Элоди Харпер

Дом волчиц

Elodie Harper

The Wolf Den

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

The Wolf Den

Copyright ©Elodie Harper, 2020

All rights reserved.

Design & Illustration: Holly Ovenden

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Со всей моей любовью посвящается Эжени, Рут и Тому — моим сестрам и брату по крови и свойству

Слово lupanar (лупанарий) для римлян имело два значения: публичный дом и волчье логово, а слово lupa могло означать как проститутку, так и волчицу.

74 год нашей эры. Фебрариус

Глава 1

Термы, вино и секс приближают судьбу.

Древнеримская максима

Окутанная исходящим от кожи паром, она молитвенно складывает ладони и откидывается на спину в теплой воде. Легкие волны плещут ей в шею. Кругом смех и женские голоса, смешение звуков эхом отражается от камня. Она пропускает шум мимо ушей и сосредоточивает внимание на своих пальцах, водя ими по поверхности и глядя, как с них капает вода и поднимается пар. «Эти руки могли быть чьими угодно, — думает Амара, — они могли принадлежать любому. Но они принадлежат Феликсу».

Затем чьи-то пальцы переплетаются с ее, нарушив задумчивость Амары. Виктория рывком вытаскивает ее из воды.

— Амара! Ты же волосы намочишь! Нельзя лежать на спине! — Пощипывая ногтями кожу девушки, Виктория пытается взбить ее кудри, поникшие и липнущие к плечам. — Они у тебя как крысиные хвосты. О чем ты только думала?

Амару захлестывает тревога: как можно быть такой беспечной, ведь она сегодня столько отдыхала!

— Я не знаю, я…

— Все не так уж плохо. — Она оборачивается и видит неслышно подошедшую к ним Дидону. Та смотрит на них, слегка нахмурив брови. — Почти незаметно.

— Какая разница! Мужчины приходят сюда не ради волос, — произносит другой, куда менее приветливый голос.

Драука, самая ценная женщина Симо, наблюдает за ними с противоположной стороны узкого бассейна. Поднявшись из воды, она вскидывает руки и раскачивается из стороны в сторону. Темные волны ее волос блестят как вороново крыло. Позади нее, за округлыми арочными окнами, сереет плоское море. Девушки не могут отвести взгляд от ее тела. Амаре вспоминается статуя Елены Троянской, которую она видела еще в Афидне, когда у нее было другое имя и другая жизнь.

— Венера Помпейская! — в преувеличенном изумлении ахает Виктория, хватаясь за Амару. — Богиня ходит среди нас! О, убереги мои глаза от своей неземной прелести!

Драука мрачнеет и с плеском опускает руки. Виктория смеется.

— Можно подумать, тут ни у кого больше нет сисек, — добавляет она, однако уже вполголоса, чтобы ее слова не достигли слуха Драуки.

— Но она и на самом деле прекрасна, — говорит Дидона, по-прежнему глазея на их соперницу. — Она ведь здесь уже не впервые, правда? Возможно, мужчины предпочтут ее, возможно…

— Исключая Драуку, чем они лучше нас? — перебивает Виктория, испепеляя взглядом трех спутниц пышной красавицы. Те плещутся с напускной веселостью, заливаясь наигранным смехом и занимая большую часть бассейна. — Сразу видно, что все как одна подавальщицы. У Марии ручищи как у носильщика.

Амара сомневается, что они вправе высмеивать этих женщин, учитывая их собственный низкий статус бордельных шлюх. Волчицы. В животе затягивается знакомый узел.

— Интересно, что это будут за мужчины, — говорит она.

— Они будут… — Не успев закончить мысль, Виктория отвлекается на что-то за спиной Амары. — Эй! — кричит она. — А ну отпусти! Отпусти ее!

Она бредет по воде к какой-то пожилой женщине, которая тянет Крессу за руку, пытаясь вытащить ее из бассейна. Наконец под возмущенным взглядом Виктории старуха выволакивает мокрую Крессу на бортик.

— Феликс? Ты принадлежишь Феликсу? — Старуха нагибается и нацеливает скрюченный палец в лицо Виктории.

Никто не отвечает. Незнакомка оглядывает сбившихся в стайку девушек. Подплывшая к ним Бероника удивленно приоткрывает рот.

— Вон отсюда, Феликсовы шлюхи! — нетерпеливо велит старуха, повелительно махая рукой в сторону выхода.

Кресса пытается возразить, но старуха ее отпихивает. Женщины Симо больше не плещутся и не смеются. Амара скорее чувствует, чем видит, что все они сгрудились в дальнем краю бассейна.

— Сейчас же вон, Феликсовы шлюхи! — повторяет старуха, поочередно ткнув в каждую из них пальцем. Никто не сходит с места, и она хватает Амару за руку. — Вон! Вон! Убирайтесь сейчас же!

Девушка обдирает кожу о камень, когда старая карга с визгом подтаскивает ее к бортику. Жесткие пальцы на удивление сильной хваткой вцепляются в ее мягкое плечо. Резко высвободившись, она подтягивается на горячие плиты. Старуха продолжает надрывать горло, угрожая позвать Вибо, если они не поторопятся. При упоминании имени управляющего термами женщины Феликса наконец выходят из неподвижности. Обнаженные, они вылезают из воды и спешат в соседнюю комнату, дрожа от резкой смены освещения и температуры. Каскад шумно низвергается в холодный бассейн, заглушая старухины крики. Амара, пошатнувшись, опирается о ярко-синюю стену и старается не потерять равновесие, протискиваясь мимо картин с изображениями морских созданий. Огромная рыба разевает пасть у самого ее лица.

Когда все пять девушек оказываются в раздевалках, спорить продолжает одна Виктория. Они не проходили через эти комнаты по пути в бассейн. Над рядами ящиков из полированного дерева висят картины, изображающие любовников во всех возможных сексуальных позициях. Одежда девушек ворохом свалена на полу.

— Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! — требует их мучительница, швырнув плащ еще не оправившейся от потрясения Беронике.

Амара не нуждается в дальнейших понуканиях. Она наклоняется и, порывшись в груде одежды, протягивает желтую тогу Дидоны, которая дрожит как лист от страха, равно как и от холода. Дидона еще не свыклась с положением рабыни, и каждое новое унижение ранит ее в самое сердце. Не суетится только Виктория. Остальные давно уже оделись, а она еще завязывает тогу, со жгучей ненавистью глядя на старуху. Когда Виктория наконец отворачивается, та делает жест от дурного глаза.

Последний тычок костлявого пальца между лопаток, и вот Амара и другие девушки уже жмутся друг к другу во внутреннем дворике. Мелкий дождь бьет в лицо, с моря дует холодный ветер. Они стоят, сбившись в кучку в промокших насквозь тогах и плащах. Амара озирается, удивляясь их одиночеству, и замечает двух здоровяков, укрывшихся под колоннадой, у расписанной нимфами и розами стены. Один из них, мужчина с грозным лицом, размашисто шагает к девушкам. Это Трасо, надсмотрщик Феликса.

— В чем дело? Что случилось? — Кулаки Трасо сжаты в предвкушении драки.

Амара отстраняется. Ей уже доводилось испытать на себе тяжесть этих кулаков.

— У него спроси, — говорит она, указывая на мужчину, оставшегося стоять в тени. — Разве он не служит Симо?

— Кто-то надул Феликса, — добавляет Виктория, в то время как Трасо резко разворачивается к колоннаде. — Женщинам Симо позволили остаться, а нас всех вышвырнули вон до прихода мужчин. Весьма своевременно, тебе не кажется?

Не дожидаясь разъяснений, Трасо бросается через двор и замахивается в голову недавнему товарищу.

— Балбус! Я убью тебя, проклятый лжец!

Балбус уворачивается от прямого удара, однако тумак приходится ему в ухо и заставляет пошатнуться. Схватив противника за плечи, Трасо лбом разбивает ему нос. Балбус вырывается, рыча и держась за окровавленное лицо. Трасо снова устремляется в бой, и оба с ревом падают на землю, беспорядочно молотя руками и кусаясь. Девушки растерянно наблюдают за дракой.

— Феликсу это не понравится, — констатирует очевидное Бероника.

Амара искоса поглядывает на Викторию, надеясь, что подруга отпустит едкое замечание, но та отводит глаза.

В дверях поднимается сутолока. Не успевают девушки отпрянуть, как во двор выбегает группа рабов. Они кидаются к дерущимся, пытаясь их разнять, — и один из миротворцев тут же получает удар в лицо. Вслед за рабами появляется одышливый, дородный, завернутый в зеленую тогу управляющий термами. Оттолкнув Крессу с дороги, Вибо спешит к виновникам беспорядка.

— Довольно! — кричит он. — Или будете отвечать за неповиновение перед своими хозяевами!

Мужчины наконец откатываются друг от друга. Трасо встает первым, тогда как Балбусу помогают подняться двое рабов.

— Хотите по миру меня пустить? — вопрошает Вибо. — Сцепились на моем пороге, будто бродячие псы! Всыпать бы вам плетей!

Балбус бормочет что-то неразборчивое.

— Мне плевать! — кричит Вибо. — Сейчас же выметайтесь, оба. И потаскух своих прихватите.

Не дожидаясь особого приглашения, девушки пересекают двор прежде, чем Трасо успевает их догнать. Амара замечает, что надсмотрщик прихрамывает: должно быть, Балбус, которому не поздоровилось еще больше, успел-таки нанести несколько увесистых ударов. У Трасо рассечена губа, и он баюкает свою руку. Девушкам хватает ума не спрашивать, как он себя чувствует.

Под предводительством Виктории они взбираются по ступеням к высоким воротам. Замыкающая процессию Бероника не успевает избежать злого шлепка Трасо. Все они понимают, что он срывается на них, зная, что по возвращении в лупанарий на него обрушится гнев Феликса. В душе Амары нарастает страх, и она тщетно пытается сглотнуть застрявший в горле комок.

Выйдя на улицу, они словно попадают в поток быстрой реки. Амара хватает Дидону за руку, и они вместе пробиваются сквозь давку вверх по холму к воротам форума[1]. Ноги скользят по мокрым камням. Амара впервые попала в Помпеи с Дидоной. С тех пор прошло всего несколько месяцев, а кажется — целая жизнь. Они вместе шли этим путем осенью, после того как Феликс купил их на невольничьем рынке в Поццуоли. Погода была теплее, чем сейчас, а небо яснее. Ей вспоминаются сладкие спелые фиги, купленные Феликсом в дорогу. Стоило разломить плоды пополам, как блестящая розовая мякоть прилипала к пальцам. Те мгновения казались почти счастливыми — конечно, если бы счастье могло существовать в мире, где ее, Амару, продают и покупают. Она по сей день удивляется проявленной Феликсом доброте. Они и не догадывались, насколько несвойственно ему это качество.

Мимо проталкивается мужчина с тяжелой корзиной рыбы на голове, обращая плечи в толпу, будто оружие. Следом за ним они ныряют в высокую подворотню и оказываются в гулком темном проходе. Склон дороги становится круче, а толчея — еще страшнее. Оглянувшись, Амара видит, как Кресса с обреченным лицом тащит вверх по холму запыхавшуюся Беронику. Отставший Трасо почти исчез из виду. Должно быть, его одолевает боль в ноге, иначе он бы уже выбранил Беронику за медлительность. Виктория, разумеется, вырвалась вперед. Она единственная из пяти женщин Феликса родилась в этом городе и, хоть и будучи рабыней, в отличие от остальных чувствует себя здесь вольготно, как у себя дома.

В городских стенах дорога выравнивается, но становится мокрее, вода окатывает обувь Амары. Дидона помогает ей подняться на высокий тротуар, и два торговца тканями с ворчанием уступают им путь. На девушек напирает мужчина, увешанный миртовыми гирляндами — подношениями для храма Венеры.

— Для вашей богини? Во имя любви? Две штуки за медяк! Приносят удачу! — Он подносит листья так близко к лицу Дидоны, что та непроизвольно вскидывает руку, чтобы закрыться вуалью, которой больше не носит.

Амара отталкивает гирлянды.

— Нет.

Когда они достигают форума, толпа рассеивается по просторной площади. Лоточники разделяют человеческие потоки, подобно камням. Одни прохожие замедляют шаг, чтобы поглазеть или поторговаться, другие размашисто шагают мимо. В дальнем конце площади высится храм Юпитера, на ступенях которого курится фимиам. Здание колышется в знойном мареве. Дым благовоний тает над громоздящейся позади него синей горой. Амара вспоминает, как улыбался ее отец, когда она спрашивала, верит ли он в богов: «Истории обладают силой независимо от того, верим мы в них или нет». Она гонит от себя воспоминания о его голосе.

Остальные девушки продолжают искать глазами Трасо. Наконец Дидона показывает на него остальным. Надсмотрщик раздраженно пробирается через толпу.

— У него что, опять сломан нос? — спрашивает Бероника. — Он выглядит ужасно.

— Хуже, чем обычно? Ты уверена? — отзывается Виктория. — Кажется, Балбус вправил его на место.

Бероника не понимает шутки.

— Нет, он выглядит просто ужасно! — настаивает она, повысив голос для вящей убедительности.

Кресса качает головой.

— Он тебя услышит.

Догнав девушек, Трасо грубо приказывает им пошевеливаться, и они дружно пересекают полную народа площадь. Компания моряков, вероятно, только что причаливших в порту, восхищенно присвистывает при виде Амары. Один из них жестами показывает, чего хочет. Она улыбается ему и опускает взгляд. Мужчины со смехом хлопают друг друга по плечам.

Дорога, ведущая вниз по склону, раскисла от дождя, превратившись в разбитую красно-желтую мозаику, отражающую ряды окрашенных зданий по обеим сторонам. Девушки глазеют на группу насквозь промокших носильщиков, плетущихся по колено в воде. Их удачливый груз надежно устроен высоко над водными потоками, за плотными занавесками паланкинов. Амара замечает дохлую собаку, застрявшую между двумя выступающими из воды камнями и удерживаемую на месте тяжестью стремительного потока. Утренний ливень неспособен смыть всю городскую скверну. Осторожно ступая по камням, девушки поворачивают влево, на узкую улочку, огибающую лупанарий. Здесь совсем негде развернуться, но редеет и толпа.

В детстве Амаре не терпелось бы вернуться домой, укрыться от дождя, посидеть с матерью у жаровни, попивая горячее вино со специями, принесенное служанкой. Но зловещее здание лупанария нисколько не походит на ее отчий дом. Вместо согревающих напитков ее ждет лишь ярость Феликса.

Они собираются перед зданием и плотно прижимаются к стене, чтобы спрятаться от ливня под нависающим балконом. Трасо выглядит почти таким же обеспокоенным, как девушки.

— Вы две! — Он показывает на Викторию и Амару. — В термах у вас было полно оправданий. Вот и объясняйте все хозяину.

Остальные проскальзывают в здание. Дидона встревоженно оглядывается через плечо. Виктория, склонив голову набок, прикасается к здоровой руке Трасо.

— Я расскажу Феликсу, как храбро ты дрался, — говорит она, глядя на него с такой обезоруживающей искренностью, что Амара почти ей верит. — Ты защищал его достоинство. Это дорогого стоит.

Гордость не позволяет Трасо поблагодарить шлюху, но он коротко кивает и переводит глаза на Амару, очевидно ожидая восхвалений и от нее. Не в силах выжать из себя ни единого льстивого слова, та мнется под предостерегающим взглядом Виктории.

— Да, — в конце концов выдавливает она, кивая надсмотрщику. — Это правда. Ты настоящий смельчак. — От страха ее греческий акцент становится еще заметнее.

Трасо стучит в деревянную дверь, ведущую в расположенные над публичным домом покои Феликса. Им, хмуря сросшиеся брови, открывает неизменно мрачный Парис. Амара с порога улавливает запах скрытой под темной лестницей латрины[2]. Раньше она жалела одинокого юного Париса, разрывающегося между мытьем хозяйских полов наверху и обслуживанием клиентов лупанария внизу. Однако тот ничем не показывал, что желает общества и дружбы волчиц.

— Феликс, — говорит Трасо, нетерпеливо помахав молодому человеку.

— Он с клиентом, вам придется подождать. — Парис разворачивается и поднимается по лестнице.

Они следуют за ним на узкий крытый балкон, идущий вдоль покоев Феликса. Окружающий хозяйские комнаты коридор, подобно паутине, медленно увлекает посетителей все дальше, вместо того чтобы привести их прямиком в центр. До слуха Амары издали доносится незнакомый мужской голос. Ей удается различить всего одно слово: «заплачу». Парис жестом приглашает их в маленькую ожидальню.

Трасо тяжело опускается на скамью возле жаровни, почти не оставив места девушкам. Те кое-как присаживаются по обеим сторонам от него. С балкона проникает дневной свет, но также и холодный воздух. Огонь почти не дает тепла. Сердце бухает в груди Амары. Ей горько осознавать, что чуть дальше по коридору Феликс выжимает из какого-то бедного должника все до последней медяшки. Трасо зачарованно глядит прямо перед собой на язычки пламени у ног. Она чувствует исходящий от него страх.

Взгляд Амары упирается в стену. Никаких тебе резвящихся нимф и влюбленных: все покрывает черно-белый геометрический узор. Заостренные линии загибаются и переплетаются, образуя бесконечный головокружительный лабиринт.

Они сидят в молчаливом ожидании, и время тянется, как патока. Дождь усиливается, отчаянно барабаня по крыше. За всем этим шумом расслышать, закончил ли Феликс дела с клиентом, невозможно. Но вот мимо дверного проема шмыгает какой-то понурый человечек, и с лестницы доносится стук удаляющихся шагов. Никто не встает со скамьи.

Парис просовывает голову в дверь.

— Давайте, заходите.

Трасо поднимается и грузной поступью огибает раба. Амара и Виктория следуют за ним.

Глава 2

От нее несет бордельной сажей!

Сенека. Декламации, 1.2

Хозяин сидит за письменным столом в просторной, почти целиком красной комнате и не встает их поприветствовать. Если его и удивило их преждевременное возвращение, то он никак этого не показывает. Феликс вдвое уступает Трасо в весе, но вдвое превосходит его силой. Все его жилистое тело бугрится мускулами. Амара знает, что под складками его светлой тоги нет ни единого мягкого местечка. Его объятия не даруют даже иллюзорной нежности.

— Коротенькая получилась оргия, — говорит он. — Значит, богатенькие мальчики оказались скорострелами? Однако не сомневаюсь, что они заплатили вам вдвойне, — Феликс смотрит на Викторию. — Ты же за этим сюда пришла, правда, дорогая? Хочешь осчастливить меня заработанными денежками?

Он улыбается, но за его иронией чувствуется нескрываемая злоба. В комнате становится темнее. Амара не глядя понимает, что Парис только что закрыл дверь на балкон.

Виктория открывает рот, но ее перебивает Трасо.

— Все из-за Симо, — говорит он. — Симо предал нас…

— Он, должно быть, сговорился с Вибо, — подхватывает Виктория. — Все женщины Симо остались в бассейне, а нас прогнала какая-то старая хрычовка. Силой выволокла нас вон. Сказала, что так распорядился этот жирный слизняк Вибо! Никаких клиентов мы и в глаза не видели…

— Балбус тоже с ними заодно, — прерывает ее Трасо. — Я отметелил для тебя этого мелкого лживого…

— Если бы не Вибо, Трасо бы от него живого места не оставил! — говорит Виктория. — А Драука над нами насмехалась; я уверена, что она все знала…

Пока Виктория и Трасо взахлеб тараторят, изо всех сил стараясь отвести от себя вину и отбрасывая ее по сторонам, будто дерьмо из латрины, Амара наблюдает за Феликсом. Становится ясно, что, если хозяин не вмешается, вскоре они начнут обвинять в случившемся друг друга. Феликс внимательно слушает их оправдания, и его гнев зримо нарастает. Будь Амара способна сделаться маленькой и незаметной, она бы с радостью превратилась в мышку.

— А ты чего молчишь? — Феликс резко поворачивается к Амаре, застигнув ее врасплох. — Неужто тебе нечего сказать? Так и собираешься стоять столбом?

— Все… все было так, как они описали, — с запинкой произносит она.

Феликс, исходя злостью, ждет, пока она добавит что-то еще. За его спиной алеют стены. Тишину нарушает лишь тяжелая дробь дождя. Амара понимает, что хозяин вот-вот взорвется. Если она не заполнит молчание, ничто не защитит ее от града ударов.

— Старуха выгнала нас из терм, — говорит она и, стараясь не смотреть ему в лицо, обращает взгляд на фреску позади его стола. Наверху, над черными плитами, изображены бычьи черепа. — Она называла твое имя. Ей нужны были только женщины, принадлежащие тебе. Мишенью этого оскорбления был ты один. — Виктория приглушенно ахает. Покосившись на испуганное лицо подруги, Амара быстро отводит глаза. — Не думаю, что за этим стоял Вибо. Какая ему выгода? — Никто не отвечает. Она продолжает, обращаясь к мешочку с монетами, лежащему на столе по правую руку от Феликса: — Должно быть, Симо его подкупил. Это единственное объяснение. Сейчас у него в термах все схвачено, и он, разумеется, не желает, чтобы количество женщин удвоилось, а прибыль вдвое сократилась.

Дождь продолжается, а ее храбрость почти иссякла. Никто еще не пугал ее больше сидящего перед ней мужчины. Амара поднимает взгляд от стола. Обычно она избегает смотреть ему прямо в глаза, поэтому сейчас ее удивляет выражение внимания на его лице.

«Он слушает».

На единственное краткое мгновение она видит его насквозь. Этого достаточно.

— Не думаю, что тебе стоит наказывать Вибо, — говорит она, немного овладев голосом. — Он может быть полезен. Если его может подкупить Симо, то можешь и ты. Таким образом мы и заработаем в термах, и покажем, что от нас так просто не избавиться.

Феликс поднимает брови. Ей удалось его удивить. Амара пытается побороть страх, воображая, как он исходит от нее, подобно пару, и исчезает.

— Что же касается Симо, то ты запросто сможешь его проучить. Разве он не держит таверну? Возможно, она станет менее привлекательной для посетителей.

Выражение лица Феликса почти не изменилось, но она чувствует, что его гнев отступает.

— Ты многовато тявкаешь для такой маленькой собачки, — говорит он и кивает на распухшую, окровавленную губу Трасо. — И как же ты расквитался за это с Балбусом?

— Я сломал ему нос.

— Надеюсь, это не единственное, что ты сделал.

Феликс встает с места, и обе девушки отступают назад. Трасо остается неподвижен. Хозяин щелчком пальцев подзывает к себе Викторию, и та со всех ног спешит к нему. Он смеривает ее оценивающим взглядом, проводит ладонями по ее телу, ощупывает, поправляет ее одежды. Сейчас Феликс не мужчина, прикасающийся к женщине, а торговец, проверяющий свой товар. Он с силой шлепает ее по заду.

— Вы принесете мне столько же денег, сколько шлюхи Симо? Чего воды в рот набрали? — Он не глядя указывает в сторону Амары. — Эта девка уверяет, что да, а вот я что-то сомневаюсь. — Он берет Викторию за подбородок. — Чем вы сегодня занимались в бассейне? Пялились по сторонам, как крестьяне на играх? Просиживали свои плоские задницы?

Феликс удерживает девушку так крепко, что та не может даже покачать головой.

— Я видел Драуку. У этой шлюхи лучшая задница в Помпеях. А у тебя что? Разве это сиськи? — Он отпускает Викторию, отталкивая ее лицо. Она покачивается, но не падает. — Может, Симо и подмазал Вибо, но разве тот стал бы вас прогонять, если бы знал, что хоть одна из вас умеет трахаться не хуже Драуки? — Феликс вызывающе оглядывает своих рабынь, но те не смеют ответить. — Наш приятель Симо хвастает, что продает лучшие щелки. Поэтому вам… — Феликс тыкает пальцем в девушек, — надо показать ему, что это пустое бахвальство. Вибо будет трахать вас бесплатно, когда и как угодно, за счет заведения. И если после этого вы не станете его любимыми девочками, я буду знать, кто в этом виноват. — Амара поглядывает на Викторию, пытаясь угадать ее мысли, но лицо подруги непроницаемо, как маска. — Пошевеливайтесь, проклятые шлюхи! — кричит Феликс, заставив их обеих вздрогнуть. — Хочу, чтобы каждая из вас, ленивых потаскух, принесла мне по пять денариев. Остальным передайте, чтобы тоже не прохлаждались, а не то пожалеют!

Амара так спешит из комнаты, что в дверях едва не спотыкается о Париса, но Виктория все-таки оказывается быстрее. Они бросаются прочь по балкону и наперегонки сбегают по лестнице. Первой оказавшись у подножия, Виктория разворачивается и преграждает Амаре дверь на улицу. Едва не сбившись с ног от внезапной остановки и обжигающего гнева подруги, она опирается о стену.

— Ты что творишь? — шепотом напускается на нее Виктория. — Феликс бы позабыл о Вибо. Зачем ты попросила его отправить нас назад? Ты что, идиотка?

Девушки поневоле теснятся друг к другу у подножия вонючей темной лестницы.

— Подумай о деньгах, — шепчет в ответ Амара. — Подумай обо всех этих богачах! Не чета отребью, которое сюда ходит!

— С ума сошла? Чего ты себе навоображала? Что они заявятся в термы с мешками золота? Они ходят туда трахаться, а не искать невест! — Виктория возмущенно повышает голос. — А теперь нам придется ублажать Вибо!

Амара хочет объяснить, что пойдет на все, стерпит любое унижение, ухватится за любой призрачный шанс, лишь бы освободиться из лупанария.

Сверху доносится резкий окрик Париса:

— Чего вы там застряли?

— Уже уходим, — отзывается Виктория, распахивая дверь.

Они выбегают под дождь и через пару шагов снова оказываются под крышей.

Небо сумрачно и затянуто тучами, но в «Волчьем логове» еще темнее. Ставни в маленьких кубикулах[3] заперты, чтобы уберечься от сырости, а в воздухе висит густой запах благовоний и масляных ламп. Помещение, отведенное под лупанарий, ненамного уступает в размерах покоям Феликса, но Амаре оно кажется тесным, как гробница.

Фабия вычерпывает из латрины дождевую воду, чтобы нечистоты не хлынули через край. Смрад, неизменно стоящий в этом конце коридора, сегодня просто сбивает с ног. Мельком подняв взгляд, чтобы их поприветствовать, дряхлая женщина снова склоняется над дырой. До того как состариться, Фабия тоже была волчицей. В одной из этих кубикул она даже произвела на свет злополучного Париса. Фабия неспособна сполна отработать свой хлеб, но Феликс пока не выбросил ее на улицу.

— Что сказал хозяин? — спрашивает Кресса, выходя из кубикулы Бероники вместе с остальными девушками.

— Он собирается еще раз попытать удачи с Вибо, — говорит Виктория. — Хочет убедить его снова пустить нас в термы. Теперь этот вонючий ублюдок будет приходить сюда, а мы должны расшибаться в лепешку, чтобы ему угодить. — Она складывает руки на груди, но, вопреки ожиданиям Амары, ни в чем не обвиняет ее при подругах.

— Вибо будет приходить сюда? — переспрашивает Бероника. — Быть не может!

— Разве он настолько ужасен? — спрашивает Амара. Если она и получила какое-то удовлетворение, подав совет Феликсу, то оно стремительно улетучивается.

— А вы его еще не обслуживали? — спрашивает Кресса. Амара и Дидона качают головами. — Он настоящее чудовище. В прошлый раз чуть меня не задушил. — Она подносит ладонь к горлу, словно вспоминая его пальцы вокруг своей шеи.

Амара с раскаянием смотрит на Викторию.

— И это еще не все, — говорит та, оставив без внимания ее взгляд. — К завтрашнему дню каждая из нас должна принести нашему чудесному хозяину по пять денариев.

Кресса стонет.

— Может, он пошутил? — с надеждой спрашивает никогда не понимавшая юмора Бероника.

— Какие уж тут шутки, — отвечает Виктория. — Поверьте моему слову, он был не в настроении веселиться.

— Нам ни за что не собрать такие деньжищи! — стонет Бероника.

— Придется постараться. — Кресса переводит взгляд на Фабию, которая по-прежнему опустошает латрину. — В такую погодку самой Венере будет непросто подцепить мужчину.

— Я не собираюсь выходить на охоту на голодный желудок, — говорит Виктория. — Давайте начнем с «Воробья», перекусим, а там, может, и дождь перестанет.

Все пять женщин принимаются тушить лампы, оставив лишь пару светильников. Таким образом они берегут масло и избегают лишнего дыма. Из-за постоянной спертой духоты недавно купленные Феликсом картины — бесконечные сцены любовных утех, висящие под потолком, — уже покрылись сажей. Постель изображенной над кубикулой Амары женщины, отдающейся по-собачьи, пересекает новая закопченная тень. Девушка наклоняется, чтобы погасить горящую под картиной глиняную лампу. Как и все прочие лампы в лупанарии, она выполнена в форме пениса, на кончике которого теплится пламя. К нескольким светильникам прикреплены крохотные глиняные человечки, выставляющие напоказ громадные пылающие фаллосы. Феликс находит эти лампы забавными: по его словам, они помогают посетителям настроиться на нужный лад. Амара их ненавидит. Можно подумать, им не хватает членов.

Главный вход в лупанарий, расположенный точно напротив «Слона», охраняет Галлий, вольноотпущенник Феликса. Высокий и широкоплечий, он превосходит Трасо внешностью, будучи столь же жестоким в драке. Когда подруги пытаются выйти на улицу, он хватает Беронику за руку.

— Погодите, — говорит он. — Нельзя уходить всем сразу. Одной из вас придется остаться. Вдруг явится клиент?

— Неужели так трудно зайти за нами в «Воробья»? — спрашивает Виктория. — Это же прямо через дорогу.

— Нет, — отвечает Галлий. — Распоряжения Феликса вам известны. — Он подталкивает Беронику внутрь. — Давай, возвращайся.

— Вот гаденыш, — сквозь зубы бормочет Виктория, когда девушки торопливо минуют тротуар. — Надо будет принести ей что-нибудь из съестного.

— И Фабии тоже, — говорит Кресса. — Она совсем отощала.

Эта жалкая старуха, из последних сил цепляющаяся за существование, кажется девушкам предвестницей их собственного мрачного будущего. Амара подозревает, что Крессе, которая на несколько лет старше остальных, особенно мучительно наблюдать за судьбой Фабии.

Даже в столь ранний час из трактира напротив доносится громкий шум. На его внешней стене красуется гигантская пестрая фреска c изображением слона, окруженного пляшущими пигмеями и обвитого змеями, символизирующими удачу. Под вывеской начертана самодовольная похвальба: «Ситтий вернул слона!» Женщины Феликса, не останавливаясь, проходят мимо. Подцепить клиентов можно и в «Слоне», однако Ситтий не только отпускает еду и вино, но и сдает комнаты. В такое ненастье его гости скорее уединятся наверху с женщинами, работающими в трактире, чем потащатся в лупанарий под дождем.

Всего в нескольких шагах от «Слона» виднеется мокрая, потемневшая от дождя вывеска с едва различимой птичкой, усевшейся на украшенный цветами двусмысленный девиз: «Будьте довольны, как этот воробей!» Булыжная мостовая пустой маленькой площади белесо поблескивает от ливня. Когда Амара впервые попала в Помпеи, весь тротуар занимали выпивохи: кто-то стоя беседовал, кто-то выводил надписи на стене. Она видела здесь и граффити, посвященные Феликсу, и даже критические обзоры их лупанария. Во многих надписях упоминалась Виктория. Хорошо это или плохо, но о самой Амаре ничего не писали.

Девушки поспешно скрываются в таверне и топают по полу, отряхиваясь от дождя. Виктория ленивой походкой приближается к стойке. Облокотившись на мраморную столешницу, она расстегивает плащ и спускает с плеча краешек желтой тоги. Со стороны углового стола доносится свист.

— Доброе утро, дамы! Трудитесь на износ? — приветствует девушек Зоскалес, владелец таверны. На его шее висит тряпка, лицо сияет от пота.

Задняя стена заведения от пола до потолка заставлена кувшинами с вином, так что Зоскалес едва помещается за стойкой, но Амара ни разу не видела, чтобы он что-нибудь сшиб. Она понятия не имеет, что привело его в Помпеи из невообразимо далекой Эфиопии. Сам он часто шутит, что ему указывала путь супружеская любовь. Амара почти никогда не видит его задерганную жену в таверне, зато часто встречает ее на улице с тремя непослушными маленькими детьми. Она вовсе не похожа на соблазнительную сирену, заманившую своего мужчину с другого конца света.

— Если бы, — говорит Виктория. — Кто-нибудь здесь хочет поразвлечься?

— Уверен, за желающими дело не станет, — отвечает Зоскалес. Посетители таверны всегда составляли немалую часть клиентов лупанария. — Распоряжусь, чтобы Никандр подал вам горячее вино и жаркое.

Подруги пробираются к свободному столу рядом с двумя свистунами. Амара ощущает укол страха. В родном городе она бы перешла улицу, чтобы не столкнуться с подобными мужчинами, а мать, несомненно, потащила бы ее вперед, шепотом призывая опустить взгляд. Запятнанная, потрепанная непогодой одежда выдает в мужчинах бродячих торговцев. Оба они уже успели напиться. У того, что сидит ближе к девушкам, не хватает четырех передних зубов. Густая кудрявая борода его спутника умащена дешевым маслом, чтобы скрыть седину.

Амара садится на скамью у стены, где к ней присоединяется Дидона. Виктория пытается подтянуть к столу табуреты для себя и Крессы, но щербатый мужчина хватает ее за запястье.

— Почему бы тебе не устроиться здесь? — Он раздвигает ноги, хлопая себя по колену. На его губах пузырится слюна. Его спутник хрюкает от смеха.

— Надеюсь, вы не докучаете дамам? — как бы невзначай спрашивает вовремя подоспевший Никандр и намеренно проходит с подносом между столами, вынуждая мужчину отпустить добычу.

— О нет, они нам вовсе не мешают. — Виктория ласково улыбается пьяному развратнику. Садясь, она раскрывает плащ, мельком показывая длинные бедра, и быстро прикрывает колени. Она снова улыбается мужчине, и тот, побагровев, таращится на нее. «Первая рыбка попалась», — думает Амара.

Никандр ставит перед Дидоной жаркое из фасоли.

— Ты выглядишь замерзшей, — говорит он.

— На улице так мокро, — отвечает она.

— Надеюсь, это тебя согреет. — Он медлит у стола девушек в надежде, что она скажет ему еще хоть пару слов. Амара уже не впервые с нежностью замечает, каким взглядом Никандр смотрит на Дидону и как он тревожится, когда к ней приближается какой-нибудь агрессивный клиент.

— Никандр! — ревет через всю таверну Зоскалес. — Вино само себя не подаст!

Дидона склоняет голову над тарелкой. Соблазнительница из нее никудышная. Всего несколько месяцев назад она была благовоспитанной девушкой из маленького пригорода Карфагена и никогда не покидала дома с непокрытой головой. Отец уже подыскал Дидоне жениха, и, казалось, ей была уготована замкнутая жизнь матери и супруги. У Амары сжимается сердце. Она попала в рабство раньше подруги, но еще не забыла, как мучительно было лишиться свободы.

— Вы не из Помпей, — говорит Виктория торговцам. Она быстро поглощает свое жаркое, вытирая ободок тарелки ломтем хлеба и не упуская из виду потенциальных клиентов.

— Вы прибыли морем? — спрашивает Кресса. — Я всегда мечтала о морских путешествиях. — Она отхлебывает вино, смотря на бородача так, словно сам Посейдон вышел на сушу, чтобы удостоить визитом простых смертных.

— Нет. Мы приехали из Поццуоли, — отвечает тот. — Мясом торгуем. В основном козлятиной.

— Готов поспорить, ты охоча до мясца, — добавляет его спутник, тыкая пальцем в ногу Виктории. Между его скривившимися в ухмылке губами тянется нитка слюны.

Виктория смеется, мило прикрывая рот ладонью, как будто он отпустил удачную остроту. Амара старается сдержать гримасу отвращения. Вечно одно и то же. Почему мужчины всегда так пошло шутят с проститутками? Эта парочка вот-вот начнет хвастать размерами своих причиндалов.

Беззубый мужчина снова хлопает себя по колену, и на сей раз Виктория не пренебрегает приглашением. Кресса делает щедрый глоток вина, опустошает чашу до дна, встает и обвивает руками его спутника. Виктория покрепче прижимается к тяжело дышащему беззубому, благоразумно не позволяя ему слишком распускать руки. Снисходительность Зоскалеса не безгранична.

Бородач целует Крессу, но та отстраняется, чтобы украдкой отхлебнуть еще вина, на сей раз из его чаши. Возможно, желая пошутить, мужчина отпускает ей такую увесистую пощечину, что вино брызгает изо рта девушки ей на грудь.

— Грязная маленькая волчица, — говорит он.

Кресса быстро переглядывается с Викторией, и та, наклонившись к своему ухажеру, шепчет что-то ему на ухо. После небольшого промедления мужчины пошатываясь встают, и все четверо покидают таверну.

— Впечатляющая скорость, — произносит Никандр, подошедший забрать тарелки и бокалы. — Даже для Виктории. — Он снова перешел на родной для них с Амарой греческий язык. Дидона тоже понимает по-гречески, но Никандр, похоже, не осознает, что в краях девушки говорят не на греческом, а на пуническом языке.

— Феликс велел каждой из нас заработать сегодня по пять денариев, — отвечает Амара.

Никандр морщится.

— С чего бы это?

— Утром нам не повезло в термах.

— Жаль это слышать, — говорит он, поглядывая на Дидону, которая до сих пор не произнесла ни слова. — Надеюсь, вас никто не обидел?

Дидона качает головой. Никандр улыбается ей, прежде чем вернуться на кухню со стопкой грязных тарелок.

Амара осматривает помещение в поисках потенциальных клиентов. Трое мужчин, поглощенных игрой в кости, не обращают на нее ни малейшего внимания, одинокий выпивоха за стойкой хмурится, когда ей удается поймать его взгляд. В обеденное время всегда туго с клиентами. Виктории и Крессе повезло найти мужчин.

— Ну что, придется двигаться дальше? — спрашивает Дидона, уныло ссутулив хрупкие плечи.

— Утром я видела в форуме гуляющих моряков, — говорит Амара. — Да и дождь почти прекратился. Уверена, нам не придется долго бродить по городу.

Дидона смотрит на нее потемневшим взглядом. Если не поостеречься, в ее полных глубокого горя глазах можно утонуть, но Амара ни за что не позволит себе настолько потерять самообладание. Она встает и протягивает подруге руку с выдержкой и уверенностью, принадлежащими ее прошлой жизни.

Глава 3

Все остальные животные получают удовлетворение от спаривания; человек — почти никакого.

Плиний Старший. Естественная история

Улицу оглашают громкие звуки ублажающей беззубого мужчину Виктории и его стоны наслаждения. Именно по этой причине, зная, что Виктория станет хорошей рекламой, привлекающей прохожих в его заведение, Феликс и выделил ей комнату возле главного входа. Галлий со скучающим видом восседает у стены.

— Можешь передать это Беронике и Фабии? — спрашивает Амара, протягивая ему половину маленькой буханки. — Мы собираемся попытать удачи в форуме.

— Ладно. — Галлий засовывает хлеб в складку плаща, и ей остается лишь надеяться, что он не съест его сам.

После ливня воздух посвежел, однако узкая дорога стала походить скорее на канал. Амара и Дидона ступают осторожно, придерживая плащи, чтобы не замочить их полы в лужах. Зимой их профессию сложно определить по внешнему виду. Под теплыми плащами они носят тоги, в которые дозволено одеваться лишь мужчинам и проституткам. Прежде Амара чувствовала себя обнаженной, если не была с головы до ног укутана тканью, но ходьба по скользким тротуарам требует проворства, и она почти радуется, что ничто не стесняет ее движений.

Когда девушки достигают виа Венерия — широкой главной улицы, ведущей к форуму, — путь становится легче. Теперь можно идти не гуськом, а плечом к плечу. Амара берет Дидону за руку и нежно сжимает ее ладонь.

— Нельзя все время смотреть себе под ноги, — говорит она. — Понимаю, это тяжело, но мы должны привлекать мужское внимание, а не избегать его.

— Знаю, — отвечает Дидона. — Но это очень сложно.

— А вот и нет. Твое лицо делает за тебя половину работы. Ты самая красивая женщина в Помпеях.

Амара никогда не встречала никого очаровательнее Дидоны. Беда в том, что ее очарованию свойственна необычайная хрупкость, вызывающая в памяти Амары прелестную стеклянную статуэтку богини Афины. Родители держали эту бесценную фигурку на высокой полке, до которой не могла дотянуться маленькая Амара.

— Я ненавижу свою красоту, — говорит Дидона. — Ненавижу, когда на меня таращатся мужчины. Ненавижу, когда… — Она умолкает на полуслове. — Наверное, однажды я ко всему этому привыкну.

— Нет. Просто терпи. Нельзя к такому привыкать.

Они проходят мимо ювелирной лавки и на минуту останавливаются полюбоваться граненым хрусталем и камеями.

— Моя мать носила такой же, — говорит Дидона, показывая на один из камней.

— Красный?

— Да. Он был на ней, когда я видела ее в последний раз.

Дальнейшая история Амаре уже известна. Родной город Дидоны разграбили пираты, похищавшие людей и продававшие их в рабство. Дидону вместе с младшей кузиной похитили, а ее дядю, пытавшегося защитить их, убили. Ее кузина погибла, не перенеся морского путешествия из Карфагена в Поццуоли. В их первую встречу и Дидона, и Амара, выстроенные бок о бок на невольничьем рынке, были совершенно одиноки. Как бы ей ни хотелось утешить подругу, сказав, что, возможно, когда-нибудь она снова увидит свою мать, сама Амара в это не верит.

Они мешкали слишком долго. Лавочник выходит к девушкам, уговаривая их померить нитку дешевых бус, и оскорбляется их отказом. Они торопливо поднимаются по холму к форуму. Здесь царит еще большая сутолока, чем с утра. Оборотистые уличные торговцы уже успели снова установить лотки после дождя. Амара подводит Дидону к одной из широких колоннад, огибающих площадь.

— Просто улыбайся всем, — говорит она. — Представь, что ты Драука.

— Так вот в чем твой секрет? Ты притворяешься другим человеком?

— Я и есть другой человек. На самом деле меня зовут не Амара, а тебя — не Дидона.

Они медленно, рука об руку, идут по ярко расписанной галерее. Как бы Амара ни храбрилась, ее сердце бешено колотится. Никто не обращает на них особого внимания. Дорого одетые мужчины, должно быть, встретившиеся, чтобы обсудить предстоящие выборы, проходят мимо, не замечая их, словно невидимок. Игнорируют их и лоточники, слишком занятые собственной торговлей. В это время дня им некогда покупать предоставляемые девушками услуги. Не смутившись неудачей, Амара предлагает еще раз обойти площадь.

Теперь они идут медленней и чаще останавливаются. Амара смотрит всем в глаза, безотчетно держась скорее с самоуверенностью, свойственной молодым мужчинам, чем с кокетством. Дидона изредка отваживается на застенчивую улыбку. С виду они не походят ни на проституток, ни на добропорядочных женщин, однако на сей раз у них получается привлечь несколько любопытных взглядов. Подруги задерживаются у лотка с кожаной обувью, вдыхая резкий запах свежедубленых шкур. Продавец демонстрирует мягкость пары сандалий, перекручивая в пальцах ремешки. Какой-то мужчина начинает торговаться. Еще один — возможно, его друг — дожидается рядом. Амара слегка, будто случайно, задевает его плечом. Он поднимает взгляд и не отрывает его от Дидоны, которой каким-то чудом удается не опустить глаза. На мгновение Амаре кажется, что он увидит их насквозь и поймет, что они всего лишь две напуганные девушки, которые понятия не имеют, что делают. Однако он воспринимает их иначе. Обнадеженный тем, что Дидона не отошла прочь, мужчина наклоняется к ней.

— Пожалуй, такая обувь слишком груба для твоих прелестных ножек.

— Нам не придется идти далеко, — отвечает Амара. — Всего-навсего до соседней улицы. — Она со значением заглядывает ему прямо в глаза. — Почему бы тебе и твоему спутнику к нам не присоединиться?

Мужчина, стоящий всего в шаге от них, просовывает ладонь под плащ Дидоны. Девушка, оцепенев, до боли сжимает руку Амары. Той приходится напрячь всю волю, чтобы не влепить ему пощечину. Ее останавливает мысль о том, что сделает с ними Феликс, если завтра они не смогут принести ему ни медяка.

— Хватит! — резче, чем следовало бы, говорит она. Мужчина удивленно отдергивает руку. Она криво, принужденно улыбается. — Щупать товар разрешено только покупателям.

Мужчина смеривает их взглядом.

— Как-нибудь в другой раз, дамы, — отвечает он и поворачивается к ним спиной.

Они отходят от кожевенного лотка. На сей раз уже Амара цепляется за Дидону, чувствуя, что у нее вот-вот подогнутся колени.

— Хочешь присесть? — спрашивает Дидона.

Она качает головой.

— Может, оно и к лучшему, — продолжает Дидона. — Он сразу показался мне каким-то подозрительным.

— Зря я позволила ему тебя лапать, — говорит Амара. — Надо было его послать.

К ее удивлению, Дидона заливается смехом.

— Недолго бы мы протянули с таким зазывом! «Ну-ка, валите все куда подальше!» Вот так подкат!

Дидона смеется так заразительно, что вскоре они обе уже трясутся в истерике, стараясь не расхохотаться на всю площадь. Они раскачиваются из стороны в сторону, хихикая, как девчонки, и ухватившись за колонну, чтобы не упасть, и на несколько мгновений презрительные взгляды прохожих теряют всякое значение.

Наконец они успокаиваются и выпрямляются.

— Пошли, — говорит Амара. — Охота не ждет.

Теперь они шагают с большей уверенностью, и Дидоне даже не нужно выдавливать улыбку. Мужчины и не догадываются, что она смеется над ними. Девушки останавливаются рядом с компанией, играющей в кости возле арочного прохода в крытый закусочный дворик. В воздухе висит густой запах мяса и специй. Подруги наблюдают за игрой из-за спин мужчин.

— Хороший бросок, — произносит Амара, когда один из них выбрасывает шестерку и сгребает к себе горстку монет. Друг хлопает везунчика по плечу.

Игроки, судя по всему, разделившиеся на две команды и похожие на приезжих торговцев, спорят из-за денег на всевозможных языках и с самыми разнообразными акцентами. Амара и Дидона постепенно придвигаются к побеждающей команде, притворяясь увлеченными игрой и стараясь снискать расположение потенциальных клиентов. Те передают по кругу фляжку с вином, и Дидона делает небольшой глоток.

— Брось за нас. — Один из мужчин тянет Амару за руку. — Давай, бросай.

Побеждающие пребывают в отличном настроении. После игры им нужно будет где-то потратить деньги.

Амара опускается на корточки и берет кости.

— За Венеру, — говорит она, искоса поглядывая на позвавшую ее команду. Она выбрасывает пятерку, превзойдя тем самым команду соперников. Мужчины разражаются одобрительными возгласами.

— Не считается! — с перекошенным от гнева лицом восклицает один из проигравших, глядя, как жадные чужие пальцы загребают его последние несколько монет. — Нельзя просить шлюх, чтоб они бросали вместо вас.

— Шлюх можно просить о чем угодно, — парирует Амара. — В этом вся соль.

Ее новые друзья покатываются со смеху. Один из них обнимает встающую Амару за талию, но ворчуну не до смеха.

— Изворотливая греческая проходимка, — злобно выплевывает он.

Проигравший собирает оставшиеся деньги, взмахом руки призывая товарищей последовать его примеру. Они поспешно удаляются, и девушки остаются в обществе победителей. Внимание пятерых мужчин обращается от азартных к любовным играм. Сердце Амары ускоряет бег. Она предпочла бы не оказываться в меньшинстве.

— Помпеи принесли вам удачу, — произносит Дидона и слегка склоняет голову набок, очевидно, подражая Виктории. — Вы не пожалеете, отдав должное Венере в ее собственном городе.

— Ты из Африки, — говорит один из мужчин, заметив ее акцент.

— Владения Венеры широки, — отвечает Амара. — А дорога к ее дому коротка, и вы могли бы к нам присоединиться.

Мужчина, предложивший ей бросить кости, по-прежнему крепко обхватывает рукой ее талию и мнет пальцами ее живот. Пожелай шайка взять желаемое, не заплатив, они с Дидоной окажутся не в силах защититься. Закусочный дворик еще восстанавливают после землетрясения, и там, где строительные работы приостановили, найдется более чем достаточно безлюдных арок.

Дидона отходит в сторону.

— У нас есть три очаровательные соседки, — говорит она. — Пять женщин! Какое счастливое совпадение! Вам стоило бы отметить победу с нашими подругами; богиня любви заслуживает благодарности.

Мужчины переглядываются, возможно, опасаясь, что обольстительницы заманят их в воровской притон.

— Вы могли видеть наш дом, — подхватывает Амара. — Мы живем рядом со «Слоном».

— «Волчье логово»! — смеется один из них. — Нас приглашают в городской лупанарий!

— Так вот ты кто? — Мужчина, обнимающий Амару, ослабляет хватку и поворачивает ее лицом к себе. — Маленькая греческая волчица?

Кожа на его загорелых щеках потрескалась от ветра, а нижнюю часть подбородка пересекает шрам, вероятно, оставленный ударом ножа. Она понимает, что этот человек не чужд насилия, как, впрочем, и остальные его спутники. Амара решает снова попытать удачи. Легко поцеловав мужчину в губы, она отталкивает его и шаловливо отстраняется.

— Все мы, волчицы из Греции, Карфагена, Египта и Италии, почитаем Венеру Помпейскую, — говорит она через плечо, поманив его пальцем.

Дидона торопливо подходит к ней, и они рука об руку направляются по галерее в сторону виа Венерия. Мужчины не отставая следуют за ними.

— Нужно поторопиться, — шепчет Дидона с круглыми от страха глазами.

— Не беги, — отвечает Амара.

Она снова оглядывается через плечо, улыбаясь мужчине, который только что сжимал ее железной хваткой. Он и другие игроки в кости, разгоряченные азартом погони, кажутся взбудораженными скорее от возбуждения, чем от гнева.

Они минуют лавки и роскошные дома на виа Венерия. Дорога по-прежнему затоплена. Один из пяти игроков — низкорослый крепыш в заплатанном плаще — хватает Дидону и делает вид, что собирается бросить ее в воду. Она вскрикивает. Его друзья разражаются громовым смехом. Приближается запряженная мулом повозка, и мужчина ставит девушку на землю. Амара хватает ее за руку и тащит за собой.

Никогда еще она не была так счастлива, услышав галдеж пьяных посетителей «Слона». Завернув за угол к лупанарию, она едва не падает к ногам Галлия от облегчения. Тот собирает плату с пяти приведенных девушками клиентов. Переступив порог, Амара опускает взгляд на его левую руку в ожидании условного знака. Три пальца — на месте всего три женщины. У нее сжимается сердце.

Бероника, окутанная дымом масляных ламп, дожидается в коридоре.

— А вот и Египет! — кричит коротышка, грубо хватая ее за бедра. — А где остальные две?

— Сейчас будут, — отвечает Амара, обвивая руками мужчину со шрамом на подбородке. — Фабия их приведет.

Старуха шмыгает мимо нее, пряча лицо под капюшоном, и выскакивает на улицу.

— Проклятие, вы обещали пятерых! — в ярости возмущаются двое торговцев, которым не хватило женщин.

Клиент Амары уже стянул с нее почти всю одежду и подталкивает ее к пустой кубикуле. Оторвавшись от ее губ, он берет одного из своих разозленных спутников за грудки и притягивает к себе.

— Кончайте жаловаться! Вы же знаете, я умею делиться.

Амара лежит спиной на жесткой каменной кровати. В ее ушах стоит ужасный звон, в висках стучит кровь. Ее душит запах чужого мужчины, схватившего ее еще крепче, чем в форуме. Девушка не может ни прекратить его мерных движений, ни руководить ими. Она тонет.

Чтобы унять невыносимую панику, Амара сосредоточивается на закрывающей вход занавеске и приказывает себе считать ее складки, пока он не кончит. Внезапно обзор ей загораживает второй мужчина. С искаженным похотью лицом он хватает ее за бедро, не давая вырваться. Она не может кричать. Не может дышать. Ужас выдавливает воздух из ее легких. А потом занавеска отдергивается. В комнату проскальзывает Кресса.

— Нет нужды ждать, — шепчет она, нежно запустив пальцы в волосы второго мужчины.

— Я хочу эту. — Он отталкивает ее, показывая на Амару.

Кресса встает между ними.

— Нет, не хочешь.

Кресса кладет ладони ему на бедра, привлекая его к себе. Он вяло упирается, но, не устояв перед соблазном ее обнаженного тела, позволяет Крессе увести его прочь. Уходя, она с нездешней добротой оборачивается на Амару, согревая ее теплым взглядом в темноте.

На глазах Амары выступают слезы. Мужчина со шрамом на подбородке тяжело падает на нее. Он кончил. Несколько мгновений она лежит, полураздавленная его весом, но потом он приподнимается на локтях и отходит от кровати. Не в силах сдержать рыдания, Амара подтягивает колени к животу. На миг мужчина задерживает на ней взгляд, полный отвращения. Амара не смогла бы сказать, кого он презирает больше — ее или себя. Он без единого слова выходит из кубикулы.

Глава 4

Не отвергай же того, кто умеет любить без измены,

Кто с постоянством тебе долгие годы служил[4].

Овидий. Любовные элегии, книга I, часть 3

Ночью лупанарий превращается в царство Аида: бесконечная череда пьяных мужчин, дым, сажа, громкая брань, звон бьющейся посуды, всхлипы Дидоны, едкий запах настойки, которой подмывается Виктория, дребезжащий храп Бероники. В поздний предутренний час, когда даже самые блудливые помпейцы не рискуют покинуть дома в поисках утех, Амара, душимая гневом, в одиночестве лежит без сна в своей темной кубикуле.

На следующий день девушку будит пение Виктории. Ее ясный низкий голос, полный надежд и жизнерадостности, звучит подобно музыке сфер. Амара садится в кровати.

— Нельзя хоть раз дать нам выспаться? — кричит Бероника.

— Только гляньте, какое солнце! — отзывается Виктория. — Кажется, будто сегодня праздник Флоры!

Амара с невольной улыбкой сбрасывает ноги с кровати и укутывает плечи покрывалом. Бероника и Кресса уже зевают и потирают глаза в коридоре. Все три девушки направляются в кубикулу Виктории. У порога Амара поднимает взгляд на изображенную над ее дверью женщину, оседлавшую любовника. Эту картину Феликс распорядился написать в подарок своей самой усердной шлюхе.

— Ты нас разбудила! — говорит Бероника.

Виктория уже одета и укладывает свои кудри, водопадом ниспадающие на плечи. При виде нее невозможно подумать, что она всю ночь не смыкала глаз, ублажая распутников и стараясь никому не попасть под горячую руку. Ее взгляд сияет в предвкушении нового дня. Амара никогда не встречала женщин, подобных Виктории.

— Где Дидона? — спрашивает та. — Не могла же она не проснуться от ваших криков и жалоб!

Вчетвером они отправляются в кубикулу Дидоны. Та лежит на кровати лицом к стене. Кресса садится рядом, наклоняется и целует ее в лоб. Амара и Никандр не единственные, кто опекает самую юную волчицу Феликса.

— Милая, уже утро, — говорит Кресса.

Дидона садится. Ее лицо промокло от слез, а глаза покраснели. Кресса обнимает ее и гладит по спине.

— Они плохо с тобой обходились? — спрашивает она.

— Один из них расколотил все лампы, — отвечает Дидона, показывая на горку сметенных в угол черепков. — Он меня ужасно напугал.

— Жалкое, паршивое ничтожество. — Голос Крессы подрагивает, и на мгновение Амаре кажется, что подруга даст волю слезам.

Виктория без промедления садится по другую сторону от Дидоны.

— Не расстраивайся ты из-за какого-то Чесночного Бздуна, — с улыбкой произносит она.

— Какое дурацкое имя, — с сомнением говорит Бероника. — Не может быть, чтобы его так звали.

— Придется тебе поверить! — с серьезным лицом настаивает Виктория. — Это же тот самый Чесночный Бздун, что держит закусочную неподалеку от терм!

— От него и правда дурно пахло. — Дидона немного приободряется и начинает ей подыгрывать.

— Еще бы! Чесноком и пердежом, — кивает Виктория. — Да, это определенно он. Чесночный Бздун.

— А я и не знала, что его так зовут, — озадаченно говорит Бероника. — Я думала, его зовут Манлий.

— Конечно, его зовут Манлий, тупица! — фыркает Кресса.

Все смеются. Улыбается даже сама Бероника. На миг Амара задумывается, уж не нарочно ли она прикидывалась дурочкой.

— По-моему, надо начеркать ему вразумление на стене, — говорит Виктория. — На случай, если он еще вернется. — Она наклоняется и протягивает Амаре глиняный черепок. — Что бы такого написать? А, знаю! «Засаживай медленно!»

— Хочешь, чтобы я написала по-гречески? — спрашивает Амара.

— С какой стати? — возражает Виктория. — Мы ведь хотим, чтобы вонючий придурок это прочитал!

Амара выцарапывает на стене надпись. Остальные любуются на дело ее рук с довольными усмешками.

— А знаете, кто и вправду медленно засаживает? — с хитрецой спрашивает Бероника и умолкает, дожидаясь их безраздельного внимания.

— Ну, выкладывай, — говорит Кресса. — Кто же этот Аполлон?

— Галлий! — Бероника расплывается в счастливой улыбке. — Я его обожаю.

— Галлий?! — ужасается Виктория. — Да он же кошмарен в постели!

— Ты с ним даже не спала! — уязвленно возражает Бероника и вглядывается в смущенные лица подруг. — Или спала?

— Мы все с ним спали, душенька, — ласково говорит Кресса.

Бероника заливается румянцем.

— Ну и что, любит-то он меня. Он обещал, что когда-нибудь меня выкупит. Он меня любит! Он на мне женится, и мне никогда больше не придется этим заниматься. Когда вы ходили в город ловить клиентов, мы провели вместе целый час. Он добрый, любящий, нежный и заботливый. Он даже спрашивал, чего я хочу!

Амаре тяжело представить недалекого Галлия героем-любовником. Ей хочется спросить, отдал ли он Беронике вчерашний хлеб, но она боится, что ответ окажется слишком болезненным.

— Бероника… — Виктория предостерегающе понижает голос. — Надеюсь, ты не давала ему бесплатно?

Воцаряется молчание. Бероника, надувшись, прячет глаза.

— Идиотка! — вскидывается Виктория. — А если Феликс узнает? Нельзя целыми днями кувыркаться с Галлием задарма! Он должен платить Феликсу. Этот ублюдок водит тебя за нос! Он тебя использует!

— Он не хочет платить, потому что копит деньги на мой выкуп! — оскорбляется Бероника. — Да и кто выдаст нас Феликсу? Надеюсь, не вы!

— Разумеется, никто из нас ничего ему не скажет, — успокаивает ее Амара. — Но ты точно уверена, что Галлий тебя не обманывает?

— Он меня любит, — упрямо повторяет Бероника. — Он сказал, что никогда не встречал никого добрее меня, что только со мной он может говорить по душам, потому что я умею слушать и он мне на самом деле небезразличен.

Виктория закатывает глаза.

— Почему ты вечно должна все очернить и извратить? — напускается на нее Бероника. — Не тебе осуждать мой вкус в мужчинах, — ядовито добавляет она, к изумлению Амары.

Кресса вмешивается, прежде чем Виктория успевает вступить в перепалку.

— Никто не пытается омрачить твое счастье, — отвечает она Беронике. — Мы просто хотим, чтобы ты берегла себя. Вот и все.

Бероника хмуро отворачивается, держась за свою обиду.

Кресса одними глазами показывает Виктории на Беронику, призывая ее сделать шаг к примирению. Виктория вздыхает.

— Разумеется, мы будем рады, если Галлий тебя любит, — говорит она. — Но тебе надо брать с него деньги. Он обкрадывает Феликса! Сама понимаешь, это слишком рискованно. Как для него, так и для тебя.

У Бероники вытягивается лицо.

— Это так на него похоже, — произносит она. — Он подвергает себя опасности ради меня.

Услышав еще хоть слово о героизме Галлия, Виктория может взорваться, но Кресса вовремя меняет тему.

— Кто-нибудь знает, сколько мы заработали этой ночью?

— На смену у двери заступил Трасо, — отвечает Виктория. — Я разговаривала с ним перед сном. По последним подсчетам, мы собрали больше шестнадцати денариев.

— Какое облегчение! — говорит Амара с мыслью о Феликсе. — Недобор не так уж и велик.

— Да, но надо еще потратиться, чтобы заменить вот это. — Дидона показывает на разбитые лампы.

Кресса, наклонившись, оглядывает горку расколотых глиняных фаллосов.

— Тут не меньше трех.

— Четыре, — уточняет Дидона.

— Придется самим за них расплатиться, — говорит Виктория. — Нельзя просить денег у Феликса после вчерашнего.

Амара чувствует, что снова погружается в ночной мрак. Жалкого довольствия, которое выдает им Феликс, едва хватает на еду, особенно если они скидываются на нужды Фабии. Такими темпами ни одной из них никогда не удастся накопить на свободу.

— Ничего не поделаешь, — произносит Виктория, словно прочитав ее мысли. — Мы всё восполним.

Амара смотрит на выцарапанную ими надпись. «Засаживай медленно!» Теперь она уже не кажется забавной.

Кресса встает.

— Пора идти в термы. Надо привести себя в порядок, если мы не хотим, чтобы от нас весь день несло мужской вонью.

Омовение в женских термах — ежеутренний ритуал проституток. Амара подозревает, что она не единственная из девушек, для кого оно является не только физическим, но и эмоциональным очищением.

— Я могу остаться, — предлагает Виктория. — А одна из вас пусть сходит за лампами.

— Я схожу, — вызывается Амара после недолгого молчания.

Ей хочется помыться не меньше, чем остальным, но она в долгу перед Крессой за вчерашнее спасение, Дидона перенесла кошмарную ночь, а Бероника накануне почти весь день была заперта в четырех стенах. Правда, принимая во внимание ее роман с Галлием, это, возможно, не было с ее стороны таким уж большим самопожертвованием.

— Возьми мои сбережения, — предлагает Кресса. — Расходы поделим, когда вернешься.

Выйдя в коридор, они сталкиваются с подметающей пол Фабией. Амара в который раз задается вопросом, где бедняжка провела ночь. Ей уже случалось видеть, как эта старушка калачиком спит на заднем крыльце, закутавшись в один лишь плащ. Фабия улыбается четырем волчицам.

— Ну разве не красавицы? — произносит она и помогает им причесаться. Хотя сейчас им и не предстоит охота, Феликс ненавидит, когда его женщины разгуливают по городу в затрапезном виде.

— Тебе никогда не потребуется красить губы, — говорит Фабия Амаре, которая расправляет свою желтую тогу и застегивает ее дешевой булавкой. — Счастливица, они у тебя яркие, будто гранатовые зерна.

Амара пытается представить, как в юности выглядела сама Фабия. Ее лицо не просто сморщено, а изрезано бороздами, подобными тем, что колеса повозок за многие годы оставляют на каменной мостовой. Несомненно, в этих горестных складках виноват еще и ее засранец-сын.

— Может, принести тебе чего-нибудь поесть? — спрашивает Амара.

— Не беспокойся, — отвечает Фабия. — Галлий вчера угостил меня хлебом.

Выходя из «Волчьего логова», они минуют развалившегося на крыльце полусонного Трасо. Его губа подзажила, но нос выглядит все таким же опухшим. Он спрашивает, куда это они все собрались, и с усилием встает, чтобы удостовериться в правдивости их рассказа о разбитых лампах. Заручившись его неохотным разрешением, девушки покидают лупанарий. В паре шагов от входа в женские термы Амара прощается с подругами и с повязанным вокруг талии кожаным кошелем Крессы отправляется в гончарную лавку на виа Помпеяна.

После сухой ночи уровень воды на дороге упал. Она больше не напоминает канаву. В свете позднего утра ее влажная поверхность отливает серебром. Город уже погрузился в суету. Амаре нечасто выдается случай погулять в одиночестве. Она не торопясь проходит мимо богатейших помпейских домов, украдкой заглядывая в каждую приоткрытую высокую дверь. Внутри скрываются бьющие фонтаны, зимние сады и простирающиеся до самой улицы затейливые мозаики. Ее отчий дом в Афидне был куда скромнее, но кое-какие домашние сценки — сидящая в атриуме[5] женщина за веретеном, спящая собака — напоминают о том, чего она лишилась.

Чуть дальше по улице виднеется гончарная лавка, наружную стену которой украшает огромная броская мураль[6] с изображением окруженной светильниками Венеры. Нежные черты богини выхвачены из темноты теплыми отблесками пламени, ее глаза мерцают. За спиной Венеры розовая раковина и бледно-голубое море. Трудолюбивые маленькие гончары у ее ног обжигают в крошечном горне лампы и статуэтки, давая представление о продающихся в лавке товарах.

За узким прилавком никого нет. Сквозь проем в дальней стене виднеются рабы, озаренные красным жаром печей. Кто-то из них вот-вот вернется. Каждая свободная поверхность вокруг Амары заставлена лампами. Она озирается, стараясь не разбить ненароком что-то из изделий. Некоторые из прекрасных светильников стократ восхитительнее тех, за которыми пришла сюда она. Подняв с ближайшей полки маленькую покрытую глазурью лампу, Амара нежно поглаживает ее пальцем. На лампе изображена Афина Паллада с головой совы на нагрудном доспехе.

— Это одна из моих.

Амара поднимает глаза и встречается взглядом с одним из рабов. Смутившись, она торопливо ставит лампу на место.

— Извини.

— Нет, я только хотел сказать, что она изготовлена по моему рисунку, — смеется раб. — Мне ничего здесь не принадлежит.

Амара внезапно понимает, что этот стройный темноволосый мужчина с открытым, приветливым лицом необычайно хорош собой. «Полная противоположность Феликсу», — думает она и тут же удивляется, с чего ей вообще пришло в голову их сравнивать. Раб подходит к полке и, достав лампу, показывает Амаре ее дно.

— Вот мое клеймо. — Он дотрагивается до оттиснутой на светильнике греческой буквы М. По греческому акценту его почти можно принять за земляка Амары.

— Ты поклоняешься Афине Палладе? — спрашивает Амара, переходя на греческий.

— Ты из Афин? — радостно отзывается он.

— Нет, из Афидны, — улыбается она в ответ.

— Город прекрасной Елены Троянской.

— Ты там бывал? — Амара смотрит на молодого человека, спрашивая себя, кем он мог оказаться, встреться они в прошлой жизни. Обращался ли он к ее отцу, заболев? Всегда ли был рабом?

— В детстве, много лет назад, я недолго там прожил. Но сам я из Афин. Из Аттики.

Аттика. Как много сплелось для Амары в этом слове: гордость за родные края, боль утраты. Стоя рядом с этим незнакомцем, она внезапно ощущает себя ближе к дому.

— Что случилось? — внезапно для себя выпаливает она. — Почему ты здесь?

Он с изумлением смотрит на Амару: рабы нечасто расспрашивают друг друга о прошлом. Никому не хочется, чтобы их горе внезапно выволокли на свет.

— У моей семьи кончились деньги, — недрогнувшим голосом говорит он. — А я был последним, что они могли продать.

За его непринужденной манерой держаться сквозит печаль. Амара не находит слов, чтобы сказать, что понимает его и пережила те же несчастья.

— Ты эту лампу хотела купить? — смутившись ее молчанием, спрашивает он.

Амара краснеет. Плащ скрывает ее кричащую тогу, и он понятия не имеет, кто она такая. А теперь ей придется попросить у этого прекрасного незнакомца родом из Афин уйму ламп в форме пенисов.

— Мой хозяин живет напротив трактира «Слон», — медленно говорит она и, уловив на его лице проблеск понимания, продолжает: — В этой стране меня зовут Амара. Когда-то я поклонялась Афине Палладе, но с тех пор, как меня привезли сюда, почитаю Венеру. У меня нет выбора. Этой богине служит мой хозяин.

— Амара. — Незнакомец прерывает ее, положив руку на ее ладонь. — Я понимаю. Ни у кого из нас здесь нет выбора.

Они смотрят друг другу в глаза. Наконец он отстраняется, словно только сейчас осознав, что решился к ней прикоснуться.

— Менандр! — окликают его сзади. — Что ты там возишься? Я только хотел… Ах, вижу-вижу, покупательница. Что ж, прошу меня простить. — Появившийся в дверях гончар Рустик со смутным узнаванием щурится на Амару.

Она отвечает на его взгляд, вспоминая, как видела его голую, подпрыгивающую вверх-вниз жирную задницу из-за приоткрытой занавески. Это один из постоянных клиентов Виктории.

— Ну-ну. — Припомнив, что встречал Амару в лупанарии, гончар хмыкает и поворачивается к Менандру. — Неудивительно, что ты не слишком торопился. — Он, более не трудясь изображать почтение, облокачивается на прилавок. — Что тебе угодно, юная волчица?

Щеки Амары горят от стыда.

— Мне нужны четыре терракотовые лампы в форме… — она сконфуженно умолкает, — в форме Приапа.

Рустик усмехается, наслаждаясь ее унижением. Амару охватывает гнев.

— Итого четыре члена, — громко, с вызовом добавляет она.

Позади нее раздается фырканье. Обернувшись, она сталкивается взглядом с Менандром. Он что, насмехается над ней? При виде ее лица у него мгновенно пропадает охота смеяться.

— Прошу прощения, я не хотел…

Не удостоив раба ответом, она стремительно проносится мимо него к прилавку.

— Мой хозяин не любит, когда его заставляют ждать, — холодно говорит она Рустику, как если бы ее послал сам император, а не жалкий провинциальный сутенер.

— Разумеется, — отвечает Рустик и повелительно щелкает пальцами. Менандр кидается к одной из угловых полок, где стоят фаллические лампы.

Пока он заворачивает светильники в куски ветоши, чтобы девушке было удобней их нести, она, бледная от ярости, не произносит ни слова. Он отчаянно пытается поймать ее взгляд, но Амара не желает смотреть на него, даже когда он протягивает ей сверток. Рустик едва сдерживает смех.

— Не беда, — театральным шепотом обращается он к своему рабу. — Ты всегда можешь подкопить деньжат и пообщаться с этой благородной дамой поближе.

Амара вручает гончару деньги Крессы и, не поблагодарив, вылетает вон из лавки. Она быстро шагает прочь, прижимая лампы к груди. От ненависти к себе ей трудно дышать. Как она могла поддаться обаянию Менандра! Разве может она, волчица, заинтересовать его чем-то, помимо своего тела? Она ничем не лучше Бероники. Жизнь в лупанарии тяжела и без того, чтобы выставлять себя на посмешище.

Глава 5

Бери свою рабыню, когда хочешь: это твое право.

Помпейское граффити

Когда она возвращается, на дверях, выпятив цыплячью грудь и широко расставив ноги, стоит издалека узнаваемый Парис. Необыкновенно худосочный, в роли стража он смотрится неубедительно, а потому его редко ставят на входе. Он выглядит на много лет моложе своего возраста и изо всех сил старается отрастить бороду, надеясь, что уж тогда-то Феликс наконец освободит его от обязанностей проститута. Единственный человек на свете, который любит Париса, это его мать Фабия, а он так жесток к ней, что у Амары ноет сердце.

— Тебя вызывает Феликс, — объявляет он при виде нее.

— Он не сказал зачем?

Парис пожимает плечами, пытаясь подражать небрежному равнодушию Трасо, но в результате больше напоминает наглого подростка.

Амара торопливо входит в лупанарий.

— Меня требует Феликс, — говорит она, отдавая Виктории сверток с лампами прежде, чем та успевает ее поприветствовать. — Я еще даже не принимала ванну. Феликс это ненавидит. Он придет в ярость!

— Можешь позаимствовать мою розовую воду. — Кивнув в сторону своей кубикулы, Виктория начинает разворачивать лампы. — Бери, не стесняйся. И постарайся не волноваться. В это время суток он почти никогда не требует полного обслуживания.

Найдя в кубикуле Виктории нужный флакон, Амара наносит на шею несколько капель розовых духов. Зная, что Виктория получает различные эликсиры в подарок от одного из клиентов, она не хочет брать слишком много. При мысли, что придется снова подняться по лестнице и встретиться с Феликсом, ее охватывает тошнота. Впервые попав в Помпеи, она не могла понять, зачем хозяин вообще спит со своими женщинами. Казалось, он никогда не испытывал страсти, не говоря уже о нежности. Через несколько недель ей все стало ясно. Все они трепетали перед ним, одинаково боясь его вызовов и невнимания. Как и прочие поступки Феликса, секс был для него демонстрацией власти.

В кубикулу входит Виктория и принимается щипать ей щеки, чтобы придать им румянца, и приглаживать ей волосы.

— Что, если он вызвал меня не за этим? — спрашивает Амара. — Вдруг он на меня злится?

— Все будет хорошо, — отвечает Виктория. — Обещаю. Просто не заставляй его ждать.

Парис впускает ее с улицы, достав ключ из плаща.

— Ступай прямиком к нему в кабинет, — произносит он, распахнув дверь, и тут же удаляется, как если бы, остановившись с ней поговорить, он бы взвалил непосильный груз на свои и без того уставшие плечи.

Оставшись на лестничной площадке в одиночестве, Амара удивляется, что ее не послали в спальню. Тщетно гадая, что на уме у Феликса, она поднимается по лестнице и крадучись достигает конца коридора. У порога она замирает, тихонько стучит и опасливо открывает дверь. К своему изумлению, она обнаруживает, что Феликс не один, и уже собирается шагнуть назад, когда он поднимает руку и жестом приказывает ей остаться. Его клиент оборачивается и болезненно морщится, увидев, что за ним наблюдает проститутка.

— Если я не вовремя… — начинает он.

— Пожалуйста, продолжай, — отвечает Феликс, ничем не объясняя присутствие одной из своих женщин.

Амара неслышно входит в комнату.

— Итак, ты объяснял, почему хочешь взять вторую ссуду, не расплатившись по первой.

— Взамен я могу предложить вот это, — говорит мужчина, доставая пару сережек. — Они принадлежат моей теще. Чистое серебро, изготовлены в Геркулануме.

Феликс принимает из его рук серьги и, быстро оглядев их, бросает на стол.

— Это покроет предыдущий долг. А что насчет новой ссуды?

— Их стоимость намного превосходит мой долг! — возражает мужчина. — Они должны покрыть не меньше половины следующей ссуды!

— Они покрывают предыдущий долг, но не проценты.

— Феликс, пожалуйста, — понизив голос, говорит мужчина. — Прошу тебя, будь благоразумен. Я достану тебе еще денег, как только придет товар. Просто дай мне немного времени. Ты же знаешь, я тебя не подведу.

Феликс вздыхает, будто разочарованный отец.

— Целер, мы с тобой столько лет ведем дела, а ты продолжаешь держать меня за дурака. — Он показывает на серьги. — Полагаю, Сальвия захочет получить их обратно?

Целер молчит.

— Надо думать, родители твоей жены будут страшно потрясены, если мои люди без приглашения заявятся в их лавку тканей и соберут твой долг шелками?

— Феликс, пожалуйста, нельзя же так, ты же знаешь, что я…

— Я готов дать тебе десять денариев, — говорит Феликс. — До тех пор, пока не поступит товар. Затем, если ты не просрочишь другие платежи, можно будет обсудить и вторую ссуду.

— Но эта сумма не покроет стоимость сережек!

— Вот это… — произносит Феликс, помахивая перед ним серьгами, — я приму в счет первого долга. Я предлагаю тебе десять денариев исключительно из щедрости. Бери их или уходи ни с чем.

Целер под скучающим взглядом Феликса подписывает новый договор, нацарапав на воске свое имя. Феликс складывает таблички и достает из ящика стола деньги. Целер чуть слышно благодарит его. Когда он проходит мимо Амары, девушка видит, что его лицо пылает от унижения.

Феликс и Амара остаются наедине. Несколько минут хозяин, будто забыв о ее присутствии, читает и убирает договор с Целером. Ей хватает ума держать рот на замке.

— Вчера я спрашивал, что случилось в термах, — сказал он, наконец подняв глаза. — Я не обращался к тебе за советом. Почему ты решила, что я в нем нуждаюсь?

Хозяин говорил с ней тем же тоном, что и с Целером. Его лицо непроницаемо.

— Должно быть, я неправильно истолковала твое желание, — ответила она.

— Вздор. — Он отвергает ее ложь взмахом руки. — А потом ты порекомендовала мне пойти на сделку с Вибо, которого ненавидит каждая шлюха в Помпеях. Почему?

— Только с помощью Вибо можно попасть в частные термы, — говорит Амара, в свою очередь пытаясь сохранить бесстрастное лицо. — Мы там сможем больше заработать. Мужчины там куда богаче.

— По-твоему, у толстосумов концы вкуснее? — ухмыляется Феликс.

Она понимает, что ни в коем случае нельзя реагировать на его насмешки.

— Что за самоотверженная шлюха! Что-то не верится, что ты стараешься меня обогатить. — Он бросает взгляд на лежащие на столе серебряные серьги. — Ты же не надеешься, что тебе перепадет прибавка? Ты не так умна, как кажешься, если воображаешь, будто я собираюсь делиться прибылью. — Феликс заговорщицки манит ее к себе. — Рассказывай, в чем дело?

— Я не знаю, — настороженно отвечает Амара.

— Выкладывай, — требует Феликс. — Я не рассержусь. Я спрашиваю из любопытства. Говори же.

Амара ломает руки, по-прежнему не зная, что сказать. Раньше они никогда не вели подобных разговоров. Бывает, что во время их встреч Феликс вообще не произносит ни слова, разве что напоследок, когда считает нужным сообщить ей, что в постели она никуда не годится и он понятия не имеет, с какой стати мужчины вообще платят за ее услуги. Как бы она ни ненавидела хозяина, ему все равно удается ранить ее своим презрением. Ей больно, когда он прикасается к ней как к пустому месту. А сейчас он смотрит ей в глаза так, словно ему интересно услышать, что она ответит, как будто ее мнение имеет какое-то значение.

Чутье подсказывает Амаре, что это уловка, но она всей душой желает ему поверить. Возможно, ей удастся до него достучаться.

— Почему ты купил меня? — спрашивает она. — Меня продавали как конкубину[7]. Я образована, я играю на лире. Я знаю, что из-за этого обошлась тебе дороже. Если мои способности были тебе не нужны, то почему? Зачем ты инвестировал в меня, а теперь вынуждаешь остаток дней вкалывать в кубикулах? — Вспомнив самоуверенную осанку Галлия, собирающего с клиентов плату у порога, она выпрямляется во весь рост. — Я заработаю тебе гораздо больше денег, если ты позволишь.

Воцаряется невыносимо долгая тишина. Амара с трепетом ожидает ответа. Страх, который она пыталась подавить, растет в ней, словно гриб после дождя.

— Почему я тебя купил? — Феликс по-свойски ставит локти на стол и кладет подбородок на ладони, словно разговаривая с ровней. — Уж явно не за твои чудесные сиськи. Давай начистоту, мы оба видали и получше. И красота твоя меня тоже не сразила. — Он смеривает ее взглядом и выдерживает паузу, чтобы она хорошенько переварила его слова. — Ты была ненамного привлекательней других голых девиц, выстроившихся рядком. До Дидоны тебе далеко. — Феликс заглядывает ей в глаза. — Но, увидев тебя, я уже не мог отвести глаз. Тебя продавали как обыкновенную шлюху, а ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг можешь отдать команду своим охотничьим псам разорвать каждого, кто посмел увидеть тебя обнаженной.

Феликс встает из-за стола. Амара наблюдает за его приближением и заставляет себя оставаться неподвижной, вопреки сильнейшему побуждению отступить. Остановившись в шаге от нее, он легко касается ее шеи.

— Будь твоя воля, ты бы разорвала их всех на куски, правда? — Феликс усиливает хватку, сжимая ей глотку. — Может, ты и меня разорвать хочешь?

Амара начинает задыхаться, перед глазами плывут темные пятна. Она в панике вцепляется в его ладони, пытаясь оторвать их от своего горла. Он отпускает ее, и она падает на стол, хватая ртом воздух.

— Знаешь, что бывает с людьми, которые меня предают, Амара?

Не в силах говорить, она кивает.

— Умница. Это не помешало тебе стравливать меня с Симо.

К Амаре медленно возвращается дыхание, но она не смеет разогнуть спину и остается лежать на столе, стараясь отползти как можно дальше от него.

— Ты не богиня Диана. — Феликс обходит вокруг нее. — Или, если угодно, не Артемида, как вы, греки, ее зовете. — Он растягивает иностранные слова, передразнивая ее акцент. — Porna eis. Ты обыкновенная шлюха. Сколько бы ты ни бренчала на лире. — Он толкает Амару на пол, заставляя ее преклонить колени. — Я твой хозяин. И не смей воображать, будто ты умнее меня.

Стоящий в женских термах пар не может скрыть ее слез. Амаре хочется нырнуть под воду, чтобы та поглотила ее и ей никогда не пришлось бы подниматься на поверхность. Она стоит возле большой общей ванны, обливаясь потом от жары. Виктория нежно вытирает лицо Амары и брызгает на ее щеки прохладной водой, набранной в сложенные ковшиком ладони.

— Нельзя каждый раз принимать все так близко к сердцу, — говорит она, дотрагиваясь мягкими пальцами до кожи Амары. — Это просто секс. Это не ты, а просто твое тело. Ты сильная, я знаю.

Шумные, тесные женские термы не могут сравниться роскошью убранства с термами Вибо, но даже без огромного теплого бассейна для омовений здесь намного спокойней. Мужчинам вход сюда запрещен — даже Феликсу.

— Не каждый раз. С Феликсом все по-другому, — отвечает Амара. — Дело не только в том, что он со мной делает, хотя мучительно и это. Но от его слов еще тяжелее. Как ему удалось так хорошо изучить наши уязвимые места?

Виктория брызгает водой себе на шею и руки.

— Ты права, с Феликсом все по-другому.

Ее потесняет пара матрон, чьи рабыни несут за ними их личные лохани. Матроны устраиваются неподалеку, стараясь не смотреть в их сторону. Они видели, как Виктория и Амара обтирали друг друга, и поняли, что девушки слишком бедны, чтобы заплатить прислужницам.

— Может, вы и богаты, — тихонько, чтобы женщины не услышали, шепчет Виктория, — но задницы у вас дряблые.

Амара не смеется. Она бы не задумываясь променяла свою красоту на богатство.

— Я понимаю, о чем ты, — продолжает Виктория. — Феликс умеет ударить по больному. Он всех достает. Ты не одна такая.

— Я думала, он меня убьет.

— Что ты, Феликс никогда бы на такое не решился! — запальчиво возражает Виктория. — Подумай, сколько денег он бы потерял! — Она разглядывает бледные синяки на шее Амары. — Обычно он не оставляет следов. Наверное, ты его не на шутку разозлила.

— Да его все злит! — говорит Амара. — На него даже взглянуть нельзя, чтобы он не взбесился. Он невыносим.

— Вчера ты и правда без умолку его поучала. Он это ненавидит.

— Я дала ему хороший совет, — возразила Амара. — На что тут злиться?

— Душенька, — отвечает Виктория, — Феликсу не нужны советы от его шлюх.

— Он сказал мне, что я даже… — Амара запинается от стыда, — он сказал, что я не умею его ублажать. Что мне стоило бы поучиться у тебя, потому что ты знаешь, что делаешь.

— Так и сказал? — с заметным удовольствием переспрашивает Виктория.

— Он сказал, что ты единственная, кто по-настоящему знает, что делает, — повторяет Амара.

Феликс также говорил, что Виктория и вполовину не так красива, как Амара, но в десять раз лучше знает свое дело, однако эти его слова она оставляет при себе.

— Думаю, с тобой он действительно получает удовольствие. Он этого не говорил, но у меня сложилось такое впечатление.

— Еще бы, — отвечает Виктория. — Я выкладываюсь в полную силу. Я не имею в виду, что ты не стараешься, — быстро добавляет она.

Амара и представить не могла, что похвалы Феликса настолько обрадуют Викторию. Амару угнетает мысль о том, какой властью он обладает. Еще две матроны в сопровождении девочки-подростка подходят к ванне и останавливаются возле них, громко обсуждая выборы, в которых принимает участие один из их мужей. Девочке — должно быть, дочери — скучно и заметно неловко. Она застенчиво поглядывает на двух прекрасных волчиц, очевидно, не подозревая, кто они такие.

— Кажется, с техническими советами лучше повременить до дома, — замечает Виктория. — Но не стоит слишком расстраиваться. Может, сегодня он и рассердился, но со временем он зауважает тебя за то, что ты не трусиха. Ему нравятся строптивицы. — Она краснеет и на мгновение выглядит такой же застенчивой, как и юная девочка рядом с ними. — Он говорил мне, что именно поэтому я его любимая шлюха. — Последние слова она произносит чуть слышно, у самого уха Амары, чтобы не услышали их соседки.

Амаре внезапно становится душно в этом натопленном, переполненном помещении. Она отходит от ванны. Виктория следует за ней.

— Я бы хотела стать его любимицей только для того, — говорит Амара, оглядываясь через плечо, — чтобы внезапно ударить его ножом в сердце.

Виктория смеется, решив, что подруга шутит.

Глава 6

Если хотите потрахаться, ищите Аттику; она стоит шестнадцать ассов.

Граффити рядом с помпейскими Морскими воротами

Солнце стоит высоко в ясном зимнем небе. Даже не согревая, его ослепительное сияние поднимает настроение. Амара наслаждается чувством собственной чистоты и отчасти даже заботой, с которой Фабия укладывает ее волосы в безупречную прическу. У старухи проворные и нежные пальцы. В другой жизни она могла бы быть умелой служанкой какой-нибудь высокородной хозяйки. Амара пытается выбросить из памяти испытанную утром боль. «Скоро унижение побледнеет, словно синяки», — убеждает она себя.

Обсудив лучшие места для охоты, девушки останавливаются на гавани. Там всегда полно клиентов, да и прогуляться на солнышке — одно удовольствие. Кресса изъявляет готовность остаться в лупанарии.

— Фабия составит мне компанию, — говорит она, отмахиваясь от благодарностей подруг. — Здорово будет немного побездельничать вместе.

Фабия, изголодавшаяся по человеческому теплу не меньше, чем по пище, от души радуется ее любезности. Амара понимает, что Крессе предстоит весь день просидеть в темноте, тоскливо выслушивая бесконечные рассказы о детстве злосчастного Париса.

— Кресса такая добрая, — замечает Амара, когда они выходят на улицу. — Она рождена быть матерью.

— Никогда так не говори! — в ужасе восклицает Бероника.

— Почему это?

— Крессе уже довелось побывать матерью, — отвечает Виктория, поскорее увлекая их прочь от лупанария. — У нее был маленький сын. Феликс продал малыша, когда тому было три года. — Амара и Дидона ахают, и Виктория мрачно кивает. — Удивительно, что он не сделал этого раньше; уж лучше бы избавился от младенца сразу после его рождения, пока она не успела к нему привязаться.

— Какой кошмар! — ужасается Дидона. — Бедная Кресса.

— Его звали Космус, — говорит Виктория. — Милый был малыш. Фабия приглядывала за ним, пока мы работали. Кресса его обожала. Я думала, она умрет, когда Трасо отнял у нее мальчика. Она так кричала, что Феликсу пришлось закрыть ее наверху. Она провела взаперти много дней. А с тех пор как спустилась, никогда больше не упоминала о Космусе.

— Наверное, ей слишком больно его обсуждать, — предположила Бероника.

Вспоминая, как Кресса спасла ее от игрока в кости и с какой добротой и терпением она обращается с Фабией, Амара поражается, сколько сострадания осталось в сердце ее подруги после потери ребенка.

— Но она всегда такая чуткая, — замечает Амара. — Ни за что бы не догадалась, что она несет такое бремя. Кто бы мог подумать.

Бероника и Виктория переглядываются.

— По-моему, она находит способы забыться, — говорит Виктория. — Ты же видела, сколько она пьет.

— Нельзя ее винить, — быстро добавляет Бероника. — Да и пьет она не так уж много.

— Вот почему под утро я всегда принимаю свои травы, — произносит Виктория. — Лучше переубивать все внутри, пока оно не прижилось.

На виа Венерия с ее широкими тротуарами они идут парами, спереди Виктория с Амарой, позади — Бероника и Дидона. Виктория меняет тему, не желая больше обсуждать несчастье Крессы. Она показывает на одежды проходящих мимо богачек, восхищаясь одними и высмеивая других. Путь до гавани короток, но затруднен из-за оживленного движения на дорогах. По мере приближения к морю воздух становится все свежее. Амара почти ощущает соленый привкус во рту.

Они останавливаются у придорожного киоска, чтобы купить свою единственную за день пищу. Виктория выбирает для всей компании хлеб, оливки, анчоусы и вяленую рыбу, жесткую от рассола. Спустившись чуть ниже по склону, девушки оказываются у воды. Здесь царит еще большая суета: купцы разгружают товар, моряки перекрикиваются, грузы скрипят, волны непрестанно бьют о каменные стены. Чуть в стороне от шумной пристани простирается полукруг колоннады. Статуи богов взирают с ее крыши на входящие корабли, а в самом центре гавани из воды поднимается огромная каменная колонна. На ее вершине, глядя на бескрайнюю синеву, стоит покровительница города, обнаженная Венера Помпейская.

Волчицы устраиваются на солнечном участке колоннады, свешивают ноги с края и быстро расправляются с едой, отгоняя кружащих над их головами чаек. Виктория следит взглядом за группой галерных рабов, вышедших на пристань, чтобы немного передохнуть. Рабы стоят ссутулившись и щурятся от солнца.

— Что за жалкая жизнь у этих бедняг. — Виктория потягивается, опираясь ладонями на теплый камень и подставив лицо солнечным лучам. — Во всех Помпеях сейчас не сыскать никого удачливее нас. Столько времени на развлечения, пока кто-то другой гнет спину, таская тяжелые грузы! — Она подтягивает ноги на колоннаду. — А ведь я вообще не должна была выжить. Вы знали, что в младенчестве меня бросили умирать на помойке, среди дерьма и рыбьих потрохов? Но вот я здесь. Вот они мы все!

— Вот они мы, — повторяет Амара. — Четыре нищие шлюхи, отсасывающие придуркам за хлеб и оливки. Вот это жизнь.

Виктория смеется.

— Сколько горечи! До сих пор бесишься из-за Феликса? — спрашивает она. — Сто лет уже прошло.

— Не только из-за него, — отвечает Амара, наблюдая, как в гавань входит один из крупных торговых кораблей. Ей вспоминается ее собственное морское путешествие из Греции. Холодные ночи под звездами на палубе, битком набитой рабами. Запах рвоты, рыдания, ужас перед тем, что ожидает их, если они переживут плавание. — Твое детство началось в мусорной куче, — говорит Амара, — а у меня был дом. Я была дочерью врача. У меня была жизнь.

В Помпеях она никогда не рассказывала никому, кроме Дидоны, о своем прошлом.

— Твой отец был врачом? — удивленно переспрашивает Бероника. — Что же ты делаешь в лупанарии?

Дочь врача. В этой роли она провела первую половину своей жизни, укрытая от мира теплым коконом родительской любви.

— Он умер, — говорит Амара. Она понимает, что, если не станет продолжать, подруги с уважением отнесутся к ее молчанию, но теперь, открыв дверь прошлому, уже не хочет ее закрывать. — Несколько лет моя мать, оставшаяся в одиночестве, боролась за существование с помощью нашей семьи. Потом ее кузен, наш главный заступник, тоже умер. Мы распродали все, что у нас было. — Она обращается мыслями к родному дому, перебирает в памяти все отнятые у нее любимые вещицы. В первую очередь они лишились бесценной стеклянной статуэтки Афины. Под конец им было не на чем спать и от всего их имущества осталась лишь одна тарелка. — Отдавать меня замуж было слишком поздно. Я всегда была бесприданницей, а к тому времени мы погрязли в нищете. — Амаре не хочется рассказывать конец своей истории, но остановиться уже невозможно. Все выжидающе смотрят на нее. — Поэтому она продала меня.

Дидона огорчается. Ей, свободнорожденной, гораздо труднее представить, что такое возможно, чем Беронике и Виктории, которые прожили в рабстве всю жизнь. Рассказ Амары не вызывает у них потрясения.

— Кому она тебя продала? — спрашивает Виктория.

— Одному местному мужчине по имени Кремес. Когда-то он был отцовским пациентом. Мать думала, что из уважения к памяти моего отца он будет бережней обращаться со мной. Кремес пообещал ей, что я буду опекаемой домашней рабыней и в один прекрасный день снова обрету свободу. — Даже тогда, совсем не зная мужчин, Амара заподозрила его во лжи. Еще в детстве она замечала, как коварно посматривал на нее Кремес, поздравляя ее отца с тем, что его дочь растет такой красавицей. От его взглядов ей делалось не по себе, хоть она и сама не понимала почему. — Моя мать просила Кремеса купить и ее тоже. Он отказался. — Амаре невыносимо больше думать о матери. — Нет, я зла не только на Феликса, — говорит она. — Он не единственный мужчина, которого я ненавижу.

— Эта рыба такая соленая. — Бероника встает. — Пойду прогуляюсь к питьевому фонтанчику.

Остальные настолько поглощены историей Амары, что едва замечают ее уход.

— Само собой, Кремес сделал тебя своей конкубиной, — говорит Виктория, знающая мир не в пример лучше, чем мать Амары. — Я только не понимаю, почему он тебя продал. Ты молода и прекрасна. Не могла же ты ему так быстро наскучить.

— Его жена Ниоба ревновала. Она его заставила. — Амара предпочитает не вспоминать, что Кремес с ней даже не попрощался. Ей хотелось бы навсегда выбросить из памяти мгновение, когда она поняла, что Ниоба продала ее не как домашнюю рабыню, а как шлюху.

— Не хочу проявлять неуважение к твоей матери, — говорит Дидона, — но я ее не понимаю. Лучше уж было вместе погибнуть от голода. Честь — это самый драгоценный дар женщины. — Она смотрит на море, словно наполовину ожидая увидеть вместо бесконечной синевы cевероафриканское побережье. — Каждый день я хочу оказаться дома. Я мечтаю о нем, вижу его, слышу голоса родителей. Но это невозможно. Я обесчещена. Вернись я назад, они бы умерли от позора.

— Мои родители не верили во все эти истории про богов, — отвечает Амара и впервые ощущает отчуждение, глядя в серьезное лицо Дидона. При воспоминании о работе отца перед ее мысленным взором возникают его пациенты, как спасенные, так и унесенные болезнями. Сам отец умирал в муках, зная, что оставляет семью без кормильца. Она разделяет горе, испытываемое подругой из-за потери невинности, но не ее глубокий стыд. — Все, что у нас есть, — это жизнь, а остальное ничего не значит, — говорит она. — Ни честь и ничто иное на свете. Мать продала меня, чтобы обеспечить мое выживание.

— И ты выжила. — Виктория крепко сжимает ладонь Амары и улыбается, желая развеять уныние товарок. — И все-таки я считаю, что правота на моей стороне. По твоим словам, мужчины — чудовища, но это неправда! Хуже всех в твоей истории эта сука Ниоба. Кремес — обыкновенный дурак с членом вместо мозгов. Мужчины такие предсказуемые.

Амара смотрит на подсвеченный солнцем профиль Виктории, высоко поднявшей подбородок, и думает: «Не зря ее имя означает “победа”. Эта женщина никогда не позволит себя сломить».

— Откуда ты знаешь, что тебя нашли среди мусора? — спрашивает Дидона.

— Мне рассказали другие домашние рабы, — отвечает Виктория. — Я была единственной, у кого никогда не было матери. — Она пожимает плечами при виде потрясенного лица Дидоны. — Все не так уж плохо. Многие рабы остаются сиротами. Впрочем, как-то раз я спросила, почему у меня нет родителей, и кухарка рассказала, что однажды утром подобрала меня на помойке. Она думала, что я мертва, пока я не начала кричать, и чуть не уронила меня от испуга. — Виктория поглядывает на Амару. — Твоя мать ошибалась, думая, что домашним рабыням живется лучше, чем конкубинам. Если не веришь мне, спроси Беронику про ее первую хозяйку в Александрии.

Девушки оборачиваются на Беронику и только теперь понимают, что она до сих пор не вернулась.

— Что-то слишком долго она пьет, — говорит Дидона.

— Проклятие! — Виктория вскакивает.

Остальные следуют за ней. Они никогда не отправляются в гавань поодиночке: гулять вместе гораздо безопаснее. Переизбыток истосковавшихся по удовольствиям мужчин, сошедших на берег после долгой морской неволи, не сулит беззащитным девушкам ничего хорошего.

Все втроем они быстрым шагом идут к питьевому фонтанчику, окликая Беронику по имени, но та будто сквозь землю провалилась. Не обращая внимания на свист мужчин, которых собирались подцепить в гавани, они возвращаются на причал.

— Может, она пошла взять еще еды? — предполагает Амара.

Подруги направляются в сторону города через рыбацкие кварталы. Большинство мужчин ушли в море, и узкие улочки почти пусты. Они уже собираются повернуть обратно, когда до их слуха доносится женский крик.

— Бероника! — зовет Виктория.

Углубившись в лабиринт улиц, они находят Беронику в тесном проулке. Та, упав на колени, отбивается от двух мужчин. Виктория начинает визжать, поднимая неимоверный для такой хрупкой девушки шум. Амара и Дидона в свою очередь верещат во весь голос.

— На помощь, убивают! — вопит Виктория.

Распахиваются несколько дверей. Мужчины отступают.

— Вздорные бабы! — рычит один из них вопящей троице подруг. — Она ведь торговала телом!

— А вы не желали платить! — огрызается Бероника, вставая.

Оба мужчины озираются, досадуя на нежеланное внимание. Один из них плюет в Беронику.

— Пропади пропадом, лживая египетская шлюха!

Порывшись в кожаной мошне, он бросает на землю монету и удирает. Товарищ со всех ног спешит за ним. Бероника нагибается подобрать деньги.

Не успевает она выпрямиться, как Виктория подбегает к ней, но вместо того, чтобы заключить несчастную в объятия, отвешивает ей пощечину:

— Совсем сдурела?!

— Я взяла только одного клиента! — оправдывается Бероника, хватаясь за щеку. — А потом его друг попытался развлечься задаром.

Несколько человек, из любопытства высунувшихся наружу, понимают, что тревогу подняли бранящиеся женщины и поглазеть на труп не удастся, и с ворчанием возвращаются по домам.

— Тебя могли убить! — говорит Дидона. — Зачем ты так поступила?

— Ради Галлия! Не хочу, чтобы он попал в неприятности из-за неуплаты.

Подруги Бероники ошарашенно смотрят на нее. Та, всклокоченная после драки, отвечает им простодушным взглядом, с горячей искренностью прижав ладони к груди.

— Он же меня любит! — говорит она. — Как вы не понимаете? Он меня любит.

Виктория воинственно подбоченивается, но при виде того, как ее врагиня хватается за сердце, подобно трагической актрисе, ее негодование сменяется весельем.

— Бероника, ты меня поражаешь. Из всех шлюх мира у тебя одной хватает глупости платить собственным клиентам. — Она разворачивается и уводит волчиц назад в гавань, где еще остались несоблазненные мужчины.

Глава 7

Все они гоготали, как мимы, мы же, не понимая причины столь быстрой перемены настроения, смотрели то на женщин, то друг на друга…[8]

Петроний. Сатирикон. Визит Квартиллы в гостиницу

Идут дни, погода становится теплее, виды овощного рагу в «Воробье» — разнообразнее. Близятся мартовские выборы, и по всему городу возникают политические слоганы. Безрадостное существование в лупанарии тянется своим чередом. Амара старается перенять уловки Виктории и наблюдает за тем, как та очаровывает мужчин, раз за разом завлекая в «Волчье логово» одних и тех же местных жителей: гончара Рустика, торговца духами Феба, Манлия из уличной забегаловки. Вместо того чтобы дать ей денег, все они осыпают ее подарками и лакомствами, которые не станет отбирать Феликс. Амара следит за каждым движением Виктории, пока не узнает ее лицо лучше своего собственного, и даже пытается подражать ее стонам.

День ото дня Амара притворяется все лучше, но никогда не довольствуется достигнутым. Жажда свободы укрепляется, укореняется в душе все глубже, разрывает ее изнутри. Бывают минуты, когда даже страх перед Феликсом не пересиливает желания сбежать. Ее останавливает лишь уверенность, что в бегах она погибнет.

С большей яростью жизнь в лупанарии ненавидит только Парис. Два дня в неделю он проводит в кубикулах, и его присутствие неимоверно тяготит рабынь.

— Наверное, я бы не вынесла, если бы этим пришлось заниматься Галлию, — говорит Бероника. Все, кроме Париса и Крессы, «незаняты» и топчутся в чадном коридоре, старательно не обращая внимания на пыхтение, раздающееся из ближней кубикулы, где сын Фабии уединился с клиентом. Девушкам положено быть обнаженными, но мартовские ночи еще холодны, и они, сбившись вместе, кутаются в покрывала. — Я просто не смогла бы смотреть на него по-прежнему. Мужчине постыдно выступать в женской роли!

— Ой, помолчала бы, — говорит Виктория. — Если уж на то пошло, представь, что мог бы сказать Галлий: «Какая мука совать ей в рот свой драгоценный член! Как подумаю, сколько других членов она пересосала!»

— Это совсем не одно и то же! — возражает Бероника. — Галлий ни за что не сказал бы такого обо мне. — Она поправляет волосы. — Хотя он, разумеется, страдает от ревности.

— Что же он говорит? — спрашивает Дидона.

— Что готов убить всех выродков, которые касаются меня своими грязными лапами. Вот почему он хочет меня выкупить. Чтобы я принадлежала ему одному. Чтобы никому больше не дозволялось до меня дотрагиваться. Даже самому… — Бероника прерывается, не в силах произнести имя хозяина, но выразительно поднимает взгляд к потолку. — Вот как сильно он меня любит, — с улыбкой добавляет она.

Не то чтобы Амара не верила откровениям подруги: Бероника слегка глуповата, но ее никак нельзя назвать лгуньей. Однако приходится изрядно напрячь воображение, чтобы представить, как Галлий выдает все эти цветистые фразы. Может, он еще и прижимает руку к сердцу? И целует полы ее одеяний? Этот маленький ублюдок предприимчивей, чем кажется. Ни одна из ее товарок-волчиц, даже Дидона, ни на мгновение не допускала, что Галлий испытывает к Беронике неподдельные чувства.

— А он не говорил, что, будь ты знакома с его матерью, она бы души в тебе не чаяла? — спрашивает Виктория.

— Да! — восклицает Бероника. — Он сказал, что я напоминаю ему ее, что у меня такие же добрые глаза, что… — Заметив, что девушки безуспешно пытаются подавить смех, она осекается на полуслове.

В лупанарий заваливается какой-то пропойца, несомненно, явившийся прямиком из окрестной таверны. Торопясь оказаться подальше от насмешниц-подруг, Бероника бросается к нему и почти силком затаскивает его в свою кубикулу.

— Вы все просто мне завидуете! — кричит она, прежде чем со скрипом задернуть занавеску.

— Зря ты так жестоко ее дразнишь, — замечает Амара.

— Знаю-знаю. Но она сама напрашивается.

— Похожа на его мать!.. — Дидона все еще ошеломлена любовным воркованием Галлия.

— Вот проныра, — говорит Виктория. — Ни стыда ни совести. — Из кубикулы Бероники доносится приглушенный и не слишком счастливый визг. Сама Бероника хранит зловещее молчание. — Кажется, она не на шутку разозлилась. Этот хмырь еще не скоро рискнет пожаловать к нам со своим петушком.

— Сюда! — слышится голос Трасо. — Мы позаботимся, чтобы тебя как следует развлекли.

Девушки настороженно переглядываются: обычно Трасо не провожает клиентов к кубикулам. Порог переступает чья-то тучная фигура. Огни масляных ламп выхватывают из сумрака зеленый плащ. Вибо.

— Ах! — восторгается Виктория, сбрасывая с себя покрывало. — Кто это дивное видение? Не иначе как он пришел ко мне!

— Феликс советовал непременно трахнуть некую Амару, — недружелюбным тоном говорит Вибо.

— Ну конечно! Зачем довольствоваться одной-единственной женщиной! — Виктория обнимает, целует и раздевает важного гостя, искоса поглядывая на товарок. — Возьми трех! Смотри! — Она щелкает пальцами.

После короткого замешательства Амара хватает Дидону за руку и довольно неуклюже разворачивает ее к Вибо. Обе обнаженные девушки пылко приникают к нему.

— Сразу трех? — с сомнением произносит он. — Мне и двух хватит.

— Ты должен поиметь нас всех! — хрипло шепчет Виктория, изображая пламенную страсть. — Не жадничай, услаждая всего двух. Мы все хотим тебя! Позволь всем нам развлечь тебя! — Она испускает жалобный стон.

Такой бездарной актерской игры Амара еще не видела. Она поверить не может, что Вибо на это клюнет. Однако его лицо смягчается, и он сжимает ягодицы Виктории, притягивая ее к себе.

— Похотливая маленькая волчица…

Виктория не нуждается в дальнейших поощрениях. Пока Амара и Дидона задергивают занавеску, она успевает затолкать управляющего термами в свою кубикулу, раздеть его и уложить на спину. Пенис у Вибо не больше, чем у улитки, но Виктория визжит от восторга и проворно забирается сверху. Управляющий стонет.

— О, не жадничай! — произносит Амара и бросается на Вибо, прижимая груди к его лицу.

— Там хочу сесть я! — Дидона отталкивает ее и пытается залезть на кровать.

Виктория, полная решимости не затягивать мучения дольше необходимого, резво скачет на Вибо, а тот хватает ртом воздух, боясь задохнуться под грудой женских тел.

— Нет, нет… — говорит он Дидоне. — Вы две лучше ублажайте друг друга. А я посмотрю.

Амаре и Дидоне не внове выполнять подобный запрос. Они с наигранным вожделением трутся друг о друга, стараясь не встречаться взглядами. В считаные мгновения Виго кончает. В нужный момент они по отмашке Виктории громко вскрикивают и со вздохом притворного удовлетворения обвиваются вокруг распластавшегося управляющего термами. У Амары уже начинает затекать рука от долгого лежания в одном положении, когда Вибо с усилием поднимается.

— Вы замечательные девочки, — говорит он с сияющим от удовольствия лицом. — Замечательные.

— О, спасибо, — выдыхает Виктория и целует его ладонь, будто перед ней сам император. — Мы тебя обожаем.

— Обожаем, обожаем! — вторит Дидона, переворачиваясь и одаряя его восторженным взглядом.

Амара не решается заговорить и, призвав на помощь весь свой артистизм, издает соблазнительный вздох. Виктория медленно помогает Вибо одеться. Столпившись у двери в кубикулу, они покрывают его долгими прощальными поцелуями, разыгрывая огорчение от его ухода. Вибо покидает лупанарий значительно повеселевшим.

Дидона начинает хихикать, но Виктория прикладывает палец к губам.

— Рано, — говорит она. — Подождите.

Они бок о бок сидят на кровати, дожидаясь, чтобы Вибо точно ушел.

Потом Дидона вполголоса шепчет: «Мы тебя обожаем!» — и все три девушки сгибаются пополам от смеха.

Когда они, накинув плащи, выходят спросить, не оставил ли Вибо денежной благодарности, на дверях стоит уже не Трасо.

Галлий приветствует их усмешкой.

— Уж не знаю, что вы, дамы, сделали, но, когда я сказал, что вы обслужили его бесплатно, он удвоил нашу ночную прибыль.

Виктория издает торжествующий вопль.

— И за это мы заслуживаем небольшой перерыв в «Воробье». — Виктория ласково кладет голову ему на плечо, при виде чего Бероника вскипела бы от гнева.

Он колеблется.

— Да ладно тебе! — Виктория бьет его по руке. — Нет ведь никого! У тебя три женщины на месте. Мы только распалим нескольких клиентов и приведем их сюда.

— Что ж, идите, — вздыхает Галлий.

— А он не так уж и плох, — говорит Дидона на ухо Амаре, когда они переходят улицу. — Может, Бероника и права насчет него.

— У нее добрые глаза, как у его матери? — спрашивает Амара, вскинув бровь.

— А может, и нет, — морщится Дидона.

«Воробей» набит до отказа. Лампы, свисающие с дверного проема и стропил, бросают отблески на медные горшки, прикрепленные Зоскалесом к стене. Свет и шум сбивают с толку. Никандру, торопливо разносящему напитки, помогает домашняя рабыня Сава, ночами работающая подавальщицей. Зоскалес из-за стойки развлекает посетителей тягомотным рассказом про свою жену.

Что бы Виктория ни говорила Галлию, она пришла сюда вовсе не охотиться. Девушка проталкивается к свободному месту за столом, где играют в кости трое мужчин.

— На сколько вы играете?

— За сколько ты продаешься? — фыркает один из них, пытаясь положить руку ей на бедро.

Виктория раздраженно отмахивается, забыв о привычном кокетстве. Она играет всерьез и не брезгует мухлевать при помощи костей со смещенным центром тяжести.

— Могу повысить до трех ассов.

Амара и Дидона наблюдают, как Виктория настаивает на своем, пока мужчины не сдаются под ее напором и не принимают ее в игру.

— Она победит, — говорит Амара. — Они даже не догадываются, что их ждет.

Никандр замечает Дидону и с улыбкой машет, подзывая девушек к себе и требуя у других посетителей освободить им место на скамье.

— Горячего вина? С медом? — Он уже направляется к стойке.

— Спасибо, — произносит Дидона.

— Вы здесь на всю ночь? — скорее дружелюбно, чем двусмысленно спрашивает один из уступивших им место мужчин. У него приятное лицо и черные, седеющие на висках волосы. Перед ним лежит маленькая тростниковая флейта, а на ней оберегающе покоится его ладонь.

— Возможно, если ты нам сыграешь, — отвечает Амара.

Он смеется.

— Вы певицы?

— Да.

Дидона кидает на нее быстрый взгляд. Обеих девушек обучали музыке под родительским кровом, но известные им приличные песни не годятся для трактирного застолья.

— Рад познакомиться с сестрами по музыкальному духу, — говорит мужчина. — Меня зовут Сальвий. — Он показывает на своего спутника. — А это Приск.

Приск склоняет голову в приветствии.

— Амара и Дидона. Можно? — Амара берет в руки флейту. — У моего отца была такая же, — произносит она, умолчав о том, что флейта была лишь одним из многих отцовских инструментов, а сама она умеет играть на лире.

Она возвращает флейту Сальвию, и тот прикладывает ее к губам и начинает играть. Его искусство превосходит ожидания Амары. Он наигрывает мелодию популярной кампанийской песенки, в нескольких веселых куплетах повествующей о пастухе, который вздыхает по своей зазнобе. Приск начинает петь и призывает девушек к нему присоединиться. Послушав песню несколько раз, чтобы запомнить слова, Амара начинает подпевать. У нее сильный чистый голос, и несколько посетителей отрываются от разговоров и начинают ритмично хлопать в ладоши.

Когда песня подходит к концу, посетители таверны наперебой требуют спеть еще. На сей раз Сальвий начинает играть знаменитую мелодию о Флоре и весне.

— Спой со мной, — говорит Амара подруге. — Эту ты тоже знаешь!

Голос Дидоны не настолько силен, как у Амары, но гораздо слаще. Она запевает неуверенно, но, когда они повторяют песню, отдается радостному настроению. Ее лицо сияет как никогда. Никандр не сводит с нее глаз, застыв с кувшином медового вина в руках и не смея поставить его перед девушками, чтобы не разрушить чары. Приск отодвигает стол, уговаривая девушек встать.

— Еще одну! — кричит он.

Сальвий играет праздничную музыку, возможно, догадавшись, что они незнакомы с местными народными напевами. Амара и Дидона поют вместе, и Амара впервые со своего приезда в Помпеи чувствует себя почти счастливой. Кое-кто из посетителей плотоядно смотрит на девушек, один кричит, чтобы они показали сиськи, но большинство наслаждаются музыкой и не досаждают им. В конце концов Сальвий, утомившись, откладывает флейту и обещает сыграть еще, когда промочит горло. Приск весело поворачивается к Дидоне и, перегнувшись через Никандра, прежде чем тот успевает вымолвить хоть слово, спрашивает, какие еще песни ей известны. Она вежливо садится, чтобы ему ответить.

— Это было прекрасно.

Амара поворачивается на голос, показавшийся ей смутно знакомым. Это Менандр, раб гончара.

Кровь бросается ей в лицо.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты говорила, что работаешь неподалеку. — Он наклоняется к ней, чтобы его слова не заглушал шум таверны. — Я прихожу сюда уже второй раз в надежде встретить тебя. И вот мне наконец это удалось.

— Ты приходил всего дважды? Не слишком-то ты настойчив.

Менандр смеется.

— Я раб. Рустик — великодушный хозяин, но не настолько.

При упоминании гончара Амара вспоминает о своем унижении в лавке. Взглянув на увлеченную игрой Викторию, она спрашивает себя, не шутит ли хозяин с рабом о своих собственных визитах в лупанарий.

— Повезло тебе, — холодно произносит она.

— Я смеялся не над тобой, — говорит он. — Просто было очень смешно, когда ты смутила его взглядом. На моей памяти это еще не удавалось ни одной женщине. Ты вдруг стала такой горделивой, — добавляет он, помолчав.

— Значит, я горделиво потребовала четыре члена? — спрашивает Амара, сдерживая смех. В тесноте им приходится стоять вплотную друг к другу. Уже немного опьянев от пения и внимания, она делает глоток вина с медом. — Рада слышать.

— Ты постояла за себя. Вот что показалось мне великолепным, — отвечает Менандр, переходя на греческий. — И члены не имели никакого значения.

— Если бы…

Ей хотелось его рассмешить, но Менандр улавливает в ее словах затаенную горечь. Их взгляды встречаются, и она понимает, что он разделяет ее несчастье и когда-то лишился того же, что и она. Он приветственно прикладывает ладонь к сердцу и склоняет голову, словно они только что встретились.

— Меня зовут Каллий, — говорит он. — Мой отец Клейтос — лучший гончар в Афинах. В один прекрасный день отцовское дело перейдет ко мне, и я стану торговать своими изделиями по всей Аттике, включая прекрасный город Афидна. А как зовут тебя?

Никто в Помпеях еще не осмеливался спросить ее об этом. Имя — последняя частичка собственного пространства и индивидуальности, остающаяся у свободнорожденных рабов. Настоящее имя. В таверне так шумно, что ей приходится повысить голос почти до крика, но она без колебаний дает афинянину то, о чем он просит.

— Меня зовут Тимарета, — говорит она. — Я единственная и самая любимая дочь Тимая, самого ученого врача в Афидне. Я была ему и дочерью, и сыном.

— Вот видишь, — произносит Менандр, беззаботно отводя с ее лба завиток волос. — Остальное не имеет значения.

— Но я также зовусь Амарой. — Она снова переходит на латынь, игриво убирая его ладонь. — Иначе я ни за что не ступила бы на порог этой таверны и уж тем более не стала бы петь для толпы мужчин и разговаривать с тобой!

Менандр улыбается, но не успевает он ответить, как ее хватает за руку Дидона.

— Амара! Это что, Галлий?

Знакомая фигура, склоненная над игорным столом, размахивая руками, попрекает Викторию, а та пытается собрать выигранные монеты, одновременно переругиваясь с Галлием и другими игроками. Он выпрямляется и, ударившись головой о низко висящую масляную лампу, в бешенстве оглядывает таверну.

— Сейчас же возвращайтесь! — ревет он, заметив Амару и Дидону.

Несколько выпивох оборачиваются посмотреть, на кого он кричит, и смеются при виде двух волчиц.

— Пожалуй, я тоже пойду с вами, — заплетающимся языком бормочет один из них, вставая. — У тебя прелестные губки. Может, ты мне споешь, — обращается он к Дидоне, очевидно, решив, что Амара уже условилась с клиентом.

Менандр берет ладонь Амары и накрывает ее своими. На мгновение она пугается, что он попросит присоединиться к ней в лупанарии. Он наклоняется и, понизив голос, говорит:

— Пожалуйста, береги себя, Тимарета.

Глава 8

Истинно, век наш есть век золотой

Покупается ныне золотом — почесть и власть, золотом — нежная страсть[9].

Овидий. Наука любви, книга II

— Почти два денария! Вот сколько я выиграла. Эти кости — моя лучшая инвестиция! Надо было видеть лица других игроков. Загляденье! — Виктория бурно радуется своей удаче за игровым столом.

Все девушки, кроме Дидоны, сидят на каменной скамье, огибающей стены в тепидарии — теплой комнате, — без особого воодушевления слушая ее похвальбу. Этот зал женских терм всегда был средоточием сплетен. К сводчатому потолку поднимается низкий гул голосов. Его поверхность расходится трещинами, штукатурка облупилась. Без одежды непросто отличить гражданок от вольноотпущенниц и рабынь, и волчиц почти можно принять за компанию молодых жен.

Обычно Амара любит передохнуть в теплой комнате перед тем, как окунуться в горячую воду кальдария[10], но сегодня тепло не помогает ей расслабиться. Каждая ее мышца окаменела от напряжения. Часы, последовавшие за посещением таверны, были невыносимы. После нескольких минут с Каллием удушливый лупанарий, череда пьяных мужчин и их бесконечные неблагодарные требования приносили еще больше мучений. «Менандр, — твердит она себе. — Его рабское имя — Менандр. А твое — Амара».

— А сегодня, с утра пораньше, Феликс потребовал меня второй день кряду! На целый час. Вот как долго я его ублажала. Не хочу хвастаться, — говорит Виктория, — но со мной он продержался целую вечность. По-моему, парочка моих приемов даже его удивила. — Она выглядит как нельзя более довольной собой, точно Психея, описывающая явление Эроса. — По-моему, он еще ни с одной женщиной не желал проводить столько времени.

— Не знаю, чем тут хвалиться, — говорит Бероника. Блестящие от жары щеки придают ей рассерженный вид, пряди волос липнут к вспотевшему лицу. — Феликс вечно всю душу вымотает. А потом еще и ведет себя как неблагодарный ублюдок. Для такого даже стараться жалко. Не то что Галлий. Вот Галлий всегда… — Заметив усмешки девушек, она прерывается и с тяжелым вздохом опускает взгляд. По-видимому, ей отчаянно хочется поделиться переполняющими ее горячими чувствами с подругами, но ее пугают их насмешки. Амара жалеет, что они так безжалостно ее задразнили.

Виктория слегка улыбается, не говоря ни слова. Амара понимает, что Феликс наверняка ее похвалил. «Он прекрасно умеет всеми нами манипулировать», — думает она.

— Насколько я помню, меня Феликс не вызывал уже несколько недель, — говорит Кресса. Она сидит у стены, сгорбившись и сложив руки на груди, прикрывая ими растяжки.

— Повезло, — отзывается Бероника, совершенно не заметив тревоги в голосе Крессы.

Амара отсаживается подальше и закрывает глаза. Даже за стенами лупанария его проклятый жестокий мир окутывает ее, подобно савану. Пытаясь отвлечься от голосов подруг, она прислушивается к другому разговору.

— Не позволяй своей сестре обращаться к тебе с такими просьбами! Скажи ей, что у тебя нет денег.

— Не могу, родственники ее мужа просто невыносимы. Не знаю, что они с ней сделают.

— Неужели ты всерьез утверждаешь, что они…

Приоткрыв глаза, Амара рассматривает беседующих рядом с ней женщин. У них обеих усталые, измученные заботами лица, обе, похоже, пришли без прислужниц. Одна сидит так близко к Амаре, что они почти соприкасаются бедрами. От жары ее крашеные рыжие кудри пристали к линии роста волос. Она постоянно покручивает что-то на пальце левой руки. Кольцо с камеей.

— Сама знаешь, какие слухи ходят насчет его первой жены, — говорит рыжая. — А рабы боятся что-либо сказать. По словам Фульвии, он избил ее в первую брачную ночь. Какое чудовище могло так поступить? Да еще вечно жалуется на приданое, а сам потратил его до последнего медяка.

— Пожалуй, Геллий ни за что не заметит, если ты удержишь чуть большую часть выручки.

— Даже Геллий рано или поздно заметит. А просить его о помощи бесполезно. Он всю свою жирную задницу в таверне отсидел. Я целыми днями в поте лица тружусь за прилавком только для того, чтобы он пропивал прибыль.

— Жаль, но я тоже не могу помочь, — обмахиваясь, говорит вторая женщина. — Будь моя воля, я бы дала тебе ссуду, но меня и саму муж держит в черном теле. Кроме того, дела всегда идут хуже в это время года.

Лицо рыжеволосой торговки вытягивается, и Амара понимает, что та, должно быть, надеялась, что подруга ее выручит. Ей знаком этот униженный, исполненный негодования взгляд. Он до боли напоминает ей взгляд матери. После того как отец Амары умер, мать просила о помощи всех знакомых, тщательно подсчитывая, чем сможет попотчевать гостей взамен. Надолго ли хватит горстки фиников? Не оскорбится ли бывший покровитель ее отца, если поднести ему еду в щербатой тарелке? Когда гостей удавалось залучить в дом, она принималась сетовать на тяготы вдовства, сдерживая слезы и пытаясь не выдавать отчаяния. Амара тихонько сидела рядом, по материнскому наущению склонив голову, и смотрела, как поток сочувствия и денег постепенно иссякает. Под конец ее мать была готова взять ссуду у кого угодно и на любых условиях.

— Прошу прощения, матрона, — негромко говорит Амара. — Но я, возможно, могла бы помочь.

Женщины удивленно поворачиваются к ней. Она вежливо, но без лишнего подобострастия склоняет голову. Пусть себе гадают, вольноотпущенница она или рабыня.

— Я выступаю в качестве агента своего хозяина. Он понимает, что у всех нас бывают маленькие трудности. Я с радостью спрошу его, может ли он предоставить ссуду. Разумеется, негласно.

— С чего бы твоему хозяину делать своим агентом женщину? — спрашивает прижимистая спутница рыжеволосой торговки. Ее лицо сурово и недоверчиво.

— Договор составит его управитель, — импровизирует Амара. Надо будет попросить Феликса, чтобы этим занялся Галлий, а не Трасо. Не хотелось бы в последний миг спугнуть эту парочку, придя на встречу с громилой. Она улыбается рыжеволосой торговке, которая кажется менее враждебной, чем ее подруга. — Но женщинам проще вести дела друг с другом. У нас столько забот, непостижимых для мужчин.

Торговка вертит кольцо на пальце.

— Ты говоришь, он умеет держать рот на замке?

Амара кивает.

— Как и я.

— Я держу закусочную, — сообщает торговка. — Я не могу допустить, чтобы он объявился там, разыскивая меня. Мужу это не понравится.

— Ты будешь вести дела только со мной, — отвечает Амара и украдкой поглядывает на ее кислолицую спутницу. Та качает головой. — В этом и состоит преимущество женщины-агента.

— Марцелла, мне это не нравится, — произносит Кислятина. — Кто эта девушка? Чем занимается ее хозяин?

— Прошу прощения, — отвечает Амара, — но негласность лежит в основе занятий моего хозяина. Ссуды не являются главным направлением его деятельности, и он тщательно заботится об анонимности клиентов. — Она снова поворачивается к Марцелле: — Если хочешь получить займ, назови мне нужную сумму, и завтра утром я встречусь с тобой в храме Аполлона с предлагаемым договором и управителем моего хозяина.

— Не делай этого, — злобно фыркает Кислятина. — Пусть Фульвия сама о себе позаботится! Ты и без того помогала ей достаточно. Она теперь замужняя женщина, и ты за нее не в ответе.

— Она моя сестра, — возражает Марцелла. — Я не могу бросить ее на произвол судьбы! Я обещала нашей матери…

— Я не желаю в этом участвовать, — произносит Кислятина, вставая. — Увидимся в парной.

Она уходит не оглядываясь. Марцелла, встревоженно ссутулившись, смотрит ей вслед.

— Я понимаю твои сомнения, — говорит Амара и легонько прикасается к ее руке, чтобы вернуть ее к действительности. — Но иногда нужно пользоваться возможностями, которые дарит нам Фортуна.

Марцелла пожевывает губу и пристально смотрит в пол, словно ожидая прочесть решение на маленьких ромбовидных плитках.

— Двадцать денариев, — наконец произносит она. — Вот сколько мне нужно. А в залог я могу принести бусы.

Амара точно знает, где найти Феликса в это время суток. Среди волчиц существует негласное правило держаться подальше от палестры[11], чтобы не столкнуться с ним. Она надеется, что ее появление не разозлит хозяина настолько, что он не согласится выслушать ее предложение. Торопливо шагая по виа Венерия, она повторяет про себя подробности сделки. Не упустит же он такую возможность!

Было непросто объяснить подругам, зачем ей нужно отлучиться, но, предложив взамен на весь день остаться в лупанарии, она заручилась их помощью и положила конец лишним расспросам. Они вышли парами с целью обхитрить Трасо, а потом снова встретились, чтобы Дидона не осталась в одиночестве. Она не задала Амаре ни единого вопроса, лишь крепко сжала ее ладонь и умоляла ее быть осторожной. Амара понимает, что, по мнению Дидоны, она отправилась на свидание с Менандром, словно любовь — единственно возможное основание для скрытности. Наивность подруги кажется ей укором. Амара понимает, что сама Дидона никогда не попыталась бы подзаработать втайне от остальных. Даже Виктория не скрывает, что играет на деньги. Амара виновато ускоряет шаг. Если она хочет спастись из лупанария, придется отказаться от такой роскоши, как совесть.

Палестра находится на другом конце Помпеев, в общественном парке, окруженном неприступными стенами. Амара говорит себе, что ее одышка вызвана долгой пешей прогулкой, а не страхом. Когда она проходит в ворота, двое околачивающихся около них мужчин обрывают разговор и провожают ее взглядами. Внутри ее встречают высокие, тоненькие голоса. На углу колоннады расположилась ватага изучающих грамоту мальчишек. Проскользнув между ними, она навлекает на себя неодобрительный взгляд их учителя. Он явно понимает, кто она такая.

На площадку для упражнений допускаются только мужчины. Она надеется, что Феликс сейчас на беговой дорожке, а не в бассейне, потому что бесцеремонно пройти мимо окружающих его высоких платанов уже не удастся. Она в ожидании останавливается на краю дорожки. Высокое солнце согревает землю своими лучами. Палестра, открытая для посещения несколько строго установленных часов в день, всегда полна людей. Юноши борются друг с другом и бегают по кругу. Она видит Феликса, пробегающего мимо с блестящим от пота обнаженным торсом. Он ее не замечает. Она наблюдает, как он бежит по спортивной площадке. Плавностью и грациозностью движений он напоминает оленя в стаде рогатого скота. Ей больно вспоминать, что она почувствовала, когда он ее купил. Тогда Амара испытала облегчение: по крайней мере, он привлекателен. Каким же ограниченным воображением она обладала в том, что касалось человеческой натуры!

Во второй раз, когда Феликс пробегает мимо Амары, один из его приятелей замечает, что она провожает его взглядом, и со смехом хлопает его по руке. Мужчины замедляют бег и останавливаются у самого края дорожки, оглядываясь на нее. Феликса окружают трое незнакомцев. Сколь многого она не знает о его делах и жизни! Могут ли эти люди оказаться его клиентами, друзьями, возможно, даже конкурентами? К счастью, кем бы ни были эти мужчины, их, похоже, забавляет мысль о том, что за Феликсом хвостом ходит ревнивая, снедаемая любовью шлюха.

— Видно, ты ее не дотрахал, — говорит один из них, хлопая его по спине. — Она хочет еще поскакать на твоем члене.

— Может, теперь она тебе заплатит.

Феликс отмахивается от шуток приятелей, но похоже, что их внимание не вызывает у него раздражения. Он трусцой подбегает к ней. Друзья присвистывают и, прокричав ему вслед напутствия, возобновляют пробежку. Феликс останавливается, положив ладони на бедра, чтобы отдышаться.

— В чем дело? — Он весело, с любопытством смотрит на Амару. В его взгляде нет ни следа привычной жестокости. Возможно, Виктория и правда подняла ему настроение.

— У меня к тебе предложение, — заявляет она, безуспешно пытаясь говорить беззаботным тоном. Феликс выпрямляется, вытирая со лба пот. — Есть одна женщина по имени Марцелла. Она держит закусочную возле театра. Дело кипит, доход постоянный. Но ее муж слишком много пьет, и ей нечего одолжить сестре. Ей нужно двадцать денариев.

— И ты хочешь, чтобы я оказал услугу твоей подруге? — скорее с недоверием, чем с гневом спрашивает Феликс, но она знает, что в любое мгновение он может впасть в ярость.

— Нет, нет! — разубеждает его Амара. — Я познакомилась с ней в термах только утром. Это деловая сделка.

— Ты пришла в такую даль, оторвала меня от моих занятий, и все для того, чтобы заключить сделку на двадцать денариев?

— Но ведь речь идет не об одной-единственной сделке! — говорит Амара. — Женщины никогда к тебе не обратятся, им этого просто не позволят. Но женщинам тоже нужны деньги. Так что же нам делать? Мы обращаемся друг к другу, одалживаемся друг у друга. Но, имея дело со мной, Марцелла или любая другая женщина будет иметь дело и с тобой.

Друзья Феликса с насмешливыми возгласами пробегают мимо. Его брань веселит их еще больше. Когда они достаточно удаляются, он снова поворачивается к ней.

— И что же надеешься выгадать ты?

— Я хочу такую же комиссию, какую мы все получаем за секс, — отвечает она. — Я знаю, что Виктория получает надбавку, потому что приводит больше клиентов, и это вполне справедливо. Но какая разница, буду ли я приносить тебе деньги как шлюха или как агент?

— И о чем же ты условилась с этой самой Марцеллой? — с напускным пренебрежением спрашивает Феликс, но Амара не сомневается, что ей удалось его заинтересовать. То же сладкое предвкушение наживы появилось на его лице, когда он купил ее и Дидону на невольничьем рынке.

— Я сказала ей, что завтра утром буду у храма Аполлона с твоим управителем Галлием и договором. Про публичный дом ей неизвестно: по-моему, будет лучше, если она увидит монеты, прежде чем я расскажу ей, кто ты такой. Подержав деньги в руках, почувствовав их тяжесть, она уже не сможет отказаться.

Феликс улыбается ей с такой неподдельной теплотой, что на мгновение она понимает, почему Виктории так нравится ему угождать.

— Амара, ты хоть представляешь, что бывает с людьми, которые не могут со мной расплатиться?

Она вспоминает, как Целер вымаливал у Феликса деньги, а тот угрожал наведаться в его семейную лавку. «Марцелла сможет расплатиться, — убеждает она себя. — С ней не случится ничего плохого. Я этого не допущу».

— Могу вообразить, — говорит она.

— Кончайте ворковать!

Товарищи Феликса закончили пробежку и растягивают мышцы на краю дорожки в нескольких шагах от них. Очевидно, любовное свидание друга больше не кажется им таким уж забавным.

— Пускай твоя подружка отсосет тебе в другой раз, — произносит один из них, приближаясь. Через все его лицо тянется белый шрам, на месте которого не растет борода. — Тебе надо попробовать мой член, — говорит он Амаре, покачивая тазом. — После этого ты уже не захочешь, чтобы тебя трахал он.

Феликс смеется, но Амара чувствует, что он раздражен, причем скорее понуканиями со стороны друзей, чем оскорблением своего мужского достоинства.

— Да у тебя такой крошечный член, что его ни одна из моих шлюх не отыщет, — возражает он и притягивает Амару к себе, одной рукой взяв ее за талию, а другой обхватив ее лицо. Он приникает к ней таким долгим поцелуем, что его приятели присвистывают, а потом властно хлопает по заду, как бы отпуская восвояси. — Будь осторожна, — говорит он, уходя. — Я не могу допустить, чтобы что-то случилось с моей любимой шлюхой.

Глава 9

Завтра жить я начну, завтра, твердишь ты мне, Постум. Сделай же милость, скажи — когда это завтра придет? Как далеко это завтра?[12]

Марциал. Эпиграммы, книга V, часть 58

Хотя снаружи еще ярко светит солнце, в кубикуле холодно и темно как ночью. Каменные стены приглушают шум улицы, звучащий как будто издалека. Амара различает обрывки спора минующих ее окно прохожих. Толкотня и оживление палестры словно остались в другом мире. Лежащая на жесткой кровати, в застарелом дыму вчерашней ночи, она с тем же успехом могла сойти в Аид, царство мертвых.

Стены расцвечены только светом, отраженным от драгоценных склянок духов, бережно расставленных Викторией на подоконнике. Оставаясь работать в одиночестве, все предпочитают пользоваться кубикулой Виктории: она самая большая и находится ближе всего к улице. За дверью слышно, как Фабия подметает коридор. Бедняжка, наверное, уже несколько раз вымыла порог комнаты в надежде, что ее пригласят пообщаться и поесть. При мысли о Крессе Амара резко садится и сбрасывает ноги с кровати.

— Фабия, поделиться с тобой обедом?

Раздается стук упавшей метлы. Старуха торопливо входит в кубикулу.

— Только если ты что-то не доешь.

Фабия садится возле Амары, наблюдая, как та делит на двоих хлеб, оливки и сыр. Она не говорит ни слова, но провожает взглядом каждый кусочек, словно изголодавшаяся собака, дожидающаяся, пока неосторожный гость уронит со стола крошку. Когда Фабия переплетает пальцы своих тощих рук, под кожей выступают кости. Амара подозревает, что та вынуждена физически сдерживаться, чтобы не начать есть до того, как вся еда будет распределена. Обед с Фабией всегда превращается в испытание. Приходится либо есть с той же скоростью, то есть слишком быстро, либо доедать под ее страдающим взглядом. Амара предпочитает есть быстро.

Первым делом Фабия набрасывается на хлеб и поглощает его за несколько укусов. Удивительно, как ей удается так быстро жевать, не подавившись. Амара никогда не сможет за ней поспеть.

— Эта кубикула всегда была моей любимой, — говорит Фабия, обгладывая оливку, чтобы не оставить на косточке ни единого волокна зеленой мякоти. — Раньше она принадлежала Моле, но несчастная давно мертва. Вон там, в углу, я когда-то рисовала для Париса.

Проследив за ее указующим пальцем, Амара упирает взгляд в самый низ стены. Она прищуривается, и грубые царапины обретают форму собаки.

— Наверное, тяжело было растить здесь ребенка.

— Мой малыш, — говорит Фабия. — Он не всегда меня ненавидел. Когда он был маленький, все души в нем не чаяли. Наши девушки пылинки с него сдували. — Она отбрасывает очередную косточку. — Но когда Парису было четыре годика, старый сутенер, что заправлял здесь до Феликса, сдал его внаем на работу в кухнях через дорогу. — Фабия прерывается, пристально рассматривая остатки хлеба и сыра на своих коленях. — Уж лучше бы он его продал. Но старик оставил его себе. Мой мальчик был слишком хорошеньким. — Она поддается голоду и пожирает последние объедки, обсасывая пальцы и вытирая их о колени. — То же самое я повторяю Крессе. Лучше, когда их продают. Тогда хотя бы можно воображать, что у них все хорошо сложилось. Лучше претерпеть горе сразу, чем потом.

За все это время Амара не произнесла почти ни слова, но у нее все-таки осталась небольшая горстка еды. Чувствуя на себе пристальный взгляд Фабии, она старается есть как можно быстрее.

— Это единственный лупанарий, где ты работала? — неразборчиво спрашивает она с полным ртом сыра.

— Пожалуй, — отвечает Фабия. — Сначала я была домашней рабыней. Родила хозяину двух детишек, правда, этому неблагодарному мерзавцу не было до них никакого дела. Мне так и не довелось увидеть, как выросли мои девоньки. Я думала, что после рождения второго ребенка хозяин позволит мне выйти замуж за одного из своих рабов, мастера на все руки. Мне он приглянулся. По крайней мере он был добр. Но потом он умер, и хозяин стал сдавать меня внаем. Сначала только гостям, членам семьи и тому подобное. Но когда они начинают так поступать, в смысле сдавать тебя внаем, становится понятно, что рано или поздно тебя продадут.

Амара вспоминает, как была рабыней в доме Кремеса. Параллель между ее прошлым и прошлым сидящей подле нее нищей старухи не вселяет воодушевления.

— Ты ведь не с самого рождения была рабыней, верно? — спрашивает Фабия, возможно, почувствовав ее уныние. — Я это всегда вижу.

— Как ты поняла?

— Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь.

Амара знает, что Фабия не хотела ее обидеть, однако последний проглоченный кусочек еды камнем оседает в ее желудке.

— Тебе не кажется, что хлеб сегодня был какой-то черствый? — спрашивает она, чтобы сменить тему, и поднимает стоящий у ее ног кувшин. — Ты не могла бы принести нам еще воды? В другие кубикулы тоже стоило бы поставить воды на вечер.

Фабия берет у Амары кувшин и с неутоленным голодом смотрит на нее.

— Каково это?

— Что именно?

— Каково быть свободной?

Каково было быть Тимаретой? Перед мысленным взором Амары вспыхивает прошлая жизнь, полная любви, невинности и надежд.

— Представь, что ты вольная птица и ничто, кроме воздуха, не мешает тебе спикировать к земле или воспарить еще выше. Вот каково быть свободной. — Амара умолкает, поняв, что это лишь часть правды. В памяти всплывает мучительное воспоминание о последнем дне свободы. — Но голод для всех одинаков, Фабия. Голод одинаков и для рабов, и для свободных.

Фабия удовлетворенно кивает. Голод — понятное ей чувство. Она выходит из кубикулы, и тяжелые камни почти мгновенно поглощают звук ее шагов. Амара остается сидеть на кровати, сознавая, что за этими толстыми стенами стремительно мчится мир, хоть она его и не видит. Где-то там, невообразимо далеко, по-прежнему существует ее родной город. Люди, которых она когда-то знала: соседи, пациенты отца, пекарь, всегда оставлявший ей краюху хлеба, Кремес, Ниоба. Все фигуры из ее прошлого по-прежнему живут своей жизнью в Афидне. Но не ее мать. Амара знает, что мать мертва.

Она узнала это в первый же день рабства. После болезненных прощаний Кремес отвел ее к себе в опочивальню. Амара боялась, что он сорвет с нее одежду, но он отобрал у нее принесенный из дома узелок с пожитками. На глазах растерянной и испуганной Амары Кремес рылся в старой кожаной сумке ее отца, пока не нашел то, что искал. Внутри мать спрятала деньги, которые ей заплатили за ее единственного ребенка. «Известный трюк», — сказал Кремес, пересчитывая монеты. Продавая своих детей, наивные родители часто пытались положить начало сбережениям, на которые те в один прекрасный день должны были выкупить свободу.

Амара встает. Ей не хочется вспоминать остаток того дня.

У нее отняли все, на что надеялись ее родители, каждый их подарок, включая последний дар любви ее отчаявшейся матери. Тимарета теперь существует разве что мимолетным отблеском в глазах молодого афинянина. Задача выживания должна лечь на плечи Амары.

У нее осталась всего одна памятная вещь из прошлого. На вделанном в стену крючке висит потертая, затасканная отцовская сумка. Давным-давно, когда кожа, из которой ее сшили, была блестящей и упругой, отец хранил в этой сумке все свои целебные травы и инструменты и посещал с ней пациентов. Амара снимает сумку со стены. Снова опустившись на кровать, она пересчитывает сбережения, которые ей удалось скопить в публичном доме. Их хватит в лучшем случае на еду, да и то всего на несколько дней. Далеко не те огромные деньги, на которые можно было бы выкупить у Феликса свободу. Амара пытается подсчитать, сколько Марцелл ей придется привести к хозяину, чтобы приблизиться к нужной сумме. Это невозможно. Разве что с годами ее тело упадет в цене так же, как обесценилось тело Фабии. Тогда она будет стоить не дороже недельной порции хлеба. Амара гонит от себя эту мысль. Может, однажды Вибо снова пустит их в термы и она заработает там побольше? На мгновение она отдается мечтам о знакомстве с фантастически богатым покровителем, увлеченным беседами с ней и желающим, чтобы она не просто отдалась ему, но еще и его очаровала.

— Бероника? — доносится из-за двери негромкий голос Галлия.

Амара выглядывает в коридор.

— А, это ты, — разочарованно говорит он.

Кажется, кому-то сегодня не перепадет бесплатный секс.

— Мы думали, что на дверях будет Трасо, и я согласилась остаться.

— Феликс переставил его в ночную смену, — отвечает Галлий. — А Бероника потом вернется?

— Только если найдет клиента.

— Ясно… — К досаде Амары, Галлий испытывает заметную неловкость. Она занималась с ним сексом не меньше двух раз и, казалось бы, имеет право рассчитывать на менее скованную перемолвку. — Бероника часто обо мне говорит?

Она изучающе смотрит на него, пытаясь понять, в чем подвох. Возможно, его интересует, не разболтала ли Бероника, что он недоплачивает Феликсу. Но на его лице не отражается ничего, кроме надежды. Амара смягчается.

— Она любит тебя.

— Ну, это мне и без тебя известно, — с самодовольным видом говорит он и неспешно направляется обратно к входной двери.

Она с невольной улыбкой возвращается в кубикулу. То-то посмеются над ее рассказом Виктория и Дидона. Стены комнаты сплошь покрыты похожими по настроению надписями. Галлий далеко не одинок. Она пробегает пальцами по царапинам. «Здесь я имел кучу девиц!» Она помнит мужчину, оставившего это послание: он с охотой поведал ей о ее достоинствах и недостатках в сравнении с подругами. Он работает в прачечной. Как там его звали? Стоило бы запомнить, ведь он один из постоянных посетителей. Амара вдруг понимает, что знает, какой минет нравится этому человеку, но не знает его имени.

Она обводит взглядом стены, перечитывая знакомые фразы. «Привет, Фабия!» Она морщится при мысли, что жизнь остается неизменной. «Пятнадцатого июня здесь трахались Гермер, Филитер и Кафис». К счастью, ту ночь она пропустила: обслуживать сразу нескольких мужчин почти всегда отвратительно. Она переходит к более восторженным посланиям. «Да здравствует Виктория Завоевательница! Виктория Непобедимая!» Эти восхваления вызывают у нее улыбку. Она бы не удивилась, если бы Виктория сама их надиктовала. Амара садится на пол, глядя на свои любимые каракули — анонимную вспышку неповиновения, полускрытую основанием кровати. «Феликс дает в задницу за пять ассов». Интересно, что случилось с женщиной, которая это написала.

Ее взгляд привлекает еще одна надпись: Я ТРАХАЛСЯ. Она неотрывно смотрит на огромные острые буквы. Слова, напоминающие ей о собственной беспомощности, ранят не меньше физического насилия. Она открывает отцовскую сумку в поисках сломанного стилоса, когда-то подобранного на улице. Однажды он ей уже пригодился. На днях она нарисовала в своей кубикуле птицу, решившись на маленький бунт против бесконечного угнетающего секса. Она подходит к надписи и дрожащей от гнева рукой вдавливает стилос в камень. На стене обрисовывается мужской профиль, буквы похвальбы становятся лбом, превращая его собственные слова в рабское клеймо.

Она делает шаг назад, чтобы полюбоваться на свое творение, но чувствует лишь опустошение. Весь ее гнев ушел на резьбу, и, сколько бы она ни смотрела на клейменое лицо, легче ей не становится. Виктория наверняка придет от него в ужас. Она плюхается на пол. Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла из палестры? Час? Два? День тянется бесконечно.

Амара приваливается спиной к каменной кровати. Дома она могла бы читать настоящие книги: медицинские тексты отца, трактаты по естественной истории, поэмы об идеальной любви, — а не похабные стишки, испещряющие стены кубикулы. Она начинает наизусть повторять сцену встречи Одиссея с Навсикаей, но от звука собственного голоса ей становится еще более одиноко. Когда-то она пела эти положенные на музыку стихи своим родителям. Она закрывает глаза и вытягивает руки, воображая, что перебирает пальцами струны своей старой лиры.

— Первая дверь налево!

Голос Галлия. Указывая направление посетителю, он в то же время предупреждает ее, чтобы ожидала клиента. Она поспешно вскакивает. В дверном проеме, загораживая свет, появляется незнакомец. Амара улыбается ему, в подражание Виктории склонив голову набок и позволив плащу соскользнуть с плеча.

— Надеюсь, ты стоишь своих денег, — говорит он.

Амара торопливо задергивает за ними занавеску.

— Не сомневайся, — произносит она хриплым голосом, которого не узнал бы ни один житель Афидны. Сбросив плащ на пол, она замирает, чтобы оценить впечатление, произведенное ее телом. Потом она подзывает незнакомца к кровати, не понимая, вызвано ли ее головокружение ужасом или избавлением от скуки.

Глава 10

Секст, говоришь, что к тебе красавицы страстью пылают? Это с твоим-то лицом, как у пловца под водой?[13]

Марциал. Эпиграммы, книга II, часть 87

Чем глубже они погружаются в толпу, тем больше нарастает шум, подобный жужжанию пчел в улье. Официально сегодня в форуме не рыночный день, но всевозможные ловкачи, как всегда, съехались сюда с утра пораньше и разложили на мостовой завернутые в мешковину товары. Лавируя между самодельными лотками, Галлий и Амара направляются к исполинскому храму Аполлона. На ступенях святилища какой-то торговец бьет в медный котелок, выкрикивая его цену. У его ног свалены еще несколько металлических котелков и кувшинов разных размеров.

Амара не сразу узнает женщину, на встречу с которой пришла. В одежде Марцелла выглядит более грозной. Ее кудрявые рыжие волосы больше не липнут к коже, а аккуратными косами лежат на голове. Она смотрит на Амару более колючим взглядом, чем в термах. Амара понимает, что на освещенной солнцем рыночной площади производит гораздо более жалкое впечатление. Она боится, что выглядит той, кем является, — проституткой, работающей на ростовщика.

— Это и есть управитель? — Марцелла кивает на Галлия.

Тот в свою очередь выглядит еще подозрительней, чем обычно. В подражание Феликсу он смазал волосы абсурдным количеством масла, но если хозяин с зализанными волосами приобретает угрожающий вид, то Галлий смотрится так, словно его окатил на улице раб, выплеснувший с верхнего этажа помои.

— Угу. — Галлий отступает в сторону, чтобы не столкнуться с тележкой торговца скобяными изделиями. Амара беспокоится, как бы он не затеял перепалку, но он ловит ее взгляд и сдерживается. Феликс ясно дал понять, что за деловую сторону сделки отвечает Амара. Ни Галлий, ни сама Амара еще не свыклись с этой переменой ролей.

— Мы принесли кое-что в залог. — Из-за спины Марцеллы выступает еще одна женщина. Должно быть, это и есть ее младшая сестра Фульвия. Светловолосая согласно своему имени, она выглядит худой и болезненной. Когда торговец медной утварью снова начинает бить в котелок, она вздрагивает.

— Посмотрим. — Амара протягивает руку, прежде чем Марцелла успевает вмешаться.

Фульвия — явно слабейшая из сестер. От нее пахнет нуждой и отчаянием. Амара старается не думать, зачем этой женщине деньги. Фульвия разматывает с шеи длинные янтарные бусы и бережно вкладывает их в ладонь Амары. Некоторые из идеально круглых бусин пронизаны затейливыми искрящимися прожилками. Вот уже много лет Амара не дотрагивалась до таких дорогих украшений.

— Это с избытком покрывает ссуду, — говорит Марцелла.

Она права, однако Амара не намерена идти на уступки.

— Но не проценты. — Она жестом просит у Галлия восковые таблички Феликса. — Это предложение моего хозяина. — Она вручает таблички Марцелле. — А вот деньги.

Галлий неловко пытается открепить от ремня кошель и едва не роняет его на землю.

Амара подхватывает его и отдает Фульвии, в то время как ее сестра сосредоточенно изучает договор. Как и ожидала Амара, прикосновение к деньгам оказывает на Фульвию прямо-таки физическое воздействие. Женщина кажется взволнованной до слез.

— Это непомерно высокая ставка, — нахмурившись, говорит Марцелла. — Я должна буду заплатить вдвое против суммы ссуды!

— Мы можем уступить в сроках, — произносит Амара без всякой уверенности, что Феликс на это согласится. Ей не терпится заключить сделку, и она убеждает себя, что сможет уговорить его увеличить продолжительность выплат. Главное, чтобы Марцелла все подписала.

— Марцелла, пожалуйста, — умоляет Фульвия. — Пожалуйста, подумай, что он сделает, если я не раздобуду деньги.

— Но это уже чересчур! — фыркает Марцелла. — Ты рискуешь материнскими бусами, а эта ставка проделает огромную дыру в моих счетах.

Фульвия прижимает кошель к груди.

— Пожалуйста, умоляю тебя, пожалуйста…

— Дай мне еще раз взглянуть на условия.

Сестры, волнуясь, теснятся над табличками. От смятения Фульвии Амаре делается не по себе. Она понимает, как ужасно, бесконечно тяжело никогда не иметь возможности заработать достаточно и знать, что скоро продать будет нечего. В конце концов, именно по этой причине она здесь и оказалась.

— Если это слишком много… — начинает она, протягивая руку, чтобы забрать у Фульвии монеты.

Марцелла выставляет перед сестрой ладонь, не позволяя Амаре приблизиться.

— Хорошо, я подпишу, — говорит она. — Я подпишу. Но скажи своему хозяину, чтобы дал мне еще несколько месяцев. — Под взглядами Амары и Галлия Марцелла выводит стилосом свою подпись. — Где ведет дела ваш хозяин?

— Напротив трактира «Слон», — отвечает Галлий, забирает таблички и захлопывает деревянную раму.

Фульвия и Марцелла переглядываются.

— Так он что же…

— Через две недели я зайду за первым платежом, — с поклоном сообщает Амара.

Они с Галлием быстрым шагом удаляются, не дожидаясь, пока несчастные сестры обрушатся друг на друга с упреками.

— Я возьму, — говорит Галлий и, забрав у нее бусы, на ходу сует их в сумку.

— Смотри не поцарапай.

— Это наименьшая из наших забот, — отвечает он. — С какой радости ты сказала той бедной суке, что Феликс даст ей больше времени?

— Подумаешь, лишняя пара месяцев. Какая разница, если он получит деньги?

— Ты что, Феликса не знаешь?

От с трудом подавляемого чувства вины к горлу Амары подступает тошнота.

— Я что-нибудь придумаю, — говорит она.

Галлий качает головой.

— Что ты скажешь Беронике?

— Ничего я ей не скажу! — рявкает Галлий. — Я тебе не какая-нибудь проклятая женщина. Я никогда не обсуждаю дела Феликса. И тебе не советую, если жизнь дорога.

Увлекшись спором, они едва не минуют свой поворот. Амара пропускает Галлия вперед, и они гуськом проходят по сузившемуся тротуару. К ее удивлению, на улице перед лупанарием их дожидается Феликс.

— Пошевеливайтесь, — приказывает он, когда они устремляются к нему навстречу. — Фабия ушла собирать остальных. У вас появился еще один шанс с Вибо. — Он хмуро оглядывает Амару. — Сделай что-нибудь со своими волосами. Выглядишь как неряха. — Повернувшись к ней спиной, он забирает у Галлия таблички. — Все подписано?

Галлий кивает. Амара ждет, что Феликс по заслугам оценит ее участие в сделке или хотя бы спросит, как все прошло, но тот, увидев, что она продолжает стоять на улице, выходит из себя.

— Чего уставилась? — Схватив Амару за волосы, он подтаскивает ее к себе, а потом снова толкает в сторону борделя. — Я же велел тебе пошевеливаться!

Она погружается в бассейн, и вместе с плеском теплой воды приходят воспоминания об их последнем злополучном визите. На куполообразном потолке изображена обнаженная, убранная цветами Европа, которую по морю увлекает прочь бог Юпитер в образе быка. Амара успела забыть, насколько роскошны эти термы. Бероника тяжело опускается в воду рядом с ней. Солнечные зайчики пляшут по потолку, отражая поднятую ею рябь. Женщины Феликса пребывают в необычайном волнении. Виктория не выпускала их из лупанария, пока все до одной не уложили волосы. В результате они расчесали спутанные кудри, но раскраснелись и вспотели от спешки.

— Весь день трудились, дамы? — обращается к ним Драука, томно облокотившись на бортик и положив руки на подоконник большого открытого окна за своей спиной. Еще две женщины Симо, Мария и Аттика, плавают по обе стороны от нее, словно пара телохранительниц. Третья женщина, имени которой Амара не знает, угрюмо таится в углу.

— Мы всегда пользуемся спросом, — отвечает Виктория.

— Не сомневаюсь, что в «Волчьем логове» вы научились кое-каким фокусам, — говорит Драука. — Но отдавался ли кто-то из вас мужчинам в воде?

Женщины Феликса не отвечают.

— Вот вам мой совет: просто постарайтесь не утонуть.

— Она серьезно? — шепотом спрашивает Бероника под смех Драуки и Аттики. — Не хочу, чтобы какой-нибудь идиот сунул мою голову под воду.

— Не слушай эту стерву, — говорит Амара, хотя угроза утопления ее отнюдь не успокаивает. Приступы паники, временами непреодолимые, ее кошмарная тайна. Удушье, неспособность пошевелиться — какое страшное чувство!.. Ужас, начавшийся в тот первый раз с Кремесом, с тех пор ее не покидал. Припадки бывали с ней прямо в кубикуле, при клиентах, но расплакаться здесь, на глазах у Драуки, было бы невыносимым унижением.

Она обводит взглядом помещение, посматривая на остальных. Дидона и Кресса не вошли в воду вместе с ними, а сели на мраморную скамью недалеко от бассейна. Утром, пока Амара была в форуме, Феликс вызвал к себе Дидону. Эта мысль по какой-то причине будит в ней чувство вины. Дидона не рассказала, что произошло, но Амара знает, что подруга расстроена. Она похожа на раненую птичку. Клиентам, конечно, будет наплевать. Ранимость Дидоны всегда привлекает самых жадных мужчин, как ос привлекает мед.

— Наверное, для вас визиты сюда — приятная передышка, — обращается к Драуке с ее подругами Виктория. — Вы ведь в поте лица выносите помои и меняете простыни, обоссанные клиентами. — Она с притворным сочувствием поворачивается к Беронике и Амаре. — Только представьте, каково дни напролет работать в таверне, да еще и трахаться с посетителями! Вот так маета!

— Пошла ты, — говорит Аттика. — Во всяком случае, наш хозяин не конченый ублюдок. Когда этот жмот Феликс в последний раз разрешал вам оставить себе поощрение от клиента?

— По крайней мере, у Феликса крепкая задница, — отвечает Виктория. — Твердая и крепкая, как яблочко. Какая жалость, что мы вынуждены служить хозяину, сложенному как Аполлон. Куда лучше быть подстилкой старого плешивого жирдяя Симо, у которого несет изо рта.

— Ага, зато вы живете в свое удовольствие, — говорит Мария и, повысив голос, показывает на Дидону. — Ваша подружка так и светится от счастья!

Дидона отворачивает лицо, будучи не в настроении давать отпор, но Кресса теряет терпение.

— Почему бы тебе не заткнуть пасть? — Она отмахивается от Марии. — Можно подумать, ты сама ни разу не плакала из-за мужчины. Да, Феликс сволочь, но и Симо не лучше. Подумаешь!

— Может, Симо и сволочь, — Драука вздыхает и со скучающим видом отворачивает миловидное лицо к окну, чтобы взглянуть на море, — но хотя бы не скупердяй. Вот в чем суть.

— Не сомневаюсь, что в прошлый раз он доплатил вам, чтобы нас вышвырнули, — произносит Амара, по-прежнему досадуя при мысли о том, как несправедливо с ними обошлись. — Жаль, что у вас ничего не вышло.

— Не думаю, что это было из-за денег, — говорит Виктория и, поднявшись со ступеней, на которых сидела в воде, ловко выскакивает на подогреваемый пол. Она изгибается всем телом, но не зазывно, как Драука, а подобно атлету, демонстрирующему столько же силу, сколько красоту. — Боишься соперничества? Боишься, что твои легендарные сиськи не будут так уж хорошо смотреться рядом с моими?

— Да будет тебе известно, что мужчины предпочитают Венеру Гераклу, — язвительно усмехается Драука.

Остальные женщины Симо смеются, но Амара видит, что Драука задета. Она неотрывно смотрит на Викторию, которая начинает делать сальто назад, и на ее прекрасном лбу пролегает крошечная морщинка.

— Заткнитесь! — шикает Бероника. — Слушайте.

Девушки умолкают. Бассейна достигает эхо мужских голосов.

— Идут! — Виктория, раскрасневшись от волнения, с плеском прыгает обратно в воду. Глядя на нее, Амара понимает: дело не в сексе. То же выражение глаз появляется у ее подруги за игорным столом. Это непреклонная воля к победе.

Из инкрустированной цветными ракушками арки, шлепая босиком по каменной плитке, выходят шестеро мужчин. Их лица раскраснелись, а тела блестят от пота. Должно быть, они только что вышли из парной. Амара наблюдает, как они неторопливо приближаются к бассейну, непринужденно беседуя и все еще не обращая внимания на женщин.

Самое живописное место заняла Драука, зато распростершаяся на ступенях Виктория оказывается ближе всех к мужчинам.

— Ты новенькая, — говорит какой-то молодой человек, опускаясь в воду рядом с ней.

— Меня зовут Виктория, — выдыхает она ему на ухо, обвиваясь вокруг его тела подобно лозе. Она начинает целовать его, чтобы пресечь дальнейший разговор.

— Луцию досталась резвушка, — смеется мужчина, спустившийся по ступеням вслед за своим товарищем, и вброд подходит к Драуке. — Ну, как поживает моя прелестница?

Амара понимает, что, сама того не замечая, отпрянула к бортику, подальше от входящих клиентов. Она думает о Феликсе, о Вибо, обо всем, через что ей пришлось пройти ради того, чтобы получить этот второй шанс. Незачем даром терять время, уступая таким ничтожествам, как Мария и Аттика. Проглотив застрявший в горле комок ужаса, она подплывает к двум мужчинам постарше. Те беседуют, сидя на бортике и болтая в воде тонкими ногами.

— Так что я ему сказал, что за такую цену мы найдем другого поставщика. Людям нужен хлеб, но город не будет платить такие деньги за зерно… — Он умолкает, заметив рядом опершуюся на бортик Амару. — Не сейчас, — отмахивается он. — Может, позже.

Она растерянно замирает.

— Может, она не говорит по-латыни, — замечает его собеседник и обращается к ней, как к слабоумной, медленно, отчетливо произнося слова: — Ты. Гречанка. Шлюха. Да?

Его седые волосы прилипли к голове потными прядями, словно у только что вылупившегося утенка. Он останавливает на ней рассеянный взгляд светлых глаз, будто не ожидая, что кто-то смотрит в ответ.

Амара вспоминает кривую улыбку, появлявшуюся на лице отца, когда он говорил о могуществе Римской империи: «Все, что у них есть, они переняли у нас, Тимарета. Никогда об этом не забывай».

— Я из Афидны, — отвечает она на безупречной латыни. — Это двенадцатый город Аттики, который когда-то был домом Елены Троянской. — Она грациозно склоняет голову, приветственно приложив ладонь к сердцу и улыбаясь отцовской улыбкой. — В этой стране меня зовут Амара. Мое единственное желание — угодить вам.

Уткоголовый остается равнодушным к ее чарам.

— Если ваши мифы не врут, Афидна ненадолго удержала Елену.

Его собеседник смеется:

— Гай, не будь таким желчным. — Он смотрит на Амару с куда большим интересом.

Она отвечает ему взглядом из-под опущенных ресниц. Да, он стар, но не вовсе лишен привлекательности. Своей квадратной челюстью и волосами со стальным отливом он располагает к себе куда больше, чем его грубый товарищ. Она опускает взгляд. Его слегка опухшие от жары пальцы унизаны золотыми кольцами. Ее сердце подпрыгивает. Вдруг это и есть покровитель, на встречу с которым она так надеялась? А что, если он увидит, как много она может дать? В воображении она уносится вперед во времени и видит, как он, очарованный каждым ее словом, осыпает ее драгоценностями…

— У тебя прелестный ротик, Амара из Афидны. Не используй его для разговоров с ним.

Он раздвигает ноги, недвусмысленно давая понять, чего от нее хочет. Ну разумеется. То, что она приняла за интерес, всего лишь пьяное вожделение, которое она уже столько раз видела в глазах мужчин. Помедлив несколько мгновений, разочарованная Амара покорно наклоняет голову.

Уткоголовый раздраженно хмыкает.

— Ну вот, взял да и заполучил последнюю красотку. А мне с кем прикажешь развлекаться?

— Не брюзжи, — стонет его собеседник. — Вон та толстуха ничем не занята. Не будешь же ты любоваться на их лица!

Мужчины криком подзывают Марию. Ее присутствие мешает Амаре работать. Уткоголовый непрерывно жалуется, угрожая сунуть голову Марии под воду, если та не начнет стараться как следует. Похоже, предостережение Драуки не было шуткой. Амару ослепляет ярость. На мгновение ей вспоминается Феликс. Она воображает, каково это — обладать достаточной властью, чтобы давать ярости волю, а не подавлять ее.

Клиент Амары, имени которого она так и не узнала, со стоном кончает. Он вытаскивает ноги из воды и нетвердо встает. Дождавшись уткоголового, он помогает подняться и ему. Оба уходят, не поблагодарив.

— Здесь всегда так? — спрашивает Амара Марию.

— Как — так? — резко переспрашивает та, вытирая лицо. На щеке женщины — там, где клиент, должно быть, вонзил ногти в ее кожу, — остались красные царапины.

Амара оглядывает роскошное помещение, оглашаемое притворными женскими вздохами и стонами. Виктория стонет громче всех, но похоже, что приемы Драуки интересуют ее гораздо больше, чем лежащий под ней мужчина. Обе женщины стараются впечатлить и превзойти друг друга, ублажая своих ничего не подозревающих клиентов. Амара отворачивается к окну и тут же отводит взгляд, не желая видеть, что делают двое мужчин с Бероникой. Легче всех приходится Дидоне и Крессе, которые в четыре руки делают массаж распростертому на скамье мужчине.

— Я думала, что, может быть… — Под злым, непонимающим взглядом Марии Амара умолкает. Так или иначе, она все равно не представляла, что сказать. Могла ли она признаться, что возлагала надежды на этот жидкий симпозиум и рассчитывала, подобно куртизанкам из греческого высшего общества, впечатлить богатых мужчин своим искусством вести беседу? Она сама заслужила это унижение. Лучше вообще ничего не ожидать, чем оставаться одураченной.

Раздается смех, и из парной к бассейну выходят еще трое клиентов. На сей раз Амара не мешкает. Оставив Марию позади, она подплывает к мужчинам. Поднимаясь по ступеням из воды, она не пытается подражать Виктории, а вспоминает резкие движения Феликса, обгоняющего соперников в палестре, его порывистость и ярость.

Она гордой поступью подходит к мужчинам и без извинений вмешивается в их беседу.

— Я Амара из Афидны, — говорит она. — Это двенадцатый город Аттики, где когда-то жила Елена Троянская. Кто из вас считает себя достойным моего внимания?

Трое мужчин весело переглядываются, не зная, как реагировать. Созданная Амарой иллюзия власти эфемерна. Она знает, что, будь им угодно, любой из них может овладеть ею силой. Это знание не пугает ее, а только придает решимости. Она протягивает руку самоуверенному на вид мужчине, который, как она надеется, не станет самоутверждаться, унижая ее.

— Разве можно отвергнуть такую амазонку? — осклабившись, говорит он, берет ее за руку и следует за ней к пустой скамье.

Амара узнала о технике секса больше, чем необходимо, и умеет доставить удовольствие мужчине. Главное сейчас начисто отрешиться от своего тела. Разрываясь между страхом и гневом, она отрабатывает привычную программу. Паника угрожает вернуть ее к действительности всего раз, ближе к концу, когда он пытается силой перевернуть ее на спину. Она уступает, говоря себе, что так все завершится быстрее.

Когда мужчина кончает, она, не дожидаясь благодарности, поворачивается к нему спиной и направляется к бассейну. С каждой ступенькой вода поднимается выше, доходит ей до талии, и вот уже Амара полностью погружается в воду и плывет к окну. Если бы она не знала и не слышала, что осталось за ее спиной, то могла бы вообразить, будто простирающийся впереди морской горизонт принадлежит ей одной. Но она знает, что здесь, на просторе и свету, остается такой же невольницей, что и в тесной темноте своей кубикулы.

Глава 11

Ты считаешь себя целомудренной только потому, что была шлюхой поневоле?

Сенека. Декламации, 1.2

Амара обнимает плачущую Дидону. Они жмутся друг к другу на ее узкой кровати, над трясущимся плечом Дидоны виднеется наставление «Засаживай медленно!», вырезанное Амарой на стене. Сейчас ей сложно представить, почему оно когда-то казалось смешным. Полузадернутая занавеска рядом с ней дарит им немного уединения. Амара не смеет закрыть ее до конца. Из коридора доносится громкий голос Виктории, распаляющей какого-то мужчину похвалами. В любой момент их прервет очередной клиент. По ночам у девушек нет времени на себя, даже если им необходимо излить горе.

— Я не могу так жить, — всхлипывает Дидона. — Я больше не могу это терпеть. Это невыносимо, я больше не могу.

— Но в термах ты пользовалась таким успехом! — говорит Амара, гладя ее по волосам. — Тебя превзошла разве что Виктория. А сколько денег оставили тебе в благодарность клиенты! — В тот момент Амара позавидовала подруге, но теперь ей хотелось бы, чтобы Дидона заработала вдвое больше. Она обнимает подругу еще крепче. — Просто старайся скопить на свободу. Остальное не важно.

— Нам никогда отсюда не вырваться! — отталкивает ее Дидона. — Это конец! Мы проживем так всю жизнь. — Она истерически повышает голос: — Будь я действительно целомудренна, я бы скорее покончила с собой, чем позволила мужчине ко мне прикоснуться!

— Пожалуйста, не надо, — увещевает ее Амара. — Прошу тебя, не говори так.

— Усилиями Феликса все, что было во мне хорошего, умерло в этой кубикуле. — Дидона закрывает лицо руками, то ли останавливая слезы, то ли пытаясь стереть из памяти ужасные воспоминания. — Восемь денариев. Вот сколько ему заплатили за мою девственность. Вот сколько стоила моя честь.

— У тебя не было выбора, — говорит Амара. — Это не твоя вина.

— Знаешь, что он сказал мне сегодня утром?

Амара не отвечает. Она и без того подозревала, что Дидону довела до отчаяния жестокость их сутенера.

— Он спросил, считаю ли я, что моя мать умерла. Я сказала, что она наверняка погибла. Тогда он ответил, что мне не стоит беспокоиться… что, если она была так же прекрасна, как я, пираты ее не убили… что ее сделали шлюхой и кто-то, скорее всего, трахает ее в тот же самый момент, когда он трахает меня… — Дидона снова начинает всхлипывать. — Он не оставляет нам ни капли надежды, уничтожает все без остатка…

Амара смотрит на дым, клубящийся из глиняной лампы в углу кубикулы. Маленький Приап, купленный ею у Рустика, свирепо ухмыляется. Лампа почти догорела. Виктория на ее месте посоветовала бы Дидоне не принимать слова Феликса близко к сердцу.

— Жаль, я не могу убить его за то, что он с тобой сделал, — без выражения говорит она. — Я много раз воображала этот момент. Но я знаю, что бывает с рабами, которые убивают хозяев. — Белки глаз Дидоны светятся в неверном свете лампы. Амара пожимает плечами. — Это лучший способ покончить со всем, чем самоубийство. — Лицо ее подруги остается непроницаемым. — Видишь, ты не такая уж плохая. Ты и не подумала бы причинить кому-то вред. Даже Феликсу.

— Возможно, мне стоило бы об этом подумать.

— Нет. — Амара берет ее за руку. — Ты одна из самых добрых девушек, которых я когда-либо встречала. Вот почему я так тебя люблю.

— Больше, чем раба из гончарной лавки? — Дидона утирает слезы свободной рукой. — Я же знаю, с кем ты отправлялась повидаться на днях.

Чадящая лампа тухнет. За стеной кричит от удовольствия клиент Бероники. Близятся самые загруженные ночные часы. Амара поглядывает на занавеску. Каждая секунда наедине — это время, украденное ими у хозяина.

— Я не встречалась с Менандром. Хотя мне этого хотелось.

— Куда же ты ходила?

— Я виделась с Феликсом в палестре.

Дидона выглядит еще более потрясенной, чем когда Амара призналась, что мечтает его убить.

— Но зачем?..

— Ради денег. Потому что я пытаюсь стать его агентом и договариваться о ссудах с отчаявшимися женщинами. Их положение не настолько безнадежно, как мое, и все-таки я этим не горжусь. — Она отсаживается ближе к стене и скрещивает ноги. — Мы либо выбираем жизнь, либо сдаемся. Если мы выбираем жизнь, нужно быть готовыми на все.

— Я не такая сильная, как ты.

— Ты сильнее, — отвечает Амара. — Ты лишилась всего за один день. У меня были годы, чтобы смириться с утратой. Даже не представляю, каково тебе пришлось — только что ты была в безопасности со своей семьей, а в следующий миг тебя уже волокли на тот корабль. Сколько ты повидала… Но ты выжила.

Дидона, не поднимая глаз, теребит простыню.

— Иногда мне кажется, что я сама навлекла на себя беду. — Она выдергивает из простыни нитку и накручивает ее на палец. Нить глубоко впивается в ее кожу. — Я не захотела выйти замуж за жениха, которого подобрал для меня отец. Перед нападением пиратов я жаловалась на него своей кузине. До той поры я не могла вообразить худшей судьбы, чем брак с уродливым торговцем сыром.

Амара едва удерживается от хохота, но несчастное лицо подруги отбивает у нее всякое желание смеяться. Прежде чем она успевает найтись с ответом, в кубикулу заглядывает Трасо.

— Какого-то гнусного пьяницу только что вырвало в коридоре. Нам нужно больше воды.

— А как же Фабия? — спрашивает Амара.

— Она уже занята уборкой, у нее не десять рук. Ты-то чем недовольна, ленивая сука? Ты же за всю ночь почти никому не отсосала. — Трасо шагает вперед, но Амара спрыгивает с кровати, прежде чем он успевает на нее замахнуться.

Увернувшись, она поднимает с порога ведро.

— Прости-прости, уже иду.

Дидона берет одну из масляных ламп и спешит за ней. Стоит девушкам выйти из кубикулы, как им в нос ударяет омерзительная вонь. Обходя лужу рвоты, они сталкиваются с выпрямляющейся Фабией.

— Постарайтесь набрать ведро до краев, — говорит она, бросая сердитый взгляд на незадачливого выпивоху.

Едва способный держаться на ногах, забрызганный рвотой пьяница лапает Крессу, уговаривая ее пойти с ним в кубикулу.

— Такая милашка… — бормочет он, не замечая гримасу отвращения на ее лице.

Выскользнув на улицу через черный ход, Амара и Дидона тихонько проходят мимо двери в покои Феликса. Дидона идет первой, освещая путь глиняной лампой. Огонек отбрасывает их колеблющиеся тени. Поначалу девушек преследует свет и шум «Слона», но вскоре они оказываются в почти непроглядной темноте. Свет луны выхватывает из мрака смутные очертания домов, оставляя неведомые черные омуты. Сердце Амары колотится в ушах. Она всегда ненавидела выходить на улицу среди ночи.

Они идут медленно, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Дома и лавки вдоль улицы наглухо закрыты деревянными ставнями. Мало кто, кроме завсегдатаев таверн и лупанариев, отваживается выйти из дома в такое время. За исключением воров. Амара понимает, что бедность их не защитит, ведь многие мужчины не прочь поживиться товаром Феликса. Она поднимает глаза на одно из запертых окон. Вряд ли кто-то поспешит на помощь, услышав женский крик в столь поздний час.

Колодец находится в конце улицы.

— Подними повыше, — шепчет она Дидоне, кивая на лампу.

Амара перегибается через край, опершись на углубление, оставленное прикосновением множества рук. Когда она вертит ручку колодца, на высеченное в камне лицо падает отблеск дрожащего пламени. Из каменного рта льется вода. Кажется, наполнение ведра никогда еще не занимало столько времени.

— Кто-то идет! — тревожным шепотом говорит Дидона.

Амара выпрямляется, не желая подставлять незащищенную спину приближающемуся незнакомцу. Они с Дидоной жмутся друг к другу. Слышится чья-то уверенная походка, куда более скорая, чем их мышиные шажки, и вскоре в поле зрения появляется прыгающий огонек. Это мужчина с ведром. Никандр.

Он выглядит изумленным.

— Что вы здесь делаете?

Пламя лампы, которую держит Дидона, трепещет. Ее руки подрагивают от испуга. Никандр со звоном отставляет ведро и торопливо подходит к девушкам.

— Все в порядке, все в порядке, — повторяет он, обхватив ее рукой, чтобы она не упала. — Вы даже плащи не надели! — восклицает он, заметив, как они обе дрожат в одних тогах.

— У нас не было времени, мы… — Амара умолкает на полуслове. Что тут скажешь? Что они выбежали на улицу полураздетыми из-за страха перед Трасо?

Не вынеся его неожиданной доброты, Дидона, едва сдерживавшая переполнявшие ее чувства, снова заливается слезами. Никандр бережно забирает у нее лампу и отдает оба светильника Амаре.

— Все в порядке, — говорит он, прижав Дидону к себе. — Ты в порядке.

«Ничего не в порядке, — думает Амара и, чувствуя себя дурой, освещает эту пару, обнимающуюся в темноте, подобно любовникам. — В нашей жизни все кувырком».

Дидона смущенно утыкается лицом в его плечо.

— Прости, — произносит она.

— Тебе совершенно не за что извиняться. — Никандр и вправду отнюдь не выглядит расстроенным тем, как обернулась их встреча. — Вот, возьми мой плащ, — предлагает он, расстегивая булавку, и оглядывается на Амару. — То есть, может быть, вы обе им укроетесь?

— Думаю, мне лучше понести лампы.

Никандр заворачивает Дидону в свой плащ и неторопливо, не желая отпускать ее, разглаживает ткань на ее плечах.

— Я наберу воды, — говорит он, подходит к колодцу и начинает наполнять их ведро. Ему удается накачать воду вдвое быстрее, чем Амаре. Достав ведро девушек, он с лязгом опускает в колодец свое. — Вам опасно здесь быть. Зоскалес ни за что не отослал бы Саву на улицу в такой час.

— Зоскалес не Трасо, — отвечает Амара. — И не Феликс.

— Знаю. — Никандр вытаскивает второе ведро. — Простите. — Он смотрит на них обеих — укутанную в его плащ Дидону и застывшую с двумя светильниками Амару. — Хотелось бы мне, чтобы… Хотелось бы…

Они молча смотрят на него, ожидая, что он закончит фразу.

— Ты всего этого не заслужила, — говорит он Дидоне, словно забыв о присутствии Амары, и поднимает ведра. — Пожалуй, нам пора идти. Зоскалес вечно ворчит, если я слишком задерживаюсь.

Отдав Дидоне одну из масляных ламп, Амара отправляет ее вперед. Никандр идет следом, а она замыкает процессию, держа в руке второй, более яркий, светильник. Хотя один худощавый мужчина вряд ли сможет защитить их от воров, в сопровождении Никандра девушкам становится спокойнее.

Амара уже готовится проскользнуть в лупанарий через черный ход, чтобы ненадолго оставить подругу одну, но Дидона встает на пороге, преградив ей путь. Твердой, уже не дрожащей рукой она передает Амаре лампу и, сняв плащ, возвращает его Никандру. Она забирает у него ведро, пролив воду на свою обувь, и держит его перед собой, словно щит.

— Спасибо, — говорит она, не глядя ему в глаза.

Все трое стоят на пороге. Совершенно очевидно, что Никандр хочет обнять Дидону, поцеловать ее, что он готов на все, чтобы вернуть недавнюю сердечную близость. Но также очевидно, что момент упущен.

— Всегда пожалуйста, — отвечает он с кивком, разворачивается и идет назад в таверну.

Амара с грустью смотрит ему вслед.

— Кажется, он надеялся…

— Я знаю, на что он надеялся, — перебивает Дидона.

— Разве он тебе не нравится? По-моему, ты ему действительно небезразлична.

— Нравится.

— Так за чем же дело стало?

Дидона оборачивает к ней искаженное лицо.

— Прикосновения мужчин мне невыносимы. Все они кажутся мне похожими на Феликса. — Она крепко вцепляется в ведро. — Даже когда он заключил меня в объятия и мне хотелось обнять его в ответ, я боялась, что он причинит мне боль.

Открыв было рот, чтобы сказать, что Никандр никогда так не поступит, Амара осознает, что не знает этого наверняка. В конечном счете он ведь может оказаться таким же, как другие мужчины.

— Понимаю, — говорит она.

Они входят в лупанарий.

— Наконец-то! — восклицает Фабия, забирая у Дидоны ведро.

Выплеснув воду на пол, она начинает щеткой отодвигать рвоту ближе к двери. Какой-то мужчина, топтавшийся у входа, отскакивает от брызг.

— Разуй глаза, старая карга! — Он поднимает взгляд на Дидону и Амару. — Которая из вас моя?

Амаре кажется, будто она встречала этого мужчину уже тысячу раз, хотя его лицо ей незнакомо. Очередной грязный пьяница, вне всяких сомнений с грубыми руками. Она вспоминает, как много для нее значила доброта Крессы, развеявшая мрак в момент, когда она была охвачена страхом.

— Моя кубикула здесь, — произносит она, указывая на открытую дверь.

Мужчина неверной походкой идет по мокрому полу, уворачиваясь от быстро двигающейся из стороны в сторону щетки Фабии. Дидона наклоняется к ней и тихонько, чтобы он не услышал, говорит:

— Спасибо.

Клиент протискивается между ними, и Дидона отворачивается. Войдя в свою кубикулу вслед за ним, Амара задергивает занавеску. Он тяжело садится на кровать.

— Я Публий, — представляется он.

— Приятно познакомиться, Публий, — отвечает она. — Я Амара.

Она начинает с умышленной неспешностью раздеваться, но не чтобы распалить его, а чтобы дать себе небольшую отсрочку. Виктория бы сейчас ласково залепетала, чтобы вызвать в нем желание, но в этом нет необходимости. Публий восхищенно смотрит на ее обнаженное тело.

— Ты прекрасна, — говорит он.

Амаре становится почти жаль этого мужчину, не замечающего ее горькой ожесточенности. Она улыбается.

— Спасибо.

Подойдя к кровати, она опускается на колени, расстегивает на нем обувь и разувает его.

— Ты устал, — не подумав, произносит она.

— Весь день трудился в пекарне… — отвечает он.

Она продолжает его разувать. По крайней мере, он не такое чудовище, как те старые толстосумы из терм. При воспоминании о них у нее начинают гореть щеки. Все ее усилия принесли ей меньше денария. Если тот день ее чему-то и научил, то только тому, что богачи скупее бедняков. Амаре не верится, что ей хватало глупости думать, будто заведение, управляемое таким человеком, как Вибо, могло стать для нее путем к спасению.

Забираясь в кровать с Публием, она вспоминает, как договорилась о ссуде в форуме. Глядя, как Марцелла подписывает договор, она испытывала душевный подъем, нимало не омрачавшийся угрызениями совести. Она лежит покорно, как каменная, позволяя Публию себя целовать. Это она должна стараться доставить ему удовольствие, но он, похоже, не возражает. В ней вспыхивает гнев, вечно клокочущий в ее душе. Еще бы он возражал! Он должен радоваться, что ему вообще повезло к ней прикоснуться.

В ее ушах звучит голос Феликса: «Будь твоя воля, ты бы разорвала их всех на куски, правда?»

Но этот Публий, подручный пекаря, кажется неплохим человеком. Возможно, дома у него жена, семья. Готова ли она разорвать на куски его? Амаре даже не нужно задаваться этим вопросом. Она встает и опускает на своего запыхавшегося любовника мерцающий в оранжевом свете лампы взгляд. Если единственный путь к спасению требует работы с Феликсом, так тому и быть. Она пойдет на все.

Априлис

Глава 12

Девы доступные, празднуйте праздник во славу Венеры!

Держит Венерина власть много прибытку для вас.

Требуйте, ладан куря, красоты у нее и успеха,

Требуйте вы у нее шуток и вкрадчивых слов.

Свейте своей госпоже венки из мирта и мяты,

Свейте пучками кугу[14], розами их оплетя![15]

Овидий. Фасты, книга IV

Амару затягивает река женщин. Даже при всем желании она не смогла бы выбраться из потока. Их многоводная река выходит из берегов и заполняет проезжую дорогу. Грязь брызжет Амаре на ноги, но ей все равно. Шумная толпа поет и смеется, на запястьях и щиколотках звенят бубенцы. Сладкий аромат мяты смешивается с запахом пота. Она и подумать не могла, что в Помпеях так много проституток.

Вне поля зрения, во главе процессии, музыканты громко играют на флейтах, и кровь Амары пульсирует в такт мелодии. Она стискивает пальцы Дидоны. Сурьма, которой Амара подвела темно-карие глаза подруги, немного размазалась, отчего они выглядят еще больше. Ни одна из них прежде не видела празднований Виналий и уж тем более не принимала в них участия. Благовоспитанным девушкам не подобало ни присутствовать на апрельском празднестве шлюх и вина, ни даже следить за обрядами из окна.

Впрочем, зевак на улицах больше чем достаточно. Люди толпятся перед фасадами лавок и свешиваются с балконов, глазея на проходящих мимо женщин. По краям процессии, добиваясь поцелуев и распуская руки, околачиваются шумные пьяные мужчины. Даже не видя Феликса, Трасо и Галлия, Амара знает, что они стерегут свой товар из толпы. Как-никак, женщины здесь не только веселятся, но и продаются. В Помпеях все без исключения сводится к наживе.

— Не отставайте! — кричит Виктория, оглядываясь через плечо.

Почти обнаженная, она увенчала волосы миртом, любимым цветком Венеры. Амара знает, как много значит для Виктории этот день. Инфамия — лишение части гражданских прав вследствие бесчестья — ожидает их, даже если им удастся добиться свободы, и чувство несмываемого позора медленно разъедает проституток изнутри. Но во время Виналий привычный порядок переворачивается с ног на голову. Сегодня улицы принадлежат им. Никто не станет отрицать важность шлюх для самой могущественной покровительницы Помпеев.

— Взгляните на богиню! — произносит Бероника, показывая в сторону форума.

Теперь, когда дорога идет на подъем, девушкам удается хорошенько разглядеть гипсовую статую Венеры. Водруженная на платформу и увешанная гирляндами, она, как и подобает бессмертной, возвышается над толпой, покачиваясь на плечах рабов своего храма.

— Я попрошу ее помочь мне выйти за Галлия, — говорит Бероника, высматривая в толпе своего любовника. — Он купил мне розы в дар ей.

— Купил? Неужели? — спрашивает Амара.

— Ну, он сейчас их купит, — отвечает Бероника. — Как только доберемся до форума.

— Ему повезет, если торговцы еще не все распродали, — говорит Кресса.

Бероника не отвечает: заметив возлюбленного, она устремляется к краю процессии, чтобы быть поближе к нему.

— Что если Феликс увидит? — встревоженно нахмурившись, спрашивает Дидона. — Она не слишком-то таится.

— Вероятно, ему это только на руку, — говорит Кресса. — Все это безрассудство удерживает обоих от неповиновения.

В форуме их река наталкивается на человеческий берег. Лоточники с подносами на плечах просачиваются сквозь толпу, продавая все, от гирлянд до горячих пирожков. И, разумеется, вино. Венера не единственное божество, почитаемое во время Виналий: в этот день принято благодарить Юпитера за плодородные виноградники Кампании. Даже не видя алтаря, Амара знает, что верующие обливают его жертвенным вином, чтобы умилостивить самого сладострастного из богов. Правда, судя по поведению почитателей, большую часть вина они уже вылили себе в глотки. Те, кто еще не слишком пьян, при появлении женщин разражаются ликующими восклицаниями и устремляются к ним. Приток людей заставляет процессию остановиться. Музыканты впереди начинают играть еще громче, оттесняя толпу от богини. Кто-то крепко хватает Амару за руку, и она резко оборачивается. Феликс.

— Держись рядом, — говорит он, словно при желании она могла бы вырваться из его железной хватки.

— А как же остальные? — спрашивает она, внезапно поняв, что больше не видит ни Бероники, ни Виктории. Кресса оказалась под надзором Трасо.

— О них позаботится Галлий, — отвечает он, глядя на нее и Дидону сверху вниз. — Ваша забота — добраться до храма.

Они до боли медленно продвигаются вперед. Феликс следит, чтобы Амару не затоптали, но в его присутствии все ее воодушевление сходит на нет. Его направляющая ладонь по-хозяйски лежит у нее на плече, и короткое мгновение иллюзорной свободы сменяется унылой повседневностью. Веточки мяты и мирта уже увядают в ее потных пальцах. Ранним утром Фабия ходила покупать им подношения, но не принесла ни одной розы. По мнению Феликса, за них слишком дорого дерут.

Наконец богиня достигает узкой дороги, ведущей к храму. Гипсовая Венера, несомая рабами по неровным камням, ныряет и подпрыгивает. Женщины втискиваются в узкий проход следом за ней. Здесь грязь еще глубже. Амаре даже думать не хочется, из чего состоит хлюпающая под ее сандалиями мокрая слякоть; в густой толчее она не видит своих ног. Пройти через арку в храмовый комплекс не легче, чем через игольное ушко. По другую ее сторону дышится чуть вольнее.

Амара никогда прежде здесь не бывала. Участок огромен, размером с половину форума, и, хотя строительство самого храма еще не завершилось, огибающая его с трех сторон просторная колоннада как будто открывается в небеса. Стоя высоко на вершине холма, она, несмотря на толпу, видит блистающий изгиб бухты и голубую дымку гор. Она останавливается, словно завороженная. Впервые Амара увидела море в гавани Пирея, где дожидалась, что ее погрузят на торговое судно вместе с прочими товарами. Тогда вода выглядела темной и пугающей — жестоким царством чудовищ, не дававшим Одиссею вернуться домой. Подобным же образом разлучали с родиной и Амару. Но здесь, в Помпеях, море выглядит иначе. С этой высоты оно кажется обманчиво спокойным — зеркалом полированного серебра, отражающим небеса.

Музыка волынок и флейт заставляет ее снова перевести внимание на церемонию. Рабы подняли свою раскрашенную Венеру по ступеням на помост и поставили перед алтарем. Густая черная подводка делает обращенный на толпу взгляд богини любви внимательным и испытующим. За исключением золотых браслетов, обхватывающих ее руки, и висящих на шее гирлянд, она полностью обнажена. Возвышающийся за ее спиной храм похож на незаконченную раковину. Обычно поклоняющихся сюда не допускают, но жрецы, очевидно, надеются, что сегодняшние приношения побудят богиню благословить строительство. Амара мельком замечает притиснутых к Галлию Беронику и Викторию. Бероника льнет к своему возлюбленному и, к изумлению Амары, прижимает к щеке единственную розовую розу.

Волынщики снова затягивают пронзительную мелодию, возвещая начало церемонии. Ветер доносит до Амары дым, и она вдыхает сладкий коричный запах. Жрецы курят фимиам, делая подношения зерна и вина. Один из них неверно оценивает силу пламени, и служителю приходится вмешаться, чтобы защитить богиню от летящих искр. В толпе ропщут и встревоженно переглядываются: «Дурное знамение…» Амара поднимает глаза на Феликса, но его лицо остается бесстрастным. Должно быть, он не особенно богобоязнен, иначе купил бы им гирлянды получше.

Женщин призывают к ступеням. На мгновение Амаре кажется, что Феликс тоже пойдет, но он отпускает ее руку и жестом велит ей и Дидоне идти вперед. К ним, шевеля губами в молитве, присоединяется Кресса, и они рука об руку подходят к подножию лестницы. Амара гадает, чего просит у богини Кресса. Она опускает взгляд на собственное смятое подношение. В детстве она никогда не молилась никому, кроме Афины; она не знает, о чем попросить свою новую покровительницу, и вообще не слишком верит в богов.

Подножие сторожат храмовые рабы, чтобы не в меру ревностные поклоняющиеся не подступали слишком близко к алтарю. Кое-кто из женщин со слезами возводит руки к статуе, наслаждаясь моментом, другие просто бросают веточку и уходят. Виктория и Бероника уже впереди. Бероника с такой силой бросает Венере розу, что один из служителей ее укоряет. На редкость притихшая Виктория расплетает волосы, целует свой миртовый венок и роняет его на ступени. Кресса отпускает руку Амары и проталкивается вперед. Амара и Дидона мешкают в нерешительности.

— Что попросим? — шепотом спрашивает Дидона.

Амара поднимает взгляд на Венеру. Она впервые оказалась так близко к статуе. Эти накрашенные глаза, черные и широко расставленные, выглядят не только внимательными, но и злыми. «Она не только богиня любви, — думает Амара. — Она божество, повергающее мужчин в безумие, истребительница воинов, виновница падения Трои».

— Попросим власти над мужчинами.

Амара тянет Дидону ближе к ступеням. Взяв свою веточку обеими руками, она давит ее в пальцах, чтобы высвободить аромат. «О великая Афродита! Сделай так, чтобы мужчины падали к моим ногам так же, как падает на твой алтарь это подношение. Дай мне познать власть любви, пусть даже я никогда не узнаю ее сладость». Амара бросает смятую гирлянду на растущую груду подношений, принесенных отчаявшимися помпейскими шлюхами.

Глава 13

Славная пение вещь: учитесь пению, девы!

Голосом часто берет та, что лицом не берет[16].

Овидий. Наука любви, книга III

Женщины Феликса медлят у входа в форум, пытаясь решить, куда им отправиться. Виналии завладели городом, подобно лихорадке. Кругом стоят выпивающие компании, уличные музыканты и актеры подогревают веселье, вытягивая прохожих танцевать. За прилавками на краю площади трудятся торговцы вином, заботясь, чтобы в горле не пересохло ни у одного гуляки. Хозяин разрешил своим волчицам отдыхать до вечера — такая свобода им и не снилась. Будто в подтверждение своего решения, он уже предоставил их самим себе и удалился, присоединившись к какой-то группе мужчин. Амара не знает, куда податься.

— Что стоите как истуканы? — говорит Кресса, подталкивая их к ближайшему торговцу вином. — Развлекайтесь в свое удовольствие!

Купив себе две фляжки вина, она тут же опустошает первую, а вторую приберегает на потом.

— Возьмем одну на двоих? — предлагает Амара.

Вино стоит дорого: торговцы, очевидно, закладывают в цену попавшую в западню публику и утрату некоторых фляжек. Даже в праздник Амаре не хочется расставаться с деньгами, которые можно было бы отложить на будущее. Выпить еще успеется, когда она обретет свободу.

— Я заплачу за следующую, — соглашается Дидона, и Амара берет фляжку с протянутого торговцем подноса.

— Не будьте такими занудами! — Виктория со смехом закатывает глаза, толкая ее локтем. — Поживите всласть! Что вы как старухи!..

Она демонстративно покупает себе выпить и расплачивается с торговцем.

— Вот это настрой, богиня! — говорит тот, оглядывая ее с ног до головы. Вокруг груди и бедер Виктории повязаны две тонкие полоски ткани. Ее ноги и талия обнажены. — Нечасто мне везет напоить саму Венеру, — продолжает он, причмокивая. — Следующую фляжку подарю за поцелуй.

— По рукам! — соглашается Виктория. Она опустошает фляжку и со стуком опускает ее на поднос, взволновав темную жидкость в других кувшинах.

— А ты не промах.

— Ну, поцеловать тебя или как? — Торговец с предвкушением тянется к ней, но Виктория отступает. — Сначала вино. — Она показывает на Амару. — Моя подруга его подержит.

Он повинуется и, протягивая поднос, другой рукой хватает Викторию. Не успевает Амара ее предостеречь, как торговец дергает за узел на спине Виктории, пытаясь обнажить ее грудь. Та отталкивает его, и он выпускает ее, испугавшись за сохранность своего подноса.

Виктория смеется.

— Мои прелести обойдутся тебе дороже, чем фляжка вина, — говорит она, подтягивая ткань на место. — Если будешь в настроении, найди меня вечером в «Волчьем логове». Если, конечно, можешь меня себе позволить. — Она забирает у Амары вино и втроем с подругами смешивается с толпой. — В дни Виналий это лучший способ разжиться выпивкой, — наставляет она девушек. — Так не придется платить больше раза.

— Бероника, похоже, вообще не тратится, — говорит Дидона. — Я только что видела, как Галлий купил ей фляжку.

— Еще бы, — отвечает Виктория. — Она столько раз давала ему задарма!

Они останавливаются, присоединившись к небольшой толпе, собравшейся вокруг флейтиста. Под музыку танцует какая-то женщина; опустившись на землю, она качает задом и бедрами. Мужчины хлопают и разражаются восторженными криками.

— Драука! — восклицает Виктория.

Еще с минуту они молча наблюдают за ее танцем, но Виктории не стоится на месте.

— Ну-ка возьми. — Она возвращает Амаре свою фляжку, проталкивается в центр круга, не обращая внимания на шиканье, и встает напротив соперницы. — Я научу тебя двигаться, сука!

Виктория решительно пускается в пляс, извиваясь и вращая тазом под выкрики зрителей. Драука после секундного промедления присоединяется к сопернице. Флейтист ускоряет темп. Казалось бы, угнаться за мелодией невозможно, но танцовщицы не отстают. Один из мужчин обливает девушек вином. Его примеру с подбадривающими возгласами следуют остальные. Сейчас, танцуя с яростью настоящих волчиц, Виктория и Драука похожи не на шлюх, а скорее на неистовствующих вакханок, готовых разорвать друг друга на куски.

— Вот вы где! — К ним направляется разрумянившаяся, гирляндой обвившаяся вокруг Галлия Бероника. Следом за ними с небольшим букетом роз тащится Никандр. — Мы вас уже обыскались! — Бероника встает на цыпочки, чтобы разглядеть, из-за чего шум, и узнает Викторию. — Ну и кривляка! Подумать только, она сорвала с себя всю одежду! Тебе это нравится? — встревоженно обращается она к Галлию. — Если хочешь, я могу станцевать так для тебя. Хочешь? Тебя такое заводит?

Вместо ответа тот сжимает ее в объятиях и засовывает язык ей в горло.

Сообразив, что эти двое еще не скоро оторвутся друг от друга, чтобы отдышаться, Никандр проталкивается вперед.

— Это тебе, — говорит он Дидоне.

— Спасибо. — Она берет розы и прижимает их к сердцу. — Ты всегда так добр.

— Я на минутку, — бормочет Амара, наполовину ожидая, что Дидона попытается ее остановить.

Однако, судя по всему, то ли сдобренное медом вино, то ли праздничная атмосфера помогли ее подруге побороть застенчивость. Она с удовольствием видит, что Дидона улыбается, а Никандр, нагнувшись, говорит что-то ей на ухо.

Амара идет куда глаза глядят. Она медленно бредет через площадь, попивая из отданной ей Викторией фляжки и подчас останавливаясь послушать музыкантов. Возможно, ей встретится и Сальвий со своей флейтой.

Давка здесь не такая сильная, как в процессии. Шум множества соревнующихся музыкантов, одобрительные восклицания и смех эхом отскакивают от камня и поднимаются в теплый воздух, подобно подношению богам. Никогда прежде Амара не бывала в толпе совершенно одна. Она мельком, не привлекая нежелательного внимания, поглядывает на прохожих. Была ли она близка с кем-то из этих мужчин? Сложно сказать. В лупанарии она старается не обращать внимания на лица.

Амара ускоряет шаг и, не желая слишком удаляться от подруг, направляется назад — туда, где оставила Дидону. Она настолько сосредоточена на своей цели, что едва не упускает Менандра. Тот идет в ее сторону, оглядывая всех встречных женщин и озабоченно наморщив лоб. Наконец он замечает ее.

— Вот ты где! — восклицает он с посветлевшим лицом. — Так и знал, что тебя найду.

Его нескрываемая радость согревает ее, будто вино.

— Готова поспорить, ты говоришь это всем женщинам на Виналиях, — смеется она.

— Ты знаешь, что это не так, Тимарета.

Звук греческой речи, как всегда, приводит ее в волнение.

— Наверное, Рустик — великодушный хозяин, раз отпустил тебя свободно гулять на празднике вина, — произносит она.

— Да, но его великодушие небезгранично. У меня есть всего час, не больше.

Не в силах отвести взгляд от его лица, Амара вспоминает свою молитву Венере-Афродите. «Дай мне познать власть любви, пусть даже я никогда не узнаю ее сладость». Возможно, богиня наказывает ее за гордыню.

— Так не будем же тратить время понапрасну, — говорит она, протягивая руку Менандру.

Влекомые потоком общего счастья, они рука об руку идут сквозь толпу куда глаза глядят.

— С тех пор как мы виделись последний раз, я трижды бывал в «Воробье», — прерывает молчание Менандр. — Я проводил там каждый свободный вечер. Трактирщик сказал мне, что тебя можно застать там только днем.

— Но ты все равно продолжал туда ходить?

— Конечно! Слабая надежда на нашу встречу лучше, чем никакой.

Мысль о том, что Менандр ждал ее совсем рядом, прямо через дорогу, а она не имела возможности прийти, кажется почти невыносимой.

— Жаль, что меня там не было, — говорит Амара.

— Твой хозяин дает тебе отдых во время игр? Наверняка дает, ведь по традиции в первой июльской игре дозволено участвовать и рабам.

— В июльской игре? — в ужасе переспрашивает Амара при мысли о том, что их следующее свидание состоится так нескоро.

— Неужели ты не можешь потерпеть ради меня?

Она понимает, что афинянин ее дразнит. В их первую встречу он с тем же самоуверенным видом провозгласил, что лампа в ее руках принадлежит ему. Она улыбается, не желая слишком легко признавать свои чувства:

— Да, возможно, хозяин отпустит меня на игру.

Они достигают конца форума. Музыкант наигрывает на лире медленную печальную мелодию. Амара наблюдает за ним, воображая дрожание струн под своими пальцами.

— Раньше я тоже играла, — говорит она. — Вечерами отец любил слушать мое пение. Но только в кругу семьи, — добавляет она в надежде, что Менандр поймет: в отличие от Помпеев, в Греции она была добропорядочной девушкой.

— Почему бы тебе не одолжить у него лиру?

Амара смеется, приняв его предложение за шутку.

— А что такого? — настаивает он. — Сегодня же Виналии. Ты вправе просить о чем угодно.

Растерявшаяся Амара вовремя замечает стоящую в одиночестве Дидону. Бероники и Галлия нигде не видно.

— Вон моя подруга, — говорит она, показывая на девушку. — Давай подойдем.

— Я ее помню, — отвечает он. — У нее прекрасный голос.

Амара заново представляет их друг другу. К ее облегчению, Дидона делает вид, что его не помнит. Он ни за что бы не догадался, что они посвятили обсуждению его имени и характера больше времени, чем жрецы посвящают гаданию по внутренностям животных.

— А где же Никандр? — спрашивает она.

— У него была всего пара минут. Он пришел, только чтобы вручить мне цветы.

Музыкант принимается играть песню повеселее. Влюбленная пара рядом с ними обрадованно вскрикивает и начинает танцевать. Дидона раскачивается под музыку, прижимая к груди розы.

— Мне тоже скоро придется уйти. — Менандр смотрит на Амару. — Подаришь мне один танец?

— Я не умею… — Она вспоминает, как еще на родине с детской радостью кружилась в танце с кузинами на семейной свадьбе. — Я всегда танцевала только с женщинами.

Он берет ее за руки и подводит поближе к лире.

— Все пьяны, — произносит он. — Будем импровизировать.

Она колеблется, но хлопанье, топанье и пляски слишком заразительны. Амара и Менандр берутся за руки, вертятся, останавливаются и хлопают все быстрее и быстрее, пока она с хохотом не падает ему на шею. Закончив мелодию, музыкант выразительно вытягивает перед собой руку с лирой и кланяется.

— Давай, попроси его, — говорит Менандр. — Хочу перед уходом послушать твою игру.

С тоской поглядев на лиру, она качает головой:

— Не могу.

Менандр отпускает ее, подходит к музыканту и, поприветствовав его, указывает в ее сторону. После короткого обмена фразами музыкант кивает и подзывает ее к себе.

— Разве я мог отказать в такой просьбе? — по-гречески обращается к ней музыкант при ее приближении. Амара смотрит на Менандра, гадая, что он мог сказать. — Конечно, сыграй. — Он протягивает ей свой инструмент.

В первое мгновение Амара не испытывает ничего, кроме паники. В памяти пусто, она не может припомнить ни одной мелодии, ни единой ноты. Подняв взгляд, она видит перед собой любопытные лица зевак, желающих послушать ее игру. Среди них и ее подруга Дидона.

— Спой со мной! — с отчаянием в голосе просит ее Амара.

Дидона торопливо подходит к ней.

— Что ты творишь? — шепотом спрашивает она. — Нам нельзя здесь петь!

— Как насчет любовной песенки, которой научил нас Сальвий? — При мысли о том, чтобы вернуть лиру, так и не сыграв, у Амары начинают гореть щеки.

— Я позабыла слова… — возражает Дидона, но Амара уже перебирает струны плектром.

Первые ноты поражают ее слух своей неблагозвучностью. Это незнакомый инструмент со всего лишь семью струнами вместо десяти, и ей не сразу удается подобрать аккорды кампанийской народной песни. Сосредоточившись на музыке, она забывает и о толпе, и даже о Менандре. С каждым прикосновением к струнам ее уверенность понемногу растет, и мелодия звучит все слаще. Она запевает первый куплет и, к своему облегчению, слышит вторящий голос Дидоны.

Толпа хлопает, и несколько человек начинают подпевать, напоминая волчицам слова. Амара чувствует, что Менандр улыбается и ободряюще кивает, но ей сложно не потерять его из виду за топающими и кружащимися парами. Вместо этого она смотрит на Дидону. Пение придало девушке необычайной уверенности, и она держится со смелостью, которой никогда не позволяла себе на городских улицах. Амара ловит ее взгляд, и девушки начинают петь, обращаясь друг к другу. Даже исполненная в унисон, их песня превращается в беседу, переглядку, порыв чувства. Они повторяют песню, но на сей раз, когда Дидона исполняет партию пастуха, Амара сохраняет молчание, и подруга понятливо оставляет за ней партию его возлюбленной. Девушки устраивают целое комическое представление: Дидона все более жалостно умоляет о снисхождении, а Амара высокомерно отвергает ее чувства. В конце концов Дидона изображает гибель от разбитого сердца, и по небольшой толпе пробегает смех.

Амара тоже смеется и ищет взглядом Менандра в надежде, что ему понравилась ее игра. Его нигде не видно. Отсутствие афинянина больно задевает ее, но она слишком захвачена происходящим, чтобы предаваться грусти. Двое молодых людей в первом ряду хлопают и скандируют, требуя спеть еще одну песню. Им вторят другие. Амара вглядывается в толпу, в обращенные к ней лица. Никогда прежде она не чувствовала такой власти. Кажется, будто она способна по собственной прихоти вселять в людей надежды, усмирять их желания или давать им волю. Она кланяется.

— Мы почитаем богиню любви, — громко говорит она. — Возможно, вы позволите нам спеть гимн нашей повелительнице Афродите? — Она не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть свой иностранный акцент, намеренно называя Венеру греческим именем. Двое мужчин в первом ряду одобрительно покрикивают, и Амара вполголоса обращается к Дидоне:

— Если я спою тебе куплет по-гречески, сможешь повторить его строка за строкой?

— Думаю, да.

Амара ударяет плектром по струнам, беря быстрые, настойчивые аккорды. Ноты почти мгновенно переносят ее в дом Кремеса, где он в свете ламп смотрел на нее с жадностью лиса, ожидающего, когда оступится добыча. Это не одна из песен, выученных ею в детстве. Память о прошлом отзывается горечью. Вообразив, что все еще стоит у ног раскрашенной статуи Венеры, Амара набирает воздуха и вспоминает сладкий аромат раздавленного в пальцах мирта.

Пестротронно-нетленная Афродита,

Зевса дочь коварная, заклинаю:

Не тревожь мне досадной заботой тяжкой

Сердце, благая![17]

Дидона внимательно слушает и, ни на миг не сводя глаз с лица Амары, приглушенно, нараспев повторяет за ней каждую строку. Этот гимн мало напоминает разудалую застольную песню, но настроенные повеселиться слушатели раскачиваются под музыку, а некоторые даже хлопают в такт.

На втором куплете один из молодых людей неожиданно издает возглас узнавания и хлопает товарища по спине. Амара присматривается к ним повнимательнее. Плащ одного из них застегнут дорогой бронзовой брошью, инкрустированной красными камнями. Амара с улыбкой подзывает их к себе. Оба они пьяны, но не до бесчувствия, и ее кокетство не остается незамеченным. Они с развязными выкриками подходят немного ближе. Из-за их спин показывается более знакомая фигура — не Менандр, а Феликс. Пообок от него стоит Трасо, наблюдая за ними с Дидоной с выражением, которое, будь на его месте кто-то другой, можно было бы принять за восхищение. Возможно, он наконец-то понял, чего они стоят на самом деле.

Они доходят до последнего куплета, и, как она и надеялась, двое молодых людей проталкиваются вперед.

— Сапфо? — спрашивает один из них, положив ладонь ей на плечо. — Не слишком ли возвышенно для Виналий? Чьи вы?

Феликс вклинивается между ними быстро, как дым.

— Эти девушки принадлежат мне, — с низким поклоном говорит он.

Амара никогда прежде не видела, как он разговаривает с мужчинами своего класса. Хотя он сложен изящнее, чем эти пьяницы, она точно уверена, кто из троих победил бы в кулачном бою.

— В самый раз для Зоила, тебе не кажется? — спрашивает мужчина товарища, почти не обращая внимания на ее хозяина.

Тот с истерическим смехом хлопает себя по бедрам.

— Несомненно, Квинт! Несомненно!

Квинт одаряет Феликса улыбкой, приберегаемой богачами для прислуги.

— Сколько стоит снять обеих на вечер?

— На всю ночь? — переспрашивает Феликс.

Амара понимает, что он тянет время, прикидывая, какую цену заломить с этих толстосумов. Она чувствует, как Дидона прижимается к ней своим теплым телом. Во время этих переговоров им надлежит сохранять молчание, но речь не единственный способ общения. Она быстро потирает большой палец об указательный.

— Конечно, на всю ночь, приятель! Мы хотим, чтобы они украсили собой пир нашего глубокоуважаемого друга! — Его спутник снова разражается раскатистым смехом. — Ты, должно быть, слышал о Зоиле? — с ухмылкой продолжает Квинт. — Это самый выдающийся вольноотпущенник в Помпеях.

Феликс и сам вольноотпущенник. Амара подозревает, что ни в родословной Квинта, ни в родословной его товарища нет ни единого раба. Ее хозяин любезно кивает.

— Для такого замечательного человека, — говорит он, — пятьдесят денариев.

— Договорились, — не дрогнув, отвечает мужчина по имени Квинт.

— Разумеется, если вы захотите послушать игру на лире, — добавляет Феликс, — это обойдется вам еще в двадцать денариев.

Даже Квинт не настолько глуп, чтобы не замечать, что его надувают, но он явно не желает торговаться, словно бакалейщик.

— Что ж, хорошо, — отвечает он. — Двадцать денариев можешь получить авансом, остальное — потом.

Теперь колеблется уже Феликс. Амара надеется, что он не вытащит восковую табличку и не станет настаивать, чтобы мужчины кровью подписали обязательство выплатить ему остаток суммы. Они с Дидоной не заработали бы двадцати денариев за целую ночь в лупанарии. Кроме того, должен же он понимать, что для таких людей достаточным залогом является их доброе имя! Феликс снова отвешивает поклон.

— Рад услужить таким благородным покупателям.

Квинт щелкает пальцами, и к нему спешат несколько мужчин из толпы. Само собой, эта парочка никуда не ходит без свиты рабов-телохранителей.

— Двадцать денариев этому господину, — распоряжается он с нарочитым ударением на последнее слово, кивая на Феликса, и старейший раб достает из-под плаща надежно спрятанный кошель.

Трасо встает в шеренгу появившихся рабов, заслоняя от взглядов передачу денег. Амара замечает за их спинами музыканта, с любопытством вытянувшего шею. Он больше не улыбается ей. Рядом стоит Галлий, должно быть, уже договорившийся, чтобы тот отдал им свою лиру. Остается лишь надеяться, что в основе сделки лежали обещания, а не угрозы.

— Квинт Фабий Прокул, — говорит их временный хозяин, показывая Феликсу перстень с печатью. — Куда мне послать оплату?

— Вольноотпущеннику Гаю Теренцию Феликсу в заведение напротив трактира «Слон».

— В «Волчье логово»? — Квинт чуть не задыхается от хохота. — Марк! Мы заключили сделку с городским лупанарием! То-то посмеются остальные, когда я расскажу, что мы привели к Зоилу волчиц!

Феликс не пытается вступиться за свое дело. Несомненно, щедрые посулы покупателей оказались достаточным утешением для его уязвленной гордости. Амара знает, что ей тоже не следует произносить ни слова, но ей хочется напомнить мужчинам о своем присутствии.

— Надеюсь, нам все же удастся вам угодить. — Она опускает голову, исподлобья глядя на мужчин сквозь темные ресницы. — Мы желаем лишь служить.

— Милашки. — Марк приобнимает ее и Дидону, дыша вином им в лицо. — Вы безупречны.

Глава 14

Какая-то пантомима с хором, а не триклиний почтенного дома![18]

Петроний. Сатирикон, Пир Трималхиона

Они идут к дому Зоила по окутанным вечерней мглой улицам. На фоне оранжевого неба темнеют очертания каменных зданий. Амара была удивлена тем, сколько человек в толпе оказались рабами Марка и Квинта. Шестеро из них молчаливым защитным отрядом следуют за ними, а еще двое идут впереди с масляными лампами. Квинт ведет под руку ее, а Марк заявил права на Дидону.

— Как вы оказались под началом этого подобострастного сутенеришки? — спрашивает Квинт, помогая ей ступить на камень для перехода. — Вы обе такие красотки. Да еще и с чудесными голосами.

— Спасибо, — отвечает Амара. Хула в адрес Феликса вызывает у нее странное чувство. Она внезапно понимает, что при всей своей ненависти отчасти отождествляет себя с ним. Как-никак он ее хозяин. — Когда-то я была свободной. В Аттике. Мой отец был врачом из Афидны.

— Вряд ли ты научилась песням Сапфо от папочки, — замечает он, вскинув бровь.

— Нет. Я выучила их, когда была конкубиной.

— Да, не сомневаюсь, что ты знаешь множество фокусов. — Он останавливается и вглядывается в ее лицо. Шедшие впереди рабы, внимательные к каждому движению своего хозяина, застывают как вкопанные. — Тебе когда-нибудь говорили, какие у тебя прекрасные губы? Красные, как сердцевина граната.

Поняв, в какой роли он хочет ее видеть, Амара с улыбкой одаряет его многообещающим взглядом темных глаз.

— Эй! — возмущается Марк, стукнув приятеля кулаком в спину, чтобы прервать их поцелуй. — Мы уже опаздываем к Зоилу.

— Проклятие! Да у тебя в охапке одна из самых красивых шлюх, которых я когда-либо видел! — отвечает Квинт, снова тронувшись с места. — Тебе повезло, что я взял эту. — Он поворачивается к Амаре, выражая извинения пожатием плечами. — Без обид. Она красивее тебя. Но у тебя более сексуальный рот. Мне это нравится.

— А ты смелый, — со смехом отзывается Амара. — Мне тоже это нравится.

Квинт поджимает губы от удовольствия. Ее всегда поражало, с какой готовностью мужчины принимают лесть от проституток. Впрочем, в данном случае это не полная ложь. Марк и Квинт разительно отличаются от богачей из терм. Без сомнения, в конце ночи они потребуют тех же услуг, но сегодня прелюдией станет целый вечер увеселений, бесед и пения. Ее сердце ускоряет бег, и она с трепетом оглядывается на рабов, несущих ее лиру. Давно она не чувствовала себя настолько живой.

Дойдя до конца виа Венерия, они попадают в менее престижный квартал города неподалеку от палестры. Двое несущих лампы рабов останавливаются перед высоким дверным проемом. Тяжелые деревянные двери распахнуты, пропуская слабый свет, падающий на мраморное крыльцо.

— Как бы нам это провернуть? — спрашивает Квинт Марка. — Одежда тоже часть шутки, но, пожалуй, выйдет даже смешнее, если он не сообразит, кто они такие.

— А его жена не разозлится, если мы явимся с двумя голыми девицами? — Марк нервно поглядывает на Дидону.

Амара гадает, о чем разговаривали эти двое по пути из форума.

— Сегодня ведь Виналии! Девушкам положено быть обнаженными! — возражает Квинт и поворачивается к Амаре. — А что думаешь ты?

Оба мужчины смотрят на нее в ожидании ответа. Она на минуту задумывается. Да, они с Дидоной одеты в яркие цвета, но дешевая ткань выдает их с головой. В Помпеях нет большего преступления, чем бедность. Войдя обнаженными, они тотчас изобличат себя как проститутки, но, возможно, не подвергнутся полному презрению. Она с немым вопросом наклоняет голову в сторону Дидоны. Та едва заметно пожимает плечами в ответ. Амара широко улыбается Квинту:

— Я считаю, надо идти голыми.

Взвизгнув от удовольствия, он помогает ей снять плащ и протягивает его одному из многострадальных рабов, принадлежащих к его свите. Затем он принимается за ее тогу и, дважды потянув за полу, раздевает ее догола. Амара узнает в рабе, держащем ее одежды, старика с кошелем. Он отводит глаза.

— Ты уверена? — спрашивает Марк Дидону, расстегивая ее брошь неловкими от вина пальцами. — Ты точно не против?

— Спасибо за беспокойство, — опустив голову, говорит Дидона и выскальзывает из тоги.

— Идеально. — Квинт переводит взгляд с одной девушки на другую. Обе они нагишом стоят на пороге дома, дрожа от холода. — Пошли.

Пройдя по узкому коридору, выложенному изящной черно-белой мозаикой с изображением рычащего пса, они оказываются в самом просторном атриуме, который Амара когда-либо видела. Он по крайней мере впятеро превосходит в размерах атриум в доме Кремеса, а больше ей и сравнить не с чем. Мозаика еще более замысловатыми узорами перетекает в другие темные покои, окружающие прихожую. Возле большого бассейна, собирающего дождевую воду, стоит стол из чистого серебра. Его гладкая поверхность сияет под лунным светом, падающим из проема в центре крыши, а тусклое отражение дрожит в воде. На столе грудой свалены другие ценные предметы: кубки, тарелки и лампы, многие из которых похожи на золотые. Амара понимает, что их стоимость в несколько раз превосходит цену, заплаченную за нее Феликсом.

За ее спиной рабы их новых хозяев объясняются с привратником Зоила, убеждая его, что пришедшие — приглашенные гости. Голос привратника звучит недовольно. Несомненно, две обнаженные женщины вызвали его подозрения. Она слышит, как спорящие несколько раз шепотом повторяют слово «актрисы».

— Сюда, — с небрежным взмахом руки говорит Квинт, словно провожая их в собственный дом. — Хозяин будет в столовой со своими гостями.

Амара подавляет порыв пройти по краешку атриума и, стиснув челюсти, чтобы не стучали зубы, с напускной уверенностью следует за Квинтом. Стоит им приблизиться к мраморному бассейну и столу, ломящемуся под тяжестью кубков, как раздается свирепый лай. Едва не свалившись в воду от испуга, девушки хватаются друг за друга. Оглянувшись, Амара видит собаку, рвущуюся с прикованной к противоположной стене цепи. Привратник криком велит собаке замолчать.

Марк и Квинт смеются.

— Идеально, — говорит Квинт и сильно хлопает ее по заду жестом, напоминающим о Феликсе. — Вы, девочки, абсолютно идеальны!

Этот богатей нравится Амаре все меньше и меньше. Она с немеркнущей улыбкой выпрямляет спину, не желая на весь вечер становиться предметом шуток.

Они обходят огромный сад по расписной колоннаде, мельком выхватывая взглядами сцены из мифов о Геракле. Посреди лужайки стоит освещенный подвесными светильниками фонтан. Его брызги падают во тьму, будто звезды.

— Вот так местечко… — шепчет ей Дидона. — Куда же мы попали?

— Ну как, дамы, нравится вам дом? — спрашивает Марк.

— Он прекрасен, — отвечает Амара.

— Зоил — вольноотпущенник, — говорит Квинт, с нескрываемым презрением подчеркивая последнее слово. — Кто знает, возможно, однажды и вы получите свободу и обзаведетесь таким же.

Богатый, но безвкусный особняк, способный произвести впечатление лишь на шлюх. Как ни тошно Амаре это признавать, смысл их визита не может быть яснее: их с Дидоной появление должно оскорбить хозяина дома, продемонстрировав ему его собственную ничтожность. Ее щеки горят в темноте. Кем бы ни был этот Зоил, она приложит все усилия, чтобы не навлечь позор ни на него, ни на себя.

Они переходят в еще более необъятный сад, окруженный стенами и густо засаженный платанами. Он ярко освещен, и, даже не имея проводником Квинта, девушки смогли бы сориентироваться по нарастающему шуму смеха и разговоров. Столы установлены в дальней части сада, наполовину под открытым небом, наполовину в расписанной под пещеру зале. На ложах, расставленных по берегам двух искусственных ручейков, сидят и возлежат пирующие.

— Зоил, дружище! — манерно восклицает Квинт, напоминая карикатуру на представителей своего класса, и подходит к ложу хозяина. — Мне ужасно жаль, что мы опоздали. К нашему глубокому сожалению, мой отец не смог прийти, но по его настоянию мы привели для твоего развлечения двух его самых любимых актрисок. С кем, как не с этими чаровницами, отмечать Виналии?

Застольные разговоры стихают. До слуха Амары доносятся смешки и ропот пирующих. Она стоит с гордо поднятой головой, глядя прямо перед собой и стараясь не обращать внимания на бешеный стук своего сердца.

В воображении Амары не создалось ясного представления о Зоиле, но лежащий перед ней человек не имеет ничего общего с образом, подсказанным ей фантазией. Он и в самом деле облачен в дорогие ткани, однако нервные бегающие глаза и тонкий рот, подергивающийся, будто у жующего козла, оказываются полной противоположностью ее ожиданиям. Мужчина, в замешательстве наморщив лицо, смотрит на нее и Дидону. Амара готова провалиться под землю от стыда.

— Ах, как это любезно, — выдавливает он наконец. — Как любезно со стороны добрых молодых людей, не правда ли, любовь моя? Привести актрис — это так современно, не так ли, Фортуната?

От Фортунаты, полулежащей рядом с Зоилом, не укрылось оскорбление, нанесенное ее мужу. Заостренные черты ее умного лица портит густой слой макияжа, сбившийся складками на лбу. «Рабские стигмы[19]», — догадывается Амара. Должно быть, Фортуната пытается замазать следы былого унижения.

— Да, супруг мой, — громким голосом говорит она. — Очень современно.

Кое-кто из собравшихся смеется. Фортуната холодно улыбается двум своим новым гостям, полностью игнорируя обнаженных девушек. Квинт отвечает ей улыбкой, но Марку хватает совести смутиться. Зоил раздраженно отмахивается от жены.

— Вы уж простите Фортунату, — подобострастно извиняется он. — Она довольно старомодна. Прошу, передай своему отцу, что для меня это великая честь. Надеюсь, вскоре он удостоит меня визитом и примет мою благодарность лично.

— Ты должен позволить им для себя спеть, — настаивает Квинт. — Ничто не доставит им большего удовольствия, чем знать, что они тебе угодили.

— Хорошо-хорошо, — говорит Зоил, без особого воодушевления глядя на Амару и Дидону. — Но сначала вы должны насладиться особым блюдом от моего нового повара. Его как раз сейчас подадут.

Раб в ярко-зеленых шелках суетливо провожает их к огромному пустому ложу. Амара с болью понимает, что им уготованы самые почетные места. Должно быть, Зоил действительно желал произвести впечатление на отца Квинта. Мужчины растягиваются на обложенной подушками лежанке, и Амара и Дидона присаживаются рядом с ними. Она чувствует, что взгляды ближайших гостей устремлены на них. «Мне не стыдно», — твердит она себе, когда Квинт проводит ладонью по ее груди и боку. Другой раб, облаченный в такие же ядовито-зеленые одежды, что и предыдущий, появляется с серебряным подносом и раздает им всем бокалы вина.

— Видел лицо Фортунаты? — шепотом спрашивает Квинт Марка, отхлебывая из бокала. — Зазнавшаяся выскочка.

Марк, оказавшийся на безопасном расстоянии от гнева хозяйки, угодливо посмеивается. Амара сжимает свой бокал. Квинт массирует пальцами ее талию.

— Пей, дорогая, это самое дорогое фалернское, которое я когда-либо пробовал.

— Две тысячи сестерциев за кувшин, — громко говорит краснолицый пожилой мужчина, устроившийся на соседней лежанке. — Здесь подают только отменное вино. У Зоила лучший дом в городе. Готов поспорить, тебя немало обрадовало его приглашение. Жаль, твой старик-отец не смог прийти.

Квинт закатывает глаза, а Марк фыркает в свой бокал.

— Значит, теперь мода на актрис? — продолжает захмелевший мужчина, не замечая их презрения. — Должен сказать, тут я на стороне Фортунаты. По-моему, это слишком уж современно даже для Виналий.

— Разве сама Фортуната не была когда-то актрисой? — спрашивает Марк.

— Не знаю, кто тебе такое сказал! — возмущается старик. — Она почтенная вольноотпущенница. Отметины… Согласен, прискорбно… Но это у нее с детства. Еще до того, как она попала в дом к старому владельцу. Я имею в виду владельца Зоила, старого Амплиата.

Амара поднимает взгляд на ложе хозяев дома. Каскад падает в украшенный резными дельфинами желоб у них под ногами. Значит, Фортунату клеймили еще девочкой. Что же это было за детство? Остается лишь надеяться, что сейчас бывшая рабыня вовсю наслаждается своим богатством.

— Правда? — спрашивает Квинт. — Как занятно.

— Он ведь мог на ней и не жениться. Я про Зоила. Но знаете, что он мне сказал? — Мужчина осоловело наклоняется к ним поближе, едва не валясь с лежанки. — «Нисий, — говорит, — я не мог спокойно смотреть, как мужчины за ужином вытирают свои грязные руки об одежды моей Фортунаты, будто она треклятая салфетка. Конечно, я ее освободил, конечно, я на ней женился». — Нисий нетвердой рукой поднимает тост. — Золотые слова! Вот это, я понимаю, любовь.

— Прекрасно, — бормочет Марк.

Амара чувствует, как сидящий рядом Квинт всем телом сотрясается от смеха.

— Я знаю много песен о любви, — говорит она, — но даже в них редко услышишь о столь глубокой преданности.

— Ты права, так и есть, — горячо кивает Нисий. — Это правда.

Марку приходится скрыть хохот за приступом кашля. Квинт наклоняется к ней и выдыхает ей на ухо:

— Умничка.

Амара, изогнувшись, улыбается ему. Теперь ей наконец стало ясно, как угодить всем гостям на этом празднестве. Квинт слишком невежествен, чтобы понять, что она говорит искренне. Она может безбоязненно оказывать почтение хозяину дома: мужчины, которые привели ее, просто-напросто примут ее слова за насмешку. Несколько расслабившись, Амара постукивает Дидону по плечу и шепотом произносит:

— Только погляди, что тут творится!

Она смотрит на других гостей, возлежащих на ложах у кромки воды. Десятки ярко пылающих масляных светильников источают такой жар, что она почти радуется своей наготе. Все остальные гости укутаны с ног до головы. Некоторые обливаются потом под грузом своего богатства. Ободок одной женщины инкрустирован такими тяжелыми драгоценными камнями, что ей приходится опереться головой на руку.

— Нельзя петь ту народную песню на таком пиру, — шепчет Дидона в ответ.

— Очень даже можно, — говорит Квинт. — Но всему свое время… А вот и диковинное блюдо, обещанное нашим дорогим хозяином!

Группа мужчин в алых одеждах торжественно вносит на плечах огромный поднос, напоминая рабов, несущих по улицам паланкин. На нем лежит гигантский пирог с крышкой из теста, вылепленной в форме лебедя.

— Жаль, вы пришли слишком поздно, чтобы отведать дары моря, — принюхивается Нисий. — Морские ежи были неподражаемы.

— Откуда ты знаешь Зоила? — спрашивает его Дидона, не в силах оторвать взгляд от чудовищного пирога.

— Он мой близкий друг. Сколько мы пережили вместе! — расчувствовавшись, отвечает Нисий. — Наши старые хозяева любили друг друга еще мальчишками. В конце концов они позаботились обо мне и Зоиле. Мой завещал мне свободу, но не свое состояние. — Он жадно опорожняет свою чашу и недвусмысленным жестом вытягивает ее перед собой. К нему спешит одетый в зеленое мальчик с огромным серебряным кувшином вина. — Впрочем, сам старый Амплиат не купался в такой роскоши. Зоил все что хочешь в золото превратит. Таким уж он родился.

Феликс не завещал бы Амаре не то что свободу, но даже поношенную тунику. Ей смешно даже на секунду представить себя его наследницей.

— А сейчас глядите в оба, — говорит им Нисий, показывая на исполинский пирог. — Вам это понравится.

Оберегавшие пирог рабы отходят в сторону, и к угощению, размахивая огромным ножом, приближается мужчина в красном. Поклонившись хозяину, он зрелищным ударом протыкает тесто, поднимает крышку и отступает назад. Возникает тягостная заминка. Судя по всему, из пирога должно было что-то выскочить, но ни намека на движение не предвидится. Повар, наклонившись, тычет в начинку ножом. Вылетают несколько вялых, чирикающих воробьев. Две птицы шлепаются на пол, недалеко отлетев от подноса.

Воцаряется мертвая тишина.

— Браво! — кричит Квинт, разражаясь аплодисментами. — Браво!

Остальные гости следуют его примеру. Вскоре неуверенные хлопки превращаются в оглушительные рукоплескания. Искоса взглянув на Зоила, Амара замечает на его лице благодарность. Фортуната выглядит разъяренной.

— Какая жалость, — бормочет Нисий. — Оттуда должна была вылететь стая воробьев в честь Венеры. Наверное, большинство задохнулись от жары. Повару надо было оставить отверстия побольше.

Квинт сбрасывает ноги с ложа и встает.

— Мой многоуважаемый хозяин, я настаиваю, чтобы, пока разносят блюдо, ты усладил свой слух музыкальным выступлением. — Он знаком подзывает одного из своих рабов, и тот с поклоном преподносит ему лиру.

Амара надеется, что яркое освещение не обнаружит всю непритязательность ее инструмента. В этом доме, полном кованого серебра и и чеканного золота, он походит на крестьянскую игрушку.

— Да, спасибо, — благодарит Зоил, оживленно кивая. — С удовольствием.

Амара берет лиру и помогает подняться Дидоне. На мгновение они замирают, черпая силы во взаимной поддержке.

— Сначала споем гимн Сапфо, — негромко говорит Амара подруге. — Пусть нам улыбнется Афродита. Никто из ее почитателей не сравнится с тобой в красоте.

Амара уверенно подходит к ручейку и переступает через него, избегая плавучих масляных ламп. Дидона следует за ней, и вот они уже стоят бок о бок между желобами в центре сборища. На их коже играют отблески огоньков. Теперь Амара радуется, что они сбросили тоги еще на пороге. Их одежд она стыдилась бы гораздо больше, чем своего нагого тела. Она шепотом дает указания Дидоне, и обе с поклоном поворачиваются к хозяину.

Зоил и Фортуната наблюдают за ними со своего ложа. Она понимает, что говорить с ними не подобает ни с грубостью шлюхи, ни со скромностью дочери врача. Жизнь не научила ее подходящему языку, и придется изобрести новый.

— Нас зовут Амара и Дидона. — Ее ясный голос прорезает журчание воды и стоящий гул. — Мы ваши самые благодарные гостьи. Мы здесь, чтобы почтить Венеру Помпейскую. Если бы богиня любви удостоила нас своим появлением здесь, то в саду подобной красоты она бы ощутила себя в олимпийских рощах. — Амара кивает Фортунате, и та отводит глаза. — Как видите, мы смиреннейшие из ее служанок. Но сегодня, во время Виналий, место найдется даже для почитательниц вроде нас.

Амара берет в руки лиру и, стараясь унять дрожь в пальцах, ударяет плектром по струнам.

— Кто способен восславить Афродиту лучше Десятой музы, лесбосской поэтессы? — Она с улыбкой поворачивается к Квинту.

Амара и Дидона запевают песню Сапфо. Они начинают робко, но, поочередно обращая друг к другу куплеты, находят в музыке свою особую радость. Они покачиваются в такт мелодии, подражая движениям друг друга так же, как повторяют друг за другом фразы. С подачи Дидоны девушки поворачиваются то к одному, то к другому гостю, вовлекая их в песню. Полностью завоевать благосклонность слушателей им не удалось — Амара отчаялась расположить к себе Фортунату, — однако многие мужчины явно наслаждаются представлением.

Закончив петь, они кланяются, и Зоил с видимым облегчением хлопает. Возможно, он ожидал чего-то совершенно иного.

— Прелестно, прелестно, — говорит он. — Очень любезно со стороны твоего отца, Квинт.

— Позволь им закончить комической сценкой, — отвечает Квинт. — Так заведено у лучших актрис.

Амара смотрит на Дидону, и та поднимает брови. Разве у них есть выбор? Остается лишь единым духом выдать народный номер Сальвия. Еще одно цветистое воззвание к Венере кажется излишним, поэтому Амара без объяснений начинает наигрывать на лире. Дидона мгновенно затягивает партию пастуха, с преувеличенно отчаянным стоном прижимая руки к груди. Гости неуверенно переглядываются, не зная, как принять эту перемену тона, но Амара обводит всех улыбкой и нагнетает театральность в образе высокомерной возлюбленной. Квинт и Марк встречают каждый припев шумными одобрительными возгласами и, кажется, получают от представления еще больше удовольствия, чем в форуме. Другие присутствующие выглядят не столь довольными. Однако финальная гибель Дидоны все же вызывает несколько смешков, а главное, появление сладких блюд завершает их выступление без вымученных прощаний.

У Амары кружится голова от волнения, возбуждения и голода. Вернувшись к ложу, девушки обнаруживают, что между их спутниками, выпрямив спину, сидит третий мужчина, одетый в темно-синий плащ.

— Это Корнелий, — невнятно представляет его Марк и промахивается, пытаясь хлопнуть друга по спине. Очевидно, вино Зоила ударило ему в голову. — Корнелий! Лев в стаде вольноотпущенников! Он посвящен в нашу маленькую шутку.

Корнелий старше Марка и Квинта, и его приветственный взгляд кажется жестче и искушенней. Усадив Дидону к себе на колени, он знаком повелевает Амаре сесть рядом.

— Вы обе само очарование, — произносит он. — В первой песне я ни намека на подвох не усмотрел. Но последний номер подверг бы испытанию доверчивость любого, кроме Зоила. — К неудовольствию Амары, он со смехом кладет свободную руку высоко ей на бедро. — Побольше движения, парочка более подходящих песен, и вы будете совершенно восхитительны. — Говоря это, он смотрит на Дидону и поглаживает ее руку.

На лице девушки застывает непроницаемое выражение, как всегда, когда ее лапает мужчина. Амаре хочется остановить его, поймать за запястье. Корнелий поворачивается к ней, и она моргает. Он улыбается так, словно видит ее насквозь и забавляется ее гневом.

— Как вы смотрите на то, чтобы спеть на настоящей пирушке?

Глава 15

Тот, кто ложится с собаками, проснется с блохами.

Народная пословица, приписываемая Сенеке

Голова Амары трещит от усталости, ее щеки болят от смеха. Сидеть в «Воробье» в окружении сестер-волчиц, пересказывая друг другу ночные утехи, — ни с чем не сравнимое счастье. Сегодня они побаловали себя необычайно обильной трапезой. Стол заставлен плошками с нутом, рагу из фасоли и оливками.

— Выходит, птицы сварились прямо в пироге?! — визгливо переспрашивает Бероника, кудахтая от смеха. — После стольких хлопот?

— Не так громко, — бормочет Кресса, прикрыв глаза ладонью. Она потягивает вино из маленького бокала, пытаясь побороть похмелье.

— Этому повару не помешало бы поучиться уму-разуму у меня в кухне, — говорит из-за стойки Зоскалес. — Да и вина ему здесь отпустили бы по более разумной цене. Две тысячи сестерциев за кувшин! — недоуменно фыркает он.

— Этот Корнелий… — задерживается у их стола Никандр, — ну, тот, которому понравилось ваше пение… По-вашему, он честный человек?

Амара и Дидона переглядываются.

— Пока рано об этом судить, — отвечает Дидона, подняв на него взгляд. Ее волосы украшает одна из подаренных им накануне роз. Остальные цветы из его гирлянды не пережили ночи, проведенной в ее смятой и отброшенной тоге.

— Да ладно! — говорит Виктория. — Ну а что было потом?

Никандр отходит от стола и возвращается в кухню.

Амара пожимает плечами.

— Ничего особенного. Мне больше понравился сам пир.

Ночь завершилась довольно странно. Все четверо отправились домой к Квинту и скоротали предутренние часы в одной спальне, куда то и дело заглядывали рабы, чтобы наполнить их бокалы. Секс был лишь продолжением общения.

— Хотите сказать, что они заплатили семьдесят денариев, а сами вам даже не присунули? — резким голосом спрашивает Виктория. До сих пор она смеялась над их рассказом вместе со всеми, однако Амаре несложно заметить, как расстроена ее подруга тем, что столь увлекательная ночь прошла без нее. Еще ни одной женщине Феликса не платили за посещение домашнего пира.

— Они были довольно пьяны, — говорит Дидона.

Бероника и Зоскалес смеются.

— Не все можно купить за деньги, — замечает владелец таверны. — Во всяком случае, здравомыслие не купишь.

Виктория брезгливо морщится.

— У твоего не встал, что ли?

Дидона качает головой.

На самом деле Марк с лихвой искупил свое бессилие утром, оказавшись поистине утомительным любовником. Он без конца выклянчивал у нее одобрение, спрашивая, действительно ли она получает удовольствие или, может быть, ей больше понравилось бы сзади. Даже Квинт и тот закатил глаза. Амара приходит к заключению, что Дидона предпочла бы, чтобы Никандр узнал от Зоскалеса менее насыщенную событиями версию истории.

— Твой тоже оказался хиляком? — язвительно спрашивает Виктория, дергая Амару за руку. — Вообще, что ли, ничего не было?

Ее раздражает, что первоочередного внимания удостоилась наименее интересная часть вечера.

— Была парочка минетов, — отвечает она, пожимая плечами. — От нас требовалось проявить себя на пиру, — Амара с улыбкой поворачивается к Дидоне. — До сих пор не верится, что мы исполнили ту питейную песню. Как вспомню их лица, когда ты запела!

— Неужто они заплатили за вас обеих и не пожелали даже поменяться девочками?

Вопрос Виктории прерывается появлением Феликса, который с видом безграничного самодовольства ленивой походочкой вплывает в трактир.

— Как поживают этим утром мои любимые шлюхи? — спрашивает он и, нетерпеливым взмахом руки приказав Крессе подвинуться, втискивается между Амарой и Дидоной. Он целует их одну за другой, сжимая их лица в ладонях. — Ваши мальчики выплатили долг. Утром от них приходил раб с деньгами.

«Да он попросту окрылен!» — изумленно думает Амара. Ей еще ни разу не доводилось видеть его в столь приподнятом настроении.

— Зоскалес! Сегодня девочек буду потчевать я! Принеси-ка нам всем вина. — Он улыбается Беронике, Виктории и поникшей Крессе. — Хоть и не каждая из вас его заработала.

— Бедняжке Дидоне даже потрахаться не перепало, — вздыхает Виктория. — У ее любовничка конец был вялый, как капуста.

— И все-таки они раскошелились! — Феликс смотрит на Дидону с новым уважением. — А ты девочка что надо.

— Дело было не только в сексе, — замечает Амара. — Ты слышал, как мы пели. Они хотели, чтобы их развлекли. Вот за что они платили.

— Да плевать, пусть бы хоть нарядились цыплятами и попросили себя отшлепать, — говорит Феликс, забирая кувшин вина у подошедшего Зоскалеса. — Лишь бы денежки отстегивали.

Бероника и Викория хихикают. Кресса прячет голову в ладонях, жалуясь на шум. Феликс наполняет их бокалы.

— Ну и каково было на этой пирушке?

— Дом был огромный… — неуверенно начинает Дидона, пытаясь подобрать слова, чтобы описать несметное богатство Зоила. — Всюду серебро и золото! И фонтаны. И самый большой пирог на свете…

— Говорят, вино стоило две тысячи сестерциев за кувшин, — вернувшийся за стойку Зоскалес со стуком ставит на столешницу одну из собственных амфор. — Безумие.

— Почти все на пиру были вольноотпущенниками, — говорит Амара. — Кроме богатеньких мальчиков, которые нас купили. Они пришли, только чтобы поиздеваться. — Ей вспоминается клейменый лоб Фортунаты. — Будь я богата, я не стала бы угощать вином таких людей. Зачем самой обрекать себя на насмешки?

— Да, — с чувством проихносит Феликс. Когда он, мельком взглянув на нее, отводит глаза, Амара ощущает, что между ними наступило одно из редких мгновений дружеского взаимопонимания. — Но вопрос в том… — он раскидывает руки и обнимает ее и Дидону, — сумеете ли вы провернуть тот же трюк снова?

Обе девушки начинают отвечать одновременно. Им не терпится в подробностях рассказать ему о Корнелии, описав все, от его синих одежд до затребованных им песен.

— Хватит, хватит! — Феликс показывает пальцем на Амару. — Объяснишь все наверху. — Другой рукой он, вставая, давит на плечо Дидоны. — Ты оставайся здесь. С меня хватит и одной языкастой шлюшки.

Амара с усилием поднимается со скамьи вслед за своим сутенером, оглядываясь на угощающихся бесплатным обедом подруг. Бероника снова уплетает за обе щеки, Кресса клюет носом, а Виктория нарочно избегает ее взгляда. Дидона одними губами произносит: «Удачи». Она сворачивает за угол, держась позади Феликса на узком тротуаре. Парис открывает дверь в его покои, и их хозяин, протолкнувшись мимо него, тянет Амару вверх по лестнице.

— Сюда. — Он провожает ее в свой кабинет.

В сравнении с домом Зоила комната, всегда производившая на нее угнетающее впечатление, кажется маленькой. После изящных фресок в спальне Квинта намалеванные на стене хозяина бычьи черепа, обычно столь угрожающие, выглядят невыразительными. Она уже представляет себя в другом месте. Феликс с удобством устраивается в кресле.

— Итак, когда мы можем ожидать от наших мальчиков новых щедрот?

— На празднике Флоры, — отвечает Амара, без приглашения подтягивая к себе табурет. — Но нас наймет другой клиент — мужчина по имени Корнелий. Этот заказ будет как бы… пробным. Он хочет посмотреть, сможем ли мы справиться еще лучше. Тогда он, возможно, будет нанимать нас регулярно.

— Справиться лучше? — хмурится Феликс. — Он что, тоже трахал вас, не заплатив?

— Нет. — Амара старается не выдавать раздражения. — Он хочет, чтобы мы лучше спели и станцевали. Он попросил нас выступить на своем пиру в первую ночь Флоралий в следующем месяце. Он никем из нас не воспользовался. — Она вспоминает расчетливый взгляд, с которым Корнелий схватил ее за бедро. — Впрочем, это наверняка войдет в цену. Он велел передать тебе, что заплатит семьдесят за пробный заказ, а за будущие — девяносто.

— Столько денег — за пение?.. — удивляется Феликс, доставая из ящика стола таблички, чтобы записать обещанные ею суммы. — Что ж, у каждого свои причуды. Вам с Дидоной надо поупражняться. Можете играть здесь, чтобы я знал, чем вы занимаетесь.

— И еще кое-что, — говорит Амара. Она достает из сумки серебряную монету, которую Нисий вложил в ее ладонь, когда они с Дидоной уходили. «За твои добрые слова, — сказал он. — За Фортунату». Положив монету на стол перед Феликсом и убрав руку, она испытывает почти физическую боль. — Я получила это в благодарность от одного из гостей, — произносит она, глядя на него, — и хочу потратить на одежду для выступлений для нас обеих и, возможно, музыкальные уроки.

— Уж не ждешь ли ты от меня благодарности за честность?

— Нет. Я ожидаю, что ты способен оценить выгодное вложение. У этих мужчин есть определенный стиль. В этом, — Амара теребит свою изношенную тогу, — мы будем выглядеть неподобающе. Прошлой ночью мы выступали обнаженными. Но нельзя каждый раз прибегать к одним и тем же уловкам.

Он подталкивает монету обратно к ней.

— Тогда возьми ее. Но я хочу получить доказательство твоих расходов. — Феликс, заложив руки за голову, откидывается в кресле и ухмыляется ей. — Не ты одна успешно провела ночь. — Амара не успевает скрыть удивление. Она не ожидала от него подобных откровений. — Проклятие, да я не об этом! — говорит он при виде ее изумленного лица. — Я бы не стал называть успехом женщину. — Он склоняет голову набок. — Ну, только если она заработает для меня девяносто денариев. Нет. Я имею в виду, что Симо наконец проучили. — Улыбка застывает на лице Амары. — Вчера поздно ночью какие-то пьяницы разнесли его таверну. Не оставили камня на камне. — Он пожимает плечами. — В дни Виналий это не редкость. Кругом столько пьяных. К сожалению, наша красавица Драука оказалась недостаточно проворна. Теперь ее лицо уже не так красиво. Осколок стекла выколол ей глаз.

Амара, задохнувшись, как от удара, смотрит на него.

— Нет… — выдыхает она, словно произнесенное ею слово способно стереть все, что он сотворил. — Нет. — Вспомнив безупречное тело и прекрасное лицо купающейся Драуки, она в ужасе прикрывает рот ладонью. — Нет!

— В чем дело? Ты же сама предложила разгромить его таверну. Эта баба тебе даже не нравилась.

— Но Драука не сделала тебе ничего дурного! — кричит Амара, разрываясь между горем и яростью. — Она всего лишь женщина! Что с ней теперь будет? Как ей работать? Что она будет есть? На что ей жить? Бедняжка, ее лицо… — Ее душат слезы. — Ее прекрасное лицо…

— Ну, теперь она точно не соперница моим девочкам, — говорит Феликс с полным равнодушием к ее терзаниям. — Симо придется потратиться, если он хочет вложиться в другую такую же шлюху. Сомневаюсь, что ему это по карману, ведь ему придется изрядно подлатать таверну.

— Значит, настоящей целью была Драука? — В душе Амары нарастает ужас. Она вспоминает, как еще вчера Драука, полная жизни, пылающая от страсти, танцевала с Викторией на Виналиях. Амара боится, что вот-вот лишится чувств.

— Брось, Амара, — успокаивающим тоном говорит Феликс, встает из-за стола и, подойдя к ней, поднимает ее с табурета. — Не ломай комедию. Ты сама посоветовала мне выждать время и не сводить счеты сразу после случая в термах. Никого из этих мужчин невозможно связать со мной. Зачем, по-твоему, я скрываю имена многих клиентов? — Он притягивает ее чуть ближе и нежно выдыхает ей на ухо: — Суть мести заключается в уничтожении врагов. Похвальба и гордые признания — это для детей. — Он делает шаг назад и медленно отпускает ее, чтобы она не упала. — А сейчас… — Он хлопает в ладоши, будто желая вывести ее из транса. — Довольно. Вам с Дидоной надо обзавестись красивой одеждой и начать разучивать песни.

— Зачем же ты мне рассказал? Зачем, если не из хвастовства?

Феликс присаживается на край стола, пристально глядя на нее.

— Потому что, если об этом станет известно, ты рискуешь больше меня. — Он поднимает взгляд на бычьи черепа, словно внезапно заметив в рисунке на стене что-то новое. — Хотя, возможно, Симо посчитает Дидону более ценной. Ведь она как-никак красивее.

Амару охватывает страх. Она чувствует, как он проникает все глубже, словно пронзающий рыбу крючок, и понимает, что эта боль никогда ее не отпустит. Взяв серебряную монету Нисия, Феликс разжимает ее пальцы и вкладывает ее ей в ладонь. Она молчит. Он поворачивается к ней спиной и снова устраивается за столом.

— Драука тебе ничего не сделала, — произносит Амара. — Она этого не заслуживала.

Феликс смеется.

— Никто и никогда не получает по заслугам, — от души забавляясь, говорит он. — По-твоему, чтобы выжить в Помпеях, достаточно сосать концы и красиво одеваться? А теперь пошла отсюда, да пошевеливайся.

Выйдя из его покоев, Амара прислоняется к стене лупанария. Ей хочется закричать, замолотить кулаками в дверь, взвыть от отчаяния, но она стоит стиснув зубы. Мучительное желание рассказать кому-то о случившемся, разделить свое бремя давит ей на череп изнутри. Она закрывает глаза. Этим она ничего не добьется. Почему Дидона тоже должна жить в страхе? Отныне каждое мгновение будет омрачено воспоминанием об этом зверстве Феликса. Нельзя доверять подругам такую смертельно опасную тайну.

«Ты же сама предложила разгромить его таверну». Амара глубоко вдыхает, теребя в пальцах серебряную монету. Ничего не поделаешь, остается лишь вообразить, будто ничего не произошло, и попытаться притвориться, даже перед самой собой, что она ничего не знает.

Когда она снова присоединяется к подругам в «Воробье», они списывают ее молчаливость на обычные выходки Феликса. Кресса уже ушла, отправившись забыться похмельным сном в своей темной кубикуле.

— Все-то ему нет покоя, — говорит Бероника, убедившись, что Амара не голодна, и доедая остатки нута. — Проклятый Феликс. Вечно пытается доказать, что его хрен — самый большой.

Дидона сжимает ладонь Амары под столом, и ее переполняет чувство вины. Смогла ли бы подруга любить ее так же сильно, узнай она о Драуке? Неужели Феликс говорил правду и именно Амара подала ему эту мысль?

— Уж я бы не сидела с кислой миной, отправь он за новыми одеждами меня, — говорит Виктория.

Амаре известно, как тщательно Виктория следит за своей внешностью, сколько часов посвящает уходу за волосами. Девушка выглядит расстроенной почти до слез, и Амару пронзает еще более мучительный стыд.

— Если останется часть денег, сможем купить нам всем что-нибудь общее, — отвечает она.

Бероника с Викторией коротко переглядываются — скорее с раздражением, чем с благодарностью, — и становится ясно, что внезапные успехи товарок вряд ли поспособствуют общей дружбе.

— Пожалуй, нам уже пора. — Амара снова встает из-за стола.

Дидона с радостным нетерпением следует за ней. День в самом разгаре. Солнце запекает дорожную грязь и обостряет запах навоза, оставленного прошедшими мимо лошадьми и вьючными мулами.

— Куда пойдем? — спрашивает Дидона, сияя от предвкушения. Девушки устремляются вниз по обходной улице, ведущей на виа Помпеяна. — Сколько нарядов мы можем купить?

— Наверное, для начала по одному, ведь мы еще не можем рассчитывать на будущие заказы.

— Не позволяй Феликсу испортить нам этот день. — Дидона останавливается и серьезно смотрит на нее. — Не надо грустить. У нас ведь так мало радостей.

— Ты права, — говорит Амара, пытаясь улыбнуться. — Давай зайдем к Коминии. Мне всегда хотелось туда заглянуть.

Портняжная мастерская находится на главной торговой улице города, недалеко от лавки Рустика. Все женщины Феликса любят время от времени наведываться туда, подолгу задерживаясь у прилавка, заваленного мягкими, тонкими тканями, надеть которые даже не мечтают. Маленький круглый портрет молодой Коминии присматривает за своей империей со стены второго этажа. Дидона заходит первой, пробравшись через туннель висящих тканей.

Их глаза не сразу приспосабливаются к тусклому свету. Стоя за главным прилавком, Коминия самолично обслуживает покупательницу — почтенную матрону, чьи рабы ожидают за ее спиной, чтобы отнести покупки домой. Две волчицы останавливаются в дверях, растерянно наблюдая за ними.

— Чем можем помочь, дамы? — Рядом с Дидоной появляется молодая худенькая продавщица. Выражение ее маленького заостренного лица вежливо, но решительно. Если они не могут ничего себе позволить, им лучше уйти.

— Нам нужна одежда, подходящая для пира по случаю Флоралий, — отвечает Амара.

— Вы будете гостьями?

— Нет, — отвечает Дидона. — Мы будем… петь.

— Понимаю, — с поклоном говорит продавщица. — Меня зовут Гея. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Они следуют за Геей, и та раздвигает тяжелые серые полотна, висящие в задней части лавки. Взглядам девушек открывается комнатка поменьше и потемнее, освещенная лишь одной масляной лампой.

— Я точно знаю, что вам нужно, — деловито заявляет Гея, очевидно, решив, что эти покупательницы не нуждаются в сладких речах. — Среди наших клиенток множество актрис и конкубин. Это наша самая популярная ткань.

Продавщица показывает им тонкую, просвечивающую серебристую материю и бережно проводит под ней рукой, демонстрируя ее прозрачность.

— Ассирийский шелк, — говорит она. — С серебряным переплетением. Сквозь него можно разглядеть всё. Если ваша цель — возбудить желание, можете приобрести больше ткани, собрать ее в складки, и она станет настолько непрозрачной, насколько вам угодно. — Она ловко укладывает отрез таким образом, что ее кожа оказывается полускрытой блестящим шелком.

— А как же застегиваться? — спрашивает Амара, не решаясь прикоснуться к тонкой материи. — Разве брошь ее не порвет?

— Мы продаем специальные булавки. Я могу научить вас ими пользоваться. Но вообще-то ткань крепкая и так просто не рвется. — Гея смотрит на них с легким нетерпением. — Мерить будете или нет?

Амара и Дидона скидывают тоги, позволяя Гее их одеть. Они внимательно следят друг за другом, стараясь запомнить, как складывать ткань в будущем, когда им придется делать это самим. Гея достает поднос с булавками.

— У нас есть как обыкновенные… — она показывает пальцем на круглую головку одной из булавок, — так и более изысканные. — Она отводит ладонь к другому концу подноса, где лежат булавки, украшенные фигурками птиц и стрекоз.

— Думаю, мы пока остановимся на тех, что с птицами, — говорит Амара подруге. — В самый раз для певиц, правда?

Гея закутывает их обеих в ткань и закалывает складки булавками. Девушки встают друг против друга и оглядывают одна другую с ног до головы.

— Я как будто оделась в паутину! — восклицает Дидона.

— В этом часть волшебства, — отвечает Гея. — Поверьте, мужчины такое обожают.

— Сделай так еще раз! — просит Амара, увидев, как Дидона подвинулась ближе к лампе. Та повинуется. — Ты вся серебришься на свету!

Девушки обходят огонек светильника, восхищаясь друг другом и меняя позы, чтобы полюбоваться переливами шелка и послушать его шелест.

— Если вы действительно желаете произвести неизгладимое впечатление, — говорит Гея, — у нас есть вот это. — Она достает из шкафчика небольшую склянку и, открыв крышку, показывает им густую золотую пасту. — Для глаз, — поясняет она. — А еще можно позолотить соски.

Когда Амара и Дидона покидают лавку Коминии, от монеты Нисия не остается почти ничего. Они покупают самую большую склянку с золотой пастой, чтобы поделиться ею с остальными.

— Придется отдать платья Феликсу, — говорит Дидона, крепко прижимая к груди свой сверток. — Оставлять их в лупанарии без присмотра слишком рискованно. Кто-нибудь из клиентов их украдет.

— Он все равно хотел получить доказательство, где мы потратили деньги, — отвечает Амара.

Девушки возвращаются главной дорогой, и Амара знает, что они вот-вот пройдут мимо лавки торговца светильниками. Ей отчаянно хочется остановиться.

— Разве не здесь работает Менандр? — спрашивает Дидона.

— Ах да…

— Дай-ка это мне. — Дидона хочет забрать у Амары ее новое платье. — Почему бы тебе не зайти?

— Не знаю, стоит ли… — Амара мнется в нерешительности и вытягивает шею, чтобы заглянуть в лавку, не переставая бороться с подругой за ткань. Наконец, увидев внутри Менандра, она уступает и отдает Дидоне сверток. Занятый с покупателем, он не сразу замечает Амару у порога и жестом просит ее подождать.

— Мы просто шли мимо, — застенчиво говорит она и за себя, и за Дидону, когда он выходит на улицу, — и нам захотелось тебя поблагодарить.

— Поблагодарить меня?

— Да. Ведь это ты убедил нас спеть. Хозяин услышал нас и купил лиру. — Вспомнив лицо уличного музыканта, Амара робко надеется, что Феликс ему действительно заплатил. — А теперь нас пригласили петь на Флоралиях. На празднике.

На самом деле ей хотелось сказать Менандру совсем другое, однако утешает уже то, что им вообще удалось поговорить.

— Рад, что хозяин купил тебе лиру, — говорит он. — Ты так прекрасно играла.

— Менандр!..

— Мне пора. — Он беспокойно оглядывается через плечо. — Могу я тебе написать? На стене перед «Воробьем»? — Он понижает голос. — Я буду называть нас Тимаретой и Каллием, чтобы никто ничего не узнал.

— Да, — отвечает Амара. — Да.

Менандр разворачивается и, не прощаясь, спешит назад в лавку.

Глава 16

Я заложила Фаустилле серьги за два денария.

Она удержала асс в месяц в качестве процента.

Помпейское граффити

Вереница людей тянется к колодцу через всю улицу. Не то чтобы кто-то особенно дожидался своей очереди. Вместо того чтобы проталкиваться вперед по примеру остальных, Амара и Дидона лениво нежатся на позднем утреннем солнце. Это не самое спокойное место для отдыха. Со стороны одного из роскошных домов неподалеку раздаются стук молотка, удары и крики. Сколько Амара помнит, дом всегда стоял заброшенным. Его владельцы погибли при землетрясении, по крайней мере так ей сказала Виктория. Должно быть, у него появились новые хозяева, намеренные сделать из него дворец. Один из строителей, свесившись со своей лесенки, свистит им с Дидоной. Девушки его игнорируют: едва ли этот работяга, что еще много часов не сможет купить себе женщину, стоит их внимания.

— Всем понравилось золото. — Дидона повышает голос, перекрикивая шум. — Ночью они все накрасились!

— Особенно Бероника, — говорит Амара, вспоминая, как обильно та намазала глаза позолотой и как злилась на насмешки Виктории. «Так, по мнению мужчин в этом дурацком городе, должны выглядеть египтянки!» — настаивала Бероника, блестя лицом, словно храмовая статуя. Амаре сложно представить, какими маленькими кажутся ей Помпеи, ведь она выросла в таком огромном городе, как Александрия. Правда, будучи рабыней, она, возможно, не видела ничего, кроме дома, где служила. Виктория и Кресса тоже не преминули воспользоваться новым макияжем, но Амара подозревает, что золотая паста не поможет избежать зависти подруг. Влияние, обретенное девушками, появившимися в «Волчьем логове» последними, обескуражило всех.

— Феликс захочет, чтобы мы сегодня порепетировали для Корнелия, — произносит она. — Надо бы подобрать еще какие-то песни.

— Всегда можно обратиться за помощью к Сальвию, — предлагает Дидона.

— Если бы знать, где его найти! Может, Никандр знает?

— Он держит скобяную лавку возле пекарни Модеста. Кажется, она ему принадлежит. Той ночью, когда ты беседовала с Менандром, я проводила время с Приском. Он рассказал мне, где они оба работают.

Кто-то крепко стучит Амару по спине, и она сердито оборачивается, подумав, что это строитель спустился с лестницы, чтобы попытать удачи, однако видит перед собой юную девушку. Та встревоженно отшатывается, прижимая к бедру огромное ведро.

— Простите! Я не хотела вас пугать, — говорит она. — Вы случайно не из «Волчьего логова»? Кажется, я встречала вас обеих в «Слоне».

Оглядев незнакомку, Амара отмечает синеву под ее глазами и сгорбленные от усталости плечи. В ее памяти всплывает образ этой хрупкой девочки, с беспокойной улыбкой снующей от стола к столу.

— Да-да, ты ведь работаешь там подавальщицей, верно?

— Меня зовут Питана, — представляется девушка. — Но я не только обслуживаю столы.

— Ясно. — Амаре вспоминается, как Виктория подтрунивала над тем, насколько всестороннее обслуживание Драука предоставляет клиентам. Она отворачивается, не желая думать о своей прежней сопернице и ее страданиях.

— Должно быть, работенка не из легких, — доброжелательно говорит Дидона. — В «Слоне» всегда полно народу. У тебя там есть друзья?

— Марта. Она была моей подругой. Но она умерла родами. Пожалуй, можно назвать это профессиональным риском. — Питана в отчаянии смотрит на них обеих, взглядом умоляя о понимании. — Наверное, вам обеим отлично известно, как этого избежать. Или как… — Она умолкает на полуслове.

«Как с этим покончить», — мысленно продолжает за нее Амара.

— Ты же хотела спросить не об избежании?

Питана качает головой. Амара опускает взгляд к ее тонкой девичьей талии.

— Есть одна женщина, к которой можно обратиться. Только не слишком затягивай.

— А у вас самих ничего нет?

— Травы должны быть свежими.

— Амара, — предостерегающе говорит Дидона, качая головой. — Не здесь.

— У меня нет денег. — Питана выглядит разочарованной. — Я думала, у вас найдутся какие-то травы, которыми вы могли бы со мной поделиться, а уж я бы со временем с вами расплатилась.

— Но почему? Разве твой хозяин не будет доволен? — спрашивает Амара. — Обычно все только радуются доморощенным рабам.

— Марта умирала три дня, — говорит Питана.

Амара и Дидона переглядываются. Опасности и ужас, связанные с родами, знакомы каждой.

Все три девушки пропустили свою очередь, но ни одна не торопится пробиваться к колодцу.

— Если тебе нужны деньги, — отвечает Амара, — то мы, вероятно, сможем тебе помочь. Но ты должна быть твердо уверена, что сумеешь их вернуть.

По пути в скобяную лавку Дидона не упоминает о только что заключенной сделке и не расспрашивает, погасила ли свой долг Марцелла и когда той необходимо рассчитаться с их сутенером. Однако у Амары потеют ладони при одной мысли о рыжей торговке. Она говорит себе, что у Марцеллы еще есть время, что ее долг еще не просрочен. И, возможно, приведя к Феликсу Питану, она склонит его к терпению.

Девушки минуют пекарню и останавливаются перед входом в скобяную лавку, прислушиваясь к доносящемуся изнутри лязгу.

— Думаешь, Сальвий нас вспомнит? — спрашивает Дидона.

— По-твоему, он каждый день знакомится с красивыми певицами? — с напускной уверенностью отвечает Амара, повыше перехватывая лиру. Отвоевать инструмент у Париса оказалось непросто: пришлось соврать, что они уже договорились о музыкальном уроке. Если их визит ни к чему не приведет, тот, несомненно, выдаст их Феликсу. — Разумеется, он нас вспомнит.

Миновав ближний прилавок, где покупателей обслуживает какой-то раб, подруги направляются в глубину лавки. Седеющий флейтист приглядывает за юным подмастерьем, помогая тому выковать подставку для лампы. Пока мальчишка ударяет молотом по ножкам, он придерживает стойку, изредка подбадривая его все с тем же добродушием, которое запомнилось Амаре. Девушки замирают в ожидании, не желая ему мешать.

Подняв взгляд, Сальвий как будто не сразу их узнает, однако через мгновение расплывается в улыбке.

— Вот так неожиданность! — говорит он. — Два очаровательных певчих воробушка. Чем могу помочь?

— Мы хотели попросить об одолжении. — В качестве объяснения Амара показывает музыканту лиру, надеясь возбудить его любопытство.

Сальвий подходит поближе, вытирая замасленные руки о кожаный фартук.

— Если вы ищете аккомпаниатора, то я играю только на флейте.

— Играть буду я, — говорит Амара. — Мы надеялись, что ты научишь нас каким-нибудь мелодиям.

— Мы заплатим за твое время, — добавляет Дидона.

— Флавий, — обращается он к подмастерью. — Пожалуйста, продолжай работать над ножками. Помни, чему я тебя учил. — Он снова поворачивается к девушкам. — Давайте обсудим.

Они вслед за ним поднимаются по узкой деревянной лестнице на верхний этаж.

— Музыкант из меня так себе, — говорит он. — Боюсь, как бы вас не разочаровать. Где вы будете играть?

Гостиная Сальвия окрашена в теплые желтые тона. Вереница лебедей перелетает от панели к панели, а плинтусы расписаны крошечными жаворонками. Он опускается на скамью, пригласив девушек сесть напротив.

— На празднике, приуроченном к первому дню Флоралий, — отвечает Амара. — Завсегдатаям «Воробья» такие пиры и не снились. Мы подумываем положить стихи на какие-нибудь популярные мелодии.

— Хотите совместить высокое с низким? — спрашивает Сальвий.

— Да, — кивает Дидона.

— Звучит здорово. Но сколько вы мне заплатите? Или лучше спросить — каким образом?

— Смотря что ты предпочитаешь. — Амара со значением приспускает тогу с плеча, не показывая ничего лишнего. Она надеется, что музыкант клюнет на приманку. Сальвий не лишен привлекательности, однако она хочет не столько его, сколько сберечь деньги.

— Мне бы подошел отложенный платеж, — отвечает Сальвий. — Пара вечеров в вашем обществе здесь, у меня дома. — Он кивает Дидоне: — Я приглашу Приска.

Их самые прибыльные часы приходятся на вечер, поэтому Амара понятия не имеет, как отнесется к этому соглашению Феликс, однако Дидона успевает ответить прежде, чем она предлагает испросить разрешения их хозяина:

— Мы с удовольствием.

— Сегодня я не могу уделить вам много времени, но, если вы быстро схватываете, успею научить вас паре мелодий. — Сальвий встает и, повернувшись к ним спиной, подходит к захламленному столу. Порывшись среди горшков и ларцов, он возвращается с флейтой. — Существует множество песен о весне, — начинает он. — Эта песня оскская. Полагаю, ни одна из вас не говорит по-оскски? — В его голосе звучит надежда, и Амара спрашивает себя, не является ли этот древнекампанийский язык для него родным.

— Нет.

— Не важно. Можете переиначить мелодию как вам угодно.

Сальвий начинает играть. Он еще более умелый музыкант, чем показалось Амаре в их прошлую встречу. В его музыке слышатся птичьи трели и дыхание ветра, и Амара воображает, как под эту повторяющуюся, западающую в душу мелодию пляшет полускрытая деревьями Флора. Он останавливается и отводит от губ флейту.

— Еще раз? Или разобьем по нотам?

Амара боится, что ей с ним не сравниться. Она берется за лиру.

— Давай разобьем.

Он оказывается терпеливым учителем, разбирает с ними мелодию и дожидается, пока Амара найдет соответствующие ноты, кивая, когда она выбирает правильные аккорды. Дидона напевает мелодию, заучивая ее наизусть. Их версия значительно уступает его сольному исполнению, однако усовершенствовать ее можно и позже.

— Как насчет чего-нибудь поигривей? — спрашивает Сальвий.

Они кивают. Сальвий выдерживает паузу, набирает в легкие воздуха и, вскинув флейту, начинает играть. На сей раз он пританцовывает и раскачивается из стороны в сторону, закрывая глаза на высоких нотах. Новая мелодия не настолько прекрасна, как первая, но Амара тотчас чувствует ее потенциал. Эта шуточная песня идеально подходит для дуэта. Она берет лиру и смело присоединяется к Сальвию, предвосхищая повторяющуюся мелодию.

— Так и думал, что тебе понравится, — говорит он, когда они доходят до конца.

Он снова начинает играть, но на этот раз уже без остановок, предоставляя им самим подхватить мелодию, как в день их знакомства в «Воробье». Амара полностью отдается музыке, на несколько мгновений забыв, что они собрались для работы, а не для удовольствия. Она готовится сыграть в третий раз, но после нескольких нот Сальвий прерывается, словно забыв, что идет дальше. Лишившись сопровождения, Дидона умолкает.

— Пока хватит. — Он отворачивается, кладет флейту в футляр и встает, опираясь руками о стол. — На этом можно и закончить.

В его тоне не ощущается враждебности, но что-то изменилось. Возможно, Сальвий просто вспомнил о работе, однако Амара опасается, что они чем-то его обидели.

Он снова поворачивается к ним лицом и пытается улыбнуться.

— Надеюсь, теперь вам будет над чем потрудиться.

Амара и Дидона наперебой выражают признательность, изо всех сил стараясь его задобрить.

— Несомненно! Ты так нам помог…

— Мы очень благодарны, надеюсь, что мы не…

Отмахнувшись от благодарностей, Сальвий провожает девушек к лестнице.

— Я отправлю вашему хозяину послание и сообщу о нашей договоренности.

Они ждут, что он спустится первым, но он выпроваживает их взмахом руки.

— У меня есть дела тут наверху. Будьте осторожны на ступенях.

В лупанарии Амара предоставляет слово Дидоне и наблюдает, как Феликс с улыбкой слушает и одобрительно кивает ее подруге. Дидона заметно расслабляется, вообразив, что он в хорошем настроении, но Амара не способна думать ни о чем, кроме Драуки. «Вся суть в уничтожении врагов». Она смотрит в пустые затененные глазницы бычьих черепов на стене. Только когда Феликс поворачивается к ней, она осознает, что Дидона только что предложила исполнить ему песню и оба они ждут, что она возьмет лиру. Амара не может пошевелиться.

— Не стесняйся, — говорит Феликс.

— Мы еще не подобрали слова, — запинаясь, отвечает она. — Может, мы сначала немного попрактикуемся?

— Музыка для меня ничего не значит. — Феликс пожимает плечами. — Я просто хочу знать, что вы работаете. Можете хоть из-за стены играть.

Дидона помогает ей встать.

— Спасибо, — говорит она за онемевшую Амару. — Мы очень признательны.

Они выходят на балкон, и Дидона обнимает подругу.

— Тебе нечего бояться. Он сегодня не злой.

— От Феликса никогда не знаешь, чего ожидать, — бормочет она, когда они оказываются в коридоре.

— Амара.

Услышав его голос, девушки замирают. Феликс стоит на пороге своей комнаты.

— Погоди петь. Я забыл кое о чем спросить. Нет, ты мне не нужна, — говорит он, когда Дидона разворачивается, чтобы вернуться вместе с ней. — Возьми ее лиру.

Амара словно со стороны наблюдает, как шагает по крашеному деревянному полу ему навстречу. Он за руку переводит ее через порог.

— Ты ей не сказала, — произносит он.

Амара молчит. Она знает, что это не вопрос. Феликс берет ее за подбородок, заставляя поднять взгляд.

— Есть много способов выдать тайну. Особенно если дрожишь как овца. Понимаешь, о чем я?

— Ты запугиваешь меня, чтобы я не боялась?

— Так-то лучше. Капелька строптивости тебе не помешает.

Амара не знает, что ненавистно ей больше: страх перед ним или его вкрадчивая фамильярность. Она отталкивает его ладонь.

— Одна подавальщица из «Слона» хочет взять у тебя ссуду, — говорит она. — Два денария.

— Два денария?! Зачем гнаться за такой мелочью, если скоро вы будете приносить мне семьдесят денариев в неделю?

— Деньги есть деньги. Отказываясь от сделок, не разбогатеешь.

— На что они ей?

— На аборт.

— И она сможет их вернуть?

— Она уверяет, что да.

— Так и твоя торговка из закусочной говорила, — Феликс подходит к столу и, порывшись в ящиках, достает соглашение с Марцеллой. — Мы по-прежнему ее дожидаемся. Ты вроде не должна была сговариваться с новыми должниками, пока она не расплатилась?

— Но срок ее ссуды еще не подошел.

— Брось свои штучки. Сама знаешь, что ее взносы были слишком мелкими. А просроченные платежи я не принимаю, тем более от женщин. — Он улыбается, будто вспомнив, что не собирался ее запугивать. — Хотя, с другой стороны, взыскивать с нее деньги будешь ты, так что ей не о чем беспокоиться. Пока она не нарушит сроки. Тогда ей придется иметь дело со мной.

Глава 17

По потному лбу ручьями стекала краска, а на щеках было столько белил, что казалось, будто дождь струится по растрескавшейся стене[20].

Петроний. Сатирикон

В комнате, еще хранящей тепло весеннего дня, собралось намного больше людей, чем ожидала Амара. Рядом репетирует труппа мимисток. Все как одна обнажены, не считая цветочных гирлянд. В сравнении с ними она и Дидона, позолотившие кожу и облачившиеся в серебристые одежды, кажутся слишком разнаряженными. Одна из актрис искоса поглядывает на них и снова поворачивается к своим подругам, прикрывая смеющийся рот изящными пальчиками.

— Не знала, что здесь будет столько исполнительниц, — шепчет Дидона.

Ладони Амары перепачканы липкой пастой: они пытались украсить лиру, однако в итоге позолотили не только инструмент, но и собственные руки.

— Даже хорошо, что мы непохожи друг на друга, — говорит она, пытаясь убедить в этом не только Дидону, но и саму себя. — Нельзя же всем быть обнаженными.

— Еще несколько цветков, и будете безупречны! — гремит чей-то голос из-за их спин.

Это Эгнаций, самопровозглашенный распорядитель увеселений. Амара вздрагивает от неожиданности. Она не заметила, как он вернулся, но он не подает виду, что превратно истолковал их перешептывание. Эгнаций начинает возиться с волосами Дидоны, вплетая в ее кудри специально принесенные розы. Она никогда еще не видела, чтобы мужчины так сильно красились. Его глаза подведены сурьмой, а толстый слой пудры на щеках растрескался, как неправильно высушенная штукатурка. С каждой его улыбкой, а улыбается он часто, борозды становятся все глубже.

— Ну что за прелесть! — говорит он, отступая назад, чтобы полюбоваться Дидоной. — В жизни не видел такого миленького личика. — Он поворачивается к Амаре и прикалывает к ее волосам оставшиеся цветы. — Разумеется, кроме твоего, дорогуша, — врастяжку произносит он, подняв брови.

Она ловит себя на том, что смеется. Эгнаций поджимает губы, радуясь, что ее развеселил. Он стоит так близко, что его дыхание согревает ей щеку. От его волос исходит резкий запах камедиевой помады. Он заправляет последнюю розу ей за ухо.

— Итак, нимфы! — Он с преувеличенным воодушевлением хлопает в ладоши. — Чем усладите наш слух сегодня вечером?

— Мы споем несколько куплетов из Сапфо, — говорит Амара. — А еще попурри из песен о Флоре и весне и о легенде про Крокуса и Смилакс.

Эгнаций кивает.

— Очень мило. Может, споете мне пару строк, чтобы я знал, куда вас поместить?

Амара начинает играть оскскую мелодию Сальвия, на которую они с Дидоной положили известный гимн Флоре. Мимистки прерывают свою репетицию и с любопытством прислушиваются. К удовлетворению Амары, насмешливость на их лицах сменяется неохотным одобрением. Она не могла и пожелать лучшего комплимента.

— Восхитительно! — лучезарно улыбается Эгнаций. — Ваши голоса сладки, как цветы, сыплющиеся изо рта самой Флоры! Вы знакомы с сочинениями Овидия? О, вы просто обязаны его почитать! — объявляет он, когда они обе качают головами. — К следующему разу выпишу вам что-нибудь из любимых стихов Корнелия.

Амара жалеет, что не узнала о наличии у Корнелия любимого поэта заблаговременно, но ее трогает участливость Эгнация.

— Спасибо, — говорит она.

— Ты слишком добр, — с неподдельной искренностью добавляет Дидона, кладя ладонь ему на руку.

— А знаете, — продолжает Эгнаций, — ведь мой хозяин и сам немного поэт. Он сочинил несколько строк по случаю Флоралий, и если бы вы нашли возможность исполнить их… — Он достает из складок плаща свиток.

Амара едва удерживается, чтобы не выхватить пергамент из его рук.

— Ничто не доставит нам большего удовольствия.

Она разворачивает маленький свиток, врученный Эгнацием, и вместе с Дидоной склоняется над текстом. В первое мгновение она не может поверить своим глазам, а потом ее пронзает укол страха. Она пристально смотрит на Эгнация.

— Ты точно уверен, что он будет доволен, если мы это споем?

В его прямом ответном взгляде читается невыразимая правда.

— Точно. — Он кланяется и машет рукой продолжающим репетировать мимисткам. — Дамы, богини и нимфы, мне не терпится насладиться вашими выступлениями. За вами пошлют в положенном порядке. — Он снова поворачивается к Амаре и Дидоне. — Я позабочусь, чтобы у вас хватило времени выучить стихи.

— Но это же ужасно, — говорит Дидона после его ухода. — Разве мы сможем прилюдно такое спеть?

Амара чувствует, что покрывается потом под своей тонкой одеждой.

— Придется как-то подать эти стихи. Хорошо хоть, что они не длинные. Может, получится спеть их под последнюю мелодию, которой научил нас Сальвий?

— Наверное… — с несчастным видом отвечает Дидона. — Но когда?

— В самом конце. Когда большинство гостей напьются.

К тому времени, как Эгнаций возвращается позвать Амару и Дидону на ужин, мимистки уже стоят, сбившись в кучку и кутаясь в плащи от вечерней прохлады. Помещение, где они дожидались вызова, было скудно освещено немногими масляными лампами, и Амара ослепленно моргает, проходя через более яркие части дома.

— Выглядите великолепно, — говорит Эгнаций, проводя их через запутанную череду комнат. Дом настолько велик, что они даже не слышат прибытия гостей. Она знает, что где-то в этом лабиринте Парис и Галлий пережидают долгую ночь, чтобы благополучно отвести их домой. Их ценность для Феликса значительно возросла. — Вы обе просто сногсшибательны. Обворожительны, как сама Флора.

Амара склоняется к мнению, что Эгнаций расточает любезности всем исполнителям, выступающим в доме Корнелия, однако все равно испытывает благодарность за его поддержку. Они идут так быстро, что она не успевает разглядеть окружающую обстановку. Все поражает баснословным богатством, но, в отличие от дома Зоила, здесь их не встречает при входе ломящийся от серебра стол. На стенах главной передней висят портреты предков Корнелия. Издали доносятся смех и обрывки песни.

— Идемте же в сад, — поторапливая их, бормочет Эгнаций. — По моему опыту, наибольшим успехом пользуются исполнительницы, передвигающиеся между ложами. И не бойтесь вовлекать гостей. А также принимать любые приглашения.

Дидона поглядывает на Амару. Ни та, ни другая девушка не понимает, что имеется в виду под приглашениями — предложения выпить вина или что-либо еще. Воздух напоен сильным ароматом роз. Их цепляющиеся за шпалеры ветви увивают стены, создавая зеленый, испещренный цветными брызгами узор. Амаре вспоминается мать, умело скручивавшая нити веретеном. Пиршественная зала Корнелия с двух сторон открывается в сад, и ее стены и потолок расписаны такими же цветущими розовыми кустами, как те, что растут в переднем дворе. Сад позади залы настолько обширен, что больше напоминает луг.

Они приближаются к пирующим. Яркие одежды гостей расплываются и мерцают сквозь водную завесу. Из огромной ракушки, удерживаемой тремя мраморными нимфами, каскадами ниспадает фонтан. Амара замечает, что обнаженные формы статуй, покрытые позолотой, весьма напоминают ее собственное золоченое тело.

Эгнаций кивает на фонтан.

— Говорил же, что вы безупречны, — подняв брови, замечает он.

Миновав нимф, они ждут поодаль от собравшихся. Атмосфера здесь кажется более непринужденной, чем на их прошлом пиру, и среди приглашенных явно преобладают мужчины, общество которых разбавляют всего четыре или пять женщин. Корнелий, привольно чувствующий себя в роли хозяина, громко смеется над какими-то словами соседа. Вскользь коснувшись девушек взглядом, он дожидается, пока другой гость закончит анекдот, прежде чем привлечь к ним внимание присутствующих.

— Дорогие друзья, — произносит он, повысив голос. — Нам следует поблагодарить Марка и Квинта за то, что они нашли для нас двух этих очаровательных музыкантш. — Проследив взглядом за его указующим пальцем, Амара видит на ложе в другом конце залы своих недавних любовников. В доме Зоила они радовались знакомству с волчицами куда больше, чем сейчас. — Наши мальчики были совершенно покорены этими певчими птичками. — Корнелий подзывает их с Дидоной к себе. — Или вернее будет назвать вас нимфами Флоры?

Заблаговременно отступив назад, Эгнаций растворяется среди других прислужников.

— Да, — отвечает Амара, подхватывая игривый тон хозяина пира. — Мы научились нашим песням у самой богини весны, — она оглядывается на фонтан, — в прошлой жизни, когда были дриадами.

— В последнее время многие нимфы стали жадны до золота, — говорит Корнелий. — Заслужите ли вы свое вознаграждение сегодня вечером?

Обе девушки кланяются.

— Флора — богиня чистого удовольствия, — отвечает Амара, ударяя плектром по лире. — Именно такое удовольствие мы и намерены вам подарить.

Девушки медленно подходят к своим бывшим любовникам. Наигрывая первые ноты весенней мелодии Сальвия, Амара с лукавой улыбкой присаживается на край ложа. Почувствовав себя немного спокойнее, оба мужчины смеются. Квинт кладет ладонь ей на колено, сжимая в пальцах шелковую ткань. Их ближайшие соседи обращаются в слух, но Амара замечает, что некоторые из гостей в противоположном конце залы продолжают беседовать. Она начинает играть от души. Дидона присоединяет к музыке свой ясный, нежный голос, и постепенно собравшиеся умолкают.

Они переложили оскскую мелодию почти исключительно под голос Дидоны. Она с пением переходит от ложа к ложу, доставая из прически цветы и протягивая их гостям. На миг она кажется Амаре едва ли не слишком чистой и изящной, ведь Флора — богиня плотской любви, а не поэзии, но Дидона достаточно долго проработала на Феликса и знает, как себя вести. В том, как она наклоняется и бросает розу на колени Корнелию, заметно явное влияние Виктории.

— Тебе надо было отдать один цветок моей жене за всех детей, которых она мне подарила, — говорит он по окончании песни, притянув Дидону к себе для поцелуя.

Эти слова должны были прозвучать как комплимент, но в них чувствуется острая насмешка.

— У тебя прекрасный сын, — воинственным тоном отзывается женщина, раскинувшаяся на другом ложе.

Она моложе Корнелия и отличается болезненной худобой. Ее тщедушность неспособно скрыть даже яркое, собранное толстыми складками дорогой материи платье. Рядом с ней возлежит сердито насупленная женщина постарше — ее подруга, а возможно, даже мать. Амара никак не может привыкнуть к римскому обычаю, согласно которому порядочным женщинам дозволено посещать пиры, на которых присутствуют мужчины. Ее отец ни за что бы не оскорбил свою семью настоянием, чтобы они отправились на званое застолье вместе с ним.

— Благодарю, Кальпурния. Да, один сын после целого выводка девочек.

— У вас восхитительные дочери, — заявляет один из гостей. — Они делают честь вам обоим.

— Женщины могут быть небесполезны, — отвечает Корнелий, выпуская Дидону из объятий. — Не споешь ли нам еще, маленькая дриада?

— Хотите послушать историю? — Дидона оглядывается на него через плечо, возвращаясь к Амаре. — Мы можем поведать вам миф о Крокусе и его любви к Смилакс.

— И спеть о богине Флоре, подарившей несчастным любовникам новую жизнь, — добавляет Амара, наконец вырвавшись из шаловливых рук Квинта, заставивших ее опасаться за свою дорогую одежду.

Дидона направляется к фонтану, и Амара идет за ней с мыслью о том, что под светом ламп их откровенно задрапированные, поблескивающие золотом силуэты, вероятно, неотличимы от мраморных статуй нимф. Она начинает играть и, как всегда, с изумлением следит за преображением подруги. Ей смешно и отчасти жутко видеть, насколько неузнаваемой она становится. Сейчас, пародируя неудовлетворенное мужское вожделение смертного Крокуса, она почти может сойти за одного из посетителей их лупанария.

Амара намеренно пронзительным голосом исполняет партию Смилакс, отвергающей его поползновения. В конце концов, нимфа ведь ни у кого не должна вызывать сочувствие. Она делает ставку на комедийный элемент, время от времени переставая играть и заслоняясь от Дидоны лирой. Та под смех гостей преследует ее, песня становится все более нелепой, и вот они уже переходят к другой композиции, в которой Флора превращает Крокуса в прекрасный цветок, а Смилакс — в невзрачный вьюнок. Заканчивая петь, Дидона простирает вверх руки, словно лепестки к солнцу, и замирает неподвижно, как статуи за их спинами.

Гости разражаются одобрительными криками, и Амару захлестывает волна облегчения. Оглядев их незнакомые лица, сияющие от вина и веселья, она с улыбкой кланяется до земли. Когда она выпрямляется, возникший подле нее Эгнаций шепотом велит им ненадолго присоединиться к пирующим. Он подводит Амару к одному ложу, а Дидону — к другому.

— Я всегда говорю, что гречанки несравненны, — заявляет один из мужчин, между которыми усадили Амару. Своими телесами, вываливающимися из тугих складок одежды, он напоминает переполненный бурдюк.

— А я вот предпочитаю страстных галлиек, — отвечает другой, потягивая вино. — Впрочем, ты сейчас спела миленькую песенку. Никогда не слышал этих стихов.

— Они из греческой поэмы, — отвечает Амара. — А сама мелодия кампанийская.

— Фуску это понравится, — говорит первый мужчина, кивая товарищу. — Он всегда интересовался поэзией. Теперь, освободившись от обязанностей дуумвира, он сможет чаще ею наслаждаться.

Амара с улыбкой поворачивается к Фуску, стараясь не слишком выдавать внезапный интерес к этому влиятельному мужчине. Дуумвиры — самые могущественные выборные чиновники в городе. «У Фуска кроткое лицо, — думает она. — Возможно, он будет добр. А если так, то какое мне дело до его жидких волос?»

— Сам-то я не знаток поэзии, — продолжает толстяк. — Меня зовут Умбрик, — добавляет он, словно полагая, что его имя ей знакомо.

— Прошу прощения, — отвечает Амара с сильным греческим акцентом. — Я в Помпеях совсем недавно.

— У меня старейшее производство рыбного соуса в городе, — говорит Умбрик. — Старейшее и лучшее. — Взяв со стола для закусок маленький кувшинчик, он обильно поливает соусом мясо в своей тарелке, отрезает кусок и протягивает его ей на кончике ножа. — Скажи свое мнение.

Амара кладет в рот незнакомую, залитую рыбным соусом пищу и старается как можно изящнее ее съесть. По вкусу мясо напоминает ферментированные анчоусы, слишком долго пролежавшие на солнце.

— Амброзия! — восклицает она.

— Какие еще греческие поэмы вы будете петь? — спрашивает Фуск, глядя, как она слизывает с пальцев остатки соуса.

— Сапфо, — говорит она, придвигаясь поближе.

— Не слишком оригинально. — Фуск не сводит взгляд с ее прозрачной одежды. — Впрочем, она действительно богиня среди поэтов.

— Как насчет чего-нибудь на латыни? — хмыкает Умбрик, раздраженный недостатком внимания со стороны девушки.

— Мы исполним несколько строк, сочиненных хозяином пира.

Оба мужчины покатываются со смеху.

— Бедные девочки! — говорит Фуск. — Неужели этого никак не избежать?

Амара понимает, что, как бы ни насмехались над Корнелием его друзья, ей не пристало к ним присоединяться.

— Мы рады любой возможности почтить нашего хозяина.

— Да-да, разумеется, — соглашается Фуск, закатывая глаза. — Что ж, как бы там ни было, я буду с нетерпением ждать Сапфо. — Он берет ее за руку и настойчивыми круговыми движениями поглаживает ее пальцы. — А потом, возможно, ты снова ко мне присоединишься.

Время бежит, вино льется рекой, и атмосфера вечера меняется. После каждой песни гости обходятся с Амарой и Дидоной свободнее и отпускают все более непристойные замечания. Фуск обменивается с Эгнацием парой слов, а возможно, и деньгами, после чего тот дает понять, что Амара теперь особая «гостья» дуумвира. По мере того как мужчины становятся развязнее, немногочисленные присутствующие жены ограничиваются общением в женском кругу, собравшись на двух стоящих друг против друга ложах. Это нисколько не уменьшает озлобленность Корнелия по отношению к супруге. Он перечит жене на каждом слове, объявляет понравившуюся ей мушловку[21] в медe слишком сладкой, высмеивает высказанную ею надежду на солнечную погоду. Даже когда Кальпурния молчит, он не оставляет ее в покое, насмехаясь над ее осанкой, неумелой пряжей, манерой держать бокал.

И без того маленькая, женщина словно съеживается с каждым его замечанием. Когда она подносит ко рту вино, Амара замечает, что ее рука дрожит.

— Я совершенно обессилена, — наконец произносит Кальпурния. — Жаль, но я вынуждена вас покинуть.

Корнелий оставляет слова жены без всякого внимания. Худая и бледная, она тихонько выскальзывает из собственной пиршественной залы, больше напоминая прислужницу, чем хозяйку.

— Не знаю, почему он просто не разведется с бедняжкой, — говорит Фуск Умбрику. — Уж лучше бы положил конец ее страданиям.

— Северус потребует вернуть все приданое, если ему придется забрать свою дочь домой. Он мне сам это сказал. — Умбрик кивает на хмурую женщину постарше, сидевшую на одном ложе с Кальпурнией. Та с яростной решимостью кромсает ножом фрукты на своей тарелке. — Моя жена души не чает в Кальпурнии. Уж теперь-то она мне все уши прожужжит. Всю ночь будет нудеть, чтобы я поговорил с Корнелием. Сто раз повторял ей, что это его только еще больше раззадоривает. Но разве женщины умеют слушать?

— Поэтому я и пришел без жены, — отзывается Фуск, обнимая Амару.

— Значит, ты остаешься? — с нескрываемой завистью спрашивает Умбрик.

— Пожалуй, что да, а ты нет? — отвечает Фуск, еще крепче сжимая Амару в объятиях. — Пожалуй, что да.

Она дарит ему счастливую улыбку, поглядывая на сидящих за его спиной Дидону, Квинта и Марка. Все трое весело смеются, являя собой воплощение любовной идиллии. Ощутив укол зависти, она напоминает себе, что Фуск может оказаться влиятельным другом, в то время как ни один из этих мальчишек не стремился стать ее постоянным покровителем.

— Вам не кажется, что пора переходить к пантомиме? — заплетающимся языком вопрошает Корнелий, перекрикивая гомон.

— Рано, рано, — кричит ему Фуск. — По-моему, у двух этих воробок[22] есть для тебя последний подарок. — Он сжимает ладонь Амары. — Прости, дорогая, — шепчет он. — Я не удержался.

— Чего я не могу простить, так это твоего скорого ухода, — говорит Амара, поднимаясь с ложа и с притворной неохотой отпуская его руку. Когда она приближается к стоящей у фонтана Дидоне, кровь стучит у нее в висках. Весь вечер девушки почти не пили вина, чего нельзя сказать обо всех остальных, и это к лучшему. На трезвую голову вытерпеть стихи Корнелия было бы невозможно.

— Мы взяли на себя смелость положить на музыку гимн, сочиненный нашим любезным хозяином, — произносит Амара.

Не дожидаясь реакции присутствующих, она громко ударяет по струнам и принимается играть ранее исполнявшуюся мелодию, но на сей раз гораздо быстрее. Они с Дидоной быстро поют в унисон, едва не глотая слова:

О прелестная Флора,

Богиня цветов и плотских утех!

Твои ножки прелестны, носик изящен,

Лоно подобно колосьям зерна, созревшим для лущения!

Благослови весну своим прелестным кольцом!

О прелестная Флора!

Когда они доходят до последнего припева, все уже смеются до слез, но Корнелию либо плевать, либо он настолько пьян, что ничего не замечает. Гости рукоплещут, и он с улыбкой отмахивается, как бы отказываясь принять всеобщее восхищение.

— Это всего лишь безделка, — говорит он. — Впрочем, девочки очень мило спели.

— Мимисток, мимисток, мимисток! — Часть присутствующих принимаются топать ногами, нетерпеливо ожидая начала последнего выступления.

Один из гостей неуклюже встает, хватает Дидону и чуть ли не волоком тащит ее к своему ложу. Амара торопливо возвращается к Фуску.

— Очевидно, он нарочно сочинил пародию, — произносит Умбрик. — Лущение? Утехи? Это пародия.

Фуск сажает ее к себе на колени.

— Как бы там ни было, ты выглядела очаровательно, — говорит он и целует ее в губы.

Эгнаций вводит восемь мимисток. Две из них несут длинные флейты, на которых они играли во время репетиции. Амара, обмякнув в объятиях Фуска, с любопытством ждет их номера.

— Моей жене это не понравится, — бормочет Умбрик. — Она мне про них все уши прожужжит.

Флейтистки выводят пронзительную трель, и вся труппа пускается в пляс, выделывая коленца и кульбиты. Насколько можно понять, действо обыгрывает какую-то шалость Флоры, подшутившей над своими нимфами; впрочем, уследить за редкими репликами непросто. «Виктория выступила бы лучше любой из них», — думает Амара, глядя, как главная исполнительница по-лягушачьи запрыгивает в фонтан и обдает брызгами остальных мимисток. Те наивно взвизгивают от испуга. В ее памяти всплывает неприятное воспоминание о том, как Виктория танцевала с Драукой, и она безотчетно прижимается к Фуску.

— Потерпи немного, малышка, — шепчет он ей на ухо, неправильно истолковав ее порыв.

В конце выступления все восемь мимисток бросаются на шею мужчинам. Эгнаций стоит в углу, внимательно оглядывая помещение, и, если требуется, посылает к столам кого-то из сбившихся в кучку рабов. Ужин близок к завершению, но если некоторые гости уже прощаются и забирают жен, то другие не изъявляют никакого намерения уходить. Многие настолько пьяны, что рабы вынуждены выносить их на руках. Умбрик, кряхтя, встает.

— Пора вести свою старушку домой. Увидимся на следующей неделе, Фуск, — говорит он и, шатаясь, направляется к жене. Судя по лицу женщины, она не собирается ждать до дома, чтобы высказать ему свое мнение о вечере.

Возле ложа появляется Эгнаций.

— Присоединитесь к остальным? — спрашивает он Фуска.

— Ты же знаешь, я не люблю, когда за мной наблюдают. — Фуск нетвердо поднимается на ноги.

— Конечно. — Эгнаций помогает подняться Амаре, смотрящей, как Квинт препирается из-за Дидоны с гостем, умыкнувшим ее в конце их последней песни. — Не беспокойся, я о ней позабочусь, — добавляет Эгнаций, проследив за ее встревоженным взглядом.

— Спасибо за все, — говорит она, глядя ему в глаза.

Эгнаций, не менее трезвый, чем она сама, подмигивает.

— Мальчик проводит вас в место поспокойней, — произносит он, подзывая одного из рабов.

Амара, не оглядываясь, следует за незнакомым провожатым и покидает переполненную пиршественную залу вместе с Фуском. Они проходят через дышащий ночной прохладой розарий и вновь оказываются в темном доме.

Глава 18

Ненависть — и любовь. Как можно их чувствовать вместе? Как — не знаю, а сам крестную муку терплю[23].

Катулл. Стихотворение 85

Амара просыпается в одиночестве с непривычным ощущением солнечного света на лице. Сначала она не может понять, где находится, но вскоре ее накрывают воспоминания о прошлой ночи. Она садится в постели, прижимая простыню к груди.

Должно быть, Феликс ушел в палестру и не стал ее будить.

Амара выдыхает. За стенами лупанария шумит улица, дребезжат повозки, гомонят голоса. Похоже, она проспала до полудня.

Ночные воспоминания всплывают в ее памяти, словно череда настенных росписей. Под утро, после того как Фуск удовлетворил желание, Галлий отвел ее назад в лупанарий, освещая факелом путь. Они вернулись вдвоем — Дидона была еще занята. Она не ожидала, что Галлий поведет ее наверх, но подумала, что Феликс хочет забрать деньги, которыми могли наградить ее гости пира. Стояла глубокая ночь, и хозяин, разумеется, был уже в постели, но, к ее удивлению, не ложился спать, дожидаясь ее.

Амара чувствует, как у нее горят щеки. Она с удовольствием похвалялась перед ним ночным успехом: Эгнаций обещал пригласить их снова, а Фуск отблагодарил ее деньгами. Видя, что Феликс разделяет ее корыстную радость, она почти забыла о Драуке. Амара не сомневается, что хозяина распалило не что иное, как рассыпанные по кровати монеты, да и во время секса она подчинялась его обычным требованиям, но поздний час вызвал в ней обманчивое ощущение близости.

Даже зная, что никто ее не видит, Амара закрывает лицо ладонями от стыда. В какой момент она поняла, что он хочет, чтобы она осталась до утра? Хотелось ли ей остаться? Возможно, она сама слишком долго медлила уходить? Вспоминая свои чувства, она словно открывает дверь в самый темный закоулок своей души. Феликс крепко обнимал ее и, насколько она помнит, не размыкал объятий даже после того, как она заснула.

— Ненавижу его, — говорит она пустой комнате. — Я его ненавижу.

Она роется в воспоминаниях, выискивая каждый его жестокий поступок. Сколько раз он насиловал ее, бил!.. И Драука… Но другие образы лезут в память, будто сорняки: фиги, которыми он угостил их с Дидоной, смешливые искры в его глазах, когда она пришла к нему в палестру, радость, с которой он слушал ее рассказы о вчерашнем пире. Их сцепленные пальцы… Она снова опрокидывается на кровать, заслонив рукой глаза.

— Ненавижу его, — повторяет она.

Амара призывает другое, ложное, воспоминание, и сквозь яркие пятна и черноту перед закрытыми веками проступает видение, пробужденное к жизни голосом Феликса. «Ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг отдашь команду своим охотничьим псам разорвать любого, кто посмел увидеть тебя обнаженной».

Дыхание Амары, успокоенной более знакомыми чувствами, становится ровнее. Ярость, которую она искала в собственной душе, не угасла. Феликс видел ее, видел, как она одинока и ранима, но она не позволит ему себя растерзать.

— Я тебя ненавижу, — говорит она. — Я всегда буду тебя ненавидеть.

Она сбрасывает ноги с кровати и встает на холодный деревянный пол. Ее дорогие шелковые одежды по-прежнему аккуратно сложены на стуле рядом с постелью. Это надевать нельзя; придется удовольствоваться плащом. Она разглаживает простыни ладонями, надеясь стереть все следы своего присутствия, и тихонько выходит из комнаты.

Спустившись, она застает в лупанарии одну Дидону. Услышав шаги Амары, та выбегает в коридор.

— Ты в порядке? — одновременно спрашивают они друг друга и смеются.

— Значит, ты всю ночь провела с Фуском? — с усталым видом спрашивает Дидона, прислонившись к стене. — Он показался мне очень пылким.

— Потом пришлось пойти к Феликсу, — говорит Амара, отвернувшись, чтобы надеть тогу и не смотреть в глаза подруге. — Но все обошлось. Он был доволен, что мы так много заработали. — Она меняет тему: — Лучше расскажи, что случилось с тобой! Эгнаций обещал за тобой присмотреть. Надеюсь, он сдержал слово.

— Сдержал, — говорит Дидона. — Во всяком случае, сделал все что мог. Ты не представляешь, что это за странный дом! У Корнелия в задней части сада целый лупанарий! Обстановка там куда роскошнее, чем у нас, да и картины получше. За термами скрывается коридор с кубикулами. А в лучшей комнате есть окно, выходящее в другую кубикулу. — Она корчит гримаску. — Ему нравится подглядывать.

— По-моему, он так напился, что ни на что другое был неспособен, — отвечает Амара, радуясь, что ей не пришлось ублажать никого, кроме Фуска. Он оказался скучным, но не утомительным любовником. Она снова гонит от себя воспоминание о теплых объятиях Феликса.

— Дело не только в этом, — говорит Дидона. Еще несколько месяцев назад Амаре показалось бы невероятным, что однажды подруга станет так уверенно рассуждать о мужских вкусах. — Он любит только наблюдать. Вряд ли он, даже будучи трезвым, интересуется чем-то еще.

— Скольких клиентов тебе пришлось обслужить? — спрашивает Амара. — Надеюсь, они не поскупились.

— Главным образом Квинта, — отвечает Дидона. — Того пьяного Корнелий не пустил. По-моему, ему просто хотелось посмотреть, как женщины ублажают мужчин помоложе.

— Бедная его жена… — говорит Амара, представляя, сколько натерпелась Кальпурния от такого мужа. — Слышала, как он с ней разговаривал?

— У нее есть семья, богатство, уважение других женщин, — с неожиданным ожесточением отвечает Дидона. — Не стоит так уж ее жалеть.

«Как раз об этом и мечтает сама Дидона», — думает Амара. Два из ее желаний никогда не исполнятся. Сама Амара с радостью удовольствовалась бы богатством. В конечном счете ни уважение, ни семья не спасли их с матерью в Афидне.

Из окна доносятся голоса остальных трех волчиц, и через несколько мгновений они входят в лупанарий.

— Вы не поверите! — еще с порога восклицает Бероника. — Драука мертва!

— Мертва? — с искренним удивлением переспрашивает Амара.

Жизнь, особенно жизнь рабов, недорогого стоит. Дидона, не знавшая о драке, воспринимает новость с любопытством, но без потрясения.

— Не знала, что она болела, — говорит Амара.

— Она не болела, — говорит Виктория. — Ее убили.

— Нет! — Дидона взволнованно хватает Амару за руку. Все волчицы живут в постоянном страхе перед насилием со стороны клиентов.

— Какие-то пьяницы разгромили таверну Симо во время Виналий, — рассказывает Виктория собравшимся вокруг нее девушкам. — Заодно досталось и Драуке.

— Она умерла в праздник Виналий? — спрашивает Дидона.

— Нет, пару дней назад, — встревает Кресса. — Но ее сильно избили. Мы сегодня встретили в термах Марию. Она считает, что Драуку убил Симо, хотя тот все отрицает. Ему было невыносимо смотреть на ее лицо. Оно было зверски… — Она умолкает на полуслове.

— Она потеряла глаз, — говорит Виктория. — Какой-то ублюдок выколол ей глаз.

Амаре понятен гнев подруги. Виктория недолюбливала Драуку, даже ненавидела ее, но Драука была одной из них. То, что мужчина оценил ее жизнь так дешево, больно задевает их всех.

— Пожалуй, будь на ее месте кто-то из нас, Феликс бы поступил бы так же, как Симо, — говорит она.

— Почему ты вечно приплетаешь всюду Феликса? — взрывается Виктория. — Драуку убил Симо, и Феликс тут ни при чем! Когда ты наконец угомонишься?

В глазах Виктории стоят слезы. Она проводит трясущимися от волнения руками по волосам.

«Она знает, что это правда», — думает Амара.

— Почему бы нам не прогуляться? — предлагает Кресса, вставая между ними. — Амара, пойдем со мной.

Амара в смятении следует за подругой. Девушки покидают лупанарий и проходят мимо собравшейся у фонтана толпы. На сердце у Амары так тяжело, что она словно тащит за собой переполненное ведро.

— Куда мы идем? — наконец спрашивает она, когда они переходят виа Венерия. Стоит невыносимая духота, и послеполуденное солнце почти побелело от зноя. Они идут по тенистой стороне улицы, прижимаясь к стенам домов.

— Не знаю, — отвечает Кресса. — Хочешь, в трактир заглянем? Я бы не отказалась выпить.

— Рядом с театром есть закусочная, — замечает Амара. — Я знакома с ее хозяйкой.

— Ладно, — говорит Кресса и сжимает ладонь Амары. — Не принимай размолвку с Викторией близко к сердцу. Она просто расстроена.

— Она расстроена, потому что знает, что это правда. Феликсу насрать на всех нас!

Какая-то почтенная матрона отшатывается с их пути, неодобрительно цокнув языком. Внезапно Амара живо представляет, как столкнулась бы на тротуаре с собственной матерью. Что бы она подумала, увидев, что ее дочь ругается, будто уличная шлюха? «Я и есть уличная шлюха», — думает Амара. Сама мысль об этом кажется нелепой до смешного.

— Разве ты не можешь ее пожалеть? — говорит Кресса. — Сама понимаешь, почему ее это так зацепило.

— Пожалуй, — с сомнением отвечает Амара. Почему это гнев Виктории достоин большего сострадания, чем чувства остальных? Ее вдруг пронзает укол тревоги, и она опирается рукой о стену, чтобы не упасть. Что, если Виктория догадалась, с чьей подачи разнесли таверну Симо, и винит в случившемся Амару? «Ты же сама предложила разгромить его таверну». Они обе были с Феликсом, когда Амара намекнула, что Симо должен заплатить за оскорбление, нанесенное им в термах. Запомнила ли Виктория ее слова?

— Она скоро об этом забудет, — произносит Кресса, неверно истолковав напряженное выражение ее лица. — Давай просто выпьем. Тебе сразу полегчает.

В сравнении с забегаловкой Марцеллы «Воробей» кажется роскошным заведением. В ее закусочной, расположенной в тесном переулке с расчетом на посетителей театра, хватает места, лишь чтобы стоя выпить флягу вина или взять навынос один из жирных пирогов, жарящихся позади прилавка. Крессе, похоже, все равно. Она облокачивается на прилавок.

— Стаканчик самого дешевого вина.

— Хозяйки нет? — спрашивает Амара у краснощекой, мокрой от пота рабыни-подавальщицы, изнемогающей от жара печи за спиной.

— Будет через минуту, — отвечает девушка. — Чего подать?

— Я подожду возвращения Марцеллы.

Девушка пожимает плечами и наливает Крессе вина, стараясь не плеснуть ни одной лишней капли.

— Желудиная плюска да и только, — возмущается Кресса, показывая флягу Амаре. Она делает глоток и недовольно морщится. — Таким пойлом мула свалить можно. — Она залпом допивает вино и подталкивает фляжку к девушке. — Еще. — Та наливает ей снова, и, к облегчению Амары, на сей раз Кресса не опустошает флягу одним махом. — Ты знала, что у Драуки есть маленькая дочь?

— Нет, — с упавшим сердцем говорит Амара.

— Симо оставил ее у себя. Сейчас ей лет пять, и днем она работает на подхвате в таверне.

Амара знает, что Кресса никогда не говорит о сыне, которого лишилась, но молчать о нем, не признавая тяжесть ее страданий, кажется еще худшим злом.

— Мне жаль, что…

— Не надо, — перебивает Кресса. — Не говори ничего. Я просто не могу.

Они сидят в молчании.

Амара беспокойно ерзает на сиденье. Кресса заслоняет глаза ладонью, словно бы защищаясь от солнца, но в действительности желая скрыть горе. Исходящие жаром пироги и палящее солнце превращают закусочную в пекло. Амара не находит себе места от волнения. Она дожидается встречи со своей должницей, но до сих пор понятия не имеет, как убедить ее расплатиться, и знает лишь одно: необходимо во что бы то ни стало это сделать.

Из-за угла появляется Марцелла. Амара бросается вперед и преграждает ей путь, не давая сбежать.

— А вот и ты! — восклицает она. — Ну и денек! Сумасшедшая жара, правда? — Она обводит рукой закусочную. — Геллий по-прежнему бросает все на тебя?

— Чего ты хочешь? — спрашивает Марцелла, поглядывая на свою рабыню и прекрасно понимая, зачем пришла Амара.

— Просто зашла тебя проведать. Поверить не могу, что Геллия нет на месте! Как обычно, вся работа на тебе. — Марцелла пятится, но Амара подступает все ближе. Она сочувственно понижает голос, полагаясь на сведения, почерпнутые из подслушанного в термах разговора. — Он вообще знает, что тут происходит? Готова поспорить, исчезни половина припасов, он бы и не заметил!

— Последи за закусочной, — говорит Марцелла рабыне за прилавком. — Я только поговорю с… моей подругой.

— Ты не будешь пить? — удивленно спрашивает покинутая Кресса.

— Через минутку. — Амара улыбается и, проходя мимо, сжимает плечо Крессы.

Она вслед за Марцеллой поднимается по приставной лесенке в комнаты над заведением. В крошечной душной каморке еще жарче, и Амара паникует едва ли не больше самой Марцеллы.

— Ты должна отдать долг, — резким от тревоги голосом говорит она.

— Нет, это ты должна оставить меня в покое, — шипит Марцелла в ответ. — Я не могу и дальше залезать в выручку. Либо берите меньше, либо дайте мне больше времени! Твой хозяин должен меня понять. Эти проценты непомерны.

— Значит, не надо было подписывать договор.

Амара оглядывает комнату. Здесь нет совершенно ничего ценного, по крайней мере на виду. Интересно, откуда взялись янтарные бусы. Возможно, семья сестер переживает не лучшие времена, как когда-то они с матерью. Благосостояние всегда балансирует на острие ножа.

— Тогда оставьте себе бусы, — надломленным голосом говорит Марцелла. — Я не могу расплатиться быстрее.

— Бусы не покрывают проценты.

Марцелла смотрит на нее, на миг онемев от потрясения.

— Ты шутишь!

Пол дышит жаром, и с Амары льется пот. Ее тошнит от запаха пирогов и удушающего чувства вины. Она вспоминает Драуку. Страшно подумать, что Феликс может сделать со стоящей перед ней женщиной. Она не может уйти без денег.

— Как насчет кольца? — спрашивает она, показывая на перстень с камеей, который Марцелла безотчетно крутит на пальце.

Марцелла по-детски прячет руку за спину.

— Нет.

— Ты можешь положить конец платежам. Мы сегодня же спишем всю ссуду.

— Оно принадлежало моей матери. Она умерла. Я не могу его отдать.

Марцелла, одиноко стоящая в убогом жилище, которое делит с пьяницей-мужем, кажется трогательно хрупкой. Феликс с легкостью разгромит ее дом, превратив его в груду обломков.

— В дымных маленьких закусочных легко возникают пожары, — говорит Амара. — Будь поосторожней с печью. — Она выдерживает угрожающую паузу и протягивает раскрытую ладонь. — Дай мне кольцо. Если не дашь, я не смогу тебя защитить.

Никто еще не смотрел на нее с большей ненавистью, чем Марцелла. Женщина в последний раз вертит перстень на распухшем от жары пальце. Она медленно, с трудом стягивает его с себя, словно борясь с собственной плотью. Наконец она бросает кольцо на ладонь Амары.

— Никогда сюда не возвращайся.

— Поверь, — говорит Амара, — я только что оказала тебе услугу.

Она понимает, что это правда, ведь Марцелла могла лишиться куда большего, чем кольцо, и все-таки собственные слова кажутся ей чужими. Она понимает, что заговорила в точности как Феликс.

Глава 19

Сласть не в сласть для меня, из чувства даримая долга, —

Ни от какой из девиц долга не надобно мне![24]

Овидий. Наука любви, книга II

— Таких ужасных стихов я еще не слышал! — Приск покатывается от хохота над историей о том, как волчицы пели сочиненный Корнелием гимн Флоре.

Дидона и Амара тоже смеются, а Сальвий качает головой.

— Если бы я знал, какие слова вы положите на эту прекрасную мелодию, я никогда бы вас ей не научил, — мрачно говорит он, но его глаза улыбаются.

Сегодня ночью девушки должны расплатиться за уроки музыки, но они чувствуют себя как на празднике. В маленькой столовой Сальвия мерцают свечи, и в открытые окна веет вечерней прохладой. Этот ужин уступает в великолепии посещенным ими пирам — Сальвий потчует их рагу из фасоли и небольшими кусочками жареной голубятины, — но Амара впервые с тех пор, как покинула отцовский дом, ощущает себя почти в кругу семьи. Она подозревает, что то же самое чувствует и Дидона.

Сальвий подливает всем вина и протягивает пустой кувшин своему рабу. Маленький мальчик выскальзывает за дверь, чтобы снова его наполнить.

— Итак, когда ваше следующее выступление?

— В последнюю ночь Флоралий! — отвечает Дидона. — Только на сей раз мы будем исполнять Овидия. Эгнаций дал нам выучить кое-какие стихи.

— Придется подобрать для вас более подходящие мелодии, — говорит Сальвий. — Приск, может, ты что-нибудь подскажешь?

— Я бы посоветовал свою любимую песню, которую когда-то играл твой отец.

— Значит, вы двое знакомы с самого детства? — спрашивает Амара, макая в рагу ломоть хлеба.

— У наших отцов было общее дело, — говорит Приск. — Да и у нас тоже, еще десяток лет назад. Скажу без ложной скромности, среди наших работ — одни из лучших фресок в Помпеях. Мои художники перекрасили половину форума после великого землетрясения. Другую половину красили люди моего тестя. — Он показывает на Сальвия. — Это было после того, как его жена уговорила его бросить нас ради обработки металла. — Коротко взглянув друг на друга, мужчины отводят глаза. — Мир ее праху.

Амару не удивляет, что их учитель музыки — вдовец. Странно думать скорее о том, что Приска дома ждет жена. Несомненно, именно поэтому ужин проходит в доме Сальвия. На мгновение тень отсутствующей женщины омрачает их уютную трапезу. Девушкам становится непросто притворяться, что это обыкновенное дружеское сборище.

— А вы как попали в Помпеи? — спрашивает Сальвий.

— О, это не слишком веселая история, — отвечает Амара.

— Вы ведь не родились рабынями, правда? — осведомляется он. Амара спрашивает себя, как он угадал, но потом вспоминает слова Фабии: «Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь». Незачем снова задавать тот же вопрос. — Вы слишком образованны, — продолжает Сальвий. — Простите. Разумеется, нынешний образ жизни для вас мучителен.

Какие бы добрые побуждения им ни руководили, Амара предпочла бы, чтобы он об этом не упоминал. Она чувствует, как напрягается сидящая рядом Дидона. Неужели он не понимает, что иногда единственным спасением является забвение?

— Кроме того, ты чересчур скромна, — обращается Приск к Дидоне, проведя подчеркнутое различие между двумя девушками. Амара хмыкает. — Прости. — Он поворачивается к ней. — Не хотел тебя обидеть.

— Я не обиделась, — говорит Амара. — Как бы там ни было, ты прав. Раньше я была конкубиной. А она нет.

«Но это не значит, что я ненавижу свою участь меньше нее», — мысленно добавляет она.

— Простите. Зря я об этом заговорил, — вмешивается Сальвий, почувствовав перемену настроения.

— Может, споем? — неестественно бодрым, беспокойным голосом спрашивает Дидона.

Амара понимает, что подруга лишь делает хорошую мину при плохой игре. «Что ж, она учится защищаться, — думает она. — По крайней мере, это лучше, чем слезы».

— Было бы чудесно! — подхватывает Приск.

Сальвий берет лежащую на крышке сундука флейту, которую, очевидно, нарочно положил туда перед их совместным ужином.

— Начнем с нашей старой любимицы? — Он, не дожидаясь ответа, начинает играть песню о пастухе и его возлюбленной.

Все начинают петь и уже после первого куплета забывают о неловкости и грусти. Глядя на полное радости лицо Дидоны, Амара понимает, что любит ее больше всех на свете. По ее телу разливается тепло. У нее никогда еще не было такой близкой подруги. Дидона освещает ее сумрачную жизнь своим светом.

Одна песня сменяется другой, девушки учатся у Сальвия новым мелодиям и исполняют для мужчин положенный на музыку миф о Крокусе и Смилакс. Благодаря приподнятому настроению они поют еще лучше, чем на пиру у Корнелия. Амара чувствует, что у нее горят щеки. Сегодня ей не приходится ограничивать себя в вине, и ее бросает в жар. Так вот какой могла быть ее жизнь, будь она свободной помпеянкой!

Мальчик-раб клюет носом в углу, и ночное небо уже озаряется звездами, когда Приск наконец говорит:

— Мне скоро пора будет идти.

Наступает короткое молчание, и мужчины переглядываются в знак какой-то предварительной договоренности.

Приск обращается к Дидоне.

— Не окажешь ли мне честь… Не будешь ли ты так добра, чтобы ненадолго ко мне присоединиться?

«Он по крайней мере из приличия делает вид, что у нее есть выбор», — думает Амара.

— Конечно, — говорит Дидона, беря его за руку. Он уводит ее из комнаты, оставив Сальвия и Амару за столом вдвоем.

— Хочешь еще вина?

Она понимает, что Сальвий нервничает.

— Разве что за компанию с тобой.

Он наполняет им бокалы.

— У меня два года не было женщины. С тех пор, как умерла моя жена. — Он умолкает. Амара тоже молчит, понимая, что он не ждет ответа, а лишь пытается подобрать подходящие слова. — Сабина любила музыку, — произносит он. — Ты немного напоминаешь мне ее.

— Мне очень жаль. Ужасно терять любимых.

Сальвий отмахивается, как бы умаляя собственное горе.

— Уверен, тебе тоже случалось терять близких. — Она уклончиво кивает, не желая говорить о родителях и Афидне. Он допивает вино и встает. — Ну что ж.

Амара отставляет свой нетронутый бокал и поднимается на ноги. Когда они проходят мимо, мальчик-раб резко просыпается и устало встает, чтобы убрать со стола.

Сальвий берет с собой свечу, чтобы осветить путь в свою спальню. В узком коридоре темно, и она осторожно выбирает дорогу. Он распахивает дверь. После ярко освещенной столовой комната кажется сумрачной, но вскоре глаза Амары привыкают к темноте, и она видит разложенные на кровати женские одежды. Ей нет надобности спрашивать, кому они принадлежат.

Сальвий ставит свечу на столик и поднимает с постели платье жены.

— Тебя не затруднит?..

Амара берет у него платье, и он отворачивается, пока она переодевается. Когда она надевает одежду покойной, ее пробирает дрожь. От жалости к себе, одиночества и скорби Сальвия у нее подступает комок к горлу.

— Вон ее духи.

Амара берет флакон и наносит на шею пару капель духов. Сальвий не отрываясь смотрит на нее.

— Ты так на нее похожа… — Он вздыхает. — Возможно, ты бы хотела, чтобы я… То есть я могу притвориться кем-то другим, если так будет легче?

Чего-чего, а такого предложения Амара точно от него не ожидала. В ее памяти вспыхивает стена возле «Воробья», на стене которой она еще сегодня утром заметила новую надпись: «Каллий приветствует свою Тимарету».

— Нет, — с нажимом говорит она. — Это не поможет.

— Прости, — говорит Сальвий. — Но, возможно, ты хотя бы можешь вспомнить, как была с кем-то, кто тебе нравился?

— Нет.

— Ты никогда не была близка с мужчиной по собственной воле?

— Нет.

Простота его вопроса и правдивость собственного ответа с неожиданной силой обрушиваются на Амару. Она отворачивает лицо.

— Прости, — повторяет Сальвий и садится на кровать.

Не зная, что сказать, Амара садится рядом.

— Это не твоя вина, — наконец произносит она. — Мне все равно в радость находиться здесь с тобой.

— Тебе не обязательно притворяться, — говорит он, беря ее за руку. — Наверное, тебе часто приходится это делать. — Она не пытается его разубедить. — Ты когда-нибудь… что-то чувствовала?

Испытывала ли она хоть какие-то чувства? Вот так вопрос. В ее голове проносятся тысячи ответов. Да, она немало испытала, став проституткой: отвращение, панику, сокрушительную пустоту. Настолько сильное отвращение к прикосновениям, что она сама не знает, как ей удается выносить ночи в лупанарии, не крича и не отбиваясь от мужчин. Но она понимает, что Сальвий спрашивает не об этом.

— Нет, — тихо говорит она. — Я никогда ничего не чувствую.

Они погружаются в молчание.

— Сабине поначалу было очень страшно, — говорит он. — Она долго привыкала к близости. — Он обнимает Амару и притягивает к себе. Она не знает, кого он видит, глядя на нее — ее саму или свою покойную жену. — Амара, — говорит он будто в ответ на ее вопрос. — Я постараюсь доставить тебе удовольствие. Только об одном прошу — не притворяйся. — Он отводит прядь волос от ее лица и поправляет себя: — Не чувствуй себя обязанной притворяться.

Утром ее будит пение Виктории. Какое-то время Амара лежит в своей кубикуле, прислушиваясь к сладкому голосу подруги, столь не соответствующему ее суровой жизни. Она почти ничего не знает о прошлом Виктории. По крайней мере, они с Дидоной были любимы, а Бероника и Кресса провели раннее детство со своими матерями, но Виктория никогда не принадлежала никому, кроме своих владельцев. И все же каждое утро она изливает душу в пении, наполняя это мрачное место радостью. Остается лишь гадать, где Виктория научилась стольким песням. Амара понимает, как сильно ей не хватало их дружбы со времени ее внезапного успеха во время Виналий.

Она встает с кровати, быстро одевается и, выйдя в коридор, ступает босыми ногами по твердому, холодному глинобитному полу. Помедлив перед входом в кубикулу Виктории, она наконец решается отдернуть занавеску.

— Можно войти?

Виктория резко обрывает пение.

— Если хочешь.

— Как прошла ночь?

— Как обычно. Пир удался на славу?

— Это был не пир, а просто ужин над скобяной лавкой.

— И все-таки ужинать в настоящем доме с бесплатным вином лучше, чем питаться впроголодь раз в день.

Амара прикидывает, сколько может рассказать, не отплатив за доброту Сальвия неблагодарностью.

— Клиент попросил меня одеться как его покойная жена. В старое затхлое платье. — Она видит, что ей удалось вызвать интерес Виктории, которая всегда была неравнодушна к нелепым историям о сексуальных приключениях. — Духи ее приготовил и все дела.

Виктория поддается любопытству и откладывает расческу.

— Ты шутишь!

— Спросил, не хочу ли я, чтобы он тоже кем-нибудь притворился.

Виктория смеется.

— Надеюсь, ты попросила его притвориться Юпитером. В виде груды золота.

— Над чем это вы там хихикаете? — В дверном проеме появляется заспанная Бероника.

— Над очередным клиентом, — говорит Виктория. — Ты еще не забыла, кто такие клиенты? Или у тебя на уме один Галлий?

— Ты прекрасно знаешь, что этой ночью я обслужила по крайней мере троих, — обижается Бероника. — Среди которых был тот несносный придурок из прачечной. Как там его зовут?

— Фабий, — подсказывает Виктория. Амара не устает удивляться, как ей удается помнить всех клиентов по имени. — Он не так уж плох.

— Она опять напилась, — бормочет Бероника, выглянув в коридор и оглянувшись на кубикулу Крессы. — И где она только находит деньги? Если так будет продолжаться, она пропьет все свои сбережения.

— Кажется, примерно в это время года родился Космус? Она, должно быть, по нему скучает. — Виктория снова начинает расчесываться. — Фабий, как обычно, плакал после секса?

Бероника тяжело садится.

— Какой же он зануда, — говорит она.

— Вот почему их прежде всего надо настраивать на нужный лад! — произносит Виктория. — Разве можно осуждать его за слезы, если ты лежишь с кислой физиономией, всем своим видом давая понять, что предпочла бы трахаться со своим парнем. Могла бы приложить хоть немного усилий.

Бероника, даже не попытавшись защититься, обессиленно валится на кровать.

— Он дал мне пощечину, — говорит она.

— Что?! Фабий? Этот заморыш? — изумляется Виктория.

— Нет, Галлий, — с несчастным видом отвечает Бероника. — По его словам, мне это слишком нравится. То есть с другими мужчинами.

— А чего он хочет? Что бы ты ночами напролет стенала и оплакивала потерянную невинность? Вот урод.

— А тебе это нравится? — выпаливает Амара.

Обе подруги во все глаза смотрят на нее.

— Ну и вопрос! — восклицает Виктория. — Такого ожидаешь скорее от наших клиентов.

— То есть я имею в виду… — Она умолкает, сама не зная, что хочет сказать. Ночь с Сальвием отнюдь не стала откровением. Вопреки всем его усилиям, она так и не почувствовала удовольствия. Но не было ей и слишком неприятно. Она впервые ощутила, что, возможно, с другим мужчиной все могло бы быть по-другому.

— По-моему, ты чего-то недоговариваешь нам насчет секса в образе покойной жены, — говорит Виктория.

— Покойной жены?! — переспрашивает Бероника.

— Значит, ты рассказала им про Сальвия? — К дверному проему прислоняется Дидона. Виктория оттесняет Беронику, чтобы освободить для нее место, и Дидона садится на кровать. Все три девушки смотрят на оставшуюся стоять Амару.

— Пожалуйста, только не говори нам, что влюбилась в мужчину, который просит тебя одеваться как его покойная жена, — произносит Виктория.

— Нет! — отвечает Амара. — То есть он мне очень нравится. Как друг.

— Как друг?! — не веря своим ушам, повторяет Бероника.

— Ты бы вышла за него, если бы он попросил тебя стать его женой номер два? — Виктория явно наслаждается ролью обвинительницы.

— Да, но это не любовь. Просто я предпочла бы быть свободной женщиной, держащей скобяную лавку, чем рабыней Феликса. А вы разве нет?

— Он что, великолепен в постели?

Амара смущенно молчит.

— Значит, он и правда великолепен!.. — восклицает Виктория.

Девушки фыркают от смеха, и Амара поневоле смеется вместе со всеми.

— Просто он постарался доставить мне удовольствие, вот и все. От клиентов ведь обычно такого не дождешься.

— Поэтому и нужно их направлять, — говорит Виктория. — Тебе надо брать инициативу в свои руки.

— Ну не знаю, — хмурится Бероника. — Я понимаю, о чем она.

— Никто не хочет слушать о том, какой Галлий прекрасный любовник, — произносит Виктория, закатив глаза. — Избавь нас от своих панегириков[25].

— Да, но, когда мужчина старается, все и правда по-другому, — вставляет Бероника. — Разве вы не согласны?

— Все всегда одинаково, — говорит Дидона.

— Нельзя рассчитывать, что мужчины сами доставят тебе удовольствие, — заявляет Виктория так, словно это прописная истина. — Надо просто делать то, что нравится тебе, и вовлекать в это их.

— А если мне вообще ничего не нравится? — спрашивает Дидона.

— Ну, тогда… — отвечает Виктория, заговорщицки обнимая ее одной рукой за талию, — можешь надеяться лишь на то, что однажды, если тебе очень повезет, какой-нибудь торговец скобяным товаром попросит тебя одеться как его покойная жена.

Амара с улыбкой смотрит на повалившихся на кровать от хохота подруг. Пожалуй, даже в жизни шлюх есть кое-какие удовольствия.

— Чего ржете? — из дверного проема злобно смотрит Парис. С тех пор как Виктория предложила ему золотую пасту и спросила, не хочет ли он позолотить себе анус, он стал еще менее дружелюбен, чем обычно.

— Что, уже и смеяться запрещено? — спрашивает Виктория. — А я и не знала. Боюсь, твоих клиентов хмурым видом не отпугнуть. Сзади твоего лица не видно.

Парис бросается к ней так быстро, что никто не успевает ему помешать. Он сильно бьет Викторию по лицу и замахивается, чтобы ударить ее снова. Бероника с воплем прыгает Парису на спину и вцепляется ему в руки. Он теряет равновесие, и удар проходит мимо цели. Амара и Дидона заслоняют Викторию и, вскинув ладони, кричат, чтобы он перестал. Парис пытается сбросить с себя Беронику, но та повисает у него на шее, сдавив ему трахею. Кресса вбегает в комнату и с криком пытается оторвать Беронику от Париса, чтобы она его не задушила.

— Что за херня здесь происходит?

При звуке голоса Феликса крики обрываются и Бероника камнем падает на пол. Парис потирает шею, ловя ртом воздух.

— Я спросил, что за херня у вас творится?

— Он ударил ее в лицо! — говорит Амара, показывая на Викторию. — Он ударил ее в лицо!

В «Волчьем логове» есть незыблемое правило: ни Феликсу, ни какому другому мужчине не дозволено оставлять на их лицах следы побоев.

Феликсу не приходится спрашивать, правда ли это. Виктория держится за глаз, ее щека пылает.

— Дай посмотреть. — Он быстро шагает к кровати. Амара и Дидона поспешно отскакивают в сторону. Феликс отводит ладонь Виктории от ее лица, оценивает повреждения и нажимает пальцем ей на скулу. Она морщится. — Ничего не сломано, — говорит он, вставая. — Заживет.

Он подходит к Парису и толкает его в грудь.

— Какого хера ты творишь? Что, сейчас ты уже не такой большой мужик? Ну-ка вали отсюда на хер.

Парис, не дожидаясь дальнейших понуканий, на нетвердых ногах выходит из кубикулы.

— А ты следи за языком, — говорит Феликс, снова поворачиваясь к Виктории, испуганно вжавшейся спиной в стену. — Я знаю, что произошло. Ты его подначивала. Я прав? — Она молчит, и он начинает трясти ее за плечи. — Я прав?

Глядя на флаконы духов, стоящие на подоконнике Виктории, Амара мечтает схватить один из них и разбить о голову Феликса; представляет, как закричит, чтобы он перестал. Но вместо этого лишь в ужасе приникает к стене точно так же, как и остальные волчицы.

Феликс выпускает Викторию, и она отползает в угол кровати, подальше от него. При виде боли на ее лице у Амары сжимается сердце, но глаза Виктории сухи. Амара понимает, что ни разу не видела свою подругу плачущей.

— Остальных это тоже касается. Придержите языки, — приказывает Феликс. — Мне здесь не нужна какая-нибудь бесполезная Драука с изуродованным лицом. Посмотри на себя! — презрительно бросает он Виктории. — Ни один мужчина еще много дней не захочет к тебе прикоснуться. — Он отдергивает занавеску и в ярости выходит из лупанария.

— Не надо, — произносит Виктория, вскинув ладонь, когда Дидона пытается к ней подойти. — Не говори ничего. Просто оставь меня в покое.

Девушки расходятся по кубикулам со смутным чувством, что взаимные утешения были бы равноценны пренебрежению к страданиям Виктории. Амара в одиночестве сидит на кровати, глядя на старую отцовскую сумку. Она представляет Феликса в его покоях, лежащий в его столе перстень Марцеллы, улыбку на его лице, когда она его принесла, и закрывает глаза.

Юлиус

Глава 20

Гладиатор-фракиец Келад — предмет девичьих воздыханий!

Помпейское граффити

Солнце над головой светит так жарко, что Амара едва не падает без чувств. Ее держат на ногах только тесная толпа и Виктория, взволнованно толкающая ее локтем в ребра. Будь у нее выбор, она предпочла бы провести свой первый настоящий выходной в Помпеях иначе. Она и другие волчицы проснулись затемно, потащились на противоположный конец города, стояли под открытым небом на рассветной прохладе, наблюдали за восходом солнца и изнемогали от палящей жары только для того, чтобы занять лучшие места с видом на выход гладиаторов в амфитеатр. Сегодня первое июля — день, когда новоизбранные городские чиновники приступают к исполнению обязанностей, а главное, дают публичные игры по случаю вступления в должность.

Амара ищет взглядом Фуска. Возможно, он уже где-то здесь, на арене, и беспокоится, как бы нынешнее действо не затмило игры, которые он устраивал в прошлом году. В их последнюю встречу он долго брюзжал на эту тему. Эгнаций оказал ей немало услуг, но, пожалуй, больше всего она обязана ему за связь с дуумвиром. Амара и Дидона регулярно выступают как в доме Фуска, так и в доме Корнелия, но Фуск — менее требовательный хозяин. Там от них редко ожидается что-то большее, чем пение, главным образом потому, что жена Фуска имеет больше власти над мужем. Амара никак не может привыкнуть к близкому знакомству с влиятельными мужчинами. В доме Корнелия Фуск рассказывает ей о бытовых подробностях своей жизни — о фонтане, который он заказал для тестя, о книгах, которые читают двое его сыновей, — и, разумеется, она знает все о его предпочтениях в постели. У себя же дома он выступает в роли сдержанного нанимателя и предлагает ее гостям в качестве дополнения к фруктовой тарелке. Амара нисколько не сомневается, что, если они столкнутся на улице, он с ней не поздоровается. В этом смысле ее жизнь совсем не изменилась.

— Вот и он! — визжит Виктория. — Это Келад!

Амаре не удалось бы расслышать ни слова, если бы Виктория не кричала ей на самое ухо. Голова ее раскалывается от грома фанфар, возвещающих о приближении гладиаторов, и рева трибун. Однако их долгое изнурительное ожидание наконец окупается: толпа выносит их в первый ряд, к самому входу в амфитеатр.

— Келад! — кричит Виктория. — Келад!..

Ее крик сливается с гулом публики, но в это самое мгновение фракийский великан, будто повинуясь ее воле, поворачивается к волчицам, в два широких шага оказывается рядом с ними, одним махом поднимает Викторию в воздух и целует ее в губы. От изумления она даже не отвечает на поцелуй. Толпа вокруг них взрывается восторженными воплями. Амару сильно задевает по голове стоящая позади девушка, пытающаяся ухватить гладиатора за кожаный пояс и дотронуться до его смазанной маслом груди.

— Келад! Келад!

Гладиатор ставит Викторию на землю, говорит что-то ей на ухо и снова присоединяется к процессии, обеими руками махая толпе.

— Он бы поцеловал меня, а не ее!.. — кричит Амаре Бероника. — Если бы я стояла впереди, он бы поцеловал меня! — Ее взбудораженное лицо почти неузнаваемо от гнева и разочарования. Амара радуется, что этого не слышит Виктория. Та остолбенело стоит на том же месте, где ее поставил Келад, не обращая внимания на толчки толпы, устремившейся к арене.

— Пошли! — кричит Амара, хватая ее за руку. — Иначе не сядем!

Все пять волчиц держатся за руки и цепляются за тоги друг друга, чтобы не потеряться в бурном человеческом потоке. Им положено сидеть далеко в заднем ряду, на самой верхней ступени.

Девушки встают в длинную, медленно движущуюся очередь из женщин, занимающих худшие места во всей арене. Когда они добираются до верха амфитеатра, ноги Амары подкашиваются от усталости. Задний ряд быстро заполняется, и приходится немало потолкаться, прежде чем Кресса замечает свободное место, где они могут кое-как расположиться все вместе. После яростной перепалки с другой женской компанией им наконец удается сесть, хотя Дидона, будучи самой хрупкой из девушек, вынуждена примоститься на коленях у Амары.

— Ты просто обязана сообщить нам, что тебе сказал Келад, — говорит Амара Виктории, уклонявшейся от ответа на этот вопрос весь путь вверх по ступеням.

Виктория улыбается, наслаждаясь своей тайной.

— Только представьте, каково было бы обладать таким мужчиной!

— Может, он самый обыкновенный, — говорит Бероника. — Может, он никчемный любовник.

— Не будь такой желчной! — смеется Кресса. — Можно подумать, ты бы ему отказала.

— А вот и отказала бы! — горячо возражает Бероника. — Я никогда бы не изменила Галлию.

Остальные смеются.

— Даже я, возможно, отдалась бы Келаду, — признается Дидона. — А это о многом говорит.

— Какая у него мощная грудь!.. — вздыхает Виктория. — Все равно что обниматься с Аполлоном!

Амара елозит на деревянном сиденье. Как бы мало ни весила Дидона, держать ее на коленях слишком жарко. Натянутый над их головами навес защищает от солнца, однако в то же время превращает амфитеатр в теплицу. Здесь не только худшие, но и самые душные места. Шум голосов, эхом отдающийся от стен арены, превращает амфитеатр в улей.

— Во сколько ты встречаешься с Менандром? — спрашивает ее Дидона.

— После первой звериной травли.

— Должно быть, твой любовник неотразим, раз ты готова пропустить ради него гладиаторов, — говорит Виктория.

— Он мне не любовник.

— Прости, совсем забыла, что у тебя любовь с торговцем скобяным товаром.

Амара закатывает глаза под смех подруг. Они с Дидоной провели с Сальвием и Приском всего три ночи, но Виктория дразнит ее так, словно она закрутила головокружительный роман. Сейчас, перед встречей с Менандром, мысли о Сальвии вызывают в ней странные чувства. Она сблизилась со вдовцом почти случайно, благодаря совместному музицированию и его неожиданной чуткости. Но, несмотря на всю его доброту, она никогда не забывает о том, что он такой же клиент, как и все прочие.

По-настоящему ее влечет только к Менандру. Иногда она даже думает, что смогла бы его полюбить, хотя их отношения состояли лишь из кратких, урывочных встреч и переписки на стене возле «Воробья». Именно так он и дал ей знать о месте встречи: «Буду ждать тебя у вторых ворот, Тимарета. Пусть Фортуна улыбнется нам обоим!» Она в ответ предложила время, после чего часами мучительно раздумывала, не показалась ли слишком пылкой или равнодушной. Возможно, лучше было предложить встретиться до начала игр? Или потом, после одного из гладиаторских боев?

— Мы с Сальвием просто друзья, — говорит она.

— Если вы просто друзья, — замечает Виктория, — значит, ты будешь не против, если в следующий раз он решит поменяться и выберет Дидону?

Амару передергивает.

— Он бы так не поступил!

— А все-таки тебе неприятна эта мысль, правда?

— Я тоже считаю Приска своим другом, — приходит ей на выручку Дидона. — Просто они оба совсем не такие.

— Еще скажи, что из них любовники лучше, чем Галлий!

— Да пошла ты! — обрушивается на Викторию Бероника. — Если тебя поцеловал какой-то гладиатор, это еще не значит, что ты можешь весь день верховодить нами, как проклятая Венера!

Несколько более почтенных женщин, сидящих в ряду перед ними, неодобрительно ерзают на сиденьях, но ни одной не хватает смелости открыто выказать недовольство компании скандалящих шлюх.

— Оставь, — устало говорит Кресса. — Она вас просто поддразнивает.

Звучат фанфары, и гудящий улей слегка затихает, хотя и не настолько, чтобы ясно расслышать приветственные речи с заднего ряда. Снова вспомнив о Фуске, Амара представляет, как он, должно быть, наслаждался своим моментом славы в прошлом году. Возможно, сегодня он взял с собой сыновей или они еще слишком малы? Она никогда их не встречала.

Ликующие крики толпы оповещают о появлении бестиариев[26]. Трое мужчин потрясают оружием перед зрителями, купаясь в лучах славы, прежде чем столкнуться с опасностью. Отличить бойцов друг от друга с такого расстояния невозможно.

— Один из них — Келад? — растерянно спрашивает Амара.

— Еще чего! Станет он сражаться со зверями! — возмущенно отвечает Виктория. — Он боевой гладиатор!

Раздаются крики страха и восторга, и на арену выпускают животных. Девушки вскакивают, чтобы получше разглядеть происходящее.

— Что там за звери? — спрашивает Кресса, вставая на цыпочки. — Ничего не вижу.

— Тигры! — говорит Дидона. — Выпустили тигров!

Амара видит, как голодные поджарые звери кружат вокруг мужчин, стоящих спиной к спине в центре арены. Она никогда раньше не видела тигров, но узнает напряженные мускулы и медленную крадущуюся поступь готовых к прыжку кошек, преследующих добычу. Когда первое животное кидается на гладиаторов, Бероника хватает ее за руку. Тигр движется так быстро, что кажется, будто у бестиариев нет шансов спастись, но один из них ударяет его копьем, и раненый хищник, хромая, отступает. Еще один тигр бросается в атаку и сшибает другого мужчину на землю.

Зрители оглушительно ревут, и действо на арене разворачивается так стремительно, что Амара не успевает разобрать, что происходит. Бероника подпрыгивает на месте, Виктория что-то кричит, и в какой-то момент Амара понимает, что кричит вместе со всеми, хотя и не знает, кого поддерживает — мужчин или зверей. Всеобщая истерия захлестывает даже Дидону. Когда один из бестиариев спасает другого, прыгнув на спину свирепого тигра, как на лошадь, девушка победно вскидывает кулак.

Бестиарии и хищники постоянно меняются ролями, то обращаясь в бегство, то переходя в нападение. У Амары перехватывает дыхание от ловкости бойцов, грации тигров и кровавой жестокости травли. Она не может отвести взгляд от арены, пока не убивают последнего тигра. Их тела уволакивают с арены, оставляя на песке широкие красные полосы. Уносят также и одного из мужчин, залитого кровью из разорванного плеча. Оставшиеся двое бестиариев встают бок о бок и вскидывают руки, принимая обожание зрителей.

— Вряд ли раненый выживет, — громогласно произносит Виктория, перекрикивая гвалт. — Тигр почти оторвал ему руку!

— Его заменят? — спрашивает Дидона. — Или в следующей травле будет только двое бойцов?

— Если кто-то из бестиариев выбывает рано утром, их обычно заменяют, иначе травля закончилась бы слишком быстро, — говорит Кресса.

Несколько женщин встают, пользуясь перерывом, чтобы сходить в латрину.

— Думаю, мне пора, — говорит Амара.

— Не разбивай сердце торговцу скобяным товаром, — подшучивает над ней Виктория.

Дидона сжимает ее плечо.

— Удачи.

Амара спускается по внешним ступеням арены, замирая от волнения. Вдруг Менандр неверно ее понял и подумал, что она назначает встречу по окончании всех поединков со зверями? Что, если он не придет? Она быстрым шагом направляется к воротам, возле которых они договорились встретиться, и уже издали видит, что он ее ждет.

Наконец они встают лицом к лицу, и все остальное становится неважным.

— Не могу поверить, что ты правда пришла, — говорит он, беря ее за руку.

— И мне не верится, что ты здесь.

Долгое время они стоят и просто смотрят друг на друга, но потом Менандр со смехом прерывает молчание:

— Пойдем выпьем?

Они выходят на площадь, где с лотков продают еду, выпивку и сувениры. Амару больше не мучит ни жара, ни шум. Ее щеки болят от улыбок, и они смеются без причины, забавляясь всем, что видят. Какое-то время они бесцельно бродят по площади, но, вспомнив, зачем пришли, покупают бокал вина на двоих и хлеб и садятся в тени платанов у палестры. Они не единственная пара рабов, воспользовавшаяся свободными часами в этот редкий праздник, хотя вопли зрителей, возвещающие о начале следующей травли, увлекают часть зевак назад к арене. Все это время Менандр не отпускал ее ладонь, и, когда они садятся, он обнимает ее за талию. Положив голову ему на плечо, Амара слышит, что его сердце бьется так же быстро и взволнованно, как и ее.

— Я бы понравился твоему отцу? — спрашивает он.

— Не знаю, — спрашивает она, удивляясь прямоте его вопроса.

Менандр смеется.

— Пожалуй, это лучше, чем «нет».

— А я твоему?

— Думаю, дочь врача его бы больше чем устроила.

— Моим родителям пришлось бы не по душе наше поведение.

— Да, полагаю, что ты права. — Менандр крепко прижимает ее к себе на случай, если она решит почтить покойных родителей, отсев подальше. Какое-то время они молчат, и Амара подозревает, что он, как и она, думает обо всем, чего они лишились. — Теперь мне нечего тебе предложить, — говорит он. — Я не унаследую лавку, и я несвободен.

— Думаю, ты согласишься, что я могу предложить тебе еще меньше, — шутя отвечает Амара, но собственные слова отдаются болью в ее сердце. Ей никогда уже не стать прежней и не вернуть свою старую жизнь.

— Ну не знаю, — с улыбкой говорит он. — На рынке за тебя дали бы раз в пять больше, чем за меня.

— К счастью, сегодня никто никого не покупает.

— Нет, — говорит он и быстро, словно боясь потерять решимость, наклоняется к ней для поцелуя.

«Вот каково по-настоящему желать мужчину, — думает Амара в его объятиях. — Вот что значит счастье».

— Все в порядке? — Менандр отстраняется и с тревогой вглядывается в ее лицо. — Надеюсь, я тебя не расстроил?

Амара понимает, что дрожит.

— Нет, ты меня не расстроил! — говорит она, успокаивающе притягивая его к себе. — Я просто чувствую… — Она прерывается, не находя слов, чтобы передать охватившие ее счастье и боль. Менандр смотрит все так же обеспокоенно, и она снова пытается объясниться: — Я настолько привыкла ничего не иметь, что… Теперь, когда у меня внезапно что-то появилось, когда я что-то почувствовала, мне… — Она умолкает на полуслове.

— Радостно и грустно?

— Да, потому что нам не принадлежит ничего, даже счастье.

— Тимарета, даже рабы имеют право на счастье. Чувства — это единственное, что принадлежит нам самим. — Он передает ей маленькую фляжку вина, и она делает глоток. — Знаю, этот день короток, но он наш, он принадлежит только нам.

— Хочешь сказать, чтобы я не тратила его впустую?

— Нет, потому что наш разговор не пустая трата времени, — произносит он, забирая у нее фляжку. — Сегодня никто не указывает нам, что делать. Ты можешь не сдерживать свои чувства. Впрочем, я надеюсь, что тебе снова захочется меня поцеловать, — добавляет он, помолчав.

Она смеется.

— Да, пожалуй.

— А еще я хочу, чтобы ты рассказала о своем пении, — говорит он, откидывая волосы с ее плеч. — Вы с Дидоной посещаете столько пиров. Я уже боялся, что ты теперь слишком важная особа, чтобы со мной встретиться.

— Ну что ты! — восклицает она. — И потом, не было бы никакого пения, если бы ты не заполучил для меня лиру.

— Я сделал это в собственных интересах. Просто хотел послушать, как ты играешь, — произносит он, прижав ее к себе.

Его страстность будит в ней невольное отторжение. Амару слишком часто вожделели другие мужчины, и любые воспоминания о пережитом насилии вызывают боль. «Но это Менандр!» Она обхватывает ладонью его щеку, чтобы напомнить себе, кто он, напомнить, что она с ним по собственной воле.

— Хотелось бы мне, чтобы мы познакомились в нашей прошлой жизни.

— Я знаю.

— Сколько я ни пытаюсь сохранить в душе прошлую себя, ее больше не существует. На днях я вспоминала свою мать. Что она подумала бы обо мне, встреться мы сейчас? Но она бы меня не узнала. Я и сама не узнала бы себя. — Слова льются из нее бурным потоком, и Амаре остается лишь надеяться, что они не звучат как бессмыслица. Она сама не знает, зачем говорит все это Менандру, но ей отчаянно хочется быть понятой. — Иногда я думаю, что тебе еще тяжелее. Потому что моя жизнь круто изменилась, от прошлого не осталось ничего. Но ты… ты словно живешь по ту сторону зеркала.

— Ты о том, что я из сына гончара превратился в раба гончара?

— Да.

— Это тяжело. Но я знаю, что моя жизнь не тяжелее твоей. — Он берет Амару за руку и снова прикладывает ее к своей щеке, накрыв ее пальцы своими. — Впрочем, ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю.

— Мне так многого не хватает. — Она вздыхает, но потом улыбается, стараясь поднять им обоим настроение. — Прежде всего еды.

— Ох уж этот итальянский сыр! — морщится Менандр. — Чем они только кормят своих коз?

— А ужасный рыбный соус, которым они поливают любое блюдо!..

— Даже самой пресной фасоли можно придать остроты с помощью гнилых анчоусов.

— А хлеб словно замешан на песке.

— И в самом деле, что же они кладут в муку? — озадаченно спрашивает Менандр.

— Я скучаю по маминому рагу.

— Я тоже. — Он с хитринкой поглядывает на нее. — Уверен, что рагу моей матери было вкуснее.

— Никто не готовит рагу лучше, чем женщины из Афидны.

— Хочешь мне это доказать?

— Возможно.

Менандр целует ее, и на сей раз ее чувства не омрачаются ни единой тягостной мыслью.

* * *

В лупанарии время тянется бесконечно, но день, проведенный с Менандром, будто пролетает мгновенно, хотя прошло уже несколько часов.

— Амара! Вот ты где! Мы же договорились встретиться после второго боя гладиаторов! Мы бродим тут целую вечность!

Раньше она никогда не испытывала сожаления при виде Дидоны, но сейчас у нее тоскливо ноет сердце. Она поднимает взгляд на четырех собравшихся вокруг нее подруг и безотчетно сжимает ладонь Менандра.

— Не может быть, что уже пора возвращаться!

— И не говори! — возмущенно соглашается Виктория. — Келад еще даже не выходил!

Феликс велел им всем уйти заблаговременно, чтобы не попасть в толпу и успеть обслужить многочисленных клиентов, желающих отметить праздник в лупанарии. Вероятно, бой Келада, самого прославленного гладиатора, отложили до конца игр.

Менандр кладет ладонь на ее плечо.

— Мы скоро увидимся, — нежно говорит он.

— Но это же неправда! Сам знаешь, что это не так!

Он обнимает ее и крепко прижимает к себе.

— Однажды мы снова проведем целый день только вдвоем. Обещаю. Даже если придется ждать до самых Сатурналий.

— Амара, — напоминает Кресса. — Нам нельзя опаздывать.

Амара не прощается с Менандром, и он тоже не произносит «прощай». Она отпускает его руку, встает и идет прочь, зная, что вскоре ее ждет привычный кошмар, и задыхаясь от мучительной боли. Ей невыносимо обернуться. Проще ничего не чувствовать, ничего не хотеть. Какой прок хотеть и любить, если у тебя нет свободы выбора?

Дидона берет ее за руку.

— Я с тобой, — говорит она, сжимая пальцы Амары.

Глава 21

Ибо жить — значит бодрствовать.

Плиний Старший. Естественная история

Лоток с цветами и гирляндами расположен на тенистой стороне улицы, но день выдался таким жарким, что многие из них уже начинают увядать. Амара и Дидона перешептываются, выбирая самые свежие из стоящих в ведрах с водой цветов. За ними пристально наблюдает торговец.

— Стоит ли нам потратиться на лилии?

— Пожалуй, нужно хорошенько постараться, если мы хотим, чтобы Аврелий пригласил нас снова.

Они побывали в доме торговца вином всего дважды. Аврелий дружит с Фуском, но не с Корнелием, и у него более изысканный вкус. Уж он-то ни за что не устроил бы в своем саду тайный лупанарий.

Они покупают лилии и медленно идут назад. Улицы менее запружены, чем обычно: никому не хочется выходить под жаркое солнце без острой необходимости, и, судя по прошлой ночи в лупанарии, половина Помпеев страдает от похмелья. Амара потирает предплечье, на котором ночью оставил синяк один особенно агрессивный клиент. Вечером будет непросто скрыть кровоподтек.

— Тебе уже лучше? — Дидона озабоченно поглядывает на ее предплечье. — Знаю, ночью тебе тяжело пришлось.

— Мне почти жаль, что мы с ним вообще увиделись, — говорит Амара, и они обе понимают, что речь не о клиенте, но ей слишком больно произносить имя Менандра. — После нашей встречи мне стало только хуже.

— Я сказала то же самое Никандру.

— Значит, у вас тоже вчера было назначено свидание? — спрашивает Амара, удивляясь, что подруга ни разу об этом не упомянула.

Дидона кивает, и девушки прерывают беседу, пропуская проезжающую повозку. Приходится прижаться к стене, чтобы их не накрыло облако пыли.

— Что мы можем друг другу дать? — спрашивает Дидона, когда они снова начинают идти. — Разве что мимолетное утешение. Если люди не могут быть вместе, какой смысл изводить себя и притворяться, что это не так? Прости, — добавляет она при виде страдающего лица Амары. — Мне действительно неясно, что тебе дает любовь к Менандру. Я бы еще поняла, если бы на его месте был Сальвий. Как знать, может, однажды он тебя купит. По крайней мере, это возможно. Но такой же раб, как ты… Как бы ему ни хотелось, ему нечего дать женщине.

— Я знаю, — говорит Амара, стараясь не вспоминать объятия Менандра и искры смеха в его глазах. — Знаю, что нечего.

— Как думаешь, Сальвий когда-нибудь тебя купит?

— Нет. То есть я, конечно, об этом задумывалась, — признает она. — Но надо слышать, как он рассказывает о Сабине, ее застенчивости и великой добродетели. Он не из тех, кто станет держать конкубину, а в качестве жены я и подавно ему не подхожу. А как насчет Приска? — неуверенно спрашивает она.

— Никаких шансов! — смеется Дидона. — Что он будет со мной делать? Держать в доме Сальвия, как тайную любовницу? У него и без того есть такая возможность.

Они подходят к лупанарию и стучат в покои Феликса. Дверь открывает нахмуренный Парис.

— Хозяин занят.

— Не важно, — отвечает Амара, нетерпеливо толкая дверь. — Мы пришли порепетировать перед вечерним выступлением. Феликс знает.

— Не обязательно быть стервой и выбивать дверь! — злобно говорит Парис и отходит в сторону, пропуская их внутрь.

— Неужели ему не бывает одиноко? — шепотом спрашивает Дидона, когда они оказываются наверху лестницы. — По-моему, у него совсем нет друзей.

— С такими замашками это неудивительно, — не потрудившись понизить голос, отвечает Амара.

Феликс хранит ее лиру в небольшой гостиной рядом со спальней. Едва войдя, они понимают, что он не один. У него Виктория. Ее экстатические стоны ни с чем не спутаешь, хотя для хозяина она, похоже, вкладывает в них особенную страсть.

Дидона останавливает Амару на пороге, схватив ее за плечо.

— Ты уверена, что нам следует здесь находиться? — шепотом спрашивает она.

— Мы слушаем ее крики каждую ночь.

— Да, но сейчас все иначе, ведь она не знает, что мы здесь!

Их перешептывание прерывается звуком, который они никогда прежде не слышали.

— Это что, Феликс? — ошеломленно спрашивает Амара.

Они забывают о сомнениях и превращаются в слух, изумленно глядя друг на друга. Стоны наслаждения, несомненно, исходят от Феликса.

— Поверить не могу! — говорит Дидона. — В постели со мной его лицо обычно не выражает такого блаженства. — Она надменно задирает нос, пародируя Феликса, и с брезгливым презрением смотрит сверху вниз на воображаемую женщину.

Амара фыркает от смеха и тут же зажимает рот ладонью. Девушки пытаются сдержать смешки, но вскоре уже давятся от беззвучного хохота.

— Я люблю тебя, я готова умереть за тебя… Я люблю тебя, люблю…

— Она ужасно переигрывает! Неужели он на это купится? — говорит Амара.

Судя по звукам, доносящимся из соседней комнаты, до сих пор они изрядно переоценивали проницательность Феликса.

Амара и Дидона замирают в ожидании, и наконец крики и стоны обрываются, но Виктория продолжает признаваться хозяину в безграничном обожании.

— Я так тебя люблю, ты для меня важнее всего на свете… Я люблю тебя, люблю…

В ее униженном, умоляющем голосе почти чувствуются слезы. Феликс тихо отвечает что-то успокаивающее.

— Вот так притворщица, — шепчет Амара. — Похоже, он принял все за чистую монету!

— Не стоит нам это слушать, — с заметной неловкостью говорит Дидона, на цыпочках выходит в коридор и шумно распахивает дверь, делая вид, что они только что вошли. — Сначала оденемся или хочешь сразу начать играть? — громко спрашивает она.

Голоса за стеной мгновенно замолкают. Амара и Дидона, усиленно топая, достают из сундука свою одежду и начинают исполнять первую песню. Раздетый до пояса Феликс открывает дверь, не выказывая при виде них никакого удивления.

— Можешь идти, — говорит он, оглянувшись через плечо.

Из спальни выскальзывает кое-как одетая Виктория с мокрым от пота и, возможно, слез лицом. Амара пытается встретиться с ней взглядом и подмигнуть, но она, пряча глаза, выходит в коридор и неслышно закрывает за собой дверь.

Амара скромно возлежит на мягком ложе Аврелия и мысленно благодарит богов за то, что они с Дидоной решили собрать свои просвечивающие одежды складками, чтобы выглядеть попристойнее. Сегодня она сидит не с Фуском. На сей раз Аврелий, очевидно, из забавы отвел ей место рядом с одним из своих самых старых друзей — адмиралом флота Плинием.

Это человек с суровым взглядом, седеющими темными волосами и твердым подбородком. Аврелий пытается вытянуть из него какие-нибудь забавные случаи из военной жизни, но Плиний, похоже, относится к редкому типу людей, которые склонны скорее к молчаливому созерцанию, чем к рассказам о себе.

— Я с удовольствием, — отвечает он на предложение Аврелия устроить ему развлекательную экскурсию по своим виноградникам. — Но боюсь, что ты найдешь меня весьма скучным спутником. Я надеюсь отправиться вглубь страны, к Везувию, чтобы увидеть некоторые редкие растения. Хотя, разумеется, вино также является одним из предметов моих исследований.

— Вино надо пить, а не исследовать! — смеется Аврелий. — Но, если пожелаешь, можем проехаться и вглубь страны.

За весь вечер Плиний не сказал Амаре ни слова, если не считать скупого комплимента их с Дидоной исполнению Сапфо, поэтому ее удивляет, когда он обращается к ней напрямую:

— Ты не разделяешь точку зрения нашего хозяина?

— Прошу прощения? — растерянно переспрашивает Амара.

— Твое вино. Ты почти ни разу его не пригубила.

Амара смотрит на свой бокал, стоящий возле настолько же полного бокала ее собеседника.

— По-моему, пьянство сродни сну, а я предпочитаю жить с открытыми глазами.

Он пристально смотрит на нее.

— Интересно, — говорит он. — Наши взгляды совпадают.

Амара понимает, что ей удалось завладеть его вниманием, и старается поддержать беседу:

— Ты изучаешь медицинские свойства растений?

Плиний пренебрежительно дергает уголком рта.

— Хочешь рассказать мне об особом воздействии, которое они оказывают на женщин?

— Я говорила не о приворотных зельях, — вспыхнув, отвечает Амара. — Мой отец был последователем Герофила.

— Герофила? Может, ты и сама поклонница его работ? Почему бы тебе не положить его сочинения на музыку?

Гости, с насмешливым любопытством прислушивавшиеся к их разговору, посмеиваются. Амара перенесла от мужчин на подобных пирах немало оскорблений, выдаваемых за комплименты. Она понимает, что принимать слова этого человека так близко к сердцу глупо и нелепо, но ее сердце тяжело стучит в груди, и ей не удается смолчать в ответ.

— «Без здоровья и мудрость незавидна, и искусство бледно, и сила вяла, и богатство бесполезно, и красноречие бессильно», — повысив голос, говорит она по-гречески. — Я не положу Герофила на музыку, мой господин, но готова прожить жизнь в согласии с его мудростью.

— Я обидел тебя. — На лице Плиния отражается удивление, а не гнев. Он смотрит на нее так, будто с ним только что заговорила собака. — Прости. Ты ведь действительно могла читать Герофила. Чему из его трудов научил тебя отец?

При этом вопросе гнев Амары сразу же угасает. Она опасается, что слишком раскрылась.

— Мне не следовало столь дерзко позволять себе… — бормочет она.

— Конечно, следовало! Не спускай мне мою заносчивость! — раздраженно перебивает Плиний. — Довольно ложной скромности. Просто ответь на мой вопрос.

— Мой отец Тимай был врачом в Афидне, — говорит она. — Ему хотелось, чтобы кто-то ему читал, но у него не было сына. Поэтому ему читала я. — Плиний молчит, и она решается продолжить: — Его особенно интересовала выдвинутая Герофилом теория циркуляции крови. — Амара умолкает. — Можно? — Она берет Плиния за запястье и чувствует, как его пульс ускоряется от легкого прикосновения ее пальцев. — Это ритм твоей крови, задаваемый сердцем, — произносит она. — По крайней мере, так считал Герофил.

— Осторожно! Не позволяй ей отворить тебе кровь! — шутит один из гостей.

Амара отпускает запястье Плиния, и оба они смеются. Гости возвращаются к своим разговорам, и они с Дидоной встают, чтобы исполнить еще одну песню. Когда она возвращается на его ложе, Плиний молчит, но она чувствует, что он остро ощущает ее близость.

Она не удивляется, когда он решает уйти пораньше, но, прежде чем подняться, он снова обращается к ней:

— Возможно, твой хозяин согласится расстаться с тобой на неделю? Я бы хотел забрать тебя домой, — говорит адмирал таким обыденным тоном, словно просит всего лишь одолжить ему плащ.

Амара не сразу осознает, что он имеет в виду.

— Уверена, что он не станет возражать, — отвечает она.

— Хорошо.

Амара через всю комнату чувствует на себе взгляд Дидоны и одними глазами просит ее объяснить все Феликсу. Дидона кивает.

Когда она покидает залу с Плинием, гости провожают их ухмылками, но никому не хватает дерзости поддразнить адмирала. Смелее всех оказывается Аврелий.

— Желаю тебе восхитительной ночи, дорогой друг, — говорит он, красноречиво глядя на Амару. — Рад, что тебе понравился пир.

Плиний невозмутимо благодарит его, то ли не заметив двусмысленности, то ли намеренно оставив ее без внимания. Амара, держась на расстоянии, проходит вслед за ним через атриум и присоединяется к свите его рабов, один из которых уже держит в руках ее лиру. Привратник помогает ей надеть плащ, и она выходит на залитую лунным светом улицу.

Глава 22

Я провожу свои изыскания в свободное время, то есть по ночам, на случай если кто-то из вас думает, будто я прекращаю работать с заходом солнца!

Плиний Старший. Естественная история

Дом, куда приводит ее Плиний, находится недалеко от форума, в двух шагах от лупанария, но, переступив порог, Амара словно переносится в другой мир. Когда они попадают в атриум, перед ними оказывается изящный фонтан в виде фавна. В его струях отражается свет звезд, а воздух напоен ароматом жасмина.

— Мои друзья любезно предоставили в мое распоряжение свой дом, пока они в отъезде в Риме, — говорит Плиний, забирая у одного из рабов лампу и проводя Амару через сумрачную прихожую. — Сюда.

Они поднимаются по лестнице, идут по внутреннему балкону, и он распахивает какую-то дверь. В этой комнате, должно быть, с открывающимся видом на сад, особенно чувствуется запах жасмина. Откуда-то доносится плеск еще одного фонтана.

— Вот мы и пришли. — Плиний жестом приглашает ее войти.

Амара, ожидавшая, что его будут сопровождать рабы, с легкой опаской входит в комнату, стены которой расписаны морскими сценами: крошечные суда сражаются в живописных боях, над поверженным вражеским флотом поднимаются облака дыма. Возможно, Плиний гостит здесь регулярно, и комната расписана специально для него. По полу разбросаны дорожные сумки, набитые свитками и восковыми табличками. На широкой кровати лежит груда манускриптов, и Плиний бережно убирает их с постели.

— Пожалуйста, раздевайся, — говорит он и, отвернувшись, принимается раскладывать свои таблички.

Какой смысл соблазнительно обнажаться, если он на нее даже не смотрит? Амара снимает плащ, аккуратно складывает шелковое платье, распускает волосы и, красиво откинув их на одно плечо, присаживается на край кровати.

Плиний еще какое-то время просматривает свои записи, а потом поворачивается к ней с восковой книгой и стилусом в руке. Они глядят друг на друга.

— Можно рассмотреть тебя получше? — спрашивает он.

Амара теряется. Разве ее поза недостаточно сексуальна? Что именно он хочет увидеть? Она изгибает спину и надувает губы.

— Нет-нет, — говорит он. — Нет так. Просто приляг, чтобы я мог лучше тебя рассмотреть. Покажись мне целиком.

Она ложится на спину, с каждой минутой нервничая все больше. Плиний оглядывает ее с ног до головы и начинает увлеченно писать что-то на своих табличках. «Да он же ведет записи!» — внезапно понимает она. Ее разбирает смех, и приходится скрыть его за притворным кашлем.

— Можно? — спрашивает Плиний и, отложив таблички, подходит к Амаре. Он, сосредоточенно хмурясь, проводит ладонями по всему ее телу. Прикоснувшись к синяку на ее предплечье, он досадливо ворчит что-то себе под нос. Когда он дотрагивается до нее между ног, она вздрагивает, не зная, чего ожидать, но его ладонь задерживается там не дольше, чем на ее локте и подбородке.

— Рад, что ты не удаляешь все свои волосы, — одобрительно говорит он. — Отвратительное обыкновение. — Он поглаживает ее голень. — Впрочем, здесь у тебя все гладко. Так и надо. Спасибо, — говорит он, садясь на кровать. — Теперь можешь сесть.

Амара повинуется и садится поодаль от адмирала. Пожалуй, ее рассказам об этой ночи не поверит даже Виктория.

— В целях своих исследований я беседовал со многими куртизанками, — говорит он, возведя ее до привилегированного статуса, которым, как им обоим известно, она не обладает. — Мне было бы интересно услышать, что ты знаешь о травах. И о приворотных зельях я, к твоему сведению, спрашивал без издевки.

— Что бы ты хотел узнать? — спрашивает она.

Он с готовностью склоняется над табличками.

— Известны ли тебе средства для предотвращения беременности?

— Я ввожу губку и, когда могу себе это позволить, вымачиваю ее в меде. Я использую ее как барьер. Отец позволял мне читать все сочинения Герофила, включая труд по акушерству. Он считал, что эти знания пригодятся мне после замужества.

Плиний кивает.

— Весьма разумно. Значит, ты не пользуешься никакими амулетами?

— Нет, хотя некоторые девушки из моего заведения полагаются на них. Еще одна подмывается вином и уксусом. Певица, выступавшая со мной сегодня вечером, тоже пользуется губкой.

Плиний записывает все, что она сказала, на восковой табличке.

— Как ты стала… куртизанкой?

— Какая часть истории тебя интересует?

— Я хочу знать все, что с тобой произошло, — нахмурившись, отвечает он. — Когда-то ты читала Герофила своему отцу в Аттике, а теперь вот оказалась в Помпеях. Я бы хотел услышать все.

Плиний просит ни больше ни меньше чем обнажить перед ним всю свою жизнь. Возможно, ей было бы проще заняться с ним сексом.

— Мой отец был врачом в Афидне, — говорит Амара. — Я была его единственным ребенком. Он умер, когда мне было пятнадцать лет. Заразился от одного из пациентов. Несколько лет мать пыталась прокормить нас обеих, а когда это стало невозможно, продала меня бывшему пациенту отца в качестве домашней рабыни.

— Погоди-ка. — Плиний вскидывает руку. — Это какая-то бессмыслица. Почему твоя мать просто не попыталась как можно быстрее выдать тебя замуж? Учитывая твой возраст, твои родители в любом случае должны были ожидать, что ты скоро выйдешь замуж. Ты была единственным ребенком, значит, должна была иметь приданое.

Своим вопросом ему неизбежно удалось затронуть самую постыдную и болезненную для Амары часть ее жизненной истории.

— Мой отец не всегда брал плату с пациентов, — отвечает она, даже сейчас чувствуя потребность оправдать его небрежение. — Его должники так с нами и не расплатились. Кроме того, у него самого были значительные долги. Мать потратила мое скромное приданое на наше пропитание.

Плиний выходит из себя от возмущения.

— Они были непростительно нерадивы! Оба! — Он замечает боль, исказившую ее лицо. — Нет, прости, продолжай. Тебя продали как домашнюю рабыню. Что было потом?

— Моя мать положила уплаченные за меня деньги к моим вещам, — говорит Амара, желая по крайней мере очистить мать от обвинений в жадности. — Но мой новый хозяин забрал их и сделал из меня не домашнюю рабыню, как обещал, а конкубину. — Плиний закатывает глаза, словно изумляясь их с матерью простодушию. — Я прожила у него около года, но потом его жена стала ревновать и продала меня как шлюху. Меня отвезли в Поццуоли и продали на рынке сутенеру, который держит городской лупанарий. И вот я здесь.

— Умственные путешествия всегда превосходят странностью телесные, — загадочно произносит Плиний. — Как тебе удалось приспособиться? Ведь в юности ты, должно быть, ожидала стать… Кем? Почтенной женой? Матерью?

— Я знала, что в этом состоит мой долг.

— Чего же ты в таком случае хотела?

— Мои желания были пустыми мечтами, — говорит она. Плиний фыркает, досадуя на ее уклончивость. Амара сдается. — Я хотела стать врачом, — произносит она. — Как мой отец. Я просто предполагала, что это случится, потому что он так часто просил меня ему читать. Я не понимала, как все обстоит на самом деле. Но однажды я упомянула об этом, и он объяснил, что это, разумеется, невозможно.

— Это не совсем верно, — отвечает Плиний. — Разумеется, ты не смогла бы практиковать медицину, подобно отцу, но даже среди женщин всегда существовали ученые и философы, жившие в целомудрии. Особенно в Аттике. Однако я понимаю, почему его беспокоило такое отклонение от существующего порядка. Впрочем, — бормочет он, очевидно, по-прежнему раздражаясь на ее родителей, — им тем более следовало скопить тебе на приданое. — Он, отложив таблички, оглядывается на свои книги. — Насколько хорошо ты читаешь вслух?

— Довольно хорошо.

— Прекрасно. Можешь немного помочь мне, пока ты здесь, — он переходит на греческий. — Если хочешь, можем даже почитать Герофила. Я намерен включить его в свою «Естественную историю».

У Плиния ужасный акцент, но по-гречески он говорит безупречно.

— С большим удовольствием, — с улыбкой отвечает она. — Мне бы очень этого хотелось.

Он тоже улыбается, явно получая удовлетворение от их совместного вечера.

— Что ж, следующие несколько часов я буду читать, — говорит он, вставая с кровати. — Пусть тебя это не беспокоит. Можешь спокойно лечь спать, пока я работаю.

— Где бы ты хотел, чтобы я… спала?

— На кровати, конечно, — с мимолетным раздражением говорит Плиний и садится за стол, откуда может видеть ее.

Амара ложится под покрывало и, прикрыв глаза, наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Плиний, довольный, что она уснула, возвращается к своим манускриптам и забывает о ее существовании. Она твердо намеревается не засыпать, но шорох пергамента, плеск фонтана и запах жасмина так убаюкивают, что вскоре она уже дремлет.

Полусонная, Амара чувствует, как он проводит пальцами по ее волосам.

— Ты почти не оставила мне места, — шепчет он.

С нее мгновенно слетает сон.

— Прости! — испуганно вскрикивает она, осознав, что, должно быть, раскинулась по всей кровати, и поспешно ложится на другую сторону.

Плиний устраивается в постели рядом с ней.

— Крепкий сон — это драгоценный дар, — только и говорит он.

Они лежат друг подле друга в темноте. Амара не может определить, ночь сейчас или уже утро. Судя по полной неподвижности и неглубокому дыханию Плиния, он тоже не спит. Амара понятия не имеет, чего он хочет, но решает, что лучше предположить очевидное, чем нанести ему обиду. Она придвигается к нему и нежно кладет ладонь ему на предплечье.

— Я так благодарна, что ты меня пригласил, — говорит она.

— Ты восхитительная девушка, — отвечает он.

Амара чувствует, что он на нее смотрит, но его лицо скрыто мраком. Она наклоняется и приникает к нему поцелуем. Его губы сухи, как бумага. Плиний не отвечает на поцелуй, но и не отталкивает ее. Она расслабляется, лежа на его теле и поглаживая ладонью его бедро. Он тут же останавливает ее, поймав за запястье.

— В этом… нет необходимости.

— Я всего лишь хочу доставить тебе удовольствие, — говорит она, отодвигаясь. — Прости, что позволила себе лишнего.

— Понимаю, — говорит он и, поцеловав ее ладонь сухими губами, отпускает ее запястье. — Но в этом нет необходимости. Я рад уже одному твоему присутствию. — Он кладет руку ей на талию. Хотя они почти не соприкасаются телами, он лежит так близко, что она видит в темноте блеск его глаз и чувствует его теплое дыхание. — Какая у тебя чудесная, мягкая кожа, — произносит он.

Амара лежит не шевелясь, решив, что, возможно, Плиний сам хочет выступить в роли соблазнителя, но его ладонь становится все тяжелее, а дыхание — глубже. Она понимает, что он уснул.

Она осторожно убирает его руку со своей талии, кладет ее на кровать и, слегка отстранившись, чтобы не задеть его во сне, закрывает глаза. Пожалуй, впереди ждет очень приятная неделя.

Глава 23

Никакая другая часть тела не выдает состояния духа столь явно. Это верно для всех животных, но для человека в особенности; иначе говоря, по глазам заметны признаки самоограничения, сострадания, жалости, ненависти, любви, горя, радости; по сути, глаза — это окна души.

Плиний Старший. Естественная история

Амара просыпается, почувствовав, что Плиний гладит ей волосы. Она открывает глаза и встречается с ним взглядом. В безжалостном дневном свете морщины на его лице проявляются заметнее. Его обнаженную грудь покрывают седые волосы. Он необычайно пристально смотрит на нее. Остается лишь гадать, как долго он за ней наблюдал.

— Я очень рад, что ты не красишь волосы по примеру многих глупых женщин, — говорит он вместо приветствия. — Они такого чудесного естественного оттенка. Мягкие, как беличья шерсть. — Он нагибается и сухо целует ее в нос.

Он ведет себя настолько нежно и в то же время жутко, что Амара не знает, что сказать.

— Спасибо, — выдавливает она, надеясь, что он скоро перестанет над ней нависать и она сможет сесть и отодвинуться.

Плиний снова наклоняется, на сей раз чтобы поцеловать ее в лоб. Потом он садится прямо, перекинув ноги через свой край кровати.

— Сегодня утром мне нужно писать, — говорит он, одеваясь и снова, к ее удивлению, не прибегая к помощи рабов. — Но я хочу, чтобы днем ты мне почитала. А пока можешь взять пару свитков и подышать свежим воздухом в саду. Секунд принесет все, что тебе может понадобиться; он знает, что ты останешься на неделю. — Заметив, что она собирается надеть свое прозрачное шелковое платье, он замирает. — Надеюсь, ты не собираешься ходить в этом?

— Ничего другого у меня нет, — отвечает она, удивляясь, как такой умный человек может быть настолько бестолков.

— Да, и впрямь. — Он рассеянно озирается, будто ожидая, что из одной из его дорожных сумок возникнет приличная женская одежда. — Пока придется удовольствоваться этим. Может… — Он хмуро смотрит на нее. — Может, как-то побольше его присборишь?

Амара, не найдясь с ответом, начинает одеваться. Пока она выбирает манускрипт или, скорее, принимает выбранную им стопку свитков, он суетится вокруг нее и провожает до двери, с нетерпением ожидая ее ухода, чтобы сесть за работу. Она попадает на внутренний балкон, под которым простираются великолепные сады.

— Просто спустись по лестнице, — говорит адмирал, неопределенно махнув рукой, и исчезает в кабинете.

Амара, как завороженная, медленно спускается в сад. Еще по-утреннему свежо, но голубое небо обещает, что день будет знойным. Воздух напоен сладким ароматом незнакомых ей цветов, фонтан искрится брызгами, негромко, мерно падающими, словно чьи-то легкие шаги. Балкон верхнего этажа составляет часть тенистой колоннады, под которой стоят скамьи с разбросанными на них удобными подушками. Она останавливается как вкопанная, не веря глазам. Сегодня все это принадлежит ей. Можно просто сидеть, читать и любоваться на этот прекрасный сад.

— Закуски, госпожа?

На вежливом расстоянии стоит мужчина — возможно, тот самый Секунд, о котором упоминал Плиний.

Смутившись его формальным обращением, Амара прижимает свитки к груди и старается прикрыть тонкое платье.

— Это было бы очень любезно с твоей стороны, спасибо.

Мужчина уходит, и она садится на одну из скамей, стоящую напротив фонтана. В тени немного прохладно. Она рассматривает свитки, которые вручил ей Плиний. Оба они написаны по-гречески. С сочинениями Гомера она уже знакома, хотя ее семья владела лишь двумя частями «Одиссеи», но «Аргонавтику» Аполлония видит впервые. Она бережно разворачивает свиток и начинает читать, когда тот же мужчина возвращается с подносом и пледом.

— Я подумал, что тебе, возможно, холодно, — говорит он.

— Большое спасибо за заботу, — отвечает Амара, накрыв пледом плечи. — Ты Секунд?

— Да.

— Я Амара. Приятно познакомиться.

Секунд едва заметно улыбается уголком рта, но остается подчеркнуто учтивым.

— Мне тоже приятно познакомиться, госпожа Амара.

— Спасибо, — повторяет она, когда он ставит поднос на столик у скамьи. — Ты не знаешь, какая музыка нравится адмиралу? Я надеюсь поиграть ему позже; он был ко мне так добр. Я бы очень хотела спеть ему песню, которая бы ему понравилась.

— Я уверен, что адмирал рад будет послушать любую песню, которую ты пожелаешь ему спеть, — серьезно говорит Секунд. — Ведь он охотно пригласил тебя погостить. — Он с поклоном удаляется.

Дождавшись его ухода, Амара окидывает голодным взглядом поднос с бутербродом из мягкого крошащегося хлеба с медом, стаканом воды и тарелкой абрикосов и тернослив. Постаравшись не есть слишком быстро и жадно, она встает, чтобы сполоснуть пальцы в фонтане: Плинию не понравится, если на его пергаменте останутся пятна от меда или слив. Потом она снова со вздохом садится на подушки и принимается за «Аргонавтику».

Амара проводит несравненное утро. Такого покоя и роскоши она не знала даже в отцовском доме. Секунд приносит еще один поднос с легкой едой — сыром, оливками, ломтем хлеба и бокалом сладкого вина, — но больше никто ее не тревожит. Она читает и гуляет по саду, разглядывая цветы и любуясь жасмином, запах которого, как ей известно, вечером станет еще слаще. Амара смотрит на картины, украшающие колоннаду: утонченные садовые сцены, диких птиц в полете, голубя, сидящего на фонтане, неотличимом от настоящего, оживляющего своим плеском сад. Она знает, что где-то рядом находится суетливая улица, но шум почти не проникает сквозь стены.

Ближе к вечеру, когда каждый уголок сада согревается под солнцем, Амара снимает принесенный Секундом плед. Она уже начинает немного беспокоиться, что Плиний о ней забыл, когда он выходит к ней в сад. За ним следует раб с сундуком в руках.

— Как тебе понравились сады? — спрашивает он, усаживаясь рядом с ней в тени колоннады.

— Они прекрасны, — говорит Амара. — Я никогда не была так счастлива.

Он с довольным видом кивает.

— Теперь можешь почитать мне, и я решу, нравится ли мне слушать твой голос, — говорит он. Раб протягивает ей свиток. — Я принес «О пульсах» Герофила. Мне в любом случае необходимо изучить этот текст. Очень кстати, что ты с ним уже знакома.

Свиток, который разворачивает Амара, в тысячу раз тоньше, чем манускрипт из дома ее отца, но ее переполняют глубокие чувства.

— Какую часть ты предпочитаешь? — спрашивает она.

— Читай с начала, — сухо говорит Плиний. — Я обычно полагаю этот подход самым рациональным.

Амара начинает читать. Этот текст более полный, чем тот, что был у ее отца, но фразы и их порядок ей знакомы. Она словно повторяет молитву, обращенную ко всему, что когда-то было ей дорого. Через несколько минут Плиний перестает делать заметки и останавливает ее.

— Вернись немного назад, — произносит он. — Всего на пару строк.

Амара повинуется, и он удовлетворенно кивает. Еще несколько часов она читает без перерыва, изредка отвлекаясь, лишь чтобы сделать глоток воды, принесенной усердным Секундом. Наконец наступает пора ужинать.

— У тебя музыкальный голос, — замечает Плиний. — Не слишком надоедливый. Я вижу, почему твой отец находил тебя полезной. Я не могу подолгу слушать голоса большинства женщин, но твой меня вполне устраивает.

— Ты позволишь мне для тебя спеть? — спрашивает она.

— Пожалуй, я не из тех, к кому стоит обращать любовные песни Сапфо, — говорит он с доброй насмешкой в голосе.

— Я и не собиралась, — отвечает она. — Когда-то я пела родителям о встрече Навсикаи с Одиссеем и подумала, что эта песня может понравиться и тебе.

— Что ж, сделай одолжение, — соглашается он больше из вежливости, чем из желания.

Амара и Плиний вдвоем ужинают в саду, не посчитав нужным переходить в столовую. Он спрашивает ее мнение об «Аргонавтике» и описанной Аполлонием любви Ясона и Медеи. Амара радуется, что успела прочесть достаточно для поддержания беседы. После еды один из рабов приносит ей лиру, и она играет адмиралу мелодию, напоминающую ей о детстве и ласковых взглядах родителей.

Закончив, она выжидающе поглядывает на Плиния с надеждой, что ей удалось доставить ему удовольствие, но видит на его лице лишь глубокую печаль.

— Твои родители оказали тебе плохую услугу, Амара, — говорит он. — Ты чудесная девушка. Они должны были позаботиться о твоем приданом.

— Пожалуйста, — произносит она. — Они оба мертвы. Я не могу думать о них плохо.

Плиний согласно кивает.

— Понимаю. Прости.

Когда в саду становится слишком темно и прохладно, они возвращаются в спальню Плиния. В комнате разбросано еще больше свитков, чем утром.

— Ах да, совсем забыл, — говорит он, показывая на стопку женской одежды. — Я велел найти тебе более подходящие вещи.

— Спасибо, — благодарит она, борясь с искушением сразу же их рассмотреть. — Я надену это завтра. Ты очень добр.

Он наблюдает, как она обнажается, с тем же пристальным вниманием, с каким смотрел не нее утром. Амара надеется, что он хочет ее и не станет отвергать ее ласки этим вечером. Она понимает, что влюблена не в Плиния, а в сады, во всю его красивую жизнь, но может сосредоточить свое желание лишь на нем самом. Вопреки всем ее усилиям соблазнить его раздеванием, он не присоединяется к ней в кровати, а снова садится за работу.

— Могу я тебе почитать? — спрашивает она.

— Ты, должно быть, устала, — отвечает он. — Я не ожидаю, что ты станешь проводить все ночи за чтением.

— Пожалуйста, — произносит она. — Мне бы самой этого хотелось.

После секундного колебания он протягивает ей свиток.

— Отсюда, — говорит он, указав ей строку большим пальцем.

На сей раз Секунд не появляется, чтобы принести Амаре стакан воды, а трактат о растениях ей незнаком. Хуже того, почерк писца почти неразборчив. Несколько раз, запнувшись на очередном предложении, она слышит нетерпеливое цоканье Плиния, но продолжает читать, пока ей не начинает казаться, что она вот-вот потеряет голос или уснет от изнеможения. Наконец он удовлетворяется услышанным и начинает готовиться ко сну.

— Вижу, что мы оба предпочитаем бодрствовать как можно дольше, — говорит он. — Сон всегда кажется мне подобием смерти.

Когда Плиний ложится рядом с ней, она придвигается поближе, надеясь, что он ее обнимет, но этого не происходит.

— Я никогда прежде не слышал имени Амара, — говорит он, лежа лицом к ней в темноте. — Полагаю, это не твое настоящее имя.

— Его дал мне хозяин, — отвечает она, и при упоминании Феликса к ее сердцу подступает холод. — Он сказал, что в нем смешались любовь и горечь.

— Да, amare, amarum, — говорит Плиний. — Довольно поэтично для сутенера.

Как и прошлой ночью, Плиний кладет ладонь на ложбинку ее талии, и Амара начинает бояться, что он уснет. Она подается к нему, чтобы его рука соскользнула ей на поясницу, и приникает к нему поцелуем. Губы Плиния все так же сухи и неподвижны. Она снова целует его, пытаясь представить на его месте страстного Менандра, но он мягко отталкивает ее.

— Я просто хочу тебе угодить.

Она бессчетное количество раз повторяла эту заученную фразу клиентам, но сейчас в ее голосе звучит униженная мольба.

— Я тобой доволен, — говорит он, словно утешая дитя. — Мне нравится смотреть на тебя; ты очень красива. — Он медленно проводит пальцами по ее волосам так же, как когда разбудил ее поутру. — Больше мне ничего не нужно.

«Наверное, он импотент», — думает она. Эта мысль не беспокоит ее, но и не утешает. Кровать настолько удобна, а Амара так обессилела, что не может больше размышлять о мотивах Плиния. Он гладит ее по волосам, и она засыпает.

Время скользит сквозь ее пальцы, будто шелковая лента. С каждым часом в гостях у адмирала Амара, изо дня в день окруженная удовольствиями, все больше влюбляется в его жизнь. Она в одиночестве принимает ванны в частной купальне, ест досыта, не думая о стоимости пищи, каждое утро ее изящно причесывают. Она постепенно воссоединяется с собственным телом. Никто не прикасается к ней без позволения и уж тем более не смеет ее ударить. В здешнем прекрасном саду ее безобразное существование в лупанарии начинает казаться сном. Впрочем, Амара знает, что оно не менее реально, чем бледнеющий синяк на ее руке.

Плиний становится средоточием всех ее надежд. Ей ни разу не удалось провести с ним так же много времени, как в первый день, — он часто принимает гостей или ужинает у друзей, — но каждый вечер она читает ему и засыпает под тяжестью его ладони. Она сидит в тени колоннады и молчаливо наблюдает за его гостями, стараясь изучить его привычки и взгляды и стать незаменимой. Амара говорит себе, что он будет хорошим хозяином, и воображает свою жизнь в качестве его скрибы[27]. Даже если он потеряет к ней интерес, если она превратится в полузабытую прекрасную вещицу в его доме, такое же украшение, как цветы и фонтаны, ему по-прежнему будет полезен ее голос, он по-прежнему будет к ней добр. Иногда, оставшись в саду в одиночестве, она думает об остальных волчицах, особенно о Дидоне, и скучает по их разговорам. В такие моменты ее переполняет чувство вины за свое намерение их бросить. Она успокаивает себя изощренной ложью, надеясь, что, если Плиний купит ее, она убедит его купить и Дидону и разделит с ней свою удачу. Воспоминания о Менандре обжигают болью, подобно прикосновению к горящим дровам, и она гонит их прочь.

На шестой день Амара уже не может читать от страха, что Плиний отошлет ее назад в лупанарий. Он не упоминал ни о ее скором уходе, ни о том, что желал бы оставить ее у себя подольше. Она тихо сидит в тени, когда в саду появляются два его знакомых.

В ожидании адмирала они останавливаются посплетничать у фонтана. Она не сразу понимает, о ком они говорят.

— …Ума не приложу, на что она ему сдалась. Только Плинию могло взбрести в голову взять домой какую-то забавную гречаночку, поющую на пирах.

Она изумленно приглядывается к говорящему. Он гораздо моложе Плиния и своим заносчивым, самодовольным видом напоминает Квинта.

Его собеседник стоит к ней спиной, но в его голосе слышится насмешка.

— Цецилий видел ее, когда заходил сюда на этой неделе. По его словам, она довольно хорошенькая, но вела себя совершенно нелепо. Чуть ли не дрожала от любовной тоски, не сводила с адмирала трагических глазок, а тот не обращал на нее ни малейшего внимания!

Первый мужчина хмыкает, подавляя смех.

— Что ж, надо отдать ему должное. Я был бы рад, если бы в его возрасте мне удалось внушить шлюхе такую преданность.

— Старик чересчур прибавил в весе. Будем надеяться, что она не доведет его до сердечного приступа.

Насмешки мужчин не задевают Амару, но ее сводит с ума собственная беспомощность. Она видит в другом конце колоннады Секунда, также прислушивающегося к их разговору. Ей не совсем ясна его роль в жизни Плиния, но она быстро догадалась, что он не просто управитель, а глаза и уши хозяина. На его обычно непроницаемом лице отражается гнев. Мужчины у фонтана продолжают праздно болтать, не замечая, что их беседа долетает до слуха рабов. Секунд смотрит на нее. От него не укрылось ее присутствие. Он улыбается, чуть заметно кивая ей на мужчин. Она понимает, что, за какой бы услугой эта парочка ни явилась сегодня к адмиралу, им предстоит уйти ни с чем.

* * *

Позже Секунд сообщает ей, что вечером Плиний будет ужинать с ней наедине.

— Думаешь, он захочет, чтобы я ему спела? — спрашивает она.

— Думаю, больше всего он любит, когда ты ему читаешь, — деликатно отвечает Секунд. — Он сказал мне, что ты была ему очень полезна, когда без единой жалобы часами читала ему до глубокой ночи.

— Мне это принесло большое удовольствие.

Секунд бросает на нее взгляд, полный жалости, и в ее душе нарастает дурное предчувствие.

За ужином Плиний пребывает в хорошем настроении, с необычайным вниманием расспрашивает Амару о прочитанных ею книгах, хвалит ее и даже целует ей руку, хотя прежде ни разу не допускал подобных нежностей за пределами спальни.

«Он прощается со мной», — думает она, следя за движениями губ говорящего Плиния. В его лице нет жестокости. Веселый плеск фонтана сливается с его разумными, взвешенными словами, воздух наполнен благоуханием жасмина. Амара не может представить, что вернется к Феликсу, в темный лупанарий, будет снова терпеть ежедневное насилие. Это ее убьет.

— Я буду по тебе скучать, — наконец произносит Плиний, когда один из рабов приносит большую вазу с фруктами. Он берет одно яблоко. — Приятно было провести с тобой время.

— Не отсылай меня, — вырывается у Амары. — Прошу, умоляю, пожалуйста, не надо. — Он удивленно смотрит на нее, и ее все больше охватывает отчаяние. Стиснув его ладонь, она крепко прижимает ее к сердцу. — Я буду предана тебе, положу жизнь к твоим ногам, стану самой усердной скрибой, которую только можно пожелать. Я буду такой, как ты захочешь, пойду за тобой на край света.

— Моя дорогая девочка, — говорит Плиний, — в этом нет никакой необходимости…

— Пожалуйста, не отсылай меня прочь, — забыв о гордости, повторяет Амара. Она со слезами падает на колени, уткнувшись лицом в его ладони. — Пожалуйста… Ты мог бы выкупить меня у хозяина. Я бы читала тебе каждый вечер, посвятила бы каждый свой час твоим трудам. Я не смыкала бы глаз у тебя на службе…

— У тебя и в самом деле прекрасный голос, — говорит Плиний. Она поднимает глаза и видит, что он колеблется, раздумывая над ее предложением. Затем он опускает взгляд. — Но у меня уже есть несколько скриб. Мне было бы нечего тебе поручить. Я уже расспросил тебя обо всем, что мне нужно для работы. И, как бы очаровательна ты ни была, ты сама видишь, что я не из тех мужчин, кто станет держать конкубину. — Он помогает ей подняться и усаживает подле себя. — Мне очень приятно получить от тебя такое предложение. Я тронут твоей преданностью, но не могу его принять.

Она, рыдая, падает на ложе рядом с ним, и он кладет ладонь ей на плечо.

— Амара, пожалуйста, возьми себя в руки. Это совершенно бессмысленно.

Но она не может сдержаться, и прекрасный сад наполняется звуком ее истерических рыданий. Наконец, выплакав все глаза, она затихает, и Плиний предлагает лечь спать. Похоже, его утомило и даже раздосадовало столь бурное проявление чувств.

— Жаль, что мы так бездарно провели твой последний вечер, — говорит он, глядя, как она раздевается. — Я тебе уже все объяснил. Как бы восхитительна ты ни была, тебе просто нет места в моем доме. И потом, я уже старик. У тебя ведь наверняка есть другие мечты? Многие куртизанки рано или поздно выходят замуж или устраиваются как-то еще.

— Ничего другого мне не нужно, — говорит Амара, устало укладываясь в постель. От горя ее тело словно наливается свинцом. Она уже чувствует, как вокруг смыкаются стены лупанария.

Впервые за все время он, вместо того чтобы погрузиться в чтение, ложится рядом с ней. Опершись на локоть, он склоняется над ней и проводит ладонью по ее волосам.

— Ты же умная девочка. Ты все понимаешь.

Амара закрывает глаза, и из-под ее ресниц катятся слезы. Она ощущает тепло его тела, чувствует на своем лбу его сухой поцелуй. Отвернувшись, она сворачивается в комок и прячет лицо в ладони. Он с громким раздраженным вздохом встает с кровати и, пробормотав: «Какая глупость!» — садится за письменный стол.

Обессиленная несчастьем, Амара, словно в ту первую ночь, засыпает под скрип стилоса Плиния и плеск садового фонтана.

Глава 24

Духи — самая бесполезная роскошь… Единственное их преимущество в том, что с их помощью проходящая мимо женщина может отвлечь на себя внимание тех, кто занят иными предметами.

Плиний Старший. Естественная история

Когда Амара просыпается, Плиний уже сидит за столом, наблюдая за ней. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять, что повторные унижения ни к чему не приведут.

— Прошу прощения за мое поведение, — говорит она, садясь и прижимая простыни к груди. — Я не желала таким образом отплатить тебе за доброту. Надеюсь, что не оскорбила тебя.

Увидев, что она спокойна, Плиний заметно расслабляется. Он подходит к постели и, взяв Амару за руку, поглаживает ее ладонь.

— Я знаю, что женщины от природы эмоциональные существа, — говорит он. — В твоем поведении не было ничего оскорбительного. Я рад, что ты все понимаешь. Итак… — Он поднимает Амару с постели и подводит к ее одежде, возможно, опасаясь, что она опять заплачет. — Сегодня утром я подумал, что ты можешь сделать мне одно одолжение. Вскоре ко мне заглянет племянник моего близкого друга. Если не возражаешь, я хотел бы, чтобы ты с ним подружилась.

Полуодетая Амара замирает.

— Подружилась?

— До брака всем молодым людям необходимо получить опыт с женщиной, — говорит он, пожимая плечами. — Отцу остается лишь надеяться, что его мальчик не сойдется с какой-нибудь вульгарной, невежественной шлюхой, которая разорит семью. Разумеется, Руфус весьма романтичен. Я бы даже назвал его наивным. Я верю, что ты станешь ему верной и полезной подругой. Подругой, которая помнит свое место. Без истерик. Надеюсь, я могу на тебя в этом положиться?

Амара кивает.

— Я готова для тебя на все, — отвечает она.

— Надеюсь, тебя это не слишком обременит, — говорит Плиний. — Руфус — довольно милый мальчик. — Он вглядывается в ее лицо. — Пожалуй, этим утром тебе стоило бы прибегнуть к услугам служанки. Я буду ждать тебя в саду.

Амара выходит на внутренний балкон, ведущий в маленькую комнатку в передней части дома, где Сара — служанка, принадлежащая хозяевам особняка, — каждый день укладывала ей волосы. Сара бросает быстрый взгляд на покрасневшие глаза Амары и без единого вопроса, намочив лоскуток ткани в холодной воде, усаживает ее за туалетный столик.

— Приложи это к векам, — говорит она. — Должно помочь.

Амаре остается только догадываться, что думает Сара о проститутке, которую поручил ее заботам Плиний. Она всегда была безупречно вежлива. Амара послушно сидит, прижав к закрытым глазам ткань, пока Сара расчесывает ей волосы. Закончив, служанка отводит ладони Амары от ее лица.

— Так-то лучше, — произносит она. — Теперь вытрись.

Взяв сурьму и тонкую кисть, Сара быстрыми, точными движениями тонко подводит Амаре глаза и подкрашивает ей веки темно-серыми тенями. Затем она берет со стола стеклянный пузырек с эссенцией садового жасмина, протягивает его Амаре, и та, вынув пробку, наносит духи на шею. Сара забирает пузырек и в качестве последней части их ритуала вручает ей маленькое серебряное зеркальце. Амара смотрит на свое отражение. В подаренных Плинием приличных одеждах, несомненно, подобранных Сарой, она совсем не похожа на девушку из лупанария.

— Спасибо за все, — говорит Амара.

Сара вежливо, молчаливо кивает, ничем не выдавая своих чувств по отношению к гостье адмирала.

Когда Амара выходит в сад, Плиний читает свиток. Она тихо садится, стараясь не думать о том, что вскоре ей придется покинуть это место. Она воображает, каким окажется Руфус, и пытается собраться с силами, чтобы его очаровать. Необходимо огромное напряжение воли, чтобы воспользоваться возможностью, которую предоставил ей Плиний. Секунд ставит перед ней хлеб и фрукты. Он не подавал еду с самого первого дня, да и тогда, скорее всего, лишь использовал предлог, чтобы присмотреться к ней, поэтому она удивляется его появлению с подносом.

Секунд смотрит на Амару, будто чувствуя, что чего-то не хватает.

— Принести тебе лиру, госпожа?

— Спасибо, — говорит она, радуясь, что ей будет чем заняться.

Плиний по-прежнему поглощен чтением, и она, позавтракав, начинает перебирать струны и с облегчением забывается в пении. Так проходит час. Сад согревается под солнцем, и цветы раскрывают чашечки его свету.

Пока Плиний читает, она без устали играет на лире, будто любящая дочь.

— Руфус здесь, — сообщает хозяину бесшумно появившийся Секунд.

Амара намеренно продолжает играть, лишь украдкой поглядывая на остановившегося у фонтана молодого человека. Тот смотрит на нее, явно удивляясь, что встретил в саду кого-то, кроме адмирала.

Плиний подзывает его к себе.

— Руфус! Как поживает Юлий? Жаль, что мы с ним разминулись в Мизене.

— Он передает тебе горячий привет, — говорит Руфус. — Как и мои родители. Они проводят лето в Байи, иначе навестили бы тебя, пока ты в Помпеях.

— Передавай им мое почтение, — отвечает Плиний. — Байи восхитительны в это время года. — Он поглядывает на Амару. — Твой дядя говорил, что ты чрезвычайно увлекся театром. Познакомься с моей маленькой гостьей Амарой. Она одаренная музыкантша.

Прежде Плиний ни разу не проявлял интереса к ее музыке. Амара перестает играть и сдержанно кивает Руфусу. Юноша, чьих ушей, возможно, уже достигли шутки о новой гречанке Плиния, неуверенно медлит.

— Приятно познакомиться, — говорит он.

Какое-то время мужчины беседуют, но Амаре становится очевидно, что у них мало общего, помимо привязанности к дяде Руфуса Юлию. Секунд снова выходит в сад и шепчет что-то на ухо хозяину. Плиний с извинениями удаляется, объяснив, что ему необходимо быстро переговорить с клиентом.

Руфус и Амара остаются наедине и погружаются в растерянное молчание, не зная, как вести себя в столь деликатных обстоятельствах.

— Это была красивая мелодия, — наконец говорит Руфус. — Ты не могла бы спеть еще?

Амара играет ему одну из самых чарующих мелодий, которым научил ее Сальвий. Раньше она никогда не исполняла ее на публике — они с Дидоной посчитали ее слишком печальной, — но Руфус приходит в восторг.

— Какой у тебя чудесный голос! — по-детски восхищенно восклицает он.

Она почти не сомневается, что Руфус старше ее, но по поведению его можно принять за ребенка. Его нельзя назвать красивым — для этого у него слишком крупный нос и широкое лицо, — но он высок, и на его открытую, приветливую улыбку невозможно не ответить. Ему совсем не свойственна развязная заносчивость Квинта и Марка.

— Спасибо.

— Как ты, э-э-э… познакомилась с адмиралом?

До его ушей явно дошли слухи.

— Я выступала на пиру, — говорит она. — Адмирал заинтересовался деятельностью моего покойного отца, который был врачом, и попросил провести с ним несколько дней, чтобы помочь ему в трудах по естественной истории.

— Ясно, — с ошеломленным видом произносит Руфус.

— Адмирала превыше всего интересует стремление к знаниям, — продолжает она. — Он не опускается до предрассудков и постыдных допущений. Я хочу сказать, — она смотрит Руфусу прямо в глаза, — что он не снимает на пирах шлюх в целях, которые отдельные люди ему приписывают.

Он краснеет до корней волос.

— Нет!.. Разумеется! То есть я и не думал…

Она быстро перебивает Руфуса, чтобы избавить его от стыда.

— Прости, — говорит она. — Адмирал был ко мне очень добр, и я высоко ценю его уважение. — Она с ложным смущением опускает взгляд. — Мне не следовало высказываться так резко.

Ее внезапное возвращение к добродетели сбивает Руфуса с толку еще больше, чем упоминание о шлюхах.

— Как долго ты будешь… помогать ему в исследованиях?

— Сегодня я гощу у него последний день, — говорит Амара, и на сей раз в ее печали нет ни капли притворства.

— Какая жалость! — восклицает он. — Значит, ты покидаешь Помпеи?

— Нет, я живу в городе. — Она видит, что Руфус заинтригован, и старается еще как можно сильнее разжечь его интерес. — Мне любопытно было услышать, что ты любишь театр. Какие пьесы тебе нравятся?

Его лицо оживляется.

— Нет ничего на свете правдивей пьес! Я люблю их все, но ты знаешь, по-моему, в комедиях есть нечто особенно смелое. На сцене разыгрывается вся наша жизнь, и у актеров хватает храбрости говорить вещи, непозволительные где-либо еще. — Он умолкает, слегка стесняясь своего пыла. — Но, учитывая твое поприще, ты наверняка и сама все это знаешь. Должен сказать, я тебе немного завидую. Я и сам хотел бы выступать перед публикой.

Мысль о том, что этот богатый молодой человек, у ног которого целый мир, может завидовать нищей рабыне, поющей пьяным развратникам на пирах, настолько смехотворна, что Амара поначалу теряется с ответом. Однако он серьезно смотрит на нее, даже не подозревая, насколько нелепо звучат его речи.

— Как мило с твоей стороны, — говорит она. — Мне особенно нравится подбирать слова под музыку и находить способы подать сюжет.

— Как же это здорово! — восклицает Руфус, обезоруживая ее своей заразительной улыбкой. — Часто ли тебе выпадает возможность посещать театр?

— К сожалению, нет, — отвечает Амара. — Хотя мне бы этого очень хотелось. Часы, проведенные здесь, были для меня большим счастьем, ведь у меня появилось время для чтения. Но отдаться прелести театральной пьесы — это нечто особенное.

— Позволь мне как-нибудь сводить тебя в театр, — говорит Руфус. — Если, конечно, ты точно уверена, что это не оскорбит Плиния.

Амара впервые за весь их разговор замечает в его взгляде расчетливость: Руфус по-прежнему полагает, что она была близка с Плинием.

— Когда-то я жила совершенно иной жизнью, — осторожно говорит она. — Я была дочерью врача. Адмирал — первый мужчина, который отнесся ко мне так, словно в моей судьбе ничего не изменилось. Я ни разу не видела от него ничего, кроме отеческой доброты. — Произнеся эту ложь, Амара понимает, что в ее словах есть доля правды. К ее отношениям с адмиралом нельзя подходить с обычной меркой. Вспомнив, с каким непониманием он отверг ее униженные мольбы ночью, она чувствует, что к ее глазам снова подкатывают слезы.

Руфус, неверно истолковав ее прилив эмоций, порывисто садится рядом с ней.

— Прости, — говорит он, сжимая ее ладонь. — Какой же я болван! Я не хотел тебя расстроить. — Он смотрит на нее расширившимися от сочувствия карими глазами. — Наверное, ты пережила столько горя! Как я мог задавать тебе все эти бестактные вопросы!

«Ему нужна душещипательная история, чтобы он мог меня спасти», — думает Амара. Ей доводилось играть много ролей. Новая роль по крайней мере станет отражением ее реальной жизни.

— Нет, ты очень добр. — Она опускает взгляд, изображая застенчивость. — Мне грустно только потому, что сегодня я должна лишиться покровительства адмирала и вернуться к хозяину.

— Где находится дом твоего хозяина?

Амара медлит с ответом, опасаясь, что юноша еще не готов его услышать.

— В «Волчьем логове».

— В городском лупанарии?.. — отпрянув, переспрашивает Руфус.

Амара удрученно прячет лицо в ладонях. Молодому человеку оказалось не под силу принять правду.

— Бедная девочка, — говорит Руфус. — Какая ужасная трагедия. — Он отводит ладони Амары от ее лица. — Пожалуйста, не плачь. Клянусь, ты ничуть не упала в моих глазах. Я зайду за тобой в… Я зайду за тобой и свожу тебя в театр. Мне будет крайне приятно узнать тебя получше.

Амара искренне готова расплакаться от облегчения.

— Мне бы очень этого хотелось, — говорит она.

Он придвигается к Амаре, положив ладонь на скамью рядом с ее коленом. На его лице появляется до боли знакомое ей выражение.

— Можно я тебя поцелую?

Она ощущает укол раздражения. После всего, что она рассказала ему о своем прошлом и отношении к ней Плиния, он все равно желает обладать ей после пятиминутной беседы. Она протягивает ему ладонь для поцелуя.

— Конечно, — говорит он, беря ее руку. — Конечно, не в доме адмирала.

— Спасибо, — отвечает она, одарив его улыбкой, полной обожания. — Ты не представляешь, как важна для меня твоя доброта.

— Ты достойна только лучшего, — галантно говорит он. Какое-то время они сидят в неловком молчании. — Что ж, пожалуй, мне пора. — Он встает. — Пожалуйста, попрощайся за меня с Плинием. Обещаю, что навещу тебя на этой неделе.

— Спасибо, — отвечает Амара. — Не заставляй меня ждать слишком долго.

После его ухода она остается сидеть в саду, окрыленная новой надеждой. Ей не терпится поблагодарить Плиния за знакомство с его подопечным. Потом из тени колоннады выходит Секунд с небольшим свертком в руках. Ее вещи. Ей сразу становится ясно, что Плиний не вернется, чтобы попрощаться.

Секунд садится на скамейку рядом с Амарой, положив между ними ее одежду.

— Когда хозяин тебя сюда привел, — говорит он, глядя прямо перед собой на фонтан, — я сказал ему, что ему повезет, если ты не потребуешь себя озолотить. Что ты покинешь этот дом не меньше чем с одним бесценным украшением. Хозяин поспорил со мной на денарий, что я ошибаюсь. — Он улыбается ей. — Так что ты обошлась мне в денарий.

Она отвечает на его улыбку.

— Прости. — Мысль попросить у Плиния подарков действительно приходила ей в голову, но она знала, что их все равно бы забрал Феликс. — Он сказал тебе, о чем я его просила?

— Принять твою вечную службу. Но это дар, а не просьба. — Он отворачивается. — Мы оба с тобой знаем цену службе.

На миг их объединяет молчаливое понимание.

— Ночью я слышал, как ты плакала. Думаю, твои рыдания слышал весь дом. — Он смотрит на нее решительно, но без неприязни. — Это не должно повториться сегодня.

Она краснеет.

— Это не повторится.

Секунд удовлетворенно кивает.

— Знаешь, я ведь плакала не только по этой жизни, — говорит она, обводя рукой сад с фонтаном. — То есть, конечно, и из-за этого тоже. Но я действительно верю, что люблю его.

Секунд отвечает не сразу. Он встает, и она понимает, что он собирается уйти, а значит, уйти придется и ей. Амара, закусив губу, сдерживает слезы, чтобы избежать нового позора.

— Ты не просила о подарках, — говорит Секунд. — И все же он выбрал для тебя подарок. Я положил его вместе с твоей одеждой. — Он ненадолго умолкает. — Я дам тебе время собраться с мыслями перед уходом. Но не больше нескольких минут.

— Спасибо, — произносит она.

Секунд кланяется и уходит.

Амара поднимает со скамьи сверток с одеждой, ожидая найти среди платьев монеты. Но внутри лежит что-то гораздо более тяжелое. Она разворачивает оставленный ей Плинием свиток. Это «О пульсах» Герофила.

Глава 25

…В этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве[28].

Тацит о Боудикке, царице иценов. Анналы, книга XIV

— Глядите, кто пришел! Глядите, кто пришел! — кричит Бероника, завидев Амару на пороге лупанария. — Мы думали, ты никогда не вернешься домой!

В коридор выбегают Виктория и Дидона.

— Как я счастлива, что ты вернулась! Какое счастье тебя видеть! — Дидона со слезами бросается ей на шею. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

— Меня не было всего неделю! — говорит Амара, разрываясь между радостью встречи и чувством вины, ведь весь вчерашний день она молилась о том, чтобы никогда сюда не возвращаться.

— Ну, выкладывай, какой он? — Виктория тоже выглядит очень обрадованной возвращением Амары, хотя признаться в этом было бы не в ее характере. — Готова поспорить, полный извращенец! Все старики такие.

Амара мешкает с ответом. Ей не терпелось посмеяться с Викторией над первой нелепой ночью с Плинием, но теперь эта история кажется ей слишком личной. При мысли о том, чтобы рассказывать о нем с насмешкой, ей лишь становится грустно.

— Он самый добрый мужчина, которого я когда-либо встречала, — дрожащим голосом отвечает она.

— Только взгляните! — хохочет Виктория. — У тебя же слезы на глазах. Только что ты крутила любовь с чокнутым торговцем скобяным товаром, а теперь втрескалась в какого-то слабоумного дедулю. У тебя ужасный вкус в мужчинах!

— Парень, с которым она встречалась на играх, был вполне неплох, — вступается за нее Бероника. — Настоящий красавец.

— Повтори погромче, а то Галлий мог не услышать, — шепчет Виктория, и все смеются над испуганно обернувшейся Бероникой.

— Пошла ты, — говорит Бероника, но и сама не может удержаться от смеха.

— А это что такое? — Виктория тянется к ее новой одежде. — Сколько нарядов он тебе подарил?

— Три, — отвечает Амара, раздавая их девушкам. — Наверное, придется отдать все их Феликсу.

— Прекрасная ткань, — говорит Виктория, проводя ладонью по одному из платьев. — Но ты выглядишь чересчур почтенно. — Она прищуривается на прилично одетую Амару. — Вряд ли кто-то осмелится тебя снять, если ты будешь прохаживаться в таком виде. — Ее озаряет новая мысль. — Прошу, только не говори мне, что этот старик тоже просил тебя одеться как его покойная жена!

— Нет, — смеется Амара. — Ни о чем таком он не просил.

— Тогда в чем подвох? — спрашивает Бероника. — Неспроста же он купил тебя на целую неделю.

— Он хотел, чтобы я ему читала.

— Непристойные книжки? И все? — Виктория слишком потрясена, чтобы шутить.

— Нет! То есть мы спали вместе… — оправдывается Амара, вспоминая, как спала обнаженной рядом с Плинием, и его рука покоилась на ее животе. — Просто… — Она умолкает, не зная, как описать случившееся и свои собственные чувства.

— Все в порядке, — говорит Дидона, снова обнимая ее. — Ты не обязана ничего рассказывать.

— «Мы спали вместе», — передразнивает ее уклончивую фразу Виктория. — Ну, после этого меня уже ничем не удивишь!

Внезапно на Амару наваливается неимоверная усталость. После стольких дней в одиночестве будет непросто заново привыкнуть к полному отсутствию уединения.

— Я, пожалуй, передохну, чтобы не быть слишком утомленной вечером.

— Туда тебе нельзя… — говорит Виктория, когда Амара отдергивает занавеску в свою кубикулу.

— Кто это? — удивленно спрашивает Амара.

На ее кровати сидит незнакомая, поразительно бледная женщина с длинной копной спутанных рыжих волос. При виде девушек она вскакивает во весь свой немалый рост, то ли яростно, то ли испуганно тараторя что-то на странном гортанном языке. Амара в страхе отступает назад в коридор.

— Сидеть! — громко приказывает Виктория, показывая на кровать. — Сидеть!

Незнакомка возвращается в кубикулу, продолжая говорить что-то на непонятном языке и размахивая руками.

— Феликс купил ее на деньги твоего старика, — сообщает Виктория. — Сказал, что теперь, когда вы с Дидоной так часто отсутствуете, лупанарию требуется пополнение.

— Но где же я буду спать?

— Можешь перебраться ко мне, — говорит Дидона. — Нам будет вполне удобно.

— Ни слова по-латыни не знает, — продолжает Виктория. — Мы назвали ее Британникой, потому что она родом из Британии. Кажется, Кресса единственная, кто ей нравится. Сейчас она покупает еду для этой прожорливой бабы.

— Я думала, у всех бриттов синие лица, — произносит Бероника, разочарованно глядя на Британнику. — Разве их не называют синелицыми бриттами?

— Она настоящая дикарка, — сообщает Виктория. — Кричит ночи напролет, царапает мужчин, кусается! Вчера врезала одному кулаком! Не женщина, а зверь!

Амаре не нравится, как Виктория говорит о Британнике, хоть та и не понимает по-латыни. Она снова поглядывает на притихшую незнакомку. Всклокоченная, рыжеволосая, зеленоглазая, она и впрямь походит на тигрицу. Однако чувство в ее глазах вполне понятно — это ярость попавшего в заключение человека.

— Опять стоите без дела и перемываете ей косточки? — Вернувшаяся с хлебом Кресса расталкивает их и входит в кубикулу. — Неужто в вас нет ни капли сочувствия?

При виде Крессы лицо иноземки вспыхивает радостью, и она снова принимается трещать без умолку. Кресса садится рядом и, гладя ее по волосам, что-то успокаивающе воркует ей, словно маленькому ребенку. Она отдает Британнике хлеб, и та жадно набрасывается на еду.

— Прости, я не заметила, что ты вернулась, — говорит Кресса, наконец увидев Амару.

— Все в порядке, — отвечает она. — Помню, отец когда-то рассказывал мне про женщин из Британии. Многие из них были воинами. Возможно, Британника была солдатом.

— Их женщины участвуют в войнах? — спрашивает Дидона.

— Не все. Отец рассказывал, что у них была знаменитая царица. Не знаю, как ее звали, но она сокрушила римскую армию.

Бероника делает жест от дурного глаза.

— Женщины не созданы для власти. Это против природы!

— Ну, нашу Британнику царицей воинов не назовешь! Пьяных моряков она перебороть не может, — говорит Виктория, но в ее обращенном на незнакомку взгляде читается новое осторожное уважение.

— Значит, ты была воином? — мягко спрашивает Кресса Британнику. — Так вот почему ты настолько ненавидишь это место.

Британника не понимает ни слова, но улыбается ей, почувствовав доброту в ее голосе.

— Амара! — кричит с порога Трасо. — Ты еще здесь? Я же велел тебе подняться к Феликсу.

— Уже иду! — отзывается она.

— Нет, не идешь! — злобно рявкает он, ворвавшись в кубикулу и грубо схватив ее за плечо. Она вскрикивает от боли. — Я тебе покажу, как прохлаждаться! А ну пошевеливайся. — Он отпускает ее и рассерженно уходит.

— Он не в духе, потому что Балбус вчера поставил ему фингал, — шепчет Виктория. — Какая-то глупая стычка из-за Драуки.

— В чем дело? — встревожившись, спрашивает Амара.

— Почем знать? — Виктория пожимает плечами. — Трасо из-за чего угодно в драку лезет.

Она надеялась, что никогда больше не войдет в эту комнату. Красные стены, бычьи черепа. Она молча стоит и смотрит, как Феликс перебирает ее новую одежду.

— Это все, что он подарил тебе за целую неделю?

— Еще вот это, — говорит она, неохотно показывая ему свиток.

Феликс нетерпеливо взмахивает рукой, и она отдает манускрипт. Он неуклюже разворачивает его в поисках спрятанных монет или украшений.

— Анатомия? — Он, хмурясь, разглядывает одну из иллюстраций. Амара не отвечает. Если Феликс поймет, как ей дорог подарок Плиния, то использует его против нее. Он возвращает ей свиток, и она снова сворачивает его, стараясь не выдавать облегчения. — Негусто за целую неделю.

— Зато он представил меня новому клиенту. Так что эти наряды мне еще пригодятся.

— Что еще за клиент?

— Мужчина по имени Руфус. Он обратится к тебе, чтобы купить меня на вечер. — Какое-то время она не решается продолжать, зная, как Феликс ненавидит непрошеные советы. — Я надеюсь, что он станет долгосрочной инвестицией, поэтому мне кажется, что поначалу не стоит брать с него слишком много, чтобы он продолжал платить.

— Так ты теперь делом управляешь?

— Нет, — говорит она. — Я не имела в виду…

— Амара, — с улыбкой произносит Феликс. — Я шучу. Ты славно потрудилась. Старик заплатил хорошую цену. — Он берет одно из платьев. — Если этот паренек станет постоянным клиентом, можешь носить эти тряпки на выход с ним. Если нет, я их продам. — Он показывает на платье, надетое на ней. — Но сейчас они тебе точно не нужны.

Догадавшись, что он заставит ее переодеться, Амара принесла снизу свою старую яркую тогу. Она обнажается и отдает ему новую одежду.

— А ты поправилась, — говорит он, глядя, как она одевается. — Тебе идет.

— Если тебе так нравятся пышные формы, — отвечает она, рискнув пошутить, — тебе надо плотнее меня кормить.

Феликс благодушно качает головой. В ее памяти снова всплывает воспоминание об их совместной ночи. Он тогда положил голову ей на плечо, посмотрел на нее с той же смешинкой в глазах, и она ответила на его улыбку.

Амаре не хочется об этом вспоминать.

— Трасо выглядит потрепанным, — говорит она. — Из-за чего они с Балбусом подрались?

Едва успев задать вопрос, она понимает, что совершила ошибку. Игривость разом слетает с его лица.

— Я думал, старик собирается тебя купить, — произносит Феликс вместо ответа. — Адмирал флота! Вот это была бы перемена! Но вот ты снова в лупанарии.

Она не отвечает.

— Что он с тобой делал всю неделю?

— Ничего особенного, — отвечает она с пересохшим ртом.

— Сомневаюсь, — произносит Феликс и заключает ее в объятия, преувеличенно изображая нежность. — Он говорил тебе, как ты прекрасна? Смотрел влюбленным взглядом? Был с тобой ласков?

— Нет.

— Он не был ласков? — Феликс притворяется потрясенным. — Каков мерзавец! Кормил он тебя уж точно неплохо. Впрочем, мне что-то не верится. Я думаю, старик тебя избаловал. Заставил тебя забыть, кто ты такая.

Его пальцы больно впиваются ей в плечи, но Амара стоит не дрогнув. Она принадлежала Феликсу достаточно долго, чтобы знать: он изнасилует ее, унизит, постарается уничтожить последние крупицы счастья, с которым она к нему вернулась. Это счастье выветривается, подобно жасминовой эссенции на ее коже. Она сжимает подаренный Плинием свиток. Феликс не должен узнать о сокровенных уголках ее души, не должен испачкать их своим прикосновением.

— Я никогда об этом не забываю, — говорит она.

— Хорошо. — Феликс отпускает ее. — Тогда возвращайся к работе.

Он останавливает ее, когда она уже почти переступает порог, пошатываясь от облегчения.

— Разве я разрешил тебе взять свиток? — Он подходит к Амаре и забирает подарок Плиния из ее покорных рук. — Может, удастся это продать. — Он с презрительным взглядом вертит манускрипт в руках. — Как знать, что может показаться кому-то ценным.

Глава 26

Фаида: Да разве ж не от сердца я?

Чего б ты вздумал от меня потребовать

Хоть в шутку, разве я того не сделала б?[29]

Теренций. Евнух

Сумерки еще не наступили, но сцену театра освещают пылающие факелы. Ярко расписанные колонны и статуи, актеры в диковинных костюмах и громкий смех напоминают ей атмосферу Виналий. Амара, никогда не бывавшая в театре, наслаждается редкой роскошью: сегодня всеобщие взгляды обращены не на нее, и она может в свою очередь понаблюдать за другими. Пусть для разнообразия публику развлечет кто-то другой. Сидящий рядом Руфус держит ее за руку, с мальчишеским восторгом следя за происходящим на сцене. «Он и впрямь сущий ребенок», — с умилением думает она.

Дают нехитрую пьесу «Евнух», написанную Теренцием, который, согласно горячим уверениям Руфуса, затмевает талантом самого Вергилия. Во всяком случае, она не отказалась бы обладать удачей главной героини, куртизанки Фаиды, которая, похоже, подчиняет себе мужчин с помощью одного лишь обаяния. Амара подозревает, что Фаида просто никогда не сталкивалась с такими сутенерами, как Феликс.

Она невольно смеется над этим мирком, где рабы превосходят хитростью своих хозяев, а мужчины влюбляются в женщин до умопомрачения. Ей вспоминаются слова Руфуса о правдивости театра — неужели он действительно думает, что в жизни такое бывает? Один из актеров на сцене переодевается евнухом, чтобы обесчестить понравившуюся ему рабыню. Этот рослый мужчина шепелявит и жеманничает, пытаясь убедить всех, что его можно без опаски оставить наедине с юной девственницей. По театру пробегает смех над нелепостью и дерзостью шутки.

— Какой искрометный юмор! — шепчет ей Руфус.

Преувеличенные крики девушки, доносящиеся из-за сцены, вызывают у зрителей веселые смешки. Руфус смеется вместе со всеми. Амара с застывшей улыбкой слушает рыдания актрисы. Возможно, комедия и вправду зеркало жизни.

Небо начинает темнеть, и тени на сцене удлиняются. Руфус поглаживает ее ладонь, проводя по ее пальцам своими. В ожидании этого вечера она боялась, что будет чувствовать себя не в своей тарелке среди почтенной публики. Виктория заставила ее внести кое-какие изменения в подаренное Плинием платье — «Ты же не хочешь, чтобы вы с Руфусом смотрелись как мать и сын! Покажи хотя бы край плеча!», — и теперь она мысленно благодарит подругу за настойчивость. Многие из присутствующих женщин явно куртизанки, сопровождающие богатых любовников. Ее взгляд привлекает темнокожая девушка с царственной осанкой, чьи одежды спадают изящными складками на спине, открывая лопатки. Амара ерзает на сиденье, пытаясь еще немного стянуть собственное платье с плеча.

Конец пьесы оказывается неожиданным: Фаиде удается сохранить обоих любовников — и любимого, и богатого. Амара смотрит на восторженно хлопающего Руфуса. Возможно, ее образ жизни вызовет у него меньшее отторжение, чем она боялась. Он поворачивается к ней с сияющим от счастливого возбуждения лицом.

— Тебе понравилось?

— Это было чудесно! — восклицает она. — Я никогда не была так счастлива!

— Как я рад! — говорит он, целуя ее ладонь. — Я очень надеялся, что ты останешься довольна.

Они выходят на улицу, смешавшись с толпой зрителей. Смех и шумные разговоры согревают вечерний воздух. Заметив небольшую толпу, собравшуюся перед закусочной Марцеллы, Амара непроизвольно отворачивается.

— Почему бы нам не уединиться в твоем заведении? — спрашивает Руфус.

До сих пор он присылал за ней одного из своих рабов, поэтому ему так и не довелось побывать в лупанарии.

— О нет! — ужасается Амара.

Она представляет, как Руфус под стоны Виктории войдет в узкий закопченный коридор, провонявший латриной, и застанет ее в объятиях какого-нибудь пьяного работяги из прачечной. Если это случится, она никогда больше его не увидит.

— Мы не можем туда пойти! Это страшное место!

— Но ты выглядишь так… замечательно, — удивленно возражает Руфус, глядя на ее почти приличное белое платье и тщательно уложенные волосы.

Амара понимает, что нельзя признаваться ему, как она стыдится убожества лупанария. Придется придумать более поэтичную причину, по которой нельзя туда идти.

— Мой хозяин невероятно жесток, — отвечает она. — Если он заподозрит, что я могу быть счастлива с тобой хотя бы всего на час, то никогда не позволит мне увидеть тебя снова.

— Правда? — Руфус выглядит встревоженным.

Амара бросает на него уклончивый взгляд, словно стесняясь говорить прямо.

— Если он узнает, что мне кто-то дорог, он меня жестоко покарает.

Она представляет, как посмеялся бы над ее выдумкой Феликс, которого никогда не волновало ничего, кроме денег.

Руфус сжимает ее ладонь.

— Я отведу тебя к себе домой. Мои родители уехали на лето.

К дому их сопровождает небольшая свита рабов, должно быть, дожидавшаяся перед театром во время представления. Руфус по-прежнему с воодушевлением рассуждает о пьесе, и они вместе забавляются, воображая, в какие еще проделки могли бы пуститься Фаида и ее возлюбленный по окончании пьесы.

— Даже наш евнух в конце концов женился на своей девушке, — говорит он о насильнике, — так что никто не пострадал.

Привратник впускает их в богатый особняк, расположенный неподалеку от дома Зоила, и Амара снова радуется, что они не пошли в лупанарий. Руфус проводит ее через атриум, выложенный прекрасной мозаикой на морскую тему, и она воображает, в какой ужас он пришел бы при виде глинобитного пола в «Волчьем логове». Когда они проходят через дворик, он останавливается, чтобы сорвать веточку жасмина.

— Этот запах всегда напоминает мне о тебе, — говорит он, давая ее Амаре. — Как ты сидела в том саду в окружении тысячи белых звезд!.. Я тогда даже удивился, что не знал, что у адмирала есть дочь, а потом вспомнил… — Он осекается.

«А потом ты вспомнил, что Плиний снял шлюху», — думает Амара.

— Какие прекрасные слова, — шепотом отвечает она, вдохнув аромат цветка и заткнув его за ухо. — Спасибо.

На сей раз она не противится его поцелуям. В конечном счете она здесь именно для этого.

— Нам чуть дальше, — говорит он, выпуская ее из объятий. — Мои комнаты в той стороне.

Прежде чем отвести ее в спальню, Руфус обращается к сопровождавшему их рабу:

— Виталио, принеси нам, пожалуйста, закуски.

Покои Руфуса расположены возле просторного сада. Она улыбается про себя, увидев на стенах картины с изображением театральных масок и актеров на сцене. Руфус подводит ее к ложу и располагается рядом с ней. Виталио приносит им вино и легкий ужин. Поставив на столик возле ложа хлеб, сыр и сушеные фиги, он удаляется.

Не успевает он уйти, как Руфус порывисто заключает ее в объятия. Амаре неожиданно становится страшно. Происходящее слишком сильно напоминает то, что ей доводится терпеть в лупанарии. Амаре так важно ему понравиться, а она понятия не имеет, как надлежит вести себя куртизанке. Стоит ли уступить Руфусу или он захочет преодолеть ее сопротивление?

— Постой! — Она отталкивает его, садится и поправляет платье. Сердце ее колотится от волнения. — Одну минуту.

Руфус удивленно смотрит на нее. В конечном счете он ведь не позволял себе грубости. Чего еще можно ожидать от мужчины, снявшего женщину на ночь?

Она вспоминает Фаиду, обладавшую иллюзорной властью над мужчинами. Руфус верит, что именно так все происходит и в жизни. Вся власть сосредоточена в его руках, а Амара бессильна, но ему об этом неизвестно. И он никогда не должен это понять.

Она с гневом поворачивается к нему.

— Ты слишком много себе позволяешь.

Они в изумлении глядят друг на друга. Слова будто сами собой сорвались с ее языка. Амара лишь играет очередную роль и все-таки чувствует, что только что нашла собственный голос. Она вынимает из волос цветок жасмина, давая волю гневу, постоянно тлеющему в ее душе.

— Значит, ты принял меня за дочь адмирала, — говорит она. — А когда оказалось, что это не так, решил обходиться со мной как со шлюхой. Я сказала тебе, что моя жизнь не всегда была такой, что я ценю доброту и уважение, а ты не демонстрируешь мне ни того, ни другого.

Амара ожидает возражений и уже готовится бросить его и в ярости выскочить в ночь, но Руфус тотчас же сдается.

— Прости, — говорит он, покаянно наморщив лоб. — Я не хотел тебя расстраивать.

Амара обнаруживает, что разожгла в себе искру, которую не так-то просто потушить.

— Вот, значит, что ты себе вообразил! Привык брать, не спрашивая разрешения?

— Нет!.. Вовсе нет, я…

— А как же все эти пьесы, которые якобы столько для тебя значат? Как же любовь? У меня достаточно клиентов, — лжет она. — Я думала, ты не такой, как все; думала, ты хочешь чего-то иного. — Амара понимает, что вымещает на Руфусе гнев, направленный на всех мужчин, что необходимо остановиться, пока еще не слишком поздно. Она переводит дыхание и отворачивается, словно не желая показывать чувств. — Я думала, что я тебе небезразлична. — Амара умолкает, ожидая, примет ли он роль, которую она пытается ему навязать.

Он робко дотрагивается до ее плеча и, увидев, что она не отодвигается, начинает прикасаться к ней уже с большей смелостью.

— Пожалуйста, — говорит он, накрыв ее ладонь своей. — Мне очень жаль. Позволь мне искупить свою вину.

Амара постепенно разрешает ему снова завоевать свое расположение. Эта роль оказывается не слишком сложной. Никто еще не прилагал таких усилий, чтобы ее очаровать. Руфус дразнит ее, игриво пытаясь подавать ей еду, и смеется над собой. Улыбчивые ямочки на щеках делают его похожим на Купидона. Амара принимает предложенный им бокал вина и улыбается, когда он не в свою пользу сравнивает себя с мнимым евнухом из только что виденной ими пьесы. Наконец, когда он, уморительно изображая изумление, шутит о том, как ужаснулся ее гневу, она поневоле прыскает от смеха.

— Как бы я хотел писать для театра! — произносит он ей, убедившись, что они снова друзья, и угощает ее горсткой сушеных фиг. — К сожалению, я бездарен.

— Не может быть!

— Нет, это правда. Возможно, я болван, но хотя бы сам это понимаю, — говорит Руфус. — Кроме того, мой отец пришел бы в ярость. Он хочет, чтобы в следующем году я избирался на должность эдила[30]. — Он морщится. — Представляешь? Бесконечно подхалимничать, привлекать голоса, а потом целый год умирать со скуки, слушая, как все занудствуют про распределение зерна. Из меня вышел бы бездарный эдил.

— Но ведь эдилы могут по своему выбору устраивать торжества, — замечает она, вспомнив Фуска. — Возможно, ты мог бы дать бесплатное театральное представление вместо обычных игр гладиаторов?

— Да, я тоже об этом думал. — Его удивленный вид напоминает ей выражение лица Плиния, когда она процитировала Герофила. — Это могло бы скрасить мою участь. — Они улыбаются друг другу. Руфус смотрит ей в глаза и подсаживается поближе. Она не отодвигается, и он целует ее в губы. На сей раз он ведет себя более чутко и явно старается ее не торопить. — Я должен кое о чем тебя спросить, — говорит он, поглаживая ее руку. — Я знаю, что ты вынуждена жить… там, где ты живешь. Я знаю, что у тебя нет выбора. Но свободно ли твое сердце?

Амара сразу же думает о Менандре.

— Да, — лжет она.

— В доме адмирала вы не… То есть ты и Плиний…

— Нет. Он и пальцем ко мне не притронулся.

— Ясно, — с облегчением выдыхает Руфус. — Просто мне показалось, что ты сильно привязалась к старику. Я не мог не спросить. Надо обладать железной волей, чтобы не распускать руки, когда рядом такая девушка, как ты.

— Адмирал знал о моем прошлом, — говорит она. — Он считал, что моя жизнь пошла по неверному пути.

Руфус кивает.

— Теренций пишет о таких ошибках. Бывает, что девушкам не предначертано быть рабынями. Тебя похитили? — внезапно осеняет его. — Значит, на самом деле ты вовсе не рабыня! Главное это доказать!

Амара едва не поддается искушению присвоить историю жизни Дидоны, но она уже рассказала Плинию правду, и риск разоблачения слишком велик.

— Нет. Я потеряла отца, а вместе с ним и все остальное.

— Бедная моя… — произносит Руфус, покрывая ее поцелуями. Он, осмелев, кладет ее на ложе, и его рука скользит вверх по ее бедру. Амара останавливает его.

— Ты можешь получить, что пожелаешь, — говорит она. — Мы оба это понимаем. Но разве ты не хочешь, чтобы я отдалась тебе по собственной воле? — Она целует его, чтобы смягчить свой отказ. — Разве ты не предпочел бы подождать и получить не только мое тело, но и сердце?

Амара знает, что ведет рискованную игру и центр тяжести игральных костей не смещен в ее пользу. У Руфуса есть все основания для раздражения. Он заплатил за нее Феликсу; ему обещали секс, а теперь она просит, чтобы он обходился с ней будто с девственной героиней пьесы. Но ее ложь звучит с истинной силой. Она смотрит на него широко раскрытыми темными глазами.

— Да, — говорит Руфус, касаясь пальцами ее губ. — Я хотел бы завоевать твое сердце.

* * *

Четверо рабов Руфуса, включая Виталио, сопровождают ее назад в лупанарий. По иронии судьбы, место, куда ее ведут, немногим безопаснее темных улиц. Они впятером идут быстрым шагом, и факелы рабов отбрасывают пальцы света, касающиеся оставляемых позади домов. Никто не произносит ни слова.

Она думает о Руфусе и с приятным, чуть тревожным волнением вспоминает их прощальный поцелуй. С какой нежностью он снова заткнул ей за ухо веточку жасмина перед ее уходом, как покорно принял навязанную ею роль!.. Она почти готова полюбить этого мальчишку за его щедрый подарок — иллюзию, что она не рабыня, а полноценный человек. Впрочем, она понимает, что их самообольщение недолговечно. Было бы так просто полюбить его и забыть, как она ничтожна. С этого момента ее главная цель — понять, каким образом он может поспособствовать ее спасению. Она не в том положении, чтобы обременять себя чувствами.

Глава 27

Пифиада:

Кто он был, не знаю я,

Но что он сделал, ясно всем.

Рыдает девушка, не смеет, если спросишь, дать ответ[31].

Теренций. Евнух

Улицу оглашает душераздирающий крик. Амара в ужасе подбегает к двери, вообразив, что убивают кого-то из ее подруг, но Трасо выглядит совершенно спокойным.

— Это всего лишь новая девчонка, — пожимает плечами он.

Протиснувшись мимо него в коридор, она сталкивается со сбившимися в кучку Викторией, Дидоной и Крессой.

— Это Британника, — с мокрым от слез лицом говорит Кресса. — Мне невыносимо это слушать.

— Что с ней делают? Что происходит?

— Ничего! — раздраженно отвечает Виктория. — Ничего такого, чего не приходилось бы сносить каждой из нас. Она просто бесноватая!

Британника истошно кричит на своем языке и зовет Крессу. Хотя никто из них не понимает ее слов, они знают: это мольбы о помощи. Виктория хватает Крессу за руку, чтобы та не бросилась в ее кубикулу.

— Нельзя, — говорит она. — Что ты можешь сделать? По-твоему, ты велишь им прекратить и Феликс вернет им деньги?

Дидона разражается слезами.

— Не можем же мы просто ее бросить. Их ведь там двое!

— Двое мужчин? — ужасается Амара.

— Она слишком сильно сопротивлялась, — говорит Виктория, отводя глаза. — Второй вошел, чтобы ее удержать.

Амара в отчаянии переводит взгляд с Дидоны на Крессу. Она не может поверить, что никто из них не придет на помощь Британнике и они так и будут стоять сложа руки, пока она страдает. Дикие, пронзительные крики новенькой надрывают ей сердце, ведь когда-то она и сама была на ее месте. Она с потрясением понимает, что никогда не кричала, всегда терпела муки молча, и прижимает ладони к ушам, чтобы заглушить эти ужасные отчаянные вопли.

— Когда же она наконец заткнется? — внезапно теряет терпение Виктория. — Неужели непонятно, что, отбиваясь, она только приводит мужчин в бешенство, а срывать зло они будут на всех нас! Глупая сука!

— Они ее мучают! — в смятении огрызается на нее Кресса. — Это им надо остановиться, а не ей!

Крики Британники сменяются рыданиями.

— Похоже, все почти позади, — вполголоса говорит Виктория, не желая спорить с Крессой. — Она всегда отбивается до последнего. Значит, они уже закончили. Скоро она успокоится.

Занавеска отодвигается, и в коридоре появляются двое мужчин. Девушки непроизвольно жмутся к стене. Один из мужчин бросает на них презрительный взгляд и сплевывает на пол. Оба развязной походкой удаляются. Кресса оставляет подруг и спешит в бывшую кубикулу Амары. Британника не издает ни звука. Теперь девушки слышат лишь, как плачет Кресса.

В лупанарий входит еще один мужчина. Амара узнает его по силуэту и походке. Это Менандр.

От потрясения кровь приливает к ее сердцу. Она, потеряв дар речи, смотрит на него.

— Я пришел увидеть тебя. Трасо сказал, что ты свободна.

Менандр стоит на том самом месте, куда плюнул мучитель Британники. Амара обреченно чувствует, что лишилась последней невинности.

Она без единого слова проходит в кубикулу Дидоны, почти не дожидаясь Менандра. Задернув за ними занавеску, она продолжает сжимать ее в пальцах, стоя спиной к комнате. Ей невыносимо видеть его прекрасное лицо.

— Чего ты хочешь?

— Тимарета…

— Какие услуги ты предпочитаешь?

— Услуги?

— Да, ты ведь потратился на визит сюда. — Она резко разворачивается к нему, вне себя от гнева и горя. — За какими услугами ты пришел? За какой секс ты заплатил?

— Я платил не за это.

— Тогда зачем ты здесь?

— Чтобы увидеть тебя. Чтобы с тобой поговорить.

— Ты хотел поговорить здесь? — Амара в истерике повышает голос.

Даже из-за закрытой занавески слышно, как Кресса плачет, Бероника за стеной обслуживает клиента, а Виктория ругается с Трасо, крича, чтобы он не впускал в бордель буйных посетителей.

— Куда еще нам идти?

Его лицо исполнено тихой грусти, и у Амары не остается ни малейших сомнений, что он говорит правду. Облегчение приносит не меньше боли, чем недавнее страшное потрясение. Она подходит к Менандру и, обняв его за шею, прижимается щекой к его щеке.

— Ты заплатил, чтобы со мной поговорить.

— Я не хотел ждать до декабря, — говорит он, стиснув ее в объятиях. — Я давно копил на это. Рустик не против, чтобы его рабы развлекались. По его мнению, это делает нас послушнее.

— Нельзя так просто швыряться деньгами! — говорит она. — Тебе они нужны. Ты должен беречь каждую монету.

— Я должен был тебя увидеть.

Она вспоминает, сколько глупостей и лжи наговорила Руфусу о любви.

— Мне нечего тебе дать. У меня ничего нет. — Она обводит руками пустую кубикулу. — Я себе не принадлежу. Я не владею даже собственным телом, собственной жизнью.

— Я тоже.

— Что же тогда мы делаем? — Она садится на кровать. — Чем нам помогут пустые разговоры?

— Я знаю, что тебе одиноко, — произносит он, садясь возле нее. — Мне тоже. Но я не чувствую одиночества рядом с тобой.

— После наших встреч мне еще больнее, — говорит она, положив голову ему на плечо и снова позволив себя обнять.

— Это потому, что ты вспоминаешь о доме и обо всем, что мы потеряли.

— Не только поэтому, — возражает она. — Знаешь ли ты, со сколькими мужчинами я была близка? Я никого из них не хотела, но это все равно произошло, отныне это моя жизнь, и я должна с ней смириться. А теперь я вижу тебя, единственного мужчину, которого когда-либо по-настоящему хотела, и, хотя мы здесь вдвоем, ничто нам не мешает, и ты даже заплатил моему проклятому сутенеру… Я просто не могу. Только не в этом месте. Я не могу.

— Знаю, — говорит он. — Я не прошу тебя об этом. Не здесь. — Он наклоняется и целует ее в висок. — Но душой мы можем принадлежать многим местам. Разве ты никогда не представляла себя в другом месте?

Амаре вспоминается сад Плиния, запах жасмина и плеск фонтана.

— Представляла, — говорит она.

Менандр садится спиной к стене и обнимает ее сзади.

— Иногда по ночам, когда я сплю на полу в каморке над лавкой, — говорит он, — я воображаю себя в Афинах. Я представляю, как вечером возвращаюсь в свой старый дом, в лавку, принадлежавшую моему отцу. Но там меня ждут не родители и не сестры, а ты. Я вижу тебя в прихожей, хотя ты никогда там не была, и мы можем говорить сколько душе угодно.

— Я тоже иногда представляю тебя в Афидне, — признается она. — Но чаще всего я мечтаю, чтобы мы с тобой оказались совсем в другом месте, где никогда прежде не бывали.

Амара умолкает. Что она, в сущности, может ему сказать? Что, целуясь с Руфусом, представляла на его месте Менандра? Или что солгала Руфусу, будто ее сердце свободно, потому что не может позволить себе такую роскошь, как чувства?

— Разве это так уж невозможно? — спрашивает Менандр, еще крепче прижимая ее к себе. — Рабам ведь не запрещено жениться. И потом, как знать, однажды Рустик может даровать мне свободу. У него нет наследников, ему некому передать свое дело.

Амара даже не представляет, как отреагировал бы Феликс, вздумай она выйти замуж, и не отваживается сказать Менандру, что каждый бесчестный хозяин испокон веков внушал талантливым подмастерьям надежду на свободу, чтобы те поусерднее трудились. Ей невыносимо разбивать его мечты.

— Будь у меня выбор, я была бы только с тобой, — произносит она.

Они говорят до самого утра, и Амара чувствует, что с каждой минутой ее одиночество все больше отступает. Когда рядом Менандр, даже лупанарий не кажется таким уж адом. Она рассказывает ему о Плинии и о том, каково было на несколько коротких дней обрести свободу, а он описывает, что чувствует в лавке в моменты, когда забывает о своем рабстве и целиком отдается ремеслу.

Завороженные друг другом, они беседуют до самого закрытия, пока Трасо не начинает обходить лупанарий, выгоняя задержавшихся посетителей.

— Проваливай, — говорит он, врываясь в кубикулу. — Ты уже поразвлекся сполна.

Амара пытается поцеловать Менандра на прощание, но Трасо, вклинившись между ними, отталкивает ее прочь. Менандр шагает вперед, чтобы за нее вступиться.

— Нет! — кричит Амара и, качая головой, смотрит на него. — Пожалуйста.

На его лице читается ненависть к себе. Оба они понимают, что он не в силах защитить ее ни от Трасо, ни от каких-либо других невзгод.

Амара не оплакивает его уход. Она стоит, прижав ладони к стене своей кубикулы, и хочет закричать от ярости, подобно Британнике. В ней волной поднимается удушающий гнев. Она должна выбраться.

Глава 28

Все похвалят стихи, но все пожелают подарка —

Грубый милее богач, чем неимущий поэт[32].

Овидий. Наука любви, книга II

Еще нет и полудня, но в «Воробье» уже жарко. Кресса осталась в лупанарии, чтобы присмотреть за Британникой, а Амара и остальные волчицы сидят за столом, разделяя скромную трапезу из хлеба, сыра и горшочка холодного овощного рагу. Амара уже чувствует, как одежда липнет к ее влажной от пота коже.

— Значит, вчера объявился твой парень? — без обычного яда в голосе спрашивает Виктория.

Амара кивает, не желая обсуждать Менандра, и Виктория не настаивает.

— Простите, что из-за меня вам пришлось ночевать вместе, — говорит Амара.

— Мы подумали, что вам захочется уединиться, — отвечает Дидона.

— Спасибо.

Они снова погружаются в молчание.

— Что же нам с ней делать? — спрашивает Бероника. Девушкам не требуются разъяснения, чтобы понять, о ком речь. — Когда же она перестанет драться и кричать?

За соседним столом что-то бессвязно бормочет напившийся или хворый старик. Он протягивает к ним трясущуюся руку, пытаясь то ли украсть их хлеб, то ли облапать Беронику.

— Не сегодня, дедуля! — громко говорит Виктория. — Проклятие! Ни на минуту ни дают покоя, — бормочет она, снова поворачиваясь к столу.

— Неправильно это, — продолжает Бероника. — Она взбудоражила моего клиента. Он пришел в дурное настроение и был груб.

— А я думаю, она храбрая, — говорит Дидона.

— Храбрая? — переспрашивает Виктория. — Она дикарка.

— Пожалуйста, не называй ее так только из-за того, что она не говорит по-латыни, — просит Амара. — Я согласна с Дидоной. Не будь мы такими трусихами, мы вели бы себя так же.

— Если ты ею настолько восхищаешься, почему бы тебе не научить ее латыни? — спрашивает Виктория. — Нет в этом ничего храброго. Это глупо. Видела ее синяки? Какой смысл бороться, если ты обречена на поражение?

— Это и значит быть смелой.

— Ой, да пошла ты знаешь куда?! — говорит Виктория. — Если ты не понимаешь, какие неприятности она нам причиняет, то только потому, что вечно пропадаешь на своих роскошных пирах. Разумеется, тебе нет дела, если из-за нее достанется нам, ведь тебя-то рядом не будет!

Амара встает из-за стола, забрав с собой ломоть хлеба и сыр. Она была в скверном настроении еще до этого разговора и боится потерять самообладание.

— Куда это ты собралась? — раздраженно и в то же время примирительно спрашивает Виктория.

— Попробую научить Британнику латыни.

Амара сердито возвращается в лупанарий и едва не сталкивается на тротуаре с Никандром, идущим в «Воробья» с полным ведром воды.

— Осторожно! — говорит он.

Она виновато вскидывает ладони, но не останавливается поболтать. Взглянув на него, Амара снова вспоминает Менандра. В отличие от нее, Дидона не позволила своим чувствам пустить корни в иссохшей почве, где гибнет все живое. Возможно, она была права.

Утомленный Трасо, всю ночь охранявший лупанарий, по-прежнему стоит на дверях. При виде Амары он даже не шевелится, чтобы ее пропустить, и ей приходится протиснуться мимо него.

— Где Кресса?

— Ей нехорошо, — не поднимая глаз, отвечает подметающая коридор Фабия. — Ее тошнит.

Из латрины доносятся звуки рвоты.

Амара спешит в конец коридора.

— Кресса! С тобой все в порядке?

Из латрины, держась за стену, выходит бледная Кресса с потемневшими от горя глазами. При мысли о том, что сейчас переживает подруга, Амару и саму начинает мутить.

— Тебе надо поесть, — тихо говорит она. — Это поможет. Остальные еще в «Воробье».

Кресса качает головой.

— Ничего не поможет.

— Прошу тебя, съешь хоть что-нибудь. Это поможет унять тошноту.

— А как же Британника?

— Я за ней присмотрю.

— Правда? — с облегчением переспрашивает Кресса. — Будь к ней добра, ладно? Обещаешь?

Амара кивает, растрогавшись тому, что Кресса, как всегда, первым делом думает о других.

— Она в моей кубикуле. Я как раз собиралась помочь ей помыться. — Кресса хочет пройти мимо, но Амара ловит ее за руку.

— Возможно, я могу помочь тебе? — тихо спрашивает она.

Кресса опускает взгляд, словно доброта Амары ей невыносима.

— Мне никто не поможет.

Она огибает Фабию и торопливо выходит из лупанария. После этого старуха оборачивается на Амару и качает головой.

При виде Амары сидящая на кровати Британника вздрагивает и подтягивает к себе ноги. Она кажется скорее настороженной, чем испуганной. На ее бледных руках темнеют синяки, среди которых — следы пальцев удерживавших ее мужчин. Лицо ее испачкано запекшейся кровью. «Трусы», — думает Амара.

Она улыбается Британнике, показывая на себя.

— Амара. Я Амара. Подруга Крессы.

— Кресса? — Британника смотрит через плечо Амары, очевидно, надеясь на появление своей любимицы.

Амара наклоняется и кладет на кровать хлеб и сыр.

— Для тебя. Кресса скоро вернется.

Британника, никак не выказав благодарность, принимает еду. Дождавшись, пока она доест, Амара терпеливо называет все предметы в кубикуле, после чего спрашивает у Британники, можно ли ее умыть.

— Вода, — говорит она, показывая на кувшин. Она опускает в него ладонь и демонстрирует Британнике стекающие с пальцев капли. — Вода. Теперь ты скажи. Вода.

В ответ чужеземка обрушивает поток слов на своем грубом языке. Ее лицо выражает крайнее напряжение. Она яростно жестикулирует, но, хотя Амаре становится не по себе от ее невразумительной тирады, она полагает, что гнев девушки направлен не на нее. Амара снова тянется к кувшину, и Британника крепко, как мужчина, хватает ее за руку. Неотрывно глядя на Амару, она раз за разом повторяет одно и то же незнакомое ей слово, тщетно пытаясь объясниться. Наконец Британника отпускает ее запястье и в отчаянии бросается на кровать.

— Я знаю. Я тоже хочу их убить, — произносит Амара. — Но ничего не выйдет. У нас нет выбора.

Британника неподвижно лежит лицом к стене. Когда Амара начинает ее умывать, она не сопротивляется, но и не пытается ей помочь.

— У тебя на голове колтун, — замечает Амара. — Можно я расчешу тебе волосы?

Приняв ее молчание за согласие, она берет с полки Крессы расческу.

— Рыжие, — говорит она, пытаясь причесать свалявшиеся космы Британники. — Твои волосы рыжие.

Амара никогда еще не видела таких волос. Она представляет, как они пылали под июльским солнцем, когда белокожая Британника обнаженной стояла на невольничьем рынке. Очевидно, Феликсу захотелось иметь экзотическую рабыню, и его нисколько не заботило, что она не может говорить.

— Проклятый осел, — бормочет она себе под нос.

Британнике наверняка больно, когда Амара пытается распутать ее космы, но она сидит не дергаясь. Амара отрешается от внешнего мира, сосредоточенно расчесывая ее волосы, как вдруг от входа доносится голос Феликса, обращающегося к Трасо. Все ее чувства тревожно обостряются.

Кто-то переступает через порог лупанария. Британника резко разворачивается и кричит что-то Амаре. Ее крик больше походит на приказ, чем на предостережение, но Амара понятия не имеет, чего от нее хочет эта иноземка.

— Неужто дружбу завели?

Феликс стоит в дверном проеме, глядя на них. Британника подбирается, словно тигрица на арене, оскаливает на Феликса зубы и шипит. Амара поневоле вспоминает, как обзывала эту строптивицу Виктория: «Дикарка».

Хозяин невозмутимо достает из туники ножик и разглядывает его, словно проверяя на чистоту. Британника перестает шипеть и наблюдает за ним бешено раскрытыми глазами. Феликс небрежно, без особой угрозы взмахивает ножом.

— Что, не нравится?

— Она не понимает по-латыни, — говорит Амара.

— О, меня она понимает, — отвечает он. — Мы прекрасно друг друга понимаем, разве я не прав? — Словно в ответ на его слова, Британника прижимается к стене. — Вот видишь, — обращается он к Амаре, убирая ножик. — Она говорит на моем языке.

— Она не понимает здешней жизни, — произносит Амара. — Она кричит ночами напролет. Это плохо для дела.

Феликс пожимает плечами.

— Привыкнет. А если и нет… — он пожимает плечами, — некоторым клиентам это даже нравится. Хотя тебе-то волноваться не о чем. Я тут получил письмо от твоего богатенького мальчика. — Феликс с иронической усмешкой вынимает из туники записку. — Он требует, чтобы ты съехала из лупанария.

— Руфус? — ошеломленно переспрашивает Амара.

— У тебя что, много богатеньких мальчиков? Да, Руфус. Я послал с Галлием ответ. Он платит недостаточно, чтобы спать с тобой каждую ночь. Но я согласился, чтобы ты проводила здесь только две ночи в неделю, если он будет платить вперед.

Амара вспоминает, как Руфус водил ее в театр, как подарил ей веточку жасмина, как покорно принял ее гнев. Она тронута до глубины души, но изо всех сил старается не показать этого Феликсу.

— Чего расселась! — говорит Феликс, раздражаясь на ее вялую реакцию. — Собирай пожитки.

— Но куда мне идти?

— Можешь спать в чулане наверху с Парисом.

— Я не могу оставить Британнику одну. Я обещала Крессе.

Феликс снова достает нож, подходит к Британнике и нацеливает лезвие ей в лицо. Та отшатывается, но, к удивлению Амары, не показывает особого страха.

— Ты. Сидеть. Здесь. Не двигаться.

Он склоняется над чужеземкой и сжимает ее бедро свободной рукой, недвусмысленно угрожая ей изнасилованием. На сей раз ему удается ее испугать. Феликс продолжает стоять над ней, и наконец она съеживается и отводит глаза. Амара никогда еще настолько его не презирала.

Он встает.

— С ней просто нужно быть построже, — говорит он, направляясь к двери. — Давай, собирайся.

Выходя из кубикулы вслед за ним, Амара быстро оглядывается на Британнику. Она надеется, что ненависть на лице девушки предназначена только Феликсу.

Парис встречает новую сожительницу без восторга. Он не смеет выражать недовольство при хозяине, тем более что тот ясно дал понять, что не потерпит их грызню, но, как только Феликс уходит, оставив его в чулане наедине с Амарой, набрасывается на нее с бранью.

— Можешь спать там, — говорит он, показывая на пустые мешки в дальнем углу. — И не смей оттуда высовываться. Не провоняй тут все своей мерзкой щелкой.

— Чья бы корова мычала, — отвечает Амара, бросив на мешки отцовскую сумку. Она и сама не собиралась приближаться к Парису. Чем большее расстояние их разделяет, тем лучше. — Можно подумать, ты сам не торгуешь задницей. Готова поспорить, ты и здесь встаешь на колени не только чтобы драить полы.

— Пошла ты! — Побагровевший от ярости Парис сжимает кулаки.

— Помни, никаких драк, — говорит Амара и усаживается на пол рядом со своей сумкой, давая понять, что ему от нее так просто не избавиться. — Ты же слышал, что сказал Феликс. Только попробуй поставить мне фингал, и посмотрим, что он сделает с тобой. — Парис со страхом отшатывается, и она злорадно продолжает: — Признайся, он ведь трахает тебя точно так же, как и всех нас?

В это мгновение Амара впервые замечает сходство Париса с Фабией — те же испуганно поникшие плечи, та же обида на лице. Она знает, что он ненамного моложе ее, но тощие ноги и болезненная худоба придают ему вид побитого ребенка. Амару пронзает острое чувство вины. Ей хочется сказать ему хотя бы пару добрых слов, но он заговаривает первым.

— Вы мне отвратительны, — сквозь зубы цедит он с перекошенным от злобы лицом. — Все до одной. Проклятые грязные шлюхи. Если я узнаю, что в мое отсутствие ты трогала мои вещи своими мерзкими, погаными пальцами, я тебя убью!

Парис в бешенстве выходит из чулана, и Амара начинает думать, что Руфус, возможно, оказал ей не такую уж хорошую услугу. Она ерзает на горячих пыльных мешках. Они будут ненамного удобнее каменной кровати в кубикуле Дидоны, зато она хотя бы сможет поспать, вместо того чтобы всю ночь работать. Странно сидеть в тихом чулане, зная, что внизу расположен лупанарий. Должно быть, прямо под ней находится кубикула Крессы или Бероники. Амара обводит взглядом полки, висящие на стенах тесной комнатки, заставленные кувшинами, со множеством свертков сукна. На полу рядом с ней лежит полупустой мешок фасоли, который, пожалуй, сможет заменить подушку. Когда она подтаскивает его к себе, из дырочки в углу высыпается несколько фасолин. Она надеется, что здесь не слишком много мышей. Или крыс.

Амара встает и подкрадывается к двери. Она плохо представляет себе, что творится в покоях Феликса. Судя по всему, в соседней комнате спят Галлий и Трасо. Жаль, что она не проявила больше дружелюбия к Парису по крайней мере для того, чтобы выудить из него хоть какие-то сведения.

Прошло всего несколько минут, а Амара уже начинает скучать по оставшимся внизу подругам. Возможно, Трасо даже не объяснит им, что произошло и почему Феликс ее переселил. От непривычного одиночества на ее глаза наворачиваются слезы. Она прислоняется головой к деревянному косяку двери, пытаясь собраться с мыслями. Что толку изнывать от тоски и попусту тратить время в этой каморке? Неизвестно, окупится ли интерес Руфуса и как скоро она ему надоест. Уж лучше использовать эту возможность, чтобы побольше узнать о ростовщичестве Феликса и постараться убедить его, что ее посредничество принесет ему больше выгоды, чем торговля ее телом. Все лучше, чем жить в лупанарии. Она выходит в коридор.

Дверь в кабинет хозяина приоткрыта, чтобы впустить в душную комнату легкий сквозняк. Должно быть, Феликс заметил ее тень, потому что он окликает ее еще прежде, чем она успевает постучать.

— Чего тебе? — не слишком приветливо спрашивает он.

Амара входит в комнату, но держится подальше от его стола.

— Та девушка из «Слона», что расплатилась по ссуде, Питана, упомянула, что у нее может найтись для тебя новая клиентка. Я подумала, что могла бы договориться с ней, пока у меня есть время.

— Мне некого с тобой послать.

— Может, я сама схожу? — спрашивает Амара. — Мне бы только до «Слона» дойти. Я могла бы составить договор и согласовать с тобой условия.

В ожидании ответа Феликса у нее потеют ладони.

— Вижу, стяжательство у тебя в крови, — говорит он.

«Как и у тебя», — сказала бы Амара, будь на его месте любой другой мужчина, который не разгневался бы на подобное сравнение. Вместо этого она пожимает плечами.

— Все хотят заработать. В данном случае я зарабатываю для тебя.

— Тогда иди, — говорит он, возвращаясь к своим счетам и отпуская ее взмахом руки.

«Слон» — более внушительное и просторное заведение, чем «Воробей». Над дверным проемом висит медный фонарь в форме слона с позвякивающими колокольчиками, а стены внутри увешаны картинами, изображающими бой гладиаторов с огромными зверями.

У лупанария и трактира немало общих посетителей, и, когда Амара облокачивается на стойку, трактирщик Ситтий кивает ей в знак приветствия.

— Сегодня тебе вряд ли удастся подцепить у нас клиента, — говорит он.

— Я всего лишь хотела минутку поболтать с Питаной, — отвечает она.

— Она во дворе, — говорит он. — Но, если собираешься отвлекать ее разговорами, будь добра заплатить за выпивку.

Амара покупает самый маленький бокал вина, с благодарностью вспомнив обходительность Зоскалеса. Ситтий славится скупостью. Она выходит в маленький, заставленный столами дворик за трактиром. В углу, под сенью виноградной лозы, пьют двое посетителей. При виде Амары лицо Питаны, подметающей брусчатку, вспыхивает радостью.

Дав подавальщице ссуду, Амара заслужила ее вечную благодарность. Аборт прошел благополучно, и, когда Питане не хватало денег, чтобы внести последние платежи, Амара втайне от Феликса помогла ей погасить остаток ссуды. Причина была не только в том, что ей невыносимо было вымогать у этой девушки долг, как у Марцеллы; она посчитала, что, делая должницам небольшие одолжения, будет сторицей вознаграждена за доброту. Если Феликс полагается на грубую силу, то ей нужен новый подход к привлечению клиентов.

— Отлично выглядишь, — говорит Амара подавальщице.

— И чувствую себя тоже прекрасно! — отвечает Питана и понижает голос. — Я стала пользоваться губкой, как ты и советовала, — шепотом добавляет она, покосившись на выпивох в углу.

— Ты говорила, что твоей знакомой тоже требуется помощь. — Амара присаживается на край стоящего в тени стола. Она отхлебывает из бокала и морщится от отвращения. Ситтий налил ей самого дешевого вина, на вкус неотличимого от уксуса. Она стала привередой, привыкнув к фалернскому, которое пьют богатые мужчины.

Питана кивает, радуясь, что может оказаться полезной.

— Ее зовут Теренция. Ты могла ее видеть, у нее еще последний фруктовый лоток на углу перед форумом. Так вот, — Питана снова доверительно понижает голос, — в прошлом месяце она понесла убытки: какой-то ублюдок продал ей гнилую партию. Она пожаловалась мне, когда я покупала у нее продукты для трактира, и я сказала, что знаю человека, который может дать ей ссуду, чтобы она пополнила запасы товара и возместила убытки.

— Разве можно продавать гнилые фрукты? Вот пройдоха. — Амара возмущенно цокает языком. — Сколько она хочет?

— Десять денариев.

Амара мысленно подсчитывает грабительские проценты, которые захочет взять с торговки фруктами Феликс. Остается лишь надеяться, что Теренция сможет расплатиться в срок, потому что ее собственных сбережений и близко не хватит, чтобы покрыть долг.

— Думаю, я могу помочь, — отвечает Амара. — Загляну к ней на неделе.

— Бероника сказала, что вас с Дидоной нынче постоянно приглашают на пиры, — говорит Питана, очевидно, не желая так скоро ее отпускать. — Наверное, это очень увлекательно!

— Это вносит приятное разнообразие, — улыбается Амара.

Сидеть в солнечном дворике гораздо приятнее, чем в пыльном чулане, и она задерживается, чтобы еще немного поболтать. Посетители в углу умолкают и с любопытством наблюдают за ними: яркая тога позволяет безошибочно определить ремесло Амары, а Питана, несомненно, давно должна была их обслужить, и все же девушки пренебрегают возможностью заработать несколько лишних монет.

— Эй, дамы, — обращается к ним один из мужчин. — Что надо сделать, чтобы привлечь ваше внимание?

Амара с благодарностью вспоминает, что Руфус уже внес аванс за их совместное времяпрепровождение. Сегодня ей не придется развлекать тупиц.

— Пожалуй, тебе пора возвращаться к работе, — говорит она Питане, неприязненно поглядев на мужчин за ее спиной.

— Наверное, да, — уныло отвечает Питана. — Увидимся.

Девушка понимает, что с весельем покончено, и, ссутулив узкие плечи, подходит к посетителям.

Глава 29

Не спеши уступать, соглашаясь,

Но не спеши и давать сразу отказ наотрез.

Страх внуши и надежду внуши, и при каждой отсрочке

Пусть в нем надежда растет и убавляется страх[33].

Овидий. Наука любви, книга III

Жизнь Амары над лупанарием обретает особый неровный ритм. Такие спокойные ночи она проводила лишь с Плинием. Впрочем, здесь ей спится не настолько хорошо, как под кровом адмирала. Лежа на колючих, неудобных мешках, она с облегчением и чувством вины слышит, как в стенах скребутся мыши, а внизу трудятся ее подруги.

В иные ночи ей снится Менандр, и по пробуждении тоска сдавливает ей грудь. В темном чулане она заново переживает каждое их совместное мгновение и, словно драгоценные камни, перебирает в памяти воспоминания, пока они не начинают стираться. Амара уже не может сказать с уверенностью, не приукрасила ли действительность фантазиями. Потом, вспомнив предостережение Дидоны о напрасной любви, она заставляет себя воскресить в памяти их последнюю встречу, когда он оказался бессилен защитить как ее, так и себя.

Парис почти не раскрывает рта и по большей части отмалчивается на ее попытки поговорить. Амара подозревает, что хозяин приказал ему держаться от нее подальше, опасаясь, как бы он не поставил ей фингал, как когда-то Виктории. Так или иначе, она всегда с радостью остается в чулане в одиночестве, когда он работает в лупанарии. Хуже проходят ночи, когда Феликс одалживает его Трасо. Парис не оказывает никакого сопротивления, и Трасо словно занимается сексом с трупом. Амара сворачивается в клубок лицом к стене, чтобы не видеть унижения этого нелюдимого мальчишки. Его полное молчание почти так же невыносимо, как крики Британники. Когда это случилось впервые, после ухода Трасо Амара спросила Париса, все ли с ним в порядке.

— На моем месте должна была быть ты, — только и ответил он.

Она пытается, как раньше, встречаться с подругами в «Воробье», но их общение становится натянутым. Виктория почти не разговаривает с ней с тех пор, как они повздорили из-за Британники.

Возвращаясь работать в лупанарий, она обнаруживает, что с появлением непокорной иноземки атмосфера коренным образом изменилась. Волчицы не расслабляются ни на минуту, стараясь оградить Британнику от клиентов как ради нее, так и ради самих себя. В редкие моменты, когда девушки пересмеиваются, Амара перестает понимать соль шуток. Вечером, когда их с Дидоной посылают выступать в дом Корнелия, Амара так радуется встрече с неунывающим весельчаком Эгнацием, осыпающим их градом нелепых комплиментов, что готова его расцеловать.

Руфус посылает за ней реже, чем она надеялась, — не чаще пары раз в неделю, — но с каждой новой встречей она все больше уверяется в его искренней привязанности. Ее влечение к нему растет день ото дня, спутывая мысли и угрожая ее тайным замыслам. Он так старается очаровать Амару, так нежен с ней, что ей сложно не влюбиться. Но она ни на минуту не забывает об их неравенстве, и ее чувства омрачает страх. Она живет с мыслью, что он может по минутной прихоти разрушить ее жизнь, в то время как она способна причинить ему не больше вреда, чем брошенный в пруд камешек.

На третьей неделе ее жизни над лупанарием, утром во вторник, к Феликсу приходит раб Руфуса Филос с сообщением, что вечером его хозяин будет ожидать Амару у себя. Она слышит, как Феликс принимает послание и деньги. Раздается скрип приближающихся к чулану шагов. Амара торопливо вскакивает, отряхивая тогу.

— Полагаю, ты все слышала? — спрашивает Феликс, просунув голову в дверь. — А пока изволь принести хоть какую-то пользу.

— Конечно, — отвечает она и вслед за ним идет по коридору в его кабинет.

Часы, проводимые с хозяином, становятся самой странной частью ее новой жизни. Она садится на свой обычный стул за маленьким столиком возле двери. Феликс больше ни разу не просил Амару разделить с ним постель, но в конце концов снизошел и позволил помочь ему со счетами. Все началось со ссуды Теренции, когда он разрешил ей составить договор и внести записи в его книги. На сей раз он поручает ей разобрать часть его архивов, и она изумляется, что до сих пор ему удавалось справляться самому.

Амара всегда считала хозяина негодяем, но теперь не может не признать, что в ссудном деле он пользуется не только угрозами, но и обаянием. Клиенты приходят к нему, не замечая, что маленькая, согбенная фигурка в углу записывает каждое их слово, пока Феликс угощает их вином, шутит и льстит, выведывая их надежды и тайны. «Бесполезной информации не бывает», — говорит он ей после ухода очередного клиента, полчаса жаловавшегося на тещу.

Он скрупулезно ведет счета и вкладывает всю прибыль от лупанария в ростовщичество, почти не тратясь на собственные удовольствия. Похоже, удовольствия вообще не имеют для него большого значения. Вечера он иногда коротает в компании приятелей — скорее всего, тех же, кого Амара видела с ним в палестре, — но она сомневается, что он считает их настоящими друзьями.

Она пытается на время отрешиться от ненависти и изучить его так же, как он на ее глазах изучал других. Что бы она заметила, будь он незнакомцем? Его любовь к деньгам, целеустремленность, жестокость, удивительный интерес к чужим мыслям и чувствам. Полное отсутствие сострадания. И наконец, как бы сложно ей ни было себе в этом признаться, его одиночество.

Она пытается рассчитать процентную ставку по одной из ссуд, исходя из сведений, которые Феликс добыл об имуществе должника, и внезапно ощущает на себе его взгляд.

— Ты до сих пор не дала этому богатенькому мальчишке?

— Нет.

— Бессердечная сука, — со смехом в голосе говорит он, и она понимает, что в его устах это не оскорбление, а комплимент. — Я бы на твоем месте не затягивал. Отказы ему в новинку, но рано или поздно они приедятся. Ты все-таки шлюха, а не жена.

Он прочел ее тревоги с такой легкостью, словно они клеймом выжжены на ее теле.

— Я его боюсь, — лжет Амара. — Мне кажется, он склонен к насилию.

— Ничего, потерпишь, — говорит Феликс, возвращаясь к счетам. — Опыта тебе не занимать. За жестокие надругательства я запрошу с него больше, так что не забудь мне доложить.

— Ну и кто же тут бессердечный? — спрашивает Амара, подняв брови. — Что, если он меня убьет?

— Мне будет жаль потерять такую ценную шлюху.

— Насколько жаль?

— Не выпрашивай крошки, — говорит он с брезгливой гримасой. — Тебе это не идет.

Его слова вызывают болезненные воспоминания о Плинии. Как она унижалась, умоляя, чтобы он ее купил!.. Будь она проклята, если еще когда-либо станет валяться в ногах у мужчины. Амара украдкой поглядывает на стол Феликса. На нем по-прежнему лежит манускрипт Герофила, без сомнения, намеренно оставленный Феликсом, чтобы ее помучить. Ну уж нет, она не доставит ему удовольствия, попросив почитать свиток.

— По-моему, вот с этого ты мог бы брать немного больше, — говорит она, имея в виду один из просматриваемых ею счетов. — Помимо своего дела, Манлий определенно может задействовать и другое имущество. Ты написал здесь, что у него на плаще бронзовая брошь.

— Это его третья ссуда, — говорит Феликс. — И он никогда не задерживает платежи. Манлий — слишком беспроигрышный вариант, чтобы давить на него чересчур сильно. Вцепляйся в горло, только если считаешь, что им не по средствам вернуться.

Интересно, продал ли он уже принадлежавший Марцелле перстень с камеей. Она вспоминает, с каким трудом женщина сняла с пальца материнское кольцо, под которым осталась полоса бледной кожи.

— Мне нужно сегодня пойти в термы, — говорит она. — Ты прав, я не могу вечно мариновать Руфуса. Дашь мне денег на прическу? Мне не помешало бы уложить волосы.

Феликс оглядывает ее волосы, явно обдумывая, требуют ли они расходов.

— Можешь сходить на пару часов, — говорит он, достав из ящика стола несколько монет. — После того как разберешь остальные архивы.

Амара выходит на улицу, радуясь возможности немного отдохнуть от Феликса. Работая над счетами его клиентов, она невольно задумывается, какие заметки и наблюдения он сделал о своих женщинах и о ней самой. Проходя мимо задней двери лупанария, Амара неуверенно замедляет шаг. Она хочет взглянуть, на месте ли Дидона, и позвать ее с собой на укладку, но боится, что подруги решат, будто она пришла похвалиться. На дверях стоит Галлий.

— Есть там кто-нибудь? — спрашивает она.

— Только Виктория, — говорит он. — Не слышишь, что ли? — Амара и в самом деле слышит, как Виктория нахваливает мужскую силу какого-то клиента. — Остальные на охоте. Кроме дикарки.

— Спасибо. Передай от меня привет Беронике.

— Я не нанимался к бабам на посылки, — огрызается Галлий. — Надо будет, сама ей все скажешь.

Впервые придя в термы без сопровождения, Амара оставляет свою дешевую тогу в одном из ящичков и обходит двух подруг, задержавшихся в раздевалке, чтобы посплетничать. От каменных стен отдается гул женских голосов, возгласы и плеск купальщиц, освежающихся в неглубоком бассейне в углу. Она находит свободную прислужницу и, надев деревянные башмаки, чтобы не обжечь ноги о раскаленный пол, идет через кальдарий.

Прислужница оказывается гречанкой, но, очевидно, не горит желанием предаваться совместным воспоминаниям о родине. Она, не особенно церемонясь, выщипывает волосы на подмышках Амары, обильно намазывает ей ноги расплавленной смолой и резко сдирает ее, пока они не становятся гладкими. Амара вздрагивает от боли. Вокруг тем же процедурам подвергаются другие женщины; впрочем, некоторые предпочли расслабляющий массаж, и до Амары долетают приглушенные хлопки ладоней по голой коже. Прислужница приносит лохань с водой, и Амара, чувствуя себя освежеванной, смывает с тела остатки смолы и грязь чулана.

Укладка волос вызывает куда более успокаивающие ощущения. Снова одевшись, Амара в сопровождении другой прислужницы переходит в комнату попрохладнее и садится в кресло. Парикмахерша кладет щипцы в жаровню.

— Довольно, — говорит Амара, глядя на рдеющие угли. — Мои волосы кудрявы от природы, мне нужна только укладка.

«Еще не хватало, чтобы ты мне их сожгла», — мысленно добавляет она.

— Для какого случая?

— Хочу произвести впечатление на мужчину.

— Полагаю, речь не о муже?

— Нет.

Парикмахерша ухмыляется, хотя профессию Амары легко можно угадать и по тоге. Пока та собирает ее волосы в высокую прическу с ниспадающими на плечи кудрявыми локонами, Амара пытается угадать, какой ее желал бы видеть Руфус. Хочет ли он узнать ее по-настоящему, готов ли принять ее взволнованной, даже застенчивой или ожидает, что она станет расточать ему ласки с бесстыдством куртизанки? Как жаль, что нельзя обратиться за советом к Виктории.

— Хоть сейчас на ложе к императору, — восхищается парикмахерша, закончив. — Извиняюсь за выражение.

Амара со смехом благодарит ее и выскальзывает на улицу, не обращая внимания на свистки мужчин, околачивающихся у входа в термы. Это излюбленное место сбора проституток. Возможно, сегодня здесь успели побывать и ее подруги.

По пути домой ее искушает запах жарящейся уличной еды, но она идет мимо. Вечером она поест бесплатно, а деньги любят счет. Парис открывает ей дверь с таким лицом, будто она сделала прическу с единственной целью досадить ему.

— Тебя вызывает хозяин, — говорит он, сразу же повернувшись к ней спиной.

Амара поднимается по лестнице, гадая, что понадобилось от нее Феликсу, но, когда она входит в кабинет, он лишь нетерпеливо показывает ей на стопку табличек на ее столе. Она садится за работу. Вскоре появляется один из его клиентов по имени Кедр. Обсудив ссуду, они болтают о делах и невыносимом летнем пекле. Феликс, по обыкновению, предлагает сделать Кедру скидку в борделе, если он возьмет ссуду на более крупную сумму, и тот разворачивается, чтобы взглянуть на Амару.

— А она тоже?.. — спрашивает он.

— Да, но ее надо заказывать заблаговременно. И стоит она подороже.

— Разумно, — говорит Кедр. — На твоем месте я бы тоже приберег ее для себя.

— Из остальных женщин могу порекомендовать Викторию, — отвечает Феликс.

— У тебя все шлюхи умеют вести счета? — насмешливо спрашивает Кедр.

— Только эта. Она дочь врача.

— Значит, ты сделал выгодную инвестицию, — с новым уважением говорит Кедр. — Может, у тебя еще и девственницы найдутся?

Вспомнив, как Дидона мучительно расставалась с невинностью в этом месте, Амара так сильно вдавливает стилус в воск, что он едва не ломается в ее руке.

Феликс качает головой, и мужчины переключаются на другие вопросы. Уходя, Кедр не удостаивает ее взглядом и, кажется, даже не помнит о ее существовании.

— Больше так не делай, — говорит Феликс, оставшись с ней наедине.

— Не делать чего?

— Не слушай.

Амара с трудом удерживается от возражений.

— Не помню, чтобы я говорила тебе, что мой отец врач.

— Это было после того, как я тебя купил, — отвечает он. — Я накормил вас с Дидоной фигами, и ты рассказала мне, что была любимицей отца. Я спросил, чем он занимался.

Воспоминание обжигает Амару, подобно раскаленному полу в термах. Как наивна она была, позволив Феликсу одурачить себя улыбками, нежными прикосновениями и угощением! «Мой новый хозяин добр», — подумала она тогда.

Она пожимает плечами.

— Я такого не помню.

Остаток дня Амара работает молча, не поднимая головы, когда мимо проходит череда клиентов. Она изображает равнодушие, даже когда один из них слезно умоляет Феликса дать ему еще немного времени, но на самом деле вопреки приказу хозяина с ненавистью прислушивается к каждому его слову. Наконец входит Парис, чтобы сообщить им, что внизу дожидается раб Руфуса Филос. Отпустив Париса, Феликс приближается к ней и смотрит, как она складывает таблички.

Дождавшись, пока она закончит, он протягивает ей одно из платьев, подаренных Плинием, и, не отодвигаясь, наблюдает за ее переодеванием. Амара неуклюже от волнения возится с брошью. Феликс, сосредоточенно нахмурившись, придерживает ткань и помогает ей застегнуться. Должно быть, так мужья одевают любимых супруг. Одевшись, она поворачивается, чтобы уйти, но он ловит ее за запястье и притягивает к себе. Иллюзия близости развеивается как дым.

— Помни, что бывает с теми, кто меня предает, — говорит он и, отпустив ее руку, не оглядываясь возвращается к своему столу.

Глава 30

Кто не видел Венеру кисти Апеллеса, пусть взглянет на мою любимую — она столь же прекрасна.

Помпейское граффити

Ресторан, выбранный Руфусом, оказывается шикарным для Амары, но простоватым для него самого. Должно быть, ужин в злачном, по его меркам, месте его приятно будоражит. Все, кто что-либо из себя представляет, едят дома, наслаждаясь роскошью своих особняков, однако Амара чувствует себя на верху блаженства. Их сажают на террасе с видом на позолоченные закатным солнцем глиняные крыши, за которыми темной тенью высится островерхая гора. Над их головами свисают изящные светильники, увитые лозами и отягощенные созревающим виноградом.

Руфус делает заказ, и она робко ковыряет ложкой в блюде из морских ежей, стараясь не испачкаться с ног до головы.

— Я подумал, что на следующей неделе мы могли бы снова сходить в театр, — говорит он, заливая блюдо рыбным соусом. — Дают одну из моих любимых пьес. Играет замечательная труппа из самого Рима. Мне очень интересно увидеть эту постановку.

— Было бы чудесно, — говорит она, с облегчением услышав, что он уже планирует их следующую встречу. — Ты когда-нибудь бывал в Риме?

— Нет. Я никогда не путешествовал дальше Мизена, где, между прочим, гостил у адмирала. У него там прекрасный дом.

Амара улыбается. Ей не хочется вспоминать, что не так давно она надеялась поселиться на вилле Плиния.

— Я бы с удовольствием увидел Грецию, — продолжает он. — Многие из наших пьес основаны на пьесах, когда-то написанных вашими поэтами. Ты бывала когда-нибудь в Афинах?

Не может же она признаться ему, что получила незабываемые воспоминания об этом городе, будучи в нем проездом по пути на рабский причал.

— К сожалению, нет. Единственное место, которое мне знакомо, — это мой родной город Афидна. Думаю, тебе бы понравилась наша статуя Елены Троянской.

Руфус целует ей руку.

— Уверен, что она не настолько прекрасна, как ты.

Они смотрят друг другу в глаза, и в его взгляде читается вопрос: «Положишь ли ты конец моим ожиданиям?»

— Руфус! — их прерывает знакомый голос.

Подняв глаза, Амара замечает стоящего у их стола Квинта. Его сопровождает ослепительная красавица. Амара понимает, что видит ее не впервые. Это та самая куртизанка, которая сидела перед ней в театре в платье с открытой спиной. Вблизи она еще больше поражает красотой. Ее волосы собраны в тонкие косички вокруг головы, кожа темна, как у Зоскалеса, а на плече сияет золотой браслет. — Кажется, ты знаком с Друзиллой?

— Конечно, — говорит Руфус. — Рад встрече. — Он с гордостью поворачивается к собственной спутнице. — А это Амара.

— Неужели! — восклицает Квинт, поджав губы. — Да ты везунчик. Мне уже доводилось слышать ее чудный голосок.

При виде его ехидной усмешки сердце Амары тревожно замирает.

— О, так ты поёшь? — восклицает Друзилла. — Как чудесно! Я обожаю музыку. Вы оба обязательно должны провести с нами вечер у меня дома. — Она тепло улыбается Амаре, и та отвечает ей благодарной улыбкой.

— Друзилла обожает принимать гостей. — Квинт закатывает глаза. — В ее доме шагу не ступить, чтобы не наткнуться на толпу сплетничающих девиц.

Друзилла игриво притворяется обиженной.

— Можно подумать, я когда-либо тебе в чем-то отказывала. — Она удаляется к их столу, и Квинт, виновато пожав плечами, следует за ней.

Амара поворачивается к Руфусу, и выражение его лица заставляет ее похолодеть.

— Значит, ты уже знакома с Квинтом? — спрашивает он.

— Он посещал пиры, на которых я выступала. — Она вскидывает голову, твердо решив не показывать ни страха, ни тем более стыда. — Моя соисполнительница Дидона знакома с ним ближе.

— У него репутация распутника. Надеюсь, ты не сходилась с ним слишком быстро.

Амара не может понять, гневается ли Руфус на нее или на Квинта.

— По-твоему, у меня когда-то был выбор, с кем сближаться? — резко спрашивает она.

— Забудь. — Он отмахивается, не желая продолжать разговор.

— Нет, — ледяным тоном говорит она. — Не забуду. Если ты будешь укорять меня за самые мучительные мгновения моей жизни, я не смогу быть твоей подругой.

— Я не имел в виду ничего дурного… — Испугавшись ее негодования, Руфус становится похож на прежнего себя.

— Надеюсь, что нет, — говорит она. — Если ты предоставил мне право выбора, это не значит, что другие были столь же великодушны.

Внезапно на Амару наваливается усталость. Сколько она ни выбивается из сил, стараясь удержать интерес Руфуса и открыть ему душу, он никогда ее не поймет. Ей вспоминается день, проведенный с Менандром возле арены, и их беседа о прошлом. «Ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю».

Руфус узнает ее печаль, хотя и не может угадать причины.

— Прости, я осел. Я знаю, что ты… пела на многих пирах. — Он виновато морщится, давая понять, что своим эвфемизмом высмеивает себя, а не ее. — Глупо с моей стороны ревновать. Просто ты так обворожительна. Я знаю, что ты могла бы быть с любым, кого пожелаешь. — Он тянется к ее руке. — Мир?

— Единственная твоя глупость в том, что ты вообразил, будто я могу предпочесть тебе Квинта, — отвечает Амара, пожимая его пальцы. Ее слова звучат наигранно, но она говорит искренне. — Похоже, Друзилла — очень приятная девушка. — Она снова отпускает его ладонь.

— О, с ней чрезвычайно весело! — восклицает Руфус и тут же сконфуженно замолкает. — То есть сам я никогда… — запинаясь, оправдывается он. Амара усмехается, и он с облегчением присоединяется к ее смеху. — Ну, в общем, она устраивает чудесные ужины. Ее бывший хозяин завещал ей свободу и, очевидно, немалое состояние. Впрочем, думаю, что она также пользуется поддержкой своих друзей.

Амара с возросшим интересом посматривает на Друзиллу. Девушка сидит так же царственно, как когда-то в театре. Кажется, даже заносчивый Квинт не жалеет сил, чтобы произвести на нее впечатление.

— Нам определенно стоит принять ее приглашение, — говорит Руфус, проследив за ее взглядом. — Если, конечно, ты хочешь.

— Хочу. Очень хочу. — Амара опускает взгляд, сознавая, что ее волнение легко принять за застенчивость. — Впрочем, с тобой я бы с радостью пошла куда угодно. — Она вскидывает глаза на Руфуса и видит, что он понял скрытый смысл сказанного.

На остаток вечера они почти забывают о еде. Оба трепещут от предвкушения, и каждое легкое касание ладоней, даже при передавании вина, воспринимается с особой остротой. Амара чувствует себя почти влюбленной.

Когда они подходят к расположенному неподалеку особняку Руфуса, на улице темно. Им освещают путь двое рабов, один из которых — Филос. Дом ей уже знаком. Жасмин в саду отцвел, и теперь воздух напоен ароматом мирта. Вспомнив свое подношение на Виналиях и страстную молитву Венере, Амара укрепляется в решении, как себя вести. Этой ночью она ни на шаг не отступит от избранной роли.

К ее радости, Руфус отпускает остальных рабов. Она предпочитает остаться с ним наедине. Большая часть комнаты окутана полумраком, но Филос оставил лампы горящими, и их колеблющиеся отблески касаются стен, освещая сцены на театральных подмостках. Амара осознает, что никогда не бывала у Руфуса при свете дня.

Она ожидала, что он набросится на нее, как в их первый совместный вечер, но на сей раз он оказывается более сдержанным. Амара медленно, соблазнительно раздевается и входит в образ влюбленной куртизанки. Притворяться приходится лишь наполовину. Она использует для его удовольствия все знания и умения, полученные за время жизни в лупанарии. Полезными оказываются даже ночи с Сальвием: безуспешно стараясь удовлетворить Амару, он научил ее оттягивать наслаждение.

Она не испытывает ни боли, ни отвращения. Ей даже впервые доставляет радость ублажать мужчину, потому что Руфус ей искренне нравится. Впрочем, возможно, что ее влечение отчасти вызвано необходимостью привязать его к себе больше, чем на одну ночь, и заставить желать ее ласк снова и снова.

Позже они лежат, переплетясь разгоряченными, влажными от пота телами.

— Я люблю тебя, — говорит он, осыпая ее поцелуями. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Она еще крепче прижимается к нему.

— Я никогда не встречал таких женщин, как ты. Ты никогда не просишь подарков. Единственное, о чем ты просила, — это чтобы я уделил тебе время.

Амара вспоминает своих подруг Дидону и Викторию. Она знает, что таких женщин, как она, много, но они редко встречают сочувствие, с каким относится к ней Руфус.

— Ты уже был более чем щедр, — говорит она. — Ты умеешь слушать. Ты оберегаешь меня, даже когда мы не вместе.

— Вот почему я тебя люблю, — произносит он, снова приникая поцелуем к ее губам. Потом он приподнимается на локте и, свесившись с дивана, что-то под ним нащупывает. С лицом, по-детски полным радостного ожидания, он вручает ей деревянную коробочку.

— Что это?

— Открой, открой!

Амара подчиняется. Внутри лежит серебряное ожерелье с янтарной подвеской. На мгновение она теряет дар речи от потрясения.

— Оно прекрасно!

Руфус помогает ей застегнуть украшение на шее.

— Должен сказать, на тебе оно и правда выглядит очень мило. — Он чрезвычайно доволен собственным выбором. — Я заказал его у одного из лучших ювелиров нашей семейной мастерской.

Амара уже видела ювелирную лавку и мастерские по огранке камней, окружающие особняк Руфуса; однажды утром она специально прошла мимо вместе с Дидоной, чтобы на них взглянуть. Янтарь напоминает ей о бусах, принесенных в форум Марцеллой и Фульвией, и она старается поскорее выбросить из головы мысли об этих несчастных женщинах.

— Это самый прекрасный подарок, который я когда-либо получала, — говорит она. — Но, дорогой мой, я не могу взять его с собой, иначе его отберет хозяин.

— Но это личный подарок! — возмущается Руфус. — Он не имеет права!..

— Я буду носить его, когда мы вместе, — отвечает она, успокаивающе накрыв его ладонь своей. — Пожалуйста, подержи его у себя. Пусть оно напоминает тебе, что я всегда тебя жду.

— А как же ты? Что будет напоминать тебе обо мне?

Глядя на своего богатого, вращающегося в лучшем обществе любовника, Амара понимает, что он искренне беспокоится, что она может его забыть, в то время как она изо дня в день сидит в чулане Феликса, считая часы до их новой встречи.

— Придумала! — говорит она. — Можешь купить мне какие-нибудь дешевые бусы, стеклянные или даже деревянные, и я буду носить их как браслет. Феликс на них не позарится, а я смогу, глядя на них, вспоминать о тебе.

— Это романтично, — смягчившись, соглашается Руфус. — Но, если ты станешь рассказывать друзьям, что это единственный подарок твоего возлюбленного, они посчитают меня омерзительным скрягой. Особенно если знают, чем занимается моя семья!

— Обещаю, ничего подобного они от меня не услышат, — говорит Амара, внутренне улыбаясь тому, что он беспокоится за свою репутацию среди шлюх из городского лупанария. Впрочем, возможно, он воображает, будто у нее есть более почтенные друзья.

— Твой хозяин не попытается помешать нам встречаться, если узнает, что ты меня любишь? — спрашивает Руфус.

Амара не сразу понимает, о чем он, но потом вспоминает, как соврала, будто Феликс чудовищно завидует ее счастью, чтобы Руфус не приходил в лупанарий.

— О, надеюсь, ты не возражаешь… Я сказала ему, что я тебя боюсь. Он был рад услышать, что ты можешь быть ко мне жесток, — произносит она, посчитав за лучшее не упоминать о том, что больше всего Феликса обрадовала возможность взять с него дополнительную плату за рукоприкладство.

— Какой бессердечный изверг! — говорит Руфус. — Моя дорогая, моя бедная девочка! — Он обнимает Амару так крепко, что подвеска впивается ей в кожу. — Я надеялся, что ты останешься на всю ночь. Но, возможно, это слишком усложнит тебе жизнь?

Он явно жаждет, чтобы она осталась, да и самой Амаре хочется того же. Однако она знает, что, уступая каждому желанию Руфуса и повинуясь всем его пламенным порывам, рискует, что его страсть угаснет слишком быстро. Лучше время от времени ему отказывать.

— Думаю, мне будет благоразумнее уйти, — вполголоса говорит она. — Останусь в следующий раз.

Он выпускает Амару из объятий и, взяв ее лицо в ладони, нежно целует ее в лоб.

— Как скажешь, — соглашается он.

Его искренность надрывает ей сердце.

Глава 31

Вижу, что тебя влекут в город лупанары и злачные трактиры.

Гораций. Сатиры, 1.14

Феликс встревожен ее ранним возвращением. Должно быть, услышав, как Филос прощается с ней у дверей, он дожидается ее в коридоре на верху лестницы.

— Только не говори мне, что опять не покорилась его желаниям.

— Я сделала все, чего он хотел, — отвечает Амара. — Просто не захотела остаться на всю ночь. Повторяю, он меня пугает. Кроме того, — она встречает его холодный взгляд, — это подогревает его страсть. Мы же хотим растянуть это как можно дольше, верно?

— Маленькая сучка, — произносит Феликс. Она начинает расстегивать плащ, ожидая, что он ее отпустит, но он жестом останавливает ее. — Не снимай. Я собираюсь уходить. Можешь пойти со мной.

— Зачем? — с нескрываемым изумлением спрашивает Амара.

— Бывает полезно провести демонстрацию товара, — говорит Феликс и обвивает рукой ее талию. На мгновение ее ошеломляет эта внезапная ласка, но он больно щиплет ее за бок, словно пекарь, проверяющий качество теста. — Только не открывай свой болтливый рот.

Захудалый, битком набитый трактир расположен в незнакомой части города. Амара — единственная женщина в этой жуткой, провонявшей дымом дыре. Она сидит у стены, зажатая между Феликсом и его собеседниками, большинство из которых явились на встречу пьяными. Феликс для виду заказывает вино, но Амара замечает, что он сохраняет трезвость. Его ладонь покоится на ее бедре, и она понимает, что таким образом он подает другим мужчинам сигнал, чтобы ее не трогали.

Она не единственная, кого удивляет, что Феликс привел с собой девушку.

— Похоже, эта девка тебе особенно угодила, — говорит один из мужчин, взмахнув в ее сторону своим стаканом. Часть вина проливается на стол. Амара узнает его белый шрам через все лицо и вспоминает, что уже видела его в палестре, но он ее уже не помнит. — А может, ей наскучил твой член и она явилась попробовать наши?

Все принимаются обсуждать Амару, будто неодушевленную вещь, обращаясь только к Феликсу. Сама она не произносит ни слова, опустив взгляд на его ладонь на своем бедре.

— У меня в лупанарии таких подстилок сколько угодно, — говорит Феликс. — Позже сможете попробовать любую.

Они теряют интерес к Амаре и переходят к делу. Должно быть, уже светает; от изнеможения она готова прислониться головой к стене и уснуть.

— Кажется, башмачник не желает платить, — говорит мужчина, худой и вертлявый, словно горностай. — Мы с таким трудом поддерживаем безопасность улиц, и где его благодарность?

Мужчина с белым шрамом смеется, но Феликс недовольно мрачнеет.

— Возможно, ему требуется небольшое напоминание. Постарайтесь не переусердствовать. — Амара понимает, что речь идет не о ссудах. — Лучше, если этим займется кто-то, кого он еще не видел.

— Я знаю, кого послать, — с кивком говорит Горностай.

Разговор переходит от делового к шутливому и обратно: кто будет платить, кого требуется убедить, как прошли последние игры на арене, кто лучшая портовая шлюха. Амару не удивляет, что Феликс замешан в вымогательстве, но ее беспокоит, что он идет на такой риск. Казалось бы, он и без того зарабатывает достаточно. Что если кто-то захочет ему отомстить? Можно ли доверять всем в этом трактире? Она надеется, что никто не проследит его связь с лупанарием.

Время ползет томительно медленно, и Амара чувствует себя призраком. Ладонь Феликса — единственное, что физически связывает ее с действительностью. Памятуя его слова о демонстрации товара, она не смеет забыться дремотой. Время от времени она ловит взгляд кого-нибудь из мужчин и многозначительно указывает глазами на Феликса, напоминая им, кто она такая и что они могут получить.

Когда Феликс наконец встает и рывком поднимает ее на ноги, Амара едва не плачет от облегчения. Двое мужчин, кое-как держащихся на ногах, возвращаются в бордель вместе с ними, решив воспользоваться предложенной Феликсом скидкой. Ей жаль девушек, которым придется их ублажать. Она с облегчением смотрит, как бандиты удаляются по темному коридору лупанария, зная, что они идут не к ней. Усталость притупила в ней чувство вины. Она вслед за Феликсом поднимается в его относительно безопасные покои.

На верху лестницы он берет Амару за запястье и, смерив оценивающим взглядом, отпускает.

— Пришли мне Париса, — говорит он и уходит.

Она спешит в чулан и легонько подталкивает ногой спящего Париса.

— Вставай. Тебя вызывает Феликс.

Парис по-кошачьи подпрыгивает, сбросив с себя покрывало.

— Сейчас? — невнятно переспрашивает он. — Хозяин вызывает меня прямо сейчас?

— Прости, но так он сказал, — отвечает она, направляясь в свой угол.

Парис издает придушенный всхлип, полный отчаяния, и выскальзывает за дверь. Амара провожает его взглядом, не испытывая ничего, кроме облегчения, что не оказалась на его месте, и засыпает, едва коснувшись головой бугристого мешка фасоли.

Она просыпается от ощущения, что кто-то склонился над ней, и, открыв глаза, видит Париса, нагнувшегося к самому ее лицу.

— Пора в лупанарий, сука, — шепчет он.

— Отойди от меня! — Амара отталкивает его, и он с глухим стуком приземляется на спину. — Что на тебя нашло?

Парис отряхивается, сердясь, что оказался в глупом положении.

— Это ты виновата в том, что случилось ночью, — злобно оскаливается он. — Почему ты не могла ублажить Феликса? Ты все равно не спала. И тебе это ничего не стоит. Ничего. — Его голос становится пронзительным. — Ты ведь здесь только для этого, а больше от тебя нет никакой пользы!

Парис умолкает, пытаясь овладеть собой. Его глаза полны слез, впалая грудь тяжело вздымается. Амара думает обо всех муках, выпавших на долю этого мальчишки. Бедняга вырос в лупанарии, со страхом наблюдая, как обращаются с его матерью, а затем и сам сделался предметом похоти. Другие мужчины — даже Галлий, чьего уважения он так отчаянно добивается, — обливают его презрением.

— Мне жаль, что он причинил тебе боль, — ровным голосом отвечает Амара, не желая еще больше унижать его своим сочувствием. — Но ты сам знаешь, что это не моя вина. Феликсу никто не указ.

— Признайся, он ведь даже не трахает тебя, когда вызывает в кабинет? — Приняв ее молчание за согласие, Парис от досады пинает стену. — Все эти годы я мечтал, чтобы он доверил мне дела, а он взял и предпочел тебя. Как будто это я женщина. — Парис выплевывает слово «женщина» брезгливо, словно ругательство, оскверняющее его рот.

Амара не возражает, что Парис был бы не слишком полезен Феликсу со счетами, ведь он даже не умеет читать.

— Это не продлится вечно, — говорит она. — Он не будет так обращаться с тобой вечно. Я уверена, что он тебе доверяет.

Парис, закусив губу, смотрит на нее. Она чувствует, что он хочет открыться ей, что одиночество распирает его изнутри, но ему мешает гордость. Он пренебрежительно дергает плечом.

— Сегодня никто не платит за то, чтобы ты оставалась здесь, так что убирайся-ка назад в лупанарий, где тебе самое место, и оставь меня в покое.

Амара устало встает. Кажется, будто она проспала всего пару часов. Парис явно постарался разбудить ее как можно раньше.

— Хамские замашки не облегчат тебе жизнь, — говорит она и, пройдя мимо него, закрывает за собой дверь чулана.

На улице едва светает. Скорее всего весь лупанарий еще спит. Амара тихонько входит в приоткрытую заднюю дверь, решив поспать в коридоре, чтобы не будить Дидону. Она сползает спиной по стене и вдруг слышит приглушенные рыдания. Британника никогда не пытается вести себя тихо, поэтому сначала Амара предполагает, что плачет Дидона, но, пройдя на цыпочках до конца коридора, понимает, что всхлипы доносятся из кубикулы Виктории.

Она не верит своим ушам: Виктория никогда не плачет. Амара нерешительно отодвигает занавеску. Вот уже несколько недель они почти не разговаривали, но ей невыносима мысль о страданиях подруги.

Она просовывает голову за занавеску.

— Ты в порядке? — спрашивает Амара, понизив голос, чтобы никого не разбудить.

Она ожидает, что Виктория перестанет плакать или прогонит ее прочь, но та продолжает, свернувшись клубком, лежать на кровати и всхлипывать в покрывало. Амара испуганно подходит, садится на кровать и дотрагивается до ее плеча.

— Что случилось?

Виктория резко выпрямляется и яростно вытирает слезы.

— Что случилось? Что случилось?! — Взлохмаченная, она смотрит на Амару покрасневшими глазами. — А то ты не знаешь!

Амара ошеломленно глядит на нее в ответ.

— Не знаю чего?

Виктория влепляет ей пощечину. Амара потрясенно прижимает ладонь к пылающей щеке.

— Не притворяйся полной идиоткой! — кричит Виктория. — Мало тебе богатых стариков и лощеных дружков, так еще и Феликса подавай? Тебе он даже не нравится, и ты уж точно его не хочешь! Неужели непременно надо тыкать нас носом в свою востребованность, чтобы все мы чувствовали себя никчемными?

— Можно подумать, у меня есть выбор! — взрывается Амара. — По-твоему, мне доставляет удовольствие проводить время с Феликсом? А если бы и так, тебе-то что за дело? Ты ненавидишь его не меньше, чем я! — Едва произнеся эти слова, она вспоминает день, когда они с Дидоной нечаянно услышали, как Виктория признается хозяину в беззаветной любви: «Я люблю тебя… Я готова умереть за тебя…» Взглянув в страдающее лицо подруги, Амара понимает то, о чем должна была догадаться давным-давно: Виктория не притворялась. — Не может быть! Ты не можешь его любить! — говорит она. — Он же бездушное чудовище! Ему плевать на всех нас.

— Нельзя ли потише? — В дверном проеме стоит осунувшаяся от усталости Бероника. — Или хотя бы продолжайте скандалить на улице. Некоторые пытаются поспать. — Она резко задергивает занавеску.

После ее внезапного вмешательства гнев Амары и Виктории рассеивается.

— Я прекрасно знаю, что он подонок, — говорит Виктория, понизив голос. — Тебе не нужно меня в этом убеждать. Но ты не понимаешь, что иногда он ведет себя совсем иначе. Ты никогда этого не видела. — Ее глаза блестят от слез, и она запинается от хлынувших наружу чувств. — Он бывает таким любящим и нежным. И он всегда раскаивается за то, что меня обижает. Он искренне умоляет меня о прощении. Я вижу его таким, каким никто из вас его не знает. — Отчаяние меняет Викторию до неузнаваемости. Амаре почти невыносимо находиться рядом с ней. — Он так же одинок, как я. Я так его люблю…

Амара вспоминает, как Феликс говорил с Викторией после того, как ее ударил Парис, сколько раз он причинял ей боль. Только вчера он запросто предложил ее тело Кедру. Ее тошнит от отвращения. Она сжимает ладонь Виктории.

— Я просто считаю, что ты заслуживаешь гораздо большего, — говорит она.

— Разве я могу рассчитывать на что-то иное?

— Ты достойна быть с человеком, который не бьет тебя и не торгует твоим телом, — произносит Амара.

— Кто мы, по-твоему, такие? Где мы, по-твоему, живем? — недоуменно спрашивает Виктория, показывая на черные от сажи стены. — Здесь тебе не сраная пьеса. Мы не богини. Насколько высоко ты метишь? На самого императора глаз положила?

Слышатся звуки мучительной рвоты. Они встревоженно переглядываются.

— Кресса!

Бероника, подоспевшая к латрине раньше них, уже, вытянув шею, заглядывает за низкую стену.

— У тебя там все нормально?

— Нет, — слабо отвечает Кресса, и ее снова рвет.

Девушки беспомощно дожидаются у латрины. Наконец Кресса выходит, опираясь на стену, словно на качающейся корабельной палубе.

— Может быть, тебе надо поесть? — спрашивает Виктория.

Кресса устало кивает.

— Только не в «Воробье».

— Все равно сейчас слишком рано. — Бероника бросает раздраженный взгляд на разбудивших ее Амару и Викторию. — Они еще не открылись.

— Мы можем купить немного хлеба в булочной, — предлагает Амара.

Оставив Дидону и Британнику спать, девушки выходят из лупанария. Небо уже голубеет, а улицы начинают заполняться людьми. Удивленный их ранним появлением Галлий украдкой оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что за ним не наблюдает Феликс, и целует Беронику.

— Может, останешься? — спрашивает он, ласково запустив руку ей под плащ и дыша ей в шею.

Бероника нерешительно смотрит на подруг.

— Я вас догоню, — говорит она и возвращается в бордель вместе с ним.

Амара разочарованно провожает ее взглядом.

— Она не знает, куда мы направляемся.

— Пусть остается, — отвечает Виктория, решительно шагая вдоль по улице. — Этот болван веревки из нее вьет.

Амара вспоминает о том, что сама Виктория безнадежно преданна Феликсу, но предпочитает оставить свое мнение при себе.

— Не так быстро, — говорит покрывшаяся испариной Кресса, беря Амару за руку. При свете дня она выглядит еще хуже. — И давайте не пойдем слишком далеко.

Несколько забегаловок возле терм уже открыты. Девушки заходят в одну из них и занимают столик, чтобы не есть за прилавком. Хлеб оказывается настолько черствым и сухим, что Амара опасается поранить щеки. Кресса заказывает сладкое вино, чтобы успокоить живот. Она молча, не поднимая взгляд, вымачивает хлеб в вине, чтобы размягчить корку.

— Нельзя вечно закрывать глаза на очевидное, — тихо, чтобы никто не подслушал, говорит Виктория. — Мы все знаем, что ты беременна. Просто скажи, чем мы можем помочь.

Кресса замирает с ломтем хлеба в руке.

— Ничем, — без выражения говорит она. — Никто не может мне помочь.

— Недавно Питана из «Слона» сделала аборт, — говорит Амара. — У нее все прошло благополучно. Давай я узнаю у нее, где она достала травы?

— Нет, — по-прежнему не поднимая взгляд, говорит Кресса. — Я приняла травы, когда забеременела Космусом, но ничего не вышло. Они обошлись мне в целое состояние и только вызвали ужасную тошноту.

Виктория гладит Крессу по плечу, словно пытаясь таким образом стереть ее боль.

— Может, на этот раз Феликс позволит тебе оставить ребенка? — неестественно бодрым голосом спрашивает она. — Хотя бы попросить-то можно.

Плечи Крессы начинают дрожать, и, хотя она не издает ни звука, Амара понимает, что ее подруга плачет.

— Что толку? — шепотом отвечает она, прижимая ладони к глазам, чтобы унять слезы. — Какую жизнь я могу дать ребенку? Кто из него вырастет? Еще один Парис? Девочка, из которой еще в детстве сделают шлюху? Я не смогу на это смотреть, я лучше умру. — Она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Кроме того, — ее голос снова становится бесцветным, — он уже сказал мне, что всех моих следующих младенцев будет выбрасывать на городскую свалку. Продажа детей приносит слишком мало денег.

— Возможно, так будет лучше всего, — произносит Виктория. — И это вовсе не значит, что младенец погибнет. Взгляни хоть на меня. Я же выжила.

— Тебе не понять, — отвечает Кресса. — Ты не представляешь, каково это. По-твоему, если я никогда не говорю о Космусе, то никогда о нем не думаю? Я скучаю и тоскую по нему каждую секунду. Все время, каждое мгновение я мечтаю лишь снова увидеть его личико. — Она прикладывает ладонь к сердцу, словно зажимая кровавую рану. — Это постоянная, ни с чем не сравнимая боль. Я не могу отдать еще одного ребенка.

Амара и Виктория переглядываются, не зная, как утешить подругу.

— Может, беременность прервется сама собой, — вполголоса говорит Виктория.

— Может быть, — отвечает Кресса, заливая горе вином. — Может быть.

На обратном пути Кресса отделывается от них, чтобы пройтись в одиночестве. Виктория берет Амару за руку и сжимает ее пальцы, словно утопающая.

Септембер

Глава 32

Привези меня в Помпеи, где любовь сладка!

Помпейское граффити

Амара берет фигу с блюда на столе Друзиллы, чистит ее и наслаждается мягкой сладостью на языке. Приближается октябрь. Руфус лежит рядом с ней, согревая ее своим теплом. С тех пор как его родители вернулись из Байи, они стали проводить больше времени в доме Друзиллы. Руфус заверил ее, что рассказал о ней родителям и ему вполне прилично иметь возлюбленную, но, скорее всего, будет лучше, если они не столкнутся друг с другом в атриуме. У его матери забавные взгляды. По ее мнению, для таких целей достаточно домашней рабыни; она не понимает, что такое влюбленность.

Амара была близка к отчаянию, но Друзилла великодушно предложила к их услугам собственный дом. Разумеется, Руфус ей платит. Наверное, здорово сдавать комнаты, а не собственное тело. Она берет со стола еще одну фигу. Сегодня к ним впервые присоединилась Дидона, и жизнь кажется почти счастливой.

— Значит, вы оба карфагеняне? — спрашивает Друзилла, обращаясь к Дидоне и Луцию — богатому молодому человеку, которого пригласила, чтобы с ней свести. Амара подозревает, что он один из бывших любовников самой Друзиллы.

Луций, приподняв бровь, шутя обращается к Дидоне на непонятном языке. Дидона радостно смеется и отвечает на том же наречии. Он довольно улыбается на ее слова и снова поворачивается к Друзилле.

— Похоже на то.

— Как чудесно! — Друзилла хлопает в ладоши. — Какое совпадение!

Сидящий рядом с ней Квинт со вздохом закатывает глаза. Амара никак не может понять, зачем Друзилле — самой обаятельной девушке, которую она когда-либо встречала, — нужен такой заурядный любовник. Должно быть, он куда богаче, чем она думала.

— Вся моя родня родом из Карфагена, — говорит Луций с акцентом, лишь отдаленно похожим на акцент Дидоны. Амара предполагает, что он стоит намного выше ее по общественной лестнице. — Меня сослали в Италию заниматься семейным делом. У нас есть в Кампании несколько точек.

— Ты, наверное, скучаешь по родине, — со смутной тоской произносит Дидона.

Луций отвечает по-карфагенски, очевидно, сделав ей комплимент, и она с улыбкой опускает глаза.

— Тебя ведь похитили? — спрашивает ее Руфус. — Значит, тебя продали незаконно! Я совершенно уверен, что и тебя тоже, — обращается он к Амаре. — Невозможно из дочери врача превратиться в рабыню, ведь так? — Он обводит всех взглядом.

Амара съеживается от стыда. Руфус твердо намерен превратить их жизни в сюжет пьесы Плавта, согласно которому она должна оказаться подходящей ему свободнорожденной невестой. В его воображаемом мире их разделяет не снобизм, а трагедия.

Луций вежливо покашливает.

— Возможно.

— Это вполне вероятно, — лениво произносит Квинт. — В конечном счете кто угодно может попасть в рабство, если не является римским гражданином.

Друзилла меняет тему, прежде чем Руфус успевает возразить:

— Не согласитесь ли вы для нас спеть? Дидона, Амара говорила, что у тебя чудесный голос.

— Только если ты сыграешь на арфе, — отвечает Амара.

— О да, пожалуйста! — восклицает Дидона. — Я так давно хочу послушать твою игру!

Девушки изображают ложную скромность и неохоту, делая друг другу небольшие комплименты и флиртуя с мужчинами в ожидании, пока служанки Друзиллы принесут ей арфу. Дидона и Амара опускаются на ложе рядом с ней. Все выглядит естественно и непринужденно, хотя в действительности они репетировали весь день. Вдали от мужских глаз они полностью отдавались музыке и подбирали самые эффектные позы, пока хозяйка развлекала их шутками над своими любовниками. Поначалу Амара удивлялась доброте Друзиллы, но теперь ей ясно, что постоянный поток гостей позволяет девушке сдавать комнаты и устраивать вечера, поддерживая свою репутацию одной из самых желанных помпейских куртизанок.

Друзилле нет причин бояться, что ее затмит Амара или Дидона. Искусная арфистка, она демонстрирует изящные руки и тонкие пальцы. Соревнуясь с ее чувственным мелодичным голосом, девушки начинают петь еще лучше. Мужчины, вольготно расположившись на ложах, с довольным видом пьют вино и пересмеиваются. Амара с благодарностью замечает, что Руфус почти не смотрит на других девушек, в то время как остальные бесстыдно разглядывают избранниц друг друга.

Вечер проходит в приятной атмосфере. Яства хороши, если не роскошны, а вино льется рекой. Мужчины устраивают шуточный рукопашный бой, который развлекает Руфуса, а Квинта приводит в нездоровый азарт, и, все больше пьянея, цитируют друг другу стихи и выдумывают собственные рифмы. К радости Амары, Луцию явно понравилась Дидона, хотя она и подозревает, что он, в отличие от Руфуса во время их первой встречи, вовсе не находится в поисках любви. Амара прикасается к своим новым серьгам, которые он ей подарил, и чувствует, как они слегка покачиваются. Хранящаяся в его комнате деревянная шкатулка день ото дня наполняется подарками, и все эти сокровища принадлежат ей. Она вкладывает руку в его пальцы и поглаживает его ладонь, пока он добродушно улыбается над очередной остротой Квинта.

Амаре хотелось бы поделиться удачей и с другими подругами, но ей сложно представить, как повели бы себя на подобном вечере Бероника или Виктория. Эта мысль будит в ней чувство вины. Виктория, скорее всего, держалась бы слишком доступно и легко могла устроить танцы с раздеванием, как на Виналиях. Тем самым она нарушила бы баланс, сорвав завесу, скрывающую истинные намерения, стоящие за подобными ужинами.

— Пожалуй, пора в кровать, — говорит Квинт, с наслаждением потягиваясь. Можно подумать, что хозяин дома — он, а не Друзилла. — Иначе я буду неспособен ни на что, кроме сна.

— Надеюсь, ты не посмеешь мертвецки уснуть под моей крышей, — отвечает Друзилла. — Не могу представить себе худшего оскорбления.

Все смеются, и мужчины, пожелав друг другу спокойной ночи и прихватив каждый по девушке в качестве трофея, расходятся по комнатам.

Дом Друзиллы уступает в размерах и роскоши особнякам ее клиентов, но он удобен и элегантно отделан. Все комнаты, которые видела Амара, расписаны любовными сценами на мифологические сюжеты. Она обычно проводит ночь в покоях над маленьким двориком и столовой, украшенных росписью с изображением Леды и лебедя.

Служанка провожает Руфуса и Амару в спальню. Он начинает раздевать ее, даже не дожидаясь, пока девушка разожжет все лампы. Амара не впервые замечает, что Руфус зачастую словно не видит прислуживающих ему рабов. В его особняке Виталио без доклада заходил в спальню, чтобы принести им вино или фрукты, даже когда они были в постели, пока Амара не попросила, чтобы он больше так не поступал.

«Он об этом ничего не думает!» — возразил тогда Руфус, но Амара в этом сильно сомневалась. Однажды, пока Руфус разглагольствовал об очередной пьесе, Виталио взглянул на нее как раб на такую же рабыню, и ей сразу стало ясно, что она ему не нравится. Необходимость прислуживать ей возмущала его, хотя она до сих пор не понимает почему.

К ее облегчению, этим вечером они не успели перейти к ласкам до ухода служанки. В последнее время Амаре стало сложнее притворяться перед Руфусом. Его чувства к ней кажутся искренними, но ей сложно представить, что произойдет, если она попытается удовлетворить собственные желания или хотя бы намекнет, что они у нее есть. Проще ублажать его и изображать самозабвенное наслаждение. Она знает, что Сальвий в конце концов остыл к ней как раз потому, что оказался неспособен доставить ей наслаждение, хотя сам просил ее не притворяться.

Больше всего ей нравятся минуты после секса, когда Руфус объясняется ей в любви и обнимает ее так, словно никогда не отпустит. Она не слишком верит его словам, понимая, что он не может любить ее как равную, так же глубоко, как она любила свою семью и любит Дидону. И все-таки ей никогда не надоедает слушать его признания.

Руфус целует ее на прощание и тихонько выходит из комнаты. Снизу, из дворика, слышно, как он перешучивается с двумя другими мужчинами. Он редко остается у Друзиллы на всю ночь, но Амара не намерена сообщать об этом Феликсу. Одно из преимуществ связи с Руфусом — возможность переночевать в доме подруги в качестве гостьи, а не рабыни. Она улыбается, представляя, что в одной из ближайших комнат так же спокойно растянулась в постели Дидона, и впереди их ждет ночь блаженного, безмятежного сна.

В прохладном утреннем воздухе витает запах осени. Амара и Дидона, наслаждаясь спокойствием, ждут хозяйку дома в маленьком дворике. Друзилла находчиво расположила фонтан у стены, а не в центре, где он занимал бы слишком много места. Вода каскадами ниспадает на синюю мозаику, орошая брызгами статую обнаженной Венеры, стоящей с краю чаши и будто собирающейся искупаться.

— Здесь так красиво! — говорит Дидона, озираясь.

— Этот фонтан — само совершенство, — соглашается Амара.

— Рада, что вам он приглянулся. — Обернувшись, девушки видят облаченную в легкую тунику Друзиллу. На ее плече сверкает золотой браслет. Голова ее обернута шелковым платком, и Амаре сразу же хочется такой же. Это прекрасный способ спрятать непричесанные волосы на случай, если потребуется произвести на кого-то впечатление утром. — Почему бы вам не перекусить со мной перед уходом?

Подруги с удовольствием соглашаются и следуют за ней в столовую. С вечера ее убрали, и на столе для закусок ждет блюдо с фигами, грушами и хлебом.

— Ну, как тебе Луций? — спрашивает Друзилла, удобно устроившись на ложе и пригласив девушек занять место напротив. — Кажется, он тобой совершенно очарован.

— Он хочет попытаться найти мою семью, — с радостным волнением говорит Дидона, переводя взгляд с Друзиллы на Амару. — По его мнению, это возможно благодаря цензу.

— Но это же чудесно! — восклицает Амара.

— Он сказал это до или после? — спрашивает Друзилла.

— После, — отвечает Дидона. — Перед самым уходом.

— Хороший знак, — кивает Друзилла. — В таком случае он говорил серьезно. Но тебе все равно лучше ему напомнить. Луций не привык думать о других. — Пододвинув к ним блюдо, она дожидается, пока они угостятся, прежде чем начать есть самой. — И что ты намерена делать, если он их найдет?

— Не знаю, — с неуверенным видом произносит Дидона. — Мне было бы очень важно узнать хотя бы, что они живы.

— Разве они тебя не выкупят? — Друзилла надкусывает грушу.

Амара обеспокоенно смотрит на Дидону. Они уже много раз обсуждали эту возможность.

— Нет, — говорит Дидона. — Вряд ли. Я не могу вернуться после того, что со мной стало. Мне больше нет места дома. Если бы я была свободна и у меня были сбережения, они могли бы закрыть на это глаза. Сохранить лицо и притвориться. Но они не примут меня такой… как есть.

— Луций знает?

— Да. Я сказала ему, что мне нет пути назад.

— Возможно, это к лучшему. Так ему меньше мороки. Если не придется опасаться осложнений, он может и впрямь оказать тебе эту услугу. Впрочем, возможно, он наконец открыл в себе романтика.

— Вы с Луцием раньше…

— Да, когда-то мы были любовниками, — кивает Друзилла. — Это продолжалось несколько месяцев. Он и сейчас иногда меня посещает. Я испытываю к нему некоторую привязанность. Однако приходится тщательно скрывать это от Квинта. В нем столько гордости, что вам и не снилось. — Она, вскинув бровь, смотрит на Амару. — Хотя тебе следует быть еще осторожнее. Руфус не потерпит соперников.

— Это так, — отвечает она. — Но ему нечего опасаться. — Она, опустив взгляд, чистит свою фигу и думает о Менандре. Дидона настояла, чтобы она перестала общаться с ним и даже переписываться на стене. Амаре не хватило духу признаться ему, что у нее появился покровитель, и она малодушно послала Дидону в гончарную лавку вместо себя. Ей больно даже думать о нем. Она вскидывает взгляд со светлой очищенной фиги в своих ладонях на Друзиллу. — Ты когда-нибудь была близка с Руфусом?

— Тебе действительно важен ответ на этот вопрос?

— Нет, — отвечает Амара. — Мои чувства не… — Она умолкает, не зная, как объяснить, что с ней происходит, и пожимает плечами.

— Лишь очень недолго, — говорит Друзилла, следя за ее реакцией. — Вижу, что я тебя расстроила.

— Вовсе нет, — возражает Амара, удивляясь собственному потрясению. — То есть я не ревную. Просто он уверял меня, что нет. Он был весьма убедителен.

Друзилла смеется.

— Мужчины — прирожденные лжецы. Прими это как комплимент. Он не хотел ранить твои чувства. По крайней мере, он понимает, что они у тебя есть.

— А Квинт не понимает? — спрашивает Дидона.

— Как сказать… — сухо говорит Друзилла, отломив кусок хлеба и снова откинувшись на подушки. — Мне даже не нужно спрашивать, спал ли кто-то из вас с Квинтом. Я знаю, что вы с ним спали. Иначе он бы уже измучил меня просьбами заняться с вами сексом. — Девушки смеются. — Он именно таков, каким кажется, — продолжает она. — Со временем на удивление сильно прикипаешь к мужчинам. Даже к Квинту.

— Но не ко всем, — говорит Амара.

— Ты про вашего хозяина? — спрашивает Друзилла.

Амара кивает, не желая называть его по имени.

— Ну не знаю, — поддразнивает ее Дидона. — Вы с Феликсом часами вместе разбираете счета. Неужели он ни разу не показывал себя с доброй стороны?

— Он конченый ублюдок, — со злостью отвечает Амара. Это скверное слово омрачает их приятное утро, принеся с собой беспросветность лупанария. — Прости, — обращается она к Друзилле, вспыхнув от смущения. — Я не хотела выражаться так грубо.

— Уверена, что никого из нас не шокируют крепкие выражения, — смеется Друзилла. — Квинт тоже ублюдок, хоть я ни разу и не злилась на него настолько, чтобы так его назвать. Только в моем случае он мне платит, и, поверь, я понимаю, в чем разница, — добавляет она, посерьезнев.

«Это потому, что она свободна, а мы рабыни», — думает Амара. Друзилла так гостеприимна и дружелюбна, что об этом легко забыть, но, будучи вольноотпущенницей, она почти настолько же далека от них, как и Руфус. Хотя ей и приходится зарабатывать на хлеб тем же ремеслом, что и им.

После упоминания о Феликсе между девушками возникает скованность, и беседа лишается непринужденности.

— Пожалуй, нам пора возвращаться, — бормочет Дидона после того, как в разговоре второй раз виснет неловкая пауза.

Друзилла не уговаривает их задержаться, но любезно приглашает посетить ее дом снова, словно они ее настоящие гостьи, а не жрицы наемной любви. На пороге Дидона и Амара на мгновение замирают, глядя, как мимо протекает уличная жизнь. Потом Дидона спускается на тротуар, и Амара следует за ней.

Глава 33

Твоя беременность мне безразлична, Сальвилла, мне глубоко наплевать на нее.

Помпейское граффити

Теперь, когда Феликс разместил в лупанарии еще больше женщин, жить там становится еще более неуютно. После того как неделю назад он подселил к Крессе двух испанских танцовщиц, собственные кубикулы остались только у Бероники и Виктории. Кресса делит кубикулу с Британникой, и ни одна, ни вторая не пользуются популярностью у клиентов. Феликс не желает этого признавать, но Британника оказалась ужасным вложением.

Ипстилла и Телетуза почти не говорят по-латыни, а может, просто предпочитают компанию друг друга. Когда Дидона и Амара входят, они громко смеются и кричат друг на друга по-испански, занимая весь коридор. Фабия пытается подмести пол, но они не обращают на нее внимания и остаются на месте.

— Хвала небесам, что вы вернулись! — говорит Виктория, увлекая их в свою кубикулу. Амара и Дидона садятся на кровать. — Феликс хочет, чтобы мы сводили новых девушек на охоту и научили их кое-каким основам.

— А вдвоем они пойти не могут? — спрашивает Амара. — Думаю, они и сами предпочли бы поохотиться без нас.

— Нет, он хочет, чтобы мы за ними присмотрели. И кто-то должен взять с собой Британнику. Он по горло сыт ее бездельем. — Амара подозревает, что его мнение разделяет и Виктория. Она так и не прониклась симпатией к чужеземке. — Если мы с Дидоной возьмем испанок, ты возьмешь Британнику?

— Почему я?

— Не станем же мы просить Крессу! А Бероника плохо себя чувствует. Ночью у нее был буйный клиент. И потом, я думала, что она тебе нравится.

— Ладно, — вздыхает Амара. — Я ее возьму.

Оставив Дидону и Викторию шумно договариваться с испанками, она неохотно плетется в свою бывшую кубикулу. Кресса лежит на ее кровати с закрытыми глазами, но, как подозревает Амара, не спит. Британника сидит на табурете и охраняет ее, словно бледная сторожевая собака.

— Британника. — Амара протягивает руку. — Пойдем со мной. Пойдем.

Иноземка неуверенно оглядывается на Крессу.

— Пойдем, — уже более настойчиво повторяет Амара. — Мы идем искать мужчин.

Британника встает во весь свой внушительный рост и с мрачным лицом шагает к двери. Амара подозревает, что за время, проведенное в лупанарии, новенькая научилась сносно понимать по-латыни, но та ничем этого не показывает и не произносит ни слова, кроме имени Крессы. Они выходят через заднюю дверь, чтобы не протискиваться между девушками, размахивающими руками и галдящими на весь коридор.

— Термы, — говорит Амара, выводя свою рослую спутницу на тротуар.

Они не испытывают недостатка внимания, но это совсем не то внимание, какого хотелось бы Амаре. Своей размашистой походкой и резкими неженственными движениями Британника больше напоминает борца, чем проститутку.

Она злобно, вызывающе заглядывает в глаза каждому прохожему мужчине. Если кто-то из них отвечает на ее взгляд, она оскаливается и шипит. Они прошли всего одну улицу, а Амара уже начинает бояться, что их изобьют прежде, чем они успеют свернуть за угол.

— Довольно, — говорит она, потеряв терпение. — Ты победила. Мы возвращаемся.

Британника резко разворачивается и устремляется назад такой решительной походкой, что Амара за ней едва поспевает. Коридор наконец опустел, но Амара понимает, что не может просто сдаться и остаться в лупанарии; придется отправиться на охоту с кем-то еще. Она вслед за Британникой входит в кубикулу, где по-прежнему ничком лежит несчастная Кресса.

— Кресса? Я знаю, что ты не спишь, — говорит Амара. — Давай пройдемся со мной. Тебе не помешает развеяться.

— У меня нет настроения, — отвечает Кресса.

— Понимаю, но нельзя же весь день сидеть в четырех стенах, — уговаривает ее Амара. Британника напряженно следит за их разговором, но Амара не обращает на нее внимания. — Можем прогуляться до гавани. Я куплю тебе вина.

Кресса медленно, с усилием садится. Ее живот округлился, но лицо выглядит пустым и осунувшимся.

— Ладно, — устало говорит она. — Я пойду.

— Кресса! — взволнованно зовет ее Британника. — Кресса!

— Я скоро вернусь, — успокаивающе говорит Кресса, похлопав ее по плечу, словно ребенка. — Отдыхай.

Амара знает, что отдыхать Британника точно не будет. Она уже видела, что, оставшись в одиночестве, та без устали наносит удары по головам воображаемых мужчин. Уходя, она бросает на Британнику предупреждающий взгляд: «Без глупостей».

Они медленно, с трудом шагают в гавань. При взгляде на чумазое лицо и грязные всклокоченные волосы Крессы кажется невероятным, что еще недавно она заботилась о своей внешности не меньше, чем остальные волчицы. «Шлюхи стареют вдвое быстрее», — с холодком в сердце думает Амара.

— Не понимаю, почему все так напустились на Британнику, — говорит Кресса, оглядываясь через плечо, словно иноземка может каким-то чудом оказаться за ее спиной. — Разве она виновата в чем-то, кроме того, что восстает против своей неволи? И, чтоб ты знала, у нее доброе сердце. Она способна на крепкую привязанность больше, чем кто-либо другой. И она умна. Знаю, этого никто не замечает, но это так.

— Во всяком случае, с ней бывает нелегко, — произносит Амара.

— А почему с ней должно быть легко? По-твоему, у нее легкая жизнь? — Голос Крессы подрагивает, и Амара боится, что она заплачет.

— Я знаю, — примирительным тоном говорит она. Меньше всего ей хочется огорчать свою и без того расстроенную подругу. — Я знаю. Я постараюсь быть к ней терпеливее, обещаю.

Они продолжают идти мучительно медленным шагом, пока Кресса не останавливается совсем, неотрывно глядя на малыша лет трех-четырех. Ребенок лопочет что-то тонким голоском. Его мать умиленно улыбается, но, заметив странную неряшливую женщину, уставившуюся на ее сокровище, обнимает сына за плечи и опасливо уводит прочь.

— Кресса, — говорит Амара, пытаясь увлечь ее за собой.

— Не надо. — Кресса в слезах стряхивает ее руку.

Амара вздыхает. Она уже почти жалеет, что позвала подругу пройтись.

Они проходят под морскими воротами и минуют термы Вибо, где не работали с тех пор, как Феликс решил, что местные клиенты недостаточно щедры. Ниже по холму взору открывается сверкающее море. Свежий воздух насыщен колючей солью. Оказавшись в гавани, Кресса как будто успокаивается. На пристани разгружаются несколько судов. Суетливые, словно муравьи, мужчины с криками снуют взад и вперед. Амара нерешительно протягивает Крессе руку, и на сей раз Кресса ее не отталкивает.

— Может, прогуляемся перед охотой?

Кресса кивает, и они направляются к огибающей порт колоннаде. У Амары поднимается настроение. Отраженные морем потоки солнечного света играют на колоннах и расписных скульптурах. Крики чаек, смешавшиеся с напевными криками моряков, звучат почти мелодично. Она усаживает Крессу в солнечном уголке у кромки воды. В чистой воде под их свисающими ногами резвятся серые рыбы.

— Феликс никогда не говорил, кому продал Космуса, — произносит Кресса. До сих пор она никогда не упоминала о сыне, и Амара от неожиданности теряет дар речи. Она искоса смотрит на Крессу, но та отворачивает лицо к морю. — Фабия пыталась выяснить, где он, но нам это так и не удалось.

— Фабия? — удивленно переспрашивает Амара. Она никак не ожидала, что матери Париса хватит смелости и хитрости, чтобы отважиться на такую попытку.

— А почему бы и нет? Она видит больше, чем ты думаешь. И ее никто не замечает. Вот что происходит, когда стареешь, — с неприкрытой горечью говорит Кресса.

— Тебе пришлось очень тяжело… — начинает Амара, изо всех сил пытаясь приободрить подругу, — но, возможно, все сложилось к лучшему? Ведь тебе не хотелось бы, чтобы Космус вырос в лупанарии?

Кресса поворачивается к ней. В беспощадном свете солнца ее лицо выглядит старым и изможденным.

— Я знаю, что никому из вас этого не понять, — говорит она. — По-вашему, мне нужно просто смириться и жить дальше. — Кресса вскидывает ладонь, предупреждая возражения Амары. — Ты поймешь мои чувства, если у тебя когда-нибудь появится ребенок.

Амара молча опускает взгляд на выросший живот Крессы, в котором растет новый младенец. Какое-то время они сидят молча, и наконец Кресса начинает с усилием вставать. Амара пытается помочь, но Кресса жестом просит ее оставаться на месте.

— Ты не против, если я немного побуду наедине с собой? — спрашивает Кресса. — Можешь подождать здесь. Я ненадолго.

Амаре все это не нравится, ведь в гавани всегда небезопасно, но она не может отказать умоляюще смотрящей на нее подруге.

— Ладно, — говорит она. — Только не уходи слишком далеко. Не хочу целую вечность сидеть здесь в одиночестве.

Кресса быстрым шагом идет прочь. Она давно не выглядела такой сильной и целеустремленной. В конечном счете морской воздух пошел ей на пользу. Ухватившись за основание колонны и вытянув шею, Амара оглядывается, чтобы видеть, куда направляется Кресса. Та подходит к пристани, останавливается возле сгружаемых с какого-то суда амфор и опирается на один из больших сосудов — должно быть, чтобы дать отдых опухшим ногам. Она смотрит на бурное море, и Амара тоже устремляет взгляд на воду. На волнах танцует солнце. Чуть дальше воды разбиваются о тяжелое каменное основание колонны, на вершине которой стоит Венера Помпейская. За время, прошедшее с праздника Виналий, Амара прониклась уважением к своей новой госпоже. Ее судьба начала меняться к лучшему именно после молитвы, обращенной к богине любви. «Не забывай меня, Афродита, — думает она, глядя на статую. — Покажи мне путь к спасению, и я посвящу тебе остаток жизни».

Она оглядывается на Крессу и в ужасе вскакивает. Какой-то мужчина пытается отогнать ее от своих товаров, но она упрямо цепляется за амфору. Амара со всех ног кидается к ним. Мужчина повышает голос и, похоже, собирается оттащить Крессу силой. Амара кричит ей, чтобы выпустила сосуд из рук, и, к ее облегчению, Кресса отходит в сторону, но вдруг одним махом сталкивает амфору с пристани и стремительно падает вслед за ней. Должно быть, она привязала к ручке свой плащ.

С губ Амары срывается потрясенный крик. Расталкивая и сбивая с ног разгневанных встречных, она устремляется к кромке воды и бросается на колени на пристани.

— Кресса! — зовет она, перегнувшись через причал. — Кресса!..

Сердце ее тяжело колотится. Тщетно пытаясь уложить в голове увиденное, она вглядывается в пенистые волны в месте падения своей подруги, но та пропала без следа.

Амара потерянно встает, оглядывая пристань в поисках помощи. Мужчина, кричавший на Крессу, стоит рядом и смотрит в воду с таким же потрясением, что и она. Амара хватает его за руку.

— Ты умеешь плавать? Ты можешь прыгнуть в море и спасти ее? — Она истерически рыдает и от волнения едва не сталкивает в воду его самого. — Пожалуйста, сделай же что-нибудь! Пожалуйста! Она умрет!

Мужчина в ярости сбрасывает с себя ее руки.

— Эта проклятая сука только что украла сосуд с моим лучшим оливковым маслом! По-твоему, я буду рисковать жизнью ради грязной, бесстыжей шлюхи? — Он замечает яркую тогу Амары. — Ты была с ней? У вас общий хозяин?

Амара снова всматривается в море. Теперь поверхность снова выглядит почти спокойной, словно Кресса не прыгала в воду и вообще никогда не существовала. Амара не умеет плавать. С каждым мгновением у Крессы все меньше шансов выжить. Возможно, она уже мертва. Вокруг, взволнованно переговариваясь, начинают собираться другие моряки и купцы. Ее охватывает страх.

— Нет, — говорит она, стараясь скрыть смятение и унять дрожь. — Я ее не знаю. Просто видела ее на улицах. — Амара поворачивается и, едва удерживаясь, чтобы не побежать, направляется назад к морским воротам.

Глава 34

Когда ты мертв — ты ничто.

Помпейское граффити

Амара, захлебываясь и давясь слезами, докладывает Феликсу о случившемся. Они говорят без посторонних ушей, и он крепко держит ее за руки, чтобы она не упала. Ей хочется, чтобы он обнял ее, успокоил, разделил ее горе, но он, не перебивая, слушает ее рассказ. Лицо его остается непроницаемым.

— Ты правильно не сказала им, что у вас общий хозяин, — говорит он, выслушав ее до конца. — Они бы заставили меня заплатить за масло. А Кресса и без того уже дорого мне обошлась. В последние месяцы она почти ничего не зарабатывала.

От потрясения Амара перестает рыдать. Феликс невозмутимо смотрит на нее. В его безразличии нет ничего нового, но ему все равно удается причинить ей боль. Ослепнув от ярости, она отпихивает его, и он шагает назад. Амара замахивается на него кулаком, но он оказывается быстрее, и вместо лица она попадает ему по плечу.

— Ненавижу тебя! — кричит она. — Тебе ни до кого нет дела! Она умерла из-за тебя, а тебе плевать. Ты ничего не чувствуешь. Я тебя ненавижу! — Он уворачивается от всех ее ударов; она слишком расстроена, чтобы точно прицелиться. — Чтоб ты сдох! — надсаживается она, вцепившись в его одежды и пытаясь встряхнуть. — Чтоб ты сдох!

Он заламывает правую руку Амары ей за спину, и она, вскрикнув, падает на колени.

— Не тебе судить о моих чувствах. — Его голос оглушительно гремит ей в ухо. Феликс отталкивает ее прочь, и она баюкает свою руку. — Глупая сука. По-твоему, я сам выбрал такую жизнь? Отвечай!

Амара молчит. Она никогда не задавалась вопросом, как вышло, что Феликс стал заправлять лупанарием. Казалось, он создан быть сутенером. Он опускается на корточки рядом с ней, и она сжимается.

— Я здесь родился. Да не здесь! — Он взволнованно машет рукой на кабинет, словно раздражаясь на его существование. — Внизу. По-твоему, я не знаю, каково это? По-твоему, я не понимаю? — Мука до неузнаваемости искажает его лицо. — Моя мать была не так храбра, как Кресса. Эта проклятая трусиха не решилась убить себя и избавить от страданий своего сына.

Амара не двигается с места, не смеет произнести ни слова. Невозможно надеяться, что, отдав себе отчет в сказанном, Феликс простит ее за то, каким она его только что увидела. Он сидит, сгорбив плечи, и впервые на ее памяти выглядит сломленным. В это мгновение Амара понимает, что, как бы ни ненавидела его, Феликс всегда будет ненавидеть себя сильнее.

— Этим местом управлял мой отец, или, лучше сказать, человек, которого называла таковым моя мать, — говорит он. — Видимо, он ей верил, потому что подарил мне свободу. Но только после того, как я много лет провел в обучении. — Произнося эти слова, Феликс смотрит на стол, должно быть, когда-то принадлежавший его отцу. При мысли о том, как скрупулезно он ведет счета, Амара представляет за этим столом маленького Феликса, за которым надзирает его старший, более жестокий двойник. Но потом она вспоминает граффити на стене своей кубикулы.

Амара, прерывисто дыша, отводит взгляд. Возможно ли, что ее хозяин когда-то торговал своим телом? Что он жил той же жизнью, что и Парис? Она боится заговорить, боится напомнить ему о своем присутствии, но не меньше пугает ее и затянувшееся молчание.

— Что произошло с твоей матерью? — слабым голосом спрашивает она.

— Она умерла, когда мне было десять лет. — Феликс упирает остекленевший взгляд в красную стену. Его горе настолько ощутимо, что Амара забывается. В это мгновение она видит перед собой лишь испуганного мальчика, потерявшего мать и мучимого отцом, и ее сердце сжимается от жалости. Она нежно касается его плеча.

— Мне жаль, — говорит она.

Феликс резко приходит в себя.

— Не трогай меня! — рявкает он, вставая. Амара неуклюже вскакивает на ноги и отстраняется, боясь, что он ее пнет. Он пристально смотрит на нее, и оба они знают, что она видит стоящие в его глазах слезы. — Убирайся.

Она опрометью выбегает из комнаты.

Амара закрывает за собой деревянную дверь из его покоев и останавливается на тротуаре, прислонившись к ней спиной. Чувства — невольное сочувствие Феликсу, скорбь по Крессе — разрывают ее на части. Мысль о том, чтобы пойти в лупанарий, взглянуть в глаза Британнике, сделать гибель Крессы реальной и заново увидеть, как та падает в воду, рассказывая о случившемся остальным, кажется невыносимой. Она быстро, но бесцельно бредет вдоль по улице. Ей вспоминаются объятия и любовные признания Руфуса. Но беспокоить его посреди дня в его собственном доме отвратительным рассказом о беременности и гибели шлюхи недопустимо. Она едва не сворачивает на улицу, ведущую к дому Друзиллы, чувствуя, что куртизанка ее не прогонит, но вовремя осознает, что, в сущности, почти ее не знает. Ноги сами несут Амару к гончарной лавке на виа Помпеяна. К Менандру.

Она останавливается на улице и видит его в лавке пересмеивающимся с какой-то молодой рабыней. Рустика нигде не видно. Сердце Амары болезненно замирает. Возможно, это его новая возлюбленная. У нее нет никакого права его осуждать; она вообще не должна была являться сюда, чтобы обременять его своим горем. Она уже собирается уйти, когда Менандр замечает ее и выбегает из лавки.

— Тимарета! — Он окликает ее и, догнав, видит, что ее лицо залито слезами. — Я не могу разговаривать перед лавкой, — произносит он. — Подожди здесь. Прогуляемся до фонтана.

Он возвращается в лавку, прежде чем она успевает возразить. Амара видит, как он говорит что-то рабыне за прилавком, и та, с любопытством взглянув в ее сторону, дает ему ведро.

— Пошли, — произносит Менандр, снова подойдя к ней. — Нам сюда.

Они быстро идут вдоль по улице.

— Прости, — говорит Амара. — Прости за то, что произошло между нами.

Они подходят к фонтану, где уже околачивается кучка сплетников. Это излюбленное место сборищ праздных рабов.

— Сейчас это не важно, — отвечает он, увлекая ее в сторону, чтобы пропустить нетерпеливого прохожего. — Расскажи мне, в чем дело. Тебя кто-то обидел? — спрашивает он с такой искренней заботой, что на ее глазах снова выступают слезы.

— Кресса мертва, — говорит Амара. — Она была беременна. Мы вместе пошли в гавань… — Амара умолкает, не желая описывать последние мгновения жизни Крессы, ее мимолетно мелькнувший плащ, вспенившуюся воду. — И она утопилась…

— Вы были только вдвоем? С вами на пристани никого не было?

Амара кивает.

— Никто не помог. Ни один человек. А когда этот мужчина спросил меня, почему я расстроена, я сказала, что не знала ее. — Она прячет лицо в ладонях, не в силах простить себе это последнее предательство. Менандр ставит ведро на землю и обнимает ее. Она, прижавшись к нему, плачет у него на плече.

— Ты не сделала ничего плохого, — говорит Менандр. — Все в порядке. Ты не виновата.

— Никто не помог, всем было плевать, — повторяет Амара. — Они только разозлились, что она столкнула в воду амфору с оливковым маслом. Ее жизнь ничего не значила. А теперь ее больше нет, и после нее ничего не осталось. Она будто никогда не жила.

— Это не так, — говорит он. — Ты любила ее, она была дорога тебе и своим подругам.

— Я не помогла ей, я позволила ей утонуть…

— Ты не могла ей помочь, — говорит он. — И она сама хотела умереть.

Амара стоит в объятиях Менандра, пока не замечает, что их окружили зеваки, несомненно, прислушивающиеся к каждому их слову. Она выпрямляется и вытирает слезы. Менандр поворачивается к небольшой толпе, собравшейся возле них с ведрами в руках.

— Просто оставьте нас в покое!

— Пошел ты, — сквозь зубы отзывается один из рабов, но зеваки расходятся, давая им возможность свободно поговорить. Никому не хочется нарываться на драку, тем более что всех их ждут хозяева.

— Ты не сделала ничего плохого, — повторяет Менандр и, взяв ее за плечи, заставляет поднять взгляд. — Слышишь меня? Ты ни в чем не виновата.

Глядя в его доброе лицо, в темные глаза, которые она так старалась забыть, Амара понимает, что никогда не сможет полюбить Руфуса так, как любит этого мужчину.

— Прости, что я прислала Дидону, — говорит она. — Мне очень жаль. Я должна была сама тебе сказать. — Она видит, насколько его ранили ее слова, только когда уже поздно брать их назад. — Я не люблю его, — произносит она. — Но я перед ним в долгу.

— Он купил тебя, — говорит Менандр, выпуская ее из объятий. — Я понимаю.

Амара имела в виду не только деньги. Это не единственное, за что она обязана Руфусу. Он вправе ожидать от нее некоего подобия преданности и честности. Но она не хочет причинять Менандру еще больше боли. Он наклоняется, чтобы наполнить ведро, нужное ему разве что в качестве оправдания для Рустика.

— Я не хочу, чтобы ты даром тратил на меня свои чувства, — произносит Амара, пока он накачивает воду. — Ведь мне нечего тебе дать. — «Как бы я ни хотела подарить тебе целый мир», — мысленно добавляет она. — Прости, что я пришла сюда, вытащила тебя из лавки, обременила тебя. Но случившееся с Крессой было настолько невыносимо, что я забыла… Забыла, что не должна видеться с тобой. Что должна оставить тебя в покое.

— Ты всегда можешь поговорить со мной. — Менандр снимает ведро и отходит от колодца. — Всегда. И я знаю, что тебе необходимо заботиться о себе. Я это понимаю.

Амара опускает взгляд. Она чувствует, что он отпускает ее, но не хочет расставаться.

— Ты для меня единственный, — говорит она, не в силах признаться ему в любви. — У меня нет никого дороже тебя.

— Ты тоже дорога мне, Тимарета. — Он наклоняется, быстро целует ее в лоб и, подняв ведро, поворачивается, чтобы уйти. — Пожалуйста, береги себя. И не нужно себя винить.

* * *

Едва увидев Амару, Британника чует неладное.

— Кресса? — пронзительным от тревоги голосом спрашивает она. — Кресса?

Амара не может заставить себя рассказать ей о смерти Крессы с глазу на глаз. Возможно, Британника ее даже не поймет. В лупанарии больше никого нет, даже Бероники, и ей приходится дожидаться возвращения подруг. Британника меряет шагами коридор, бормоча себе под нос и иногда поворачиваясь, чтобы крикнуть что-то Амаре, но той остается лишь качать головой.

И Дидона, и Бероника возвращаются с клиентами. Она знает, что, едва переступив порог, они поймут, что случилось неладное, по ее потрясенному лицу, но, что бы ни произошло, они прежде всего обязаны обслужить мужчин. Амара сидит в своей бывшей кубикуле, дожидаясь, пока они закончат.

— Где она? — Бероника влетает в комнату, едва освободившись. — Где Кресса? Что с ней случилось?

Британника нависает над кроватью, переводя расширившиеся от страха глаза с Бероники на Амару.

— Простите, — говорит Амара. — Простите.

— Нет. — Бероника качает головой, поняв ее без слов. — Нет, только не это. Это невозможно.

— Она прыгнула в море в гавани. — Амара старается говорить ровным голосом. — Она привязала себя к амфоре, чтобы точно утонуть. Я не успела ее спасти. Все произошло неожиданно…

— Нет! — воет Бероника. — Нет!

Амара боялась прежде всего горя Британники, но Бероника совершенно теряет голову. Она бьет кулаками по стенам кубикулы, рвет на себе волосы, царапает лицо, кричит и плачет.

— Я любила ее, любила! — всхлипывает она. — Не может быть, чтобы она умерла!

Бероника настолько обезумела, что Амара не решается к ней прикоснуться. Британника сжимается в комок в углу, закрыв уши ладонями. Входит Дидона и без всяких расспросов понимает, что случилось. Она бросается к Амаре, и они раскачиваются, обнимая друг друга.

Они все еще причитают, когда сквозь шум доносится дешевая лесть Виктории:

— О, дай тебя потрогать! Какой ты большой!

Слышится визг и хихиканье испанок и глубокие мужские голоса. Амара, высвободившись из объятий Дидоны, молча выходит в коридор.

Викторию лапает какой-то клиент, но она забывает о нем, услышав плач подруг.

— Кто? — спрашивает она Амару. — Кто?

— Кресса.

— Вон! — Виктория стряхивает с плеч руку мужчины. Он ошарашенно смотрит на эту шлюху, которая всего несколько мгновений назад висла у него на шее. Виктория изо всех сил отталкивает его от себя. — Выметайтесь! — побагровев от ярости, кричит она. — Все до одного, вон! Чтобы я не видела здесь ни одного проклятого мужика!

Ипстилла и Телетуза замирают от страха и удивления. Один из их клиентов издает нервный смешок.

— Что за хрень тут происходит?

— Я сказала, все вон! — вопит Виктория, отрывая его руку от талии Ипстиллы. Он потрясенно отступает, не решаясь ее ударить. Его спутник делает жест от дурного глаза.

— Слышали, что она сказала? — кричит Амара. — Вам здесь не рады. Убирайтесь!

Из кубикулы за ее спиной выбегает Бероника. С бесноватым видом, расцарапанная, всклокоченная, она визжит:

— Ублюдки! Она мертва, неужели вы не можете оставить нас в покое?

Мужчины не нуждаются в дальнейших понуканиях и не задерживаются, даже чтобы ответить им оскорблениями. Они спешат прочь из дома разгневанных женщин, едва не спотыкаясь о порог.

Глава 35

Может быть, ждешь ты теперь, что здесь начнут извиваться

На Гадитанский манер в хороводе певучем девчонки,

Под одобренье хлопков приседая трепещущим задом?[34]

Ювенал. Сатиры, сатира 11, 162

В любое другое утро Феликс спустился бы в лупанарий, метая громы и молнии из-за мизерной прибыли, но неистовое горе сделало девушек неприкосновенными по крайней мере на день. На мгновение Амаре даже кажется, что хозяин тоже горюет, но она тут же подавляет в себе сочувствие. Что бы ни случилось с Феликсом в детстве, сейчас он таков, как есть. Фабия с покрасневшим от слез лицом причесывает ей волосы. Вспомнив слова Крессы о том, что старушка пыталась разыскать Космуса, Амара спрашивает себя, о чем еще они говорили и какие тайны хозяина могут быть известны Фабии.

Собравшись, девушки оставляют Ипстиллу и Телетузу в лупанарии и молча, друг за другом, идут в «Воробья». Непривычно притихшие испанки провели бессонную ночь, слушая плач по девушке, которую они едва знали.

Уже с порога становится ясно, что Зоскалес осведомлен о случившемся. Амара подозревает, что после того, как они взашей выгнали собственных клиентов, об этом узнала половина округи. Владелец таверны предлагает им вино и еду за счет заведения и сам приносит угощение к их столу.

— В память о вашей подруге, — говорит он глубоким, проникновенным голосом и по очереди пожимает каждой из них ладонь. — В память о Крессе. Пусть ее тень упокоится в ином мире.

Бероника не сдерживает рыданий. Они благодарят его, но Амара боится, что, где бы ни был сейчас дух Крессы, она не найдет покоя. Они не могут даже похоронить ее и бессильны хоть как-то облегчить ей путь в загробный мир.

— За Крессу, — говорит Виктория и залпом выпивает свое вино.

Остальные следуют ее примеру. Амара протягивает фляжку Британнике, но та отворачивает голову. После того как иноземка узнала о смерти своей единственной подруги, она не издала ни звука. Ее молчание тревожит Амару еще больше, чем исступленное горе, которого она ожидала. Теперь она чувствует еще большую ответственность за Британнику, ведь последней просьбой Крессы было, чтоб они позаботились о ней.

— Ее страдания позади, — говорит Виктория. — Таков был ее выбор. Мы должны его уважать.

— Едва ли у нее был выбор, — отвечает Амара, вспомнив горестное лицо Крессы в последний день ее жизни. — Она не хотела потерять своего ребенка. Чья в этом вина?

— Не надо, — говорит Дидона, качая головой. — Пожалуйста, не надо. От этого только хуже.

— На ее месте могла быть любая из нас, — словно не слыша, продолжает Амара. — Любая. Всем на нас наплевать.

Бероника роняет голову на стол и снова начинает плакать. У нее трясутся плечи.

— Просто перестань, — говорит Дидона.

— Простите, — отвечает Амара.

Она виновато смотрит на Беронику, которая вытирает глаза, пытаясь успокоиться. Дидона обнимает девушку за плечи.

— Нам нужно хотя бы место для ее поминовения, — говорит Виктория. — Купим на ее сбережения подношения, закажем обряды. Если понадобится, скинемся.

Остальные кивают.

— А еще нужно присмотреть за Британникой, — добавляет Амара. — Это было последнее, о чем Кресса меня попросила. Она хотела, чтобы мы были к ней добрее.

Ее предложение встречают с меньшим воодушевлением. Почтить память покойной — задача полегче, чем заботиться о дюжей свирепой чужеземке.

— Надеюсь, с Ипстиллой и Телетузой все в порядке, — говорит Дидона. — Этим утром они что-то совсем примолкли. Должно быть, им все это странно.

— Две конченые суки, — отвечает Виктория. — Сомневаюсь, что у них вообще есть чувства. Надо было видеть их вчера перед термами. Бесстыдницы! Я думала, они начнут трахаться с мужиками прямо у стены, средь бела дня. — Она без особой благосклонности смотрит на Амару. — У тебя впереди веселая ночка.

Амаре и Дидоне предстоит выступить в доме Корнелия, но они отправятся туда не одни. Ипстиллу и Телетузу также пригласили выступить с танцем.

— Не могут же они быть настолько плохими, — произносит Амара.

— Ну, — говорит Виктория, — завтра сама расскажешь нам, как прошел пир. Ждем не дождемся.

Амара знает, что резкость Виктории объясняется горем, но, судя по взгляду, которым та обменивается с Бероникой, обе они глубоко уязвлены. Наблюдая за ними, она понимает, что в их с Дидоной отсутствие девушки нередко изливали друг другу свою зависть. Возможно, в подобных разговорах участвовала и Кресса. Амара выпивает вино до дна, прогоняя от себя эту мысль.

Амара еще никогда не видела, чтобы Эгнаций встречал кого-то с такой помпой, как Ипстиллу и Телетузу. Не в силах сдержать восторга от встречи с новыми девушками, он вихрем врывается в прохладную ожидальню, и троица принимается трещать по-испански. Невозможно не заметить, какую неподдельную радость доставляет ему возможность поговорить на родном языке. Амаре знакомо это чувство. Она помнит ощущение мгновенного узнавания и взаимопонимания, испытанное ею при первом разговоре с Менандром.

Они с Дидоной тихо репетируют в углу. Сегодня в их программе отрывки из «Науки любви» Овидия, которые они положили на музыку. Стихи, посвященные танцам, будут сочетаться с выступлением испанок. Эгнаций почти не обращает на них внимания, и ей вспоминается первый вечер, когда она здесь появилась. Тогда распорядитель хлопотал лишь вокруг нее и Дидоны, предоставив мимисток самим себе. Нет ничего притягательнее новизны.

Наконец Эгнаций вспоминает и о них и с несколько виноватым видом подходит, чтобы украсить их волосы венками.

— Они само совершенство! — взахлеб восхищается он, затыкая несколько листьев за ухо Дидоны. — Ваш хозяин купил как раз таких девушек, каких я заказывал.

— Их заказывал ты? — потрясенно переспрашивает Амара.

— Да, мне требовались рабыни, обучавшиеся в Кадисе, — кивает он. — О! Помню, как видел их выступление в юности. Других таких танцев нет на свете. На обучение уходят годы. — Он многозначительно поднимает бровь. — Разумеется, их обучают и другим искусствам.

Амара и Дидона в ужасе переглядываются. Кому будут интересны две воробки в присутствии двух фениксов? Эгнаций улавливает их опасения, должно быть, осознав, что допустил бестактность.

— Но ваше выступление, разумеется, бесподобно! — неубедительно восклицает он. — Мои милые, невинные нимфочки!

Он удаляется, напоследок обменявшись с испанками какой-то явно пошлой шуточкой. Все трое хихикают.

— Проклятие, — говорит Амара.

— Мы сегодня даже не играем ни одной новой мелодии, — шепчет Дидона.

Это правда. Сальвий научил их всем песням, которые знал, или, возможно, всем, которыми пожелал с ними поделиться. Теперь они вынуждены оживлять свою программу новыми стихами под знакомую музыку.

— Все будет хорошо, — без всякого убеждения говорит Амара. — Мы просто разные. Ничего страшного.

— Ты знала, что Феликс общается с Эгнацием напрямую?

Амара качает головой. За все те дни, что она провела с ним, работая над его счетами, он ни разу об этом не упомянул.

— Нет, — говорит она.

Поначалу Амаре кажется, что все обойдется. Ее успокаивает присутствие Фуска, пригласившего ее провести на его ложе хотя бы часть пира. Прошло уже много недель с тех пор, как он в последний раз платил за ее общество на протяжении всего ужина. Они болтают о его сыновьях, делах, даже о его жене. Его ласки стали ленивыми и свойскими, но ведь так и должно быть. Между давними любовниками никогда не остается прежней неистовой страсти.

Амару терзает неотвязное беспокойство. На пиру меньше гостей, чем обычно. Не присутствует ни одной жены, даже хозяйки дома Кальпурнии. Как бы там ни было, большая часть пира проходит успокаивающе предсказуемо. Они с Дидоной выступают, все с видимым удовольствием слушают их пение, и Эгнаций любезно проводит их по зале. Однако, в отличие от выступления мимисток, танец Ипстиллы и Телетузы не оставляют под конец ужина. Эгнаций выводит их в качестве кульминации вечера, как раз когда всеобщее веселье достигает наивысшей точки.

Когда они входят в залу, Амара лежит на ложе с незнакомым мужчиной. Он еще ни разу не заговорил с ней, но ей кажется, что его зовут Требий. Он держит дубильню и занудно рассказывает что-то про кожу своему столь же скучному собеседнику, когда над гомоном гостей разносится громкий голос Корнелия.

— Друзья! — восклицает он. — Думаю, вы по достоинству оцените следующее угощение. Это испанское блюдо с особой перчинкой.

Раздается предвкушающий смех, и Амара понимает, что все присутствующие дожидались этого момента. Их с Дидоной задачей было лишь разжечь аппетиты гостей перед главным событием вечера — выступлением новых девушек.

Ипстилла и Телетуза проносятся мимо фонтана с нимфами, треща красными кастаньетами. Даже зануда Требий перестает говорить и с живым интересом обращает взгляд на испанок. Танцовщицы обнажены, но тела их щедро позолочены пастой, которую Амара с Дидоной опрометчиво оставили без присмотра в ожидальне.

После эффектного выхода испанки берутся за дело всерьез. Амара смотрит во все глаза. Таких танцев она еще не видела. В сравнении с ними даже пляска Виктории на Виналиях кажется благопристойной. Они качают бедрами, извиваются всем телом и опускаются к самому полу, каким-то чудом ухитряясь не упасть. А их пение и того хуже. Это самая примитивная имитация сексуальных стонов и завываний, которую Амара когда-либо слышала.

Требий хватает ее за ногу. Амара, вздрогнув, поворачивается к нему, но он не смотрит на нее и, кажется, совсем позабыл о ее присутствии. Его рука сжимает ее бедро только потому, что ему хочется прикасаться к женскому телу, наблюдая за танцами.

С трудом подавив нестерпимое желание оторвать от себя его пальцы и отогнуть их назад до хруста костей, она в отчаянии оглядывается на Фуска. Он тоже заворожен танцем. Она гипнотизирует его взглядом, мысленно умоляя взглянуть в ее сторону, и наконец он оборачивается к ней. Амара встречается с ним глазами, надеясь, что он поймет ее без слов. Фуск подзывает Эгнация и показывает ему на ложе, где она изнывает в обществе Требия.

Амара никогда еще не была настолько рада появлению Эгнация.

— Прошу меня простить, — вполголоса обращается он к Требию. — Ужасное упущение, эта девушка уже заказана…

Требий смотрит на Амару, почти удивляясь, что сам же положил руку ей на бедро.

— Уходи, — раздраженно говорит он, едва не сталкивая ее с ложа. — Ты загораживаешь мне обзор.

Амара с облегчением опускается на ложе Фуска.

— Танцы заставили тебя желать моих ласк, маленькая воробка? — самодовольно спрашивает он, резко притянув ее к себе и тяжело дыша ей на ухо.

— Я не смогла бы быть ни с кем другим!

Она вздыхает. Пусть этот глупец воображает, что она истосковалась по его телу, а не покровительству. По крайней мере, он ей хорошо знаком. Хотя Фуск и не испытывает к ней глубокой привязанности, но и не причинит ей боль, не воспользуется ее телом без единой мысли о том, что она живая женщина.

Амара оглядывается на Дидону, устыдившись, что только сейчас вспомнила о подруге. Та лежит у фонтана с каким-то незнакомым ей мужчиной. Во всяком случае, он ей не докучает, будучи слишком поглощен танцем испанок.

Как и следовало ожидать, пир заканчивается раньше обычного. Мужчины едва ли не наперегонки бросаются к лупанарию Корнелия. Там уже ожидают другие продажные женщины, несомненно, заказанные Эгнацием, чтобы никто из гостей не остался без пары. К разочарованию Амары, Фуск не уводит ее в отдельную комнату; должно быть, он изменил своим обычным предпочтениям, посчитав, что прочие мужчины, как и он сам, будут слишком увлечены танцовщицами, чтобы наблюдать друг за другом. Ипстилла и Телетуза порхают из одной роскошной кубикулы в другую, выступая перед предающимися утехам мужчинами. Амара с горечью думает, что сегодня от испанок не требуется ничего, кроме танцев.

Амара не боится Фуска, но, когда он ставит ее в мучительно неудобную позу лишь для того, чтобы лучше видеть Телетузу, она понимает, что разница между ним и Требием не так уж велика. Он использует ее тело, ставшее слишком привычным, чтобы вызывать вожделение само по себе, чтобы усилить удовольствие от танцовщиц. Она задыхается под его весом, тяжелым, словно толща воды. Думая об утонувшей Крессе, она отворачивает лицо в сторону и хватается за дорогую простыню. На границе ее зрения мелькают ноги танцующей Телетузы. «Эту девушку прислал сюда Феликс», — думает она. Она заработала для него столько денег, а он потратил их на то, чтобы снизить ее ценность. Рано или поздно он уничтожает все на своем пути.

Глава 36

Пусть заходят и вновь восходят солнца, —

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется[35].

Катулл. Стихотворение 5

Амара слышит голос Трасо еще до того, как смогла увидеть, что происходит. Галлий ведет их домой в темноте, хотя эта улица с расположенными на ней трактирами и лупанарием светлее остальных. У стены в двух шагах от лупанария стоит приставная лестница, вокруг которой собралась небольшая толпа. Несколько пьяных зевак удерживают визжащую женщину, пытающуюся раскачать лестницу, на верхней ступеньке которой стоит Трасо. Тот кричит на нее, одной рукой держась за перекладину, а другой орудуя молотком.

— Какого хрена? — удивляется Галлий, вскинув лампу, чтобы получше разглядеть, что происходит.

Амара берет Дидону за руку, и они прижимаются друг к другу. Ипстилла и Телетуза, с удовольствием предвкушая драку, встают на цыпочки и смотрят поверх голов. Обе еще опьянены своим успехом в доме Корнелия. Даже Эгнаций приплатил им за выступление, чего до сих пор ни разу не случалось.

— Ты что творишь? — вопрошает Галлий, врезаясь в толпу, и хватает вопящую женщину за плечо. — Убить его пытаешься?

Женщина, не переставая кричать, разворачивается, и Амара узнает Марию, наименее ценную женщину Симо. При виде Амары и Дидоны она умолкает и, скривившись, плюет на землю у их ног.

— За Драуку, — говорит она с полыхающими ненавистью глазами, снова поворачивается к Галлию и разъяренно вскидывает руку. — Останови его! Только посмотри! Он уничтожает собственность моего хозяина!

Трасо колотит молотком по каменному члену, торчащему высоко на стене. В Помпеях так часто встречаются подобные украшения, что Амара никогда прежде его не замечала. Воспользовавшись тем, что все подняли глаза, Мария снова принимается с силой трясти лестницу. Трасо с руганью цепляется за перекладину.

— Ты не имеешь права! — визжит она. — Прекрати!

— Сука! — кричит ей Трасо, размахивая молотком. — Смотри, как бы я не запустил этим в твою пустую башку!

Ипстилла шагает вперед и, крича что-то по-испански, тянет Марию за тогу, чтобы спасти от опасности. Девушки сцепляются под ликующие крики толпы, радующейся нежданному ночному развлечению.

— Приведите Феликса, — говорит Галлий Амаре и Дидоне. — Сейчас же.

Они бросаются в «Волчье логово». Лупанарий расположен совсем близко, но шумную ссору заглушают звуки пьяного разгула, доносящиеся из «Слона». Стоящий на дверях Парис изумленно распахивает глаза, увидев, что девушки бегут по улице без присмотра.

— Быстро позови Феликса, — говорит Амара. — У нас неприятности с одной из шлюх Симо. Он поймет, о чем я.

Парис спешит к хозяйским покоям и с криками колотит в дверь. Наконец дверь открывается, и он исчезает внутри. Через несколько мгновений выходит вооруженный металлическим прутом Феликс. За ним на улицу выскальзывает Парис, очевидно, получивший приказ остаться и сторожить лупанарий.

— Где танцовщицы? — удивленно спрашивает Феликс, увидев, что девушки явились вдвоем.

— Остались с Галлием, — отвечает Дидона, семеня за ним.

Феликс раздраженно качает головой.

— Вам надо было взять их с собой.

Они подходят к приставной лестнице, и толпа расступается — скорее из уважения к пруту в руке Феликса, чем к нему самому. Мария и Ипстилла по-прежнему колотят друг друга, а Галлий пытается их разнять, но при виде Феликса они расходятся. Галлий оттаскивает Ипстиллу в сторону.

— Проклятые бабы, — бормочет он.

— В чем дело? — с небрежным, почти скучающим видом спрашивает Феликс, опираясь на металлический прут, будто на посох.

Мария подбоченивается. Ее грудь еще вздымается после драки.

— Ты мне скажи! — кричит она. — Твой громила крушит заведение моего хозяина! Эту комнату снимает Симо, она принадлежит ему. Ты не имеешь права!

— Вот эту комнату? — спрашивает Феликс, махнув прутом в сторону маленькой темной кубикулы, выходящей прямо на улицу. Он морщит нос, словно почувствовав затхлую вонь. — Симо снимает эту комнату?

Мария заступает ему дверной проем. Амара невольно восхищается ее смелостью.

— Тебе это отлично известно. Поэтому этот ублюдок и пытается разбить вывеску.

Феликс улыбается спустившемуся с лесенки Трасо.

— Пожалуй, мы можем оставить даме ее вывеску, — говорит он. — Впрочем, не великоват ли член для такого маленького лупанария? На что надеется твой хозяин? Что вниз по улице стечет отребье, которому не хватает деньжат на моих шлюх? — Феликс поворачивается к пьяным зевакам. — Каких баб вы предпочли бы трахать? Эту толстуху, — он показывает на Марию, — или одну из моих девочек?

В толпе раздаются смешки. Ипстилла смеется, но Телетуза выглядит недовольной. Амара подозревает, что испанку не слишком радует перспектива провести ночь с кем-то из собравшихся пьяниц. По крайней мере, в этом они единодушны.

— Можешь трепать языком сколько влезет, — говорит Мария, выпятив подбородок. — Меня так просто не проймешь. По-твоему, меня толстой никогда не называли? Так вот, моя большая толстая задница не сдвинется с этого места.

На сей раз смешков удостаивается Мария. Феликс кивает и искривляет губы в жестокой улыбке.

— Тут у вас и привратника нет? — спрашивает он, демонстративно оглядывая улицу в поисках несуществующего защитника Марии. — Невысоко же тебя ценит Симо, если торгует тобой прямо на улице. Мало ли что может случиться. Стоит отвлечься на минуту и бах! — он щелкает пальцами, — кто-то украл твои товары. Или повредил, — добавляет он, со значением глядя Марии в глаза.

Амара впервые замечает, что за бравадой Марии скрывается страх.

— Если я такая уродина, чего же ты стараешься запугать меня своими угрозами?

Феликс кланяется.

— Уверен, что после твоей сегодняшней сцены к тебе косяком пойдут все местные мужчины.

В ответ пара пьяных зевак проталкиваются к маленькой темной кубикуле Марии, и та со страхом осознает, что не сможет ни ограничить, ни сдержать своих клиентов. «Должно быть, он сильно ее ненавидит, — думает Амара, — если позволяет Симо заработать только ради того, чтобы ее напугать». Она боится, как бы Мария не разделила судьбу Драуки.

Феликс поворачивается к оставшимся мужчинам:

— Если предпочитаете воде вино, то лупанарий в той стороне.

Большинство из них собирались лишь поглазеть на скандал и разбредаются прочь, не желая платить за развлечения, но парочка зевак увязывается за Феликсом и волчицами, и они всей толпой высыпают на узкий тротуар. Ипстилла и Телетуза встревоженно переглядываются. Не ожидает же хозяин, что после своего выступления в великолепном особняке они станут ублажать этих жалких пьяниц?

— Почему она ходить наверх? — Ипстилла ловит его за руку и показывает на Амару. — Она лучше в лупанарий. Мы сегодня делать тебе больше деньги.

Феликс отвешивает Ипстилле тяжелый подзатыльник. Та, взвизгнув от боли, ошеломленно смотрит на него. Она еще не привыкла, что у хозяина нет любимиц.

— В отличие от тебя, она не устраивала грызню на улице, как бешеная сука, — говорит он. — И не смей больше перечить моим решениям.

Они возвращаются в лупанарий, и Феликс обращается к стоящему на дверях Парису.

— Первым делом забери у них одежду, — говорит он, показывая на вернувшихся с пира девушек. — Не хочу, чтобы ее разорвали.

Он щелкает пальцами перед носом Амары, и та следует за ним, не в силах оглянуться на Дидону, оставшуюся с пьяным сбродом.

— Жалкая собачонка, — зло бросает ей вслед Ипстилла. — Ты ему наскучишь.

Феликс молча поднимается по лестнице, но останавливает Амару, прежде чем она уходит в чулан.

— Сегодня танцовщицы заработали больше тебя?

Он обращается к ней впервые с тех пор, как рассказал ей о своей матери.

— Да, — говорит Амара, стараясь не выдавать волнения.

Феликс прислоняется к стене и оглядывает ее с ног до головы. Судя по ненависти в его глазах, он никогда не простит ее за то, что она видела его слабость, и всегда будет мстить ей унижением.

— Сегодня свидание с богатеньким мальчиком? Тебе не помешает хорошенько выспаться. Выглядишь усталой. Как Кресса. — Он вдавливает палец Амаре в щеку, проверяя ее мягкость, будто она фрукт на рынке. — Милое личико. Никто не стареет быстрее, чем шлюхи.

Туалетный столик Друзиллы напоминает Амаре о роскошных утренних часах, проведенных с Сарой в доме Плиния. Она понимает, что куртизанка выказывает ей немалое расположение, допустив ее в свою спальню. Талия, любимая служанка Друзиллы, причесывает ей волосы. У девушки темная, как у хозяйки, кожа и ловкие, проворные пальцы. Друзилла уже рассказала, как сложно было найти служанку, знающую, какие прически лучше всего подходят для ее волос, и как дорого она ей обошлась. Талия слушала ее молча, не выдавая своих чувств и не показывая, каково было отправиться в Помпеи из самого Аксума, чтобы прихорашивать незнакомку.

— Меня привезли сюда в раннем детстве, — говорит Друзилла. — Свою семью я почти не помню. Мой хозяин Вераний стал для меня всем. — Она поглаживает золотой браслет на плече. Амара никогда еще не слышала, чтобы она столько рассказывала о себе.

— Это был его подарок? — спрашивает она.

Вместо ответа Друзилла снимает тяжелый браслет в форме змеи с глазами, инкрустированными сверкающими самоцветами. Надпись на его внутренней стороне гласит: «Рабыне от хозяина». Налюбовавшись, Амара отдает его назад.

— Должно быть, он сильно тебя любил, раз приказал изготовить для тебя такой красивый браслет, — говорит она.

Друзилла снова надевает его на плечо.

— Я была пятой женщиной, которая его носила, — говорит она. — Некоторых из них я знала. — Она улыбается при виде выражения лица Амары. — Мне рано довелось узнать, каковы мужчины. Четвертой была Прокрис, служанка его жены. Она меня воспитала. Когда я выросла, ей пришлось передать его мне вместе с его благосклонностью. Он разбил ей сердце.

Амара не знает, что ответить. Друзилла только что сказала ей, что Вераний стал для нее всем, но, судя по ее рассказу, он был таким же чудовищем, как Феликс.

— Я любила его, — говорит Друзилла, словно прочитав ее мысли, — и я его презирала. Какие еще чувства можно испытывать к мужчине, который все дает и все отнимает?

— Наверное, он благоволил к тебе больше всех, — предполагает Амара. — Ведь ты сохранила браслет, а он освободил тебя.

Друзилла смеется.

— Ты бываешь такой же наивной, как Руфус! — говорит она. — Я пережила его, вот и все. Мне просто повезло. Умри он, когда это носила Прокрис, и она, без сомнения, получила бы свободу, а я бы расчесывала волосы его вдове.

Талия отходит от Амары и протягивает ей зеркало. Амара поворачивает голову, любуясь своими кудрями.

— Замечательно, спасибо, — благодарит она, бережно кладя серебряное зеркальце на стол. Друзилла кивает Талии, и та выходит из комнаты. — Спасибо, что ты разрешила мне здесь бывать, — говорит Амара после ухода служанки. — иначе я не смогла бы продолжать видеться с Руфусом.

— Он никогда не будет любить тебя больше, чем сейчас, — отвечает Друзилла. Амара прикладывает ладонь к шее. Ничто не доставляет больше огорчения, чем правда. — Не обижайся, — продолжает Друзилла, — но тебе нужно хорошенько подумать, чего ты от него хочешь. Лучшего времени для просьб тебе не представится.

— Он постоянно обещает на мне жениться, — признается Амара. — Но это невозможно! Меня бы арестовали, а брак расторгли. Римские граждане не женятся на шлюхах из лупанария. Это жизнь, а не одна из его пьес.

— Я имела в виду не брак! — усмехается Друзилла. — Пожалуй, тебе стоило бы немного снизить планку.

Амара смеется, стыдясь, что проговорилась о своих непомерных притязаниях.

— Можно задать тебе один вопрос? — немного смущенно спрашивает она. — Почему у вас с Руфусом не сложилось?

— Руфус хочет дать женщине все. Он, можно сказать, хочет стать ее творцом. — Друзилла складывает ладони ковшиком, словно укрывая в них какое-то хрупкое создание. — Ему нужна раненая птичка, которую он мог бы держать в руках, чувствуя, как трепещут ее крылья, — тихо, нараспев говорит она. Амаре почти кажется, будто она сама держит в ладонях птицу и чувствует, как под мягкими перышками испуганно бьется крошечное сердечко. — Я была для него недостаточно хрупкой. В отличие от тебя. — Амара не может отвести глаз от Друзиллы, которая продолжает сидеть, не раскрывая ладоней. Она с неописуемой болью понимает, что это правда. — Когда-то и я была такой же, — говорит Друзилла. — Вераний никогда бы меня не отпустил. Меня освободила только его смерть. Но, возможно, Руфус не таков. И тебе удастся убедить его, что нет большего наслаждения, чем разжать руки и выпустить птицу, зная, что она обязана ему каждым взмахом крыльев, каждым вздохом. — Друзилла раскрывает ладони, и обе девушки проваливаются взглядами в пустоту. Наконец она с печальным взглядом опускает руки. — По крайней мере, тебе стоит попытаться.

Амара и Руфус трапезничают наедине. Им подают ужин в комнате с Ледой и лебедем. Амара знает, что где-то в доме Друзилла принимает Квинта. Ее обнадеживает, что Руфус хочет возлечь с ней перед трапезой — во всяком случае, пока ее тело для него желаннее еды, — но ласки, которые он расточает ей после секса, больше не приносят ей прежнего покоя. Она не переставая вспоминает о птице и представляет, каково ему обладать своей хрупкой, несчастной шлюшкой.

— Я бы хотел проводить с тобой каждый вечер, — говорит Руфус, уплетая жареную рыбу с фасолью. — Будь моя воля, мы не расставались бы ни на минуту. — Он, расчувствовавшись, целует ее ладонь. — Ты ведь знаешь это, правда, дорогая?

Сердце Амары бьется так быстро, струны ее души настолько напряжены, что она не в силах прикоснуться к еде. Плиний отучил ее унижаться до мольбы, и она не желает менять одно рабство на другое.

— Ах, если бы только у меня был дом, как у Друзиллы, — вздыхает она, — ты мог бы навещать меня, когда захочешь.

Руфус целует ее, но она чувствует, что он не отнесся к ее словам всерьез. Амара предпринимает еще одну попытку.

— Ты самый щедрый мужчина, которого я знаю, — говорит она. — Иногда, оставаясь в одиночестве, я плачу при мысли о том, что ты готов на мне жениться. Я знаю, что ты делал мне предложение искренне. Но я никогда не смогла бы согласиться. Я никогда бы не покрыла позором твою семью.

Он наконец отвлекается от еды и, распалившись, приникает к ее губам страстным поцелуем.

— Как же я тебя люблю! — шепчет он.

— Но если бы ты поселил меня в доме вроде этого, я могла бы стать твоей второй женой, — говорит она. — Твоей вольноотпущенницей. — В глазах Руфуса вспыхивает тревога, но, отважившись рискнуть, Амара решает идти до конца. — Я бы жила для тебя одного и никогда не требовала ничего у твоей семьи. Ни сейчас, ни в будущем. Я не нуждалась бы ни в чем, кроме возможности любить тебя.

— Ты действительно этого хочешь?

— Больше всего на свете, — отвечает она. Ее губы дрожат от страха, а не от любви, но Руфусу это невдомек.

— Пожалуй, это возможно. — Он отворачивается от нее с видом скорее обеспокоенным, чем воодушевленным. — Однако это потребовало бы немалых усилий. Ты просишь о многом.

— Знаю. Но между нами большая любовь, — говорит Амара. — И, хотя я никогда не навлеку на тебя позор, позволив тебе взять меня в жены, я могла бы любить тебя как любовница.

— Это было бы чудесно, — соглашается Руфус, начиная проникаться идеей обзавестись бездонным кладезем преданности. — И потом, даже когда я женюсь, если моя жена не… — Он умолкает на полуслове, возможно, сообразив, что строить предположения о привлекательности своей будущей жены не слишком романтично. — В общем, какой бы она ни оказалась, мы с тобой могли бы проводить время вместе, когда захотим.

— Да, — говорит Амара. — Я бы всегда тебя ждала.

— Может, Друзилла могла бы научить тебя играть на арфе? — с детским воодушевлением продолжает Руфус. — Вы ведь нравитесь друг другу, правда? Ты не представляешь, с каким счастьем я вижу, как ты погружаешься в музыку. По-моему, с арфой ты будешь смотреться еще прекраснее, чем когда играешь на лире.

Амара с облегчением улыбается, видя, как легко он увлекся мыслью превратить ее в свою любовницу, поющую в золотой клетке. Но его слова отзываются непрошеным эхом: в ее воображении помимо воли разыгрывается фантазия Менандра, и она представляет, как ожидает афинянина в доме его отца. Перед ее мысленным взором встает совместная жизнь в Аттике, которой никогда не будет.

Она тянется к Руфусу и, нежно поцеловав его в губы, поднимает на него взгляд. Сейчас она не Тимарета, а Амара. Тимарета навсегда останется для него незнакомкой.

— Как тебе угодно.

— Я это сделаю, — преисполнившись решимости, заявляет он. — Должен быть какой-то способ это устроить. И после однократных затрат мне не придется больше каждый раз за тебя платить. — Он умолкает, поморщившись от смущения. — Прости, дорогая, это прозвучало непростительно грубо. Я имел в виду, что, если это экономически выгодно, то мне, возможно, удастся даже получить одобрение отца.

— Ты лучший мужчина на свете, — говорит Амара, стиснув ладони.

Он улыбается, но на его лице снова отражается прежнее беспокойство. Она склоняет голову ему на плечо, слыша, как в ушах стучит кровь. Остается надеяться, что он говорит всерьез и она только что не ускорила собственное падение и исчезновение из его жизни.

Децембер

Глава 37

А теперь, любовь моя, вручи свое счастье ветру.

Поверь, мужчины непостоянны по природе.

Помпейское граффити

В маленьком атриуме Бальбины холодно. Центральный бассейн с дождевой водой покрывает корка льда. Амара и ее собеседницы, одетые в шерстяные плащи, зябко жмутся друг к другу, пытаясь столковаться. Амаре нелегко было выплатить за Теренцию часть ее долга Феликсу, но сейчас ее вложения могут наконец-то окупиться. Торговка фруктами представила ее новой клиентке.

— Я надежно сохраню для вас обеих договор, — говорит Теренция. — Ко мне она была более чем справедлива.

Бальбина влезла в долги, увлекшись игрой в кости, и не хочет, чтобы об этом узнал ее муж. Амару это больше чем устраивает при условии, что та сможет предоставить достаточный залог.

— Дай мне взглянуть на колье, — произносит она, смягчая приказ улыбкой.

Легкая гладкая цепочка скользит сквозь ее пальцы. Амаре недостает опыта, чтобы определить, покроет ли украшение сумму ссуды, но за подвеску с камеей наверняка можно будет что-нибудь выручить. Обмотав цепь вокруг шеи и заправив ее под шерстяной плащ, она протягивает Бальбине кошель.

— Можешь проверить, что здесь необходимая сумма, — говорит она.

Под взглядами Теренции и Амары Бальбина дважды пересчитывает монеты. Потом Теренция протягивает им на подписание таблички.

— Эта ставка намного лучше, чем по моей ссуде, — вздыхает она.

— Знаю, — говорит Амара. — Но на сей раз я больше рискую.

Она осознает, что совершенный ею поступок более чем рискован. Невозможно представить, какие последствия ждут ее, если Феликс однажды узнает о ее предательстве. Она твердит себе, что, выдав эту ссуду, лишь обеспечила себе подстраховку, способ подзаработать на случай, если Руфус ее подведет. Но в глубине души она понимает, что это лишь одна из причин, по которым она пошла на такой страшный риск. Правда в том, что ей нравится обманывать Феликса. При мысли о том, чтобы обвести его вокруг пальца, ею овладевает жестокая радость. С тех пор как умерла Кресса, враждебность между ними не ослабевала, и Амара твердо намерена победить в этой битве умов. «Я хитрее его», — думает она.

Амара поворачивается к Теренции.

— Мы обе доверяем тебе договор, — произносит она. — Пожалуйста, храни его как зеницу ока.

Она заблаговременно подкрепила их взаимное доверие, вручив Теренции пять ассов, но Бальбине об этом знать не обязательно. Если у этой азартной супруги есть хоть немного благоразумия, то она и сама подкупила торговку фруктами.

— Я верну колье, как только будут выплачены проценты по ссуде, — говорит она Бальбине, успевшей надежно припрятать кошель.

— Я в два счета расплачусь, — запальчиво отвечает Бальбина. — Мне просто не повезло, вот и все.

Никому не хочется задерживаться, и после короткого прощания Амара и Теренция выходят на улицу.

— Хорошо, что ты взяла колье, — говорит Теренция. — Нужно, чтобы ей изрядно повезло в кости, если она собирается выплатить всю сумму разом.

— Спасибо, что все устроила, — отвечает Амара.

— В следующий раз жду такой же ставки для себя, — говорит Теренция, торопливо удаляясь. — Твой хозяин — законченный скряга.

У пекарни на противоположной стороне улицы, делая вид, что стоит в очереди, дожидается Дидона.

— Спасибо, что подождала, — говорит Амара, подойдя к ней и переступая с ноги на ногу на холодном тротуаре. — Пожалуй, нам стоит что-нибудь перекусить.

— Как тебе только это удается? — отзывается Дидона. — Не понимаю, как у тебя нервы выдерживают.

Дидона и в самом деле выглядит более встревоженной, чем Амара. Сама же она рискует настолько сильно, что вместо страха испытывает пьянящее ощущение предательства. Дурачить Феликса еще приятнее, чем она ожидала.

— Все будет в порядке, — говорит она. — Руфус подержит залог у себя.

Именно от него она и получила кошель, полный монет, в качестве очередного доказательства любви. Амара сказала, что деньги нужны ей для наделавшей долгов подруги, и он поверил ей на слово. Ему не обязательно знать об этой стороне ее жизни. Ей не хочется полагаться на него во всем, поселившись в их любовном гнездышке; лучше, если у нее будет дополнительный источник заработка.

Дидона смотрит на нее странным взглядом.

— Что такое? — спрашивает Амара и, испугавшись, что цепочка виднеется из-под плаща, подносит ладонь к шее. — В чем дело?

Дидона смущенно качает головой.

— Ни в чем, просто… — Она нерешительно умолкает.

— Что?

Их очередь у прилавка почти подходит, и Амаре не терпится узнать, что тревожит подругу.

— Я тебя знаю и знаю, какое у тебя доброе сердце. Но иногда ты выглядишь такой холодной. Ты становишься похожей на… — Дидона снова осекается.

— На кого? — раздраженно спрашивает Амара.

— Ты похожа на Феликса, — выпаливает Дидона. — Прости. Но это правда.

Ее слова больно задевают Амару, но она не желает этого показывать.

— По-видимому, со временем все рабы уподобляются своим хозяевам, — говорит она, с напускным равнодушием вскинув голову. — По крайней мере, он знает толк в делах.

— Я не хотела тебя расстраивать, — произносит Дидона. Она знает Амару слишком хорошо, чтобы не заметить, что та обижена. — Ты никогда не станешь такой же жестокой… Я совсем не то имела в виду.

Они вынужденно прерывают разговор, подойдя к прилавку. Дидона покупает хлеб, не забыв взять немного на долю Фабии и Британники, у которых нет средств на еду. От расстройства, что ее сравнивают с Феликсом, Амара погружается в угрюмое молчание. Она понимает, что, обсуждая условия ссуды с Бальбиной, чувствовала себя совсем иначе, чем когда договаривалась с Марцеллой. «У меня нет выбора, — напоминает она себе. — Феликс свободен, а я нет».

Когда они снова выходят под открытое небо, начинается мокрый снег. Они поплотнее запахивают плащи, пытаясь защититься от сырости и холода, и торопливо шагают по скользкому тротуару. Амара в знак прощения берет Дидону под руку.

— Не понимаю, как можно подцепить кого-то в такую непогоду, — ворчит она.

— Разве ты не встречаешься сегодня с Руфусом?

— Это не важно. Феликс сказал, что если я не начну зарабатывать и в эти дни тоже, то он начнет брать с Руфуса вдвое. Не хочу обходиться ему еще дороже, это слишком рискованно. — Радостное возбуждение от успешной сделки уже спадает, и ее охватывает усталость. Руфус обещал, что купит ее, но у него находятся все новые предлоги для отсрочки. Теперь он обещает, что это случится в Сатурналии: во время торжеств его проступок наделает меньше шуму, что хотя бы отчасти утешит его родителей. Амара всей душой надеется, что он сдержит слово. Каждый новый день в услужении у Феликса камнем ложится на ее сердце. Какие бы чудеса хитроумия она ни проявляла, как бы часто ей ни удавалось его обмануть, вся власть принадлежит ему.

— Наверное, больше всего шансов у нас в термах. По крайней мере, клиентам не придется далеко идти. — Дидона тоже выглядит уставшей. Амара чувствует укол совести. В конечном счете у Дидоны гораздо больше причин для тревоги, чем у нее. Эгнаций стал приглашать их реже, Аврелий и Фуск так и не стали постоянными клиентами, а друг и бывший любовник Друзиллы Луций оказался сплошным разочарованием. Он по-прежнему платит за общество Дидоны в доме Друзиллы, но далеко не так часто, как Руфус. И больше ни разу не упоминал о поисках ее семьи.

— Обещаю, что, если Руфус меня не подведет, я не брошу тебя здесь, — в тысячный раз повторяет Амара, беря ее за руку. — Я тебя вытащу.

— Если Феликс тебе позволит… — с подавленным видом говорит Дидона.

Обе они понимают, что Амара не сможет купить ей свободу, если Руфус не осыпет ее золотом.

Площадь перед термами, против обыкновения, почти пуста. Ни у кого нет желания мокнуть под снегом. Они останавливаются у входа для мужчин, укрывшись под балконом винной лавки. Когда появляются раскрасневшиеся после парной мужчины, они желают им доброго дня и пытаются встретиться с ними взглядом. Дидона провела в Помпеях уже больше года, и — во всяком случае сейчас, когда она сосредоточенно завлекает клиентов, — в ней не видно почти ни следа застенчивости порядочной девушки из Карфагена. «Какая напрасная трата актерского дарования!» — думает Амара, вспоминая танцевальные способности Дидоны, ее сладкое пение и умение вжиться в любую роль. Такая умница, а вынуждена играть уличную шлюху.

Большинство мужчин идут мимо, не отвечая на их приветствия, другие останавливаются, чтобы обменяться оскорблениями или попытаться сорвать поцелуй. Дидона находит серьезно настроенного клиента первой и после короткого колебания уводит его в «Волчье логово». Девушки не любят разделяться, но лупанарий совсем близко, и риск невелик. Амара кивает, давая понять, чтобы та о ней не беспокоилась, и, не дожидаясь, пока Дидона удалится в сопровождении своей добычи — тучного пожилого мужчины, — продолжает охоту. Она уже видит в дверях соперницу — бедно одетую проститутку со впалыми от голода щеками. «У женщины нет большего достоинства, чем низкая цена», — с горечью думает Амара. Одного взгляда на эту тщедушную оборванку достаточно, чтобы понять, что она недорого возьмет.

И действительно, вскоре голодающая женщина уславливается с клиентом и уводит его в какой-то грязный переулок. Амара начинает зазывать прохожих еще громче и навязчивей, вмешиваясь в разговоры мужчин и тесно прижимаясь к ним грудью.

Вопреки холоду, двое молодых людей с потными розовыми щеками останавливаются, чтобы не спеша ответить на ее приветствие.

— Хочешь, чтобы тебя согрели? — спрашивает один из них, ощупывая ее взглядом.

Она заливается притворным смехом.

— И не только я, но и множество других одиноких девушек, — говорит она, отступая и маня их за собой.

— Говорил же, что до лупанария рукой подать, — обращается к своему спутнику второй мужчина. — Там еще и трактир рядом. Я его еще по прошлому разу запомнил. Можем потом там выпить.

Амара быстро идет прочь, и они ускоряют шаг, чтобы не отставать. «Уже недалеко, — говорит она себе. — Чем быстрее я с этим покончу, тем лучше». По пути она проходит мимо приоткрытой двери в однокомнатный лупанарий Симо. При виде него ею всегда овладевает беспокойство, но Феликс, очевидно, решил до поры не мстить за оскорбление: Мария по-прежнему жива.

Феликс не уточнил, скольких мужчин она должна сегодня найти. Остается лишь надеяться, что двух будет достаточно. На дверях стоит мокрый и несчастный Галлий. Он показывает Амаре три пальца: на месте три девушки.

— Позаботься, чтобы он узнал, что это я их привела, — шепчет ему Амара, проходя мимо.

В коридоре, кутаясь в плащ, дожидается замерзшая и скучающая Бероника. Один из мужчин небрежной походкой удаляется вместе с ней. Дидона, должно быть, занята. Амара нисколько не сомневается, что третья девушка, оставшаяся в лупанарии, — Британника.

Комната Виктории свободна, и Амара провожает своего мужчину туда. Феликс купил столько женщин, что им не приходится быть слишком разборчивыми в выборе кубикул. «Как же мне этого не хочется», — думает Амара, задергивая занавеску. Она больше не испытывает прежнего нестерпимого ужаса и паники. Теперь ее охватывает невыразимое отвращение. Кажется, она дошла до предела и не выдержит больше ни минуты. «Подумай о деньгах».

Она поворачивается и улыбается мужчине, который уже успел наполовину раздеться.

— Вставай к стене, — говорит он.

* * *

Амара дожидается, пока за ней зайдет Филос. Она в одиночестве сидит на твердом мешке с фасолью, закрыв глаза и прислонившись головой к стене чулана, и пытается представить себя в саду Плиния, снова ощутить тот же покой, вспомнить плеск фонтана. Прошло уже несколько часов с тех пор, как к ней прикасался мужчина из терм, но она до сих пор чувствует на себе его руки. После его ухода Амара дошла под дождем до колодца, притащила назад ведро ледяной воды, разделась и попыталась смыть с себя всю скверну. Возможно, позже, когда Руфус снова будет признаваться ей в любви, ей станет немного легче.

— Надеюсь, ты не собираешься заявиться к богатенькому мальчику с такой страдальческой физиономией.

Амара открывает глаза. Неслышно подошедший Феликс наблюдает за ней из дверного проема. Она едва удерживается, чтобы не поднести ладонь к шее и не проверить, не выбилась ли из-под ее тоги цепь Бальбины.

— Я же говорила тебе, что он любит меня мучить, — отвечает она, не потрудившись встать. — Ему нравится видеть мою страдальческую физиономию.

— Главное, чтобы денежки платил, — с мерзкой ухмылкой отвечает Феликс.

«Твоя мать была шлюхой, и ты тоже», — думает Амара, с ненавистью глядя, как он продолжает притворяться, что чем-то лучше нее. Эти слова слишком резки, чтобы произнести их вслух, но, зная его тайну, она уже чувствует себя сильнее. Амара пыталась расспросить о детстве хозяина Фабию, задабривая ее угощениями, но старуха открыла рот и зажала язык между пальцами. «Он пригрозил, что сам мне его отрежет», — только и сказала она.

— Галлий сообщил тебе, что я привела двух клиентов? — спрашивает Амара.

Феликс кивает.

— На сегодня хватит. В следующий раз мне нужно не меньше трех. — Она не отвечает, боясь выдать свой гнев, и надеется, что теперь, поиздевавшись над ней, он уйдет, но этого не происходит. — Богатенький мальчик никогда не оставляет следов. Необычно для грубого любовника.

— Ты тоже их не оставляешь.

Они молча сталкиваются взглядами, словно два кружащих друг против друга тигра. Ее ненависть к этому мужчине сильнее самой горячей страсти.

Доносящийся с улицы громкий стук возвещает появление Филоса. Феликс отступает в сторону, пропуская ее, но она чувствует исходящую от него злобу, даже скрывшись с его глаз и спускаясь по лестнице. Она открывает дверь. Своей жизнерадостной улыбкой и дружелюбными приветствиями Филос напоминает гостя из другого мира.

Они бок о бок идут по улице прочь, но Филос никогда не заговаривает с ней, пока они не отходят подальше от лупанария. Оказавшись на безопасном расстоянии, он с серьезным лицом поворачивается к ней, но в его глазах сверкают веселые искорки.

— Сегодня вечером я отведу тебя туда, где ты еще не бывала.

— Не в театр?

— Это сюрприз. — Он смеется, взглянув в ее полное любопытства лицо. — Я ни за что не простил бы себе, если бы его испортил.

В сердце Амары вспыхивает надежда.

— Это…

— Я и так уже сказал слишком много! — восклицает Филос, выдавая правду широкой улыбкой. — Главное — изобрази изумление, вот и все, что я могу сказать.

Амара тоже смеется. Ей нравятся доброта и непосредственность Филоса. Руфус во всем полагается на него так же, как Плиний полагался на Секунда. Она подозревает, что Филос значительно умнее своего хозяина, но достаточно благоразумен, чтобы этого не показывать.

— Ты тоже приложил к этому руку? — спрашивает она.

— Возможно.

— Тогда я не сомневаюсь, что сюрприз будет чудесным.

Филос принимает комплимент с заметным удовольствием. Амаре слишком хорошо известно, как мало благодарности получают за свои труды рабы. Они достигают дешевых кварталов, и в душе Амары нарастает счастливое волнение.

— Вот мы и пришли, — говорит Филос, остановившись перед темным дверным проемом.

От нетерпения она встает вплотную к нему, и он слегка отталкивает ее, как если бы они были детьми, борющимися за игрушку. Дав ей подержать лампу, он достает тяжелые ключи и с намеренной медлительностью возится с замком, пока она игриво не ударяет его по плечу. Филос поворачивает ключ, отпирает деревянную дверь, и они входят в маленький холодный атриум. На полу неверно мерцают несколько масляных ламп, а сквозь отверстие в потолке льется свет луны. Амара поворачивается к Филосу, чтобы спросить, где они находятся, но тот уже растворился в тени.

— Добро пожаловать домой, дорогая.

Руфус стоит под аркой, отбрасывая черную тень в открывающийся за ней сумрачный сад.

Амара, вскрикнув, бросается ему на шею. Любовь, облегчение и страх настолько смешались в ее душе, что она не может выговорить ни слова.

— Ты дрожишь как лист! — восклицает Руфус.

Наслаждаясь собственной щедростью, он подхватывает ее на руки. Амара оказывается чуть тяжелее, чем он ожидал, и он едва не спотыкается, но, удержавшись от падения, уверенно несет ее в холодную, темную, скудно обставленную комнату. В углу стоят ложе и горящая лампа. Больше чем достаточно.

Счастье Амары непритворно. Сегодня она может не опасаться, что выйдет из роли. Она ублажает Руфуса, пока он не изнемогает от наслаждения, и осыпает его любовными признаниями, не давая вставить ни слова взаимности.

Холод пробирает до костей, и долго оставаться в постели невозможно.

— Боюсь, что пока я заплатил лишь за аренду дома, — говорит Руфус, торопливо одеваясь. — Но если он нам понравится, то, возможно, мы сможем его купить. — Амару пронзает укол страха, такой же холодный, как высыхающий на ее коже пот. Она вздрагивает, цепляясь за надежду, что дом — достаточное доказательство его намерения дать ей свободу. Руфус наклоняется и снова целует ее. Амара медленно расслабляется. Он берет ее лицо в ладони. — Можем решить это, когда ты будешь принадлежать мне одному.

Глава 38

Всех ожидает черная ночь и дорога к могиле[36].

Гораций. Оды, книга I, 28

Амара в одиночестве стоит в коридоре лупанария. Никто еще не проснулся. Она смотрит на знакомые закопченные стены, на картины над дверными проемами: на женщину в позе наездницы над кубикулой Виктории, на мужчину с двумя членами над кубикулой Бероники. На всех этих женщин на стенах, беспрерывно обслуживающих чужую похоть, даже когда настоящие шлюхи спят. Амара обхватывает себя руками, гадая, сколько еще ночей ей придется провести в этом месте, и думает об ожидающем ее пустом доме.

Она уверена, что Руфус скоро освободит ее. Должен освободить. Но даже если он не даст ей свободу, а только выкупит из лупанария, все равно принадлежать ему в тысячу раз лучше, чем Феликсу. Холодок страха возвращается, но она ожесточенно потирает плечи, словно пытаясь стряхнуть с себя тревогу.

Ее вырывает из раздумий шум удара, доносящийся из бывшей кубикулы Крессы.

Занавеска слегка колышется, раздуваемая порывистыми движениями Британники, и Амара сжимает в руках вонючую ткань.

— Это я, Амара, — тихо говорит она, прежде чем войти.

Британника не оборачивается. Амару уже не впервые поражает ее странность. Иноземка слишком высока для женщины, а ее рыжие волосы слишком коротки. Они настолько спутались, что девушки были вынуждены их отрезать. Британника настолько пренебрегает своей внешностью, что кажется почти уродиной, и все же Амара восхищается несомненной силой ее тела. При взгляде на нее все старания остальных девушек выглядеть соблазнительно кажутся жалкими.

Амара наблюдает за тем, как бледные руки ударяют воздух. Интересно, когда Британника в последний раз выходила из кубикулы, когда последний раз видела дневной свет. Она вспоминает обещание, данное Крессе.

— Тебе не помешает подышать свежим воздухом, — говорит Амара. — Давай вместе пройдемся до колодца.

Поначалу Британника не подает виду, что услышала ее, но Амара продолжает ждать, по опыту зная, что рано или поздно та всегда отзывается. Она смотрит, как Британника наносит удары, немного не доходящие до стены, при любом неосторожном движении рискуя сломать руку. Внезапно она останавливается, отыскивает среди постельных покрывал свой плащ, надевает его и поднимает с пола кувшин. Она склоняет голову набок и нетерпеливо смотрит на Амару, как бы говоря: «Чего ты ждешь?»

Амара берет стоящее у задней двери лупанария общее ведро, и они вместе выходят на улицу в тягостном молчании. Британника излучает враждебность, испепеляя взглядом каждого, кто осмеливается посмотреть в ее сторону. Кажется, она жаждет драки еще больше, чем Парис, и будет только рада, если кто-то из мужчин отважится к ней приблизиться.

Они подходят к колодцу. Возле него уже стоят двое мужчин — должно быть, рабы из разных домов, воспользовавшиеся возможностью поболтать. Амара терпеливо ждет, хотя они лишь преграждают ей путь, не выказывая ни малейшего намерения наполнить ведро. Наконец они, соизволив заметить девушек, отступают в сторону, но Амара чувствует на себе их взгляды. Она бы не удивилась, если они намеренно заставили ее ждать.

Амара молча подходит к каменному колодцу и с лязгом опускает в него ведро. Она начинает качать воду, остро ощущая близость стоящих к ней вплотную мужчин. Один из них кладет ладонь на ее зад и толкает.

— Тебе помочь?

На него бросается Британника. Амара с плеском роняет ведро. Британника держит мужчину за шиворот, словно пса, едва не отрывая его от земли. Он замахивается на нее кулаком, но она с силой выкручивает ему руку. Мужчина вскрикивает, и Британника улыбается. У нее не хватает переднего зуба, выбитого жестоким клиентом.

— Ладно, незачем так кипятиться! — кричит второй мужчина, подскакивая к ним. — Смотри. — Он показывает на Амару. — Никто ее не трогает!

Британника не отвечает. Продолжая улыбаться своей злой улыбкой, она еще некоторое время смотрит на барахтающегося в ее руках мужчину, словно играющая с мышью кошка, и наконец ослабляет хватку. Мужчины смотрят на нее, потом друг на друга. Очевидно, ни одному, ни другому недостает смелости вступить в драку с этой пугающей незнакомкой. Они спешат прочь по улице.

Британника провожает их взглядом.

— Дикарка, — грубым и хриплым от долгого молчания голосом говорит она.

— Что? — ошеломленно переспрашивает Амара. — Что ты сказала?

— Ди-карка. — Британника медленно, со смаком повторяет резко звучащее латинское слово. Она снова растягивает губы в щербатой улыбке.

— Ты говоришь по-латински?! — восклицает Амара. — Ты можешь говорить!

Британника едва заметно кивает в знак подтверждения. Они никогда еще не были так близки к настоящему общению.

— Я знала, знала, что ты все понимаешь! — Британника, не слишком довольная ее чрезмерным воодушевлением, проходит мимо и начинает наполнять брошенное ведро. Амара, не в силах сдержать горячность, следует за ней. — Пожалуйста, поговори со мной. Ты можешь мне доверять. Пожалуйста. — Вместо ответа Британника нетерпеливо указывает на стоящий на земле кувшин. Амара протягивает его ей. — Я обещала Крессе, что стану тебе подругой. Я ей обещала.

При упоминании имени Крессы Британника застывает. Выдернув ведро из колодца, она с такой силой бросает его в руки Амары, что та спотыкается и едва не роняет его. Потом Британника поднимает кувшин и быстрым шагом идет назад к лупанарию. Амаре не остается ничего иного, как ковылять за ней. Тяжелое, до краев полное ведро не оставляет ей никаких шансов угнаться за иноземкой. К тому времени как она возвращается в лупанарий, Британника уже исчезла в своей кубикуле.

— Полезными делами занимаешься? — Из латрины выходит Виктория. Она, потирая живот, прислоняется к маленькой стене. — В месячных одно хорошо: благодаря им понимаешь, что не беременна.

— Со мной только что заговорила Британника! — сообщает Амара, бросив ведро. — Она только что заговорила по-латински!

— Правда? И что она сказала? — удивленно спрашивает Виктория.

— «Дикарка»!

— «Дикарка»?.. — Виктория морщит нос. — И больше ничего?

— Нет, ничего.

— Это еще не значит, что она владеет речью. Она просто повторяет слова, которые слышала.

— Но она все понимает. — Амара оглядывается на бывшую кубикулу Крессы и понижает голос: — Она расстроилась, когда я упомянула имя Крессы.

При упоминании имени погибшей обе девушки грустнеют.

— Нам нужно навестить ее могилу, — говорит Виктория, спускаясь по ступеням в коридор. — Мы уже целую вечность там не бывали.

— Хочешь, сходим прямо сейчас?

Виктория оглядывает ряд закрытых занавесок.

— Пожалуй, почему нет? Можем заглянуть в «Воробья» и взять для нее вина. — Она исчезает в своей кубикуле, а выходит уже в плаще, держа в руках маленький глиняный горшок, когда-то принадлежавший Крессе. — Пошли.

Они доходят до близлежащей площади с расположенной на ней таверной. Амара старается не смотреть на испещренную надписями стену. Ей больно вспоминать, что когда-то ей оставлял здесь весточки Менандр, и она не желает видеть полустертые следы его последнего послания. Никандр хлопочет за стойкой, готовясь к дневному наплыву посетителей. Он с улыбкой приветствует их.

— Как поживает Дидона?

— Хорошо, — с чувством неловкости отвечает Амара.

— Ты все не оставляешь надежд? — вздыхает Виктория.

— Я отступился бы, будь у нее другой. Но у нее никого нет, — говорит он и бросает на них встревоженный взгляд. — Или у нее кто-то появился?

— Нет, — отвечает Амара.

— Мы хотели купить вина для Крессы. — Виктория протягивает ему горшок. — Сколько с нас?

Никандр наполняет горшок вином, оглядывается через плечо, проверяя, точно ли поблизости нет Зоскалеса, и со значением качает головой, как бы говоря: «За счет заведения».

— Спасибо, — с искренней признательностью произносит Амара.

— Кресса была хорошей девушкой, — говорит он. — Нам всем ее не хватает.

Они выходят из таверны и бок о бок идут по улице.

— Я не понимаю Дидону, — говорит Виктория, крепко обхватив горшок. — Никандр такой милашка. Уж он-то бы не пожалел стараний! Кто знает, может, она бы впервые в жизни приятно провела время.

— Она не хочет страдать от любви к мужчине, которого никогда не сможет получить, — отвечает Амара.

Виктория молчит. Она знает, что обе ее подруги думают о Феликсе.

По мере того как они приближаются к воротам, ведущим в городок Нола, улицы заполняются людьми. Большинство из них — лоточники, ведущие торговлю в форуме, и купцы, развозящие товары по лавкам, — спешат в противоположном направлении. Те, кому повезло иметь тележку, грохочут ею по булыжной мостовой, остальные тащатся с полными товаров корзинами за спиной. Мимо, метаясь между крутящихся колес повозки своего хозяина, пробегает стадо визжащих свиней. Амара смотрит, как они несутся вдоль по улице, махая хвостами, будто им не терпится попасть на бойню. Виктория, подтолкнув ее локтем, показывает на запряженную мулом повозку, громыхающую с другой стороны улицы. Взяв Амару за плечо, она поднимается на цыпочки, чтобы получше разглядеть груз — рулоны ярких тканей. При виде них возничий щелкает кнутом и смеется, когда они в испуге отскакивают.

Здесь, на окраине города, Амара чувствует себя менее безопасно. Слишком многие чужаки попадают в Помпеи и снова растворяются как дым. Пропустив череду повозок, груженных каменными блоками, несомненно, предназначенными для бесконечной городской стройки, они проходят под высокой каменной аркой и попадают из города живых в город мертвых. По обеим сторонам дороги высятся огромные разноцветные гробницы, некоторые из них не уступают по размерам «Волчьему логову». Покоиться так близко к воротам могут позволить себе только богачи. Ярко раскрашенные статуи некогда могущественных мертвецов выглядывают с порогов могил, провожая взглядами живых.

Волчицам никогда не хватило бы денег, чтобы установить здесь даже самый маленький памятник Крессе. Виктория и Амара уходят все дальше за пределы города, пока дорога не становится шире и пустыннее. Они минуют группу облаченных в свои лучшие одежды скорбящих, собравшихся вокруг мраморной погребальной урны и сжигающих подношения, чтобы умилостивить покойника. Амара вспоминает, что неспособна почтить собственных покойных родителей, и отводит взгляд.

Виктория указывает ей нужный поворот — узкую тропку, проходящую между двумя усыпальницами. Чем дальше девушки удаляются от главной дороги, тем меньше становятся гробницы. Они минуют большую виноградную плантацию. Над каменными стенами виднеются голые лозы. Амара задумывается, не была ли эта плантация одной из тех, которые посещал Плиний, но, решив, что для этого виноградник недостаточно велик, отворачивается и смотрит в сторону Везувия — горы, растительность которой он желал изучить. Его острая вершина окутана облаком.

Наконец они достигают места назначения — поля неимущих, простирающегося беспорядочными могильными холмами, каменными курганами и разбитыми горлышками амфор. Последние торчат из земли, подобно разинутым ртам. Со стороны близлежащей свалки тянет вонью, и Амара спрашивает себя, не здесь ли во младенчестве нашли Викторию, но не решается задать этот вопрос подруге.

— Как нам отыскать нужное место? — шепчет Амара, словно несчастные мертвецы могут ее услышать.

Кругом нет ни души, кроме старика, плачущего над холмиком свежевскопанной земли.

— Я помню дорогу, — говорит Виктория, уверенно пробираясь по разрытому полю. Она останавливается у скромного маленького надгробия, впрочем, более пристойного, чем ближайшие могилы. В его основании лежит горка камней — все, что осталось в память о Крессе. Закапывать амфору не было смысла, ведь они не могли захоронить прах и даже поднести вина ее останкам. Виктория поливает камни Крессы самым дешевым вином в «Воробье», подаренным Никандром.

— Кресса всегда любила выпить, — говорит она.

Они стоят, глядя на забрызганную груду камней и думая о погибшей подруге. Эти камни напоминают Амаре обо всех добрых поступках, совершенных Крессой за свою незначительную, но столь дорогую ее близким жизнь. Она старается прогнать от себя воспоминание о том, как Кресса перед смертью стояла у кромки воды и смотрела в волны.

— Сколько? — раздается тонкий вкрадчивый голос из-за их спин.

Девушки вздрагивают. Обратившийся к ним мужчина трусливо горбится, подобно попрошайке, но что-то в его взгляде пугает Амару.

— У нас нет вина, нам нечего тебе продать, — говорит она, кутаясь в плащ.

— Сколько возьмете, чтобы мне отсосать? — Он поглаживает промежность.

— Имей уважение! — возмущенно отмахивается от него Виктория. — Разве ты не видишь, что мы скорбим?

Мужчина тянется к ней.

— Сжальтесь! — канючит он.

Виктория в страхе хватает Амару за плечо. Они быстро возвращаются по полю праха к узкой тропке, но мужчина тоже устремляется вперед.

— Почему вы не хотите меня обслужить? — умоляет он. — Пожалуйста, приласкайте меня!

Они еще больше ускоряют шаг, переступая через мертвые горлышки амфор. Попрошайка догоняет, его голос становится ниже, теряет умоляющие нотки. Амара зовет на помощь скорбящего старика, по-прежнему склоняющегося над могилой, но тот не отзывается. Должно быть, он услышал, что попрошайка умоляет о сексе, и не собирается защищать шлюх от настойчивого клиента.

Попрошайка начинает бежать, и сначала Амаре кажется, что ей удалось спугнуть его криками о помощи, но он лишь обгоняет их и заступает им путь. С одной стороны от мужчины каменные стены виноградника, с другой — огромная гробница, и обойти его невозможно. Девушки боязливо приближаются, надеясь как-нибудь пробиться к дороге.

— Пошли со мной, — говорит он, смотря Амаре прямо в глаза, словно змей, готовый к броску. Амара так напугана, что не может отвести взгляд. Он кидается к ней, чтобы поймать ее за плечо, но она уклоняется. Виктория хватает ее за руку, и они бегут назад к оставшемуся в поле старику. Попрошайка опережает их и оттесняет к гробницам, среди которых открывается другая, незнакомая, тропа. Больше им бежать некуда.

Они без оглядки бросаются прочь от преследователя через весь некрополь. Амара спотыкается и, опустив взгляд, замечает, что между булыжниками мостовой пробивается трава. Она с ужасом понимает, что эта дорога не только безлюдна, но и заброшена. Он загнал их в ловушку. Она, задыхаясь, в панике устремляется вперед, снова спотыкается и едва не падает.

— Не останавливайся! — кричит Виктория.

Амара понятия не имеет, где они находятся. Гробницы теснятся все ближе друг к другу, пробежать между ними становится сложнее. Она оглядывается и вскрикивает. Мужчина ловит ее за талию и тянет к себе. Она тяжело падает на землю. Он садится на нее сверху и заносит нож. Виктория с криком хватает его за руку, но он отбрасывает ее в сторону. Амара видит, как та ударяется головой о край гробницы и без чувств валится на землю.

— Твой хозяин возомнил, что ему все позволено. — Мужчина держит Амару за горло, обжигая ей лицо прерывистым дыханием. Она не может пошевелиться от ужаса. — Думал, что если заметет следы, то Симо никогда ничего не узнает. — Он нацеливает лезвие ей в глаз. — Вот тебе за Драуку!

Раздается звон бьющейся керамики. Нападающий оборачивается, и Виктория вонзает ему в шею острый черепок. Попрошайка цепляется за него окровавленными руками, но Амара знает: что бы он ни сделал, он уже покойник. С трудом отведя взгляд от торчащего из его горла глиняного осколка, она выползает из-под мужчины, чтобы не перепачкаться в крови, и встает плечом к плечу с Викторией. На земле у их ног лежит разбитый горшок Крессы.

Тело мужчины содрогается в агонии. Его смерть занимает всего мгновение. Амара хватает Викторию за руку, и они бегут прочь.

Глава 39

Не умеющий постоять за себя не умеет жить.

Геркуланумское граффити

Девушки съеживаются за какой-то гробницей, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями и уложить в голове случившееся. Викторию бьет дрожь от потрясения; ее зубы так сильно стучат, что Амара боится, как бы они не сломались. Она крепко обнимает подругу, чтобы согреть.

— Он бы меня убил, — шепчет она, растирая плечи Виктории. — Ты спасла мне жизнь. Ты спасла меня.

— Я убила человека, — шепчет Виктория, медленно осознавая весь ужас содеянного. — Я убила его! Я убийца!

— Никто не узнает, — отвечает Амара. — Никто ничего не выяснит. Тебе ничего не грозит. Нам обеим ничего не грозит.

Она с полным спокойствием вспоминает распростершееся на земле бездыханное тело незнакомца. Он мертв. Сейчас самое главное — избежать подозрений. Она обводит взглядом их одежду, вглядывается в лицо Виктории, вытирает щеки, осматривает свои пальцы. Им обеим повезло не вымазаться в крови с ног до головы. Набрав пригоршни грязи, она замазывает ею алые пятна на их плащах.

— На мне что-нибудь есть? — Она поворачивает лицо, словно прося подругу посмотреть, ровно ли нанесла макияж. Виктория качает головой. — Хорошо. Тогда надо возвращаться.

— Надо сообщить Феликсу. — Виктория по-прежнему дрожит. — Слышала, что он сказал?

— Что Феликс убил Драуку.

— Думаешь, это правда? — Глаза Виктории полны отчаяния. Одно дело — подозревать, что твой любимый способен на убийство, и совсем другое — знать это наверняка.

— По-моему, да, — произносит Амара. Виктория в отчаянии отворачивается. — Я навеки перед тобой в долгу, — говорит она, беря холодную как лед руку подруги. — И Феликс тоже. Если бы не ты, его бы некому было предупредить.

— Как мы доберемся домой? Вдруг кто-то нас вспомнит?

— Никто нас не вспомнит. Мы никто. Мы просто медленно вернемся в город, не привлекая лишнего внимания. Тело не найдут еще много дней. Если вообще найдут.

Виктория встает, опираясь на гробницу, чтобы не упасть.

— Пожалуй, даже у нашей ничтожности есть преимущества.

Девушки медленно, другим обратным путем, шагают через некрополис. Они долго не могут снова отыскать дорогу, а выйдя на нее, пускаются в еще более долгий и утомительный путь. Виктория нервничает, но Амара сжимает ее ладонь, не давая ей слишком ускорять шаг. Они поднимают капюшоны, будто бы закрываясь от холода, но на самом деле чтобы скрыть лица. Ни одна, ни другая не произносят ни слова.

Добравшись до лупанария после самого долгого пешего путешествия в своей жизни, девушки едва не падают от изнеможения. Амара стучит в дверь Феликса.

— Чего вам? — В щель высовывается недовольное лицо Париса.

Амара ударяет ладонью по деревянной двери.

— Это важно.

Он шагает назад, пропуская их внутрь.

— Но Феликс с клиентом!

— Тогда скажи ему, что мы ждем его в спальне.

Амара словно издалека смотрит, как Виктория докладывает Феликсу, что произошло. Она никогда не видела, чтобы кто-то так рыдал. Виктория, захлебываясь слезами, рассказывает об убийстве, а Феликс все это время целует ее лицо, согревает ей ладони и не выпускает ее из объятий. Амара ни за что бы не догадалась, что в нем скрывается столько нежности. Она наблюдает за ними с невыразимой болью. Он никогда не бывал таким с ней, даже когда она рассказала ему о Крессе, когда была готова на все, лишь бы он ее утешил. Грустно думать, что никто, кроме Менандра, не обнимал ее так, как Феликс обнимает Викторию. Возможно, способность любить делает Феликса только хуже.

Он со знакомым холодом во взгляде смотрит на нее поверх склоненной головы Виктории. Кажется, будто ему пришлось выйти за пределы собственного тела, чтобы с ней заговорить.

— Повтори еще раз, что он сказал насчет Симо.

— Он сказал, что тебе не сойдет это с рук. Тебе не удалось замести следы. Симо узнал, что произошло. — Амара умолкает, вспоминая нападение так, словно все случилось с кем-то другим. — Потом он приставил к моему глазу нож и сказал: «Это за Драуку».

— И никто ничего не видел?

— Нет. Тело осталось в безлюдном месте. В поле неимущих был один-единственный старик, а возвращались мы другим путем. Я скрыла все следы крови на нашей одежде. — Она пожимает плечами. — Кто станет обращать внимание на двух прохожих женщин?

— Похоже, тебя не слишком взволновала произошедшая на твоих глазах смерть. Ты точно уверена, что он умер?

— Она ударила его сюда. — Амара показывает на свою шею. — Такую рану никому не пережить. Даже если бы я никогда не читала книг по анатомии, я бы знала, что он мертв. — Виктория снова вскрикивает и в слезах прячет лицо на плече Феликса. Тот прижимает ее голову к груди и баюкает ее в объятиях. Амара раздраженно смотрит на них обоих, не понимая, почему Викторию мучает совесть из-за такого недостойного человека. — Он пытался меня убить, а теперь он мертв. Не из-за чего расстраиваться.

— Ты почувствуешь это позже, — говорит Феликс. — В первый раз все что-то чувствуют. Даже такие бездушные суки, как ты.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Амара. — Теперь мы все в опасности. Все до одной. — Гнев переполняет ее изнутри, но она по-прежнему слишком боится Феликса, чтобы дать волю эмоциям. «Из-за тебя, — мысленно добавляет она. — Мы в опасности из-за тебя».

— Во-первых, никому ни слова. Даже Дидоне. Если вам дорога ее жизнь, — он гладит рыдающую Викторию, — вы никогда больше не станете упоминать об этом даже наедине друг с другом. — Амара кивает. Она знает, что, как бы неприятно ей ни было это признавать, их троих неразрывно связывает убийство. Они будут вынуждены вечно хранить эту тайну, и ей никогда не освободиться от кровавого долга перед Викторией. — А о Симо я позабочусь.

— Мы не можем оставить это без последствий.

— Да. Не можем, — говорит он.

— Я не собиралась его убивать. — Виктория в отчаянии озирается. — Я просто хотела его остановить. Я не желала ничьей смерти.

— Знаю, — говорит Феликс, качая ее в объятиях. Он целует Викторию в лоб и шепчет ей в волосы: — Ты поступила очень храбро.

Амара смотрит, как ее подруга, которую она привыкла считать такой сильной, льнет к их хозяину, хныча, словно маленькая девочка. Так вот какова Виктория на самом деле?

— Не о чем тут плакать, — громко, со злостью говорит она. — Он получил по заслугам.

— Заткни пасть! — кричит Феликс. Виктория сжимается, хотя и знает, что он злится не на нее. Он подходит к Амаре вплотную и берет ее за плечи. — Она только что спасла тебе жизнь. Прояви хоть немного благодарности. Не все женщины такие же бессердечные суки, как ты. — Он отпускает ее и снова обнимает Викторию, словно защищая ее от Амары.

Она выходит из комнаты, пока он сам ее не выгнал. В коридоре у нее подгибаются ноги. Кое-как добравшись до чулана, она падает на свое ложе из мешков. Ее хрупкое спокойствие рассыпается. Она вспоминает глиняные черепки на земле, осколок в шее мужчины, кровь. Чувства захлестывают Амару, возвращаются, подобно мощному приливу, неся с собой ужас.

Она вцепляется в грубую мешковину, воображая, будто зарывает собственный страх. Она не желает бояться и испытывать хоть какие-либо чувства. Завтра она увидит Руфуса, будет сидеть с ним в чудесном доме Друзиллы, смеяться и болтать о будущем общем доме. Беспомощная девушка, едва не лишившаяся глаза, едва не погибшая, исчезнет. Случившееся сгинет без следа.

Спокойствие снова пеленой затягивает ее сердце, словно корочка льда на поверхности бассейна Бальбины. Амара выдыхает, расслабляет пальцы, выпускает из кулаков мешковину. Никто не держит ее в объятиях, но это не важно. Ей не нужны утешители — ни Феликс, ни кто-либо другой. Ей хватит воли, чтобы перебороть любой страх.

Остаток дня Амара не выходит из чулана. В дни, когда за нее не платит Руфус, ей положено обслуживать клиентов, но сегодня Феликс не отправляет ее на охоту. Спускается ночь, а она все сидит на месте, подобрав колени к подбородку. Парис подначивает ее, вообразив, что она приревновала хозяина к Виктории, поскольку тот на всю ночь оставил ее в своей спальне, но Амара, словно не слыша, глядит прямо перед собой. Каким-то чудом ей удается заснуть.

Следующим утром Амара словно не может очнуться ото сна. Она заставляет себя спуститься, отправляется в термы вместе с Дидоной и слушает, как та изливает ей свои опасения насчет Ипстиллы и Телетузы. Эгнаций вот уже второй раз приглашает вместо них с Амарой испанок. Амара видит, что Дидона огорчена, но не может ее утешить. Хотя они сидят бок о бок, между ними словно выросла невидимая стена.

— Ты в порядке? — спрашивает Дидона. — Расстраиваешься из-за Феликса?

— Да, — говорит Амара.

Дидона выглядит такой обеспокоенной, что Амаре хочется рассказать ей, что произошло на самом деле, предупредить об опасности, но она не может предать Викторию. Кроме того, это не ложь. Она действительно расстроена из-за Феликса. Если бы он не убил Драуку, на нее никогда бы не напали. Она умоляет Дидону не отходить от Британники, притворяясь, что это ради Крессы, но в действительности надеясь, что иноземка сможет постоять за них обеих.

Когда ее подруги отправляются на охоту, она снова прячется в чулане. Пусть Феликс сегодня возьмет с Руфуса вдвойне, но она не может заставить себя отправиться на поиски клиентов. При мысли о том, что придется предлагать себя незнакомцам, она словно переносится назад в некрополис, снова чувствует чужие руки на своем горле и видит поднесенный к ее глазнице нож. Любой из ее клиентов может оказаться убийцей.

День проходит настолько тяжело, что зашедший за ней Филос замечает ее смятение и, отойдя подальше от борделя, предлагает ей опереться на свою руку.

— Не хочешь минутку отдохнуть, прийти в себя? — спрашивает он.

Амара кивает. Они отходят на менее людный участок тротуара, и она прислоняется спиной к стене.

— Все в порядке, — говорит он. — Понимаю, это нелегко.

— Спасибо, — произносит она, медленно выдыхая и пытаясь отпустить страх. Амара поворачивается к стоящему рядом Филосу и успокаивается, глядя в его добрые серые глаза. — Я так благодарна Руфусу.

— Я знаю, — говорит он. — И знаю, как все это тяжело. Я сам был на твоем месте. — Он оглядывается на улицу, откуда они пришли. — Я не имею в виду, что работал в лупанарии, — добавляет он, понизив голос. — Но в юности я ни минуты не чувствовал себя в безопасности.

Амара еще крепче сжимает его руку.

— Можешь не говорить, — отзывается она. — Я понимаю.

— Такова рабская доля. Пока мы молоды, нас трахают, а в старости бросают умирать от голода.

— Но Руфус тебя ценит.

— Это правда. — Филос отводит взгляд. — Жаловаться не на что.

— Мужчина, который… — Амара осекается на полуслове, боясь унизить Филоса своим вопросом. — Это ведь был не отец Руфуса?

— Нет, не Гортензий. Его не интересуют мальчики. Зато отца Гортензия они весьма интересовали.

Амара спрашивает себя, сколько лет Филосу. Должно быть, он старше ее немногим больше, чем лет на десять. Раньше она никогда не воспринимала его как мужчину и теперь впервые замечает, насколько он привлекателен. Должно быть, в юности он был поразительно красив. При мысли о том, что Филос жил в страхе и был неспособен защититься, в ее душе вскипает гнев. Ей вдвойне тяжело оттого, что в его страданиях виновен дед Руфуса.

— Что за человек Гортензий?

Филос молчит, и она понимает, что преданность хозяевам мешает ему быть откровенным.

— Ты можешь мне довериться, — произносит она. — Но я не обижусь, если ты предпочтешь не отвечать.

— Жаль, что ты не спросила меня об этом раньше, — произносит Филос, потирая лицо ладонью, и устремляет на нее сочувственный взгляд. — Я не должен тебе этого говорить, но Руфус сегодня приведет его, чтобы познакомить с тобой. Это должно было стать сюрпризом. Гортензий настоял, чтобы Руфус сохранил его визит в тайне; он хотел увидеть тебя «такой, как есть», так сказать, застать тебя врасплох.

— Ясно… — с недобрым предчувствием отвечает Амара. — Наверное, он просто беспокоится за сына.

— Будь ты моей женой, — неожиданно добавляет Филос, — я бы постарался не оставлять тебя с ним наедине.

— Я буду осторожна, — говорит Амара, понимая, что уже слишком долго держит его за руку. — Спасибо.

* * *

Гортензий так похож на сына, что Амара не может отвести от него взгляд. Все манеры Руфуса, даже склонность к бурной жестикуляции, которую она считала присущей ему одному, оказались унаследованными от отца. К счастью, в ужине участвует Друзилла, отвлекающая часть его внимания на себя. Это единственное заметное различие между отцом и сыном. Если Руфус добр и простодушен, то Гортензий кажется изворотливым и расчетливым.

— Руфус рассказывал, что ты помогала адмиралу в изысканиях, — говорит он ей. — Должно быть, ты высоко образованна. Тебя обучал твой первый хозяин?

— Меня учил отец, — отвечает Амара. — Когда я была свободна. Он был врачом в Аттике.

— Я же тебе говорил, — смущенно буркает Руфус.

Гортензий вскидывает ладони, как бы приглашая девушек вместе посмеяться над его сыном.

— Ты говорил, что в Афидне она была конкубиной!

— Это было позже, — возражает Руфус.

— В том, чтобы быть конкубиной, нет ничего постыдного, — произносит Гортензий, поворачиваясь к Друзилле и целуя ее руку. Та очарованно улыбается, но Амара знает, что Друзилла прекрасно умеет прятать свои чувства. Если бы она желала Гортензию смерти, он бы никогда этого не понял. — Значит, твой отец был врачом. А потом злой рок обрек тебя на страдания и превратил в безутешную шлюху. Верно? — Амара склоняет голову в знак согласия. Ей неприятен сарказм, скрывающийся за его улыбкой. — Странно, что ты наскучила своему хозяину в столь юном возрасте.

— Его жена была недовольна.

— Раз этот болван не мог сладить со своими женщинами, ты правильно сделала, что от него ушла, — говорит Гортензий, словно у нее был выбор. — Ты танцуешь? Владеешь музыкальными инструментами? Поёшь?

— Я говорил… — начинает Руфус.

— Я спрашиваю ее.

— Отец учил меня…

— Ну же, брось! — смеясь, перебивает ее Гортензий. — Сама понимаешь, я не об этом. Уверен, что отец не учил тебя развлекать мужчин. Если, конечно, он действительно был врачом. Чему научил тебя твой первый хозяин?

— В отцовском доме я научилась играть на лире, — говорит Амара, притворившись, что не заметила обвинения во лжи. — Потом, будучи конкубиной, я выучила песни Сапфо и других греческих поэтов. Я продолжила свое музыкальное образование в Помпеях.

— Музыкальное образование! — Гортензий насмешливо вскидывает брови. — По крайней мере ты неглупа.

— Возможно, ты позволишь нам для тебя сыграть? — Друзилла, зашуршав шелковой туникой, встает и искоса бросает на Гортензия влюбленный взгляд.

— Почему бы и нет? — Гортензий откидывается на ложе, глядя на нее масляными глазами.

Амара не принесла с собой лиру, но Друзилла подзывает ее к арфе.

— Я сыграю «Гимн Афродите» Сапфо, а ты подпевай, — вполголоса говорит она.

— Спасибо, — шепчет Амара, радуясь, что ей не придется соревноваться с превосходным голосом Друзиллы. Она раскачивается под музыку, грациозно поводя руками, чему научилась в доме Кремеса, и вкладывая в песню всю душу. Ловя на себе оценивающий взгляд Гортензия, она чувствует себя так, словно никакого Кремеса не было и все многочисленные изменения в ее жизни невольницы вернули ее к исходной точке. Она вспоминает Филоса. «Будь ты моей женой, я бы постарался не оставлять тебя с ним наедине». Руфус наблюдает за ней, сияя от гордости, но ее это нисколько не успокаивает. Как скоро он начнет смотреть на нее глазами своего отца?

— Что ж, — говорит Гортензий Руфусу, дождавшись окончания песни. — Она очаровательна. Ты победил. — Он снова поворачивается к Амаре. — Впрочем, вся эта чепуха насчет аренды дома не по мне. После того как он тебя купит, ты можешь просто поселиться у нас.

— Отец, не сейчас, — вспыхнув, останавливает его Руфус и кидает испуганный взгляд на Амару.

— Ладно-ладно. Предавайся своим романтическим мечтам. — Гортензий вздыхает и качает головой, глядя на Друзиллу и Амару. — Ох уж эти мальчишки. Не представляю, как вы их только терпите.

— Руфус — добрейший мужчина, которого я знаю, — отвечает Амара.

— Не сомневаюсь, — хмыкает Гортензий. — Что ж, оставлю вас всех наслаждаться ночью любви. — Все встают вместе с ним. Гортензий целует Друзиллу на прощание. — Я, как всегда, очарован. — Он поворачивается к Амаре, но, вместо того чтобы поцеловать и ее, проводит ладонями по ее телу, будто на невольничьем рынке. Она теряет дар речи от потрясения. — Очень хорошо. — Он улыбается и смеривает ее холодным взглядом. — Весьма неплохая инвестиция. — Повисает неловкое молчание. — Сын, ты меня не проводишь?

Руфус, не глядя на Амару, поспешно уводит отца из комнаты.

После ухода мужчин Друзилла делает жест от дурного глаза.

— О чем это он? — быстрым шепотом спрашивает она. — Ты же сказала, что Руфус тебя освободит!

— Он так обещал! — Амару бьет дрожь.

Друзилла щиплет ее за руку.

— Не расстраивайся! Не надо! Это слишком важно. Думай головой. Постарайся, чтобы Руфусу было как можно труднее нарушить обещания, дави ему на совесть, делай все, что можешь. Не позволяй ему думать, что тебя удовлетворит положение рабыни! — Когда Руфус возвращается, она с безмятежной улыбкой отходит в сторону, будто они с Амарой обменивались любезностями. — Пожалуй, я немного утомилась, — говорит она, зевая. — Надеюсь, вы не против, если я вас оставлю?

Друзилла томной походкой удаляется, хотя Амара знает, что она нисколько не устала.

— По-моему, все прошло довольно хорошо, — говорит Руфус и наклоняется, чтобы ее поцеловать.

Амара отталкивает его.

— Что значит «я могу поселиться у вас»?

— Таков уж мой отец, — говорит Руфус. — Он знает, что я снимаю дом. Он одумается.

— Он знает, что ты меня освободишь?

Руфус не смотрит на нее, но его лицо медленно заливает густой румянец.

— Разве будет так уж плохо, если я этого не сделаю? — Он берет ее за руки и притягивает к себе. — Мы все равно будем вместе. Тебе не придется работать в лупанарии, а ведь это самое главное, правда?

— Поверить не могу, что ты не видишь разницы, — произносит Амара, отнимая руки. — Сколько раз ты говорил, что понимаешь, как тяжело мне было лишиться всего в Афидне? Когда меня продали, я потеряла саму себя. Почему ты хочешь держать меня в рабстве, если в твоей власти дать мне свободу? Почему?

— Все не так просто. Мой отец не в восторге от этой идеи. Не уверен, что я вправе ему перечить. — Руфус тяжело опускается на ложе. — Освободив тебя… Я был бы вынужден дать тебе свое родовое имя, а оно принадлежит не одному мне.

Амара садится рядом с ним, по-прежнему ощущая прикосновения Гортензия. Она думает о Филосе, Кремесе и обо всем, что происходит с рабами, которые становятся привычными предметами обстановки в домах своих хозяев. Руфус заключает ее в объятия и нежно целует в лоб, щеки и губы.

— Обещаю, если ты станешь принадлежать мне, я никому не позволю тебя обидеть. Обещаю.

Глава 40

Ненавидящий жизнь с легкостью проклинает богов.

Помпейское граффити

Виктория и Амара ждут в спальне хозяина. Ни та, ни другая не воображают, будто их вызвали для любовных утех. Виктория непринужденно садится на кровать, скрестив ноги, но Амара не желает касаться ложа Феликса и вспоминать, как они провели здесь ночь. Она присаживается на край табурета.

— Как по-твоему, это насчет Симо? — шепчет Виктория. — Иначе и быть не может.

— Я думала, он собирался сам о нем позаботиться, — говорит Амара. — Не понимаю, зачем ему понадобились мы.

— Он сказал мне, что я спасла не только твою, но и его жизнь, — отвечает Виктория. — Он еще никогда не был ко мне так добр. — Словно опьянев от любви, она совершенно не осознаёт, что внезапная нежность Феликса всего лишь манипуляция, предваряющая очередное кошмарное поручение, которое он им уготовил. — Он сказал, что ни одна женщина еще не демонстрировала ему такой преданности.

Амара думает о собственных интригах: ссуде, втайне выданной Бальбине, планах, связанных с Руфусом. Невозможно представить, с чего бы кто-то захотел хранить преданность своему хозяину, тем более такому, как Феликс. Она старается не злиться на глупость Виктории.

— Еще бы он не был тебе благодарен, — говорит она. — Будь в нем хоть капля порядочности, он бы освободил тебя за то, что ты сделала.

Лицо Виктории вытягивается, и Амара почти жалеет о своей жестокой прямоте. Они обе понимают, что на это рассчитывать не приходится.

Феликс открывает дверь. Амара вздрагивает, надеясь, что он не подслушивал, но, судя по всему, его мысли заняты другим.

— Мы больше не можем ждать, — говорит он, обойдясь без приветствий, и садится на кровать рядом с Викторией. — Симо, вероятно, уже понял, что его человек не вернется. Нужно нанести удар сейчас, пока этого не сделал он. Мы должны убедиться, что с ним покончено.

— Что от нас требуется? — спрашивает Виктория, словно только и желая, чтобы он попросил ее рискнуть жизнью.

— Мои друзья позаботятся о таверне. И о Симо. Мне нужно, чтобы вы отвлекли на себя внимание и приглядели за входом.

— Что именно мы должны там высматривать? — спрашивает Амара.

— Парис тоже будет глядеть в оба, — говорит Феликс, пропустив ее вопрос мимо ушей. — Он не настолько примелькался Симо, как Трасо и Галлий.

— Парис знает, что произошло в некрополисе?

— Нет. Об этом не знает никто, — говорит Феликс. — Так безопасней. — Виктория с благодарностью смотрит на него, и он кладет ладонь ей на колено. — Вам придется надеть вуали. Подцепите нескольких мужчин напротив трактира, это поможет отвлечь внимание.

— Ты хочешь, чтобы мы отдавались мужчинам на улице? — спрашивает Амара. — В одиночку? Без всякой защиты?

— Рядом будет Парис.

— Но ты ведь посылаешь его туда не для того, чтобы оберегать нас! — возражает Амара. — Он будет наблюдать за трактиром.

— Вы будете вдвоем, — говорит Феликс. — Не вижу проблемы.

— Что ты собираешься сделать с таверной? Я не желаю никуда идти, если ты нам ничего не скажешь.

Феликс выходит из себя.

— Никто не предлагает тебе выбор, — прикрикивает он на Амару. — С каких пор ты возомнила, что можешь мне указывать? Если захочу, буду торговать твоим телом хоть в лупанарии, хоть на улице. Не тебе со мной спорить.

— Пожалуйста, — говорит Виктория, умоляюще глядя на нее. — Пожалуйста, мы должны пойти. Что, если Симо опять на нас нападет?

Амара смотрит на этих голубков, объединившихся против нее и сидящих плечом к плечу, будто супружеская пара. Виктория спасла ей жизнь, и она не смогла бы отказать ей, даже если бы не была вынуждена подчиняться Феликсу. Она кивает.

— Будет лучше, если до вечера вы обе останетесь наверху, — говорит он, переводя лукавый взгляд с одной девушки на другую. — Можешь отправляться в чулан, — говорит он Амаре. — Оставь нас.

Она поспешно выходит из комнаты, не желая видеть, как Феликс толкнет Викторию на кровать, и закрывает дверь. Парис с необычайным рвением протирает пол на балконе. Она пытается обойти вымылки и уйти, но он с воодушевлением вскакивает на ноги.

— Феликс тебе сказал? — спрашивает он, оглядевшись по сторонам коридора. — Он сказал тебе, что посылает на дело меня? Не Трасо. Не Галлия. Меня.

Амара кивает, прекрасно сознавая, что Феликс лишь рассудил, что Парис вызовет меньше подозрений. И в случае чего им можно пожертвовать. Какую бы неприязнь ни вызывал у нее сожитель по чулану, она понимает, что этим вечером злополучный сын Фабии будет единолично отвечать за их безопасность.

— Я же говорила, что он начнет чаще прибегать к твоим услугам, — льстиво отвечает она. — Он поручил тебе важную работу.

— Вы обе будете подчиняться мне, — говорит он, опасаясь, что она над ним насмехается. — Я мужчина. Я буду за главного.

— Конечно. — Амара слегка кивает в знак понимания. Парис сглатывает, стрельнув взглядом в сторону комнаты Феликса, и Амара видит, что за его похвальбой скрывается страх. — Ты не обязан делать то, о чем потом пожалеешь, — говорит она, снова вспомнив о Фабии и о том, как дорог этот юноша своей матери. — Ты не обязан подвергать себя опасности.

Парис выпрямляется во весь рост и, подражая Галлию, расправляет плечи.

— Я рожден для опасности, — говорит он. — Тебе не понять. Ты всего лишь женщина.

День тянется неимоверно долго, но Амаре хотелось бы, чтобы он продолжался до бесконечности и тьма никогда не наступила. Она точно не знает, что замышляет Феликс, но понимает, что он наверняка намерен убить Симо. Как иначе он собирается покончить с враждой? Амара думает о том, что вот-вот покинет это место: до Сатурналий осталось всего несколько дней. Ей нельзя умирать сейчас, когда спасение почти обеспечено. Она подумывает передать тайное послание Руфусу или даже Филосу, чтобы кто-то из них забрал ее из этого кошмарного места. Но кого же послать с письмом? Парис заметит, если она попытается тайком улизнуть из лупанария. И гнев Феликса будет ужасен.

Наконец за ней заходит Виктория, укутанная в вуаль, подобно замужней матроне.

Амаре этот головной убор больше напоминает саван. Ее сердце заходится от страха.

— По-моему, нам не стоит этого делать, — говорит она, не желая прикасаться к вуали, которую протягивает ей Виктория. — Вдруг кто-то из таверны Симо нас узнает? Вдруг выйдет Мария или Аттика?

— Он заверил меня, что нам ничто не угрожает, — говорит Виктория, набрасывая ткань ей на голову. — Да и потом, разве у нас есть выбор? Давай просто побыстрее со всем этим покончим.

— Но ведь Симо наверняка следит за лупанарием! Кто-то из его шпионов заметит, что мы выходим в таком виде!

— За дверью стоит Парис, — отвечает Виктория, тщательно оборачивая Амару вуалью. — Он проверит, что все чисто, и откроет ее. Затем Феликс велел нам как можно быстрее идти к колодцу на углу, а потом к черному ходу в таверну Симо.

Похоже, Виктория наслаждается ролью наперсницы Феликса. Эта мысль наполняет Амару горечью. Ей приходится напомнить себе, что она обязана подруге жизнью, хотя Виктория и заставляет ее снова пойти на смертельный риск.

Из-за плотных вуалей разглядеть и без того сумрачную улицу почти невозможно. Девушки двигаются на ощупь, держась руками за стену. Парис должен был следовать за ними, но им не видно ни его самого, ни его лампы, которая осветила бы им путь. Они обходят небольшую компанию, собравшуюся у колодца, и, чудом избежав нежелательного внимания, углубляются в менее знакомую часть города.

— Я даже не знаю, где находится эта таверна, — шепчет Амара. — Я не знаю, куда мы идем!

— Феликс несколько раз объяснил мне, как туда пройти, — отвечает Виктория. — Я уверена, что смогу показать тебе дорогу. Кроме того, нам не обязательно наблюдать за таверной; нам нужно только отвлечь на себя внимание.

— Разве это не хуже? — спрашивает Амара. Виктория не отвечает.

Висящий над дверью бронзовый Приап отбрасывает на порог таверны нездоровый свет. Должно быть, Симо подлатал свое заведение после нападения Феликса. Похоже, внутри полно посетителей. Несмотря на холод, несколько посетителей стоят на улице. От страха Амара не может заставить себя подойти ни на шаг.

— Давай же, — сквозь зубы говорит Виктория и тянет ее за руку. — Просто сделаем это и пойдем домой.

Они стоят бок о бок, укрывшись под маленькой аркой через дорогу. Судя по запаху, они не единственные шлюхи, работающие на этом месте. Виктория задирает плащ и тогу, показывая голые ноги, и Амара, помедлив, следует ее примеру. Поначалу никто не обращает на них внимания, но наконец их замечают несколько выпивох. Они показывают на девушек пальцами и смеются. Пара мужчин переходят улицу.

— Чего рожи прикрыли? — спрашивает один из них. — На вас смотреть страшно?

Амара отступает назад. От обоих мужчин несет выпивкой.

— Мы замужем, — жалобно хныкает Виктория. — Нам нужно кормить детей.

— Все вы, бабы, так говорите, — отвечает мужчина, еще выше задирая на ней плащ.

Какой-то прохожий задерживается, чтобы взглянуть, что происходит.

— Оставьте и мне поразвлечься.

Узнав голос мужчины, Амара вглядывается в его лицо сквозь вуаль. Это человек с белым шрамом, которого она видела в палестре с Феликсом, а потом еще раз в трактире. Он разворачивается, лениво пересекает улицу и подначивает стоящих у входа в таверну бездельников, показывая им на девушек. Раздается хохот, и вот их с Викторией уже с насмешками и похотливыми возгласами обступают пьяницы. Амара впадает в панику.

Один из мужчин уже притиснул ее к каменной стене и пытается стащить с нее одежду. Она смотрит через его плечо, пытаясь разглядеть, что происходит за спинами окруживших их зевак. Сквозь густую вуаль все кажется серым и размытым. Мужчина с белым шрамом в одиночестве стоит перед таверной Симо. Она видит, как он снимает горящий светильник с Приапом и быстро зажигает от его пламени факел. Запалив деревянный каркас здания и подождав мгновение, пока огонь примется, он швыряет лампу через порог и убегает.

Поначалу окружившие ее мужчины не отвлекаются на шум, но из таверны с криками высыпают посетители, показывая на горящее здание. Пьяницы наконец начинают понимать, что происходит. Друг оттаскивает прижавшего ее мужчину прочь. Не успевает тот рассердиться, что ему помешали, как видит пожар и вместе с другими насильниками в страхе бросается прочь. Виктория и Амара остаются среди хаоса в одиночестве.

— Нам нужно уходить, — говорит Амара. — Быстро!

— Феликс просил меня убедиться, что Парис довел дело до конца, — произносит Виктория, удерживая ее за руку. — Симо не должен уйти отсюда живым.

Амара чувствует себя в ловушке. Ей слишком страшно вслепую бежать назад в лупанарий одной, но оставаться еще страшнее. Она цепляется за Викторию. Девушки отступают подальше от огня и жмутся друг к другу под аркой. В отсветах пламени с криками снуют мужчины, но вместо помощи лишь путаются друг у друга под ногами. Несколько человек заливают пожар водой, набранной из ближайшего колодца, но несколькими ведрами таверну не спасти. Амара замечает еще один знакомый силуэт — похожего на горностая мужчину из шайки Феликса. Рядом сутулится безошибочно узнаваемая тщедушная фигурка Париса с надвинутым на лицо капюшоном. Оба отираются возле входа, изображая праздных зевак, и следят, кто выходит из таверны. Внутри, должно быть, уже почти пусто. Пламя ревет все громче, а жар достигает даже противоположной стороны улицы.

Амара никогда раньше не встречала Симо, но узнаёт его по тому, как Парис и Горностай разом шагают вперед. Симо натужно кашляет от дыма, согнувшись почти вдвое. Парис подхватывает его, словно желая помочь, но вскоре Симо обмякает в его руках, и Парис медленно кладет его на землю. К ним спешат благонамеренные обыватели. Парис отступает в сторону, пока не оказывается с краю толпы. Потом он разворачивается и быстро направляется к колодцу.

— Нужно уходить, — повторяет Амара. — Кажется, он его заколол. Сейчас поднимется переполох.

Девушки быстро шагают прочь, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Выскочившие из соседних зданий люди пытаются предотвратить распространение огня. Из комнаты наверху доносится женский крик. В обжигающем воздухе кружатся искры; Амара боится, как бы не загорелись их плащи. Потом раздается громоподобный грохот, и крыша трактира со страшным треском обваливается. Вверх взвиваются языки пламени. Амара в ужасе оглядывается на преисподнюю за своей спиной. Любой, кто оставался внутри, наверняка погиб.

Виктория тянет ее за руку. Они продолжают идти и, оставив свет и шум позади, снова погружаются в темноту.

Глава 41

Мы, друзья навеки, посещали это место.

Помпейское граффити

После пожара Феликс переселяет Викторию к себе в спальню, тем самым награждая за помощь в убийстве Симо. Заслуги Амары он почти не признаёт. Она твердит себе, что это не важно, что она ненавидит его и ей нет никакого дела до его холодности, но ей больно смотреть, как Виктория расцветает, будто цветок под долгожданными лучами солнца. По утрам, слыша, как она поет Феликсу, Амара представляет, что ее подруга лежит в его объятиях и не сводит с него влюбленного взгляда. Эта мысль ввергает ее в ярость.

Скрыть случившееся от остальных волчиц оказывается легче, чем она ожидала. Когда они вместе отправляются в термы, она, удивляясь, как быстро ложь слетает с языка, рассказывает, что Феликс отправил их с Викторией развлекать посетителей какой-то таверны. Даже если бы обман не дался ей так легко, девушки вскоре забывают ее историю про таверну. Всех куда больше занимает новость о том, что Феликс возвел Викторию почти до положения супруги.

Когда Галлий наконец сообщает им о смерти Симо, Амара не выдает себя ни одним дрогнувшим мускулом, притворяясь такой же потрясенной, как остальные. Но, как бы она ни скрывала свои чувства при свете дня, ночами ее мучает бессонница. Сердце дико стучит, все струны души напряжены от страха. Тело снова и снова переживает ужас, не укладывающийся в голове. Она знает, что Парис тоже страдает, и слышит его всхлипывания в темноте. По утрам он упрямо отказывается с ней говорить. Как бы его ни мучила совесть, он явно намерен ее заглушить.

Феликс посылает за ней через три дня после пожара. Парис провожает ее до кабинета хозяина и распахивает перед ней дверь. Виктория сидит на коленях у расположившегося за столом Феликса, обнимая его за шею. Как только Амара входит, она сконфуженно опускает руки, не желая смущать подругу.

— Тебе пора возвращаться к работе, — говорит Феликс.

Амара кивает и собирается уйти.

— Не тебе, — останавливает он ее. — Я обращаюсь к тебе. — Он сбрасывает Викторию с колен. Та хватается за стол, лишь чудом не упав на пол. В первое мгновение девушкам кажется, что он шутит, но они быстро осознают, что это не так.

Глядя в лицо Виктории, Амара понимает, что что-то в ее душе сломалось. Виктория не умоляет его сжалиться и даже не прощается. Не взглянув ни на Амару, ни на Феликса, она с сухими глазами покидает комнату.

После ее ухода Амара и Феликс встречаются взглядами.

— Мне тебя не хватало, — говорит он. Амара теряет дар речи, впервые почувствовав, что он сам не знает, что хочет сказать. Он указывает на груду табличек, сваленных на ее старом столе. — Кто еще будет вести мои счета?

Она садится и без единого слова открывает первую табличку.

Наступил канун Сатурналий, а Руфус так и не сказал Амаре, когда ее купит. Она настолько обессилена ожиданием и тревогами, что в следующую встречу готова униженно броситься перед ним на колени. Ради того чтобы вырваться из лап Феликса, она согласна на все, даже прожить всю жизнь под одной крышей с Гортензием.

Амара выпивает в «Воробье» с подругами, живо обсуждающими, какие подарки они могут себе позволить. Город бурлит, улицы кишат торговцами, пытающимися сбыть с рук еще хоть несколько безделок до начала праздника.

— Не терпится посмотреть, что купил мне Галлий! — говорит изрядно перебравшая вина Бероника, смачно поцеловав Дидону в щеку. — Только представьте! Целых три дня вдвоем!

— Еще одна ночь, и мы сможем отдохнуть от клиентов, — со вздохом говорит Дидона. — Надо бы купить что-нибудь Британнике.

— Она делать ничего, — фыркает Ипстилла.

— Это не соответствует праздничному настроению, — нахмурившись, возражает Бероника. — Я не против скинуться. Вот только не знаю, что может ей понравиться.

«Вероятно, нож», — думает Амара, но оставляет свои соображения при себе.

— А мне что преподнесете, девочки? — осведомляется из-за стойки Зоскалес. Он пребывает в отличном расположении духа, очевидно, не меньше них предвкушая отдых от посетителей.

— Если повезет, получишь поцелуй! — громогласно заявляет Бероника. — Может быть, тебе что-то подарит Феликс, — великодушно говорит она Виктории, заметив, что та не смеется.

Хотя весь год Виктория безжалостно дразнила ее из-за Галлия, Бероника отнеслась к любовному разочарованию подруги с глубочайшим сочувствием. «Представляешь, она-то решила, что этот подлец на ней женится, а он возьми да выстави ее вон! Каков мерзавец!» — сказала она Амаре, после того как Виктория вернулась в лупанарий.

— Он всегда дарит каждой из нас по денарию, — отвечает Виктория. — Да мне уже все равно. Пошел он.

— Как бы нам все это устроить? — спрашивает Амара Беронику. — Британника и Виктория, давайте мы с Дидоной купим подарки для вас, а вы с Викторией купите подарки для меня и Дидоны. — Она поворачивается к испанкам. — Хотите выбрать подарки друг для друга или получить от нас сюрпризы?

— Мы сами выбрать, — решительно говорит Телетуза, брезгливо покосившись на дешевые деревянные бусы Амары, преподнесенные ей Руфусом. У нее явно не вызывают доверия вкусы остальных девушек.

— Тратимся не больше, чем по пять ассов, — говорит Бероника. — Давайте не пускаться во все тяжкие. А потом разделим расходы поровну.

Неторопливо допив вино, они отправляются за покупками. Амара и Дидона направляются к форуму.

— В самом деле, что подарить Британнике? — спрашивает Дидона. — Ни бусы, ни другие украшения ей не понравятся.

— У меня есть предложение, — отвечает Амара. — Тут один лоточник продавал амулеты с кровью гладиаторов. Они придают решимости своим владельцам.

Найти лоточника оказывается не так-то просто; должно быть, с тех пор как Амара видела его в последний раз, он стал торговать в другом месте. На площади царит невообразимое столпотворение. Люди теснятся у лотков, громко торгуясь за лучшую цену. Похоже, что большинство горожан до последнего откладывали покупку подарков. Наконец Амара замечает торговца, на лотке которого разложены амулеты с кровью павших гладиаторов. Цены разнятся в зависимости от известности бойцов. Как бы Амара ни старалась торговаться, девушкам хватает лишь на талисман с кровью безвестного гладиатора, убитого при первом же выходе на арену. Кожаный амулет с нацарапанным на нем неумелым рисунком меча совсем не похож на украшение, но Амара подозревает, что именно такой сувенир и понравится Британнике.

После долгих поисков лоточника возбуждение, вызванное походом за покупками, сменяется усталостью, зато выбрать подарки для остальных девушек — дешевую заколку для Виктории и браслет на щиколотку для Бероники — оказывается гораздо проще.

— Я так счастлива, что Руфус тебя покупает, — говорит Дидона по пути домой. — Но я буду ужасно по тебе скучать.

— Я уже ни в чем не уверена, — отвечает Амара. — Он так и не назвал мне день. Если он действительно собирается меня купить, то непонятно, почему он до сих пор этого не сделал.

— Наверное, он хочет приурочить свой широкий жест к празднику, — предполагает Дидона, взяв ее за руку. — Это очень на него похоже.

Дидона со свойственной ей добротой пытается приободрить ее, но Амара видит, что ее подруга расстроена. Она укоряет себя за черствость; в последние несколько дней ей стоило проявить большее внимание к чувствам Дидоны, ведь на месте подруги она пришла бы в отчаяние.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебя вытащить, — говорит она. — Обещаю. Я люблю тебя. Ты для меня все.

— Я тоже тебя люблю, — со слезами на глазах отвечает Дидона.

Дидона — единственная, кому Амара рассказала о своих планах, но даже ей неизвестно, где находится ее новый дом. Раньше Амара беспокоилась, что за ними проследят, но теперь понимает, что Дидона не сможет ни отыскать ее, ни передать ей письмо.

— Хочешь знать, где он? Я имею в виду дом, — спрашивает она, понизив голос, хотя их некому подслушать. — Тогда, если Руфус сдержит слово, ты сможешь меня навещать.

Дидона кивает, и Амара ведет ее за собой через весь город, вспоминая, как Филос впервые привел ее в этот дом. Она никогда еще не шла этой дорогой при свете дня. Даже в канун Сатурналий здесь относительно тихо, не то что на шумном перекрестке, где находится «Волчье логово». При мысли об освобождении Амару охватывает радостное волнение, и, когда они останавливаются перед высоким зданием с золотой дверью, она уже верит, что ее жизнь, несмотря ни на что, еще может стать счастливой. Она стучит в деревянную дверь, не ожидая ответа, но ей открывает удивленный Филос.

— Входите же! — восклицает он, торопливо пропуская девушек внутрь и закрывая за ними дверь. — Что-то случилось? Вы в порядке?

— Я хотела, чтобы Дидона знала, где меня найти, — говорит Амара. — Если, конечно, Руфус и правда собирается меня здесь поселить.

Филос указывает им на атриум за своей спиной. Виталио, шатаясь, тащит мимо стол.

— Думаю, вы сами видите, чем он занят. Он тебе ничего не сказал?

Амара качает головой.

— Я не смела рассчитывать…

— Тебе не о чем беспокоиться, — отвечает Филос. — Он твердо намерен тебя купить. Не тревожься понапрасну.

— Я же говорила, что тебе не о чем волноваться, — с улыбкой обращается к ней Дидона. — Какой красивый дом!

Освободившийся от своей ноши Виталио снова проходит через атриум, бросив неприязненный взгляд на Амару.

— Посмотрим, долго ли протянет эта блудница, — во всеуслышание говорит он, топая вверх по лестнице.

Амара изумленно глядит ему вслед.

— О чем это он?

— Ни о чем. Ты же знаешь Виталио, он вечно не в духе, — со смущенным видом улыбается Филос, но все понимают, что поведение Виталио слишком вызывающе, чтобы объясняться дурным характером.

— Нет, — обеспокоенно возражает Амара. — Он сказал это не просто так. Что он имел в виду? Пожалуйста, скажи мне. Прошу тебя.

Филос отводит глаза.

— Какое-то время Руфус был расположен к его дочери.

— К дочери Виталио?.. Она их домашняя рабыня? — Дидона берет Амару за руку, чтобы увести ее и успокоить, но та отмахивается. — Скажи мне. — Она повелительно смотрит на Филоса, и грусть в его серых глазах наполняет ее страхом.

— Ты несколько раз ее встречала, — говорит он. — Это Фаустилла, служанка.

Амара не сразу понимает, о ком он. Единственная служанка, которую она помнит, — это застенчивое юное создание, ни разу не вымолвившее ни слова.

— Нет, это не может быть та девушка, которую я видела, она слишком молода, — говорит она. — Руфус никогда не обращал на нее никакого внимания. Несколько раз она даже находилась в комнате, когда… — Амара потрясенно прикрывает рот ладонью. Дидона обнимает ее за плечи, и на сей раз она ее не отталкивает.

— Руфус ничем не отличается от любого другого юноши своего класса, — говорит Филос, вступаясь за хозяина. — Сама знаешь, все они спят со своими рабынями. Произошедшее между ними никогда не влияло на его чувства к тебе.

— Я расстроена не из-за этого! — возражает Амара, но это неправда; она верила, что Руфус не таков, как остальные. Она вспоминает его обезоруживающую улыбку, обманчиво искренние любовные признания. — Мне горько за девушку, — говорит она. — Неудивительно, что Виталио меня ненавидит. Его дочери приходится прислуживать женщине, занявшей ее место. Она любила его? — Филос не отвечает, но в ответе и нет необходимости. — Ну конечно, любила! Должно быть, она считала его добрейшим мужчиной на свете. — Амара думает о том, как расчетливо и жестоко Феликс обходится с Викторией. Но Руфус относится к Фаустилле с не меньшей, путь даже и ненамеренной, жестокостью. — Надеюсь, между ними все кончилось до того, как Руфус познакомился со мной?

— Амара, — понизив голос, говорит Филос, — помни, что тебе придется жить с моими ответами. Как и мне самому.

— Он по-прежнему с ней спит, — осознаёт она. — Разумеется. Наверное, ты считаешь меня идиоткой.

— Я вовсе так не считаю. — Лицо Филоса превращается в ничего не выражающую маску. Будучи рабом, он привык прятать свои чувства. Она вспоминает фразу, которую он сказал ей наедине: «Пока мы молоды, нас трахают, а в старости бросают умирать от голода».

— Что ж, — с напускной бодростью обращается она к Дидоне, — ей он дом не снимал. Будем надеяться, у меня есть еще немного времени, прежде чем придется подавать вино его следующей любовнице.

— Просто подумай о Феликсе, — говорит Дидона. — Подумай, насколько безопаснее станет здесь твоя жизнь. В сравнении с лупанарием здесь тебя ждет настоящее блаженство.

— Она права, — соглашается Филос, торопясь загладить допущенный промах. — И я искренне верю, что он тебя любит. Я никогда еще не видел, чтобы он столько делал ради женщины.

Амара вспоминает, что, когда Гортензий унижал и оскорблял ее при Руфусе, тот не сказал ни слова в ее защиту.

— Это любовь хозяина к своей рабыне, — говорит она с такой горечью, что Филос теряется с ответом. — Полагаю, никто из нас не вправе надеяться на большее.

Глава 42

Сатурналии, лучший праздник года![37]

Катулл. Стихотворение 14

На табуретах и покрывалах, разложенных по всему кабинету Феликса, подобно самому странному семейству в Помпеях, сидят его шлюхи и головорезы. Сам Феликс, будто домовладыка, сидит на столе, пока Трасо и Галлий угощают Париса и девушек сдобными булочками и вином. Согласно праздничному духу, разносить угощения должен Феликс, но никто не смеет возмутиться этим отступлением от традиции.

— Я съем еще одну, нет, даже две! — заявляет Фабия, набирая плюшек из корзины Галлия. Тот вздыхает, но не отталкивает ее костлявые руки.

— Хватит! — рявкает Парис.

Фабия шарахается от сына, уронив пятую булку обратно в корзину.

— Будь добрее к своей проклятой матери, — говорит Феликс. — Неужели нельзя хоть раз в году не вести себя как конченый ублюдок?

Парис с горящими щеками протягивает Фабии булку, встает и пересаживается в противоположный конец комнаты.

— Подарки! — восклицает Ипстилла, хлопая в ладоши. — Время подарков, да?

Все поочередно достают из передаваемого по кругу кошеля по одному денарию, отпущенному каждому Феликсом. Тот, быстро прискучив благодарностями, отмахивается от выражений признательности. Когда наступает очередь Амары брать деньги, он даже не смотрит в ее сторону. Она же сидит в углу рядом с Дидоной и от волнения не может проглотить ни кусочка. Они сказали Филосу, что в конце дня весь лупанарий отправится в форум. Ей не дает покоя вопрос: не этот ли день выбрал Руфус, чтобы ее купить? Она ожидает, что в дверь в любой момент могут постучать, и боится, что этого не случится.

— А теперь и остальные! — Бероника достает небольшой сверток замотанных в покрывало подарков. Ее щеки сияют от выпитого, и она кажется самой счастливой девушкой в комнате. Галлий с детским нетерпением садится вплотную к ней. «Возможно, он все же ее любит», — думает Амара. А может, просто хочет получить подарок.

— Рано! Не жадничай! — говорит Бероника, одаривая его поцелуем.

Амара оглядывается на Феликса, но того их взаимные ласки, похоже, совершенно не беспокоят. Она вспоминает, как Кресса сказала, что хозяин никогда не мешает любви между рабами, если она делает их послушнее. При мысли о том, какую короткую, беспросветную жизнь прожила ее погибшая подруга, у Амары сжимается сердце.

— Так, Фабия, это тебе, — говорит Бероника, протягивая ей несколько завернутых в холстинку монет. Они решили, что нуждающаяся старуха скорее предпочтет получить пять ассов, чем купленную втридорога безделку. — Это твое, это тебе… — Бероника с удовольствием раздает остальные подарки.

Амара разворачивает свой подарок — дешевую заколку для волос, похожую на ту, что они с Дидоной купили Виктории. Дидоне подарили то же самое. Британника хмуро вертит в пальцах свою подвеску.

— Она вымочена в крови гладиатора, чтобы придать тебе силы, — объясняет Амара.

Она знает, что Британника все поняла, хотя та не благодарит ее ни словом, ни взглядом. Иноземка надевает подвеску на шею и, спрятав ее под тогой, кладет ладонь на грудь. Затем она с едва заметным признательным кивком поглядывает на Амару и Дидону.

Мужчины купили друг другу другого, более дорогого вина, чем сладкое вино, которым угощали девушек. Трасо разливает его по флягам, особенно щедро плеснув в свою. Амара с раскаянием осознает, что о Парисе все позабыли. Он понуро сидит поодаль от остальных, обняв руками тощие колени. Фабия машет ему с другого конца комнаты, чтобы отдать ему свои пять ассов, но Парис, изголодавшийся вовсе не по материнскому вниманию, делает вид, что не замечает. Галлий подталкивает локтем разливающего вино Трасо, кивая ему на всеми забытого раба.

— Да какой из него мужик? Пусть ему кто-нибудь из девушек заколку подарит, — говорит Трасо, явно ожидая, что к его насмешкам над Парисом присоединится и Феликс, то тот даже не улыбается.

— Налей мальчику вина, — говорит хозяин. — В этом году он его заслужил.

Галлий снова садится рядом с Бероникой и быстро чмокает ее в щеку.

— Это тебе, — говорит он, вручая ей какой-то сверток. Ему так не терпится увидеть ее реакцию, что он едва не начинает разворачивать подарок самостоятельно.

Бероника ахает.

— Какая прелесть! — Она показывает всем маленькую подвеску с камеей, которая явно намного дороже остальных подарков. — Как же тебя люблю! — Она бросается на шею Галлию и тут же, поникнув, отступает. — А я-то купила тебе жалкую помаду для волос!

Сидящая возле шумно целующихся влюбленных Виктория, сгорбившись, опускает взгляд. Вопреки всем ее насмешкам, Галлий сделал для Бероники больше, чем кто-либо мог представить. Феликс встает со стола и опускается на корточки рядом с ней.

— Моей любимой шлюхе, — говорит он, вручая ей какой-то кулек.

Виктория вскидывает на него глаза, полные надежды и любви, и достает из обертки нитку деревянных бус. Она сияет от счастья, гордясь, что хозяин при всех выказал ей особую благосклонность. Амара улыбается подруге, не желая омрачать ее счастье, и встречается взглядом с Бероникой. Виктория понятия не имеет, что подруги жалеют ее и видят в поступке Феликса не любовь, а жестокость.

День клонится к вечеру, и все, кроме Амары и Феликса, постепенно пьянеют. Они же словно не позволяют себе расслабиться даже по случаю Сатурналий. Чувствуя на себе его взгляд, она гадает, не навлекла ли на себя подозрения. Феликс не мог узнать ни о Руфусе, ни о деньгах, которые она ссудила Бальбине. Она была слишком осторожна. Будь на его месте любой другой, она сказала бы, что он смотрит на нее с вожделением, но она знает, что это невозможно.

Мужчины пытаются приготовить рагу из фасоли, решив устроить девушкам выходной, но в результате только разбрызгивают подливу и едва не тушат огонь, так что Телетузе приходится отогнать их от жаровни и взяться за готовку самой. Они продолжают со смехом лезть ей под руку.

— Вы все портить! — раздраженно визжит она. — Уходить! Руки прочь!

Фабия предлагает Телетузе помощь, но та жестом показывает ей, чтобы продолжала сидеть.

— Незачем всем страдать, — говорит она, со значением глядя на Трасо.

— Я так счастлива за Беронику, — говорит Амаре Дидона. — Пожалуй, Галлий и вправду ее любит! — Амара молча улыбается, не находя слов от тревоги. — Он не забудет, — успокаивает ее Дидона. — Попомни мое слово.

Она берет Дидону за руку.

— Я люблю тебя, — шепчет она в ответ. — Я не нарушу своих обещаний.

Подождав, пока все наедятся подгорелым кашеобразным рагу, Феликс объявляет, что пришла пора отправляться в форум. Бероника и Галлий неохотно отрываются друг от друга. Все это время они просидели в углу вдвоем, даже не притворяясь, что участвуют в общем веселье.

— Почему бы тебе не остаться и не трахнуть ее? — раздраженно говорит Галлию Феликс. — Догоните нас, когда угомонитесь.

Они кутаются в плащи и высыпают на улицу. По случаю праздника окна лавок забраны ставнями, но кое-кто из горожан прогуливается по городу, пользуясь возможностью подышать свежим воздухом до темноты. Амара берет Дидону за руку, и все неторопливо идут к форуму. Все прохожие явно прибывают в приподнятом настроении, и даже Парис под руку сопровождает свою мать, которая светится от радости так, словно ждала этого подарка все Сатурналии. Амара с дрожью вспоминает, как Парис вынес Симо из пылающего трактира только для того, чтобы пырнуть его ножом.

Дидона сжимает ее ладонь.

— Ты замерзла?

Амара качает головой.

Пьющий и веселящийся народ гуляет по форуму, глазея на уличных артистов и музыкантов. Девушки останавливаются возле факира. Амара смотрит, как мужчина жонглирует горящими факелами, ловя и подбрасывая их облаченными в перчатки руками.

— Я надеялся, что сегодня тебя увижу. — Голос из-за ее спины звучит как воспоминание о родине.

Амара не встречалась с Менандром уже несколько месяцев, но при звуке его голоса кажется, будто он сжимал ее в объятиях только вчера. Она поворачивается к нему и ловит его непривычно робкий взгляд.

— Мы условились встретиться в Сатурналии. Понимаю, что это было давно, — добавляет он при виде ее смущения. — Но я здесь только как друг. Я принес тебе подарок.

Он вкладывает ей в руки завернутый в тряпицу сверток. Развернув обертку, она находит внутри красивую глиняную лампу, покрытую зеленой глазурью. На ней изображена статуя Елены Троянской из ее родной Афидны, на которую она любила смотреть в детстве и которую с гордостью показывал ей отец. Амара, потеряв дар речи, смотрит на лампу. Менандр изготовил это чудо специально для нее. Она бросается ему на шею.

— Какая красота! — говорит она. — Это самый прекрасный подарок, который мне когда-либо дарили.

Дидона дергает ее за руку, и она отстраняется, но Менандр ловит ее ладонь.

— Тимарета, я понимаю, что у тебя теперь есть покровитель, — говорит он. — Но, возможно, ты могла бы полюбить меня, если бы я был свободен, если бы обрел свободу?

Амара отнимает у него руку, наконец увидев человека, которого Дидона заметила за его спиной.

— Это что такое?

Она никогда не видела Руфуса в таком гневе. Сердце ее замирает от ужаса. Оттолкнув Менандра, она бросается к своему покровителю, но тот не позволяет себя обнять.

— Кто это?

На мгновение ей кажется, что он ее ударит. Амара замирает в нерешительности. Она прекрасно понимает, как необходимо поступить, остается лишь собраться с мужеством.

— Это? — Она оборачивается на Менандра, словно только что его заметив. — Да так, никто! Просто какой-то парень, который хотел подарить мне подарок на Сатурналии за мои красивые глаза. Я даже имени его не знаю. — Она смеется. — Что тебя так разозлило? — спрашивает она, беря Руфуса за руку. — Ну же, не глупи! Надеюсь, ты не воображаешь, что у тебя есть повод для ревности! Он же всего лишь раб. — Амара понимает, что ее слышит Филос, стоящий рядом со своим хозяином, но не обращает на него никакого внимания. Главное, чтобы в ее слова поверил Руфус. — Послушай, я тебе это докажу, — говорит она, словно потакая капризному ребенку. — Я просто верну ему лампу, и пусть подарит ее другой девушке. — Она склоняет голову набок и насмешливо смотрит на него из-под опущенных ресниц. — Впрочем, мне очень жаль, что ты не считаешь меня самой хорошенькой девушкой на Сатурналиях, потому что он хотел подарить ее первой красавице.

Амара почти начинает верить в собственные оправдания, но только до тех пор, пока не поворачивается лицом к Менандру. Он глядит на нее, словно на незнакомку. Она протягивает ему лампу и пристально смотрит ему в глаза, взглядом умоляя о понимании.

— Прости, но я не могу это принять.

Он не шевелится. Она заставляет себя шагнуть вперед, продолжая держать перед собой его подарок. Лампа выскальзывает из ее дрожащей руки и разбивается у ног Менандра.

Амара ахает от потрясения. Они с Менандром сталкиваются взглядами, и при виде его лица она осознает, что чувства, когда-то связывавшие их, мертвы. Амара опускает глаза на глиняные черепки, лежащие у нее под ногами. Искусное изделие, запечатлевшее в себе любовь и отмеченное воспоминаниями о родине и прежней жизни, разбито вдребезги. Амара вспоминает расколотый в некрополисе горшок Крессы, умирающего незнакомца, жертву, на которую пошла Виктория ради спасения ее жизни. У нее нет другого выбора, кроме как выживать любой ценой.

— Ах, какая я неловкая! — Она поворачивается к Руфусу, кусая губы в шуточном раскаянии. — Кажется, я ее разбила!

Должно быть, поверив в ее черствое равнодушие, он подходит к Амаре и обнимает ее за талию.

— Прости, парнишка, — говорит Руфус Менандру, доставая из кошелька несколько монет. — Моя девушка уронила твой подарок случайно. Надеюсь, это возместит тебе ущерб.

Менандр, не глядя на Амару, берет деньги.

— Благодарю за щедрость, господин, — говорит он.

Руфус, которому, очевидно, не терпится оставить недоразумение позади, берет Амару за плечи и разворачивает ее к Филосу и Дидоне.

— Каким же дураком я себя выставил! — говорит он и целует ее в губы. — Прости, что приревновал.

— Я польщена твоей ревностью, — отвечает она, подняв на него взгляд. Она чувствует, что Менандр уходит, но не смотрит ему вслед.

Они приближаются к Филосу, и Амара замечает среди очевидцев недавней сцены Квинта и Луция, сопровождаемых своими рабами.

— Что ж, дорогая, я тоже приготовил для тебя небольшой подарок, — торжественно заявляет Руфус, обращаясь столько же к ней, сколько к своим друзьям. В сердце Амары вспыхивает надежда. Руфус понижает голос. — Где твой злосчастный сутенер?

Амара знает, что Феликс где-то неподалеку, и почти мгновенно замечает его в толпе. Должно быть, он наблюдал за случившимся и видел, как она обошлась с Менандром. В голове у нее звучит его голос: «Не все женщины такие же бессердечные суки, как ты». Феликс подходит к ним, едва встретившись с ней взглядом.

— Мое почтение, — говорит он, поклонившись гадливо скривившемуся Руфусу.

— Я хочу сделать тебе предложение, — говорит тот достаточно громко, чтобы вокруг с любопытством собрался весь лупанарий. — Я хотел бы купить эту женщину по поручению своего друга.

— По поручению друга? — Амара в замешательстве смотрит на него.

Руфус вскидывает ладонь, призывая ее к молчанию.

— Я хотел бы купить эту женщину по поручению адмирала римского флота Гая Плиния Секунда.

При упоминании имени Плиния Амара ахает, но красующийся перед толпой Руфус слишком наслаждается своей ролью героя, чтобы это заметить.

— Адмирал обдумал ее стоимость и готов предложить тебе более высокую цену. Он не опустится до торга. Ты должен либо принять, либо отвергнуть его предложение. — Руфус подзывает Филоса, и тот преподносит ему печать. — Вот его порука. Ты можешь взять ее в качестве гарантии оплаты, если согласишься на продажу. Он предлагает тебе шесть тысяч сестерциев за рабыню, известную под именем Амара.

Это на две тысячи больше, чем заплатил за нее Феликс. Дидона и Виктория с открытыми ртами глядят на Руфуса, цепляясь друг за друга. Амара смотрит на Феликса, но тот ее словно не замечает. Его лицо непроницаемо. Не может же он отказаться!

Феликс кланяется.

— Я приму предложение адмирала.

Пока ее хозяин подписывает договор, передавая Амару во владение Плинию, она не произносит ни слова. Все молча, не веря собственным глазам, наблюдают за происходящим. Амара почти ничего не чувствует от потрясения. Руфус передает Феликсу печать и, упиваясь собственной властью, поворачивается к Амаре.

— Амара. От имени адмирала, в присутствии свидетелей и перед лицом богов я дарую тебе свободу. Отныне твое имя вольноотпущенница Гея Плиния Амара.

Амара, потеряв дар речи, смотрит на него и разражается слезами.

Глава 43

Фортуна возносит многих, лишь чтобы попрать и низвергнуть в бездну.

Помпейское граффити

Амара не может унять слезы. Руфусу приходится удержать ее за плечи, чтобы она не бросилась к его ногам, с рыданиями заверяя его в вечной любви и благодарности. Он купается в ее обожании и осушает ее слезы поцелуями. Амара снова и снова обнимает Дидону и Викторию, плачет у них на плечах и обхватывает их лица ладонями, не в силах выразить всю свою безграничную любовь. Ее терзает стыд за свой поступок по отношению к Менандру, окрыляет обретенная свобода. Она смеется с Квинтом и Луцием, клянется в верной дружбе Ипстилле и Телетузе, кажущимся не слишком довольными ее удачей, и даже расцеловывает Париса, который от изумления заключает ее в костлявые объятия. Фабия в слезах стискивает ее ладони, и Амара обещает старушке любую помощь, которая может ей понадобиться. Впрочем, на Трасо ее благорасположение не распространяется. Амара кивает ему, словно царица крестьянину, посчитав, что это больше, чем он заслуживает.

Она впервые видит Феликса искренне удивленным. Должно быть, он понял, что все ее рассказы о жестокости Руфуса были ложью. Возможно, он спрашивает себя, о чем еще она лгала. Она поворачивается к нему спиной. «Пусть себе гадает», — думает она. Теперь он не сможет ей навредить.

Амаре хочется дождаться Беронику, чтобы поделиться с ней счастливой новостью, но Руфус остается непреклонен.

— Дорогая, — говорит он. — Пожалуй, на эту ночь с меня достаточно шлюх и сутенеров. Впрочем, не сомневаюсь, что эта твоя приятельница — очаровательная девушка. — Он, брезгливо поморщившись, поглядывает на ее подруг и врагов по лупанарию. Квинт и Луций, которым тоже, очевидно, не терпится попасть домой, презрительно смеются.

Амару потряхивает. Разумеется, такова обратная сторона сделки. Ей предстоит провести остаток Сатурналий без Дидоны и других любимых подруг. Она хочет вернуться и в последний раз обнять их, но Руфус решительно уводит ее прочь. Амара встречается глазами с Дидоной, надеясь взглядом напомнить подруге о своем обещании.

Выбраться из давки оказывается непросто. Филос и другие рабы пытаются протолкнуться вперед и расчистить им путь, но в Сатурналии никто не расположен к почтительности. Пока они пытаются пробиться сквозь толпу, между ними вклинивается плотно сложенный мужчина в красном костюме владыки буянов и рогатой маске сатира. Он, танцуя, подскакивает к Амаре и размахивает колокольчиками перед ее лицом. Руфус увлекает ее прочь, обхватив рукой за талию. На миг Амара пугается, что человек в маске к ней пристанет, но ее тут же заслоняют от него Квинт, Луций и их многочисленные рабы.

Сатир, пританцовывая, удаляется. Люди приветствуют его одобрительными возгласами и распихивают друг друга, чтобы уступить ему дорогу. Сатир скачет по площади, время от времени останавливаясь, чтобы посмешить людей. Провожая его взглядом, Амара осознает, что он медленно и целенаправленно продвигается к Феликсу. Ее беспокойство перерастает в страх.

Она дергает Руфуса за руку, вынуждая его остановиться. Амара окликает стоящую рядом со своим хозяином Викторию, но ее голос теряется в гомоне толпы. Феликс уже заметил опасность. Когда красный сатир приближается к нему, он вытаскивает нож. Красный сатир делает то же самое. Он вдвое крупнее Феликса, но Амара подозревает, что ее бывший хозяин превосходит его ловкостью и проворством. Сатир бросается на Феликса, но тот уворачивается, и удар проходит мимо, едва не доставшись Виктории. Та неловко пятится и укрывается в толпе.

Вооруженные мужчины снова и снова замахиваются друг на друга. Их движения можно было бы принять за танец, если бы в воздухе не мелькали смертельные лезвия ножей. В толпе то ли не понимают, что происходит, то ли принимают драку за часть праздничного представления. Зеваки расступились, очистив небольшой круг и встали вплотную, подбадривая дерущихся.

— Нам нужно уходить, — говорит Руфус. — Он для тебя теперь никто.

— Где Дидона? — спрашивает Амара. — Я ее не вижу! Где она?

— О ней позаботится кто-нибудь другой, — говорит Руфус, теряя терпение. — Тебе здесь не место.

Слишком испуганная, чтобы повиноваться, Амара снова оглядывается и видит, как через столпотворение пробиваются взявшиеся за руки Ипстилла и Телетуза.

— Вон она! — кричит Амара. — Вон там!

Дидона, втиснутая толпой в круг вместе со сражающимися мужчинами, беспомощно смотрит, как те кидаются друг на друга, размахивая ножами у самого ее лица. Какой-то пьяница сгреб ее в охапку и пытается поцеловать, не замечая, что им обоим грозит опасность. Трасо топчется рядом с Феликсом, боясь, что его вмешательство приведет к гибели хозяина. Амара замечает на другой стороне круга Британнику, жадно наблюдающую за дракой и не подозревающую об ужасном положении Дидоны. Парис и Фабия куда-то пропали.

Амара в отчаянии смотрит на Луция, который столько ночей провел с Дидоной в доме Друзиллы и обещал найти ее семью.

— Прошу, помоги ей!

Луций с видимым смущением прячет глаза. Взбешенная его трусостью, Амара вырывает у Руфуса свою руку и проталкивается назад к дерущимся.

— Британника! — кричит она. — Британника, помоги!

Амаре кажется, что она утонет в море локтей и ног, что ее растопчут в сутолоке, но в следующее мгновение высокая иноземка хватает ее за шиворот плаща и рывком ставит на ноги.

— Дидона! — кричит Амара, показывая ей на оказавшуюся в западне подругу.

Глаза Британники расширяются. Она бросает Амару, ударяет в горло не успевшего убраться с дороги мужчину и отшвыривает его в сторону.

Британника пытается протиснуться сквозь давку, но растолкать пьяных гуляк не под силу даже ей. Амара видит, как ее окружает бурное человеческое море. Кольцо вокруг дерущихся сжимается все тесней, толпа толкает Дидону еще ближе к схватке. Все новые потоки людей устремляются на и без того запруженную народом площадь. Амара прорывается к Дидоне, но люди слишком пьяны или равнодушны, чтобы ее пропустить. Она падает на колени и ползет вперед, задыхаясь от страха, что ее затопчут. Наконец она достигает края толпы и оказывается почти под ногами дерущихся, едва успев отдернуть пальцы, чтобы на них не наступил сатир. К счастью, она слишком низко, чтобы попасть под шальной нож. Она видит, как кричит удерживаемая компанией пьяных озлобленных мужчин Британника. Всего в нескольких шагах от Амары Дидона, которую все еще держит за талию пьяница, из последних сил пытается пробиться сквозь живую стену людей.

Места для драки остается совсем мало. Феликс так близко, что Амара почти может коснуться его рукой. На его лице нет страха, но он кажется уязвимым перед ударами защищенного плотным костюмом сатира. Амара молит богов, чтобы Феликс убил своего противника и покончил с этим кошмаром. Тот резко поворачивается и, споткнувшись о чью-то ногу, едва не налетает на Дидону. Красный сатир, пользуясь моментом, замахивается ножом на потерявшего равновесие соперника. Феликс ускользает, и сатир всаживает нож между лопаток Дидоны. Пристававший к ней пьяница потрясенно выпускает ее. Теперь, когда уже слишком поздно, люди расступаются перед Дидоной, и она, сделав два шага вперед, валится на землю.

В толпе поднимается крик. Только сейчас люди начинают понимать, что это не развлекательное представление. Несколько мужчин бросаются к красному сатиру, хватают его и срывают с него маску. У него знакомое лицо — это Балбус, отпущенник Симо. Человеческая масса смыкается над в ужасе разинувшим рот убийцей, и он исчезает под градом кулаков. Толпа рассеивается. Кто-то проталкивается вперед, чтобы поглазеть на смерть Балбуса, кто-то спешит прочь, не желая становиться свидетелем расправы. Амара кидается к Дидоне. Британника уже держит девушку в объятиях.

— Я здесь! — кричит Амара, упав рядом с Дидоной и взяв ее за руку. — Мы все здесь. Теперь ты в безопасности.

Дидона не отвечает. Изо рта ее льется кровь. Она с болью и ужасом смотрит на Амару.

За время дружбы они слишком привыкли понимать друг друга по глазам. Амара понимает, что ей не удастся скрыть горе в своем взгляде. Она целует Дидону в лоб, и в голове ее звучит отцовский голос: «Никто не должен умирать в страхе».

— Люди выздоравливают после гораздо более опасных ран, — говорит она. — Поверь, я могу судить по пациентам, которых лечил мой отец. Я уверена, что ты поправишься. — Она прижимает к себе холодную руку Дидоны, пытаясь ее согреть. — Ты выкарабкаешься, обещаю. — Запыхавшаяся Виктория подбегает к ним и садится возле нее. — А вот и Виктория. Скоро придет Бероника и отправит Галлия за врачом.

— Мы здесь, мы рядом, — говорит Виктория. — Ты не одна. Мы здесь.

Дидона закрывает глаза.

— Можешь отдохнуть, — говорит Амара. — Тебе будет полезно отдохнуть.

Она прикладывает ладонь к щеке Дидоны, чтобы та даже с закрытыми глазами знала, что она рядом, и еще долго не убирает руку, уже поняв, что подруга уснула навсегда.

— Она мертва, — произносит Британника. Никто не удивляется тому, что она может говорить.

Амара взглядом просит ее замолчать.

— Подождите. — Она не желает отпускать Дидону. — Еще нет. Она еще с нами.

— Милая, она умерла, — говорит Виктория, положив ладонь Амаре на колено. — Ее больше нет.

Амару ослепляют слезы. Виктория забрасывает ее руку себе на плечи и поднимает ее на ноги. В этот момент Амара понимает, что за ними наблюдает Феликс.

— Это все ты! — кричит она. Вне себя от горя и ярости, она готова убить его, разорвать на куски, но Виктория удерживает ее за руки. — Этот нож предназначался тебе. Ты убил ее! Ее смерть на твоей совести!

Феликс молча стоит, выслушивая полные ненависти крики и угрозы Амары, пока она не срывает голос.

Потом какой-то мужчина поднимает ее, взваливает себе на плечо и уносит прочь. Принимая мужчину за Руфуса, она бьет его кулаками по спине, рыдает, приказывает ему опустить ее на землю и позволить вернуться. Наконец она сдается и обессиленно затихает. Только увидев ожидающего ее на краю площади Руфуса, она признает в несущем ее человеке Филоса.

Глава 44

Так мы начали пленять животных, чьей стихией природа определила небеса.

Плиний Старший о содержании птиц в клетках. Естественная история

Сатурналии закончились. Одетая в черное Амара сидит за своим столом. Плеск фонтана не достигает этой комнаты, но она знает, что он мягко журчит в саду за ее окном. Здесь, в доме с золотой дверью, Амара в безопасности.

Она получила свободу. И ее сердце разбито.

Деревянная шкатулка, когда-то хранившаяся под кроватью Руфуса, теперь стоит перед ней. Она открывает крышку и поднимает лежавшее над украшениями сложенное письмо, написанное Плинием Руфусу. В глаза ей бросаются слова: «…известна птица под названием рябок, также обитающая в Ионии; будучи певчей, она нередко умолкает, оказавшись в неволе…» И так далее. В письме нет ни единого упоминания об Амаре. Плиний построил свои доводы в пользу ее освобождения на примере множества разных птиц, должно быть, посчитав отвлеченные аргументы самыми убедительными. Но она знает цену его подарку. Он не только оплатил ее свободу, но и дал ей свое имя.

В конечном счете решающую роль сыграло как раз имя. Разрываясь между запретом отца и отчаянным стремлением Амары к свободе, Руфус написал адмиралу и спросил его совета. Именно Плиний изначально представил ему Амару, а значит, должен указать Руфусу верное решение. Плиний ответил неслыханной щедростью.

«Я вовсе не просил у него денег, — повторял ей Руфус. — Кроме того, я уплатил половину, так что не думай, будто ты мне ничего не стоила». Амара начинает подозревать, что Руфусу всегда будет гораздо приятнее ощущать хрупкое птичье тельце в руках, чем раскрыть ладони и отпустить птицу на волю.

Ее скорбь по Дидоне не нашла у него понимания. Он готов был осушить ее милые слезы поцелуями, но ее безутешное горе и истерические припадки помешали ему насладиться ее благодарностью и собственным великодушием. Он поручил Филосу отвести Амару в новый дом, чтобы она пришла в себя. Первые два дня Сатурналий она провела в одиночестве, не считая нескольких рабов, которых «одолжил» ей Руфус. Единственный из них, кто ей знаком, — это Филос.

Первая ночь запомнилась ей лишь неизбывными муками, но следующий день глубоко запечатлелся в ее памяти. Она калачиком лежала здесь, в этом кабинете, когда Филос за неимением иного утешения принес ей горячего вина. Он стоял на пороге, не смея приблизиться, и нисколько не походил на мужчину, когда-то предложившего ей руку на улице. Казалось, вид Амары приводил его в ужас.

«Когда он придет, ты не должна встретить его в таком состоянии, — сказал он, не глядя ей в лицо. — Он много недель готовился к этой ночи, воображал твою горячую радость и обожание. А в итоге получил разочарование и горе. Я знаю, что ты ее любила. Но Руфусу этого не понять. Для него она была всего лишь миловидной рабыней. Тебе придется оплакивать ее втайне».

Амара была слишком удручена, чтобы ответить. С тех пор она избегала Филоса, хотя и последовала его совету. Когда Руфус вернулся, она встретила его в белом платье, осыпала ласками, поклялась в безграничной преданности и сверх всякой меры восхищалась домом. Она даже извинилась за собственное горе, выразив опасения, что он мог заподозрить ее в неблагодарности. Руфус милостиво заверил, что все понимает. Ни он, ни она ни разу не назвали ее подругу по имени.

Впрочем, мысли Амары и без того посвящены Дидоне. Оставаясь в одиночестве, она часами стоит в атриуме на том же месте, где еще недавно стояла Дидона, утешаясь лишь тем, что подруга успела здесь побывать — она видела этот дом, прикасалась к стенам. Амара вспоминает их разговоры, доброту Дидоны, ее удивительную смелость во время выступлений, грацию, несравненное пение. Но по ночам ей не дает покоя последнее воспоминание о подруге: ее обрызганное кровью лицо, боль и ужас в глазах.

Амара замечает, что у нее дрожат руки. Она откладывает письмо Плиния. Дидона заслуживает большего, чем тайный траур. Амара достает из ящика стола примитивную деревянную статуэтку богини Дианы, вооруженной охотничьим луком. Она заворачивает фигурку в ткань и обвязывает лентой с надписью: «Я дар вольноотпущенницы Геи Плинии Амары».

Она встает и, спускаясь по лестнице, обводит взглядом сад. Художники скоро начнут расписывать его стены огромной фреской. Руфус увидел в этом восхитительный знак, будто она настолько очарована домом, что хочет сделать его особенным для них обоих и благоустроить для его, Руфуса, визитов. Впрочем, выбранный ею миф вызвал у него некоторые сомнения. На фреске будет изображен Актеон, превращающийся в оленя и разрываемый собственными псами. Не лучше ли предпочесть мифы о Венере, а не о Диане? Быть может, богиня целомудрия не лучший выбор для любовного гнездышка? Однако Амара рассмеялась с ласковой насмешкой: «Венера всегда может украсить нашу спальню».

Она спускается в атриум. Возле бассейна ожидает молодая женщина. Амара торопливо подходит к ней. Девушка явилась раньше назначенного часа, а ведь Амаре известно, как мало у нее времени на себя. Это Питана, подавальщица из «Слона», обязанная Амаре за свой аборт.

— Вот это красота! — говорит Питана, озираясь. — Как же ты здорово устроилась! Глазам не верю!

— Жаль, ты не можешь задержаться и выпить со мной вина, — отвечает Амара. — Но я знаю, каково это. Я благодарна, что ты вообще нашла время прийти.

— Мне не трудно, — говорит Питана. — Меня отправили за припасами. Они ни за что не заметят.

Амара протягивает ей завернутую в ткань деревянную статуэтку.

— Ты не могла бы вручить это Парису? Это для его хозяина. Пусть передаст Феликсу мои извинения за то, что подарок запоздал к Сатурналиям. Как бы там ни было, я дарю его от всей души. Запомнишь?

— Конечно! — кивает Питана. — Признаюсь, ты великодушнее меня. Если бы новый хозяин дал мне свободу, я бы уж точно не стала посылать подарки этому выродку Ситтию.

Питана проходит через атриум и выскальзывает за тяжелую деревянную дверь. Амара одиноко стоит в тишине, слегка дрожа от прохладного ветерка, и представляет, как Питана несет ее Диану по шумным многолюдным улицам Помпеев. Она знает, что от Феликса не ускользнет значение ее подарка.

Благодарности

Книга — плод тяжелого труда множества людей, и я чрезвычайно благодарна всей команде издательства Head of Zeus. Спасибо Мэделин О’Ши, чьи мудрые советы и энтузиазм сделали редактуру настоящим удовольствием, а также Шарлотте Григ, Анне Найтингейл и Лоре Палмер. Спасибо Холли Овенден за прекрасную иллюстрацию для обложки и всем сотрудникам отдела продаж, связей с общественностью и маркетинга. В первую очередь — Кейт Эпплтон, Джесси Салливан, Дженнифер Эджкомб, Джейд Гуиллиам и Авнит Бэйн. И последним по счету, но не по важности, я назову Энтони Читхэма, чья преданность этому проекту помогла мне его завершить.

Важное место в «Доме волчиц» занимает тема дружбы, и именно дружба помогла мне его написать. Спасибо тебе, Андреа Бинфор, за годы твоей любви и долгие часы прогулок по Помпеям. И тебе спасибо, Дэн Джонс, за бесчисленные советы, поддержку, ободряющие речи и вдохновение.

Благодарю Джейсона Фэррингтона, Джо Джейкобсона, Кристину Холт. Анну, Трилби и Бетана — за то, что любите меня, несмотря на моего рыжего кота. Дэниэла Кисса — за проверку переводов, Кейт Праут — за целую ночь, проведенную за просмотром документальных фильмов о Помпеях.

Как всегда, моя любовь и благодарность — Джулиет Машенс, лучшему другу и агенту. Спасибо Лизе де Блок, Буки Папиллон, Кэролин Ли, Клэр Макглассон, Дженнифер Сэйнт, Лоре Пёрселл и всем моим коллегам-писателям в «Команде Машенс» и группе @2021Debuts в Twitter. Благодарю и всех блогеров, которые меня поддерживали.

Благодарю мою маму Сюзи Кендэлл — первую читательницу и самую горячую поклонницу, моего папу Сэнди Харпера — лучшего рассказчика в моей жизни, и моего сына Джонатана, который наполняет мою жизнь любовью.

И, наконец, мои братья и сестры — эта книга для вас. Спасибо, Рут, за то, что ты всегда была такой чудесной двоюродной сестрой и пускала меня в свою прекрасную писательскую жизнь. Я так восхищаюсь тобой! Спасибо, Эжени, за то, что ты лучшая сестра, о какой только можно мечтать. Ты появилась без спроса в самые тяжелые дни моей жизни и подарила мне надежду. Когда мне становится грустно, я вспоминаю, как ты была рядом, когда я в этом нуждалась. И спасибо тебе, Том, за то, что составлял мне компанию во всех взлетах и падениях, никогда не осуждая и оставаясь источником безусловной любви и поддержки. Мне повезло быть твоей сестрой.

Об авторе

Элоди Харпер — журналистка и писательница, чей рассказ «Дикое плавание» в 2016 году победил в литературном конкурсе «Лавка дурных снов», судьей которого выступал Стивен Кинг. В настоящее время она работает репортером и телеведущей на новостной программе ITV News Anglia, а до этого была продюсером программы Channel 4 News.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Ответственный редактор Ольга Нестерова

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Холли Овенден

Верстка обложки Юлия Русакова

Корректоры Лилия Семухина, Наталья Витько

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Форум — первоначально рыночная площадь в городах Древнего Рима, ставшая со временем центром общественной и политической жизни. В императорскую эпоху это парадный архитектурный ансамбль, окаймленный портиками и украшенный скульптурами, включавший храмы богов — покровителей города, базилики для заседаний суда и городского управления, триумфальные арки. Прим. ред.

2

Латрина — отхожее место. Прим. ред.

3

Кубикула — спальня в римском доме. Прим. ред.

4

Пер. С. В. Шервинского.

5

Атриум (лат. atrium, от ater — черный, закопченный) — главное помещение этрусского и древнеримского жилого дома, представлявшее собой закрытый внутренний двор, куда выходили остальные помещения. Прим. ред.

6

Мураль — произведение настенной живописи большого размера. Прим. ред.

7

Конкубина — в Древнем Риме незамужняя женщина низшего сословия, находившаяся в сожительстве с мужчиной. Прим. ред.

8

Пер. В. А. Амфитеатрова-Кадашева.

9

Пер. М. Л. Гаспарова.

10

Кальдарий (лат. теплая ванна) — комната, служившая в римских банях для принятия теплых водных процедур (ванн), пол и стены которой отапливались. Прим. ред.

11

Палестра — большой двор с колоннадой для занятий спортом, тренировок и состязаний. В центре часто имелся бассейн для плавания и омовений. Прим. ред.

12

Пер. Ф. А. Петровского.

13

Пер. Ф. А. Петровского.

14

Куга — народное название некоторых водных растений семейства осоковых, главным образом озерного камыша. Прим. ред.

15

Пер. Ф. А. Петровского.

16

Пер. М. Л. Гаспарова.

17

Пер. Т. Азаркович.

18

Пер. В. А. Амфитеатрова-Кадашева.

19

Стигма — клеймо на теле раба или преступника в Древней Греции. Прим. ред.

20

Пер. В. А. Амфитеатрова-Кадашева.

21

Мушловка, или орешниковая соня, — млекопитающее семейства соневых отряда грызунов. Зверек, напоминающий миниатюрную белку. Размерами она с мышь. Прим. ред.

22

Воробка (редк.) — самка воробья. Прим. ред.

23

Пер. С. В. Шервинского.

24

Пер. М. Л. Гаспарова.

25

Панегирик — восхваление в литературном произведении или выступлении. Прим. ред.

26

Бестиарий — гладиатор, предназначенный для боя с хищниками. Название происходит от bestia — «зверь», «животное». Первые бестиарии были слабо вооружены, часто одним лишь копьем; выступать в такой роли обычно принуждали осужденных на смерть преступников. Прим. ред.

27

Скриба — у древних римлян название секретаря. Прим. ред.

28

Пер. А. С. Бобовича.

29

Пер. А. В. Артюшкова.

30

Эдил — в древности одна из должностей магистратов Рима. Прим. ред.

31

Пер. А. В. Артюшкова.

32

Пер. М. Л. Гаспарова.

33

Пер. М. Л. Гаспарова.

34

Пер. Ф. А. Петровского.

35

Пер. С. В. Шервинского.

36

Пер. Н. Гинцбурга.

37

Пер. С. В. Шервинского.

Content

Элоди Харпер
Дом волчиц

74 год нашей эры. Фебрариус

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Априлис

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Юлиус

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Септембер

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Децембер

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Сноски