот чертов торт, почему в таком случае не отнесла его сама? И когда появляются Итан, Мэрилин и – вот это наглость! – тот самый старший стюард, который всучил мне эту коробку с тортом, я все еще не понимаю, что происходит…

– Сюрприз!

Все поднимают бокалы, и я вдруг замечаю баннер, развешанный вдоль перегородки, с надписью «Поздравляем!». Джейда открывает коробку, и я вижу перед собой изумительно красивый торт с розовыми искрящимися розами и словами по краям: «Это девочка!»

– Это мой торт?

– Это твоя детская вечеринка!

Все смеются, и кто-то вручает мне бокал лимонада из соцветий бузины, после чего следуют поцелуи, рукопожатия и пожелания счастливого разрешения от бремени.

Все эти люди знают, что случилось с Диланом. Это передавалось от одного человека к другому не в виде сплетен, но как печальная данность, что не вызывало во мне протеста. И вот теперь все они здесь – те, с кем я работала в воздухе и на земле, – и совершенно искренне, а не просто по традиции желают мне счастья.

– Чудесная вечеринка.

Как и половина присутствующих, Ларс пьет только апельсиновый сок. Он протягивает свой бокал, и мы чокаемся.

– Если бы я знала, оделась бы поприличней.

Я удрученно провожу рукой по своему одеянию. На мне типичная униформа беременных: черная водолазка с брюками и красный кардиган. Не слишком шикарно.

– Ты… как это говорится, – пытается подыскать подходящее слово Ларс. – Просто цветешь.

– А я думала, у пилотов отличное зрение.

Ларс открывает рот, чтобы возразить, но быстро соображает, что я шучу.

– Значит так. Теперь, когда ты в декрете, у тебя найдется время выпить со мной кофе?

– Ты пойдешь на свидание с Ларсом Ван дер Верфом?

– Никакое это не свидание.

Праздник закончился, и мы с Джейдой сидим в соседних креслах в уголке клуба.

– Это просто чашечка кофе.

На полу рядом со мной стоит корзинка с подарками: распашонки, шоколадки, подгузники, туалетные принадлежности и маленькая бутылочка шампанского от Мэрилин: «Спрячь в своей сумке, когда пойдешь рожать».

Джейда отщипывает кусочек глазури от огромного куска торта с тарелки, стоящей на моем животе. Я, как известно, ем за двоих.

– Ты можешь увлечься и переспать с ним прямо за десертом.

Я смеюсь, и тарелка на моем животе ходит ходуном.

– Но ведь он тебе нравится?

– Не смеши меня.

Джейда поднимает аккуратно выщипанную бровь.

– Ну, может, самую малость.

Джейда торжествующе поднимает руки.

– Вообще-то говоря, я собираюсь родить ребенка от мужа, с которым развожусь, так что пока рано говорить о замене.

– Можно немного опередить события.

– У нас чисто платонические отношения. Потому что он считает, что я замужем.

К счастью, Ларс ни разу не обмолвился о моей неуклюжей попытке его соблазнить.

– Ну, нет, он отлично знает, что вы с мужем разбежались.

Джейда встает.

– Пойдем, я обещала, что к пяти мы уберемся отсюда.

– Что? Как он узнал?

– Это я ему сказала, – усмехается Джейда, помогая мне встать.

Мы встречаемся с Ларсом через несколько дней, в самом конце марта. Он живет в Сент-Элбансе, поэтому мы оседаем на полпути, в пабе рядом с Милтон-Кейниз, где мы в конце концов обедаем, вместо того чтобы просто выпить кофе.

Это не свидание, напоминаю я себе, когда он помогает мне снять пальто и отодвигает стул, чтобы я села. Это не свидание, повторяю я, когда вспыхиваю под его взглядом и вздрагиваю, случайно прикоснувшись к его руке. Это не свидание.

– Скажи, есть ли какое-то место, где ты еще не бывала и куда бы тебе хотелось поехать?

Откинувшись на спинку стула, Ларс ждет моего ответа.

Я на минуту задумываюсь. С двадцати двух лет каждую неделю я куда-то летала, не считая времени, когда я сидела с Диланом. Осталось не так уж много мест, где я никогда не бывала. Внезапно меня осеняет.

– Озерный край.

– Правда? – смеется Ларс.

– Правда. Такое красивое место, а я там никогда не была. Мне бы хотелось жить в кемпинге у озера, сидеть у костра, обжаривать маршмеллоу и рассказывать разные истории. А как насчет тебя?

Но услышать, куда бы хотелось Ларсу, мне так и не пришлось. По моим ногам потекла вода, и я обрадовалась, что это не первые роды, потому что, будь это первый ребенок, я бы решила, что меня подвел мочевой пузырь. Потом я вдруг вспомнила, что не знаю, где сейчас Макс.

– Извини, но мне скоро рожать.

– Я это заметил, – улыбается Ларс.

Поначалу мне показалось, что он имеет в виду околоплодные воды, лужей разлившиеся под нашим столом, но быстро сообразила: он думает, что я просто извиняюсь за свою беременность. Я собираюсь объяснить ему, в чем дело, но тут меня скручивает первая схватка, и я, замычав, как недоенная корова, сгибаюсь пополам, хватаясь за стол обеими руками.

– О Господи! Так ты рожаешь прямо сейчас!

Я киваю, не в силах говорить, пока боль не стихает, а мой живот не расслабляется.

– Мне надо ехать домой, чтобы взять свою карточку.

Я до сих пор не собрала сумку, и, вопреки совету акушерки хранить карточку в машине, она все еще лежит на кухонном столе.

– Я тебя отвезу.

– Хорошо. До родов еще далеко. Дилана я рожала…

Очередная схватка пронзает меня нестерпимой болью.

– О боже!

Словно в тумане, я вижу суетящихся вокруг меня людей и Ларса, который просит вызвать скорую помощь, но упрямо повторяю, что все в порядке и мне нужно ехать домой. Я слышу, как он объясняет окружающим: «Сейчас еще слишком рано, она должна рожать только в следующем месяце», и наконец решаю, что мне действительно нужна скорая, потому что все и вправду началось слишком рано… И что если… что если…

– Макс… – с трудом произношу я.

– Я ему позвоню.

Я тянусь за своей сумкой, где, кажется, лежит его визитная карточка, и беспорядочно роюсь в ней, пока кто-то не забирает ее у меня, отыскав там визитку. Я вдруг испытываю непреодолимое желание встать на четвереньки и почти падаю на пол, дико вскрикнув от очередной схватки. Все происходит слишком быстро. Слишком рано и слишком быстро. Не могу же я рожать прямо здесь, на полу ресторана. А если с ребенком что-то не так…

А потом я слышу отдаленные звуки сирены, и они становятся все громче и громче. Ларс потирает мне спину со словами: «Ты отлично справляешься». Затем кто-то говорит: «Они здесь», и появляются каталка, медики, кислородная подушка и маска с газом – ах, этот волшебный газ!

Я рожаю свою девочку прямо в машине скорой помощи на полпути между пабом и больницей, вцепившись в руку Ларса и при помощи одного из медиков. И, несмотря на то что родилась она на три недели раньше и весит всего лишь пять фунтов и одну унцию, это абсолютно здоровый ребенок. В больнице ее увозят в детское отделение. Я умоляю этого не делать, но акушерка, хоть и добрая с виду, тверда, как скала.

– Она родилась раньше срока и чуть-чуть желтоватая. Ее осмотрят в отделении интенсивной терапии для новорожденных. Я принесу вам чашку чая с сахаром, и вы не успеете оглянуться, как девочка будет с вами.

В моей груди покалывает от прилива молока, которому пока некуда деваться. По всей видимости, я нахожусь в родильном отделении Уорика. Мне следует отдать им карточку, где большими буквами написано, что я потеряла ребенка и могу нервничать и бояться. Меня забирают в палату, где я продолжаю спрашивать: «Когда мне принесут ребенка? С ней все в порядке?» Но персонал слишком занят, и никто из них не понимает, через что нам пришлось пройти.

– Все будет хорошо, – говорит Ларс, и, хотя он не может знать этого наверняка, его присутствие и невозмутимость меня успокаивают.

Моим рукам явно не хватает тяжести того, чего в них пока нет. Несмотря на отчаянные усилия сохранять спокойствие, я начинаю плакать. «Я хочу видеть свою дочь. Принесите мне ее, пожалуйста!»

– Пипа!

Громко хлопает дверь, и в палату врывается Макс без пиджака и в перекрученном галстуке. Дико озираясь, он наконец видит меня и бросается к моей кровати. Увидев, что я плачу, и заметив пустую детскую кроватку рядом со мной, он застывает.

– Нет! – произносит он, отшатываясь и тряся головой. – Нет, нет, нет…

– А вот и она!

К нам быстро подходит акушерка, толкая перед собой детскую кроватку.

– Вот твоя мама, – говорит она свертку из одеяла и, подняв его из кроватки, протягивает мне.

Она разговаривает с моей дочкой!

– Она абсолютно здорова. Немного желтушная, но для ребенка, родившегося раньше срока, это нормально. Так что вам беспокоиться не о чем. Поздравляю вас, мамаша, и вас тоже…

Акушерка переводит взгляд с Макса на Ларса. Последний смущенно кашляет.

– Я просто друг.

– Мы как раз обедали вместе, когда у меня начались роды.

Но Макс, похоже, ничего не слышит. Он впивается взглядом в сверток, который я держу на руках, и проводит пальцем по крошечному лобику.

– Можно мне подержать ее?

– Конечно.

Я раскрываю объятия и отдаю Максу дочь, а он подходит с ней к окну и, поцеловав ее личико, шепчет слова, которые я слышу сердцем. Акушерка уходит, и Ларс поднимается со стула.

– Я так тебе благодарна. Не знаю, что бы я делала без тебя.

Макс, кажется, только сейчас заметил Ларса. Интересно, о чем он думает: гадает, кто этот мужчина и что нас с ним связывает? Но, прижав к себе дочь левой рукой, он подает правую Ларсу.

– Макс.

– Ларс. Мы работаем вместе с Пипой.

Мужчины смотрят друг на друга, затем Макс улыбается.

– Спасибо вам.

– Не за что, – отвечает Ларс, и мы все смеемся, зная, что это не так.

– Берегите ее, – уходя, говорит он Максу.

И я не совсем понимаю, кого из нас – меня или ребенка – он имел в виду.

Глава 47

Макс

2018

На фирме «Качер Консалтинг» жизнь вращалась вокруг проблем. Я был человеком, который избавлял от неприятностей, решал сложные задачи; парнем, который мог видеть то, что было недоступно другим. Мастером на все руки. Я мог устранить преграды, мешающие успешному слиянию компаний, или разработать стратегию выхода на новые рынки. Мог найти слабые звенья в организационной структуре фирмы и сделать ее сильнее. Не было такой задачи, которую я не мог бы решить.

Но с проблемой, когда девочка-подросток не хочет, чтобы я встречался с ее матерью, мне сталкиваться не приходилось.

Мне нравится Брианна. Мне казалось, мы отлично ладим. Болтаем о музыке – нам обоим нравится Эминем. Я дал ей банку с краской и несколько кистей, чтобы она могла покрасить по своему вкусу стол, который ей отдала из своей комнаты Блэр. Когда я приходил к Блэр, девочка приветливо улыбалась мне и с восторгом показывала мне видеосюжеты с ютьюба, где орангутанги обнимались со своими смотрителями.

Поэтому, придя к Блэр через две недели после нашего похода в «Ройстер», я изумляюсь, когда Брианна, открыв дверь, молча поворачивается ко мне спиной и уходит.

– Ты им все рассказала? – спрашиваю я по дороге в кино.

– Я думала, они будут довольны, – огорченно отвечает Блэр. – Им ведь так нравилось с тобой общаться, и мне казалось, они все поймут как надо. Но Брианна вдруг взбрыкнула. – Блэр со стоном хватается за голову. – Она сказала, что ненавидит меня.

– Ничего подобного.

«Скорее она ненавидит меня», – думаю я, вспоминая, с каким выражением лица она открыла мне дверь.

– Я знаю. Но…

Голос у Блэр срывается, и я беру ее за руку.

– Я такая глупая. Думала, они будут счастливы, что мы вместе.

– Они привыкнут. А что сказал Логан?

Блэр истерически смеется.

– Пожал плечами и сказал, что давно этого ждал.

– Ну, уже половина успеха. Не так уж плохо.

На этот раз свидание не удается. Фильм, заявленный как комедия, оказывается заурядным боевиком, а Блэр то и дело достает из сумочки смартфон, ожидая увидеть там сообщения из дома. Ресторан, впервые выбранный независимо от «Трибьюн», оказывается еще хуже, чем те, которые попали в категорию повышенного риска. Мы сидим молча, гоняя по тарелке разваренные макароны.

– Возможно, мы ошиблись.

– Ты имеешь в виду ресторан? Он определенно…

Я всматриваюсь в лицо Блэр.

– Ты о наших отношениях. Может быть.

Попытка говорить в небрежной манере оборачивается невольной резкостью. У меня начинает болеть голова, и я не знаю, что сказать, чтобы спасти положение. Брианна не хочет, чтобы ее мать ходила на свидания с мужчинами вообще или только со мной? «Неудачник», – тихо шепчет мне в ухо тоненький голосок. Но я отмахиваюсь. Все. Я больше не собираюсь тебя слушать.

– Может, пойдем?

Смартфон Блэр весь вечер пролежал на столе на тот случай, если Брианна объявится. Когда она берет его в руки, экран загорается.

Если вы работаете бизнес-консультантом, вам приходится часто стоять у стойки регистрации, ожидая, когда за вами придут. Вы называете свою фамилию и ждете, пока ее найдут в списке визитеров. «Что-то я не вижу вас в числе посетителей», – говорят вам, и вы, наклонившись над стойкой, тычете в список пальцем, даже если он лежит вверх ногами. Ведь свою фамилию видишь сразу.

Или, как сейчас, фамилию Пипы.

Пипа Адамс.

– С какой стати Пипа тебе пишет?

Блэр кладет смартфон в свою сумку.

– Что?

– У тебя на экране высветилось имя Пипы.

Блэр встает.

– Нет, это другая Пипа.

Блэр пытается скрыть замешательство, суетливо натягивая жакет. Она заметно нервничает.

– Другая Пипа Адамс?

Сухо рассмеявшись, я бросаю на стол деньги и выхожу с Блэр из ресторана.

– Как она узнала твой номер? Почему она у тебя в телефоне? Что вообще происходит, черт побери?

– Мы просто разговариваем!

Блэр резко останавливается и с вызывающим видом поворачивается ко мне.

– Вы… разговариваете? – Эти два слова кажутся мне несовместимыми. – Как же так?

– Очень просто. Она что-то говорит, я отвечаю, потом я что-то говорю, она…

– Но почему? – спрашиваю я, проводя пальцами по волосам. – И как долго вы общаетесь?

– С того времени, когда она пришла к твоей матери, чтобы ты подписал документы на продажу дома. Я же подтверждала ваши подписи, и у нее был мой адрес. Вот она мне и написала.

– Она тебе написала?

– Макс, она очень беспокоилась о тебе.

Опустив плечи, Блэр идет дальше.

– Она сказала, что ты выглядишь больным, а она далеко и не может тебе помочь.

Я представляю, как, сидя у себя на кухне, Пипа пишет женщине, с которой едва знакома.

– Твоя мама встретила ее в штыки, что вполне естественно, и Пипа хотела, чтобы кто-нибудь за тобой присматривал и сообщал ей о том, как ты живешь.

Мы ждем, пока загорится зеленый, после чего переходим на другую сторону улицы.

– И ты согласилась шпионить за мной?

Меня душит злость, и слова выговариваются с трудом.

– Почему шпионить? Просто я обещала, что буду с тобой общаться, вытаскивать из дома и писать ей, как у тебя дела.

Я вспоминаю, как Блэр зачастила к моей матушке, как мы «случайно» наткнулись на нее на празднике в Уикер-парке, а потом весь день провели вместе, как ходили по ресторанам ее друзей, чтобы поддержать их после разгромных отзывов в «Трибьюн».

– Значит все это… – машу я руками, имея в виду ее, себя и нас, – только потому, что ты меня жалела? Благотворительные свидания?

Жалкий неудачник.

– Нет!

Блэр пытается взять меня за руку, но я вырываюсь.

– Нет, Макс. Ты мне нравишься. Может быть, даже…

– Перестань. С меня хватит.

Вернувшись домой, я звоню Пипе и оставляю ей разгневанное голосовое сообщение. Я меряю шагами свою студию, презирая это скромное место, которое казалось мне таким уютным еще утром, а сейчас выглядит жалким свидетельством того, как низко я пал. Открыв бутылку вина, я начинаю пить, и, когда в ней остается половина, мой взгляд падает на одеяло, брошенное на спинку дивана.

Неужели все начинается снова? Как тогда, когда Пипа бросила меня? Горькое чувство обиды и беспробудное пьянство? Я вспоминаю, с каким лицом Том смотрел на мою грязную кухню, как морщил нос, учуяв запах моего немытого тела. Думаю о месяцах, которые я провел в мамином доме, свернувшись под розовым одеялом; о сокрушительном поражении, настолько тяжелом, что я не смог бы встать на ноги, даже если бы захотел.

И вот опять. Но разве я не делал так всегда? Отступал, убегал, затаивался. Я вспоминаю о той ночи, когда мы поссорились с Пипой и я собрал свои вещи. О времени, проведенном в отеле рядом с больницей, когда я общался с ней только через адвоката или посредством коротких записок, оставленных у кровати Дилана. Она вернулась ко мне только ради него, тогда стоит ли удивляться, что она ушла?

Я смотрю на стену, где висят рисунки Дилана. «Моя семья».

Нет. Я повторяю это снова и на этот раз вслух: «Нет». Закрыв бутылку, я снова отвинчиваю крышку и выливаю вино в раковину. Открываю кран и смотрю, как оно розовеет, а затем и вовсе исчезает. Нет. Больше никакого бегства и никаких заточений.

Я посылаю сообщение Блэр: «Прости. Я слишком резко отреагировал. Сможем ли мы завтра поговорить?»

И еще одно Пипе: «Голосовая почта вышла из строя. Извини. Мы можем поговорить?»

А потом я иду спать.

По выходным я, как правило, не работаю, но два последних воскресенья я провел в Институте Дирборна – одной из тех спецшкол, которые направляют своих учеников в плавательный клуб. Я выполнял для них кое-какие мелкие работы, просто чтобы помочь, и обещал сегодня покрасить стену жилого корпуса. С утра я на взводе, ожидая звонков от Блэр и Пипы, но однообразные движения кистью помогают мне сохранять душевное равновесие, подобно тому как некоторых людей успокаивает глажка белья или бег трусцой.

– Могу вам помочь.

Это звучит как утверждение, а не вопрос. Я выпрямляю спину и вижу рядом с собой парня лет восемнадцати. Его густые темные волосы почти скрывают прямые широкие брови, сходящиеся на переносице. На нем очки, и он так широко улыбается, что я не могу не улыбнуться в ответ.

– Давай, – соглашаюсь я, выбирая для него подходящую кисть. – Я уже прошелся по краям, так что сейчас мы будем красить все остальное.

Он накладывает слишком много краски на кисть – все так делают поначалу, – и я показываю ему, как вытирать кисть о веревку, которую я привязал поперек банки с краской. Он наблюдает, как я наношу краску на стену, прокрашивая швы и наклоняя кисть над гладкой поверхностью кирпичей, и в точности повторяет мои движения.

– Эй, у тебя отлично получается. В случае чего сможешь меня заменить.

Представившись, я узнаю, что парня зовут Глен, ему восемнадцать и он уже заканчивает спецшколу. Еще он сообщает мне о своей любимой еде (сыр), цвете своей выходной рубашки (зеленый) и бейсбольной команде, за которую болеет «Кабс». Мы уже заканчиваем покраску, когда к нам подходит Джессика Миллер, одна из учительниц спецшколы.

– Отличная работа! Ты помогал ему, Глен?

– У него здорово получалось.

– Мне пора идти, – говорит Глен. – Мне надо к Марте Стюарт.

– Спасибо за помощь, – благодарю я, но Глен уже далеко.

– К Марте Стюарт? – удивленно поднимаю брови я.

– Глен увлекается кулинарией. И любит смотреть ее передачи.

Джессика с восхищением смотрит на стену.

– У него отлично получилось. Надо будет включить в его резюме малярное дело.

– Он ищет работу?

– Ему придется. Многие наши ученики отправятся в специнтернаты, но некоторые, включая Глена, будут самостоятельно жить и работать.

Взглянув на меня, она задумывается.

– Видите ли, у меня недостаточно заказчиков, чтобы набирать дополнительных работников, но помощник мне может пригодиться, – опережаю я ее вопрос.

– Правда?

Тут звонит мой телефон, и, взглянув на экран, я приношу извинения:

– Простите, но это важный звонок.

– Я буду на связи. Надеюсь, вы не забудете про свое предложение, мистер Адамс! – говорит Джессика, уходя.

– Алло!

Голос Блэр звучит настороженно, словно она чего-то недоговаривает. «Ты мне нравишься, – сказала она вчера. – Может быть, даже…»

– Я идиот, – сообщаю я ей.

– Ну, что нового?

Я чувствую, что она улыбается, и перевожу дух. Похоже, у меня появляется шанс.

Глава 48

Пипа

2016

Шум стоит просто невыносимый. Словно стоишь на взлетной полосе в Хитроу, откуда непрерывно стартуют самолеты. Только в ушах у тебя нет затычек, а вместо самолетов вокруг носятся дети.

– Господи, как же я ненавижу игровые площадки, – говорит Кэт, с гримасой оглядываясь по сторонам. – Особенно те, которые завалены этими мягкими кубиками.

Мы сидим на кожаных диванах в детской зоне гигантского супермаркета в Лимингтоне.

– Но дети от них в восторге, ты только посмотри на них.

Восьмимесячная Грейс с впечатляющей скоростью ползает вокруг башни из мягких цветных кубиков, стараясь не отставать от сына Кэт Томаса, который всего лишь на неделю старше нее, но уже более уверенно передвигается на четвереньках. У нее светлые кудряшки, совсем как у Дилана, и я гадаю, потемнеют ли они с возрастом так же, как у него. Иногда в ее лице так отчетливо проглядывают его черты, что у меня перехватывает дыхание, но в основном я просто вижу Грейс. Мою маленькую девочку. Пока мы наблюдаем за детьми, Грейс заползает в угол, забыв, как развернуться, чтобы выползти обратно, а Томас забирается на другого ребенка.

– Похоже на эпизод из «Войны роботов», правда? – говорю я, когда мы их освобождаем. – Кажется, что они вот-вот вспыхнут.

Мы вытаскиваем детей из игровой зоны, и я уже готовлюсь кормить Грейс, когда появляются Прия с Аишей, на черных блестящих волосах которой торчат два розовых бантика.

– Извините за опоздание, – говорит Прия, оглядываясь по сторонам. – А Шарлотта еще не пришла?

– Она же вернулась на работу, – напоминаю я ей.

Мы двигаемся, и Прия втискивается на диван.

– Уф. Похоже, летние каникулы кончаются, и начинается новый семестр.

– Только не для меня, – возражает Кэт. – Я собираюсь сделать паузу, сидеть дома, толстеть, печь пироги и рожать детей.

Она с улыбкой смотрит на меня.

– А тебе разрешили работать неполный рабочий день?

– Да, со следующего месяца. Но это только в том случае, если Макс убедит своего босса предоставить ему более гибкий график.

Грейс, не поев как следует, начинает вырываться, слишком возбужденная шумом и суетой вокруг. Одернув на себе футболку, я роюсь в сумке, чтобы дать ей хлебную палочку.

– Я могу раз в две недели улетать на пять дней, но только в том случае, если Макс будет в эти дни работать в английском офисе и сможет присматривать за Грейс.

– А его босс возражает?

– Макс пытается его уговорить. Честер не очень-то жалует семейных, – объясняю я, вставая. – Пойду выпью кофе – кто со мной?

Стоя в очереди в кафе, я слышу знакомый голос, окликающий меня по имени.

Повернувшись, я вижу широко улыбающуюся Элисон с маленькой девочкой на руках.

– Отлично выглядишь. Господи, сколько же мы не виделись?

С тех пор, как вы перестали присылать мне приглашения.

– Года три, – как ни в чем не бывало отвечаю я.

– Похоже на то. Это просто ужасно. Айзек и Тоби уже во втором классе, представляешь?

Неужели она действительно такая глупая? Такая бесчувственная? Она не думает, что я прекрасно знаю, когда ее дети пошли в школу и когда школьником должен был стать Дилан? Разве она не чувствует, каково мне каждый сентябрь видеть в фейсбуке фото детей в школьной форме с огромными портфелями, полными учебников?

– А тебе, как я знаю, аист принес ребеночка. Мальчика?

– Девочку. Ее зовут Грейс.

Уверена, тот же аист сообщил ей, что мы с Максом развелись.

– Хорошее имя. А это Мейбл.

Элисон представляет мне малышку, всю перемазанную джемом.

– Поздоровайся с тетей, Мейбл.

Та прячет лицо у матери на груди, и мне становится немного легче оттого, что ее светло-серый кардиган из ангоры теперь тоже весь в малиновом варенье. Тем временем моя очередь движется вперед.

– Она немного застенчивая. Фиона тоже здесь. И у нее тоже родилась девочка. Давай, присоединяйся к нам. Так здорово снова встретиться и знать, что у тебя все отлично после всего того ужаса, который вам пришлось пережить.

«После всего того ужаса». После больницы, окончательного диагноза, решения, которое просто невозможно принять родителям. После шумихи в прессе и суда. После того кошмара, когда знаешь, что твой сын умирает…

Я долго смотрю на Элисон, которая тщетно пытается отчистить свой кардиган.

– Нет, спасибо. Я здесь с друзьями.

Отвернувшись от Элисон, я делаю заказ:

– Два бутерброда и чай, пожалуйста.

– Вот сука.

Ларс сидит на полу моей гостиной, возводя башню из пластиковых кубиков. Каждый раз, когда он заканчивает строительные работы, Грейс с веселым смехом ее опрокидывает, и Ларсу приходится начинать все сначала. И так раз за разом.

– Она всегда была такой, просто я этого не замечала.

Возможно, потому что стервозность Элисон прямо не касалась меня. Я смотрю на часы: мне нужно отнести Грейс купаться.

– Завтра я не работаю, – сообщает Ларс, продолжая сосредоточенно складывать кубики.

Дальше следует пауза, которую мне нужно заполнить.

– Значит…

Грейс сметает готовую башню, и Ларс в притворном отчаянии закрывает лицо руками. Моя дочь радостно смеется, и он в ответ улыбается, продолжая говорить со мной:

– Я мог бы остаться. После ужина. На ночь. Но если…

Он снова складывает кубики, не отрывая глаз от яркого пластика.

Похоже, между нами отношения, но они не совсем обычные. У них не было традиционного начала, правда, в последние четыре года в моей жизни все шло вразрез с общепринятыми стандартами.

– Я хотел бы пригласить тебя на ужин, – объявил Ларс, когда Грейс исполнилось шесть недель. – Но поскольку сейчас это не совсем осуществимо, давай устроим ужин у тебя дома.

Все мои сомнения относительно характера этого свидания немедленно развеялись, когда, открыв дверь, я увидела Ларса при полном параде: в темно-синей летной форме и бледно-розовой рубашке с синим галстуком. В каждой руке у него было по сумке.

– Я еще не готова, прости. Ты не посмотришь за Грейс, пока я переоденусь?

Вообще-то я уже переоделась в чистые джинсы и блузку без пятен, но мне следовало облачиться во что-то другое, чтобы Ларс не чувствовал себя слишком разодетым. Достав из шкафа платье, в котором я бы могла кормить малышку, я почувствовала волнение, какого уже давно не испытывала. Я иду на свидание! Причем не выходя из дома.

Ларс принес не только ужин. А еще скатерть, салфетки, посуду и приборы. Он принес цветы и вазу для них, а в центре моего стола поставил свечу в маленьком серебряном подсвечнике. Я стояла в дверях кухни и, смущаясь, смотрела, как он сервирует стол, болтая с Грейс, сидящей на своем детском стульчике. Словно почувствовав, что я наблюдаю за ним, он обернулся, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Нечто особенное промелькнуло между нами, и я внезапно ощутила себя на настоящем свидании.

– Ты такая красивая.

– У меня же есть тарелки, – вспыхнув, произнесла я.

– Но эти я смогу выбросить в конце вечера, чтобы нам не пришлось мыть посуду и мы могли чувствовать себя как в настоящем ресторане.

– Похоже, мне придется платить тебе чаевые за старание. Процентов десять.

– Не менее того. Нам нужны бокалы для вина – я побоялся, что они не выдержат путешествия в сумке.

Я достала из буфета два бокала.

– Держи.

– Я не был уверен, что ты будешь пить.

Ларс поднимает две бутылки: одну с вином, другую с чем-то газированным и безалкогольным.

– Один бокал не повредит.

Мы чокаемся, и я думаю, что вряд ли кто-нибудь другой способен на такие хлопоты, чтобы подарить мне прекрасный вечер.

– Это просто чудесно, – говорю я ему. – Спасибо тебе.

Ларс приготовил мясо по-итальянски с рисом и паприкой и лимонный мусс с ванильным мороженым.

– Прошу прощения, но это не я готовил мороженое.

– Я и так потрясена твоими кулинарными талантами. Надо будет написать благодарственное письмо твоему наставнику.

– Я записался на дополнительные занятия, – сообщил Ларс, чуть покраснев.

Потом мы перешли в гостиную, чтобы выпить кофе. Было как-то странно видеть другого человека там, где всегда сидел Макс. Мне стало грустно оттого, что наша жизнь сложилась не так, как ожидал каждый из нас. Но ведь она редко оправдывает наши надежды.

Мы разговаривали о Грейс, о нашей работе и многом другом. О книгах, политике и феминизме. И хотя мои веки слипались, мне хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

Я проснулась от плача Грейс, сонная и растерянная. Свет был приглушен, и я лежала на диване, все еще в платье, под покрывалом из желтых квадратиков, которое я начала вязать еще у больничной кроватки Дилана, а закончила в своей читальне тремя годами позже.

Где Грейс? И где Ларс?

Меня охватила паника. Я вскочила, запутавшись в покрывале, и бросилась на кухню, из полуоткрытой двери которой падал свет, по пути стянув с себя покрывало и оставив его лежать на полу.

– Грейс!

Встав со стула, Ларс с явным облегчением передал мне дочь. Посмотрев на часы, я поняла, что он три часа держал ее на руках.

– Я подумал, что тебе нужно отдохнуть.

– Мне очень жаль, Ларс. Наверное, ты думаешь, что я такая невежливая.

Отвернувшись, я стала кормить Грейс, стыдливо придерживая платье и размышляя, найдется ли еще одна женщина, которая на первом свидании кормила бы грудью ребенка.

– Я думаю, что ты прекрасная молодая мама и отлично справляешься. Теперь я с чистой совестью могу вас покинуть.

На первом свидании мы так и не поцеловались. Это случилось лишь на втором, две недели спустя, когда мы с Грейс встретились с Ларсом в Доме бабочек. Все произошло как-то само собой.

– Ты мог бы остаться, – предлагаю я сейчас, словно взвешивая эту идею.

Просто повторяю за ним, не говоря ничего определенного.

– Только если ты сама этого хочешь.

Сердце мое колотится, потому что я и вправду этого хочу, но, Господи, как же это сложно – у меня восьмимесячный ребенок, кожа на животе растянулась и обвисла…

Наш с Максом секс после рождения Дилана представлял собой неуверенные, осторожные и болезненные попытки возобновить супружеские отношения. А этот человек знал меня раньше и видел, как изменилось мое тело во время беременности и после родов. Я сажусь на пол рядом с Ларсом. Он обнимает меня, и я всем телом прижимаюсь к нему.

– Я уже немолода, – неуверенно произношу я.

– Я тоже.

– Рождение ребенка… мое тело… – запинаясь, бормочу я.

Ларс поворачивается ко мне.

– Ты прекрасна. Ты всегда казалась мне такой красивой, с самого нашего знакомства. Если бы ты только знала, как трудно мне было уйти от тебя в тот вечер в Йоханнесбурге.

Ларс наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я буквально растворяюсь в нем. Этот мужчина был рядом, когда я рожала. Видел меня спящей и кормящей ребенка, присматривал за моей дочкой, пока я была в душе, и отдал ее мне, когда я вышла, обернутая полотенцем. Мы созданы друг для друга.

Глава 49

Макс

2018

Глен сидит на полу и осторожно водит кистью по плинтусу, высунув от усердия кончик языка, точно так же, как Блэр, когда она красит утром ресницы. Он работает со мной уже шесть месяцев. Начав, как помощник, приходящий раз в неделю, он со временем стал учеником, за обучение которого я получаю плату. Эта Джессика Миллер знает свое дело.

К концу дня Глен в последний раз сложит свои кисти – комбинезон я оставляю ему, – и завтра его место займет Микаэла. Как и у Глена, у нее синдром Дауна, но мелкая моторика рук у нее хорошая, и работать ей интересно. Остается только узнать, смогут ли мои клиенты оценить ее исполнение песен из мюзиклов в той же степени, как и я.

Остановившись рядом с домом Блэр, я стаскиваю с себя комбинезон и оставляю его в фургоне. Мои руки покрыты брызгами краски, которые каждый вечер исчезают в душе, чтобы назавтра появиться вновь. Мне нравится это осязаемое доказательство моей работы, мне оно кажется гораздо весомее, чем распечатанный отчет или стенограмма переговоров.

Я звоню в дверь. Вообще-то у меня есть ключ, но, когда дети дома, я им не пользуюсь. Блэр украсила квартиру, и на двери висит праздничный венок с крошечными серебряными колокольчиками, подвешенными на красных ленточках. Они звенят, когда Логан открывает дверь.

Он протягивает мне руку для рукопожатия, опустив ее на уровень бедра, но быстро отдергивает ее, прежде чем я успеваю до нее дотянуться.

– Не успел! – смеется он. – А в «Королевскую битву» мы сыграем?

– Конечно. А где мама?

– Готовит.

В холл выходит Блэр в фартуке. Целуя ее, я чувствую неуместное шевеление в джинсах. Вероятно, она тоже чувствует это, потому что улыбается и сообщает, что душ свободен и я могу им воспользоваться.

– Лучше прими холодный, – тихо добавляет она.

Я смеюсь.

– О чем смех? – спрашивает Логан.

– Так, ни о чем. «Королевская битва» или «Спасение мира»? – интересуюсь я, следуя за Логаном в гостиную.

– Нам нужен телевизор, – объявляет он сестре, которая, схватив пульт, прижимает его к груди.

– Привет, Брианна, – весело говорю я, но она словно не замечает моего присутствия.

– Я его смотрю.

– Ты его целый день смотришь, теперь моя очередь. Макс, скажи ей.

Я поднимаю руки, словно сдаюсь.

– Это не мой дом, здесь у вас свои правила, приятель. Поиграем в другой раз.

Пнув диван, Логан уходит на кухню, чтобы пожаловаться матери на сестру. Я сажусь на диван. Брианна сосредоточенно смотрит в телевизор.

– Как дела в школе?

Молчание.

– Интересная передача?

На экране девушка в мини-юбке стоит на столе в школьной столовой, выкрикивая что-то неуважительное.

– Выглядит неплохо, – вру я.

Громко вздохнув, она берет пульт и переключает канал.

– Ладно, хватит. – Похоже, терпение у меня кончается. Встав, я выключаю телевизор. – Мы идем гулять.

– Желаю приятно провести время, – бросает Брианна, явно подразумевая обратное.

– Нет. Ты и я. Мы идем покупать вафли и разговаривать на нейтральной территории. Потому что я не хочу, чтобы твоя мама расстраивалась.

Брианна сдается. Хоть ей и не нравится, что я встречаюсь с ее матерью, она все же хорошая дочь.

– Ладно, – соглашается она, поднимаясь с дивана. – Но только есть я ничего не буду.

– Дорогая, – окликаю я Блэр, заглядывая на кухню. – Мы с Брианной идем есть вафли. Скоро вернемся.

– Ты… – начинает Блэр, но тут же осекается. – Хорошо! Просто здорово!

Мы идем в «Бутчер энд Бургер», где Брианна под напором кулинарных соблазнов забывает о своей угрозе. Пробормотав «спасибо», она окончательно сдается при виде тарелки с ароматной горой вафель, которую я ей покупаю. Мы садимся на высокие хромированные стулья, и я пытаюсь сообразить, как достучаться до этого колючего подростка. Но она меня опережает:

– Мне не нужен еще один папаша. У меня уже есть отец.

Эта фраза меня не удивляет. Я насмотрелся достаточно фильмов о подростковых комплексах и рад, что она наконец заявила об этом в открытую.

– Я тебя понимаю.

Отправив в рот ложку заварного крема, я жду, пока он там растает.

– Дело в том, Брианна, что я люблю общаться с тобой и Логаном. И не только потому, что вы классные ребята, но и… потому, что моего собственного сына больше нет на свете.

Глаза Брианны чуть расширяются. О Дилане она знает, но я никогда не говорил о нем в присутствии детей. Я вообще стараюсь о нем не говорить, потому что, раз начав, я уже не могу остановиться.

– Он любил гулять. Даже в холод и дождь. Когда он начал ходить, то не пропускал ни одной лужи, чтобы в нее не залезть, и мы на всякий случай брали с собой сменную одежду. – Я улыбаюсь этому воспоминанию. – И даже после того, как он заболел, и мы возили его в инвалидном кресле, он все равно обожал бывать на улице и во время дождя откидывал голову и открывал рот.

Брианна смотрит на вафли, щедро сдобренные мороженым и горячим шоколадом.

– Мою сестру мама тоже возила в инвалидном кресле.

– Я знаю.

Осторожно, Макс. Не испорти все дело.

– У нас с твоей мамой много общего.

Я ем заварной крем, стараясь не показать своего волнения. Брианна долго молчит, а я прокручиваю в голове все возможные варианты нашего разговора, отметая их один за другим. Я хочу сказать ей, что ее мама спасла меня. Что она снова заставила меня улыбнуться, что без нее я никогда не буду счастлив. Без нее я, возможно, по-прежнему прятался бы под розовым одеялом. Мне хочется сказать ей, что только Блэр может рассмешить меня, как это раньше делала Пипа. Но ведь Брианна еще ребенок. Поэтому я молча ем свой крем, а она поглощает мороженое, и каждый из нас погружен в собственные мысли.

– Мы занимались английским, – сообщает Брианна после пятиминутного молчания, нарушаемого лишь звяканьем наших ложек. – В школе, – добавляет она, подняв на меня глаза.

– Здорово.

– А Мария Перес подвернула ногу на физкультуре, и ее увезли на неотложке.

– А вот это уже не здорово.

– Никто не любит Марию Перес, – пожимает плечами Брианна.

Глава 50

Пипа

2017

Скамейка стоит на холме напротив парка, куда мы с Максом приводили Дилана. Мы как раз играли там, когда пришли плохие новости из больницы. Мы с Диланом сидели в песочнице, у меня зазвонил телефон, и я, зажав одно ухо, отошла чуть в сторону от резвящихся детей.

«Мы получили результаты анализа крови Дилана. С вами хочет поговорить консультирующий врач. Когда вы сможете приехать? Нет, завтра поздно. Вам лучше приехать сегодня».

Скамейка сделана из тикового дерева. У нее изогнутая спинка и гладкие подлокотники. На ней – серебряная табличка, которую я начищаю рукавом всякий раз, когда прихожу сюда.

«Дилан Адамс 05.05.10–16.04.13»

Мы развеяли прах Дилана вместе с горстью семян луговых трав. Теперь вокруг скамейки растут дикие цветы, наполняя воздух ароматом, на который слетаются пчелы. А лютик и примула расцветили землю пятнышками солнечного света.

– Мама!

Грейс год и два месяца, и каждый день приносит ей новые открытия.

– Я вижу! Молодец!

Сегодняшнее заключается в том, что, если отвернуться от мамы и, наклонившись, посмотреть между ног, мама окажется вверх ногами. А если наклониться еще больше, то сделаешь кувырок и окажешься сидящей на земле. Грейс проделывает это раз за разом, пока у нее не начинает кружиться голова.

Я смотрю вниз на детскую площадку, где какая-то женщина пытается справиться с несколькими маленькими детьми. В то время как один из них стоит у ворот, второй бежит к качелям, а третий делает попытку сбежать. Четвертый стаскивает пальто, только что надетое на него матерью. Мне это напоминает отару овец, не слишком успешно охраняемую овчаркой, и я невольно улыбаюсь. Со стороны стоянки появляется мужчина. Миновав площадку, он начинает взбираться на холм.

– Грейси, твой папа идет.

Не завершив очередной кувырок, девочка падает на четвереньки и только потом, чуть пошатываясь, встает.

– Папа!

Грейс бежит к нему вниз по дорожке, и я напрягаюсь, ожидая неминуемого падения, содранных коленок и громкого рева.

Но Макс, предвидя это, бежит ей навстречу и успевает подхватить дочь на руки, по-медвежьи обняв ее, прежде чем опустить на землю. Они поднимаются на холм, держась за руки, и я слышу, как Грейс что-то лепечет ему на своем собственном языке.

– Привет, – говорит Макс, целуя меня в щеку.

Развод требует обоюдных усилий, и я очень рада, что мы с Максом не только общаемся, но и остались друзьями. Лучшими друзьями, потому что я не хочу знать подробностей его отношений с Блэр, а он, как мне кажется, не стремится узнавать что-либо о наших с Ларсом. После рождения Грейс они несколько раз встречались, соблюдая взаимную вежливость, но до совместных походов в паб дело вряд ли дойдет, что вполне естественно. Макс по-прежнему живет в Великобритании, но много времени проводит в Чикаго. Мы с Блэр общаемся в фейсбуке, что очень современно и цивилизованно и означает, что я больше не позволяю себе фотографироваться со спутанными, словно у куклы Грейс, волосами и без косметики на лице.

– Проголодались?

Я открываю корзинку, которую притащила на вершину холма, и расстилаю коврик для пикников.

– Грейс, ты не поможешь мне выложить продукты?

Она вынимает батон, хумус, оливки, паштет и сыр, пробуя все подряд, прежде чем найти для всего этого место на коврике.

Встав на колени рядом с Грейс, Макс открывает рюкзак и достает из него три пластиковые кружки, маленькую бутылку шампанского и коробку яблочного сока. Кружки он ставит на скамейку, чтобы легче было разливать напитки.

В его квартире, расположенной в получасе езды от нашего дома, есть розовая детская для Грейс, полная ее одежды и игрушек. Один раз в две недели, когда я ухожу на работу, Макс остается в нашей бывшей гостиной. Он продолжает работать в английском офисе своей компании, потому что Честер в конце концов согласился на просьбу Макса проводить больше времени в Великобритании. Иногда, приходя домой, я обнаруживаю, что Макс приготовил ужин и мы едим его вместе. Как ни странно, теперь мы ладим гораздо лучше. Я часто думаю, что мы развелись очень вовремя, словно кто-то открыл крышку кастрюли, не дав убежать вскипевшему содержимому.

– С днем рождения, Дилан, – тихо произносит Макс, чокаясь со мной своей кружкой.

– С днем рождения, Дилан.

На глаза наворачиваются слезы. Смахнув их, я с улыбкой смотрю на нашу чудесную дочь, которая, сжав в руке горсть оливок, другой поднимает кружку с соком.

– Грейси!

Она «чокается» с нами, ударяя своей кружкой в наши.

Макс качает головой.

– Сегодня день рождения твоего братика Дилана, а не твой. Его седьмой день рождения.

Взглянув на меня, он меняет тон:

– Ему исполнилось семь лет.

– Я знаю.

Мы едим наш провиант, потом Грейс начинает капризничать, и я отсылаю их с Максом на детскую площадку. Убрав оставшуюся еду, вылив недопитый Грейс сок и подобрав мусор, я сажусь на скамейку Дилана. Над примулой порхает бабочка.

– Я стащила твой велосипед с чердака, чтобы на нем каталась Грейси. Ты помнишь свой трехколесник? У него еще сзади была ручка, чтобы мы могли его толкать, когда твои ножки уставали. Грейс он очень нравится. Я сказала ей, что он был твоим. Ты знаешь, я все время рассказываю ей о тебе. Она пока не понимает, но со временем все поймет.

Я смотрю на детскую площадку, где Грейс сидит на качелях. Макс тихонько раскачивает их, придерживая дочку за плечо. Я представляю, как она лепечет: «Еще, папа, еще!»

– Как жаль… – начинаю я, проводя большим пальцем по краю скамейки. – Как жаль, что все так случилось.

Я вспоминаю, как доктор Лейла Халили сказала мне тогда в кафе: «Я могла ошибаться… но могла и оказаться права».

– Может, нам надо было отвезти тебя в Америку? А вдруг бы лечение помогло? И я сейчас дарила бы тебе новый велосипед, а не…

Я обрываю себя. Не для этого мы обустроили это место. Я хочу, чтобы эта скамейка была светлым местом, куда мы с Максом – и Грейс, когда вырастет, – приходили бы вместе или поодиночке и вспоминали время, проведенное с нашим чудесным мальчиком. Мне хочется, чтобы на эту скамейку садились уставшие люди и любовались цветами, которые появились здесь в память о Дилане. А заметив серебряную табличку с датами, они бы вспоминали, что жизнь коротка, и вечером чуть крепче обнимали бы собственных детей. Ведь я отдала бы все, чтобы еще хоть раз обнять своего мальчика.

На детской площадке Грейс успела подружиться с мальчиком чуть меньше ее самой. Его мать стоит рядом и разговаривает по телефону. Дети копаются в щепках коры, собирая ее в кучи, а потом бегают вокруг них, пока не упадут. Мы с Максом, прислонившись к ограждению площадки, наблюдаем за ними.

– Столько всяких игрушек и игрового оборудования, а ей нравится копаться в мусоре, – с тайной гордостью произносит Макс.

А потом неожиданно сообщает:

– Честер хочет, чтобы я возглавил американский филиал. Это своего рода повышение. Меньше перелетов, больше стратегии.

Какое-то время я молчу.

– И что ты ответил?

– Естественно, нет. Ведь здесь у меня Грейс.

Но этот ответ прозвучал как-то слишком поспешно и категорично. Если он так уверен, зачем ставить в известность меня?

– А что думает Блэр?

Макс ковыряет носком ботинка кору.

– Я стараюсь проводить с ней как можно больше времени, но она считает, что жить порознь тяжело. Это…

Макс ищет слова, которые, объяснив мне ситуацию, не сделают его предателем.

– Это вносит напряжение в наши отношения.

– Ты хочешь получить эту работу? Если оставить в стороне ее местоположение?

– Да, черт побери. Это отличный вариант. Я устал от постоянных разъездов. Мне надоело сидеть на чемоданах. Хочу просыпаться в одном и том же месте, играть в футбол…

Я смотрю на Грейс. Когда Макс улетает или сидит в своей квартире, она общается с ним по скайпу. Так в чем разница, если он будет жить в Чикаго?

– Ты должен согласиться.

– Нет, это будет нечестно.

– Ты же там родился, Макс. Там живет твоя мать. Ты же переехал в Англию из-за меня, но…

Мы же развелись.

– Мы с Грейс будем тебя навещать – я же могу летать бесплатно.

Я касаюсь его руки, и он поднимает на меня глаза.

– Не стоит отказываться только из-за нас. У тебя должна быть собственная жизнь.

– А как же ты? Как у тебя с Ларсом?

Мне, как всегда, странно слышать его имя из уст Макса.

– У нас все хорошо. Мы уже запланировали отпуск. Поедем в Озерный край и будем жить там в кемпинге.

– Мы ведь с тобой туда так и не собрались, правда?

В голосе Макса слышится горечь, и я чувствую себя последней стервой. Не надо было говорить, куда мы едем, не стоило напоминать ему о неисполненном обещании. Я пытаюсь исправить ситуацию:

– Он хочет, чтобы мы поженились, но я этого не хочу.

Но это не совсем так. Ларс уже несколько раз заговаривал о женитьбе, но никогда не давил на меня, а я никогда не говорила окончательного «нет». Сейчас я просто хочу показать Максу, что и у меня не все так просто.

– Почему?

Я пожимаю плечами. Если я не могу сказать ничего определенного Ларсу, то уж Максу тем более.

– У тебя тоже должна быть собственная жизнь, – с кривой усмешкой говорит Макс.

– Один-ноль, – смеюсь я. – Мы с тобой словно образцовая разведенная парочка с рекламного плаката.

Но Макс не поддерживает шутку. Отвернувшись, он смотрит на Грейс, увлеченно играющую со своим новым другом, и я знаю, что мысленно он представляет, что это наш сын. Наш Дилан. Потому что о том же самом думаю я.

– Жаль, что все так случилось.

– Врачи делали то, что считали правильным.

Макс поворачивается ко мне.

– Я не о Дилане. О нас с тобой.

Он снова отворачивается.

– Я бы хотел, чтобы у нас все было по-другому.

Глава 51

Макс

2019

Блэр дремлет в своем кресле, накрывшись свитером, как одеялом. Ее голова покоится рядом с моей, длинные ресницы почти лежат на щеках. Десять дней во Флориде не прошли даром – она загорела, и ей это очень идет.

– Перестань на меня смотреть, – говорит она, не открывая глаз.

Я целую кончик ее носа, и она улыбается. Через проход от нас сидят Брианна и Логан. Каждый из них смотрит свой фильм: «Проект “Рози” и «Хоббс и Шоу» соответственно. В отличие от своей матери они не обладают шестым чувством и не замечают, что я наблюдаю за ними. На Логане кепка с Черной Пантерой, которую мы купили ему в Диснейленде, надвинутая на глаза так низко, что я удивляюсь, как он вообще может что-то видеть. Брианна десять дней не снимала с головы блестящего ободка Алисы в комплекте с ушами Минни Маус и только в аэропорту стащила его с головы и сунула в чемодан. Она в том опасном возрасте, который называется переходным, и никогда не знаешь, чего от нее ожидать.

В аэропорту дети переругиваются между собой: огорчение в связи с концом каникул усугубляется задержкой багажа. Когда транспортер наконец приходит в движение, на ленте появляется сумка Логана и наш с Блэр большой чемодан. Но розовый рюкзак с надписью «Брианна Арнольд» все никак не показывается.

– Он вызвал подозрение у службы безопасности.

– Заткнись.

– Они его досматривают.

– Заткнись!

– Сейчас они, вероятно, перетряхивают твое нижнее белье.

Логан прикладывает воображаемый бюстгальтер к своей костлявой груди и говорит голосом воображаемого охранника:

– Джентльмены, здесь слишком мало места для взрывчатых веществ – можно пропустить.

– Мама!

Брианна сбивает с Логана кепку.

– Ой! Мама!

– Прекратите немедленно, вы оба! Ведете себя хуже мелюзги.

– Закажем ужин на дом? – спрашиваю я Блэр. – Домашние хлопоты отложим до завтра.

Блэр благодарно кивает, и тут на ленте появляется розовый рюкзачок Брианны.

Мы двигаемся к парковке, когда я замечаю Пипу с ее экипажем. Они идут строем, похожие на бескрылых тропических бабочек – десять стюардесс в красной форме и два пилота с золотыми нашивками на рукавах. За собой они везут чемоданы на колесиках, и я вспоминаю, как вытаскивал чемодан Пипы из багажника ее машины, нес наверх и клал на кровать.

– Я вас догоню, – говорю я Блэр, передавая ей ключи от машины. – Просто я хочу…

Но она тоже их увидела.

– Иди, – улыбается она. – Я сама довезу чемодан.

Пипа разговаривает с высокой чернокожей девушкой модельной внешности. Похоже, они обсуждают вчерашний вечер. Бар, в котором они были, ужин, который им там подавали. Магазины, достопримечательности, общение.

– Пипа!

Она тотчас же оборачивается, и на ее лице появляется улыбка, словно она ожидала меня увидеть.

– Одну минуточку, – говорит она своим коллегам.

Крепко обняв меня, она спрашивает:

– Куда ты летал?

– В Диснейленд.

– С Блэр и ее детьми? Вам понравилось?

– Очень. Рад тебя видеть. Я хотел… хотел поговорить с тобой.

В глазах Пипы мелькает беспокойство – отголосок тех времен, когда все наши новости были плохими, – и я спешу ей сообщить:

– Я собираюсь жениться на Блэр.

Пипа чуть приоткрывает рот, но ничего не говорит. Я ищу на ее лице выражение озабоченности, неодобрения, сожаления или чего-то в этом роде.

– Ты считаешь, мы слишком торопим события?

– Нет, я думаю, это прекрасно. Я так рада за тебя, Макс, и желаю тебе счастья.

– Мы бы хотели пригласить тебя на свадьбу, если, конечно, ты не сочтешь это неуместным.

– Я обязательно приеду.

Ее глаза сияют. За ее спиной в ста ярдах от нас красно-синий строй застыл без движения. Они ждут ее. Пипа ловит мой взгляд. Чуть в стороне от остальных стоит импозантный пилот.

– Это Ларс?

Она кивает, чуть порозовев. Так обычно вспыхивают, когда слышат имя любимого человека.

– Я могу…

– Познакомить нас?

Когда вы много лет заканчивали фразы друг за друга, от этой привычки довольно трудно избавиться.

– Не возражаю.

Ларс высокий, светловолосый и с голубыми глазами. Он старше меня, хотя какое мне до этого дело. Рукопожатие у него крепкое, но не агрессивное. Метить территорию ему явно незачем.

– Пипа все время говорит о вас, – с места в карьер начинает он. – Я рад, что наконец вас увидел.

– Я тоже.

Они отлично смотрятся вместе, хотя для бывшего мужа это довольно странное признание. Хорошая пара. Видно, что счастливы. Это как раз то, чего я искренне желаю Пипе.

Я смотрю, как они возвращаются к остальным, органично вливаясь в их ряды. Девушка с модельной внешностью оглядывается на меня – «Так это твой бывший муж?», – и я с улыбкой направляюсь к автостоянке.

Как-то странно влюбляться во второй раз. Я бы все отдал, чтобы вернуть то последнее лето перед больницей, когда мы еще не знали, что Дилан болен, перед нами не стоял этот страшный выбор и мы с Пипой еще не стали отдаляться друг от друга.

И все же, если бы мы по-прежнему были вместе, я бы не узнал счастья с Блэр. Не просыпался бы каждое утро с надеждой в сердце, не видел бы рядом на подушке копну кудрявых волос. Не занимался бы любимым делом в родном городе и не имел бы учеников, которые заставили меня по-другому взглянуть на мир.

Я не могу прожить две жизни. У меня есть только одна. Вот эта.

Глава 52

Пипа

2019

Свадьбы бывают разные. Вторые обычно не похожи на первые. Они как-то тише и осмотрительней.

Но волнений и переживаний все равно не меньше.

У меня замирает сердце, когда мама критически осматривает меня, снимая невидимые пушинки с моего платья и возвращая на место выбившиеся прядки волос.

– Превосходно, – говорит она, прослезившись. – Пипа, ты просто великолепна.

На мне подвенечное платье. Я сомневалась, нужно ли оно вообще, но мама, Джейда и даже Ларс меня уговорили.

– Это на тебя все будут смотреть, – заявил он. – Ты должна купить самое красивое и пышное платье.

Оно не пышное, но очень красивое. Атласная юбка облегает бедра, сужаясь к коленям и расширяясь книзу, образуя подобие шлейфа. Лиф открытый и без бретелек, но старинное кружево прикрывает мои плечи и руки, собираясь сзади на талии и свободно струясь вниз. Даже Джейда, убеждавшая меня остановить выбор на платье от Вивьен Вествуд, в конце концов сдалась.

– Это то, что нужно! – воскликнула она, сложив ладони и прижав большие пальцы к губам.

Я посмотрела за спину, чтобы увидеть этикетку.

– Но оно же чудовищно дорогое.

– Но ведь замуж выходишь только…

Джейда осеклась, и я с кривой усмешкой закончила предложение за нее:

– Дважды.

Я посмотрела на себя в зеркало. Золотистое кружево оживляло мое лицо и без косметики. Это действительно было «то, что нужно».

– Мама красивая, – лепечет Грейс, протягивая ко мне руки, и я поднимаю ее и кружу.

– Грейс тоже красивая.

На ней белое платье, расшитое лютиками, с сетчатой нижней юбкой, которую она успела продемонстрировать всем в зале регистрации и на автостоянке. Я вспоминаю Дилана в полтора года, когда он был одержим балетными пачками и целыми днями не снимал розовую. Я стискиваю Грейс, пока она не начинает вырываться, и целую ее в носик. Ей сейчас три, чуть больше, чем было Дилану, когда он умер. Мы никогда их не сравниваем. Грейс – ярко выраженная индивидуальность, вовсе не похожая на старшего брата, и она уверенно и энергично прокладывает в этом мире собственный путь.

– Не запачкай мамино платье.

Мама отводит от моей юбки туфельки Грейс – белые с желтыми ленточками.

– Ничего страшного.

Прижав ее к бедру, я вспоминаю, как тряслась над своим первым свадебным платьем и как мама принесла в церковь утюг, чтобы в последний момент погладить в ризнице измявшиеся части платья. Дверь комнаты открывается, и на пороге появляется мой отец.

– Готова?

Я вдруг начинаю ужасно нервничать. Поцеловав меня, мама идет к своему месту, а Джейда в простом платье-рубашке, которое она сочла самым подходящим для подружки невесты, бросив последний взгляд в зеркало, забирает у меня Грейс.

– Пойдем, принцесса, поможем маме выйти замуж.

Вручив Грейс букетик желтых цветов, она хватает свой, и они встают у двери в зал. Я беру под руку отца.

– Никогда бы не подумал, что мне придется делать это снова, – говорит он.

– Но ты же не считаешь, что я совершаю ошибку?

Я пытаюсь прочитать на его лице, что он думает на самом деле. В прошлый раз он отвел меня в сторону, пока гости рассаживались по местам, взяв в руки листочки с церковными гимнами, и сказал, что, если я передумаю – «даже если мы уже пойдем по проходу или ты будешь стоять у алтаря», – достаточно будет одного моего слова. И наплевать, что подумают гости.

– Тебе не понравился Макс? – спросила я его несколько лет спустя.

– Конечно, понравился. Но ты мне дороже.

Сейчас мне кажется, что именно так отец и считает, и я размышляю, что буду делать, если он скажет мне это снова. Но отец, улыбнувшись, прижимает мою руку к себе.

– Никто из нас не знает, что нас ждет, милая. Мы можем лишь выбирать путь, по которому пойти.

– Я люблю его, – просто говорю я, и отец кивает.

– Тогда все в порядке.

Значит, начинаем с нуля.

Но центром внимания сразу же становится Грейс, когда ее громкий вопль накрывает зал, словно океанская волна. Все немедленно встают, чтобы посмотреть, как моя девочка медленно идет по проходу в сопровождении Джейды, которая, задрав подбородок, вышагивает, словно модель по подиуму. Я не вижу ее лица, но знаю, что оно серьезно и сосредоточено, о чем говорят строго сдвинутые брови.

Мое же собственное лицо не выражает ничего особенного, и только слегка порозовевшие щеки и растерянная улыбка выдают мое волнение. Отец идет неторопливо, а мне так и хочется побежать, чтобы поскорее выйти замуж и обрести свою вторую половину, без которой я не могу стать единым целым. Я замечаю Тома и Алистера, а с ними их семилетнюю дочь Дарси. Из глубины зала на меня смотрит Ларс. Мое сердце замирает. Он опускает голову в старомодном джентльменском поклоне, как бы выражая восхищение мной и моим платьем. «На тебя все будут смотреть».

Грейс, увидев Макса, вырывается от Джейды и, роняя из своего букета лепестки, бежит и врезается в него, требуя поднять ее на руки. Зал ахает, и по нему прокатывается смех. Отец целует меня в щеку и, прошептав: «Я горжусь тобой, милая», оставляет меня.

Регистратор просит всех занять свои места. Джейда садится рядом с Ларсом, а я подхожу к Максу, у которого на шее, как обезьянка, висит Грейс. И когда начинается церемония, весь зал исчезает, и остаемся только мы с Максом и Грейс и регистратор, возвращающий нам семью.

До суда

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть,

И это решило все остальное.

Роберт Фрост

(Перевод Г. Кружкова)

Глава 53

Лейла

Лейла гадает, есть ли у судьи семья. Навестили ли его в выходные дети, играл ли достопочтенный Меррит со своими внуками, думал ли о предстоящей неделе и решении, которое он должен принять? Пойдет ли он сегодня вечером домой, будет ли ужинать со своей женой, обсуждая соседей, сбор мусора или поход в театр? Или он будет сидеть за закрытой дверью своего кабинета, надеясь, что принял верное решение? Лейла уверена, что это дело он не забудет до конца своих дней, как, впрочем, и она.

Достопочтенный Меррит выслушал все свидетельские показания, и сейчас ему предстоит подумать о будущем, как это делают сама Лейла и Макс с Пипой. Какая жизнь ждет Дилана, если он пройдет курс лечения в Америке? А что ждет его при паллиативном лечении? Что для него лучше? Что гуманнее? Что правильнее? Судья будет задавать себе вопросы, пытаясь найти ответы в свидетельских показаниях.

И вот он принял решение.

У Лейлы кружится голова, словно она бежала на короткую дистанцию и резко остановилась за финишной чертой. Ее тело неподвижно, но пульс продолжает бешено биться, а в крови в поисках выхода все еще бродит адреналин.

Оглядывая зал суда, она видит не людей, а их эмоции. Ожидание. Страх. Горе. Сожаление. Решимость. Пипа с Максом, взявшись за руки, смотрят прямо перед собой. Лейла в первый раз видит людей, которые бы так подходили друг другу. Так жаль, что им пришлось пройти через все это, но, возможно, это сделает их сильнее. Они ведь нужны друг другу, какое бы решение ни вынес судья.

– Я бы хотел поблагодарить врачей и многочисленных экспертов, дававших свидетельские показания в последние три дня.

Судья Меррит говорит медленно, четко произнося каждое слово.

– Вы проводили лечение Дилана достойно и с состраданием, заслуживающим всяческой похвалы. Еще в большей степени я благодарю родителей Дилана, Макса и Филиппу Адамс, которые вели себя в этой чрезвычайно трудной ситуации с мужеством и достоинством, всей душой болея за своего сына и безоглядно отстаивая его интересы.

Родители Дилана буквально высохли от горя. Лейла пытается представить, что чувствуют эти люди, выставляя свой личный ад на всеобщее обозрение, но у нее ничего не получается. В ней закипает гнев против медика Джима, столь безжалостно предавшего Адамсов.

– Мне чрезвычайно трудно вынести решение, но его характер предельно ясен. Я должен принять его в интересах Дилана, с учетом всех человеческих и медицинских факторов.

Лейла знает, как тяжело приходится родителям, когда их дети проходят интенсивную терапию. Еще тяжелее сознавать, что они могут не выжить. И совсем уж невыносимо, когда тебе предстоит распорядиться их жизнью.

– Суть этого печального дела состоит не в том, чтобы решить, продлит ли протонная терапия жизнь Дилана, – продолжает судья. – Главное здесь – качество этой жизни и что считать жизнью вообще.

Как же тяжело переживать все это на публике! Проходить мимо газетных киосков, завешанных твоими фотографиями, бесконечно слышать по радио свою фамилию. Читать газеты, где расписывают то, что мучает тебя по ночам.

К горлу Лейлы подкатывает тошнота.

– Мое решение основано не на собственных представлениях, а на том, что я считаю оптимальным для данного ребенка в данных обстоятельствах. Оно принято на основе законов, которые определяют нашу жизнь и защищают нас.

Лейла встает и быстро идет к выходу, хотя ей хочется бежать отсюда со всех ног. Ее шаги гулко раздаются в тишине зала, словно в пустоте, когда упавшая булавка может звенеть, как металлический прут. Судья Меррит не прерывает свою речь, никак не среагировав на ее бегство. Дверь зала бесшумно закрывается, и Лейла выходит в вестибюль.

Там жизнь идет своим путем. Люди снуют между залами, где проходят заседания суда. Толпятся адвокаты, свидетели, истцы и ответчики. И еще журналисты. На улице ее ждут Хабиба и Вильма. Жизнь продолжается.

Но для Пипы и Макса Адамсов – и для Дилана – жизнь уже не будет прежней. И Лейла внезапно понимает, что не стоит быть рядом с ними в этот критический момент, превращая в развлечение трагический перелом чужой судьбы. Она не может запретить газетам писать о них, а телевидению устраивать шоу. Не имеет возможности призвать миллионы людей в твиттере не вторгаться в чужую личную жизнь со своими комментариями. Не может прогнать толпу, окружившую суд. Но может зажать собственные уши, чтобы, щадя чужие чувства, оставить Пипе и Максу крошечный островок уединения.

И Лейла ждет за дверями суда, думая о мальчике с темными мягкими локонами, о его пустой детской и родителях, которые любят друг друга, но своего сына любят сильнее.

Через несколько минут двери зала откроются и начнется новая глава в жизни Дилана. Что бы там ни решил судья, для Макса с Пипой все изменится безвозвратно, и до конца своих дней они будут сомневаться в правильности своего выбора. Но, стоя на распутье, вы видите не конец пути, а лишь начало дорог. Все, что вы можете сделать, это выбрать одну из них и двинуться по ней, надеясь, что кто-нибудь пойдет с вами.

У Лейлы за спиной возникает шум. Обернувшись, она видит, что дверь зала открыта, а Пипа и Макс все дальше отодвигаются друг от друга.

Все кончено. И все только начинается.

1

Hen party – традиционный свадебный девичник в Великобритании, на который девушки наряжаются так, чтобы в наряде у каждой присутствовал элемент розового цвета. (Прим. ред.)

2

Иранский суп. (Прим. ред.)

3

Специи, пряности. (Прим. ред.)

4

Фут – мера длины, соответствующая 0,3048 метра. Таким образом, рост приблизительно равен 1 м 83 см. (Прим. ред.)

5

Ярд – мера длины, равная 0,9144 метра; 50 ярдов соответствует 45,72 метра. (Прим. ред.)

6

«Шоу Дрю Кэри» – американский комедийный телевизионный сериал, созданный самим Кэри. (Прим. ред.)

7

Бывший район компактного проживания эмигрантов из Италии. (Прим. ред.)

8

Приложение для путешественников; сайт «честных отзывов» на туристические объекты. (Прим. ред.)

Content

Клэр Макинтош
После финала

Пролог

До суда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

После суда

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

До суда

Глава 53

1