Грегг Олсен

Улей

Роман

Посвящается Крису Ренфро.

Он — самый лучший. Правда. Самый-самый.

«Красота — это не просто нечто поверхностное. Внешность — наша визитная карточка. И мы, если хотим чувствовать себя замечательно и совершать замечательные деяния, должны усвоить эту неоспоримую истину. Поступая так или иначе, я всегда руководствовалась одним желанием — помогать людям, которых мир судит каждую секунду, каждый божий день».

Марни Спеллман (из тележурнала NBC «Dateline»)

Gregg Olsen

The Hive

* * *

Печатается с разрешения автора и литературных агентств David Black Literary Agency, Inc. и Prava I Perevodi International Literary Agency

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© 2021 by Gregg Olsen

© Новоселецкая И. П., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

Позднее лето 2019 г.

Округ Уотком, штат Вашингтон

Две женщины, жившие в нескольких милях друг от друга, с разницей в несколько дней читали один и тот же отрывок из одних и тех же мемуаров. У обеих издания были потрепанные, с загнутыми уголками. Одна нашла книгу среди вещей матери, вторая взяла томик в каком-то архиве. Отдельные абзацы они выделяли желтым или розовым маркерами. Тронутые плесенью страницы испещрили пометками и вопросительными знаками, размышляя над историей Марни Спеллман. Переворачивая страницу за страницей, ставили под сомнение достоверность каждого слова в «Неуёмном сердце». Одна из читательниц искала ответы на вопросы о событиях, имевших место в пору её детства. Вторая штудировала книгу, чтобы постичь разум и душу её автора.

Снова и снова, даже когда открывалось невообразимое, книга служила им путеводителем, а потом, словно стрела, вонзалась в сердце каждой из них, одновременно раздражая и побуждая к действию.

* * *

В тот день после обеда родители уехали по делам на «большую землю», а нас с братом оставили трудиться на ферме. Отец велел вычистить хлев, а также перестелить солому в курятнике. Я ненавидела такую работу, и отец с матерью, я была уверена, специально поручили выполнить её в их отсутствие, — чтобы не слышать моих жалоб. От шестилетнего Кейси, конечно, толку было мало. Не сказать, что он не пытался мне помогать, но, как обычно, львиная доля работы ложилась на мои плечи. Как всегда. В довершение ко всему, по настоянию матери, мне, разумеется, надлежало прополоть огород и вымыть пол в кухне.

— До блеска, Марни.

Я почитала её. Скорее, просто как мать, а не из-за её отношения ко мне. Меня всегда жутко бесили её указания, которые она отдавала напевным голосом.

Кейси заявил, что устал помогать — хотя с чего бы ему уставать? — и мы решили передохнуть на вершине холма, увенчанного тремя древними кедрами, которые я нарекла Высочайшими особами, — в честь маминой любимой музыкальной группы «Сьюпримс»[1]. На наших угодьях это была самая высокая точка, откуда обозревалась вся округа. Я прихватила с собой сэндвичи и яблоки.

Позже на меня посыплются упреки в том, что это я во всем виновата: если б взяла на пикник сэндвичи не с копченой колбасой, а с арахисовым маслом и джемом, всё было бы иначе. Говорили, что, возможно, толчком послужило мыло, которое сварила мать. Из лаванды, что росла у нас в саду, тройного помола — мы с братом сами его мельчили. Но найдутся и такие, кто скажет, что всё это ложь.

Кейси первым увидел пчелиный рой.

Мы лежали на спинах, смотрели на небо. Нас обдувал лёгкий ветерок, проникавший сквозь зелёную бахрому лиственного балдахина.

— Смотри! — вдруг вскричал Кейси, возбужденным от страха голосом.

Я проследила за оцепенелым взглядом брата. Рой появился над нами — сначала как тёмное облако, которое затем превратилось в колышущуюся волнообразную массу. Её природу в первую минуту я не распознала. Сориентироваться мне помог характерный шум. Пчёлы. Рой принимал различные формы, которые одновременно пленяли воображение и насмехались надо мной.

Скачущая лошадь, напоминавшая флюгер на нашем сарае.

Морская звезда на берегу.

Арка, подобная той, что есть в церкви, которую мы посещали в канун Рождества и на Пасху, как итог моего религиозного воспитания.

Я смотрела на рой и чувствовала, что падаю. Или, наоборот, поднимаюсь. Как-то так. Словно сила земного притяжения куда-то подевалась. Словно ньютоново яблоко поплыло по воздуху, а не упало на землю. Я слышала, как брат окликает меня, но даже его голос постепенно поглотила тишина. Я летела. Парила в воздушных потоках. Невероятно странное ощущение. Неповторимое. Казалось, меня поместили в казу[2]. На моём лице — папиросная бумага, по коже стелется легкая влажность. Тихое монотонное жужжание поднимает меня ввысь, вращает, поворачивая к солнцу.

Вверх.

Потом вниз.

Помнится, я думала, что умерла. Каким образом — затруднялась сказать. Что бы это ни было, я сознавала: со мной происходит нечто трансформирующее, сверхъестественное. Я превратилась в сосуд, наполненный мыслями и воспоминаниями о том, как меня куда-то уносило.

Вы можете это понять?

Смелости хватит?

«Неуёмное сердце» Марни Спеллман

Глава 1

9 сентября 2019 г., понедельник

Округ Уотком, штат Вашингтон

Рене Джонс толкала перед собой синюю прогулочную коляску по сырой лесной дорожке. После дождя тропинку развезло, одно переднее колесо перестало крутиться от налипшей на него глины, и катить коляску стало ещё труднее. Ко всему прочему. Она и представить не могла, что материнство сопряжено со столькими тяготами. Бессонные ночи. Нескончаемые вопли и плач ребёнка. Неодолимое стремление ускорить ход времени, приблизить ту минуту, когда доводами или подкупом она сумеет добиться от ребёнка желаемой реакции. Успокоения. Это всё, о чем она мечтала. Покой. Тишина.

От напряжения хватая ртом лесной воздух, Рене продолжала упорно катить вперед коляску. Она была в наушниках, но музыка в ушах не звучала. И подкасты тоже. Ничего. В сущности, наушники даже не были подсоединены к телефону: конец шнура опускался в карман куртки, застёгнутый на молнию. Наушники исполняли роль защитного механизма. Что-что, а вот общество сейчас ей точно не требовалось, она прекрасно обойдётся без зрителей, которые стали бы свидетелями её мучений.

Рене молилась, чтобы таблетки, которые прописал врач, помогли ей избавиться от вечной хандры, не отпускавшей её с тех пор, как родилась Карсон. За последние полгода она изведала всё самое худшее, на что обречена молодая мать.

Мама и подруги утверждали, что материнство — величайшее счастье на свете. Рене покачала головой. Это ложь, обман. Так говорят, потому что ты неожиданно пополнила ряды тех дурочек, которые понятия не имели, что их ждет после того, как свадьба сыграна, добрые пожелания выслушаны и коробки с подарками, обёрнутые в красивую бумагу и обвязанные красивыми бело-голубыми лентами, открыты. Ритуал посвящения в клуб замужних женщин символизировали благоухающие пионы и золотистый бисквитный торт с белой сахарной глазурью, сформованной в виде высоких заснеженных горных пиков — ни дать ни взять вулкан Бейкер[3].

Самый лучший торт на свете.

До того вкусный, что люди, съев один кусок, по глупости брали второй, третий.

Хотя понимали, что это вредно.

Карсон была очаровательной малышкой. Рене это знала, потому что ей о том постоянно твердили мама, сестра, все её друзья. Даже незнакомые люди в супермаркете «Хагген» у подножия холма Сихом. Да, у Карсон были большие карие глаза и длиннющие ресницы, которыми она, казалось, щекотала тех, кто ею любовался. Но вот была ли она очаровательной? Рене не воспринимала дочь в таком ключе. Глядя на девочку, которая кричала по ночам и без умолку вопила с раннего утра до позднего вечера, она недоумевала: неужели этот ребенок — частичка её самой?

И его.

Его. Отца малышки. Кирк Лейн, еще до того, как она разрешилась от бремени, доказал, что его любовь ничего не стоит. А ведь клялся:

— Я буду рядом с тобой, детка.

Лжец!

По мере того, как живот её раздувался, словно попкорн, росла и её неприязнь к Кирку. Зубы у него были какие-то мелкие. Глаза тусклые, почти мутные, как у старой псины, которую последний раз заводят в специальную комнатку без окон в ветеринарной клинике, где хозяева, с плачем, навсегда прощаются со своими питомцами. От Кирка даже запах исходил специфический, от которого Рене во втором триместре стало выворачивать наизнанку.

Дочери она дала имя, считавшееся традиционным в их семье, — Карсон. Самое смешное, как отмечали некоторые, сама Рене по имени её редко называла. Говоря о ней, обычно употребляла «она» или «ребёнок», а пару раз поймала себя на том, что использовала слово «эта».

Мама, однажды услышав это, ужаснулась:

— Рене!

— Что? — как ни в чем не бывало отозвалась она, хотя прекрасно понимала, что маму возмутило её странное отношение к дочери, которое она неизменно демонстрировала с тех пор, как принесла Карсон из родильного дома. Пренебрежительное «эта» машинально слетело у неё с языка во время очередного из бесконечных разговоров с мамой, в ходе которого она пыталась выполнить сразу тысячу дел.

Теперь придется расплачиваться за свои грехи.

Рене просматривала в телефоне объявления с предложениями о работе, цепляясь за хрупкую надежду, что смена трудовой деятельности выведет её из состояния паники, которая теперь правила её жизнью. Наконец она оторвала глаза от дисплея и увидела, что мама смотрит на неё, смотрит тем же взглядом, каким соблазнила её завести ребенка.

— Рене, милая, что с тобой? Какая-то ты… даже не знаю… отстраненная.

— Не знаю, мама, — отвечала она. — Не знаю, почему эта вызывает у меня такие чувства.

— Но… эта, детка? Ее зовут Карсон. У твоей дочери есть имя.

— Да, есть, — согласилась Рене. — Я понимаю, что она — моя дочь, но, мама… — Её голос сорвался на плач.

Мать Рене подошла к дочери, положила ладонь ей на плечо.

— Родная, ты должна взять себя в руки. Карсон — твоя дочь. Так же, как ты — моя.

Не то она сказала.

После разговора с матерью легче ей не стало. Констатация очевидного не затронула струн её души. Простые истины — не аргумент для женщины, которая пребывает во мраке послеродовой депрессии, в черной дыре, что начинает засасывать её в ту же секунду, стоит ей по пробуждении разомкнуть веки.

Толкая перед собой коляску по вязкой глинистой тропе, Рене жевала нижнюю губу, — чтобы не дай бог не озвучить мысли, мельтешившие в её голове. Со мной что-то не так. Ребёнок — это навсегда. По крайней мере, до тех пор, пока ей не исполнится восемнадцать. Или — скорее бы! — пока лекарства, что прописал ей врач, не начнут действовать. Но когда это будет? Таблетки она глотает горстями, как слипшиеся желейные драже, что лежат в вазочке на стеклянном столике дома у мамы.

Лучше бы я завела собаку. Мне нельзя быть матерью. Я даже не чувствую, что Карсон — моя дочь или что она мне нравится. Хуже меня нет матери на всем белом свете.

Рене остановила коляску на краю ущелья и посмотрела вниз, на водопад, обрушивавшийся в глубокое русло реки Нуксак. Выживет ли она? Как поступит?

Что ей делать?

Не без труда она убедила себя, что препарат все-таки возымел эффект и её самочувствие улучшилось. Отнюдь не на сто процентов, но новая доза, она надеялась, даст желаемый результат. Карсон заворочалась, и Рене взглянула на кареглазую малышку. Рев водопада, казалось, успокаивал её, подобно гудению пылесоса, когда Рене водила его щёткой возле кроватки в детской, которая пока ещё не была до конца оформлена: на свежевыкрашенные стены предстояло наклеить виниловых кроликов и барсуков. Потом лобик Карсон сморщился, что предвещало очередной «концерт». Рене выхватила из поясной сумки пустышку, нагнулась и сунула её в рот испуганной девочке. Несколько мгновений малышка молчала, а потом раздалось раздражающее характерное чмоканье.

Но это все же лучше, чем очередной раунд пронзительных воплей.

Молодая мать смотрела на водопад и пыталась понять: действительно ли ей становится лучше или эта искра надежды — снова иллюзия. Ответ всевозрастающей тяжестью оседал в затылке. Грозный признак.

Ей вспомнились слова подруг и родных:

— Только став матерью, ты поймешь, что значит любить, и это непреложный факт.

Рене крепче обхватила ручку коляски и принялась робко подталкивать её к краю ущелья, к его раззявленной гранитно-земляной пасти. Ладони увлажнились, на лбу выступила испарина. Сердце бешено колотилось.

Она ещё на несколько дюймов придвинула коляску к обрыву. Будет катить её и катить, пока та не полетит вниз. И она сама вслед за ней.

И всё будет кончено.

Рене собралась с духом, и вдруг взгляд зацепился за белую, как мел, фигуру на дне ущелья.

Обман зрения? Или это чья-то злая шутка?

Что бы это ни было, оно заставило Рене очнуться, удержало на краю пропасти.

Внизу у водопада на мшистом берегу лежало тело. Тело женщины. Обнажённое. Бледное. Мокрое. С согнутыми в коленях широко расставленными ногами. Труп.

Охнув, Рене отпрянула. Выпустила ручку коляски. Сердце теперь гулко стучало в груди. Было трудно дышать. Она снова шагнула к краю обрыва, чтобы лучше рассмотреть свою находку. Огляделась, проверяя, есть ли кто поблизости.

С трех сторон её окружала плотная стена хвойных деревьев. Будто она находилась в зелёной пещере, где в каменную тишину вторгался лишь шум воды, низвергавшейся на дно ущелья.

Здесь она была совершенно одна, если не считать обнажённого, призрачно бледного трупа. Она это ощущала каждой клеточкой своего существа. Именно в такие уголки, как этот, приходят те, кто хочет остаться наедине с самим собой.

Потому и она сюда пришла.

Рене подсоединила шнур от наушников к телефону и набрала три цифры.

— Кажется, я нашла труп, — сообщила она диспетчеру службы «911».

Карсон заплакала.

— Минуточку. Я должна взять на руки ребёнка, — объяснила Рене.

Прерывать разговор с оператором было вовсе не обязательно. Руки её были свободны. Но ей нужно было время. Однако, сказав это, она ощутила потребность прижать к себе малышку. Рене нагнулась, не без труда отстегнула ремни безопасности и бережно вытащила Карсон из коляски. Девочка была теплая и лишь чуть-чуть проявляла беспокойство. Рене немного покачала дочку туда-сюда, как учила её мама. Карсон тотчас же прекратила свою вялую возню. Взгляды матери и дочери встретились, безошибочно сообщая друг другу нечто большее, чем свои желания.

— Алло? Вы у телефона?

— Да, — подтвердила Рене. Она объяснила оператору, где находится, что видит, и пообещала дождаться полиции.

— Я дождусь. Буду здесь.

Прижимая к себе малышку обеими руками, Рене не сводила глаз с безжизненного тела, что лежало внизу, на удалении более ста футов. Внезапно жизнь показалась ей столь хрупкой, столь драгоценной. Конечно, смерть стала бы избавлением от боли, что терзала её со дня рождения дочери. Однако смерть знаменовала конец. Безоговорочный и бесповоротный. Обратного пути нет. И нет возможности передумать.

Та девушка внизу на камнях пришла сюда с той же целью?

Бросаясь с обрыва, она по-прежнему была уверена, что поступает правильно?

Или, как Рене, в последний момент изменила своё решение?

И все равно сорвалась.

Глава 2

Линдси Джекман удавалось дышать. Каким-то образом. Руки стискивали руль, сердце бешено колотилось, разум силился сосредоточиться на поставленной задаче. После утреннего звонка и предостережения лейтенанта она была рассержена, растеряна, убита горем.

— У вас с ним слишком тесные отношения, — подчеркнул Мартин Мэдисон тихим голосом. — Я сам осмотрю место происшествия.

— Я тоже поеду.

— Нет.

— Он же мой напарник.

— У нас труп на водопаде Мейпл. Дежурный введёт тебя в курс дела.

Пока она выезжала со стоянки департамента полиции Ферндейла, диспетчер подтвердил информацию о месте обнаружения трупа. Линдси остро ощущала подле себя пустоту незанятого пассажирского кресла.

Фантом конечности.

Она пыталась сбросить с себя оцепенение, которое обычно охватывает человека при известии о внезапной и необъяснимой утрате. Этим утром жена её напарника, с которым Линдси работала в одной связке почти десять лет, обнаружила труп мужа в их гараже. Он сидел за рулем своего внедорожника в облаке выхлопных газов.

Едва она усвоила эти голые факты, в голове замельтешили одни и те же мысли.

Черт побери, Алан!

Как ты мог так поступить со мной?

С Пэтти? С Полом?

Водопад Мейпл находился на реке Норт-Форк — притоке реки Нуксак, что протекала вдоль автострады Маунт-Бейкер, неподалёку от канадской границы. Направляясь к месту происшествия, Линдси снова стала прокручивать в голове информацию, полученную от диспетчера.

— По словам женщины, она, как ей кажется, увидела труп у подножья водопада. Она напугана. Она не уверена. Возможно, там ничего нет. Вы знаете этот водопад, детектив?

— Там вечно тусуются подростки, — ответила Линдси, завершив разговор просьбой прислать ей кого-нибудь в помощь.

Река Нуксак брала начало на тающем леднике в Каскадных горах. В её верховьях течение было сильное, пенящаяся вода имела цвет почти молочной белизны, но по приближении к заливу Беллингем, в который она впадала, река становилась более спокойной и прозрачной. Одним из самых живописных мест на ней был водопад Мейпл, достигавший в высоту ста футов. Летом и в выходные к нему стекалось много народу — не то, что в будни, особенно после столпотворения в День труда. Это же не Ниагара. Скорее, место паломничества местных жителей, а не приезжих туристов, гоняющихся за завораживающими красотами, хотя пьяные любители селфи из их числа, задавшись целью запечатлеть себя на фоне водопада, бывало, срывались и разбивались насмерть. За последние пять лет три человека погибли, сорвавшись с обрыва. Один подросток из Канады выжил, но теперь до конца своих дней будет делать селфи только в инвалидной коляске.

В общем, место это считалось опасным, но в том, разумеется, и крылся секрет его притягательности. В рекламном проспекте «Откройте для себя Уотком!», выпущенном в том году Управлением города Беллингема и округа Уотком по туризму, водопад даже не упоминался, — чтобы не подвергать людей опасности.

Но к тому времени это умолчание уже не помогало. Проспект «Откройте для себя Уотком!» все равно никто не читал. Информацию о том, чем стоит заняться в округе, люди узнавали в соцсетях.

Как и информацию о том, ради чего стоит умереть.

По дороге от департамента полиции Ферндейла до места происшествия Линдси размышляла о последней нелепой трагедии, думая о том, что подобные инциденты только провоцируют на безрассудство новых смельчаков, желающих попозировать на огромной высоте у края обрыва. Она мчалась вдоль реки. Мимо мелькали деревья, сливавшиеся в сплошную зелёную стену. Без мигалки. Без сирены. Незачем.

Итак, труп. Труп женщины.

Линдси снова взглянула на пустое пассажирское кресло.

— Наверное, кто-то из местных хотел выпендриться перед друзьями, — сказал бы Алан.

— Ты всегда так говоришь, — парировала бы она после продолжительной паузы.

— И всегда оказываюсь прав. Тебе ли не знать, Линдси? Ты же видела меня в деле.

Он засверкал бы в улыбке ослепительно белыми вставными зубами, дожидаясь от неё намеренно неубедительного возражения.

Они имели обыкновение подтрунивать друг над другом, обмениваться колкостями, как это принято у напарников, делающих одно дело, что требует полного контакта.

Алан Шарп в её жизни занимал одновременно место отца и лучшего друга. Его самоубийство, она знала, всегда будет тревожить её, — отчасти потому, что в его поведении она не видела никаких признаков такого поворота событий.

Она не догадывалась, сколь хрупкий он был по натуре и за улыбкой, которая всегда готова была появиться на его губах, скрывал глубокую душевную боль. Алан был предан своей семье и своей работе. Порой, приезжая утром в отделение и залетая в кабинет, Линдси сомневалась, что он вообще с вечера уходил домой. Спрашивать его об этом она давно перестала, так как он неизменно отрицал, что ночевал на работе, — даже когда она обнаружила одеяло и подушку, которые он прятал в шкафу с документацией, что стоял у его письменного стола.

И тем не менее, улыбка никогда не сходила с его лица. Он никогда не выказывал печали. Ничуть.

* * *

Под колесами заскрипел гравий. Линдси на своём служебном внедорожнике въехала на маленькую стоянку и припарковалась возле седана марки «Тойота» — единственного автомобиля, который там находился до её прибытия. Рядом стояла женщина с ребёнком на руках.

— Миссис Джонс? — уточнила Линдси, выбираясь из машины.

— Да, это я, — подтвердила женщина. — Рене.

— Как ваше самочувствие? Такие находки, я знаю, болезненно отражаются на психике. К тому же, вы здесь не одна. — Линдси улыбнулась малышке.

— Я справлюсь, — заверила её Рене. — Но мне надо Карсон отвезти домой. Она должна немного поспать.

— Понимаю. И всё же давайте прогуляемся по тропинке. Вы расскажете мне, что видели. Много времени это не займёт. Я должна зафиксировать, что и как вы нашли. Коронер и криминалисты уже едут.

— Это там. — Рене взглядом показала в сторону водопада. — Она там, внизу. Под водопадом.

— Да, но вы всё равно должны мне показать, — настаивала Линдси. — Может, оставим коляску в машине? Незачем тягать её по той вязкой тропе. — Хотя колёса коляски, как заметила Линдси, уже покрывала короста запекшейся грязи. И чем только думала эта женщина?

Она помогла Рене убрать коляску в багажник «тойоты». Та взяла с заднего сиденья рюкзак-переноску для младенцев, посадила в него девочку.

— Много времени это не займёт, — повторила Линдси. Рене водрузила рюкзак с дочкой на спину. — Просто расскажите, что вы слышали и видели. Когда приехали сюда? Зачем? Изложите самые основные факты. Они нужны мне для отчёта.

Рене закрепила на себе рюкзак и повела детектива по глинистой тропинке.

— Я приехала сюда примерно час назад. Мне нравится здесь гулять. Тут так тихо. Никого нет. Не знаю, мне казалось, здесь так спокойно. А мне нужно было передохнуть.

— Сколько ей?

— Карсон полгодика, — ответила Рене. — Скоро исполнится семь месяцев.

— Красавица она у вас.

Линдси заметила, что сдержанная печальная улыбка на губах Рене постепенно угасала по мере того, как они приближались к водопаду. Слышался грохот воды, низвергавшейся на лежавшие внизу валуны со стофутовой высоты. Сквозь кроны клёнов, образовывавших свод над тропинкой, сочился свет, но потом клёны сменили Дугласовы пихты и плачущие силуэты западных тсуг, и их накрыла пещеристая полумгла. У самой пропасти, где находилась главная смотровая площадка, солнечные блики, озарявшие тропинку, и вовсе исчезли.

— Вы здесь были совсем одна? — уточнила Линдси.

— Да.

— Видели кого-нибудь?

— Нет. — Рене поморщилась, поправляя на себе лямку рюкзака, врезавшуюся в её худенькое плечо. — Я вообще такое увидела в первый раз, — добавила она. — Правда. Лучше б не видела.

Линдси кивнула и несильно сжала локоть молодой женщины. А что тут скажешь?

Они подходили к ревущему водопаду. Линдси обратила внимание на колеи, оставленные коляской, и следы от грязных туфель Рене, отпечатавшиеся на мокрой тропинке. Никаких других следов не было. Её напарник, знала Линдси, стал бы сетовать, что прошедший ночью проливной дождь, смыл все возможные улики. Она поймала себя на том, что думает словами Алана Шарпа, даже голос его звучал в голове.

Пикнул её телефон. Она бросила на дисплей раздражённый взгляд.

Пэтти хочет организовать 17-го скромную панихиду.

Чертово самоубийство. Она сама не своя.

Линдси проглотила комок в горле и снова сосредоточилась на обследовании места происшествия.

Рене остановилась в нескольких шагах от края обрыва. Ещё раз смотреть на тело ей было необязательно.

— Там, — показала она. — Справа.

Затаив дыхание, Линдси посмотрела с обрыва вниз. Казалось, водопад похож на длинную туманную ленту, которая, словно стрела, указывала точно туда, где лежала мёртвая женщина.

Обнаженная мёртвая женщина.

Одежды нигде видно не было.

Линдси сомневалась, что жертва покончила с собой, но точно сказать этого не могла, а опираться на догадки на начальном этапе следствия не имело смысла: ни к чему хорошему это не приведёт. Прежде требовалось собрать вещественные доказательства, установить личность погибшей и причину смерти, поэтапно отследить её передвижения и только потом выдвигать предположения. В этом не было равных Алану. Зачастую он выстраивал версии со сверхъестественной проницательностью.

А значит, пока у неё ничего нет.

Глава 3

Департамент полиции Ферндейла прислал двух сотрудников для оцепления места происшествия. Следом за ними через несколько минут притащились два окружных криминалиста — Тим и Тэм. На их плечи ложилась самая важная часть расследования: сбор вещественных доказательств.

Линдси и криминалисты стали спускаться к тому месту, где лежал труп.

— Мама любит гулять по берегу на Ламми[4], — сказала Тамара Оливер. — Я всегда мысленно морщусь, представляя, как она находит оторванную ногу или труп, принесённые водой из пролива. Несмотря на занятие, которым я зарабатываю на жизнь, мама, в отличие от меня, не выносит вида крови.

— А это точно твоя мама? — съязвил Тим Артур.

— Да, если верить вещественным доказательствам, — парировала она. — Тебе, Тим, наверно, этого не понять, ведь ты воспитывался в семье медиков. Кровь и кишки были излюбленной темой ваших застольных бесед.

— Семейный бизнес. — Тим обнажил в улыбке полный рот зубов.

Линдси с болью и тоской слушала шутливую перепалку криминалистов. Такие же задиристо-дружеские отношения связывали и их с Аланом.

Тэм, словно прочитав её мысли, выразила сочувствие:

— Линдси, мне очень жаль, что Алан погиб. Соболезную.

Известия о трагедиях среди полицейских распространялись со скоростью света.

— Да, — отозвалась она. — Таких, как он, мало.

Они спустились на дно ущелья, где стелился зыбкий туман, и стали пробираться к трупу, который этим утром обнаружила Рене Джонс.

Стоило только подойти к погибшей на двадцать футов, как в нос им ударил едкий запах разлагающегося тела.

— Сними крупным планом, — попросила Линдси.

Тим защелкал цифровым фотоаппаратом, который издавал такие же звуки, что и старинный однообъективный зеркальный фотоаппарат, — для пущего эффекта, разумеется. Линдси недоумевала. Вот зачем, скажите на милость, новые технологии имитируют аналоговый мир? Это же глупо. Сколько раз она говорила Алану, что его традиционный сигнал телефона — обычный звонок — выдаёт его возраст так же красноречиво, как и широкие брюки с защипами, что он обычно носил.

А он в ответ высмеивал её любовь к энергетическим напиткам и бездумному листанию контента в телефоне.

Погибшей на вид было лет двадцать пять, может, меньше. Скончалась она, на первый взгляд, дня два назад: окоченение уже исчезло. Кожа утратила цвет. Женщина была худой, но не из-за недоедания. Татуировки отсутствовали. На теле никаких характерных примет, не считая ссадин в виде полос на спине. Результат падения? Или, может быть, эти повреждения появились раньше? На все эти вопросы коронер даст ответы в своей лаборатории, которая находилась в Беллингеме, в сорока минутах езды от места происшествия.

— Никаких следов, — констатировал Тим, внимательно осмотрев руки погибшей.

— Да, выглядит вполне здоровой. В хорошей физической форме. Волосы недавно подравнивала. Ни одного секущегося конца.

Один из полицейских сверху крикнул, что он обнаружил окурки и мусор.

— Одежды нет, — доложил он.

— Неужели? — отозвалась Тэм.

— Я имел в виду здесь, наверху, — пояснил полицейский, краснея от смущения.

Линдси убрала с шеи жертвы увлажнившиеся от тумана волосы длиной до плеч. Они увидели синяки, указывавшие на то, что девушку, возможно, задушили. Не исключено, что она была мертва до того, как упала на каменистое дно ущелья.

— Расширьте зону поиска, — крикнула она. — Может, что и найдёте.

Тэм отвела Линдси в сторону.

— В голове не укладывается то, что случилось с Аланом. Мы знаем, что вы с ним были близки. Линдс, если вдруг понадобится помощь, обращайся.

В ответ она просто кивнула.

А что тут скажешь?

* * *

Впервые почти за десять лет Линдси предстояло в одиночку распутывать преступление. Прежде с ней всегда был Алан Шарп, — поначалу в роли наставника, затем напарника, потом близкого друга. И наконец — в качестве псевдоотца. Они были как инь и ян, между ними никогда не случалось сколь-нибудь значимых разногласий. Глядя на труп, Линдси знала, что Алан сейчас озвучивал бы десятки версий о том, что могло произойти с Джейн Доу[5]. Те же самые, что мысленно перебирала она сама. Но Линдси слушала бы его, не перебивая, потому как ему нравилось размышлять вслух. Он вовсе не строил из себя умника. Нет. Просто это была его манера. Своеобразный метод обследования места происшествия.

Криминалисты закончили свою работу, и белый фургон коронера, без опознавательных знаков полиции, повез тело в окружной морг.

Линдси последней покинула место происшествия. Она обвела взглядом стоянку, посмотрела на тропу, что вела к водопаду. Она не бывала здесь много лет. Отдалённый гул падающей воды — естественный белый шум — подчеркивал безмятежность окружавшего её безмолвия. Линдси сомневалась, чтобы какая-то женщина сама, раздевшись догола, отправилась по этой тропинке к водопаду и бросилась с обрыва вниз. Никакой одежды поблизости не нашли. И брошенной машины тоже.

Значит, кто-то принёс её туда, бесчувственную или уже мёртвую. И сбросил, словно мусор, на лежавшие внизу мшистые камни.

Глава 4

17 сентября 2019 г., вторник

Деминг, штат Вашингтон

Каменная часовня в Деминге, построенная в 1933 году, недавно была отреставрирована группой горожан, убеждённых в том, что, если старое здание не отремонтировать, оно станет пристанищем наркоманов и подростков-бездельников, которые, за неимением более достойных занятий, будут краскораспылителем рисовать на его стенах всякую дрянь. Вандалы мгновенно бы учуяли дух упадка и разрушили часовню. Никто бы и опомниться не успел.

В тот день после обеда стоянка у церкви и обочины дороги, ведущей к ней, были заставлены полицейскими автомобилями со всего штата Вашингтон. Алан погиб не при исполнении служебного долга, но в академии, расположенной к югу от Сиэтла, на протяжении многих лет он вёл годичный курс по использованию всех возможных ресурсов для борьбы с наркоэпидемией, косившей маленькие городки и сельские поселения. Его внезапная смерть собрала вместе огромное количество молодых людей, которые когда-либо учились у него.

Линдси и её бывший муж Джек сидели во втором ряду, сразу же за женой Алана Пэтти и их сыном Полом. Лейтенант Мэдисон и его многострадальная супруга Пег занимали места в конце того же ряда, довольно близко от них, так что до Линдси доносился табачный дым каждый раз, когда лейтенант затягивался сигаретой.

Впереди на подставке стоял портрет Алана, сделанный для газеты в ту пору, когда ему вручили награду за работу с молодёжью. Увеличенное чёрно-белое фото, выставленное перед теми, кто пришёл почтить память Алана, в полной мере передавало сущность его натуры. Серебристая седина в волосах. Кремнистый блеск в глазах. И улыбка. Улыбка, отбивающая всякую охоту улыбнуться в ответ. Руки сложены на груди — традиционная поза героя. Мужчины в такой позе на рекламных щитах о продаже домов выглядели глупо и нелепо, а вот Алан производил солидное впечатление.

Пол Шарп приобнял за плечи мать, вжавшуюся в церковную скамью со спинкой.

Линдси достала салфетку, внимая пастору. Высокий мужчина в очках с овальными линзами в тонкой металлической оправе, он говорил о загадочности депрессивного состояния и скрытой боли, о том, что любовь, окружавшая Алана, всё равно не сумела бы его спасти.

— Бывают трагедии, причины которых очевидны, — рассуждал пастор. — Например, страшная автокатастрофа. Так вышло, говорим мы. Несчастный случай. Это большое горе, но в подобных ситуациях редко задаются вопросом «Почему?».

Пол при каждом слове, произнесённом пастором, ободряюще стискивал мать за плечи.

* * *

Алан Шарп не был религиозным человеком, — в отличие от жены. Пэтти была воспитана в лютеранской вере, но много лет назад примкнула к евангелической общине, в надежде, что муж будет вместе с ней посещать церковные службы. И он посещал, но лишь от случая к случаю. Для панихиды по мужу Пэтти выбрала часовню в другом городке, отчасти из нежелания встречаться со знакомыми, которые наверняка стали бы задавать ей вопросы, не имевшие простых ответов. Но ещё и потому, что эта старая каменная церковь нравилась Алану.

Год назад они были здесь на свадьбе.

— Здесь хорошо, — отметил он тогда. — В старинной церкви, пропитанной духом истории, куда сильнее ощущается атмосфера подлинной религиозности, нежели в том современном храме-клубе, который мы посещаем.

Пэтти в ответ только улыбнулась.

Сейчас, сидя на церковной скамье рядом с взрослым сыном, слушая речь пастора, который говорил о незнакомом ему человеке так, будто они с ним были близкие друзья, она, как ей казалось, подобно Линдси Джекман, предавалась воспоминаниям — мысленно прослеживала череду событий того утра, когда умер её муж.

Словно смотрела фильм, от которого невозможно оторваться.

* * *

9 сентября 2019 г., понедельник

Ферндейл, штат Вашингтон

Лежа в постели, Пэтти протянула в сторону руку и не нащупала подле себя мужа. Странно. С тех пор, как они с Аланом поженились, за редким исключением она всегда вставала первой. Пэтти спустила ноги на пол, надела халат нелепого розового цвета, что Пол подарил ей в прошлом году на Рождество, и зашлёпала на кухню, думая, что Алан там, читает газету за чашечкой кофе.

Было самое начало шестого утра.

— Алан? — окликнула она мужа.

Ответа не последовало.

Она вставила капсулу в кофе-машину, захлопнула крышку. Пока вода нагревалась до кипения, заваривая кофе, Пэтти пыталась вспомнить, была ли у Алана на этот день намечена ранняя встреча. Точно. Он собирался выпить кофе с Линдси. Но ведь сейчас ещё очень рано. Никто не назначает встречу на столь ранний час. Накануне спать он лёг поздно. Она спросила, всё ли у него хорошо, и он, прижавшись к ней, сказал, что лучше не бывает.

— Просто не спалось.

— Да ты холодный, как лёд, — заметила она.

— Прости. Прости и за это тоже.

Только теперь она задумалась о тех его словах.

Тоже.

За что ещё он извинялся? Что значит «тоже»?

Из чашки с кофе поднимался пар. Пэтти отпила маленький глоток. Слишком горячий. Она обвела взглядом кухню, и заметила, что в раковине посуды нет. Выходит, Алан не заваривал себе кофе. Обычно он споласкивал чашку и оставлял её в раковине, чтобы жена потом поместила в посудомойку. У них это был своеобразный ритуал. Она не могла понять, что её мужу мешает сделать лишний шаг и самому убрать чашку в посудомоечную машину. Может, и убрал. Пэтти проверила посудомойку. Нет, ничего.

Алан по утрам шагу не мог ступить, прежде не подзаправившись солидной дозой кофеина.

Дом у них был не очень большой. По пути на кухню она прошла мимо его пустого кабинета. Пэтти постояла в гостиной. Из гаража доносился шум.

Рокот включенного двигателя.

О, подумала она, так он как раз уезжает.

* * *

Она распахнула дверь в гараж, и в лицо ей ударили клубы вонючего дыма. Чашка выпала у неё из рук, горячий кофе обжог ногу. Она вскрикнула. Только не это! Должно быть, у Алана случился сердечный приступ или ещё что-то. Отворачиваясь от дыма, она наощупь стала искать кнопку, чтобы открыть ворота гаража. Нашла. Ворота начали подниматься, выхлопные газы выветривались из помещения. Когда дым рассеялся, Пэтти поняла, что это никакой не несчастный случай.

От выхлопной трубы в окно со стороны пассажирского сиденья тянулся тёмно-зёленый садовый шланг, плотно зажатый стеклом.

Снова вскрикнув, она кинулась к дверце со стороны водителя. Через стекло разглядела Алана, уронившего голову на руль.

— Господи, только не это. Алан, что ты наделал? — запричитала она.

Пэтти принялась судорожно дёргать ручку дверцы, пытаясь её открыть. Та была заперта. Она пошла вокруг машины, пробуя открыть другие дверцы. Голова кружилась. Пэтти откашливалась, силясь изгнать из лёгких угарный газ. Она бросилась назад в дом, с полки у холодильника схватила телефон и запасные ключи от машины.

Кашляя в трубку, назвала свое имя. Служба «911» записала свой разговор с ней.

Пэтти: Это Пэтти Шарп. Помогите. Думаю, мой муж сильно травмирован или, может быть, умер. Господи, скорее, прошу вас. Мой адрес: Семьяму-Вей, 589. Его зовут Алан Шарп. Он служит в департаменте полиции Ферндейла, детектив. Скорее!

911: Пэтти, успокойтесь. «Скорая» уже едет. Будет через четыре минуты. Расскажите, что случилось.

Пэтти: Я обнаружила его в гараже. Мотор включен. Шланг… [Кашель, всхлипы, пиканье автомобильного брелока]. Господи, Алан, нет…

911: Пэтти? Пэтти?

[Приглушенный шум].

Пэтти: [Кашляя]. Да, я вас слышу.

911: Пэтти, покиньте гараж. Немедленно. Иначе отравитесь угарным газом. Вы это понимаете?

Пэтти: Да. Только это я и понимаю. О боже, Алан. Почему это случилось? Почему?

[Приближающийся вой сирены машины «скорой помощи»].

911: Пэтти, «скорая» уже на месте. Не кладите трубку, пока не увидите медиков. Надеюсь, ваш муж поправится. Держитесь, Пэтти.

Пэтти: Спасибо.

* * *

17 сентября 2019 г., вторник

Пэтти Шарп сидела на церковной скамье и, предаваясь воспоминаниям, одновременно думала, что ей следует рассказать о том утре. Не навредит ли это? Не вызовет ли вопросы, на которые она не хочет отвечать?

В общем, все как в кино.

Глава 5

17 сентября 2019 г., вторник

Ферндейл, штат Вашингтон

Во дворе дома Шарпов поставили столы, застеленные бледно-розовыми скатертями. Вовсе не потому, что это был любимый цвет Алана. Бледно-розовые скатерти были куплены для вечеринки, которую Пэтти организовывала для одной беременной женщины из их религиозной общины по случаю скорого рождения её ребенка, и часть из них не была использована.

По окончании панихиды все, кто присутствовал на церемонии, отправились на поминки в дом Шарпов. Пэтти и Пол, стоя у входа, встречали прибывающих словами благодарности.

Говорил один Пол. Его мать стояла рядом, обхватив себя руками. Её била дрожь.

— Мы с мамой искренне вам признательны, — повторял он срывающимся голосом. — Не забывайте говорить близким, что вы их любите. Как знать, может, другого шанса и не представится.

Дом превратился в движущуюся массу воспоминаний и соболезнований, которая ширилась и сжималась каждый раз, как открывались двери. Гости делились на две категории. Одни выстроились в очередь, чтобы выразить сочувствие вдове и сыну. Молчаливые, неподвижные, они стояли, силясь подобрать добрые слова, которые смягчили бы боль утраты. Другие толпились вокруг классического современного обеденного стола, уставленного блюдами с нарезкой комнатной температуры и горшочками с застывшей запеканкой из овощей и мяса — скорбной пищей для поминовения усопшего.

* * *

Позже Линдси нашла Пэтти в кухне. Та облила чем-то своё голубое платье и теперь пыталась стереть пятно. Пэтти была крепко сбитая женщина около пяти футов ростом; её отличал консервативный подход к жизни. Занимаясь стряпней, она обязательно надевала фартук, и по привычке вырезала из журналов скидочные купоны. Делала она это вовсе не из экономии, а неосознанно: срабатывала мышечная память о детстве, проведённом в бедности. Алан каждую неделю приносил на работу лишние купоны.

— Помочь? — спросила Линдси.

Жена Алана наконец-то взглянула на неё. Глаза у Пэтти были опухшие, макияж, что она утром аккуратно нанесла на лицо, перекочевал на салфетку.

— Мне никто не в силах помочь, Линдси.

— Ты всегда можешь на меня положиться.

— Да, наверное. — Тон у Пэтти был невыразительный, пожалуй, даже немного пренебрежительный.

Слова Пэтти уязвили Линдси. Привели в смятение. Неужели Пэтти хотела её обидеть?

— Что происходит? — спросила Линдси, ближе подходя к ней.

Пэтти отступила на шаг. Положив губку, которой оттирала пятно, сказала:

— Послушай, я вовсе не злюсь на тебя.

Именно что злишься, заключила Линдси.

— Тогда в чём дело? Я ведь хочу помочь.

— Алана больше нет. Он покончил с собой. И я понятия не имею, что толкнуло его на этот шаг. Да, меня переполняет гнев. И, если честно, Линдси, я завидую тебе, ведь ты, скорей всего, знала его лучше, чем я.

— Я не знаю, почему он на это решился, — отвечала Линдси. — Ничто не предвещало этой трагедии. Алан был счастлив. Он любил тебя и Пола. Я тоже в полнейшем недоумении.

— Ты проводила с ним больше времени, нежели я.

— Он любил тебя, Пэтти. Что ещё случилось?

Пэтти посмотрела на испачканное платье.

— Вот, не могу вывести это чёртово пятно. Алану нравилось это платье, потому я сегодня и надела его. А теперь оно испорчено.

Пэтти не шла на откровенность.

— Налить содовой? — предложила Линдси.

— Нет, лучше «7Up».

Женщины улыбнулись, качая головами.

Линдси обняла Пэтти. От жены Алана, теперь его вдовы, пахло духами с неярко выраженным древесным ароматом. Шею её обвивала двойная нитка коралловых бус — сувенир с Гавайев, куда они с мужем ездили на годовщину своей свадьбы. Серебряная застежка сдвинулась чуть вперед. В любой другой день Линдси не преминула бы указать ей на это.

Но не сегодня.

Вместо этого она сказала:

— Вот, честно, не знаю, как я буду обходиться без него.

— Он относился к тебе, как к дочери, — произнесла Пэтти.

— Спасибо. Я искренне тебе сочувствую.

* * *

Пэтти успокоилась и села во дворе, ковыряясь в тарелке. Время от времени кто-нибудь из гостей представлялся ей. Она благодарила их за то, что пришли на поминки. Пэтти больше не плакала. Понимала, что должна каким-то образом принять тот кошмар, в который со смертью Алана превратилось её существование.

Конечно, их совместную жизнь, бывало, омрачали тревога или депрессия, но так сразу и не вспомнишь эти моменты. Окружающим Алан представлялся озорным бесшабашным человеком, несмотря на невесёлый характер его работы в качестве детектива. А он был одержим своей работой. Порой она видела, как муж сидел в своём кабинете, просматривал следственные материалы, потягивая виски из бокала, который он время от времени наполнял. Изучая какое-нибудь дело, что-то бормотал себе под нос, иногда заплетающимся языком. Она знала, что в это время лучше к нему не подходить, не заглядывать в документы, что лежали перед ним. Один раз она допустила такую ошибку и потом уже не могла стереть из памяти образ маленького мальчика с каштановыми волосами, обезображенного сигаретами матери, которая выжгла на его теле рисунок в виде Малой Медведицы. Она охнула в ужасе, Алан резко развернулся к ней лицом в своём вращающемся кресле.

— Дорогая, — сказал он, — не надо подходить близко. Не надо тебе это видеть.

— Да, ты прав, Алан, — согласилась Пэтти, отступая к двери. — Не надо. Скажи, что с этим мальчиком? — Она была не в силах оторвать взгляд от бедра ребёнка. Ожоги ему нанесли в таком месте, где их никто не мог видеть.

Изощренная пытка, о которой посторонние не должны знать.

— Его отдали на воспитание в другую семью, — ответил Алан, убирая материалы дела с глаз жены. — С ним всё будет хорошо.

Со своего места у выхода Пэтти увидела пометку на папке: дату и одно единственное слово, написанное в верхней части фото.

Убийство.

* * *

На долю Линдси тоже выпало горе. Вскоре после того, как она поступила на службу в департамент полиции Ферндейла, её мать умерла от рака груди. Смерть мамы перевернула всю её жизнь, но она хотя бы знала, что это несчастье произойдет. У них с мамой бывали и радостные моменты, когда они размышляли о будущем и смеялись над событиями прошлого. Пэтти и её сын были лишены такой возможности.

Ещё вчера Алан был жив, а сегодня его уже нет.

Линдси нашла Пола. Тот стоял в углу с маленькой тарелкой в руках. К еде, что была на ней, он почти не притронулся, как и Линдси — к своей.

— Папа даже не догадывался, что его любят так много людей, — произнес Пол.

Линдси взяла туго свёрнутый рулетик из салями и проволоне, чем-то напоминавший сигарету. Ей хотелось закурить. Пока делаешь затяжку, можно подумать, что сказать, если с ходу не находится нужных слов.

— Хороший он был человек, — отозвалась она. Банальнее фразы не придумаешь. Но это всё, что пришло ей на ум.

Полу было двадцать лет. Широкоплечий парень с резко очерченным подбородком, словно вырубленным из камня. Глаза тёмные, как у отца. Он и красив был, как отец, только по-другому. За последние лет десять, отметила Линдси, мужчины взяли моду выставлять напоказ свою мужественность. Бритые. Мускулистые. Дерзкие.

Пол был славный парень.

Чуткий.

— Такого напарника, как твой отец, у меня никогда не будет. Мне всегда его будет не хватать.

— Да, — кивнул Пол. — Он был замечательный человек. Доброе сердце.

Линдси проглотила последний кусочек своей колбасно-сырной сигареты.

— Просто в голове не укладывается, — сказала она, глядя на стол с фотографией его отца, жетоном и наградами Алана.

— Да. У меня тоже.

Какая-то женщина подошла к Полу, чтобы выразить свои соболезнования, и Линдси поспешила прочь.

Я помогла бы тебе, Алан.

Глава 6

В тот вечер, когда Линдси закрыла за собой дверь своего дома на Олдер-Вей, её встретило ощущение пустоты. Тишина царила в маленьком коттедже, который достался ей после развода. В тридцать пять лет она не имела ни мужа, ни детей. Не сказать, что она была повенчана со своей работой, но, в действительности, она жила и дышала только тем, что извещало о преступлениях — телевидение, книги, подкасты, — и затруднилась бы назвать, какое у нее хобби и, тем более, страстное увлечение.

Линдси положила программку панихиды на кухонный стол и достала из холодильника ледяное пиво. Она воспитывалась в большой семье, где было принято умерших поминать спиртным. На поминках в доме Алана ей хотелось выпить.

Линдси села за кухонный стол, старый стол в стиле пятидесятых годов. Чтобы он не шатался, под одну ножку она подложила сложенную салфетку. Линдси стала просматривать сообщения в телефоне.

После панихиды Джек не поехал с ней на поминки, но прислал несколько сообщений.

Алан был отличный парень.

Мне он всегда нравился.

Мне жаль, что на тебя это всё свалилось.

И ещё: детка, я скучаю по тебе.

Линдси глотнула пива. С Джеком она рассталась более года назад. Он работал на целлюлозно-бумажном комбинате в Беллингеме, где занимал должность руководителя среднего звена. Оригинальностью он её не удивил. Это было столь очевидно, что вспоминать стыдно. Началось всё с того, что человек, которого она любила — с которым состояла в браке шесть лет, — по достижении сорока лет вдруг превратился в классический образец мужчины, переживающего кризис среднего возраста. Он зачастил в тренажерный зал. Потом у него появилась новая одежда по рекомендации какого-то стилиста из Интернета. Потом ни с того ни с сего он стал душиться одеколоном.

Кто этот человек?

По этому поводу Линдси недоумевала дольше, чем следовало, пока наконец-то не возник резонный вопрос.

Кто та другая женщина?

Как оказалось, тоже классический вариант. Двадцать пять лет, стройная, красивая, обожает его. К тому же, его секретарша. Линдси старалась давить в себе ненависть к ней. В конце концов, изменяла не она, а муж. Одному богу известно, что он говорил об их браке своей новой возлюбленной, когда проводил с ней время в мотеле «Шангри-Ла» на Сэмиш-Вей.

Господи, какой позор!

— Джек, ну ты даешь! «Шангри-Ла»? Ты что — жалкий студентишка, у которого нет кредитной карты?

— Линдси, не будь такой злой.

— А ты не будь дураком, Джек.

— Прости, Линдси, — сказал он, когда она спросила его в лоб. — Мне очень жаль. Честно. Я не хотел, чтобы так получилось. Само собой вышло.

Линдси не плакала. Её разъедал гнев. И стыд: об измене мужа она узнала последней. Она даже голос не повысила.

— Само собой ничего не случается, Джек, — наконец сказала она ему. — Всё происходит по воле людей. Ты допустил, чтобы это произошло. А причину я даже знать не хочу. Мне это неважно. Всё это затеял ты сам.

— Тебя почти никогда нет дома, — заявил он. — Мне было одиноко.

— Джек, ты это серьезно? Ничего другого я и не ожидала услышать. Это меня не бывает дома? Я не разъезжаю по конференциям. Хотя теперь мне понятно, что тебя манило в командировки. Да, я много работаю, делаю нужное дело, но при этом не торчу на работе столько, сколько ты. Поправка: я думала, что ты там работаешь.

— Вообще-то я работал, — возразил Джек.

— Я не собираюсь с тобой спорить. Ты думаешь, что полюбил другую женщину. Прекрасно. Значит, нашему браку конец. Я даже не буду пытаться его спасти. Не могу. Измена есть измена.

— Я боялся, что твоя реакция будет куда хуже, — произнес он.

Линдси хотела сказать мужу, что она всё ещё его любит, что она потрясена и готова отдать что угодно, лишь бы этого разговора никогда не было. Не сказала. Она нарастила на себе защитный панцирь, под которым обычно прятала свою ранимость. А ему открыла душу. И это было больнее всего. Он же знал, какая она. И всё равно обидел.

— Той девице, с которой ты закрутил роман, на тебя плевать, — заметила Линдси.

— Ее зовут Уиллоу. — Джек встал, собираясь уйти. Уиллоу. Ну и имечко! — Мне жаль. Я никогда не ставил перед собой цель причинить тебе боль, Линдси. Мы с Уиллоу любим друг друга. Хотим жить вместе. Может быть, на Бали или ещё где-нибудь.

На Бали? Кто этот незнакомец?

Линдси метнулась к выходу, повернула ручку двери и распахнула её.

— Уходи, — отчеканила она, не глядя на мужа.

И он ушел. По крайней мере, так обстояли дела до тех пор, пока Уиллоу не решила, что она больше не любит Джека и не хочет жить на Бали. Это случилось две недели назад. Она написала Джеку прощальную эсэмэску и исчезла. Джек, по словам их общих друзей, был ошеломлён. Такого исхода он не предвидел. Уиллоу была девушка его мечты, его фантазия, внезапно воплотившаяся в реальный образ. Идеальная эскортница, смотрит в рот своему патрону. Безукоризненно ухоженная, с гладкой белой кожей, она говорила Джеку, что он — великолепный любовник, лучше у неё никогда не было.

Что, кроме него, ей никто не нужен.

А потом нашла нового.

Любовный роман Джека имел столь же предсказуемо неизбежный невразумительный конец, как и вся траектория его кризисного периода. Линдси Джек сказал, что чувствует себя идиотом, и у неё возник вопрос: знает ли он, что все друзья и знакомые тоже считают его дураком? Он снял квартиру в центре города, прямо над итальянским рестораном, и теперь каждое утро, когда являлся на работу, от него пахло оливковым маслом и чесноком. Уиллоу, к её чести, не была интриганкой. Она не докладывала всем и каждому об их отношениях, подчёркивая, что это идет вразрез с правилами компании.

А могла бы.

Джек был ей настолько безразличен, что она сразу про него забыла. Правда, Уиллоу перешла на другую должность — секретаря-референта директора комбината. Все сотрудники считали это серьёзным повышением. Кроме того, директор был холост.

Вечером после панихиды и поминок, сидя в темной кухне с очередной банкой пива в руке, Линдси и не думала предаваться сожалению. Алан был для неё той жилеткой, в которую она выплакивала свою боль. И он сказал ей: если хочешь простить мужа, прости.

— Какое бы решение ты ни приняла, — добавил он, — пойми одно: как раньше уже не будет. До конца жизни ты будешь задаваться вопросом, правильно ли ты поступила. И не сумеешь прятать свои чувства. Они всю душу тебе изъедят. Поверь мне.

В ту пору она не сомневалась в правоте его слов. Теперь, когда вспоминала тот его совет, что-то не давало ей покоя. Поверь мне. Что Алан имел в виду? Что у них с Пэтти были проблемы? Или он намекал на что-то другое?

* * *

Линдси спала на той же половине кровати, что и всегда, хотя в свое время упрекала Джека за то, что он занял сторону у окна. Летом ветерок обдувает. Зимой луна светит. Она легла в постель, чувствуя себя одинокой, как никогда. Более одинокой, чем в ту пору, когда умерла её мать. Закрыв глаза, Линдси прокручивала в уме события дня. Потом вспомнила тот день, когда Пэтти обнаружила Алана мертвым в гараже. Потом копнула ещё глубже: за неделю до гибели в кафе «Голландец» Алан был сам не свой. На её вопрос он ответил: ничего особенного.

— Так, пустяки.

Она воздержалась от выпытывания подробностей, пока они стояли в очереди за кофе. Хотела, чтобы он сам нарушил молчание и объяснил. Но Алан сменил тему.

— Линдси, возьмешь мне кофе, ладно? — Он вручил ей десять долларов.

— Не надо, — отказалась она, возвращая ему деньги. — То есть, да, возьму, конечно. Моя очередь платить.

— Спасибо, — поблагодарил он, направляясь к выходу.

Двигаясь в очереди, Линдси в окно заметила Алана на улице. Он стоял на тротуаре у своей машины и говорил с кем-то по телефону. В следующую секунду она отвернулась. Ей казалось, она увидела то, что не предназначалось для её глаз. Выражение лица у него было необычное.

Он был возбужден или взволнован?

Трудно сказать.

Лежа в постели с закрытыми глазами, Линдси анализировала тот случай. Может, это как раз и был тот «звоночек», который она проигнорировала. Теперь она жалела, что не спросила Алана, с кем он тогда говорил по телефону. Он был очень скрытен относительно своих «пустяков», и ей не хотелось отталкивать его. Она его уважала. Восхищалась им. Линдси понимала: желание помочь может быть воспринято как назойливость и любопытство. Она повернулась на бок и упёрлась взглядом в подушку — в ту самую, на которой спал её бывший муж. Она поменяла положение и укрылась одеялом.

Когда она поинтересовалась у Алана, что случилось, он извинился за свою необычную замкнутость.

— Да так, думаю о том, о сём, — объяснил Алан.

Теперь она понимала, что те его слова знаменовали конец, как засевшие в памяти последние строчки прочитанной книги.

Если бы она проявила настойчивость, может, удалось бы его спасти?

Линдси знала, что это бессмысленная игра разума, которую она вела сама с собой. Ответов про Алана, она, должно быть, никогда не узнает.

А вот о гибели девушки, обнаруженной у водопада, должна узнать всё.

Глава 7

11 сентября 2019 г., среда

Ферндейл, штат Вашингтон

Стол напротив Линдси по другую сторону прохода служил постоянным напоминанием.

Наставника, который был ей надежной опорой, больше нет.

Убийство девушки, обнаруженной у водопада Мейпл, ей предстоит расследовать в одиночку.

Линдси посмотрела на часы и приступила к работе. Во второй половине дня в офисе коронера округа Уотком, в залитой флуоресцентным светом прозекторской с облицованными плиткой стенами, будет произведено вскрытие погибшей. Изучив сводки происшествий, она составила список пропавших женщин в возрасте от пятнадцати до сорока лет. Некоторые весьма отдаленно подходили под описание жертвы, но несколько точно ему соответствовали. Линдси проверила район вокруг места обнаружения трупа девушки, уточнила, откуда поступили звонки о пропавших женщинах. Как минимум, шесть из них соответствовали данному случаю, но на самом деле это ничего не значило. Некоторые убийцы, начитавшись в Интернете статей о работе полиции и насмотревшись криминальных телесериалов, научились заметать следы и действовали грамотно и аккуратно.

По мнению Линдси, существовало три главных правила, которых придерживался опытный убийца: держи рот на замке; не оставляй на теле жертвы собственный биологический материал — жидкости, ткани, скрытые отпечатки; и, наконец, никогда не бросай труп рядом с собственным домом.

Каждый из этих принципов имел важное значение, и вкупе они давали тройную гарантию безнаказанности, провоцируя на новое убийство.

К ней в кабинет заглянул лейтенант Мэдисон.

— Есть новости по жертве с водопада Мейпл?

Линдси сообщила лейтенанту, что вскрытие Джейн Доу назначено на вторую половину дня и она будет докладывать ему обо всех предварительных результатах.

— Я нашла несколько возможных кандидатур. — Линдси показала на список пропавших женщин на мониторе своего компьютера. — Через несколько часов у нас будет более точная информация. Я также проверяю сведения о насильниках: кто недавно освободился и так далее. Мы поймем, где копать, как только выясним, откуда она.

— И где её убили, — добавил лейтенант Мэдисон.

— Это тоже.

Лейтенант посмотрел в сторону стола Алана.

— Надо его личные вещи собрать. Пэтти наверняка захочет их взять. — Его взгляд заскользил по коллекции фигурок бейсболистов «Маринерс»[6] с большими головами, которую собирал Алан, по благодарностям в чёрных рамках за отличную службу в полиции, среди которых была наградная фотография за работу со школьниками. Рядом с телефонным аппаратом стояла семейная фотография Шарпов — Алан, Пэтти и Пол.

— Я соберу, — вызвалась Линдси.

— Соберёшь?

— Соберу. Лучше я сама.

После ухода лейтенанта Мэдисона Линдси распечатала список фамилий пропавших женщин и, отложив его в сторону, стала искать коробку для вещей Алана. Не найдя таковой, она решила приспособить для этого мусорную корзину бронзового цвета, что стояла у стола Алана. Конечно, не самая достойная ёмкость для его вещей, но Алан, наверняка, посмеялся бы на сей счет. На самый низ она в два яруса плашмя уложила бейсболистов. Последним — Итиро Судзуки, любимого игрока Алана.

— Мне нравится этот парень, — как-то сказал Алан, — но, чёрт возьми, он уже десять лет живет здесь, мог бы за это время выучить пару слов по-английски. С его-то деньгами он мог бы нанять десять репетиторов по языку.

— Может, он не хочет учить английский, — заметила Линдси.

— Не надо мне заливать про политкорректность, — отмел её возражения Алан. — Он должен учить английский. Тут даже спорить нечего.

Линдси выдвинула верхний ящик рабочего стола Алана и перебрала его содержимое: чеки, коллекция бумажных подставок под бокалы пива, всякая всячина. В небольшом конверте лежали две флэшки. Пэтти, она знала, не выносила ужасов, коими зачастую сопровождалась их работа, поэтому Линдси отложила флэшки в сторону: сдаст в архив, где их просмотрят и затем либо уничтожат, либо внесут в базу данных. Алан был умный, чудесный человек, но очень уж неаккуратный.

На самый верх в корзине Линдси поместила благодарственные письма и семейную фотографию Шарпов. Снимок был сделан на гавайском пляже, когда Пол ещё был долговязым подростком. Низко стелющиеся лучи уходящего на запад солнца омывали их золотисто-персиковым светом. Алан с восторгом рассказывал о той поездке, говорил, что они с Пэтти мечтают побывать там ещё раз.

— Может, на следующую годовщину нашей свадьбы.

* * *

Снова хлестал дождь. «Дворники» с трудом справлялись с потоками воды, заливавшими лобовое стекло внедорожника Линдси. Она ехала по автостраде из Ферндейла в Беллингем. Процедура вскрытия трупов никогда не вызывала у неё отвращения. Возможно, это было профессиональное качество, либо она от рождения была невосприимчива к мерзостям, при виде которых другие бежали в туалет. Точного ответа Линдси и сама не знала.

Она включила радио, прослушала новости. Про водопад Мейпл в них не упоминалось. Неудивительно: радиостанция и газеты донельзя сократили свои штаты. Соответственно любая мало-мальски интересная история сначала попадала в соцсети, где о ней писали полуправду и тут же переключались на другую сенсацию, чтобы «заработать» кучу «лайков», привлечь как можно больше подписчиков. Любые сведения о происшествиях распространялись стремительно, словно вирус.

Она миновала дом в центре города, где теперь жил её бывший муж, и въехала на парковку рядом с офисом окружного коронера. Едва она вылезла из машины, к ней подвалил бездомный.

— Я перечисляю деньги непосредственно в фонд продовольствия для бедных или в приюты, — сказала Линдси, взмахом руки отсылая его прочь. — Окажите себе услугу: обратитесь туда. Незачем жить на улице.

Он показал ей неприличный жест и исчез в подворотне.

Линдси вошла в здание, позвонила в домофон и сообщила о своём прибытии.

— Дарлин меня ждет, — добавила она.

— Хорошо, входите, — ответила вахтерша, и дверь со щелчком открылась.

В кабинете её ждала, должно быть, самая красивая женщина во всем округе Уотком — в медицинской униформе, с волосами, собранными в пучок на затылке. Красивая и очень умная.

Дарлин Ватанабе подняла глаза от чашки кофе и глянула на свои наручные часы «Картье». Вдобавок ко всем своим достоинствам она была ещё и богата, поскольку происходила из семьи, которая нажила большое состояние, успешно ведя бизнес в разных отраслях экономики — от сельского хозяйства до сферы современных технологий.

— Точно вовремя, детектив. Что ж, давайте посмотрим, что поведает нам Джейн Доу. Она уже на столе, попробуем узнать, как она оказалась на дне ущелья. И кто она такая. Во всяком случае, я на это надеюсь. Но прежде примите мои соболезнования. Мне очень жаль, что так вышло с Аланом.

* * *

Надев бледно-голубой халат, Линдси стояла у секционного стола и наблюдала, как патологоанатом обследует тело мёртвой девушки. Она взяла за правило присутствовать при вскрытии погибших жертв, смерть которых она расследовала. Но не потому, что ей это нравилось. Отнюдь. Линдси считала, что несчастные заслуживают уважения и их не должны рассматривать только как источник улик совершенного преступления, хотя в конечном итоге всякий, кто попадал на секционный стол в прозекторской доктора Ватанабе, определённо относился именно к этой категории. А ведь незадолго до этого тело на столе из нержавейки было для кого-то ребёнком, мужем, женой, братом или сестрой… в общем, выступало во множестве ипостасей, что отведены живым.

Доктор Ватанабе, как того требовал протокол, методично документировала всё, что видела, время от времени перемежая свои наблюдения замечаниями, не относящимися к делу.

— Крайняя степень разложения. Смерть наступила несколько дней назад.

— Возраст: восемнадцать — двадцать два.

— На здоровье не жаловалась.

— Еще не была в новом тайском ресторане на Рейлроуд?

— Зубы идеальные. Наверняка наблюдалась у ортодонта. Не уличная девица.

— На запястьях синяки. Когда появились, определить трудно.

— Признаков изнасилования нет. Но, учитывая степень разложения, соскоб обязательно возьму.

— Очень рекомендую. Лучшее сатэ во всем штате.

Слушая патологоанатома, Линдси составляла портрет погибшей девушки. Та вряд ли относилась к какой-либо группе риска и была замешана в чем-то противозаконном. В последние годы в Беллингеме наблюдался наплыв приезжих бездомных, среди которых были распространены наркозависимость, алкоголизм и психические заболевания.

— Признаки употребления наркотиков? — спросила Линдси.

— Внешне не обнаружила. Дождемся токсикологической экспертизы. — Доктор Ватанабе, помедлив несколько секунд, направила луч на шею девушки, которую обвивала цепочка синяков в форме следов от пальцев.

Руки убийцы.

Линдси ждала заключения доктора Ватанабе.

— Следы удушения руками.

— Я еще на месте происшествия обратила внимание на эти синяки, — сказала Линдси.

— Отлично, детектив, — похвалила доктор Ватанабе, причем без всякой иронии в голосе. Она высказывалась прямо и точно, испытывала сострадание к жертвам преступлений. Полная противоположность своему предшественнику. Тот вечно кичился своими глубокими познаниями и не любил возиться с погибшими в ДТП.

— Какой смысл их вскрывать? Попали в аварию и погибли. Всё, точка.

— Доктор, по-вашему, она была жива, когда её сбросили с обрыва? — спросила Линдси.

Доктор Ватанабе посмотрела на неё через лицевой щиток.

— Сдается мне, что все эти царапины и ссадины нанесены посмертно. Крови мало. А это, как вам, полагаю, известно, указывает на то, что она была уже мертва, когда ударилась о дно ущелья.

Патологоанатом сделала Y-образный разрез, вскрывая тело. Линдси отвернулась. Это единственная часть процедуры — да еще визг пилы «Страйкер», вгрызающейся в череп, — которая нервировала Линдси. Наблюдать за тем, как взвешивают и измеряют внутренние органы, было менее отвратительно. Самое жуткое — вскрытие трупа и визг пилы.

Стала сочиться кровь, и патологоанатом всё так же невозмутимо вставила отсасыватель, направляя все жидкости, что оставались в трупе, в сточный желобок — неглубокую канавку по периметру стола.

— Простите, детектив, но зрелище неприглядное. Падение с большой высоты. Ребра сломаны. Все органы всмятку, будто их пропустили через блендер.

Линдси кивнула.

— Куда-нибудь планируешь поехать на отдых? — спросила доктор Ватанабе.

— Пока нет.

— Слышала, Джека уже бросила его подружка?

— Да.

— Ну и дебил.

С этим Линдси не могла поспорить.

— Подъязычная кость сломана, — продолжала патологоанатом. — Сначала задушили, потом скинули.

— Её волокли. Грязь на пятках, — заметила Линдси.

— Молодец, внимательная, — кивнула доктор Ватанабе.

Процедура вскрытия приближалась к завершению. Патологоанатом фотографировала всё, что исследовала, взвешивала каждый орган и наговаривала подробности в микрофон, что свисал с потолка над столом. Наблюдая за её действиями, Линдси мысленно сравнивала внешние данные пропавших девушек, которых она отобрала из сводок происшествий. Одна из них, имевшая тот же рост — 5 футов 5 дюймов[7] и тот же вес — 108 фунтов[8], что и убитая с водопада Мейпл, скорее всего, сейчас и лежала перед ними на секционном столе.

Позже в тот же день доктор Ватанабе подтвердила — сравнив зубную формулу трупа с данными медицинской стоматологической карты, хранившейся в одной из частных клиник Эверетта, — что убитой является Сара Бейкер, студентка университета Западного Вашингтона, об исчезновении которой заявила её соседка по квартире.

Глава 8

В самом начале одиннадцатого утра Линдси Джекман стояла перед дверью квартиры на нижнем этаже в одном из старых домов на Норт-Форест-стрит в Беллингеме. Молодая женщина, вышедшая на её стук, не дала ей вымолвить ни слова.

— Я знала, что это Сара, — с ходу выпалила она.

— Вы её соседка? Зоуи?

— Да. Зоуи Кармайн.

Линдси представилась.

— Это я сообщила об её исчезновении, — доложила Зоуи. — И университетской полиции, и Беллингемской. С ней точно что-то случилось, сказала я им. Она была не из тех девчонок, что вечно где-то пропадают. Смоются куда-нибудь, не говоря дурного слова, а потом ищи-свищи. Она была совсем не такая.

— Можно войти?

Зоуи, миниатюрная брюнетка с зелёными глазами и длинным узким носом, жестом пригласила Линдси в квартиру. На девушке были потертые джинсы и белый топ, придававшие ей богемный вид, что еще более подчеркивали украшения, которые она надела. Серебряные серьги размером почти что с китайские колокольчики, едва не касались ее плеч. Сама Линдси с трудом выносила даже «гвоздики» в ушах, а такие большие серьги уж точно свели бы её с ума.

— Я увидела в «Фейсбуке»! — вскричала Зоуи, едва закрылась входная дверь. — Девушка с водопада Мейпл. Это Сара! Она правда умерла, да?

— Мне очень жаль, Зоуи, — произнесла Линдси, стараясь успокоить её. — Для вас это ужасное потрясение. Я намерена выяснить, как это случилось. Ради вас. Ради Сары. Переведите дух. Расскажите о ней. Когда вы видели её в последний раз?

Они сели рядом на старом диване, застеленном красно-зелёным стеганым покрывалом. До Рождества оставалось еще несколько месяцев, а диван для гостей уже готов.

Зоуи, спрятав лицо в ладонях, зашлась плачем, который разносился по всей комнате. Её безобразные судорожные всхлипы, вызванные страшным потрясением, исходили из самой глубины разбитого сердца.

— Мне очень жаль, — повторяла Линдси, с озабоченностью в лице склоняясь к девушке.

Зоуи уронила руки на колени и посмотрела на Линдси. Её глаза заволакивала пелена слез, рот был приоткрыт.

— О боже, — произнесла она, и слезы потекли по её щекам, капая ей в рот. — Детектив, что с ней случилось?

— Мы точно не знаем.

И это чистая правда.

— Она попала в аварию?

Их диалог напоминал игру «20 вопросов», на которые всегда даются односложные ответы.

— Нет, — ответила Линдси.

— Её убили! — вскрикнула Зоуи. — Убили! О боже. Какой кошмар!

— Мне очень жаль, — снова повторила Линдси.

И изменить ничего уже нельзя.

— Мы с Сарой знакомы с детства. Она была моей лучшей подругой. Я знала: с ней что-то стряслось. Знала. Но убийство? Кому понадобилось убивать такую девушку, как Сара? Она же ко всем хорошо относилась.

Линдси дала Зоуи выплеснуть свои эмоции, а затем мягко, наводящими вопросами стала выпытывать у неё информацию о Саре.

Обе девушки выросли в Эверетте. Сара была единственным ребенком в семье, её воспитывала тетя. Когда обеим исполнилось по четырнадцать лет, семья Зоуи поселилась по соседству с Сарой.

— Её родители умерли. — Зоуи поискала вокруг салфетку и, в конце концов, взяла бумажное полотенце. — Мы были как сестры. Мне нужна была сестра. Я была старшей в семье. У меня четыре брата. Мы все спали в одной комнате — куча мала.

— Наверно, она тяжело переживала смерть родителей, — произнесла Линдси.

— Не то слово. Очень тяжело. Никак не могла смириться. Особенно со смертью мамы. Постоянно говорила об этом.

Линдси подождала, пока Зоуи высморкается, и продолжила расспросы.

— Расскажите, как она пропала.

— В воскресенье мы пошли на рынок, довольно поздно. Последний раз, когда я её видела, она рассматривала какие-то серьги у одного из торговцев. Я болтала с одним парнем, а потом…

Зоуи умолкла.

— Что потом?

— Она исчезла. Исчезла и всё.

— Вы видели, как это произошло?

— Нет. Я подумала, что она вернулась домой. Разозлилась на меня за то, что я болтала с тем парнем. Или еще за что-то. У неё так бывало. Не то чтобы она злилась. Раздражалась.

— Вы звонили ей или, может, отправили сообщение?

— Да сразу же. А она не ответила. Вот я и забеспокоилась. На неё это было не похоже. Она постоянно держала телефон при себе. В руке. Даже не в кармане. Вся её жизнь была в этом телефоне.

Линдси отметила, что свой айфон Зоуи тоже не выпускает из рук.

Та принялась что-то в нем листать.

— Ненавижу, что наша переписка уходит всё глубже и глубже. В списке сообщений. После её исчезновения с каждым днем все наши последние слова сползают всё дальше и дальше вниз.

Линдси об этом как-то не задумывалась, но сразу поняла, что имеет в виду Зоуи. За то время, что прошло со дня самоубийства Алана, его текстовые и голосовые сообщения погрязли в пучине новых писем. Словно его голос заглушили. Каждая новая эсэмэска запихивала его сообщения все глубже в телефон, в ту его часть, которую никто никогда не просматривает.

Зоуи показала Линдси сообщения, которые она отправила Саре.

Красотка, ты где?

Эй, не желаешь встретиться перед ужином?

Сара! Куда ты убежала?

Я начинаю волноваться.

Ну хорошо, я уже волнуюсь.

Напиши мне.

Это уже не смешно.

Я не знаю, что делать.

Если не отзовешься, я звоню в полицию. Я не шучу. И если ты дуешься по какой-то причине, сама будешь виновата!

Я правда позвоню.

— И позвонила. В воскресенье поздно вечером, когда она не вернулась домой, я поняла, что произошло что-то очень серьезное. Я понятия не имела, что с ней стряслось — в аварию попала или её похитили. Знала только, что это серьезно. Позвонила её тете. Той дома не оказалось. И я позвонила в полицию.

— Что вы им сказали?

— Да то же, что и вам. Возможно, слово в слово. Рассказала, как было. Что мы были на рынке и она исчезла.

Зоуи встала, бросила скомканное бумажное полотенце на столик перед рождественским диваном, и пошла на кухню.

— Водички хотите? — спросила она. — Или еще чего-нибудь. Я утром варила кофе. Могу подогреть в микроволновке.

— Нет, ничего не надо, спасибо, — отказалась Линдси. Она обратила взгляд на фото, что висело на стене. На нем две лучшие подруги стояли перед административным зданием университета Западного Вашингтона.

В комнату вернулась Зоуи.

— Это мы в прошлом году фотографировались, когда поступили в университет. Так счастливы были, что уехали из Эверетта.

— Что она изучала?

— Экологию и журналистику. Летом работала на ферме на острове Ламми.

Линдси кивнула.

— С вашего позволения, мне бы хотелось осмотреть её комнату.

— Конечно. — Зоуи пошла вперед, показывая дорогу. — Только не пугайтесь, — бросила она через плечо. — Сейчас сами всё увидите. Я всегда ей говорила, что её комната похожа на уголок дикой природы. Все стены картинками облеплены.

* * *

Зоуи были непонятны содержимое комнаты и эстетика дизайна Сары. Стены от пола до потолка устилали изображения и научные описания растений, насекомых, представителей дикой флоры и фауны северо-западного побережья США. Письменный стол — в идеальном порядке. На нем были выставлены экспонаты из мира природы: птичье гнездо, раковина лунной улитки, огромная шишка, в которой Линдси узнала плод сосны Ламберта. Засушенное осиное гнездо, по форме — ни дать ни взять китайский фонарик. На тумбочке у кровати высилась аккуратная стопка учебников.

Зоуи наблюдала за Линдси от двери комнаты.

— Идеальный порядок, — заметила Линдси. — Это она все в таком виде оставила?

— В принципе, да. Я только кровать застелила, потому что редактор из «Фронта» приходил, собирал материал для своей статьи об её исчезновении.

— Из «Западного фронта»? Из университетской газеты?

— Да. Карл или Карлтон, как-то так.

— Статья уже вышла?

— Да. На сайте.

Линдси заглянула в шкаф. Ничего примечательного. Проверила ящики туалетного столика. Тоже ничего.

— У Сары был парень?

— Да нет.

— Может, она кого-то выделяла?

— Да у неё не было времени ни на парней, ни на что другое. Она была слишком поглощена поиском путей спасения планеты от уничтожения. Я ей говорила, что планета подождет, что мы студентки и должны наслаждаться жизнью. Вселенная не станет возражать.

Линдси задвинула верхний ящик туалетного столика.

— Она говорила что-нибудь — может, намекала, — что у неё неприятности? Что её что-то беспокоит? Что-нибудь в этом роде?

— Да нет. То есть я ничего такого не припомню. Она вообще была не очень разговорчивая. Себе на уме. Просто хотела творить добро и никогда не стремилась быть в центре внимания.

Линдси направилась к выходу.

— Постойте, — крикнула ей вслед Зоуи. — Вообще-то, была одна странная вещь. Не то чтобы очень. Так, кое-что необычное.

— И что же это?

— На следующее утро после того, как она исчезла с рынка, её автомобиль был припаркован перед домом — там, где сейчас стоит.

— Понятно. И что же вас насторожило? — спросила Линдси.

— Значит, она вернулась сюда, но в дом так и не зашла. Вероятно, что-то произошло на парковке.

* * *

После ухода детектива Зоуи присела на краешек кровати Сары. Они с ней познакомились в школе, когда обе учились в одиннадцатом классе, и с тех пор дружили, с некоторыми перерывами. В последнее время, в силу разных интересов, крепкой дружбы между ними не было. Никакой драмы. Просто университет. Работа. Жизнь.

Зелёное одеяло, что Зоуи сейчас гладила, Сара привезла из дома. По мнению Зоуи, оно выглядело как сукно на бильярдном столе, но Сара утверждала, что все значимое в жизни имеет зелёный цвет.

— Зелёный цвет — не просто мой любимый, — говорила она. — Зелёный цвет — это цвет жизни.

Зоуи положила голову на подушку и стала просматривать сообщения в телефоне. Возможно, слова, которые она сказала своей лучшей подруге в тот день на рынке, и послужили причиной того, что Сара попала в беду.

Зоуи нашла эсэмэску, отправленную раньше тех, что она показала следователю. Когда при ней листала сообщения, постаралась, чтобы это не появилось на экране.

Сара, я не могу вечно с тобой нянчиться. Я хочу побыть с Бренданом. Исчезни куда-нибудь на пару часов, ладно?

Зоуи захлестнуло чувство вины. Она зажмурилась, выдавливая слезы в подушку.

Сара, я не имела в виду ничего дурного. Правда. Клянусь. Это я во всём виновата.

Глава 9

Линдси купила в дорогу бутерброд и под чрезмерно жизнерадостный голос навигатора поехала из Беллингема в Эверетт — унылый промышленный город к северу от Сиэтла, который, казалось, постоянно, но безуспешно, стремился создать в своих границах атмосферу оптимизма. Чтобы поскорее связаться с родственниками Сары, сотрудников местной полиции попросили уведомить их о её гибели. Это был большой риск, — ведь каналы соцсетей работают непрерывно и круглосуточно. Мэри Джо Бейкер жила в многоквартирном доме на Рукер-авеню, в не самом лучшем районе города. На автостоянке перед домом играли подростки, но, когда Линдси стала парковать машину на свободное место, они расступились, словно воды Красного моря перед Моисеем.

Дверь ей открыла пожилая женщина. На вид Линдси дала ей лет семьдесят пять. Очки в красной оправе «кошачий глаз», густо подведенные брови.

— Я приехала по поводу Сары, — сказала Линдси, представившись. — Вы миссис Бейкер?

Женщина поправила на лице очки. Глаза у неё были заплаканные.

— У меня только что была полиция Эверетта. Вы уже поймали мерзавца, который её убил?

Если бы!

— Нет. Но я за тем и приехала. Чтобы найти того, кто это сделал. Можно войти?

Едва Линдси переступила порог, тетю Сары словно прорвало.

— Сара была очень умная, чудесная девочка. И красивая. Да-да. И добрая. Никогда никого не обидит. Такая милая девочка, — говорила она взахлеб надтреснутым голосом. — Сначала её мама. А теперь вот моя прелестная Сара. Должно быть, Господь меня ненавидит.

— Зря вы так, — сказала Линдси.

— Чем дольше живу, тем больше в том убеждаюсь. Присаживайтесь, детектив.

На диване ровными стопками лежали маленькие одеяла. Линдси аккуратно села между ними.

Тетя Сары опустилась на стул с прямой спинкой и кивком указала на одеяла.

— Это я шью для знакомых, у кого есть маленькие дети. Надо же чем-то заниматься. Заодно и людям помогаю. Не все богато живут.

— Очень красивые, — похвалила Линдси.

Мэри Джо в ответ лишь пожала плечами.

— Ну, что ещё вам рассказать? Честно, я готова помочь. Но я сообщила всё, что знаю, полицейским, которые приходили перед вами.

Линдси вынула из сумки блокнот.

— Хорошо. Но у меня тоже есть к вам вопросы. Расскажите о Саре. Что она была за человек?

— Замкнутая была девочка. Мало с кем общалась. Несла на своих плечах груз ответственности за судьбы всего мира. Нелегко ей пришлось в жизни. Мать бросила ее ради какой-то глупой фантазии, а потом покончила с собой. Отца задавил пьяный водитель — подросток, погубивший и себя, и Сару.

— Ужасно. В своей университетской анкете Сара указала, что вы — её мать.

— Я заменила ей мать. Взяла её к себе совсем малышкой. И с тех пор она жила у меня.

— Нелегко вам пришлось.

— Да, вы правы. Нелегко. Но по-другому было нельзя. Сестра умерла. Я отправилась в Калифорнию и забрала девочку. Свозила её в Диснейленд. Бедняжка. Потом мы приехали сюда, я устроила её в школу. Пусть не я произвела её на свет, но я твердо решила стать ей настоящей матерью. Ради сестры. И знаете, я ни разу о том не пожалела. И вот сейчас сердце у меня так болит, так болит, будто я потеряла родную дочь.

— Мне очень жаль, — отозвалась Линдси.

— Во всем этом вашей вины нет, — ответила Мэри Джо. — Жалеть будете, если не найдёте убийцу Сары.

Резонное заявление.

Линдси кивнула.

— Вы не возражаете, если я осмотрю её комнату?

— Она там, в конце коридора. Смотрите. Там практически ничего не изменилось со времени её отъезда на учебу в Беллингем. Я туда не заходила, даже чтобы прибраться. А сейчас и представить себе не могу, как туда зайду. Может, если только через некоторое время.

В комнате Сары Линдси увидела светлую плетёную мебель. Стены были покрашены в бледно-желтый цвет. Всё оформление создавало светлое, жизнерадостное настроение и совсем не соответствовало тому, что выпало на долю Сары — безрадостное детство в Калифорнии, трагическая смерть у водопада Мейпл. Глядя на её письменный стол, прикроватную тумбочку и книжную полку, Линдси сделала вывод, что Сара и дома была такой же аккуратисткой, как и в университете. До одержимости. Корешки книг выровнены по краю полки. На ночном столике — запасная зарядка для телефона и коробка с салфетками. Линдси осмотрела ящики письменного стола, где тоже было всё аккуратно разложено. Судя по всему, в ящике для всякой всячины Сара не нуждалась. Линдси заметила только один намек на беспорядок: из-под настольного коврика выглядывал уголок голубой папки.

В папке лежала черно-белая фотография, на которой была запечатлена группа женщин. Возвращаясь в гостиную, Линдси прихватила снимок с собой и показала его Мэри Джо.

— Я нашла это фото в вещах сестры после её смерти, — ответила та. — Сара решила оставить его себе. Зачем — не знаю. Ведь её матери на нем нет.

Линдси попросила дать ей на время снимок.

— Берите. Главное — выясните, что с ней случилось. Пожалуйста. Ради меня. И ради Сары.

Линдси сунула фотографию в сумку.

— Постараюсь, Мэри Джо. Это всё, что я могу обещать.

В ходе своего первого расследования тяжкого преступления в паре с Аланом Линдси пообещала одной женщине, что они найдут убийцу её сына.

— Мы не можем давать такие обещания, Линдси, — отчитал ее Алан, когда они возвращались после встречи с той женщиной. — Мы можем лишь пообещать, что сделаем всё, что от нас зависит.

Линдси смутилась, но урок усвоила. С тех пор она была крайне осторожна в своих обещаниях. Вот так на неё повлияли слова Алана.

Она готова была отдать что угодно, лишь бы вернуть день накануне его самоубийства. Она поговорила бы с ним, его же собственными словами. Напомнила бы то, что он сказал ей, когда умерла её мать.

— Да, её больше нет. Но она будет жить в памяти людей, которые её любили.

* * *

Меньше чем через час после встречи Линдси с Зоуи весть об убийстве Сары разлетелась по городу, и студенты Университета Западного Вашингтона бросились обсуждать эту новость в соцсетях. Сообщения летели с каждой онлайн-платформы в адрес каждого обитателя студгородка. Девушки, которые раньше почти не замечали Сару, клялись, что их сердца разбиты, жалели, что теперь они лишены возможности тусоваться и общаться с ней. Парни писали: «отличная девчонка», «суперумная» и пр. Кто-то, прослышав, что у Сары осталась кошка, которой теперь нужны новые хозяева, открыл страничку для сбора средств в помощь её осиротевшей питомице. Удалось собрать 144 доллара, но потом выяснилось, что никакой кошки у Сары не было.

Ещё до темноты на Красной площади в центре студгородка выросла горка из цветов и плющевых мишек. Некоторые студенты написали от руки плакаты, выражая свою скорбь — по девушке, которую по-настоящему никто не знал. Плакаты были выставлены у бетонного ограждения фонтана.

ТЫ ТЕПЕРЬ В ЛУЧШЕМ ИЗ МИРОВ

ТРЕБУЕМ ПРАВОСУДИЯ

ПОЙМАТЬ УБИЙЦУ САРЫ

В подвальном этаже университетской библиотеки Карл Фландерс зашел на сайт газеты «Западный фронт», чтобы отвечать на комментарии к его статье, посвященной Саре.

«Убита студентка Университета Западного Вашингтона».

Карлу было двадцать пять лет, он уже шестой год учился в университете, сдал достаточное количество курсов и мог бы давно защитить диплом. Если б решил, какой профессии себя посвятить. Он сидел в библиотеке один и печатал дополнение к статье о погибшей студентке, а также информацию о планируемой гражданской панихиде в память о ней. Ему не очень нравилось, что под его статьей студенты ставили «лайки». Что тут может нравиться? Ведь речь шла об убийстве.

«Последние новости: в пятницу вечером состоится гражданская панихида, которую организует её соседка по квартире. Начало в 7:30».

Сам Карл никак не мог определиться в своём отношении к гибели Сары. Против неё лично он ничего не имел. Всё дело было в профессиональной зависти. К Саре все прислушивались. К ней было приковано всеобщее внимание. И самое главное, он считал её своей конкуренткой. Она всему факультету журналистики рассказывала, что готовит какой-то «грандиозный материал», но какой — это тайна.

— Если я тебе скажу, — говорила она, — мне придется тебя убить.

* * *

Панихиды со свечками и временные мемориалы тесно взаимосвязаны.

И то, и другое устраивается напоказ.

И то, и другое выявляет в людях их лучшие и худшие черты.

Линдси нашла свободное местечко на Билли-Фрэнк-Джуниор-стрит, припарковалась и пешком направилась к студгородку. Дорога тянулась в гору. Шедший следом лейтенант Мэдисон пыхтел и отдувался у неё за спиной. К вечеру похолодало градусов на десять, собирался дождь. Линдси подумывала о том, чтобы остановиться, дать лейтенанту отдышаться, но потом решила: обойдется, физическая нагрузка ему не помешает. Супруга лейтенанта наверняка согласилась бы с ней.

В толпе студентов они, конечно, будут выделяться, не столько одеждой, сколько из-за возраста Мартина. Линдси пришла в темных брюках и спортивной куртке. Лейтенант, как всегда, был в синих «докерсах» и коричневой ветровке. А седые усы сразу выдавали в нем полицейского или утратившего форму бывшего героя порнофильмов на излете актерской карьеры.

У фонтана собрались больше двухсот студентов. Они передвигались в толпе, обнимались. Некоторые плакали. А несколько человек вели себя как на вечеринке: смеялись, раскачивались под музыку, звучавшую в наушниках. В воздухе висел густой запах марихуаны.

— Это законно, — заметила Линдси, взглянув на лейтенанта.

— Жаль, — ответил он. — А в общественном месте курить марихуану противозаконно.

— Мы здесь не за этим.

Тот кивнул в ответ.

Линдси жалела, что попросила его пойти с ней. Мэдисон был не Алан. От его дополнительной пары глаз толку будет мало. И вовсе не потому, что он плохо видел, даже в очках с толстыми стеклами.

Какая-то девушка с завитыми локонами вручила им по свечке в бумажном стаканчике.

— Зажжете через пять минут, — велела она. — Есть чем?

— Есть, — ответил Мартин, доставая зажигалку. — Мы не впервые на вечерней панихиде.

А на самом деле, впервые.

Девушка с локонами пошла дальше раздавать свечки. Линдси вдруг подумалось, что этот прощальный митинг вовсе не импровизированное мероприятие. У кого-то свечки были припасены заранее.

Ровно в семь тридцать в окружении колеблющихся свечей у фонтана появился пожилой мужчина в пальто с поднятым от холода воротником. Он обратился к собравшимся.

— Друзья, спасибо, что вы все пришли сюда сегодня вечером. Я — Джон Эванс, декан университета по работе со студентами. В жизни бывают тяжелые моменты, и я знаю, что гибель вашей подруги и сокурсницы — чудовищное горе для всех вас. Мы собрались здесь, чтобы вместе вспомнить Сару Бейкер и предаться скорби о её кончине.

— Какой кошмар! — воскликнула девушка, стоявшая рядом с Линдси.

— Да, это ужасно, — ответил декан. — Думаю, все мы испытываем гнев. И надеемся, что убийца будет найден и понесёт наказание.

Раздались одобрительные возгласы, отчего гражданская панихида стала походить на некий очень необычный пропагандистский митинг.

Декан объявил выступление молодого человека по имени Калвин Харпер. Толпа расступилась, пропуская парня вперед. Он запел, сначала негромким голосом, который, казалось, поглощали тела студентов, столпившихся по ту сторону фонтана. Парень недурно исполнял христианский гимн «О благодать».

Линдси продолжала осматривать сборище, надеясь заметить что-нибудь необычное. Перед началом панихиды она попросила лейтенанта сделать как можно больше снимков.

— И видео тоже, — добавила Линдси.

Сейчас в поле её зрения попал лейтенант Мэдисон. Он как раз вел видеосъемку.

Отлично.

Алан был бы шокирован тем, что лейтенант выполняет чьи-то указания.

Если б только он был жив.

После того, как гимн был исполнен, декан сказал ещё несколько слов, и в центр площадки вышла Зоуи Кармайн.

— Всем привет, — срывающимся голосом заговорила она. — Меня зовут Зоуи. Сара была моей лучшей подругой. Мы выросли вместе. Здесь, в университете, жили в одной квартире. Я немного расскажу вам о ней. Она была самой доброй девушкой на свете. Любила всех животных и все растения. Я подшучивала над ней, спрашивая, отвечают ли ей дерево или козел, когда она с ними беседует. А Сара со смехом объясняла, что она и не ждет ответа. Для нее главное — дать понять другим существам, что она их любит.

Зоуи на секунду замолчала, и какой-то парень крикнул:

— Мы с тобой, Зоуи! Мы с тобой и с Сарой!

Зоуи посмотрела в его сторону. Это был высокий парень, с бородой, в моряцкой вязаной шапочке. Она едва заметно кивнула ему и продолжала.

— Если бы Сара была сейчас здесь и увидела, как мы её любим, она бы прослезилась. Но вообще-то она была в некотором роде одиночка. Все хотели с ней дружить, но она не всех подпускала к себе. И я очень, очень рада, что столько народу пришло почтить её память.

Парень в синем худи с эмблемой университета, наклонившись к стоявшей рядом девушке, проговорил:

— Я слышал, её изнасиловали и забили до смерти.

Линдси сердито взглянула на него.

— Её не изнасиловали, — возразила она. — Откуда вы это взяли?

— Из сети, — ответил он, насмешливо скривив губы. — А вам-то что?

Линдси показала жетон полицейского.

Ухмылка — да, все-таки это была ухмылка — мгновенно сошла с лица парня.

— Простите, — извинился он, отступая подальше от Линдси. — Должно быть, это просто сплетня. Интернету доверять нельзя.

— Именно.

Зоуи завершала свою поминальную речь.

— Она была мне как сестра. Я никогда не смогу пережить то, что с ней случилось. — Она заплакала, потом притронулась рукой к губам и пробормотала: — Я искренне сожалею.

После толпа начала рассеиваться. Линдси нашла Мартина. Он все ещё вел видеосъемку, выполняя её указание.

— Ну как — заметила что-нибудь? — осведомился он. — Я сто лет не выходил «в люди». Довольно любопытно. Черт, если б ещё не было так зверски холодно.

Линдси смотрела, как расходятся студенты.

— Ничего особенно. Пожалуй, только одно.

— Что?

— Да так. Возможно, это не имеет значения.

Мартин посмотрел ей в глаза.

— Выкладывай свои мысли, детектив. Дурацких идей не бывает, так ведь?

Линдси не доверяла ему так, как доверяла своему бывшему напарнику. С ним они могли обсуждать любые, самые глупые, самые нелепые идеи, не вынося суждений. А лейтенант Мэдисон… он же начальник. Не коллега, которому можно доверять.

Наконец Линдси сдалась.

— Мне показались немного странными слова Зоуи о том, что она сожалеет.

Мэдисон нахмурил лоб.

— В самом конце, — подсказала Линдси.

— О чем она сожалеет? О том, что расплакалась? Или о чем?

— Я же говорю: не знаю. Но мне это показалось странным.

— Видать, я слишком давно занимаюсь кабинетной работой, — вздохнул лейтенант. — Я ничего странного в том не усмотрел. Оперативник в любом видит подозреваемого. И это нормально. Но, по-моему, эта девушка просто очень расстроена, что её подруга погибла, и сожалеет об этом.

Линдси пожала плечами.

— Ладно, поехали отсюда. Мне еще ужин в микроволновке разогревать.

Мартин посмотрел на неё с усмешкой:

— А я думал, ты сама себе стряпаешь.

— Больше не стряпаю. Готовить на одного — бессмысленное занятие.

Они направились через Красную площадь. Вдруг их кто-то окликнул:

— Эй, это вы расследуете убийство Сары?

Линдси резко обернулась. К ним быстрым шагом приближался какой-то парень.

— Да, — ответила она. — Чем мы можем вам помочь?

— Я — редактор университетской газеты «Западный фронт». Карл Фландерс. — Линдси вспомнила его фамилию. Это он брал интервью у Зоуи.

— Это я разместил информацию о сегодняшней панихиде. Поэтому пришло так много народу. Я хотел бы узнать, как продвигается следствие.

— Пока нам нечего сообщить, — сказал лейтенант.

— Как же так, — произнес Карл, поворачиваясь к Линдси. — Она же была нам не чужая, училась на факультете журналистики.

— Вы её знали? — спросила Линдси.

— Да. Все парни вздыхали по ней.

— Карл, а что ещё вы можете рассказать о Саре?

Парень немного растерялся от того, что не он берет интервью, а вопросы задают ему, но быстро освоился с новой ролью.

— Она была умная и симпатичная. Тусоваться не любила. Большую часть времени проводила за книгами, что-то писала. Вроде бы работала над каким-то большим материалом. Не для нашей газеты. Она была не очень общительная. Сама по себе.

Линдси протянула ему визитку.

— Позвоните мне позже, — сказала она. — Там будет видно.

* * *

Карл ушел довольный, хотя и немного обеспокоенный. Он восхищался Сарой, но знал, что его восхищение сменилось завистью. Зависть вызывали не её статьи, которые она время от времени писала для газеты. Не проект, над которым она тайно работала уже несколько месяцев. В любом случает, он понятия не имел, что это за материал. Нет, он завидовал тому, как к ней относились окружающие.

— Она — красотка. Ей бы на телевидении работать. Её ждет блестящая карьера, — сказал редактор спортивной рубрики, когда однажды несколько сотрудников газеты собрались в кафе выпить пива.

— А я бы трахнуть её не прочь, в любой момент, — заявил менеджер по рекламе, как всегда, стремясь быть в центре внимания.

Но и в тот вечер ему это не удалось. Все только насмешливо глазами повели.

Все, кроме Карла. Он сидел, сощурившись, будто его мучила головная боль.

Карлу надоело слушать болтовню поклонников Сары о том, какая она замечательная.

Ужасно надоело.

Глава 10

Пол Шарп устроился в дальнем конце липкой от пива стойки в баре «Ржавый гвоздь», расположенном в переулке возле Норт-Стейт-стрит. Долгий субботний вечер был на исходе, фактически наступило воскресенье, до закрытия этого беллингемского паба оставалось полчаса. В зале висел тяжелый запах пива, виски и пота, которым несло и от Пола.

Он и сам знал, что от него воняет, но ему было всё равно.

Обычно Пол производил впечатление бодрого подтянутого парня приятной наружности. Сейчас он сидел угрюмый, глаза у него закрывались, волосы спутались. Вся его жизнь перевернулась в одно мгновенье, а пьянство и недосыпание только усугубляли проблему. Он старался выпивать в разных барах: не хотел позорить доброе имя отца.

Это имя и так уже запятнали слухи о том, что он покончил с собой.

Пол всегда гордился отцом. С собой в бумажнике носил фотографию, на которой они были сняты вдвоем. На снимке Пол совсем еще малыш. В отцовской кепке, из-под которой его почти не видно. Впрочем, так было задумано, чтобы показать: маленький сын ровняется на отца. Пол искренне восхищался им, любил его больше всех на свете. В памяти пронеслись воспоминания о тех днях. Добрый, любящий, отец всегда был ему опорой. Пол почитал его как героя. Всегда думал, что именно таким должен быть образцовый отец и муж.

Кепка, в которую еще надо врасти.

Высокая планка.

И вот его не стало.

— Сожалею о гибели твоего отца, — сказала ему барменша.

— Спасибо. Я тоже.

Её звали Джози.

— Пол, этот бокал за счет заведения. Я вижу, как тебе тяжело. Налью тебе еще два бокала, а потом иди отоспись.

— Да, Джози. Спасибо.

Она была немного старше него. И симпатичная, причем в любое время работы бара, который нередко превращался в пропитанный отчаянием сказочный мир для пьяниц, где посетители начинали выглядеть чуть лучше только часа в два ночи.

Джози поставила перед ним первый бокал виски, безо льда.

Пол поднес его ко рту.

— Знаю, это слабое утешение, — сказала она, — но я тебя понимаю. Первый парень, с которым у нас были серьёзные отношения, бросился под поезд на станции Туквила. А я стояла, будто статуя, и смотрела, как он гибнет под колесами. Словно окаменела.

— Кошмар, — произнес Пол.

— Восемь лет прошло, а я каждый божий день думаю: как так вышло, что я ничего не предчувствовала?

— Понимаю, — ответил Пол. — Я даже не догадывался, что отец может покончить с собой. Ничто этого не предвещало.

Он допил виски.

— У всех людей есть тайны, Пол, — сказала Джози, глядя на него с усталой улыбкой на губах.

— Да, наверно, — согласился он и кивнул на пустой бокал, намекая, что готов выпить еще.

* * *

От выпивки кружилась голова, но он сам дошел до такси, вспоминая одну из последних встреч с отцом. Примерно за неделю до самоубийства Пол заехал к родителям, чтобы поесть и забрать выстиранное белье — мама, добрая душа, постаралась. Он сидел, смотрел телевизор, и тут со службы вернулся отец. Пол сразу почувствовал: у него что-то случилось. Алан Шарп, бывало, и раньше впадал в депрессию и тревожное состояние, но ненадолго. На этот раз все было серьёзнее. Глубже. Словно человек ушел под воду без спасательного троса.

— Пап, — окликнул Пол отца. — Что случилось?

— Да так, дело одно нехорошее. Ничего нового. Да еще журналист один достает. И меня это вгоняет в тоску, хоть я и понимаю, что расстраиваться незачем.

— Расскажи. Может, я чем помогу.

Глаза Алана вдруг наполнились слезами.

— Да я мало что знаю, Пол. В зоне отдыха для автомобилистов рядом с магистралью обнаружили мертвого младенца.

— Какой кошмар.

Алан присел на диван рядом с Полом.

— Да уж. Кошмарней не бывает. Грудную девочку сунули в мешок для мусора, словно вещь. Слава богу, не я это расследую. Но все равно тяжело.

— Да, папа. Какие-то больные люди.

Алан махнул рукой.

— Больные, либо им на всё плевать. Родили ребенка и даже не подумали пристроить её в приют, просто выбросили, как мусор. Буквально. Оставили умирать в туалетной кабинке.

— То есть девочка тогда еще была жива?

— По словам врача, да.

Домой вернулась Пэтти, ездившая куда-то по делам. Она положила сумочку, ключи и сразу почувствовала неладное. Отец и сын развалились на диване, словно приросли к его подушкам.

— Все нормально? Что стряслось?

— Да так, преступление одно обсуждаем, детка, — отозвался Алан, поднимаясь, чтобы обнять супругу.

— На площадке для отдыха у шоссе нашли выброшенную грудную девочку, — объяснил Пол. — Мёртвую.

— Какой ужас! — воскликнула Пэтти.

Алан что-то шепнул ей на ухо.

— Да, милый, — тихо ответила она, отходя от мужа. Потом взглянула на Пола. — Я приготовила энчиладос[9] в зеленом соусе. Пол, ты заночуешь?

* * *

В тот вечер, наевшись блинчиков, Пол залез под одеяло в своей старой кровати. С тех пор, как он уехал в университет, в его комнате практически ничего не изменилось. На одной из полок стояли в ряд награды за победы в турнирах по бейсболу. В альбомах, громоздившихся у кровати, хранилась в безупречном состоянии самая его бесполезная коллекция различных открыток для обмена — со звездами американского футбола, бейсбола, на другие тематики, которые представляли для него интерес в подростковом возрасте. Ему всегда нравилось приезжать домой. Мама заботливо опекала его, иногда слишком заботливо, как и все мамы. Отец был все такой же, всегда рядом, всегда готовый куда-нибудь поехать с ним, помочь с домашним заданием.

Пол сразу же уснул, но вскоре его разбудили звуки, которых он раньше никогда не слышал.

Его отец плакал.

Пол быстро натянул брюки и пошел на эти странные звуки, доносившийся из кабинета отца.

Дверь была приоткрыта, поэтому он просто толкнул ее рукой, не производя шума. Отец сидел за столом, просматривал какие-то документы.

— Папа?

Алан попытался скрыть от сына свое горе. Вытер слезы и только после этого повернулся к нему.

— Поговорим? — предложил Пол.

— Не хочу, чтоб ты видел меня таким, Пол. Поговорим завтра.

— Точно?

— Да, — ответил отец. — Пойдем спать.

Алан выключил настольную лампу.

На глазах у Пола отец сложил документы, убрал их в большой конверт и сунул в правый нижний ящик стола — единственный ящик, запиравшийся на замок. Потом закрыл его и ключ положил в карман халата.

— Утро вечера мудренее, — сказал Алан. — А теперь спать.

Пол вернулся в свою комнату, залез в телефон и стал искать информацию о мёртвом младенце. Просмотрел новостные сайты, сайт газеты «Беллингем геральд» и даже «Сиэтл таймс». Он был уверен, что столь сенсационное трагическое происшествие пресса не могла обойти своим вниманием.

Увы, ни слова, ни полслова.

* * *

Утром Пол поднялся ни свет ни заря и направился в кабинет отца. Алана что-то сильно тревожило. Вряд ли это была обычная депрессия. «Мрачные дни», как выражался отец.

Пол дернул нижний ящик стола. Тот был заперт на замок. Стараясь не шуметь, Пол выдвинул средний ящик, полностью вытащил его из стола, чтобы взглянуть на содержимое нижнего ящика.

Встав на колени, он пошарил в нем рукой.

Ничего. Ящик был пуст. Никакого конверта там не было.

То, что так расстроило отца — материалы об ужасном происшествии с младенцем или что-то ещё, — исчезло.

Глава 11

16 сентября 2019 г., понедельник

Ферндейл, штат Вашингтон

Поначалу позвонивший мужчина отказывался назвать себя.

Линдси Джекман не принимала информацию от анонимных источников. Алан считал, что она не права, говорил, что это лучше, чем ничего, первый шаг в раскрытии преступления. В таких случаях Линдси нередко спорила с напарником, аргументируя тем, что на свете немало идиотов, жаждущих внимания, а чтобы отделить правду от выдумок, потребуется немало усилий.

— Сначала представьтесь, — твердо сказала она звонившему, — а потом поговорим.

Мужчина шумно выдохнул, и на мгновение Линдси решила, что он повесит трубку.

— Сэр?

— Да, я слушаю, — ответил он.

— Скажите, как вас зовут и что именно вы хотите мне сообщить.

— Моя фамилия, видимо, нужна вам для отчета или чего-то такого.

— Да, — подтвердила Линдси. — Для чего-то такого.

— Меня зовут Рид Салливан.

Он помолчал, ожидая реакции. Линдси ответила не сразу.

— Чем я могу вам помочь, мистер Салливан?

— Я прочел сообщение о гражданской панихиде в студгородке — в память о девушке, которую убили у водопада Мейпл.

— Да, её звали Сара Бейкер. Вы были с ней знакомы?

— Нет, — ответил он. — В общем-то, нет. Но, думаю, вам следует приехать ко мне, нам надо поговорить. В газете написано, что летом она работала на ферме Марни Спеллман. Моя жена тоже там работала. А потом её убили. Получается, что убили двух женщин, связанных с Марни Спеллман.

— Когда погибла ваша жена?

— Двадцать лет назад, — ответил мужчина.

— Хорошо, — сказала Линдси. — Я к вам приеду.

Она записала адрес и сразу же направилась к машине. По пути сказала дежурному, что поехала опрашивать свидетеля.

— Рид Салливан? — воскликнул дежурный. — Ну и ну. Несчастный мужик. Труп его жены обнаружили на берегу острова Ламми. Громкое было дело. А Марни Спеллман, да, сомнительная особа. Желаю удачи.

* * *

Линдси была слишком молода, чтобы помнить дело Салливана, но не настолько, чтобы не знать, кто такая Марни Спеллман. С некоторых пор Марни отреклась от публичности, обрекла себя на добровольное изгнание в своем поместье на острове Ламми. Но Линдси помнила, что некогда Марни слыла королевой косметики. Начав с ловкой и грамотной реализации косметических товаров, она каким-то образом стала гуру здорового образа жизни, задолго до Марты Стюарт и Гвинет Пэлтроу.

Был в её деятельности и мистический — пожалуй, даже мрачный — аспект, о чем Линдси узнает, когда станет знакомиться с «учением» Марни. К этому её подтолкнет разговор с Ридом Салливаном.

По словам Марни, она якобы напрямую общалась с Матерью Природой и рецепты всех её снадобий были подсказаны именно этой духовной связью. Что обеспечило ей прирост и сторонников, и противников. Число сторонников доходило до миллиона человек, и они были готовы выполнять любые ее просьбы и требования. Противники же заявляли, что Марни Спеллман — это зло.

У Марни был девиз: «Истинность бытия — быть собой, как пчела».

Да, да, вы не ослышались. Со временем даже те, кто не интересовался продукцией и философией Марни Спеллман, признали, что это выражение придумала именно она — эффектная предпринимательница, эффектная шарлатанка. А каким из этих ярлыков награждали Марни Спеллман, зависело от того, кто какие телепрограммы смотрел и какие журналы читал.

Этот девиз украшал любой её продукт, любую книгу, а с появлением Интернета постепенно проник и туда. Многим было известно о том, что в детстве на Марни напал рой пчёл, и это происшествие определило всю её деятельность и её природу.

Оказывается, не случайно медоносные пчёлы выбрали и наделили даром именно Марни. Пчелиный улей — это монархия, отнюдь не уникальная организация в мире животных. Главной в любом улье является пчелиная матка, вокруг которой вращается вся его жизнь. Она занимает более высокое положение по сравнению с пчелиными самцами и пчёлами-разведчиками, которые живут очень недолго; их единственное предназначение — служить матке. Без пчелиной матки улей не может существовать. Без пчелиной матки у планеты не может быть будущего. Ведь медоносные пчёлы — основные опылители всех растений планеты. А растительность — основа всех продуктов питания.

Без пчелиной матки улей захиреет и погибнет, что приведет к катастрофическим последствиям для всего мира. Если исчезнут пчелиные матки, всё человечество и животный мир планеты постигнет невиданный в истории голод.

Марни считала себя такой маткой. И действительно, почему бы нет? Природа наделила её потрясающе эффектной внешностью и острым умом. Но главное — она, вне сомнения, обладала харизмой, словно излучала свет, который притягивал к ней людей.

Даже Линдси Джекман — закаленный, хладнокровный сотрудник полиции, следователь — испытает на себе это притяжение, сунув голову в «кроличью нору» Марни Спеллман. Многие слова Марни, казалось бы, нелепые и смехотворные, определённо найдут отклик в душе Линдси. Это пробудит в ней беспокойство, но и немалый интерес. Пытаясь анализировать зарождение этого неожиданного чувства, определить, как и почему оно проникло в её психику, она распознает в нем потенциально ценное средство, которое поможет ей распутать преступление.

Ощущение, конечно, жуткое, но, возможно, это своего рода подарок.

А пока ей предстояло собирать доказательную базу — рассказы о случаях из жизни других «зачарованных», всё, что найдет. Например, в Интернете она наткнулась на сообщение и видеоролик женщины из Северной Дакоты. В материале говорилось о том, что её муж нанял психолога по преодолению культовой зависимости, поручив ему выкрасть супругу и «вправить ей мозги» (это его слова). Впоследствии эта женщина выступила по национальному телевидению с рассказом о беседах с Марни и о работе на её ферме.

Линдси стала записывать.

— Марни обладает магнетизмом, — говорила женщина. — Иначе и не скажешь. Она внушает вам, что вы — особенная, от вас многое зависит. Порой, общаясь с ней, я начинала плакать. Не от грусти, нет, просто от того, что я была рядом со столь одаренной, умной, любящей женщиной, и не могла взять в толк, почему она испытывает интерес ко мне, самой обычной женщине из Бисмарка, матери двух детей. Всем, кто смотрит на меня так, как вы сейчас, я говорю: «Чтобы это понять, нужно побывать там». Невозможно все это в полной мере выразить словами.

Интервьюер спросил, не жалела ли она о том, что оставила семью и уехала в общину Марни на острове Ламми.

— Вот вы сказали «община». То есть вы имеете в виду, что это некий «культ», так ведь? Вы отказываетесь признать, что женщина способна собрать вокруг себя последователей без каких-либо манипуляций и трюков. Марни — это вам не Джим Джонс[10].

Женщина замолчала и отвернулась от камеры.

— Люди хотят, чтобы я сожалела о своем поступке, — продолжала она. — Люди, в том числе члены моей семьи, говорят, что благоразумно было бы отречься от Марни и от всего, что она олицетворяет. — Женщина снова повернулась к журналисту. — Я этого не сделаю. Не могу. Конечно, я сожалею о том, что пропускала дни рождения своих сыновей, причинила боль мужу. Однако всё это было неизбежно, чтобы я могла обрести себя.

Журналист сменил позу и усмехнулся, однако женщину его реакция не смутила.

— Пока я жива, — продолжала она, — я никогда не буду отрицать значимость того, что я узнала от Марни Спеллман. Никогда вы не услышите от меня того, что хотели бы услышать центральные СМИ. Эту игру я знаю. Знает ее и Марни Спеллман. Она олицетворяет собой всё самое лучшее, что может быть в человеке. И это — неоспоримый факт.

Запись кончилась. Линдси прочитала комментарий, который предположительно разместил в Интернете муж этой женщины. Он писал, что после выхода интервью в эфир его супруге, защищавшей Марни, прислали букет желтых роз и письмо, написанное от руки. Все это доставил курьер прямо ей на работу — в центр телефонной рекламы недалеко от Бисмарка.

Жена рассказала ему, что прочла эту записку, запершись в туалетной кабинке. В ней говорилось:

«Не могу выразить, как много это значит.

Ты полностью оправдала мои ожидания.

Возвращайся домой ко мне, когда наступит подходящее время.

С любовью, М.»

— Она сказала, что прижала записку к груди, с наслаждением повторяя каждое начерканное в ней слово, клянясь в любви той, кто её отправил. Потом изорвала записку на мелкие клочки и смыла их в унитаз, наблюдая, как они кружатся в вихрящемся потоке уносящей их в слив воды. Она знала, что «вправление мозгов» завершилось полным провалом, но согласилась выступить на телевидении, чтобы окружающие поверили, будто оказанная ей психологическая помощь оказалась эффективной. Тем самым она обеспечила себе прикрытие до тех пор, пока снова тайком не сбежала на северо-западное побережье, теперь уже навсегда.

Линдси перестала делать записи. Ей казалось, что она сочиняла сказку. Описывала нелепый сон, что ей приснился. Магнетизм Марни Спеллман был непреодолим.

— Жена говорила, что по-прежнему любит меня и детей, — продолжал муж. — Может, и любила. Только любви её хватило лишь на то, чтобы позвонить мне и объяснить, как на самом деле обстоят дела, перед тем как исчезнуть на острове Ламми. Правда, — в завершение добавил он, — возможно, это она сделала лишь для того, чтобы я не пытался её вернуть.

Глава 12

9 марта 2000 г., четверг

Остров Ламми, штат Вашингтон

«Проблема 2000 года» породила у некоторых стойкое ощущение острой безотлагательности. Не только у «выживальщиков». У обычных людей тоже. В конце концов, как знать, что произойдёт с наступлением нового тысячелетия? Люди все ещё приспосабливались к тому, что компьютеры, последние десять-пятнадцать лет узурпировавшие каждый доступный дюйм пространства на рабочих столах, это начало начал. Казалось, вся их жизнь вращается вокруг компьютеров, создатели которых, судя по всему, не запрограммировали эти умные устройства учитывать, что цивилизация продолжит своё существование после 1999 года.

И что будет — наступит конец света?

Самолеты попадают с небес?

Кто мог бы это предсказать?

Похоже, никто.

И вот календари зафиксировали смену тысячелетий, а ничего страшного не произошло. «Проблема 2000 года» оказалась сущей ерундой.

Но не для Дженнеров — Дэна и Линды. Приближение ожидаемой катастрофы послужило толчком к скорейшему осуществлению мечты всей их жизни — объездить все национальные парки США.

— Никаких памятников, только парки, — довела она до сведения каждого из их взрослых детей перед тем, как осенью 1999 года, собрав в дорогу вещи, они пустились в грандиозное путешествие тысячелетия. Дети в ответ скептически хмыкали.

— Только парки, — каждый раз поддакивал ей Дэн, сидя в зелёном кожаном кресле, что стояло у противоположной стены комнаты. — Всё не охватишь, нужно ведь чем-то ограничиться.

— Конечно, может статься, что граница окажется не такой уж прямой, — говорила Линда, кладя конец их шутливому диалогу. — Там видно будет.

Национальный парк Олимпик значился последним в списке достопримечательностей штата Вашингтон, которые они наметили посетить, и, конечно, он быстро вошел в десятку и даже в пятерку самых красивых мест в их рейтинге лучших заповедных уголков страны. Дэн, работавший школьным администратором до выхода на пенсию, и Линда, в прошлом начальник службы программного обеспечения, готовясь к путешествию, сняли с банковских счетов все сбережения до единого цента. Линда боролась с раком груди. Болезнь перестала прогрессировать, но при всём своем оптимизме она не питала иллюзий насчет того, что её ждет. Обстоятельства складывались не в пользу Линды: обе её сестры, тетя и бабушка умерли от рака молочной железы. Она жила уже дольше, чем любая из них. Сейчас ей было шестьдесят девять лет, и она хотела бы всласть полюбоваться красотами природы до того, как мир закроют от неё.

Не «проблема-2000».

Рак.

Они уже побывали в парках Маунт-Рейнир («Альпийские луга в цвету!») и Северные Каскады («Лоси… Целое стадо, голов сто!») и наконец добрались до полуострова Олимпик и исторической гостиницы близ изумительно красивого скалистого берега Руби-Бич. Погода на вашингтонском побережье предсказуемо непредсказуемая. То дождь хлынет, а в следующую минуту прорывается солнце и светит два дня или тут же скрывается, словно по мановению крыла чайки. Удобно устроившись в уютном холле гостиницы, они сидели у пылающего камина и потягивали кофе, сдобренное ликером «Калуа».

— И капельку сливок, — попросила Линда официанта.

— Лейте, лейте, не жалейте, — сказал Дэн, закатывая вверх глаза. — Она не боится поправиться.

Линда не возражала. Мужу доставляло огромное удовольствие делать ей приятное — то, чего он был лишен на протяжении, как она выражалась, «раковых лет», которые отняли у них баснословно много времени прежде, чем они задумали совершить своё великое путешествие по национальным паркам.

В ту ночь дождь лил как из ведра, нескончаемо барабанил по крыше так, будто её обстреливали из пушки.

По телефону «Блэкберри» — эту дурацкую игрушку старший сын ей подарил перед их отъездом — Линда отправила детям сообщение:

Мы в дождевом лесу, так что, полагаю, ливень, обрушившийся на нас минувшей ночью, когда мы отдыхали в гостинице, вполне закономерное явление. Признаюсь, мне даже стало страшно. Парковку дождь превратил в реку. Завтра — на Аляску. А там, глядишь, снежная буря. Жизнь бесценна. Жить хорошо.

На следующее утро Дженнеры, подзаправившись кофе с миндальными круассанами, поехали в Сиэтл, а оттуда — в Беллингем, где им предстояло сесть на паром, который доставит их на Аляску. Чтобы убить пару дней до отъезда, они осмотрели город и затем отправились дальше на север — на остров Ламми.

В шерстяных свитерах и непромокаемых куртках, они шли к побережью. Даже это было для них приключением. Буря, разразившаяся минувшей ночью, размыла тропу. Им встретилось поваленное дерево с вывернутыми корнями, которые напоминали лежащий на боку зонт. Однако погода стояла теплая, спокойная.

Дэн снял куртку. Сейчас она ему была ни к чему. Линда оставалась в куртке: ветер хоть был и не колючий, пробирал до костей, а ей мерзнуть никак было нельзя. По извилистому туннелю, образуемому кустарниками и низкими деревьями в мокром подлеске, они вышли к морю Селиш. Облака расступились, открывая безупречно голубое небо. Из пенящихся волн вздымались скалы, похожие на руины внезапно материализовавшегося затерянного города.

— Даже если мне удастся дожить до ста лет, — промолвила Линда, — такой фантастической красоты, наверно, я никогда больше не увижу.

Дэн обнял жену одной рукой. Её тщедушность ощущалась даже сквозь слои теплой одежды. Дородностью Линда никогда не отличалась, но теперь вообще была худа, как палка.

— Говорят, Денали тоже удивительное место, — отозвался он, имея в виду их следующий пункт назначения.

Она прижалась к мужу, поцеловала его.

— Скорей бы уж попасть туда.

И действительно, нельзя было терять драгоценное время.

Они пошли вдоль берега. На мили окрест их окружала ошеломляющая пустота. Словно они остались вдвоем на всей земле, и ими владело только одно чувство — любовь друг к другу. А еще — ощущение покоя, которое приходит с пониманием, что это конец любовной истории.

— Смотри, японский стеклянный поплавок. — Дэн показал на белый шар у кромки воды дальше по берегу.

— Вот это повезло! — С той самой минуты, как она прибыла на вашингтонское побережье, её не отпускали два желания. Ей хотелось отведать отменного жареного морского черенка. И минувшим вечером за ужином она ими полакомилась. Морские черенки оказались мясистыми и нежными. Она получила истинное наслаждение.

— На вкус они как океан, — сказала тогда Линда.

— Значит, океан на вкус как соус тартар, — с улыбкой в тон ей ответил Дэн.

А теперь еще и стеклянный поплавок. Такая находка — мечта всякого, кто любить искать на берегу вынесенные морем сокровища.

Японский стеклянный рыболовецкий поплавок.

Они направились к нему, оставляя за собой на мокром песке сложную цепочку своих следов.

— Надо же, даже сетка сохранилась, — обрадовалась Линда. Она обогнала мужа, устремляясь к шару. Этот поплавок ей хотелось заполучить больше всего на свете.

— Нет, — сказал Дэн, рукой пытаясь остановить ее. — Это не сетка, Линда. — Его голубые глаза сощурились, всматриваясь в находку. — Это волосы.

Она повернулась к нему, встретила его взгляд. Такого выражения на лице жены он никогда не видел. Даже когда у неё диагностировали рак. Даже когда она почувствовала первую боль при выкидыше в раннюю пору их супружества.

Её черты искажала гримаса ужаса.

Линда зарылась лицом в плечо мужа.

— О боже, — выдохнула она. — Там труп.

Дэн стиснул жену в объятиях, так крепко, что испугался, как бы её хрупкие кости не сломались.

— Да, родная. Труп женщины.

— Нужно сообщить в полицию, — сказала Линда.

Дэн оглядел берег. Внезапно оказалось, что они уже не одни. К ним направлялась молодая чета с двумя маленькими детьми. Он отстранился от Линды и, сложив ладони рупором у рта, крикнул сквозь шум неожиданно засвистевшего ветра:

— Назад! Уведите отсюда детей!

— Что случилось? — спросил парень с козлиной бородкой в бейсболке с эмблемой «Маринерс».

— Надо вызвать полицию! — ответил Дэн. — Полицию!

Линда вспомнила про свой «Блэкберри».

Не такая уж и дурацкая игрушка.

Она набрала номер «911».

Глава 13

16 сентября 2019 г., понедельник

Беллингем, штат Вашингтон

Дом Рида Салливана стоял в конце тихой улицы в районе Хэппи-Вэлли на южной окраине Беллингема. Разросшаяся лилово-белая глициния, обвивая решетку, ползла вверх на черную крышу из листового металла и спускалась по стене с другой стороны. Создавалось впечатление, что лиана вот-вот проглотит дом.

Подныривая под ее листву, Линдси пробралась к входной двери и постучала.

На её стук вышел мужчина в очках с круглыми стеклами. В его черной как смоль шевелюре серебрилась седина. Кардиган цвета овсяной крупы, черные брюки.

— Мистер Салливан?

Он смерил её пытливым взглядом.

— Да, это я.

— Я по поводу вашего звонка о той девушке, что обнаружили у водопада Мейпл.

Он смотрел ей в лицо, хлопая глазами, которые казались огромными за линзами очков.

— Зря я позвонил, детектив.

— Возможно, — ответила Линдси. — Но я все равно должна с вами поговорить.

Он закрыл дверь.

— Мистер Салливан, — не сдавалась Линдси, надеясь, что он стоит за дверью и слушает. — Мне необходимо знать, что тогда произошло. Необходимо знать, почему вы считаете, что убийство вашей жены имеет отношение к нашей жертве с водопада Мейпл.

Это была последняя приманка. Для Рида Салливана — последняя возможность рассказать то, что он скрыл двадцать лет назад. С затаенным дыханием Линдси смотрела, как поворачивается дверная ручка.

* * *

В гостиной Рида Салливана под высоким потолком крутились два вентилятора. Они с Линдси сели друг напротив друга. Он — в кожаное кресло; она — на диван с высокой спинкой, без подушек, но столь глубокий, что Линдси казалось, будто она уменьшилась в размерах. Под журнальным столиком лежала, свернувшись клубочком, нечистопородная персидская белая кошка.

— Мой последний последыш, — произнес Салливан, чуть улыбаясь — то ли кошке, то ли сам себе, довольный собственном каламбуром. — Привык, что в доме кошка. Калисте нравились пушистые, ну и я просто продолжаю традицию.

— С пушистыми возни много, — сказала Линдси, заметив, что ей на брюки уже налипли белоснежные волоски кошачьей шерсти.

— А то я не знаю! — воскликнул Салливан. — Расчесываю её дважды в день, и все равно вот вам пожалуйста. — Он показал на сбившуюся в комки белую шерсть на кресле.

— Мистер Салливан, мой коллега рассказал мне про ваше дело. Я тогда еще не служила в полиции. Мне жаль, что вы потеряли жену и сами пострадали. Вы позвонили, потому что усмотрели связь между смертью вашей жены и тем делом, что я сейчас расследую. Гибель Сары Бейкер.

— Все верно, — отвечал он. — Я знаю, что связь есть, потому что Сара звонила мне.

Линдси воззрилась на него долгим пристальным взглядом, пытаясь понять, не псих ли перед ней сидит. На вид вполне нормальный человек. Но психи зачастую ничем и не отличаются от нормальных людей. Так он сумасшедший? Или просто стремится привлечь к себе внимание?

— Вы с ней говорили? — спросила она.

Он не занервничал. Глаза у него не забегали.

— Всего минуту.

— Продолжайте, — попросила Линдси.

— Хорошо. Она сказала, что пишет статью, возможно, изобличительную. Я согласился дать ей интервью. А потом вдруг вижу статью в «Геральде». О гражданской панихиде в конце минувшей недели.

К нему на колени мягко запрыгнула кошка. В потоке воздуха, разгоняемого вентилятором, поплыло облачко шерсти.

Линдси попыталась побольше узнать о звонке Сары.

— Я согласился дать ей интервью, — повторил Салливан. — Она считала, что в деле гибели моей жены не все факты выявлены и что её смерть была не случайна. Что за всем этим стояла Марни Спеллман. И что могли быть другие.

— Какие другие?

— Она не сказала. Я не спросил. Подумал, объяснит при встрече. Эта встреча, разумеется, теперь уж никогда не состоится.

— А что Марни? Что она сказала о ней?

— Только это. Впрочем, она могла бы ничего и не говорить. Я и так знаю, что Марни опасная мошенница. Была и есть.

— Хорошо, мистер Салливан, давайте поговорим о вас и Калисте. Как вы оба оказались здесь, в Вашингтоне?

— Вы хотели спросить, как Марни Спеллман удалось подчинить своему влиянию мою жену, а потом и мою жизнь? — уточнил он, побагровев: должно быть, Линдси вскрыла незажившую рану.

— Пожалуй, — подтвердила она.

Салливан погладил кошку, и вверх, к вентилятору, снова полетели шерстинки.

— Все началось с того дурацкого канала «Магазин на диване». Она как будто загипнотизировала мою жену. Калиста принялась скупать её продукцию. Мыло, скрабы, эликсиры из цветочной пыльцы. Каждый день у нас на пороге появлялась посылка UPS.

Он умолк, и Линдси заполнила паузу:

— Многие покупали её продукцию…

— Но они не бросали всё, что им дорого, ради того, чтобы быть с ней, — перебил её Рид. — На мой взгляд, это была проблема — компульсивность, шопоголизм, что-то такое. Я даже предложил Калисте обратиться за помощью к психологу, а она закрылась от меня. И, если честно, я подумал и отступился.

— Помогло?

— Увы, нет, — ответил он, поглаживая кошку. — Я был в недоумении. Происходило что-то непонятное. Она к тому времени уже начала приобретать записи с её лекциями.

* * *

Зима 1998–1999 гг.

Лос-Анджелес, штат Калифорния

Недовольная реакцией мужа и друзей на её новое увлечение, которое начало проявляться зимой 1998–1999 годов, Калиста Салливан попросту устранилась от участия в их повседневной жизни и занялась самопознанием и поисками самой себя. Нет, она никуда не уехала, но витала в каких-то своих облаках. Подруги, с которыми она обедала по выходным, теперь никак не могли договориться с ней о встрече. Она была слишком занята, слишком озабочена. Вечерами посещала курсы медсестер. Днем работала помощником администратора в одном из ресторанов, но так часто стала пропускать свои смены, что её уволили.

Калиста и не думала расстраиваться. Сосредоточила своё внимание на компакт-дисках, которые заказывала у расширяющегося предприятия Марни Спеллман.

— Я слышу зов, — призналась она Риду как-то в феврале.

— Зов? — Её слова не поддавались осмыслению.

— Голос говорит мне, что я должна уехать. Что меня ждет нечто более значимое.

— Более значимое, чем твои дети? Чем я?

— Вряд ли ты поймешь. Я сама поняла это только недавно. Речь идет о более высокой цели.

Глаза Рида наполнились слезами.

Калиста с тревогой посмотрела на мужа. Потом потянулась к нему, и они обнялись.

— Я тебя не понимаю, — произнес он.

— Знаю. Тебе это трудно понять. Рид, ты часть того мира, который создан для удобства мужчин: ты и наши мальчики в центре, а я на периферии. Но все же попытайся взглянуть на это моими глазами. Попытайся понять, что быть женой и матерью — это еще не вся жизнь, не конец всего. Я выхолощена. Во мне зияет пустота. Неужели ты не видишь?

Кто эта женщина?

— Нет, — отвечал он. — Я не могу этого понять. На мой взгляд, быть матерью наших сыновей — это большая честь, дар, который только ты способна преподнести. Более высокого предназначения просто быть не может.

Он старался, силился говорить на том же языке, к какому прибегала она.

Дар. Предназначение.

— Рид, — сказала Калиста, отстраняясь от него. — Я люблю тебя. Люблю. И мальчиков наших люблю. Мне трудно тебе это говорить, но время пришло, и себя я должна любить больше. Так предначертано судьбой.

Рид оставил попытки понять жену. Покраснел.

— Как предначертано? Калиста, наш брак… это всегда было равноценное партнерство. В нашей семье никогда не было, чтобы кто-то считался главнее другого.

Калиста отступила от него на шаг.

— Вот-вот. А почему, спрашивается? Почему я должна быть тебе равным партнером, а не главой семьи? Почему я, как женщина, не могу решать, как нам жить, в какую сторону двигаться?

— Калиста, этот дом выбрала ты. Мы растим двух сыновей, потому что ты хотела детей. Имена им тоже выбрала ты.

Калиста оставалась спокойной, безмятежной.

— Рид, к принятию всех этих решений подвел меня ты. В этом доме хотел жить ты, а я просто сказала, что мне он понравился больше остальных, хотя для меня куда предпочтительнее был дом с большим цветником на Филлмор-стрит.

— Да ведь то был не дом, а развалюха! — в отчаянии вскричал Рид.

— Да, ты так и сказал, — пожала плечами Калиста. — И я приняла к сведению. Что касается имен для наших сыновей, Брэйди звали твоего шафера, а имя Кристиан носила в девичестве твоя бабушка.

Рид знал, что она права, но не мог оставить её упреки без ответа.

— Ты сама предложила эти имена.

— Да. Потому как знала, что ты их одобришь.

Калиста посмотрела на компакт-диски, которые слушала в последнее время.

Проследив за её взглядом, он метнулся к столу и смахнул пластмассовые коробочки на пол.

Она не рассердилась. На лице её появилось грустно-задумчивое выражение. И даже едва заметная улыбка. Печальная улыбка, позже отметил он. Ни в коем случае не неприязненная. Эта улыбка происходила от глубоко запрятанного в ней «знания», как она выражалась, напоминавшего, что пришел её черед и мужу её не переубедить.

— Мальчики с тобой не поедут, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Они принадлежат тебе.

Рид был вне себя от возмущения.

— Калиста, ты издеваешься? О чем ты думаешь? Ты — их мать. Ты нужна им.

Она покачала головой.

— Рид, я нужна себе самой.

* * *

16 сентября 2019 г., понедельник

Линдси выросла на «Беренстейновских медвежатах»[11] и других книжках, которые ненавязчиво пестовали в девочках убежденность, что они могут стать теми, кем захотят быть. Сама она, решив пойти на службу в полицию, даже не задумывалась о том, что служитель закона — не женская профессия. Её мать, избравшая стезю педагога, а не архитектора лишь потому, что в школе она была единственной девочкой в классе по черчению, восприняла выбор дочери как подтверждение того, что прежние условности, которые она в свое время не посмела нарушить, утратили свою значимость.

Если Рид Салливан верно оценивал ситуацию — а ничто не указывало, что это не так, — философия Марни Спеллман строилась на том же принципе, но была более радикальна: вторгалась на территорию семейных отношений, позволяя — нет, даже требуя, — чтобы жена и мать бросила супруга и родных детей.

— Должно быть, для вас это стало ударом, — промолвила Линдси. — Что она так вот взяла и ушла.

— Не то слово, детектив. Да. Сильнейшим.

— Она сразу уехала?

— В тот же вечер. Взяла с собой только то, что уместилось в два старых чемодана, и вызвала такси до аэропорта.

— А ваши сыновья? Как она им объяснила свой уход?

— При их разговоре я не присутствовал, — отвечал Салливан. — Она закрылась с ними в нашей спальне. Позже Брэйди сказал мне, будто она обещала, что уезжает ненадолго. Якобы в гости к новой подруге. Что-то вроде этого. И даже не намекнула, что возвращаться не намерена.

Он перестал гладить кошку.

— Несмотря на все её высокопарные речи о саморазвитии, о том, что она достойна быть кем-то более значимым, чем просто матерью и женой, Калиста была трусливой лгуньей. Ей не хватило смелости сказать мальчикам правду.

— Какую правду?

— Что мы ей не нужны. Больше не нужны. Что в её сердце нет места ни для кого, кроме неё самой. И той женщины.

— Марни Спеллман?

— Да, именно.

Глава 14

16 сентября 2019 г., понедельник

Беллингем, штат Вашингтон

Рид Салливан теребил вытянувшуюся нитку на своем кардигане. Он выглядел растерянным, словно перенесся в прошлое, где теперь чувствовал себя чужим. Линдси заметила, что по его лбу скатывается капля пота.

Воспоминания давались ему с трудом. Отзывались болью. Он рассказывал о том, как выставил дом на продажу в надежде, что Калиста дорожит их браком и согласится дать им второй шанс.

— Она присылала письма и оставляла на автоответчике сообщения, уверяя, что она скучает по своей семье и хочет, чтобы мы продали дом и переехали в Вашингтон. Мальчикам тогда было шесть и девять лет. Наверно, я дал слабину. Подумал: если мы хотим как-то наладить свою сломанную жизнь, нужно приспособиться к её жизни и к тем требованиям, что с этим сопряжены.

Рид был полной противоположностью представителям того поколения мужчин, которые настаивали, что профессиональная деятельность их жен имеет второстепенное значение. Что жены всегда должны следовать за мужьями. По месту их новой работы. В другой город. Чем бы она ни занималась. Он — глава семьи, и этим все сказано.

— Чем она занималась?

— В то время она жила в Беллингеме, откуда каждый день ездила на остров Ламми, где работала на ферме Спеллман. В одном письме она похвасталась, что не знала подлинного счастья, пока не начала работать у Марни.

— И что она там делала?

— Марни тогда еще только пыталась преуспеть. Разрабатывала одно зелье за другим, утверждая, что каждое — это не только эликсир вечной молодости, но и залог головокружительного счастья, которое происходит…

Он умолк.

— От чего?

— Да толком не знаю. От её мистической связи с природой. Якобы она избранная, богиня природы. Что-то в этом роде.

Рид встал с кресла, прошел к старинному секретеру из красного дерева и, ничего не говоря, полез в самый нижний выдвижной ящик. Потом, глядя в глаза Линдси, вручил ей пачку из десятка писем, перевязанную выцветшей желтой лентой. На конвертах — логотип фермы Спеллман: пчела в шестиугольнике.

— Они сложены по датам. Короткие. Почитайте, пока я сварю кофе.

Рид исчез на кухне, а Линдси развязала ленту.

Насчет краткости он не преувеличивал. Калиста писала буквально по нескольку слов.

«Я преображаюсь. Это то, что мне нужно».

«Скучаю по тебе и мальчикам».

«Марни — самое удивительное существо из всех, кого я когда-либо имела честь знать».

«Такой счастливой я еще никогда не была. Должно быть, это и есть рай. Целыми днями на солнце, тяжелый труд. Блаженство».

«С каждым днем я все ближе».

Это письмо Линдси зачитала Риду, который вернулся в гостиную с чашками горячего кофе.

— О чем это она? К чему «ближе»?

Он поставил чашки на стол перед ней.

— Не знаю, правда. А жаль. Прочитайте последнее.

Линдси открыла последнее письмо. Оно было длиннее остальных, хотя все равно уместилось на одной страничке.

«Рид, я хочу, чтобы вы с мальчиками приехали сюда. Мы должны быть вместе, друг без друга мы неполноценны. Пойми: все, что я совершила — даже если это причиняет тебе боль — делалось во имя высшей цели. Во имя того, чтобы я стала такой, какой являюсь теперь. Продай дом. Забери мальчиков из школы».

Линдси подняла глаза на Рида.

— И вы приехали.

Он снова сел в кресло.

— Глупо, знаю. Временами я готов был её убить… — Он запнулся, сообразив, что допустил нелепую ошибку: опасно бросаться такими словами. — Я был зол, но, да, выполнил её просьбу. Я воспитывал двоих сыновей, нужно было думать о детях, вот я и взвесил все «за» и «против». Одно дело, что они росли без матери по её вине: она нас бросила. Это худо-бедно я ещё мог принять. Но когда пришел мой черед делать выбор, я не решился оставить их без матери. Они любили её. Просто, понимаете…

Он потянулся за кофе, и Линдси обратила внимание, что его рука немного дрожит. Болезнь Паркинсона? Нервничает?

Рид заметил, что она наблюдает за ним, и, отдернув руку, положил ладонь на подлокотник кресла. Внезапным резким движением.

— Что произошло, когда вы приехали сюда?

— Полагаю, вы и сами догадываетесь, — помедлив, отвечал он. — Ведь кое-что вам известно, детектив. Самое страшное.

— В общих чертах, — сказала Линдси. — Мне бы хотелось услышать всё из первых уст. Расскажите о Калисте и ферме Спеллман.

— Рассказать вам о Марни Спеллман?

— Да. О ней тоже.

— Хорошо. Все началось с неё и закончилось с ней. Она была примадонна, царица пчел, так сказать. Вела за собой группу женщин — приближенных, — которые трудились на ферме. Они все были как единый рой. И Калиста в том числе. Пока её не убили.

Глава 15

Июнь 1999 г.

Беллингем, штат Вашингтон

По приезде в Вашингтон Риду Салливану и его сыновьям, Брэйди и Кристиану, пришлось ждать целых три дня, пока Калиста соизволила их навестить. Она жила по своим часам, руководствуясь лишь собственными интересами. Каждое движение, каждый шаг, как позже она сказала Риду, ей диктовали силы природы. Ветер. Солнце. Жизнь.

Рид снял домик в районе Алабама-Хилл с детской горкой на заднем дворе, которую мальчики быстро переделали в укрытие — в крепость.

Им нужно было свое потайное место.

Ведь мама перевернула жизнь каждого из них.

Рид наблюдал за разгрузкой домашнего скарба, привезенного из Калифорнии, Грузчикам он велел, чтобы вещи Калисты отнесли в их общую спальню и поставили рядом с его вещами, разумеется.

С его стороны это было естественное предположение, но потом оно станет яблоком раздора.

Наконец Калиста явилась. Рид оторопел, увидев жену. Даже задержал дыхание, подумав, что она воспримет в штыки любую его реакцию. Калиста коротко постриглась — не совсем под «ёжик», но почти. Под глазами темнели круги. Она не поправилась и не похудела, разве что стала чуть более мускулистой. В любом случае внешне она имела мало сходства с той женщиной, с которой он расстался в Калифорнии. Поведение её тоже изменилось.

В принципе, он этого ждал. В конце концов, зачем-то же она бросила его.

Правда, он не думал, что её явственное равнодушие распространится и на сыновей.

Ошибся.

Когда мальчики кинулись к матери, Калиста, как показалось Риду, отпрянула, и на лице её на долю секунды отразилось отвращение.

Слова она, конечно, сказала правильные.

— Детки мои! Как же я по вас соскучилась!

Мальчики висли на ней. Особенно Кристиан. Он болезненнее, чем брат, переживал отъезд матери, постоянно плакал. Сидел на кухне у телефона, ожидая, когда она позвонит и скажет, что возвращается.

Когда она все-таки позвонила и Рид попытался вразумить её, их телефонный разговор перерос в перепалку.

— Позови к телефону Брэйди и Кристиана. У нас с тобой бесполезный разговор, Рид. Только расстраиваешь меня.

Главное — она.

Всегда только она.

Это была горькая реальность, повлиять на которую он никак не мог. Хотел возненавидеть жену. Если б возненавидел, было бы легче справиться с болью. А он продолжал любить её. Все пытался понять, окончательно ли она изменилась в существе своем, с головой уйдя в то, что он презрительно называл «культом Марни».

В тот день, когда женщина, которая голосом и немного внешностью была похожа на его жену, появилась у них, он сказал себе, что всё, с него хватит, он умывает руки. Не позволял себе даже мысленно произнести «надо дать ей время», потому как это подразумевало бы, что он её контролирует. А у него и в мыслях этого не было. Он не желал диктовать ей каждый её шаг.

Просто хотел, чтобы она вернулась в семью.

Вдвоем с Кристианом они сходили в китайский ресторан, принесли домой готовые блюда. Калиста отказалась есть.

— Ты ведь любишь жареный рис, — заметил Рид.

— Раньше любила, — сказала она и чуть улыбнулась, чтобы сгладить резкость своих слов. — Я не мучаю свой организм тем, что приготовлено неизвестно где.

— Это приготовили в «Мин-Гарден», — сообщил Рид. — Причем вкусно. Правда, мальчики?

— Да, мама. Очень вкусно, — подтвердил Кристиан.

— За меня не волнуйтесь. Я взяла с собой «Батончики Марни». — Калиста вытащила из сумочки завернутый в фольгу батончик.

— Это же глупо, Калиста. Тебе нужно нормально питаться.

Не то он ляпнул.

— На тот случай, если ты не в курсе, это сделано из солнца и моря, — сказала Калиста. — И нет ничего глупого в том, что она делает для нас.

— Марни диктует тебе, чем ты должна питаться?

— Ты извращаешь факты, Рид. Это как раз ты мне диктуешь, напоминая обо всем том, от чего я бежала, когда уехала сюда.

— Давай не будем, а? — попросил Рид, глянув на сыновей. Те перестали есть, ожидая, что сейчас станут свидетелями очередной родительской ссоры.

Как в прежние времена.

— Прекрасно. Просто, к твоему сведению, когда я говорю, что нет ничего глупого в том, что она делает для нас, я имею в виду не Марни, а Бога. Бог — женщина. Создатель всего, что есть я, и всего вокруг меня.

Калиста посмотрела на сыновей.

— Мальчики, вы доказательство Её божественной природы.

— Что? — спросил Кристиан.

Рид положил руку на плечо сына.

— Да ничего.

Калиста доела свой батончик и удалилась в комнату сыновей, где матрасы лежали на полу и всюду стояли коробки. Рид смотрел, как за ней закрывается дверь. Мальчики, поужинав, обратили на отца вопросительные взгляды. Он кивнул на дверь, за которой скрылась Калиста, словно говоря: да, конечно, идите за ней. Изображал уверенность, которой не чувствовал. Как знать, что могла выкинуть эта чужая женщина, похожая на их мать?

Она впустила детей, и дверь снова закрылась.

Через полчаса Калиста вышла.

— Я скучаю по ним.

— Им тебя не хватает.

— И по тебе скучаю, — добавила Калиста, целуя его. Одновременно нежно и страстно. Рид ответил на её поцелуй. Минутой позже они уже закрылись в другой комнате и повалились на матрас. Рид со слезами на глазах предавался с ней любви. Он сомневался, что на свете найдется другая женщина, которая могла бы сравниться с Калистой. Она вертела им как хотела: отшвыривала, словно мусор, а потом манила пальчиком, и он снова был у её ног.

Так продолжалось с месяц. Она приходила, играла с сыновьями, занималась сексом с Ридом и уходила.

Когда пришла последний раз в их съемный дом, была совсем другая. Более холодная, особенно по отношению к Риду. Он ждал, что они уединятся в спальне после того, как дети заснут, а она, взяв сумку и пиджак, собралась уходить.

— Я рада, что вы приехали в Вашингтон. Долго намерены здесь пробыть?

Рид не знал, как реагировать. Должно быть, это отразилось на его лице.

— Ой нет, — сказала она. — Ты не так меня понял.

— Что значит «не так понял»?

— Прости, Рид. Я думала…

— Что ты думала?

— Я думала, ты знаешь, что это просто визит. На несколько недель. Никак не ожидала, что ты перевезешь все наши пожитки.

На самом деле, он выбросил почти всю её одежду и сжег фотографии, когда она покинула Калифорнию и уехала на северо-западное побережье. Но да, все остальное он привез.

— Ты же попросила продать дом. И приехать сюда.

— Совершенно верно. Мне нужны деньги. Моя доля от продажи дома. Я думала, ты сам догадаешься. По законам Калифорнии всё имущество супругов считается совместно нажитым. Наш брак себя исчерпал. Я уже связалась с адвокатом.

Его очки стали запотевать, хотя в теле ни один мускул не дрогнул.

— С адвокатом? — переспросил Рид, ошеломленно глядя на жену. — Деньги? Ты все это затеяла из-за денег?

— Конечно, — ответила она, шагнув к выходу. — Зачем же еще?

— Из-за детей, например?

Калиста опустила глаза.

— Они счастливы. Видно, что о них хорошо заботятся. Рид, я знала, что ты справишься. — Тон у нее был снисходительный.

Рид снял очки, вытер стекла о рубашку. Надеялась ли она, что он закричит, отчитает её, напомнит, что их сыновей родила она и они принадлежат ей? Но он не стал устраивать скандал. Он не знал этой женщины. Это была не Калиста.

— Мне понадобится твой банковский счет, — произнес Рид.

— У меня его нет.

— Заведи. Я перечислю деньги.

Она смерила его холодным взглядом.

— Мне нужны наличные. Живые деньги.

Она открыла дверь на улицу. В соседнем дворе залаяла собака. Мальчики спали в своей комнате. Казалось бы, все как обычно, — по крайней мере, внешне. Разумеется, это было обманчивое впечатление. Он потерял жену. Жизнь его была разрушена.

— Я рада, что вы приехали, — сказала Калиста. — Искренне рада.

С этими словами она закрыла за собой дверь и снова исчезла.

* * *

16 сентября 2019 г., понедельник

Линдси поставила на стол чашку с кофе и протяжно выдохнула.

— И что вы обо всем этом думали?

— Я понял, что она для нас потеряна. Четко это осознал, как и то, что увела её из семьи Марни Спеллман. Теперь я понимаю, что моя жена была искательницей. Только до того вечера я не знал, что она ищет.

— И что же она искала? Чего хотела?

— Свой путь. Жизнь, не обременённую мною и сыновьями. И нашла себя на острове Ламми. Нашла дом, который ей нравился. Просто в нем не оказалось места для нас. Если б не моя гордыня, я понял бы это раньше. Когда ко мне пришла Карен Рипкен.

— А это кто? — спросила Линдси, записав новое имя.

Не отвечая, Рид внезапно поднялся и удалился на кухню. Линдси услышала, как открывается дверца шкафа, затем — с хлопком крышечка склянки с таблетками, потом — шум полившейся воды.

— Пора принимать лекарства, — объяснил Рид, вернувшись в гостиную. Он пододвинул развалившуюся в кресле кошку и снова сел. — Я чувствовал себя полным идиотом, — добавил он, остановив взгляд на письмах.

— Неудивительно, когда на вас сразу столько всего навалилось.

— Да, вы правы. Мне было бы легче пережить уход жены, если б я послушался Карен. Она знала, что говорила. Сама через это прошла.

— Расскажите о ней. Кто она такая?

— Я с ней познакомился по объявлению, которое она повесила в «Ральфсе», в одном из гастрономов в Калифорнии. Оно гласило: «Если Марни Спеллман отняла у вас кого-то из близких, вступайте в мою группу поддержки». Нижний край объявления был разрезан на полоски с её номером телефона. Я оторвал одну полоску, сунул в бумажник. Придя домой, прилепил полоску на холодильник и несколько дней смотрел на неё. Собирался с духом, чтобы позвонить.

Глава 16

Мать Карен Рипкен, Аннет, бросила свою семью в Калифорнии и уехала на ферму Марни Спеллман в 1998 году, за год до Калисты Салливан. Аннет оставила своего второго мужа и двух дочерей — Карен, которая тогда была подростком, и двухлетнюю Сару.

Карен училась в выпускном классе средней школы и была непосредственной свидетельницей того, как мать на её глазах превращалась в фанатичную последовательницу Марни. Сначала, подобно Калисте Салливан, она скупала всю продукцию Марни, которую та рекламировала на телеканале «Магазин на диване», затем присоединилась к её «движению», по выражению матери Карен. Тридцать лет миновало с бурных 1960-х, ознаменованных чередой кровавых революций и беспорядков, а Марни, в восприятии её матери, все еще боролась за правое дело. Для неё и других женщин, попавших под влияние Марни Спеллман, эпоха революций по-прежнему продолжалась.

Северо-западное побережье страны для них было идеальным домом. По непонятной причине обитатели этого края упорнее, чем население других регионов, льнули к эстетике шестидесятых. Там многие по-прежнему с восходом солнца взбирались на скалы или уединялись в «потельнях»[12], чтобы войти в более тесный контакт с собственной душой. Магические кристаллы, пирамидки, связки сушеного шалфея были традиционным товаром на уличных базарах с атрибутикой хиппи, которые устраивались на каждом шагу. Все это создавало благодатную почву для процветания всякого рода групп, занятых духовными исканиями. Непосвященные такие сообщества презрительно называли сектами или культами, особенно если их лидеры обладали мало-мальской харизмой (или хотя бы имели бороды, кося под пророков).

Впрочем, Марни Спеллман харизмой похвастать не могла. Даже юная Карен это видела. Внешне она была типичная мещанка, обывательница. На взгляд Карен, Марни больше походила на лощеную белокурую домохозяйку из пригорода — или на актрису, исполняющую роль такой домохозяйки в телесериале, — но никак не на мессию. Карен она приводила в недоумение.

— Что в Марни такого уж особенного? — спросила она мать.

— А ты посмотри на неё. — Аннет протянула ей компакт-диск Марни. — Неужели не видишь?

Карен взяла компакт-диск. Портрет Марни буквально светился под прозрачным пластиком. Глаза цвета сапфира. Кожа безупречно гладкая. Сияющий ореол волос на голове — эффект, достигнутый с помощью задней подсветки и мастерства фотографа.

— Ну да, пожалуй, красивая женщина. — По крайней мере, по канонам красоты её матери.

— Красивая? И это всё, что ты видишь?

— А что ещё?

Аннет постучала пальцем по пластиковой коробочке компакт-диска.

— Посмотри, какие мудрые у неё глаза. Какая аура исходит от портрета. Карен, неужели не видишь?

Она не видела. Ни мудрости, ни ауры.

— Ну да, пожалуй, — согласилась Карен — из вежливости, чтобы не обидеть мать. Та тяжело пережила уход первого мужа, отца Карен, страдала от одиночества. Потом ей все же удалось снова выйти замуж, за вполне приличного человека, и родить ещё одну дочь, сестренку Карен… но в ней произошел надлом. У Карен сердце сжималось от жалости к матери.

— Она прекрасна. А теперь посмотри на меня, — сказала Аннет. — Что ты видишь?

Карен заскользила взглядом по лицу матери. У той были зелёные глаза и шелковистые каштановые волосы.

— Я вижу маму. И она столь же прекрасна. Столь же удивительна.

Та одарила дочь чуть грустной понимающей улыбкой.

— Давай будем говорить откровенно. Ты видишь маму. — Аннет положила диск на стопку с записями лекций Марни Спеллман. — Но это не я. Если честно, эту роль я уже отыграла.

— Как это «отыграла»? — ощетинилась Карен.

— Ты уже взрослая девочка, — сказала ей мать. — В следующем году начнешь учиться в университете. А я не намерена всю жизнь быть только матерью. Моё предназначение не только в этом. Я переезжаю на север.

— Куда? К той компании чудиков?

— Ты так говоришь только потому, что ещё молода. И видишь самые простые пути к счастливому будущему. Университетский диплом. Замужество. Дети. Внуки. Это — жизнь, распланированная обществом. Я ему свой долг отдала. Теперь сама буду решать, как мне жить. Мне выпал шанс, и я им воспользуюсь. Надеюсь, мой случай, обретение веры в себя, послужит примером для тебя и твоей сестры…

— О чем ты вообще говоришь? Подумай о том, что есть, прямо перед тобой. У тебя двухлетняя дочь! Как же она, мама?

— Я уже все устроила.

— Что? Как ты намерена поступить с Сарой?

— Она будет жить в семье. Не в детском доме. Господи, Карен, не надо всё драматизировать.

Карен заплакала. Аннет стояла с каменным лицом и невозмутимо смотрела на дочь. Слезы дочери её не трогали. Она была спокойна. Это у Карен внезапно земля ушла из-под ног.

— Мама, ты передергиваешь мои слова, — произнесла она после долгого молчания. — Я не это имела в виду. Конечно, ты не только мама. Ты больше, чем мама.

— Милая, — чуть смягчилась Аннет, — как ты можешь понять мою правду, если ты даже своей не понимаешь?

— Я понимаю, мама. Ты ведешь себя неблагоразумно.

В ту пору она ещё не знала, что для тех, кто попал в расширяющуюся зону влияния Марни, понятия «благоразумно» не существует.

Карен почувствовала, как её щеки вновь обожгли горячие слезы.

— Мама, я тебя не понимаю.

— Поймешь, когда доживешь до моих лет. Поверь мне. И если к тому времени ты не обретешь себя, значит, будешь маяться так же, как всю жизнь маялась я.

* * *

16 сентября 2019 г., понедельник

Линдси заметила, что Рид поглядывает на часы, висевшие на стене.

— Вы кого-то ждете? — поинтересовалась она.

— Нет. Просто отслеживаю время. Нам так мало отпущено. Карен рано потеряла мать. Мы все оказались вовлечены в нечто такое, что не поддавалось осмыслению. Я не мог понять, чем Марни удерживает своих последователей. И Карен тоже. Мы думали, что резонные доводы спасут нас. Что, апеллируя к разумному началу, от природы заложенному в моей жене и ее матери, мы сумеем каким-то образом вернуть их в семьи. Но Марни их словно околдовала.

— Вы сказали, что зря не послушались Карен. Что вы имели в виду?

— Она категорически рекомендовала не переселяться сюда. Объяснила, что три раза навещала мать и каждый раз уезжала с убежденностью, что все её усилия были напрасны. Однако она, помимо собственной воли, не теряла надежды, не оставляла попыток. На собственном печальном опыте она убедилась, что это бесполезно. И это вдалбливали все, кто входил в её группу поддержки. Никто из них не мог соперничать с Марни.

— Что она сказала, когда вы сообщили ей о своем решении переехать сюда?

Рид молчал.

В комнате вдруг как будто стало очень тесно. Линдси постаралась не нагнетать ещё больше атмосферу напряженности. Не мешала ему думать, отпуская замечания лишь для того, чтобы заполнить затянувшуюся неловкую паузу.

— Она сказала, что я совершу самую большую ошибку в своей жизни, если отправлюсь сюда. И до конца своих дней буду о том горько сожалеть. И знаете что?

— Что?

Рид сложил руки в молитвенном жесте.

— Она оказалась права. Я жалею, что приехал сюда, но тогда другого выхода я не видел. Я приехал и остался, так как думал… думал… что она вернется к нам. Думал, что она сумеет вырваться из того, что её крепко держало.

— Но она не вернулась, — подытожила Линдси.

— Нет. Я виделся с Калистой только еще один — последний — раз после того, как отдал ей деньги.

* * *

Июль 1999 г.

Вскоре после того, как Калиста потребовала свою долю от продажи их дома в Калифорнии, Рид положил деньги — $128 000 — в холодильник. Через неделю за ними явилась Калиста. Мальчики в это время гуляли — обследовали округу. На этот раз Калиста выглядела лучше. Темные круги под глазами исчезли. Она была оживленная, жизнерадостная, даже сандалии скинула, усаживаясь в гостиной. Загорелая, подтянутая, она казалась более открытой. Не столь высокомерной.

Эта Калиста сильно отличалась от той, которая несколько дней назад потребовала у него наличные.

— Могу я предложить тебе бокал вина? — спросил Рид, надеясь, что жена одумалась и вернулась навсегда.

Она жестом отказалась.

— Воды. Комнатной температуры. Бутылочную, если есть.

Рид подавил в себе порыв состроить гримасу или бросить в ответ колкость. Он смотрел на неё другими глазами. Она больше не была его женой. Перед ним сидела чужая женщина. Однако он по-прежнему любил её. Какая нелепость!

Ему следовало бы ненавидеть её.

— Сейчас принесу.

— Рид, я не жду, что ты поймешь, — сказала Калиста, когда он вернулся в комнату со стаканом воды.

Он решил, что с него хватит: в эти игры он больше не играет.

— Мне нет необходимости что-либо понимать.

Калиста допила воду и пристально посмотрела на него. Глаза у нее были красивые.

— Ты приготовил деньги?

Мгновенно рухнули все его надежды, пусть и несбыточные.

— Боже мой, Калиста! Неужели это всё, что ты хочешь?

— Вообще-то, нет. Мне нужна только я сама. А деньги… они мои.

Мысленно Рид прощался с ней. Вслух он ничего не сказал. Прошел к холодильнику и из-за контейнера с замороженной лазаньей вытащил большой пакет с деньгами. Повернувшись, увидел, что Калиста, уже обувшись, стоит рядом с ним.

— Держи. — Он протянул ей деньги.

Забирая пакет, она наклонилась к нему. Ближе, чем в том была необходимость. Он чувствовал на лице её дыхание.

Предлагает поцеловаться?

Ну уж нет.

Рид резко отступил назад, спиной задев дверцу холодильника. Прикрепленные к ней магнитиком c эмблемой футбольной команды «Сиэтл сихоукс» счет из компании грузоперевозок и список продуктов, которые требовалось купить, соскользнули на пол.

— До свиданья, — сказал он.

Она скрылась за дверью, села в ожидавший её автомобиль.

И уехала.

* * *

16 сентября 2019 г., понедельник

Линдси слышала, как за её спиной тикают часы. Кошка Рида вдруг убежала в кухню. Боль искажала черты Рида, хотя со дня прощальной встречи с женой миновало много лет.

— И с тех пор вы больше её не видели?

— Только один раз.

* * *

Июль 1999 г.

Прошло несколько недель с того дня, когда он передал Калисте часть денег от продажи дома. Она ни разу не позвонила, даже поздравительных открыток не прислала сыновьям, которые в этот период справили свои дни рождения. Словно она вообще никогда не имела отношения к их семье. Рид заметил, что мальчики перестали спрашивать про мать, и он, стараясь не напоминать им о ней, тоже прекратил говорить о жене. У него мелькала мысль, что, возможно, ей грозит опасность, но ни к каким действиям его это не подтолкнуло. Карен Рипкен уже прошла этот безнадежный путь. Она нанимала частных детективов, звонила в местную полицию по делам индейцев острова Ламми. Даже участвовала в одном из дневных телешоу, в котором обсуждалась проблема сект, заманивающих людей в свои сети.

— Это заговор, — заявила она ему как-то по телефону. — Готова поспорить, что наши телефоны прослушиваются.

— Нет, Карен. Это уж слишком.

Голос Рида, его задумчивый рассудительный тон успокоили её.

Правда, ненадолго. Вскоре она снова вернулась к своим теориям заговора, доказывая, что происходит что-то преступное. Что в том, как Марни Спеллман влияет на её мать, есть что-то неестественное.

— Демоническое, — с жаром настаивала она.

— Да нет же, Карен. Это не так.

— Рид, у вас своё мнение, у меня — своё.

Он подумал, что она, возможно, пьяна. Или находится под воздействием наркотиков. Или настолько измотала себя, пытаясь вернуть мать в лоно семьи, что сломалась.

На взгляд Рида, подход Карен мог служить ярким примером того, как нельзя действовать. Сам он решил, что отпустит Калисту. Попытается начать жизнь с чистого листа. Не допустит, чтобы гнев и чувство беспомощности правили его дальнейшей жизнью.

Таков был его план.

Пока он не увидел её еще раз спустя месяц после того, как передал ей деньги. Спустя полтора месяца после их последней, как теперь выяснилось, сексуальной близости.

Глава 17

Август 1999 г.

Беллингем, штат Вашингтон

Стоял август. В Беллингем съезжались студенты, жаждавшие дешёвого пива и солнечного света. Рид шел по Саут-Стейт-стрит, стараясь обходить стороной толпы возвращающихся с каникул студентов и их родителей, и вдруг услышал знакомый голос.

— Рид?

Он резко обернулся. Это была она. Калиста. В черных джинсах и желтой футболке; это были цвета символики фермы Спеллман.

— А я всё думал, когда же наши пути пересекутся, — произнес Рид. — Не такой уж это большой город.

— Так вы ещё здесь, — отвечала Калиста. — Я думала, вы с мальчиками уже уехали обратно в Калифорнию.

Он хотел сказать ей правду: они ждут, что она вернётся к ним. Но выдал вполне правдоподобную ложь:

— Калифорния нам теперь не по карману. Впрочем, нам здесь нравится. Правда, дождей многовато.

— От дождя всё зеленеет, — заметила Калиста.

Он стоял и смотрел на неё, почти не отрывая глаз. Выглядит хорошо. И пахнет от неё приятно. Чем-то сладким. Манящий аромат. Должно быть, что-то из расширяющегося ассортимента продукции фермы Спеллман.

Калиста стояла совсем рядом, и он вновь вдохнул исходивший от неё запах.

Лаванда.

— Может, по чашке чая? — спросила она. — Или кофе?

Предложение жены вывело его из раздумий.

— Да. Конечно. Здесь недалеко за углом есть кафе.

Она справилась про Брэйди и Кристиана.

— Они молодцы, — ответил он. — Привыкают понемногу.

Это был скрытый намёк на то, что они скучают по маме, но Калиста пропустила его мимо ушей.

Они зашли в «Кофе-хаус» и заказали для неё чай, для него — кофе. Обоих сковала неловкость. Рид на мгновение пожалел, что на улице обернулся на оклик жены: мог бы притвориться, что не услышал. Он, конечно, скучал по ней. Просто теперь не знал, что она за человек. Калиста сильно изменилась, стала другой. Видимо, наконец-то обрела в себе то, что искала.

— У тебя все хорошо? — поинтересовалась она.

— Странно себя чувствую, сидя здесь с тобой.

Официант принес напитки. Калиста вытащила из сумочки пакетик меда, подлила немного в чай и размешала.

— Хочешь? — предложила она.

Рид покачал головой.

— Нет, спасибо.

— Жизнь — странная штука, Рид. Большая загадка. Вот мне сейчас хорошо с тобой.

Своими словами Калиста снова поставила его в тупик. Что она имела в виду? Был ли в них какой-то особый смысл, скрытый «между строк»?

— Ты причинила мне боль, — выпалил он.

— Знаю, — ответила она. — Я никому не хочу делать больно. Жизнь — не конкурс, в котором победитель получает всё.

Он узнал эту фразу. Она была написана на одной из открыток Марни Спеллман, которую он обнаружил, когда Калиста уехала из Калифорнии. Язвительная ирония, неслыханное бесстыдство! Разве Марни не забрала себе всё, по крайней мере, у них?

— Я понимаю, что между нами всё кончено, — наконец произнес он. — Знаю, что я тебе не нужен. И мальчишки не нужны. Знаю. Пытаюсь с этим жить. Получается, мы потеряли тебя. Будто ты растаяла прямо у нас на глазах.

Калиста погладила его по руке. Он не стал сопротивляться. Ладонь у неё была гладкая. Кончиками пальцев она касалась волосков на его руке. Её прикосновение. Он по нему так скучал.

Вот дурень. Кретин.

— Да, ты меня потерял. И, конечно, тебе это нелегко принять, но я обрела себя, Рид. Обрела свое предназначение. Каждый божий день я благодарю Бога за Её блага.

Рид краем глаза заметил, что к их разговору прислушиваются парень с девушкой. И официант тоже.

— Мне кое-что нужно, — сказала Калиста. — Ты дашь то, что мне нужно?

Он не понимал, о чем речь.

— Что же ещё тебе нужно? По-моему, ты забрала всё, что можно забрать, не унося собственными руками. У сыновей нет матери. Мы живем в арендованном доме. Я работаю на бумажном комбинате в какой-то дрянной должности. И тебе нужно что-то ещё?

— Не надо так громко, — предостерегла его Калиста. — Тебя слушает всё кафе.

Рид повернулся к парню с девушкой. Те сразу же отвели глаза и сделали вид, что с интересом рассматривают что-то в чашках с кофе.

— Мне нужны деньги, — продолжала Калиста. — Мой адвокат произвёл расчеты, связанные с продажей дома. Ты не доплатил мне, Рид. Возможно, случайно. А может, намеренно. Ты должен мне ещё восемнадцать тысяч долларов.

Рид вскочил на ноги, опрокинув чашку. Кофе потекло со стола на пол. В другое время и в другом месте он бы чуть от стыда не сгорел.

— Ну ты и дрянь! — прошипел он, не в силах сдерживать охватившую его ярость. — Мне же пришлось заплатить твою долю налогов.

— А тебе ничего другого не оставалось, Рид.

— Ты бросила меня. Мы должны были подавать совместную налоговую декларацию.

— Ты обманул меня, Рид.

— Я никогда тебя не обманывал. Лгала ты. Шушукалась со своими подружками, поклонявшимися этой мошеннице Марни Спеллман. И я слова об этом ни разу не сказал, черт возьми. А зря.

Калиста не поддалась на провокацию. Её интересовало только одно.

— Я говорю про деньги, Рид. У нас есть адвокаты.

— «У нас»?

— Да какая разница?!

Он ринулся к выходу. Надо было уйти, не говоря ни слова. Но он остановился, повернулся к ней.

— Калиста, вот честно, лучше б ты умерла. Разбилась бы в какой-нибудь дурацкой аварии на Лонг-Бич. Я был бы вне себя от горя… но вот это! Надо же, за деньгами пришла! В кошмарном сне не приснится. Ты посмотри, в кого ты превратилась?! Холодная, расчетливая стерва, полная противоположность той женщины, какой ты была — да и той, какой ты себя изображаешь.

* * *

16 сентября 2019 г., понедельник

Теперь кошка забралась на колени к Линдси. Мурлыкала от удовольствия. И согнать её было как-то неудобно. Нельзя сказать, что Линдси не любила кошек. Она к ним относилась хорошо. Её беспокоило то, что на ней были темные брюки. Когда встанет, наверняка будет выглядеть так, словно вылезла из корзины с ватой.

— И это была ваша последняя встреча?

— Да, разумеется, — резко ответил Рид.

— Простите, — извинилась Линдси. — За то, что невольно вас расстроила. Даже представить не могу, что бы я сама чувствовала, если б меня обвинили в преступлении, которого я не совершала. Я не хотела бить по больному месту.

С видимым усилием Рид заставил себя успокоиться, снова откинулся на спинку кресла.

— Эта рана не заживает, — с надсадой в голосе произнес он. — Да, сейчас я сам виноват — сам вам позвонил. Но всегда, когда мне приходится говорить об убийстве Калисты, — это как удар под дых. И обычно наносят его люди, которые хотят прославиться за чужой счет. Журналисты, телевизионщики, — и да, даже полицейские. Все они копаются в моей жизни, выставляют её на всеобщее обозрение — ради своих корыстных целей. Так устроен мир. — Рид покачал головой. — Но мне это не нравится.

* * *

Следователь уехала. Она оживила в нем мысли и опасения в отношении Марни Спеллман. Открылись старые раны. Рид вспомнил свой последний разговор с Карен Рипкен. Он был недолгим. Карен позвонила поздно вечером, вскоре после того, как обнаружили труп Калисты.

— Рид, я видела репортаж о вашей жене. — И снова ему показалось, что она пьяна. — Примите мои соболезнования. Есть новости о том, как продвигается расследование?

Он поблагодарил её за сочувствие. Сообщил, что его допрашивали полицейские.

— Так я и думала. Вы ведь её муж.

— Бывший муж, да. Полагаю, в таких случаях, мужья всегда первые попадают под подозрение.

— Да, наверно, — согласилась Карен. — Я просто хотела узнать, как вы. Хотела выразить сочувствие. Знаете, у меня ведь мама умерла.

— Боже мой, Карен, — воскликнул он. — Как это случилось?

Телефон молчал.

— Карен?

— Она покончила с собой, — ответила девушка. — Видимо, так и не смогла «обрести себя». А может, и обрела, но ей не понравилось то, что она нашла. Думаю, многие последователи Марни приходят к такому же выводу, и она их сводит в могилу.

— Не совсем понимаю, к чему ты ведешь, — произнес он. — К какому еще выводу?

Голос Карен звучал совсем тихо, словно она далеко отошла от телефона:

— Её гнилая философия «от внешнего к внутреннему» — это просто рекламный трюк для продвижения товаров. — Карен едва слышно вздохнула. — Если человек тронулся рассудком, его не вылечишь кремом для лица на основе пчелиной пыльцы.

Рид услышал позвякивание кубиков льда: видимо, Карен налила себе ещё один бокал.

— Карен, тебе надо отдохнуть. Я искренне сочувствую твоему горю.

Глава 18

Линдси продолжала отрабатывать возможные версии убийства Сары Бейкер.

Она поговорила с полицейскими студгородка, спросила, что случилось с камерой наружного наблюдения в том месте, где была припаркована машина Сары.

Камера не работала, был перерезан шнур питания.

— Время от времени такое случается, — объяснили ей. — Студенты считают, что за ними постоянно следят, и им это не нравится. В прошлом году один первокурсник напился и разбил десять камер, причем, представьте себе, стрелял из рогатки.

По её просьбе лейтенант Мэдисон поручил одному из младших сотрудников проверить окружение Сары, поискать парней, с которыми она встречалась, а также других подруг, помимо Зоуи.

Довольно скоро выяснилось, что друзей у Сары не было. А парень если и был, никто его никогда не видел и вообще не знал о его существовании.

Карла Фландерса из газеты «Западный фронт» пришлось вычеркнуть из списка подозреваемых: было установлено, что в вечер гибели Сары он находился на вечеринке в компании примерно двадцати студентов.

На столе Линдси ждала папка с материалами по делу Салливана, которые она запросила в архиве. Прежде чем погрузиться в их изучение, Линдси просмотрела свою почту на сервере полицейского департамента. Записи зубной формулы Сары, отчёт о патологоанатомическом исследовании тела, видео с панихиды. Она загрузила в компьютер запись своей беседы с Салливаном и задумалась о возможной связи между ним и Сарой Бейкер; предмет интересный, но пока ничего не ясно. Сара позвонила ему и договорилась о встрече. Она работала над какой-то статьёй. «Изобличительной», как выразился Рид. В любом случае обсуждать это по телефону Сара не хотела.

Что ей было нужно от Салливана? Собиралась задать ему ряд вопросов о гибели его супруги? Или знала об этом деле что-то, чего не знал он?

Линдси не могла представить, чтобы Сару Бейкер убил Рид Салливан. Картинка не складывалась. Во-первых, тот любил кошек. И главное, был слишком стар и слаб, не сумел бы по лесной тропе дотащить труп девушки до водопада.

Ладно, убил не он. А в чем-нибудь он солгал?

Линдси составила по пунктам план расследования. Нужно изучить прошлое Сары; установить, с кем, когда и как она общалась; выяснить, каким образом её тело попало к водопаду Мейпл. Кроме того, необходимо найти всю возможную информацию о Марни Спеллман и понять, что на самом деле произошло на острове Ламми и почему преступление так и не было раскрыто.

Была убита женщина. Мужчину судили, но оправдали. А потом — о-па. Ничего. За убийство никто не понес наказание.

Возможно, именно над этим работала Сара Бейкер. Искала виновных… и её остановили.

В деле Рида Салливана Линдси нашла отчёт об опросе капитана парома, что осуществлял сообщение между островом Ламми и материком. Запись была краткой, но в ней содержался намек на что-то, что показалось следователю интересным.

Капитан Винни Баренфенгер водил паром по этому маршруту шестнадцать лет и гордился тем, что четыре года подряд ему присуждали награду за отправление рейсов точно по расписанию. К сожалению, потом паромная компания приняла решение, что в этом соревновании будут участвовать только суда, обслуживающие маршруты большей протяженности.

«По словам Баренфенгера, — записал следователь, — он знал всех работников Марни, и Калиста была одним из постоянных пассажиров на его пароме. Муж сердится на неё, как-то призналась ему Калиста, за то, что она бросила его с детьми в Калифорнии. Приятная женщина, охарактеризовал её паромщик. В отличие от других пассажирок любила поболтать. Он запомнил, что Калиста приехала на Ламми в начале недели, но потом не видел, чтобы она покидала остров, и это показалось ему странным. Те, у кого нет собственного катера, добраться до острова могут только на его пароме».

Позднее, когда в выпусках новостей показали фотографию Рида Салливана, Баренфенгер позвонил в департамент полиции Ферндейла и оставил сообщение.

В деле имелась его расшифровка:

«Я видел этого типа. Неприветливый такой, даже злой. Сам я с ним не общался. А говорю о том, как он держался. Уверен, я видел, как он покидал остров на следующий день после того, как та женщина пропала. Он приехал на пикапе, в задке были какие-то вещи. Возможно, он торопился. Подробности уже позабылись, но я точно помню, что очередь была длинная, и он, стоя на месте, постоянно поддавал газу, сигналил, подгоняя тех, кто был впереди. Неудивительно, что Калиста сбежала от него. Из всех работников Спеллман Калиста была, пожалуй, самая приятная. Поймайте этого типа».

Следователь в дополнение записал: «В течение недели, предшествующей исчезновению Калисты Салливан, сообщений о механических неисправностях на пароме не поступало».

Линдси никак не удавалось соотнести рассказ паромщика со своей оценкой личности Рида Салливана. Тот не был похож на человека, который стал бы сигналить, требуя, чтобы ему уступили место в очереди. Человек он был инертный. Позволил, чтобы против него сфабриковали обвинение в убийстве, которого он не совершал.

* * *

Линдси сходила к торговому автомату в комнате отдыха, взяла себе на поздний обед/ранний ужин контейнер с лапшой и напиток «Доктор Пеппер» без сахара, вернулась на рабочее место и, поглощая свою нехитрую еду, вновь углубилась в изучение материалов дела Рида Салливана, знакомясь с предысторией давнего происшествия.

Сведения были интересные, но сбивали с толку. Оказывается, дело-то было вовсе не такое банальное, как на то намекнул ей один из коллег перед её отъездом к Салливану.

Рида Салливана не сразу обвинили в убийстве Калисты. У него было железное алиби: в те дни вместе с сыновьями он совершал турпоход по побережью в составе группы родителей-одиночек и их детей. Более десятка свидетелей подтвердили, что он был с ними в течение пяти дней. Соответственно Рид никак не мог съездить на остров Ламми, убить жену и бросить её труп в воду.

Газета «Сиэтл таймс», стремясь привлечь интерес местных читателей, выразила некоторые сомнения.

По счастливой случайности, всего за две недели до того, как труп Калисты был обнаружен приезжими туристами, крупнейшая газета штата Вашингтон открыла отделение в центре Беллингема, на Рейлроуд-авеню. Единственным журналистом, отвечавшим на телефонные звонки и писавшим заметки для «Сиэтл таймс», был некто Тедд Макгроу, молодой парень 28 лет, которого переманили из газеты «Беллингем геральд».

На целых два месяца Макгроу удалось застолбить первую полосу газеты для своих публикаций по делу об убийстве, за которое никого не осудили. Он писал о разводе Салливанов и о предполагаемых угрозах, которые Рид высказал в адрес Калисты в кафе. В других статьях упоминалась таинственная империя на ферме Спеллман, которая прежде, как ни странно, почти не привлекала внимание прессы.

Заголовки на пожелтевшей от времени бумаге говорили сами за себя:

«На острове Ламми туристы обнаружили труп женщины»

«Лейтенант полиции просит о помощи:

Кто погиб на острове Ламми?»

«Труп опознан: жертва — жительница Беллингема,

последовательница Спеллман»

«Муж погибшей последовательницы Спеллман допрошен,

но не задержан»

«Гуру здорового образа жизни Марни Спеллман о погибшей:

„Она сияла как звезда“»

«Хозяин кафе сказал, что Салливан угрожал жене убийством»

И наконец:

«Два волоска на трупе принадлежат Салливану.

Ему предъявлено обвинение в убийстве»

«Суд по делу об убийстве — возможность заглянуть

в „улей“ Марни Спеллман»

Последняя статья по объему была в два раза больше остальных. Линдси представила, как Макгроу безудержно строчит, склонившись над клавиатурой. Почти десять лет Марни Спеллман слыла чуть ли не повелительницей мира (Линдси понятия не имела, что она пользовалась столь огромным влиянием; только фамилию её слышала), а потом, за несколько лет до дела Салливана, вдруг исчезла с радаров общественного внимания. Ферма продолжала работать, расширялась, хотя рост её был скачкообразным, но Марни отгородилась от публики плотным панцирем. И вот теперь, благодаря непонятной гибели женщины, которая, оказывается, была одной из ключевых фигур в организации Марни, Макгроу, как он, по-видимому, считал, удалось подковырнуть этот панцирь.

Хотя информации как таковой было немного. Калиста занимала видное место в организации, входила в так называемый «Улей», в главную пятерку женщин, посвятивших себя высокой миссии — помочь Марни Спеллман… ну, в общем, завоевать власть над всем миром, как поняла Линдси из отчасти додуманной писанины Макгроу. В самом благородном смысле, всячески подчеркивал он. (Видимо, опасался, как бы ему не перекрыли узкий доступ к Марни, которого ему удалось добиться с таким трудом). Нет, Марни и её приверженцы выступали за революцию, призванную показать женщинам, что они могут играть более значительную роль, чем та, которая предписана им обществом.

Беседа с Ридом Салливаном была еще свежа в памяти, и Линдси подумала, что он и некоторые другие участники группы поддержки Карен Рипкен вряд ли согласятся с утверждением, что такая революция будет бескровной.

Дальше статья Макгроу состояла в основном из повторов тех же тезисов в разных формулировках, если не считать высказывания еще одной поборницы Марни, киноактрисы Дины Марлоу: «Гибель Калисты — это трагедия. Не знаем, чем кончится суд, но все мы абсолютно убеждены, что теперь наша сестра свободна, не скована телесной оболочкой. Свободна, как пчела». (Макгроу в скобках отметил, что Дина Марлоу особо подчеркнула слово «пчела».)

— Свободна, как пчела? Какая, к черту, пчела? — пробормотала Линдси. Эти приспешницы Марни Спеллман действительно выступали единым фронтом. Дина Марлоу «впаривала» рекламу Макгроу, Калиста Салливан проповедовала «философию» Марни своему раздавленному мужу. Те же высокопарные речи о духовности, произносимые с одной и той же интонацией робота.

Линдси тряхнула головой и написала в блокноте: «Улей?». Погибли две молодые женщины, одна двадцать лет назад, другая — совсем недавно. И связывает их эта гуру кремов для лица на основе пчелиного меда. Она должна поговорить с Марни Спеллман, причем в самое ближайшее время. Но прежде необходимо узнать о ней все что можно, а для этого — пообщаться с бывшими членами её «улья». Можно начать с Дины Марлоу, если она, конечно, еще жива.

Это дело становилось все «чудесатее и чудесатее», причем, чем дальше, тем любопытнее.

Однако сейчас нужно заняться земными делами, подумала Линдси. Она позвонила экспертам-криминалистам, производившим осмотр места происшествия у водопада Мейпл. Включился автоответчик. Линдси посмотрела на часы. Шел седьмой час. Криминалисты уходили домой сразу по окончании рабочего дня, как сотрудники банков, если путь им не преграждал новый труп.

Она наговорила сообщение: «Это опять Линдси. Дайте знать, если собаки что-нибудь нашли. Видимо, ничего. Если б нашли, вы бы мне позвонили, да?»

Положив трубку, она взглянула на записку «Позвонить Карлу Фландерсу» и снова решила не звонить, подумав, что это подождет до завтра.

У неё, как ни странно, были дела поважнее.

Ей не терпелось выяснить, какая существует связь между гибелью двух женщин — Калисты Салливан и Сары Бейкер.

Глава 19

Стакан с макаронами затвердел, превратился в жесткий цилиндр.

Жесткий и очень соленый.

Линдси снова направилась в комнату отдыха. Проходя мимо кабинета Алана, она подавила порыв заглянуть туда. Как всегда делала.

Когда Алан был жив.

Она наблюдала, как вторая банка газировки плюхнулась на полочку в нижней части торгового автомата.

В отделении стояла мёртвая тишина. Кондиционер отключали ровно в семь. Полицейские патрулировали улицы, лейтенант и технические сотрудники ушли домой. Линдси открыла банку с газировкой и, вернувшись в кабинет, продолжила изучать дело Салливана.

Как следовало из материалов дела, главная проблема стороны защиты заключалась в том, что при проведении патологоанатомического исследования судмедэксперты нашли на теле Калисты Салливан ДНК её бывшего супруга. После суда над Симпсоном[13], который состоялся пятью годами ранее, экспертиза ДНК получила широкое распространение, и наличие ДНК подозреваемого на теле жертвы считалось убедительным доказательством его вины. Но почему-то на процессе по делу Салливана адвокаты строили свою защиту, опираясь на тот факт, что в момент совершения преступления их клиент находился далеко от острова Ламми. Они заявляли в суде, что могут пригласить больше десятка свидетелей, которые видели Рида Салливана, разговаривали и взаимодействовали с ним в том походе, где он был вместе с сыновьями.

Как же он мог находиться в двух местах одновременно?

Сторона обвинения настаивала, что двое свидетелей видели Салливана на острове Ламми в день убийства его бывшей жены.

«Предательство жены привело в ярость мистера Салливана. Он встал среди ночи, поехал на остров Ламми, выследил и убил жену, и времени у него было предостаточно, чтобы незамеченным до утра вернуться в кемпинг».

Из материалов дела Линдси поняла, что сторона обвинения и сторона защиты занимались словесным пинг-понгом в отношении сроков и доказательств преступления.

«Сторона защиты: Ничто не указывает на то, что он ездил в район острова Ламми. Он постоянно находился в лагере в компании десятка человек.

Сторона обвинения: Он мог незаметно уехать среди ночи. Его волосы попали на тело Калисты, когда она отбивалась, пытаясь спастись.

Сторона защиты: Эти волосы — если таковые вообще на ней были, — скорее всего, попали на её одежду раньше. К тому же, труп нашли в воде! Наверняка эти волосы поместили на тело уже после того, как его обнаружили».

Затем приводились показания ближайших подруг Калисты, работавших с ней на ферме. («Коллеги по „улью“?» — записала Линдси в своем блокноте. Вероятно.) Хизер Хэнли и Триш Эпплтон сообщили, что Калиста выражала озабоченность по поводу бывшего мужа.

Хизер: «По её словам, он стал неуравновешен после того, как она потребовала развода и денег от продажи их дома в Калифорнии. На самом деле, денег от мужа она так и не дождалась и собиралась подать на него в суд».

Триш: «Она никогда не говорила, что он способен нанести ей телесные повреждения. Всегда утверждала, что агрессивность ему не свойственна; иначе она никогда не оставила бы на его попечение сыновей».

Линдси сразу показалось странным, что Марни Спеллман, незримо присутствовавшая в зале на протяжении всего процесса, так и не выступила в суде. В одной из статей Тедда Макгроу упоминалось, что, по мнению стороны обвинения, сомнительная слава Марни Спеллман негативно отразится на исходе процесса. То же говорили и об актрисе Дине Марлоу. Когда стало известно, что ни та, ни другая не появятся в суде, процесс утратил популярность у публики и скоро завершился. На объявление вердикта пришли лишь несколько зрителей.

На первой странице «Сиэтл таймс» появился заголовок, состоявший всего из двух слов:

«Салливан оправдан!»

Глава 20

Линден, штат Вашингтон

Дине Марлоу было уже под семьдесят. Вероятно. Скорей всего. Точнее сказать было трудно. Разные источники выдавали разные сведения о её возрасте. В некоторых справочниках указывалось, что Дина на четыре года старше, чем она сама говорила. Это было не столь важно. Выглядела она на пятьдесят пять и привлекательности не утратила. Золотисто-каштановые волосы, как всегда, уложены на затылке в пучок. Глаза карие, «цвета меди», как отмечали многие. При определённом освещении радужная оболочка её глаз действительно приобретала медный оттенок — цвет слегка отполированного цента.

Более двадцати лет она была ревностной поклонницей и близкой подругой Марни Спеллман. Снявшись в своем последнем фильме — комедии, в которой она играла незадачливую мамашу, — Дина уехала из Голливуда на северо-западное побережье США. Некоторое время она жила на острове Ламми, на ферме Спеллман, затем переехала в поместье к югу от Абботсфорда в канадской провинции Британская Колумбия. В Канаде, разумеется, она тоже пользовалась известностью. Но канадцы — люди чрезвычайно тактичные, они никогда не давали ей повода почувствовать, что считают её особенной. Для них она была просто одинокая обеспеченная женщина.

Богатая женщина.

Кинозвезда.

Последовательница какого-то учения.

Только один раз за все эти годы о ней написали в газетах, но лишь в связи с её прошлой известностью. Дина Марлоу выступала в защиту бездомных кошек и собак. Однажды её сфотографировали в одном из приютов для животных, где она бесплатно работала раз в неделю. В одном из таблоидов появился заголовок «Кинозвезда для собак». Это сразу же вызвало бурные протесты страстных поклонников Марлоу, и статью вскоре отозвали.

Поместье Дины Марлоу располагалось на огороженном участке земли площадью в десять акров, в конце тихой автодороги, где дорожный знак с синими цветами, по-видимому, нарисованными от руки, сообщал, что сквозного проезда нет и заблудившимся автомобилистам следует развернуться и ехать в обратную сторону.

Линдси позвонила в домофон у ворот, представилась, и её впустили. Впереди показались большой дом и несколько хозяйственных построек, в том числе сарай. Фотографий поместья прежде Линдси не видела, но ей представлялось, что кинозвезда построит себе нечто более грандиозное или даже ультрасовременное. Или асьенду[14], а то и особняк в средиземноморском стиле, который в этих местах выглядел бы совершенно неуместно.

Дина поступила иначе. Вероятно, она сбросила оковы своей прежней жизни, и дом её, хотя и большой, удачно вписывался в окружающий ландшафт, а не господствовал над ним. Покрашен он был в темно-коричневый цвет, ставни на окнах — зелёные с черной окантовкой. На грандиозность интерьера, скрывавшегося за двойными входными дверями, намекал только массивный дымоход из речных камней.

Дверь открыла сама Дина. Лицо её осветил поток солнечного света, — картина, которой мог бы гордиться любой кинематографист.

Выглядела она точно так, как в фильмах. Старше, конечно, но не казалась измученной жизнью. Изможденной. Глаза её сияли. Черты обрели мягкость, некую податливость, словно привычная одежда, но без признаков износа.

Линдси не фанатела от кинозвезд. Она была еще маленькой, когда в кинотеатрах шли фильмы с Диной Марлоу или по телевизору показывали передачу с участием актрисы, которую какое-то время обсуждали её родители. Она знала, кто такая Дина Марлоу, главным образом, благодаря её скандальной репутации: на «Ютубе» была выложена запись ареста Дины за вождение в нетрезвом состоянии, которая получила распространение среди сотрудников правоохранительных органов округа Уотком.

Да и во всём мире.

На мгновение Линдси стало стыдно, что она вместе со всеми смеялась над злоключениями женщины, которая раньше имела всё.

Да и сейчас имела, судя по её хоромам.

Линдси еще раз представилась. Дина вздохнула.

— Детектив Джекман, как я уже сказала по телефону, вряд ли я смогу помочь чем-то ещё. Я только раз общалась с той девушкой, и разговор был короткий.

Речь шла о Саре Бейкер.

— И все же, — ответила Линдси, — буду вам очень признательна, если вы уделите мне время.

Улыбка у Дины по-прежнему была лучезарная.

— Конечно. Проходите. Сегодня прохладно. Когда вы позвонили в домофон, я поставила кофе.

Линдси последовала за хозяйкой на кухню. Внутреннее убранство оказалось именно таким, каким она себе его представила, увидев дом снаружи, — поражало роскошью и в то же время создавало атмосферу удобства и уюта. Некоторые из столов и стульев были в деревенском стиле — большие и прочные. Внушительные. Линдси увидела много подушек, одеяла навахо[15], украшения из металла.

— Как красиво, — похвалила Линдси, осматриваясь вокруг. — Чувствуется влияние вашего пристрастия к вестернам, в которых вы раньше снимались. Красиво, как я сказала, но от всего исходит ощущение силы.

— Пожалуй, — улыбнулась Дина, разливая по чашкам кофе. — Правда, если б вы увидели мою спальню, подумали бы, что там взорвалась розовая бомба. В принципе, в том, что касается силы, я на этот счет мало что знаю. Как и все люди, я не стою на одном месте. Стараюсь помогать нашей планете, людям и, конечно, животным.

Дина поставила кофе на стол в деревенском стиле и жестом пригласила Линдси садиться.

— Насколько я понимаю, вы теперь не очень близки с Марни?

— Нет. Теперь — нет. Когда-то мы были неразрывны, словно сиамские близнецы. Но с тех пор много воды утекло. Мы по-прежнему дружим. Кстати, виделись с ней на днях. Она сообщила эсэмэской, что будет в моих краях, хочет посмотреть какую-то недвижимость. Спросила, найду ли я время, чтобы встретиться с ней.

— Вас это удивило?

— Да не особенно. Марни всегда так поступала. По возможности, всё делала в последний момент. Говорила, что хватит с неё правил и условностей, которым она вынуждена подчиняться. Это её слова. В общем, она заехала, привезла бутылку прекрасного вина.

— И каким же правилам она вынуждена подчиняться?

— Я же говорю, это её слова, а не мои. Сама я неукоснительно соблюдаю и соблюдала все установления, принятые в обществе. Делала то, что от меня ждали, чтобы получить роль. И не стыжусь этого. А она считала, что мужчины слишком долго правят миром, и ей не нравилось, что они — в лице правительства, Федерального управления по продуктам питания и лекарственным средствам — осуществляют контроль за её продукцией.

— В смысле выдачи разрешений?

— Да, в том числе. Я-то понимала, что это необходимо. А Марни — нет. Она не принимала отказов. Потому и добилась успеха. Детектив, вы разве приехали сюда, чтобы поговорить о Марни?

Линдси поставила чашку на стол.

— И о ней тоже. Мне необходимо побольше узнать о вашем движении, а значит, и о самой Марни. Вы ведь были с ней почти с самого начала, и говорят, играли основополагающую роль.

Дина внимательно посмотрела в синие глаза Линдси.

— Мне лестно это слышать, но я правда не представляю, чем могу вам помочь. Марни была публичной фигурой. Любую информацию о ней легко можно найти.

— Не спорю. Но вы же знаете движение и ферму изнутри. Хорошо знаете женщину, которая все это организовала.

Дина покачала головой.

— Это было другое время, Линдси. Вас, должно быть, ещё не было на свете, когда Марни основала свою компанию.

— Да, не было.

— Молодым особам ваших лет трудно понять, с чем в свое время приходилось мириться женщинам возраста вашей мамы, вашей бабушки и старше.

— Некоторое представление я имею. Знаю, что во времена моей бабушки женщин практически не принимали в правоохранительные органы, разве что на должность диспетчера или контролера на платной автостоянке.

— Хороший пример. А представьте, каково жить в мире, где вас почти не замечают, если вы не обладаете привлекательной внешностью — причем в общепринятом понимании, — и если у вас нет денег. С мужчинами считались, даже если у них не было ни того, ни другого. А к женщинам всегда относились, как к людям второго сорта.

— Это я понимаю. Мне не совсем понятно, причем тут Марни Спеллман. Ведь, в сущности, она прославилась благодаря косметическим товарам. А разве косметика нужна не для того, чтобы привлекать внимание мужчин?

Дина махнула рукой, отметая её аргумент.

— Так думают те, кто не понимает её идеи, неукротимую преданность собственному делу. Они упускают главное. Она — пример того, как сильная женщина создала нечто из ничего. Её продукция, изготовленная при помощи Матери Природы, призвана открыть перед женщинами новые возможности, сделать их сильнее. Привлекательность — это внешняя сторона. А ощущение силы — внутреннее состояние, состояние души.

— И каким же образом крем для лица открывает перед женщиной новые возможности?

— Отличный вопрос. Он, пожалуй, отражает основную причину, в силу которой люди не совсем понимают Марни, то, что она делает, и почему она имеет на многих столь огромное влияние.

Линдси жестом показала, что больше не хочет кофе, и Дина налила себе ещё одну чашку.

— Вот вам ответ, а верить или нет — решайте сами. Существует жизненная сила, называйте её Богом, если хотите. Многие так и называют. Бог — совокупность всей любви, всех возможностей, которыми каждая из нас обладает. Бог — часть твоей сущности. И самое главное, Бог — это женщина. Мы созданы по Её образу и подобию, чтобы вынашивать, любить, рожать детей. Создавать жизнь. Это — основной принцип того, чему Марни нас научила. Природа — наша мать.

— На мой взгляд, это отдает язычеством, — заметила Линдси.

— Да, некоторые тоже так считают. Во многом это отражает те самые верования — верования, которые растоптали мужчины. Церкви, возглавляемые мужчинами. Города, построенные мужчинами. Культура, которая оттесняла женщин все дальше и дальше от подлинной власти. Марни же утверждала, что центром мироздания являются женщины.

Они сидели в тишине и слушали свист ветра, бесновавшегося в ольховой роще рядом с домом. Собственный монолог Дину, по-видимому, взволновал, потому как она достала из лифа носовой платок и промокнула глаза.

— Простите, что расстроила вас, — извинилась Линдси. — Такой цели я перед собой не ставила. Моя задача — собрать всю возможную информацию, дабы выяснить, что произошло с теми женщинами.

— Слезы благотворны, — отвечала Дина. — Они напоминают о чувствах, которые не испытываешь каждый день. Насчет Марни ничем помочь не могу. Я её люблю. И не вижу связи между смертями двух женщин, погибших с разницей в двадцать лет.

— Связь прослеживается, — сказала Линдси. — Но я не могу это обсуждать. Просто поверьте мне на слово.

— Доверие надо заслужить.

— Да, конечно. Вы что-нибудь слышали о Калисте Салливан, когда сблизились с Марни?

— Я пришла к ней позже.

— А я читала в газетах того времени, что вы с Марни подружились года за два до исчезновения Калисты. Там была даже фотография, на которой вы вместе на каком-то мероприятии по сбору средств в Голливуде. Кажется, для фонда «Гуманное общество».

Дина честно наморщила лоб.

— Вы что-то путаете.

— Нет, — ответила Линдси. — Не думаю. — Она вытащила из сумки фотокопию статьи, в которой заранее обвела дату красным маркером.

— Ну, не знаю, — произнесла Дина, беря газету изящными пальцами, на одном из которых красовалось кольцо с желтым бриллиантом размером с воробьиное яйцо. — Ах да, кажется, припоминаю. Прошу прощения. Этих мероприятий было так много, что немудрено и запутаться. Да, газета врать не станет, — во всяком случае, в то время газеты не врали. Действительно, это я. А это Марни. Какие же мы были молодые.

— Вы здесь как сестры, — заметила Линдси. — Даже близняшки.

Лицо Дины Марлоу чуть просветлело.

— Вы правда так думаете?

— Да.

Дина снова посмотрела на статью.

— Вы были не совсем честны со мной, — укорила её Линдси.

— Я старалась, как могла.

— В статье говорится, что какое-то время вы жили в штате Вашингтон и подумывали о том, чтобы остаться здесь насовсем.

— Правда?

Линдси указала на абзац, в котором об этом шла речь.

Дина стала читать, затем вновь подняла на неё глаза.

— В самом деле.

— Так вы знали Калисту, верно?

Дина отвела взгляд, посмотрела на окна, за которыми ветер клонил тонкие деревца в северном направлении.

— Знала. Простите, что не сказала вам всю правду. Когда много лет носишь в себе ложь, постепенно начинаешь в неё верить. Марни говорит, что ложь нередко приводит к онкологии. У меня удалены обе молочные железы, хотя об этом никто не знает. Должно быть, Марни права.

— Сожалею, что вы болели, — сказала Линдси.

— А я сожалею, что сама навлекла на себя болезнь. Мой агент посоветовала мне выступить в телепрограмме «Сегодня» и рассказать о том, как я вылечилась. Но я не согласилась. Не могла. Она все твердила, что это поможет другим женщинам, но я не представляла, как буду сидеть перед телекамерой и улыбаться, зная, что я сама виновата в своей болезни.

— Вы не виноваты в том, что заболели раком.

— Вы верите в Бога?

— Да.

— Можете доказать его существование?

— Нет, пожалуй.

— Тогда, детектив, прошу вас, не надо мне возражать. Я это точно знаю.

Линдси кивнула.

— Простите.

— Я расскажу, что знаю, — сменила тему Дина, чтобы сгладить неловкость. — Вам это не поможет, но я расскажу.

Линдси заметила вдалеке какое-то движение. Она устремила взгляд в высокое окно, от пола до потолка, за спиной у Дины. Зрелище было удивительное. Живописный ландшафт словно составлял единое целое с убранством комнаты. Такого чуда она еще не видела. Словно они смотрели фильм о природе на огромном экране в кинотеатре IMAX. По краю поля, копытами роя землю, брели два лося. Они-то и привлекли внимание Линдси.

— Отстали от стада, которое прошло здесь до вашего приезда. Величественные животные, правда?

Линдси кивнула.

— Несомненно, — наконец произнесла она, заставив себя перевести взгляд на Дину.

— Итак. Калиста. Что мне о ней известно. Вас ведь это интересует?

— Ваша фамилия значилась в списке свидетелей, который я нашла в ведомстве прокурора, но в протоколах — ни слова о том, что вы им сообщили. Почему они сочли, что ваши показания могли бы помочь установить истину в деле Рида Салливана?

— Хороший вопрос, — промолвила Дина. — Но ответа на него я не знаю. Я им сказала: Калиста была замечательная женщина. Трудолюбивая. Преданная общему делу. Как и все женщины на ферме. Она приехала туда, потому что ей это было необходимо.

Дина предложила Линдси что-нибудь перекусить. Та отказалась.

— У вас великолепная кухня, — заметила Линдси. — Вы, наверно, изумительно готовите, мисс Марлоу.

— Можно просто «Дина». Нет, я почти совсем не готовлю.

— Правда? А я где-то читала, что вы автор поваренной книги.

Дина стыдливо пожала плечами.

— В книге есть подзаголовок, который всё разъясняет: Сборник моих любимых рецептов. Не я придумала эти рецепты. Я их просто собрала. Издательство «Макмиллан» надеялось неплохо заработать на этой книге, но она не пользовалась успехом. Видимо, я — не такая уж хорошая актриса. Не сумела сыграть роль повара в рубрике телепрограммы «Доброе утро, Америка».

Обе рассмеялись.

— Насколько я понимаю, вы приехали не для того, чтобы поболтать о моих успехах и неудачах, — продолжала Дина. — Вас интересуют погибшая девушка, Калиста. И, конечно, Марни.

— Да, — подтвердила Линдси. — Сара Бейкер. Давайте начнем с неё. Расскажите о ней.

— Она приехала, чтобы взять интервью. Сказала, что является внештатным сотрудником «Голливудского репортера», а в журнале открыли рубрику «Чем они теперь занимаются?», что-то такое ужасное. Я сказала, что мне это не интересно и что зря она ехала в такую даль.

— Тем не менее, вы пригласили её в дом.

— Пригласила. Она вела себя вежливо. Сказала, что ей нужно в туалет. И я её впустила. Но предупредила, что интервью давать не буду. Почему — не объяснила. Сейчас даже причина отказа может быть истолкована превратно. Раньше пресса была мне другом. А теперь нет. В сущности, нынешняя пресса всех готова растоптать, если уж на то пошло.

— Она спрашивала вас о Марни Спеллман?

— Возможно, — пожала плечами Дина. — То есть, да, конечно. С Марни связан большой кусок моей жизни.

— Любопытно. Что именно она хотела узнать?

— То же, что и все. Наделена ли Марни магическим даром.

Линдси ближе наклонилась к ней.

— И что же — наделена?

— Послушайте, я уже не знаю. Раньше я готова была жизнь отдать, доказывая, что это так. И, по сути, отдала.

— В каком смысле?

— Как видите, я живу здесь. Приехала сюда, чтобы стать частью чего-то значимого. Того, что прольет свет на тёмные аспекты бытия, на которые мы даже смотреть-то боимся. — Дина рассмеялась. — Ну вот, произнесла это вслух, и теперь чувствую себя полной идиоткой, причем со справкой.

Дина тронула одну из серег — тоже с большим бриллиантом. Как и столь огромных кухонь, таких крупных драгоценных камней Линдси раньше не видала.

— Знаете, Сара ведь была студенткой, а не журналисткой из «Голливудского репортера», — сказала она, не давая Дине увести разговор в сторону.

Та не сводила с неё глаз, сверкавших, как топазы или угольки в угасающем костре. Как растрескавшийся мрамор.

— Теперь знаю. Из газет. Я хоть и не собиралась давать ей интервью, вообще-то надеялась, что она настоящая журналистка. По крайней мере, это подразумевало бы, что я еще кого-то интересую, что она, возможно, увидит во мне стоящую актрису, напишет обо мне безо всякого интервью, и тогда, чем черт не шутит, мне удастся вернуться в профессию.

— Мне очень жаль, Дина. Правда. У вас такой чудесный дом.

— Да, — ответила она. — Это всё, что у меня есть. Ни мужа, ни детей. Только большой красивый пустой дом.

Они помолчали.

— Значит, Сара все-таки задала вам несколько вопросов. Что она пыталась выяснить? Вы сказали, её интересовала Марни. Калиста тоже?

Дина задумалась.

— Да, — наконец ответила она. — Калиста и Рид Салливан.

— А конкретней?

Дина занервничала, будто её обвинили в убийстве третьей степени. Линдси её не торопила. Она знала, как ведет себя тот, кому не терпится выдать информацию, которую от него требуют. Алан говорил, что в этом случае надо немного ослабить давление, и человек сам всё расскажет. «Умолкни и просто смотри на человека, — наставлял он. — Это действует как прием Геймлиха[16]. Дай ему продышаться, и он, как миленький, выдаст всё, что тебе нужно».

И Дина выдала.

— Сара сказала, что обнаружила кое-какие нестыковки, как она выразилась.

— Она сказала, какие именно?

— Нет. Нет.

Должно быть, жалея, что сболтнула лишнего, Дина вновь принялась изображать из себя радушную хозяйку.

— Я вижу, вы допили кофе. Теперь, может быть, чаю?

Линдси собралась было отказаться — не хотела, чтобы беседа прервалась на самом интересном месте, — но… Такая красивая кухня. Восхитительный вид из окна. Да еще и лоси.

— С удовольствием. Спасибо.

— Прекрасно, — обрадовалась Дина. Она повозилась несколько минут и принесла на стол чай в двух чашках из тончайшего, почти прозрачного фарфора.

— Эти чашки принадлежали Мэри Пикфорд. Чай черный. С чем вы пьете?

— Немного меда, если есть.

Дина театрально воздела глаза к потолку.

— Конечно, есть. — Она снова прошла к кухонному столу и вернулась со стеклянной баночкой.

— Это мед не с фермы Спеллман. С одной пасеки здесь неподалеку. Надеюсь, вы не разочарованы.

— Не сомневаюсь, что он очень вкусный, — ответила Линдси. — Вы упомянули, что Сара Бейкер обнаружила какие-то «нестыковки» в отношении Калисты и её бывшего мужа.

— Это все с чужих слов, предположения.

— Дина, сейчас меня интересует даже информация с чужих слов.

— Ну, не знаю, — протянула она.

— Дина, послушайте, убита девушка. Девушка, с которой вы беседовали. Возможно, вы что-то знаете. Прошу вас.

Дина поставила свою чашку на стол. «Ну вот, сейчас», подумала Линдси.

— За неделю до того, как обнаружили труп Калисты, — сказала Дина, — на ферме что-то случилось. Такое, что некоторые девочки испугались. Но что это было, я не знаю, правда.

— Дина, подумайте. Это важно.

— Понимаете, я там была в каком-то смысле посторонней. Сначала я думала, что другие женщины, ну, знаете, из ближнего круга…

— Улей?

— Да. Улей. Поначалу они держались со мной неприветливо, а может, — не исключено, что во мне говорит тщеславие, — просто немного робели, ведь я была широко известна. Я бы даже сказала «знаменита», но величать себя «знаменитостью», тем более «звездой» неприлично.

Линдси затруднялась определить, что именно изображает Дина — скромность или высокомерие.

— Но они сторонились вас не из недружелюбия или робости, так?

Дина опустила глаза в пустую чашку.

— Нет, их связывала какая-то тайна, и они не хотели, чтобы я её узнала.

— Кто это «они»?

Дина снова опустила глаза, словно вспоминая.

— Ох, давно это было, детектив. Так, сейчас… Марни, Грета Свенсен, Триш Эпплтон и Хизер Хэнли, ныне Джарред.

Последняя фамилия показалась Линдси знакомой, но она не стала напрягать память.

Спросила у Дины, где этих женщин можно найти, и та сообщила ей то, что знала.

Линдси всё записала в блокнот.

Грета Свенсен. Местная. Роскошный дом близ шоссе Чаканут-драйв. Много лет работала в больнице Уотком Мемориал. Красивые волосы.

И тут Линдси вспомнила, где слышала нынешнюю фамилию Хизер. Это была Хизер Джарред. Депутат палаты представителей Конгресса США. Кандидат в сенаторы. Замужем. Двое детей.

Триш Эпплтон. Медсестра, как и Грета Свенсен. В отличие от Греты, вышла замуж. Много лет назад уехала из штата Вашингтон.

— Вам удалось узнать, что это была за тайна? Которую хранили женщины из ближнего круга Марни?

— Да в общем, нет, — ответила Дина. — Знаю только, что это имело какое-то отношение к делу Салливана. И всё. Я была там в период судебного разбирательства. Случайно подслушала разговор девочек в амбаре. Они говорили, что Рид Салливан должен быть освобожден, что он — жертва несправедливости. Может, Кейт что-то вам расскажет. Она тогда ещё на ферме жила.

— Кейт?

— Кейт Спеллман. Мать Марни.

— Как мне её найти?

— Хотите верьте — хотите нет, но она работает в каком-то кемпинге к югу от Беллингема. Мне она никогда не нравилась. Может, и понравилась бы, если б Марни хорошо относилась к ней. Марни искусно насаждала свои чувства и образ мышления. Кейт была «персона нон грата».

* * *

Чувствовалось, что Дина Марлоу редко бывает на людях. Она любила поговорить, рассказать о себе, только слушателей у неё не было. А тут Линдси приехала, сама попросила, чтобы она поделилась с ней информацией. Правда, выяснилось, что её интересовали другие сведения, а не истории о Голливуде и о том, как нехорошо Голливуд обошелся с Диной Марлоу.

Напоследок та поведала историю, которую явно считала самой трагической.

Она знала, сказала Дина Линдси, что стала олицетворением наиболее банального голливудского клише. Выдохлась. Её поклонники состарились, разбрелись по домам престарелых или сошли в могилы. Когда умер руководитель ее официального фан-клуба, претендентов на эту бесплатную работу не нашлось. Один раз она зашла в аптеку «Райт Эйд», чтобы оформить рецепт, а аптекарша даже бровью не повела. Молодым людям в возрасте до тридцати её фамилия ничего не говорила.

Ну, и самый явный показатель падения её популярности — это случай в финальном раунде телевикторины «Джепарди!», когда был задан вопрос в категории «Бывшие кинозвезды»: «Звезда фильма „Фронтир“, которая шесть раз была номинирована на „Эмми“, но ни разу не получила этот приз».

Участники дали такие ответы: «А кто такая Сибилл Шеперд?», «А может, Дина Шор?» и «Мам, привет!».

Должно быть, Сибилл чувствовала себя погано, подумала Дина.

Дай-то бог.

* * *

Наконец, Линдси удалось вырваться от стареющей актрисы. Она отъехала на милю от большого дома Дины Марлоу — вернее, от её усадьбы, — и остановилась на обочине. Голова её была полна мыслей о том, что говорила ей Дина о боге, о себе, о Марни, а также о Калисте и Саре Бейкер. Она исписала целую страницу в своем блокноте, потом еще полстраницы, и задумалась о том, ездила ли Сара Бейкер к Кейт Спеллман. Она-то сама обязательно наведалась бы к ней, если бы пыталась выяснить, что произошло много лет назад.

Собственно, именно этим она сейчас и занималась.

* * *

Когда Линдси наконец откланялась — бедняжка явно не желала уезжать, словно у неё не было своего дома, или же ей просто хотелось подольше погреться в лучах кинозвезды, — Дина налила себе джина и мысленно «прокрутила» беседу со следователем, а в связи с этим — и разговор с Сарой Бейкер. В конце встречи Сара затронула тему её взаимоотношений с Марни.

— Одно время мы были очень близкими подругами, — сказала ей Дина. — Она была для меня учителем, наставником. Благодаря ей я стала такой, какая я сейчас.

Эти слова были дымовой завесой, и, произнося их, она едва не давилась на каждом слоге.

— Значит, вы были «очень близки»? — голосом подчеркнула девушка, не сдержав усмешки.

— Да, как я сказала, мы были добрыми подругами.

Сара тряхнула головой, словно была опечалена.

— Да будет вам, Дина. Теперь другие времена. Сейчас мы живем в более открытом мире.

Дина резко встала, быстрым шагом прошла к выходу и распахнула дверь.

— Вам пора, — отчеканила она, решительно кладя конец разговору.

Девушка рассмеялась. Попыталась что-то сказать и снова рассмеялась.

— Вы и впрямь актриса до мозга костей, — наконец произнесла она, поднимаясь со стула. Протиснувшись мимо Дины на улицу, Сара стремительно обернулась к ней, и напоследок выдала весьма впечатляющую фразу.

— Для человека, который претендует на то, что он ведет жизнь во всех отношениях современную, настоящую, ратуя за природную естественность, вы насквозь пропитаны фальшью.

* * *

После того, как молодая Сара Бейкер «вонзила кинжал» в самое сердце Дины Марлоу и покинула «сцену», та побежала в ванную, где её стошнило в унитаз. Поднявшись на ноги, несколько долгих минут она уныло смотрела на отражение своего пепельно-серого лица в зеркале, жалея, что вообще открыла дверь журналистке и впустила её в дом.

И что когда-то познакомилась с Марни Спеллман.

Дина налила себе спиртное. Внутри всё клокотало от гнева, с каждой секундой сильнее и сильнее. Гадина, а не журналистка! Амбициозная тварь! Копаясь в её прошлом, Сара Бейкер задалась целью уничтожить все былые заслуги Дины Марлоу.

У неё никогда не будет своей звезды на Голливудской аллее славы. Она не сможет вернуться в кино. Ничего не будет, кроме… совсем ничего.

Дина нашла номер телефона, который оставила ей Сара. Даже не визитка, просто клочок бумаги, вытащенный из сумки! Да у неё, поди, и документов-то нет, подтверждающих, что она журналистка. Неужели какая-то дрянная девка сумеет её погубить?

Она схватила телефон, набрала номер. Ошиблась, пришлось набирать еще раз.

Сразу же включился автоответчик.

Ни слова, ни полслова от себя — робот за неё говорит!

— Послушайте, прошу вас, не упоминайте меня в своей статье. Это меня погубит. Неважно, что времена теперь другие. Мои поклонники не…

Что она несёт? И что это за умоляющий, примирительный тон? Конечно, она пьяна, но ведь еще и взбешена, даже сильнее, чем тогда, когда агент уведомил её, что ей пора играть более возрастные роли.

Бабуля! Добрая тётушка!

А ей тогда было всего-то тридцать семь лет.

— Сара Бейкер! Ты ничтожество, — заорала Дина в телефон. — Ты что — не знаешь, кто я? Какие у меня возможности? Если опубликуешь свою статью, клянусь богом, ты об этом пожалеешь.

Довольная, Дина положила трубку, отдышалась, подождала, пока остынет лицо. Откупорила бутылку вина, налила и выпила сразу полбокала, остальное отставила подальше на столе из орехового дерева, который изготовили для неё на заказ.

Она вспомнила, как Марни хвалилась, будто природа разговаривает с ней. Даже древесина. Но и теперь, много лет спустя, Дина затруднялась сказать, кем была Марни — искусной лгуньей или единственной женщиной, которая умела напрямую общаться с природой — со сверхъестественным.

Однажды, припомнилось Дине, она наблюдала за Марни, когда та водила пальцами по деревянной поверхности своего огромного стола — туда-сюда, туда-сюда. Дина и сама трогала эту поверхность, знала, что она гладкая, но не настолько, чтобы под шелковистой на ощупь полировкой не чувствовалась зернистость. Марни обводила ногтями рисунок древесины, которая, казалось, светилась изнутри, как топаз.

Марни считала древесину чрезвычайно чувственным материалом.

— Для меня зернистая фактура все равно что для слепого — шрифт Брайля, — говорила она зачарованно наблюдавшей за ней Дине. — Древесина, как и пчёлы, беседует со мной. Рассказывает о временах года далекой старины. Раскрывает тайны президентов, царей, людей, правивших миром с тех пор, как это дерево выросло из саженца.

Марни заявила, что кончики её пальцев наэлектризованы. И тело тоже, вибрирует. Ей хочется вскрикнуть, не допустить, чтобы экстаз поработил её сознание. Но она как будто сама себе не подвластна. И Дина тоже должна познать эти ощущения — почувствовать, как сквозь неё бесконечным электрическим потоком течет сила тысячелетий. Дыхание Марни учащалось. Она утверждала, что ощущает этот гудящий ток по воле Бога. Говорила, что это невыразимое счастье делиться с другими тем, что она может предложить. Что она способна высвободить силу природы. Разумеется, не только во благо себе. Во благо всех, кто осмелится об этом мечтать. Одна её рука скользнула под стол и проникла туда, куда пожелала Марни.

Дина млела от её прикосновения. И сейчас млела от собственных прикосновений, вспоминая прежние времена.

Глава 21

6 февраля 1997 г., суббота

Остров Ламми, штат Вашингтон

Марни всегда, особенно на раннем этапе, когда ещё только разворачивала свой бизнес, Дину приглашала на остров Ламми с определённой целью. Дина знала, что Марни будет демонстрировать её в качестве ходяче-говорящей рекламы своего предприятия. Группы тогда ещё были небольшие. Позже, приобретя более широкую известность, Марни уже не использовала её в качестве «паровоза».

К тому времени Марни уже раз десять появлялась на телеканале «магазин на диване», ассортимент её продукции неуклонно увеличивался. Свою прическу она усовершенствовала, а её искусно наложенный макияж, по мнению некоторых критиков, более уместно смотрелся бы в вечерние часы, а не в дневные. Марни на злые языки не обращала внимания. Ей всегда хватало ума понять, что правильно подобранный имидж во многом является залогом её растущего успеха. Особенно на телевидении.

Количество женщин, работающих на ферме, почти удвоилось с прошлого визита Дины, а она приезжала на остров чуть раньше в том же месяце. Дина, будучи актрисой, и мыслила актерскими категориями. Она отметила, что мужчинам в основном отведены роли второго плана, а в центре сцены блистают женщины. Марни повела её в одну из комнат на верхнем этаже.

Они остановились перед закрытой дверью.

— Дина, эту комнату я обустроила специально для тебя. В тебе я обрела сестру, которая долгое время была для меня потеряна, и… в общем… мне хотелось создать для тебя пространство, которое всегда будет закреплено за тобой. Всегда будет готово к твоему приезду, в любое время.

Марни распахнула дверь и помпезным жестом предложила ей войти.

Комната поражала великолепием. На её убранство денег не пожалели. Стены были обиты серовато-бежевым шелком, мебель — самый настоящий антиквариат.

— Кровать — Людовика XIV.

— Люблю этот стиль.

— Дина, не в стиле Людовика XIV, а Людовика XIV. Его кровать.

— Ты это серьезно? Не может быть.

— Абсолютно серьезно.

— Она, должно быть, стоит целое состояние.

Марни скромно пожала плечами.

— Бог наделил меня способностью дарить любовь тем, кто её достоин. Я молюсь об этом. И меня посещает видение. В нем ты, Дина, среди королей и королев.

Дина села на кровать. Ноги не доставали до пола. Она провела рукой по покрывалу в желто-бело-черных тонах.

— Это тоже сделано специально для тебя.

Дина присмотрелась к ткани. Черные полосы представляли собой вереницу пчел.

— Восхитительно.

Марни, улыбаясь, села рядом с Диной.

— Я рада, что тебе понравилось.

Дина накрыла ладонью её руку.

— Марни, ты должна быть более осмотрительной.

— Ты это о чем?

— Не сори деньгами, — объяснила Дина. — Я через это прошла. Думала, что поток моих доходов никогда не иссякнет. Если б я не снималась в телесериалах, что в свое время я считала для себя унизительным, мне не удалось бы выжить.

— Я ценю твою любовь, твою заботу. И я всё понимаю. Но сейчас я по-другому смотрю на вещи. Смотрю на мир Ее глазами. Слышу Ее голос. Она говорит мне, что пирог безмерно огромный и я вправе отрезать от него столько кусков, сколько хочу. Остальные, разумеется, тоже.

Дина знала, что в словах Марни есть доля истины. По крайней мере, она отчаянно желала, чтобы это было так. В своём ограниченном голливудском мирке она всегда чувствовала, что достойна «Оскара», но судьба почему-то не благоволила к ней. Другие актрисы, игравшие оскароносные роли, не были более талантливы, — им просто улыбнулась удача. В мироустройстве Марни Спеллман не существовало преград, препятствующих достижению поставленных целей. Она — Бог — хотела успеха. Вечного процветания. Неограниченной власти.

Дина с Марни это уже обсуждали.

— Ты получишь свою вожделенную награду, — сказала ей тогда Марни. — И, когда она будет у тебя в руках, ты поймешь, что тебе это, оказывается, совсем не нужно.

Их беседы часто протекали в таком ключе. Марни убеждала Дину, что на самом деле весь мир, всё человечество видит в ней более яркую звезду, нежели Голливуд.

— Ты — самый яркий светоч, — сказала Марни.

Дина пять раз выходила замуж и пять раз разводилась. И вот теперь она осталась одна. Детей у неё не было. Подруги постоянно соперничали между собой. Она знала, что в Голливуде она чужая. И вот на съемках одной из телепередач «Магазин на диване» она случайно познакомилась и подружилась с женщиной, которая стала ей наставницей, матерью, союзницей.

Калисту Салливан Дина впервые увидела на праздничном ужине в помещении амбара на ферме. Марни объявила, что она близка к прорыву в разработке собственной сыворотки против старения и запускает в производство новый продукт. Её косметика — средства наружного применения, воздействующие на внутреннюю суть, — призваны создать из женщины самое совершенное, самое прекрасное существо. Благодаря им женщина, предстающая перед внешним миром, излучает сияние и уверенность. Марни уже продала сто тысяч компакт-дисков со своими лекциями, книгу и наборы карточек с позитивными фразами и жизнеутверждающими формулами.

— Мне предложили вести на телевидении свою собственную передачу, — сообщила она небольшому собранию. — Под названием «Путь Марни». Её цель — научить женщин заботиться о душе и теле и наставлять их в вопросах веры.

Дина не верила своим ушам. Сама она чего только не делала, чтобы ей позволили вести собственное ток-шоу на телевидении, в котором она зарекомендовала бы себя глубокомысленной телеведущей в стиле Джейн Поли[17]. Дина пребывала в недоумении. Почему Марни утаила от неё, что она намерена сделать карьеру на телевидении?

Марни подняла бокал с вином.

— Дорогая Дина, — сказала она. — Этой возможностью я обязана тебе. Твой агент заверила меня, что я идеально подхожу на эту роль.

— Я безумно рада за тебя, — ответила Дина, сразу решив, что агента надо уволить. — Это так неожиданно.

— Вот видите, — продолжала Марни, — нам не дано предугадать, кем в этой жизни мы станем завтра. Нам лишь известно, что только мы, мы сами прокладываем свой курс. — Она возвела глаза вверх. — Конечно, не без Ее участия.

Глава 22

Осень 1996 г.

Сиэтл, штат Вашингтон

Грета Свенсен познакомилась с Марни, когда та уже слыла знаменитостью. В книжный магазин на Пайонир-сквер в Сиэтле на улице выстроилась длинная очередь из женщин — человек сто, если не больше. Днём раньше Марни участвовала в ток-шоу «После полудня на северо-западе» на местном телевидении, и разнесшаяся весть о том, что она будет раздавать автографы, привела к магазину много её почитательниц и просто любопытных.

— Подпишите, пожалуйста, — попросила Грета. — Правда, книжка у меня довольно потрепанная.

Рядом с Марни, сидевшей за столом, высилась кипа её книг. Кивнув, она взяла у Греты потрепанное издание в твердой обложке с загнутыми уголками и побуревшими страницами.

— Эта книга будто побывала в чане, в котором размешивали краску, — заметила Марни, скрипя пером по бумаге.

Грета почувствовала, как её лицо запылало.

— Нет-нет, что вы. Просто это моя любимая книга. Простите. Нужно было принести другой экземпляр.

Марни подняла на неё глаза и улыбнулась.

— Глупости. Важны не слова на бумаге, а то, как вы их понимаете.

— Да, конечно, — кивнула Грета. — Клянусь, я бы ничего такого не сказала. Я пришла сюда, потому что вы изменили мою жизнь.

— Как вас зовут?

— Грета?

— Чудесно. Кто вы по профессии?

— Медсестра. Хотела выучиться на врача.

— Что вам помешало?

— Не знаю. Наверно, неуверенность в себе.

— Не так-то просто правильно установить компас, — сказала Марни.

Грета хотела еще немного с ней побеседовать, но стоявшая сзади женщина стала подталкивать её.

— Спасибо, мисс Спеллман.

— Можно просто Марни.

Грета вышла на улицу и открыла книгу:

«Грета,

Я вижу, какая вы. Я знаю, какая вы. Вы на пути к тому, чтобы выполнить предназначение Божие. Она любит вас. Приезжайте ко мне на ферму в любое время.

С любовью,

Марни».

Рядом с подписью Марни нарисовала пчелу, как она это обычно делала, на чем бы ни ставила свой автограф — на книге, футболке или бутылочке с лосьоном.

* * *

Спустя три дня Грета отправилась на остров Ламми. Как она ни противилась порыву сразу же поехать туда, побороть свое побуждение ей не удалось. Из Небраски в штат Вашингтон она переселилась после того, как посмотрела передачи с участием Марни по телевизору, и теперь, когда она наконец-то познакомилась с ней, Грете не терпелось воочию увидеть ферму Спеллман. В ту пору она верила, что мчится по направлению к самому прекрасному цветку. Как пчёлка. Со временем выяснится, что она заблуждалась.

Вскоре после прибытия на ферму Грета написала письмо родителям:

«Дорогие мама и папа,

Сразу спешу вас успокоить: у меня все хорошо. Не волнуйтесь. Просто я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас и сестер. Работу медсестры я на время оставила, тружусь на острове в штате Вашингтон. Здесь нечто вроде женского кооператива. Не хочу напускать таинственности, потому как ничего таинственного в этом нет. Я работаю с Марни Спеллман. Мама, ты, наверно, видела её по телевизору. Она — удивительная женщина, производит продукцию, которая питает тело и разум. Я пришлю вам на пробу эликсир из пчелиной пыльцы, и, уверена, вы со мной согласитесь. В общем, хоть я сейчас работаю и не в больнице, я чувствую, что делаю нечто особенное, нечто такое, что лечит не только физические недуги у женщин (и у мужчин). Надеюсь, вы не сочтёте это чем-то бессмысленным. Я прошу, чтобы вы не поддержали меня в этом начинании, а хотя бы элементарно поняли то, что я много раз пыталась вам втолковать. Я не только дочь и сестра. Я могу дать гораздо больше.

Люблю вас,

Грета».

Памела и Фредерик Свенсены сидели в молчании после того, как дважды прочитали письмо. Фред, жилистый, широкий в плечах, был на десять лет старше жены. Памеле исполнилось сорок пять. У нее были выразительные зеленые глаза, ладони усыпаны веснушками, ногти были такие же короткие, как у мужа. Свенсены всю жизнь трудились с раннего утра до позднего вечера.

— Она у нас случаем не лесбиянка, а? — спросил Фред.

— Да нет, что ты, — замотала головой Памела. — В школе четырех парней сменила. Я думала, она у нас рано выскочит замуж.

Фред посмотрел на жену поверх очков.

— Тогда в чем дело?

— Она ищет свой путь, Фред.

— И только-то?

— Во всяком случае, я хочу в это верить.

— Что ж, ладно. Ты девочек понимаешь лучше, чем я, Пэм. Только странно, что она отказалась от всего, что у неё было в Омахе, и последовала за какой-то женщиной, которая делает кремы для рук на другом конце страны.

Памела Свенсен сложила и убрала в конверт письмо.

— Милый, Марни Спеллман продает не кремы, — объяснила она. — Марни Спеллман продает нечто другое тем, кто это ищет.

— В самом деле? И что же это?

— Надежду, — ответила Памела. — Возможности.

Фред удивленно заморгал, глядя на жену, а потом снова уткнулся в телевизор, который они смотрели до того, как принесли почту.

Памела опять принялась решать свой кроссворд. Она любила мужа больше всего на свете. Она любила свою жизнь. Своих дочерей. Ферму. Как мать невесты любила быть в центре внимания на свадьбе. В то же время, глядя на свою жизнь, она невольно задумывалась, что, возможно, именно её средняя дочь — та, что никогда не играла по правилам, — нашла правильные ответы.

На следующий день Памела написала ей:

«Дорогая Грета,

Я скучаю по тебе. И папа тоже. И сестры твои. Я хочу, чтобы ты знала: я понимаю твои мотивы. Я тоже размышляю о своей жизни. Помнишь, я не раз говорила тебе, что хотела бы стать писателем и уехать в Нью-Йорк? Но у меня не хватило храбрости променять привычную благоустроенность на нечто неведомое. А ты решилась, родная. Сделала то, о чем я мечтала много лет назад. Не пойми меня неправильно. Я никогда не пожалею, что выбрала для себя такую жизнь. Я люблю моих девочек и их отца. Но это другая тема. Я знаю, что ты меня поймешь, потому что ты, Грета, больше остальных похожа на меня. Мне нравится та жизнь, которую я веду. Я скорблю по той жизни, какая у меня могла бы быть. Напиши, когда найдёшь время. И не теряй веры в себя.

P.S. Спасибо за крем, что ты прислала в прошлый раз. Запах приятный, но у меня от него пошла сыпь по коже. Теперь все прошло».

Следующие несколько лет Грета регулярно переписывалась с матерью. Все письма были позитивные. Наполнены любовью и сожалением. Когда умер её отец, она заказала на похороны цветы. В следующем году умерла её мать, и она тоже заказала цветы.

— Грета, может, съездишь в Небраску повидать сестер? — поинтересовалась Марни вскоре после похорон Памелы Свенсен.

— Я нужна здесь, — не раздумывая ответила Грета.

Марни обняла её.

— Я знаю, — прошептала она. — Ты теперь набираешь высоту, становишься той, какой можешь быть. Держись за эту мысль так же крепко, как я сейчас обнимаю тебя. Прошлое — альбом воспоминаний, открытый для тех, кто слаб, кто не развивается, кто увяз в обыденщине. Их жизнь лишь служит фоном, на котором выделяются такие люди, как мы.

То мгновение стало поворотной вехой для Греты. Она уже тогда это поняла. Она переродилась в особенную женщину, о какой девочка из Кирни в штате Небраска даже мечтать не смела. Она нашла свой путь к яркому свету, сулившему безграничные перспективы. Она нашла путь к своему предназначению.

Марни отстранилась от Греты, но не сводила с неё пронизывающего взгляда своих голубых глаз.

— А теперь за работу, — сказала она. — Посмотрим, что можно предъявить другим.

Глава 23

18 сентября 2019 г., среда

Чаканут-драйв, штат Вашингтон

Чтобы машины не падали с обрыва в холодные воды залива, в 30-х годах прошлого столетия Гражданский корпус охраны окружающей среды установил каменный парапет вдоль шоссе Чаканут-драйв, змейкой вившегося сквозь густой темно-зеленый вторичный лес. У того, кто ехал по этой дороге, создавалось впечатление, что он катит мимо зеленого занавеса, который то раздвигается, то снова сдвигается, временами открывая взору потрясающие виды, в том числе знаменитые острова архипелага Сан-Хуан.

Грета Свенсен, уже двадцать три года как не мечтательная девушка из Небраски, последовавшая за Марни Спеллман, словно за путеводной звездой, на остров Ламми, занималась тем, что, по словам многих, они будут делать, когда обзаведутся домом, из окон которого открываются широкие просторы. Правда, потом, становясь владельцами таких домов, они редко это делают. Грета Свенсен пила кофе и смотрела на чаек, паривших в воздушных потоках, зачастую резких и опасных.

Но не сегодня. По крайне мере, пока еще ветер не окреп, и чайки лениво кружили в вышине, словно подвески на детском музыкальном мобиле.

Береговую полосу перед домом Греты с двух сторон охраняли два кедра. Это был тихий суровый уголок. Дикий. Вдалеке над океаном сгущались темные тучи. Она глянула на экран телефона. Почти десять часов. Обещанный ураган обрушится к полудню, предположительно к тому времени, когда Линдси Джекман, по её словам, собиралась прибыть сюда.

Знамение?

Возможно, подумала Грета.

Предвещает опасность?

Может, и так.

Время покажет.

Следователь сказала, что у неё к Грете есть несколько вопросов в связи с одним старым делом и одним новым. Грета не уточнила, о каких делах идет речь. Просто согласилась на встречу. Глупая ошибка. Лучше бы спросила. Впрочем, зачем? Она и так знает, что следователь будет расспрашивать её про Калисту Салливан и Сару Бейкер.

* * *

Линдси припарковала свой внедорожник на гравийной площадке над домом Греты — современным сооружением из стекла и металла. Возведенный из высококачественных дорогих материалов, он был на удивление маленьким. Не больше, подумала Линдси, чем дом ее родителей. Одновременно скромный и роскошный, он был похож на стеклянную кабинку, упавшую с небес в лес. По приближении к двери, тоже из стекла, через окна от пола до потолка на противоположной стене, она увидела мерцающее серебристо-голубое море.

Грета открыла дверь прежде, чем Линдси успела постучать — одно из преимуществ проживания в прозрачном доме. Грета была красивой женщиной с резко очерченными выразительными чертами лица. Ее рыжие волосы со временем немного потускнели, приобретя оттенок кофе со сливками. Природа наделила ее глазами, которые притягивали людей. Любой с первой же секунды, еще не услышав ее голос, видел в ней друга, наперсницу. Кассирша в магазине самообслуживания, с улыбкой напутствующая покупателя, который только что расплатился за приобретенный товар: «Всего доброго». Причем из ее уст эти слова звучали не как дежурная фраза, а искреннее пожелание, надежда.

— Детектив Джекман? — уточнила Грета, распахивая дверь.

— Она самая, — подтвердила Линдси.

— Входите, прошу вас. Хотите кофе? Я только что сварила.

Линдси ступила в холл с выложенным травертином полом.

— Да, с удовольствием. Я еще сегодня не выпила свои обычные три чашки.

Грета жестом предложила следовать за ней.

— Я думала, что к этому времени уже будет бушевать шторм. — Она показала на горизонт. — А ветер отнес тучи на юг.

— Вы как будто разочарованы.

— Штормящее море — ни с чем не сравнимое зрелище.

— Наверно, затем я сюда и приехала, мисс Свенсен.

— Можно обращаться ко мне просто по имени — Грета. — Что касается шторма, — продолжала она, наливая кофе в ярко-желтые чашки, — полагаю, это метафора. Вы хотите поговорить о Калисте Салливан. Она давно умерла. С чего вдруг такой интерес?

— Просто хочу прояснить картину.

— После стольких лет?

— Я расследую одно недавнее преступление. Возможно, оно связано с тем делом.

— Смерть девушки, что нашли у водопада Мейпл? Я прочитала в газете. Вообще-то, я выписываю целых три газеты. Слежу за новостями.

Первое впечатление Линдси не обмануло: Грета оказалась приятной собеседницей. И общительной, как она на то надеялась. Следующие полчаса Грета рассказывала о своей почившей подруге, о том, как она горевала, когда та пропала без вести.

— В голове не укладывалось. Такое предательство.

— Предательство? Как так?

— Калиста была удивительная женщина, — отвечала Грета, с большой осторожностью подбирая слова, и в голосе её сквозила тоска. — Она всесторонне развивалась. Как и все мы. Мы были вместе, объединенные одной целью. Мы от многого отказались, чтобы обрести еще больше. Калиста пошла на огромные жертвы, оставила детей. Она входила в группу непоколебимо стойких женщин.

— Вы сказали: в группу. Вы имеете в виду всех женщин или тех, кто входил в «Улей»?

Впервые Грета не ответила. Какое-то время она наблюдала за чайками, затем перевела взгляд на свою чашку с кофе.

— Мы все трудились на ферме Спеллман. Были близки, как сёстры. Нет, я неправильно выразилась. Мы были сестрами.

— Что же с ней произошло?

— Вы и сами знаете.

— Нет. Нет, сомневаюсь.

— Полиция и суд выяснили все обстоятельства дела.

— В этом деле много неясностей. А по вашему мнению, что произошло?

— Рид Салливан убил свою жену. От злости, из ревности. Он ненавидел ту женщину, какой она стала. Ему не удалось вернуть её в семью, и он отнял у неё жизнь. Убил. И вышвырнул на обочину как мусор.

— Его признали невиновным, — сухо констатировала Линдси.

— Зря. — Грета откинулась на спинку стула. — Я знаю, что это он. И вы знаете.

— У него железное алиби, — указала Линдси, даже глазом не моргнув.

— Ну-ну.

— Неопровержимое, мисс Свенсен.

На этот раз Грета не поправила Линдси — не напомнила, чтобы та обращалась к ней по имени.

— Вы с Калистой были членами «Улья». Вы вместе работали?

— Да.

— Чем занимались?

— Да много чем.

Грета начинала юлить. Линдси немного поднажала.

— Например? А то я никак не уловлю, что это вообще за предприятие такое — ферма Спеллман.

— О Марни я говорить не могу, если вас интересует именно она.

— Не можете?

— Соглашение о конфиденциальности. Вам, наверно, известно такое понятие?

— Вашу подругу убили. Вы не хотите узнать, кто это сделал?

— Я уже сказала. Я знаю кто.

— Что ж, тогда давайте просто поговорим о Калисте? Как вы познакомились? Какой она вам показалась?

* * *

Февраль 1999 г.

Остров Ламми, штат Вашингтон

Грета Свенсен приехала на остров Ламми за два с лишним года до появления там Калисты Салливан. Калиста была калифорнийка до мозга костей. Красивая, атлетичная, она носила в основном дорогие спортивные костюмы для бега, хотя никто не видел, чтобы она куда-нибудь бегала. Грета познакомилась с Калистой и другими новичками, перебравшимися на север по той же причине, в столовой большого дома. Состав обитателей фермы периодически менялся, но в целом там постоянно проживали с десяток женщин, иногда появлялись и мужчины, отказавшиеся от обычной мирской жизни ради того, что предлагала им Марни.

Стену над гладким блестящим камином украшала мозаика — языки пламени, прорезающие глыбы черно-желтого стекла, и надпись: «Будь лучшим из всех, кого ты знаешь».

— Не понимаю, — промолвила Калиста, рассматривая мозаичную картину на стене.

— Не понимаешь? — улыбнулась Грета. — Я тоже не сразу поняла, и, помнится, мне это не давало покоя. Пока меня не осенило, что, возможно, нам и не полагается «понимать», что мы не способны это осмыслить на основании одного только опыта той жизни, какую мы знали до приезда сюда.

Вдвоем они долго, очень долго смотрели друг на друга, не обращая внимания на гомон вокруг, а потом одновременно рассмеялись. Глядя на эту прекрасную женщину, Грета испытывала благоговение, будто присутствовала при религиозном таинстве. Такие теплые танцующие глаза.

— Ну, то я тоже не понимаю, — сказала Калиста, когда наконец-то сумела выдавить из себя несколько слов.

— Нет? Ну, я — не Марни. А ты здесь новенькая. Все мы сначала были новенькими.

Калиста кивнула Грете.

— Мне кажется, я совершила ошибку, — призналась она.

— Это в тебе говорит прежняя Калиста, — сказала ей Грета. — Но скоро ты изменишься, станешь другим человеком — совершенством. Для этого ты здесь, Калиста. Ради этого оставила свою прежнюю жизнь.

Грета посмотрела на руки Калисты.

— Ты из Аризоны? Из Калифорнии?

— Из Калифорнии. Как догадалась?

— Ты вся загорелая, кроме как здесь. — Кончиком пальца она коснулась белой полоски кожи на пальце Калисты, на котором та носила обручальное кольцо.

— О. — По ее губам скользнула улыбка.

— Дети есть?

— Двое сыновей, — кивнула Калиста.

— Должно быть, тяжело было с ними расстаться.

— Да.

— А с мужем?.. Тоже тяжело?

— Нет, — покачала головой Калиста, окидывая взглядом стол. Остальные прислушивались к их разговору, хотя притворялись, что заняты своими делами. — Мы отдалились друг от друга.

— Это значит, что ты от него отдалилась, а он от тебя — нет.

— Что-то вроде. Да, пожалуй.

— Где живешь? — спросила Грета.

— Да, в общем-то, нигде. Только приехала — и сразу сюда. Хотела познакомиться с Марни.

— Сегодня не получится. Марни мы видим только по субботам, когда она проводит с нами занятия и читает лекции.

— О, — удрученно выдохнула Калиста. — Я этого не знала.

— Во-о-от. Мы уже выявили у тебя три пробела, Калиста. Видишь, сколько от меня пользы? Я помогу тебе понять, чего ты не знаешь, а Марни — найти ответы. Главное, наберись терпения.

* * *

18 сентября 2019 г., среда

— Судя по вашему рассказу, Калиста была замечательной женщиной, — заметила Линдси, думая о влиянии Марни на её группу. Все ведь умные женщины. Яркие, привлекательные. Пытливые женщины, стремившиеся соединить в себе два начала: тех, какими они были до знакомства с Марни, и какими стали. Линдси вдруг осенило, что, по сути, каждая из них была сильно надломлена.

— Да, она была замечательная, — согласилась Грета.

Линдси ожидала, что она, следуя сектантским установкам, добавит: «И вы тоже». Однако Грета ничего такого не сказала. Она снова умолкла, погрустнела, задумчиво глядя в бескрайнюю даль океана, который открывался взору сквозь стеклянные стены её великолепного дома.

Самое странное, что Линдси и сама чувствовала себя немного печальной и потерянной. Как будто она была разочарована тем, что Грета не попыталась обратить её в свою веру.

Впрочем, насколько Линдси могла судить, теперь это уже утратило актуальность. Сейчас Марни Спеллман была просто женщиной — главой мини-корпорации, рекламирующей свои кремы. А «Улей», соответственно, давно перестал быть «Ульем».

— Расскажите о них? — попросила Линдси.

— О ком? Об «Улье»?

— Да. Об «Улье», обо всех, кто обращался к Марни.

— Это были обычные люди, проявившие интерес к тому, что Марни проповедовала миру. Я знаю, почему вы спрашиваете. Об этом все спрашивают. Мир Марни — это никакая не секта, если вы не считаете сектой свой собственный мир.

— Я не следую за каким-то верховным лидером, — возразила Линдси.

— Это вы так думаете, — едва заметно пожала плечами Грета. — На самом деле, вы почти всегда следуете тропой, проторенной другими. Все так живут. Марни внушает нам, что мы — свободные существа, что мы сами хозяева своей судьбы.

«Марни внушает нам». Фраза в настоящем времени, обратила внимание Линдси. Значит, Грета до сих пор её верная сторонница.

— Марни продает косметику, — указала Линдси, откидываясь на спинку стула.

— Косметика — лишь начало начал. Чтобы чувствовать себя великолепно, нужно выглядеть великолепно. Идея вполне понятная всем и каждому. Абсолютно логичная. Вы похудели на пять фунтов, и, если окружающие это заметили, вы счастливы.

— Не спорю. Но согласитесь, такого рода счастье и лозунг «быть хозяином своей судьбы» — понятия несопоставимые? Это всего лишь кремы для лица.

— Вы же сами понимаете, что это не так. Вместе со своей продукцией Марни продает нечто большее. Свое существование она посвятила тому, чтобы помогать женщинам в первую очередь достичь духовного совершенства… а не физического.

Подобные лозунги озадачивали Линдси. Это никак не соответствовало её собственному подходу к жизни, к работе. Внешность не определяла характер человека. Бывает, что у человека с неприятным запахом изо рта и гнилыми зубами благороднейшее сердце. И наоборот, роскошная рыжеволосая красотка, проживающая в доме стоимостью в несколько миллионов долларов, может оказаться убийцей.

В лучшем случае, лгуньей.

— Тогда к чему такое внимание к внешности? — спросила Линдси.

— Наша наружность, оболочка, упаковка — как ни назови — это первое, что мы видим, когда просыпаемся. Первое, что мы предъявляем, вступая во взаимодействие с другими. Люди смотрят. Оценивают. За долю секунды выносится суждение, определяющее, что мы собой представляем и как нас воспринимают окружающие. Внешность человека — визитная карточка его сущности.

— А как же те, кто не вписывается в рамки общепринятых представлений о красоте? В учении Марни этому не дается вразумительного объяснения, не так ли?

Грета наградила Линдси мрачным ледяным взглядом.

— Насколько я понимаю, это вопрос с намеком? То был единичный случай, недоразумение. И было это очень давно.

— Верно. И этот случай едва не уничтожил её.

— Именно поэтому я никогда не стану это обсуждать. На неё я больше не работаю. Продукцию её не продвигаю и не рекламирую. Но, тем не менее, обсуждать это с вами я не стану.

— Из уважения к Марни?

— Из уважения, — ответила она. — И хватит об этом.

После продолжительного молчания Линдси решила, что их разговор действительно подошел к концу, и встала, собираясь уходить.

— С другими женщинами вы тоже намерены побеседовать? — вдруг спросила Грета.

— С Диной я уже встречалась, звонила в офис Хизер, Триш пока не нашла.

— А с Марни?

— Я всегда работаю по принципу от внешнего к внутреннему, — сказала Линдси. — Её припасу напоследок.

* * *

Как только внедорожник следователя покинул парковку на вершине холма, Грета немедленно подошла к телефону и позвонила Дине.

— Это я, Грета. Что-то мне неспокойно.

Молчание.

— Ты меня слышишь?

— Слышу. Тебе неспокойно. А в чем дело?

— Сама знаешь.

— Послушай, мы с тобой сто лет не общались, а ты мне вдруг звонишь, потому что у тебя нарисовалась проблема, которую ты не можешь решить. В чем дело? Собака заболела?

— Не смешно, — сказала Грета. — Обязательно быть стервой?

— Видишь, как легко вернуться к старым дурным привычкам, правда, Грета? Только стервой, насколько я помню, была ты.

— Я звоню по поводу следователя. Она что-то вынюхивает. Была у меня, только что уехала. Расспрашивала про Калисту, о том, что с ней произошло. Также упомянула Сару Бейкер, журналистку, с которой ты, я знаю, встречалась. Она мне тоже звонила и сказала, что беседовала с тобой.

В трубке снова наступила тишина. На этот раз Грета дождалась ответа.

— Что ты ей сказала?

— Ничего. Как я могла?!

— Кому-нибудь еще говорила?

Грета смотрела на потемневшее море и всем сердцем желала, чтоб разразился шторм, да такой, чтобы её дом и она сама затряслись от страха.

— Нет, — ответила она. — И не имею таких намерений.

— Ну и ладно. Значит, бояться нечего.

— Ты уверена?

— Да. Только сделай мне, пожалуйста, одно одолжение.

— Какое?

— Не звони мне больше никогда. Что бы ни случилось.

Грета прижимала трубку к уху и, слушая тишину, постепенно погрузилась в размышления. Марни Спеллман ошиблась. Взгляды Греты на себя саму и на других изменились. Они не были непобедимы — так, кучка идиоток, которые думали, что своим молчанием помешают кому-нибудь разобраться в том, что происходило на ферме.

Она пошла в спальню за трикотажным кардиганом из толстой пряжи. Ее обволакивал холодок прошлого — не приятный, а сдавливающий, как ледяные клещи.

Прошлое не прошло.

Глава 24

Июнь 1999 г.

Остров Ламми, штат Вашингтон

Гудение живого улья, усиленное динамиками, подобно рёву приближающегося торнадо или даже грохоту товарного поезда. Пчёлы приносят нектар, украденный из цветов, словно клубы дыма, вздымающихся над ежевичными кустами, что растут по обочинам дорог на острове Ламми. При этом пульсирующие шумы, которые они издают, накладываются один на другой. Бывает, их жужжание действует умиротворяюще, как приглушённый белый шум. У Марни имелась запись, которую она ставила в своей спальне на верхнем этаже большого дома. Динамики, что всюду установил её брат по возвращении из реабилитационного центра, разносили гул по всем помещениям. Однажды, проходя мимо комнаты Марни, Грета увидела, что та лежит на полу между динамиками. Глаза её были закрыты, но губы шевелились. Ноги дернулись и затем схлопнулись вместе.

На секунду Грете подумалось, что у Марни нечто вроде эпилептического припадка.

Открыв глаза, Марни кивнула Грете и одними губами попросила, чтобы та ушла, оставив её одну, и закрыла дверь.

Вечером за столом на кухне Грета всё ждала, что Марни даст объяснение тому, что она увидела, но та молчала, а сама Грета об этом не упоминала: никто не смел спрашивать Марни о её методах.

Они не подлежали сомнению или анализу.

Летняя ночь выдалась теплой. Грета сидела на крыльце. До неё доносилось квохтанье соседских кур, и, судя по тому, какой переполох они устроили, одну-две из них унес енот или койот. Раздался ружейный выстрел, и гвалт стих.

— Составь мне компанию.

К ней обращалась Марни. В футболке и шортах, она держала в одной руке два бокала, в другой — бутылку шираза.

Грета взяла один бокал. Марни налила вина.

— Грета, я хочу поговорить с тобой кое о чём очень важном. Ведь ты слышала о том, как ко мне прилетел пчелиный рой, когда я была ещё девчонкой?

— Конечно. Это всем известно.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе, что я услышала?

— Я думала, некую благую весть. Выраженную не словами, конечно. Это было ощущение.

Бокал Марни был уже пуст. Она снова наполнила его, на этот раз почти до краев.

— Именно что словами, — подчеркнула она. — Они разговаривали со мной. Сказали, что конкретно я должна сделать. Нечто важное. То, что ещё никто не делал. Они помазали меня, Грета. Сказали, что моя продукция станет великим даром всему миру.

Грете хотелось верить. Искренне хотелось. Ей всегда хотелось верить. Сидя в церкви рядом с сёстрами, которые, казалось, впитывали всё, что проповедовал пастор, она чувствовала себя неполноценной. Словно упускала некий важный компонент, который вручил Бог, решая, кого какими талантами наградить. Она понимала: то, что говорит Марни, либо большая ложь, либо свидетельство её безумия.

— Я верю тебе, Марни, — сказала Грета.

Марни положила голову ей на плечо.

— Вместе мы будем вершить великие дела. Мир о том пока ещё не ведает, но скоро многое изменится. Эпоха мужчин, диктующих, что нам делать, сколько нам платить, где растить наших детей, миновала.

Они тихонько чокнулись бокалами и продолжали сидеть, потягивая вино.

В это Грете хотелось верить. Больше всего на свете. Хотелось верить, что она вносит большой вклад в великое дело, что она — центральное звено в исканиях, в которых другие потерпели неудачу. Она не знала, как Марни намерена приблизить наступление этой новой эпохи — наверно, сделает то, что велели ей пчелы, — но понимала, что должна принять участие в судьбоносном перевороте. Она верила, что Марни обладает некой сверхъестественной силой, пусть это хотя бы сила её личности, сила её колоссальной веры в собственные возможности.

Остров накрывала стена облаков, надвигавшихся с моря.

— Будь прекрасной, — сказала Марни. — Будь сильной.

В доме шёл очередной ремонт, и Грета спала в той комнате, которую Марни занимала в детстве. Она находилась неподалеку от спальни хозяйки. Странно, думала она. Ничего не изменилось в этой комнате, не считая одного маленького дополнения — изготовленной Калистой декоративной таблички, которая висела под окном, словно это помещение имело историческое значение.

Грета пыталась заснуть. Правда ли все то, что сказала ей Марни? Или дело в чем-то другом? Может, она тронулась рассудком?

Или это какая-то мистика?

Ладно, решила она, утро вечера мудренее.

Глава 25

19 сентября 2019 г., четверг

Грета посмотрелась в зеркало заднего обзора, проверяя, идеален ли макияж, а сама настраивалась на встречу. Я смогу. Раз, два три. С Триш Эпплтон она давно не виделась, много лет. День был роскошный, но Грета этого не замечала. Оставив позади свой стеклянный дом, она ехала по Чаканут-драйв и в пути репетировала предстоящую речь. Тему она собиралась поднять деликатную, а с Триш её связывали не самые добрые отношения.

Грета нашла её дом — невзрачный маленький пригородный коттедж. У двери она сделала глубокий вдох и постучала.

Триш открыла дверь и смерила её неприветливым взглядом.

— Чего тебе?

— Конечно, мне следовало бы прежде позвонить, — отвечала Грета раздраженно-извиняющимся тоном. — Я знаю. Сначала следовало позвонить. Просто я подумала, что ты не захочешь меня видеть.

— Правильно подумала.

Триш стала закрывать дверь, но Грета придержала её ногой.

— Ногу убери, — попросила Триш.

— Не уберу. Послушай, нам правда нужно поговорить. Иначе я бы не приехала.

* * *

Триш не сводила с Греты сощуренных глаз. У каждой из них давно была своя жизнь, они не встречались, но Грету она узнала бы где угодно. Та выглядела великолепно. «Если ты при деньгах…» — подумала Триш. Одежда на ней была дизайнерская, но не из последней коллекции. Такую же бело-черную блузку Триш видела на фото одной знаменитости, помещённом в журнале «People» в прошлом году.

— Ты вечно волнуешься, Грета. Только и делаешь, что волнуешься. Наверно, это — твой единственный подлинный талант. Не считая ещё одного — запугивать и подавлять.

— Давай забудем старые обиды? Нам нужно поговорить.

Если Грета протягивала оливковую ветвь, Триш точно знала, что оливки на ней давно протухли.

— Пожалуйста. — В устах Греты это вежливое слово прозвучало как иностранное.

Триш не верила ей ни на йоту. Её и эту женщину, что придерживала дверь ногой, связывали общие воспоминания — не самые счастливые.

— Грета, — сказала она, — было время, я ловила каждое твое слово. Думаю, тогда я отчасти потеряла себя. Ты поглотила меня. Как Марни. Как Дина. Все вы и ваши безумные амбиции.

— Не спорю, — согласилась Грета. — Мне жаль. Правда. Но что сделано, то сделано. Никто из нас не в силах повернуть время вспять. — Она смущенно теребила свои волосы. — Но мы должны поговорить. Выслушай меня.

Триш медлила.

— Ладно, входи, — наконец пригласила она. — Я только что сварила кофе. Выпьешь одну чашку и уйдешь. Больше я не выдержу, хотя ты и этого не заслуживаешь.

* * *

Грета проследовала за Триш в кухню. Она обратила внимание на набор из шести ножей. Их лезвия утопали в подставке из янтарного дерева, из которой рукоятки торчали, словно иглы дикобраза. Выше висела полка со сковородками и ковшиками.

— У тебя очаровательная кухня, — похвалила Грета.

— Сразу за своё.

— Ты о чем?

— Ты высказываешься о моей кухне, словно я — оригинальная простолюдинка, а ты — герцогиня Уоткома.

— Извини, — внезапно смутилась Грета. — Я не хотела тебя обидеть.

— Я знаю, как ты живешь, Грета, — сказала Триш. — Надеюсь, ты счастлива в своем прекрасном доме.

Грета снова обвела взглядом кухню, примечая всё, что в первую минуту ускользнуло от её внимания. У неё самой дом был чудесный — на зависть многим. Его стиль и стать словно во весь голос сообщали, что здесь живут люди особенные.

У Триш домик был обжитой и уютный. Люди здесь действительно жили. И любили.

— Я одинока, — наконец произнесла Грета. — Слишком долго торчала у Марни, а устроить собственную жизнь так и не смогла.

— Вряд ли ты очень уж об этом сожалеешь, Грета. Денег у тебя полно. Тебе удалось как-то их выудить у Марни. Как — не знаю. Да и не хочу знать. Это не важно. Думаю, по ночам ты спишь спокойно.

Взгляд Греты снова обратился на набор ножей.

— Деньги — это ещё не все, что нужно в жизни, — промолвила она. — Уж это точно.

— Ты всегда могла бы вернуться к работе медсестры. Сделать что-то полезное для людей. Впрочем, это так… безумная идея.

— Этот вариант я никогда не рассматривала.

— А я рассмотрела.

— Да, знаю. Триш, и надолго тебя хватило? Нелегко вернуться к прежней жизни, особенно когда знаешь, что мы натворили.

* * *

Триш все-таки решила не угощать незваную гостью кофе. Ничего хорошего этот визит ей не сулил. Прогулка по тропе воспоминаний с бывшей подругой не должна вызывать такие чувства. А её всю воротило изнутри. От этих общих воспоминаний хотелось зажмуриться.

— Ладно, хватит лирики, — предложила Триш. — Зачем приехала?

— Хорошо, — отвечала Грета. — Я приехала как подруга.

— Так. — Триш сразу почувствовала ложь. — Мы же, вроде, договорились, что мы с тобой не подруги.

— Ладно, как хочешь, — продолжала Грета. — Я приехала сообщить, что некая сотрудница полиции, следователь, расспрашивает про Калисту.

— Это было сто лет назад.

— И одна журналистка тоже про неё расспрашивала.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Журналистка — та самая девушка, которую нашли мертвой у водопада Мейпл. Следователь пытается установить связь между тем, что произошло с Калистой, и гибелью этой девушки.

— А что — есть какая-то связь?

— Я просто тебя предупреждаю. Нам лучше держаться вместе. Возможно, назревает что-то малоприятное.

Набор зловещих труднопостижимых фраз. Будто с одного из старых компакт-дисков с лекциями Марни.

— Если это все… — Триш показала на дверь.

— Ну, как хочешь, Триш. Выпутывайся сама.

Грета направилась к выходу. Триш заметила, что из шва на её дорогой блузке торчит длинная нитка. Она с трудом сдержалась, чтобы не выдернуть её.

— Прощай, Грета. И никогда больше не приезжай. Никогда.

Триш захлопнула за гостьей дверь, заперла её на замок и на цепочку. Грете всегда удавалось её переиграть. Она забыла, какой коварной была Грета: всадит нож в спину, да ещё и провернет его. Триш вернулась на кухню и налила себе бокал вина, зная, что допьет всю бутылку.

В одном Грета была права.

Выпутываться придется самой.

И когда начнет штормить, уцелеет только она, Триш.

Глава 26

19 сентября 2019 г., четверг

Беллингем, штат Вашингтон

Марни Спеллман была лакомой «приманкой», как любили выражаться телевизионщики.

И в пору судебного процесса над Салливаном, заполучить её не представлялось возможным.

На тот период она скрылась от глаз общества. Её видели в Беллингеме, но очень редко. Статью о ней Тедда Макгроу вряд ли можно было назвать выдающейся, и, знай он, думала Линдси, что это будет последнее интервью, которое Марни даст после того, как её «измордовали» в телепрограмме «60 минут», то написал бы более фундаментальный очерк, который, возможно, продал бы другому изданию, если б в «Сиэтл таймс» не согласились на его условия.

Линдси второй раз перечитала его статью, сидя у музея округа Уотком — внушительного сооружения из красного кирпича и песчаника, которое прежде занимал муниципалитет, а ныне — хранилище предметов, документов и прочих материалов, рассказывающих историю самого северного округа западной части штата Вашингтон: лесозаготовки, целлюлозно-бумажное производство, рыболовство, консервирование, сельское хозяйство.

Тедд Макгроу теперь работал в музее. Его мечты прославиться на ниве журналистики рухнули вместе с лесной промышленностью. «Таймс» закрыла своё отделение в Беллингеме после двух лет попыток наладить его работу. Тедд скакал с одного места работы на другое — был и рекламщиком, и продавцом — и наконец приземлился на ноги — по крайней мере, на колени — в качестве директора музея. Должность эта была не столь хорошо оплачиваемая, как ему хотелось бы, но к тому времени он уже усвоил реалии жизни.

Никому не платят столько, сколько, по их мнению, они заслуживают.

В случае с журналистами эта истина была справедлива вдвойне.

И даже втройне.

Линдси не пришлось долго высматривать бывшего репортёра, когда она вошла в музей. В зале он был один. В белой рубашке, дутом жилете кирпичного цвета и черных джинсах. Линдси отметила, что выбранный им наряд похож на униформу — имитировал по расцветке цветовую гамму здания музея или даже форменную одежду сотрудников магазина «Таргет».

— Можно обращаться к вам по имени? — спросила Линдси, следуя за ним в его кабинет.

— Конечно, — разрешил он. — Только помните, что в имени Тедд две «д».

Она с удивлением посмотрела на него.

— Тедд. Две «д» на конце. Две согласные. Шутка. Когда-то вызывала смех.

Линдси остановила восхищенный взгляд на огромном постере во всю стену, как панно, в его кабинете. На нем изображалась группа из десяти мужчин, дровосеков давних времен, вокруг гигантской вековой туи.

— Отпечатано с одного из негативов на стекле Дариуса Кинзи, — объяснил Тедд. — Это тот фотограф, что любил бродить по лесу со своим братом Кларком. Фантастическая зарисовка из жизни лесорубов северо-западного побережья давних времен.

— Четкость потрясающая, видны мельчайшие детали, — отметила Линдси.

— Великолепный негатив, сканнер и принтер еще лучше. Последнее приличное приобретение нашего музея. Подарок «Майкрософта».

На письменном столе стояла старинная пишущая машинка «Ундервуд», заслонявшая от него посетительницу. Тедд поднатужился, силясь приподнять машинку, чтобы переставить её в сторону.

— Тяжелая, — прокомментировала Линдси.

— Должно быть, из чугуна.

Бессодержательная болтовня. Из тех, что раскрепощают собеседников.

— В прошлом году мышцу плеча порвал, — пожаловался он. — А страховка за производственную травму на этой работе не предусмотрена. У нас их десять штук. — Он сдвинул машинку к краю стола. — Все разных поколений и предназначений. Эта стояла в офисе мэра. Секретарша, сто лет там работавшая, еще пять лет назад печатала на ней письма. Сотрудники мэрии передали нам эту машинку на следующий день после её похорон.

— Понятно, — промолвила Линдси. — Люди уходят. Каждый в своё время.

Тедд внимательно смотрел на неё, словно пытался решить, к кому относится её замечание: к нему или к почившей секретарше. Линдси и сама не знала точного ответа. Может, она имела в виду своего мужа.

Бывшего.

— В окружном архиве мне сказали, — заговорила Линдси о цели своего визита, — что у вас здесь хранятся материалы по судебному делу Рида Салливана.

Тедд откинулся на спинку стула.

— Ну да, хранятся. Я был абсолютно уверен в его виновности.

— Я читала ваши статьи, — сказала Линдси.

— Да, они тоже там. И в них я показал себя полным дураком. Перестал полагаться на своё чутье. Хотел стать очередным Вудвортом и Бернстайном[18]. Не обоими сразу, конечно. Тем или другим.

— Я уверена, в своем расследовании вы старались быть объективным.

— Это, конечно, приятно слышать, но, увы, нет. Не совсем. Теперь, когда я, бывает, встречаю Салливана в городе и ловлю на себе его взгляд, мне каждый раз хочется отвернуться. Так мне и надо. Нечего было разжигать страсти.

— Можно взглянуть на то, что у вас есть?

— Конечно. Пойдемте. — Тедд встал. — У меня есть всё. И это хорошо: округ уничтожает подлинники документов через десять лет. А микропленка, на мой взгляд, это не то.

— На мой — тоже, — согласилась с ним Линдси.

Тедд повел её по лестнице в подвал.

— Здесь мы храним материалы, которые периодически меняем в экспозиции, и самые старые, самые ценные документы. Как вам, должно быть, известно, здесь была первая ратуша округа Уотком. Здание построено в 1892 году.

Он отпер дверь и потянул за шнурок выключателя, засветив старые трескучие флуоресцентные лампы. Одна из них несколько секунд помигала и погасла.

По периметру помещения высились металлические стеллажи, снизу доверху забитые коробками с документами. В центре — пустой дубовый библиотечный стол. В круге света, отбрасываемом лампой с зеленым стеклянным абажуром, лежала пара белых перчаток.

— Перчатки надевать не обязательно, — сказал Тедд. — Это вам не Декларация независимости. Я принесу первые две коробки.

— Сколько их всего?

— Две с материалами судебного процесса и две с материалами непосредственно о Марни Спеллман.

— Помочь?

— Здесь есть тележка. Дайте мне минуту, и потом можете начинать.

Тедд привез ей на тележке документы и пошел наверх. Линдси принялась перебирать содержимое коробок с материалами о Марни. Видеозаписи, газетные вырезки, журналы, брошюры, даже один из первых каталогов её продукции.

В печатных изданиях содержались обрывки информации о её жизни и философии. Кое-что вызывало восхищение. Как Линдси уже выяснила, Марни была Мартой Стюарт[19] своего времени или даже, может быть, Гвинет Пэлтроу до того, как та учредила компанию «GOOP».

— И что вы думаете о нашей девочке?

К Линдси обращался Тедд, вернувшийся в подвал с двумя чашками кофе. Она уже изучала документы чуть более часа.

— О Марни? Трудно сказать, — ответила Линдси, беря кофе. — В принципе, мне понятно, почему к ней такое разное отношение.

— Ну да. Она из тех личностей, которых либо любят, либо ненавидят. Правда, философия, которой она «сдабривает» свою продукцию, мне кажется примитивной. Лозунг «выглядеть лучше, чтобы чувствовать себя лучше» ещё более или менее понятен, но дальше её заносит в какие-то невразумительные дебри.

— Ну да, — согласилась Линдси. — Во всяком случае, погружаться в философию Марни Спеллман желания у меня нет.

— Почему?

— Просто любопытная болтовня. Ничего конкретного. — Она пожала плечами. — Занятная мистика.

Большего Линдси сказать ему не могла, даже если б хотела.

С журналистской карьерой Тедд давно покончил. И вместе с тем, по-видимому, утратил склонность задавать острые напористые наводящие вопросы.

— У меня есть один экземпляр её автобиографии. И кое-какие компакт-диски. Можете взять их с собой. Это такая смесь советов по самоусовершенствованию, научной фантастики и поваренной книги, поданные под соусом её биографии. Первое издание с её автографом — большая редкость. Видел, как один экземпляр на онлайн-аукционе продали за штуку с лишним. Я бы поместил её в категорию беллетристики, но это лишь моё мнение.

Линдси поблагодарила его за кофе и книгу и продолжала знакомиться с документами, фотографируя страницы, которые планировала потом прочитать.

Затем она бегло просмотрела материалы судебного разбирательства — расшифровки стенограмм, заявления, свидетельские показания, письма в поддержку Рида Салливана. Охватить все это было невозможно, особенно если учесть, что судебный процесс завершился оправдательным приговором. Очевидно, сама Марни или её приспешники развернули кампанию в её поддержку: обратились к её поклонникам, чтобы те присылали в суд хвалебные письма. В одной коробке содержалось более сотни таких посланий в защиту Марни, с негативными заявлениями в адрес Рида Салливана. На судебных заседаниях Марни не присутствовала, но — судя по письмам некоторых из её сторонников — источником гнева была не вера в виновность Рида.

Их возмущало, что имя Марни очернили, связав его с преступлением.

Линдси сфотографировала письма, включая те, что в своё время не были даже распечатаны.

Когда она собралась уходить, Тедд дал ей книгу «Неуёмное сердце».

— Наличие ДНК было весьма сомнительной уликой, — сказала Линдси, беря книгу. — Если Рид находился в лагере, как он мог оставить свою ДНК на теле жены? И даже если б сумел, как, черт побери, его ДНК могла сохраниться в воде?

Тедд не отвечал, глядя на Линдси. Оценивал её, решая, стоит ли сказать ей то, о чем он никогда не писал, но что всегда подозревал.

— Улику подбросили, — наконец произнес он. — Не иначе. Другого объяснения нет.

— Выходит, что так. Полагаю, поэтому его и освободили. А кто подбросил?

— Не знаю. Мне больше не платят за то, чтобы я строил предположения. Черт, да и тогда платили мизер. К тому же, двадцать лет прошло. — Лицо его немного порозовело. — В ту пору о ДНК было известно гораздо меньше, чем теперь.

Тедд был смущен, оправдывался.

Вот и хорошо. Ему должно быть стыдно. Своими статьями он настроил общественное мнение против невиновного. Что ж, теперь работает в этом музее. Довольно суровое наказание для человека, который мечтал купаться в лучах славы.

— Доступ в морг имели только полицейские и патологоанатомы, — в конце концов сообщил Тедд. — Их всех допросили, и судья признал эти улики приемлемыми. Бред.

— Почему вы не написали об этом? В ваших статьях ничего такого я не видела.

— Послушайте, — сказал он, — в этом деле нельзя выдавать источники информации. Иначе тебе суждено целыми днями пялиться на пустой экран компьютера.

Глава 27

Книга «Неуёмное сердце», что дал ей Тедд Макгроу, манила Линдси с пассажирского кресла её автомобиля. Она уже один раз пролистала её, на музейной парковке. От изумления у Линдси глаза на лоб лезли, аж зрачки заболели. Но, как ни странно, было нечто притягательное в этой смеси дешевого словоблудия и рекомендаций, сулящих исцеление, которое Марни обещала своим приверженцам. История Спеллман, представлявшая собой диковинное сочетание мистики и лекции о самоусовершенствовании, была написана в то время, когда ряды движения «нью-эйдж» пополняли новообращенные. Люди носили амулеты в виде пирамидок. Собирали целебные камни. Марни Спеллман, судя по всему, используя идеи религий «нового века», апеллировала к надеждам и чаяниям целого поколения женщин, недовольных своим существованием.

Фантастическое Линдси категорически отвергала. В ней это было просто не заложено. Она выросла в семье, где религию уважали, но без фанатизма, хотя сама она всегда жалела, что не способна верить столь же глубоко, как её родные. Ей это было не дано. Она не любила фильмы в жанре «фэнтези», отдавая предпочтение документалистике и, конечно, криминальным триллерам. Магглы, магия и сказочные существа не вписывались в её представления о системе мироздания.

Верить в это глупо. Нелепо. И, пожалуй, опасно.

В автокафе «Тако Белл» Линдси купила напиток «Доктор Пеппер» и буррито, затем нашла на парковке тенистое местечко и остановилась, чтобы перекусить.

И начала читать:

«Скептики постоянно меня спрашивают, почему я уверена, что мой метод врачевания души и тела лучше тех, что предлагает западная медицина. Я привожу в пример случаи, когда пациенты перестают чувствовать боль в результате процедур иглоукалывания. Объясняю: допустим, в данный момент вы испытываете жуткую боль. Позволите вы мне воткнуть иглу вам в глаз, если я пообещаю, что боль пройдет? Позволите, если боль нестерпимая. Несмотря на то, что игла, пронзающая глаз, не имеет ничего общего ни с одним лечебным средством — ни с западным, ни с восточным. Отчаяние заставляет людей хвататься за соломинку, дабы найти то, что уже есть в них самих.

Любовь — это единственный ответ.

Единственное лекарство.

Много лет назад, работая медсестрой, я своими глазами наблюдала, как малейшее улучшение во внешности человека воздействует на конечный результат. Одна женщина, за которой я ухаживала, отказывалась подниматься с постели. Она довольно давно лежала в больнице, но никак не хотела перейти ту грань, за которой её ждала бы свобода.

Да, больница в моем восприятии — это своего рода тюрьма. Более подробно об этом мы поговорим в следующей главе.

В то время я работала над созданием крема для лица на основе маточного молочка — к огромному неудовольствию старшей медсестры, которую эта моя деятельность постоянно раздражала. Я опробовала своё снадобье на пациентах, изъявлявших желание испытать на себе его чудесное воздействие, и результаты были изумительные, волшебные. Пациентку, что отказывалась встать с постели, звали Венди. В больнице она лечилась от целого букета болезней, но самой серьёзной из них была перфорация матки. Я рассказала ей про свой крем, объяснив, что, по моему мнению, красота привлекает возможности, вызывает восхищение. Даже любовь. Я сказала ей: то, как нас воспринимают окружающие, передает нам реальную энергию. Если ты знаешь, что внешне красива, тебя это вдохновляет. Ты способна смело смотреть на мир и на всё, что в нём есть. Более того, красота прибавляет тебе сил.

После моего объяснения она взяла мой крем, но пользоваться им не стала. Я попросила вернуть его, она отказалась. Я была абсолютно уверена, что она донесёт на меня, позвонит в полицию или даже в Администрацию по контролю за продуктами питания и лекарствами. А она расплакалась. Никогда не забуду то, что она сказала мне тогда.

— Сегодня о стекло окна в моей палате билась пчела. Летала вверх-вниз, а я за ней наблюдала. И, честное слово, мне показалось, она следит за мной.

Венди умолкла и взглянула на баночку, что я ей дала.

— Если в этом есть нечто такое, что вернет мне то, что я утратила…

— Есть.

Она отвинтила крышку, и я помогла ей нанести на лицо тонкий слой крема.

Если вы верующий и знаете, сколь велика сила Её любви, значит, вы догадываетесь, что было потом. Венди исцелилась. Это правда. Если вы не верите, то вряд ли когда-нибудь поверите. А правда заключается в следующем: содержимое этой баночки явилось для Венди началом нового пути. И для меня тоже стало отправной точкой».

Линдси дочитала главу до конца. Венди, женщина, что использовала тот крем, покинула больницу на следующий же день. Марни объясняла это так: женщина, потерявшая себя, возродилась благодаря не крему как таковому, а той истине, что была в нем заключена. Данный случай стал поворотным моментом в жизни Марни. С точки зрения Линдси, история эта очень уж походила на сказку. Не имела под собой реальной основы. А Линдси как следователь была научена ничего не принимать на веру.

В этих мемуарах, думала она, буквально всё притянуто за уши. Более нелепой выдумки она ещё не видела.

Линдси продолжила читать с того места, где остановилась.

«Через несколько дней после того разговора с Венди я уволилась из больницы. У меня не было выбора. Я четко понимала, что теряю время, помогая за раз одному человеку. Мне столько всего предстояло сделать. Меня посетило видение, от которого я просто не могла отмахнуться. В своём воображении я ясно видела, что моя рука — посредством Её, конечно, — способна изменить мир. Что мир отчаянно нуждается в том, что я создала под Её руководством, благодаря Её всезнанию. Пчела, что билась в окно палаты Венди, была посланием не ей, а мне. Знак того, что я должна вернуться на остров Ламми. Там был не только мой дом; там всё началось.

Там в своей новой ипостаси должна была возродиться я».

Линдси пролистала раздел фотографий — восемь страниц кипенно-белой глянцевой бумаги с зернистыми черно-белыми снимками, сделанными в разные периоды жизни Марни. Очаровательная малышка. Миленькая девочка. Ферма на Ламми. Старый амбар до того, как он был снесён и на его месте построен новый, служивший телестудией и упаковочным цехом. Фотографии её родителей. Её брат, позирующий на склоне холма; рукой он показывал туда, откуда к его сестре прилетел пчелиный рой. Групповое фото персонала больницы в ту пору, когда Марни работала медсестрой. На большинстве снимков Марни была запечатлена со знаменитостями, в том числе с её главным «паровозом» — Диной Марлоу. На некоторых фотографиях они выглядели как близнецы с рекламы жвачки «Даблминт».

Линдси отложила книгу. Жаль, что нельзя позвонить Алану, рассказать ему про всю ту ересь, что проповедует Марни. Он бы выслушал. Посмеялся. Согласился.

В то же время нельзя было отрицать, что другие женщины охотно принимают на веру положения учения Марни, которые печатают на этикетках её продукции.

То, что она продает.

Так кто эта женщина? Самый гениальный коммерсант всех времен, или она действительно может предложить нечто такое, чего ни у кого больше нет? То, что больше никто не осмеливается пообещать?

И что же она стремилась внушить? Вероятно следующее: несмотря на то, что в современном мире на каждом углу кричат, что женщины якобы вправе занимать влиятельное положение в обществе, что они способны самостоятельно решать свою судьбу, существует препятствие, которое мешает им претворять в жизнь свои мечты.

И это препятствие — отнюдь не мужчины, утверждала Марни.

Это препятствие — сами женщины.

Им просто не хватает веры в себя.

У Линдси аж давление поднялось. Конечно, валите вину на жертв. Даже это наша вина! И все же эта мысль ее глодала, царапала как соседский сиамский кот, оравший у её двери.

Почему она так долго оставалась с Джеком, зная, что он завёл интрижку со своей секретаршей? Что заставляло её цепляться за человека, который только и делал, что причинял ей боль?

Почему она так мало думала о себе?

Ответов не находилось, и, не желая больше исследовать темную природу этих вопросов, она снова переключилась на расследование и мгновенно поставила перед собой очередную задачу.

Необходимо было выяснить, почему все эти верные почитательницы Марни, женщины из «Улья», покинули «рой».

Алан задал бы один простой вопрос:

— Линдси, вот почему, интересно, — словно наяву услышала она его голос, — пчёлы разлетелись?

И, будто по сигналу, зазвонил её телефон. К ней пробивался университетский журналист — Карл Фландерс.

— Здравствуйте, Карл. — Линдси завела двигатель и тронула машину с места, выезжая на дорогу.

— Приветствую вас, детектив. Я надеялся, что мы вместе будем работать. А вы не отвечаете на мои звонки.

— Извините, — отвечала Линдси. — Мы расследуем убийство и с прессой не работаем.

— Значит, вы не узнаете, что я раскопал. Прочтёте завтра утром в Интернете.

— Хорошо.

— Ладно, все равно скажу. Сара работала над статьёй о пчелиной даме с острова Ламми.

— Откуда вам это известно?

— Из анонимных источников. Я их проверил.

— Остальное я прочитаю завтра. До свидания, Карл.

Она знала, что он всего лишь старался помочь. Алан заметил бы, что Карл слишком назойливо предлагает свою помощь. Они поспорили бы. Алан указал бы, что чрезмерная заинтересованность в расследовании преступления предполагает причастность. Она возразила бы, сказав, что он всего лишь худосочный молодой журналист, ищущий славы.

Завершая разговор, Линдси подумала бы о том, что в силу выбранной профессии она вынуждена общаться либо с преступниками, либо с доброхотами, которыми на самом деле движет одно: извлечь выгоду из сложившихся обстоятельств. По крайней мере, Карл не скрывал свои мотивы.

* * *

Карл Фландерс горбился над своим ноутбуком. Он залез в папку Сары на сайте редакции газеты «Западный фронт». Папка была запаролена, и он прибегнул ко всем возможным средствам, чтобы вскрыть её. Позвонил в службу техподдержки и узнал контакты производителя. Сказал айтишнику из Ванкувера, что публикует в газете своё произведение в жанре научной фантастики. Карл кликнул мышкой по папке «Марни Спеллман». В ней лежали статьи в формате «pdf» и ссылки на видеоролики в «Ютубе» и различные электронные доски объявлений.

На первой полосе Интернет-версии «Западного фронта» он поместил короткую, но интригующую статью, как он позже охарактеризует свою заметку сотрудникам редакции.

Убитая студентка УЗВ Сара Бейкер работала над разоблачительной статьей о Марни Спеллман, женщины с острова Ламми, которая в 1990-х гг. создала нечто вроде движения за расширение прав и возможностей женщин.

«При мне она никогда не упоминала о Марни Спеллман, — сообщила её соседка по квартире Зоуи Кармайн. — Сказала только, что это секрет, о котором я узнаю позже».

Другие студенты с факультета журналистики подтвердили, что Сара собирала материал о Спеллман.

«Мне она сказала, что это будет бомба, заставит сильно занервничать кое-кого из очень влиятельных людей», — добавил редактор газеты Карл Фландерс.

Сегодня вечером на ферме Спеллман на телефонные звонки никто не отвечает.

Глава 28

В течение дня Линдси нет-нет да принималась читать автобиографию Марни, пока в конце концов не заставила себя отложить книгу до вечера, когда её рабочий день будет окончен и она дома доделает всё, что наметила. Даже будь у неё кто-то, кому она могла бы довериться — а со смертью Алана столь близких людей у неё не осталось, — она все равно ни единой живой душе не призналась бы, что история Марни Спеллман странным образом её влечет.

И это не имело отношения к тому, что Марни и ферма Спеллман, по её убеждению, играли центральную роль в том, что произошло с Калистой Салливан и Сарой Бейкер. Линдси ещё не начала выстраивать логическую цепочку между двумя убийствами, но чувствовала, что Марни — тот самый мост, что их связывает, и намеревалась копать до тех пор, пока все части пазла не сложатся в цельную картину. Если её спросят об этом, она не станет отпираться. Изложит доводы в подкрепление своих подозрений, без труда обоснует необходимость вести расследование в этом направлении.

Но она никогда не попытается обосновать или даже признать перед кем-то (в том числе и перед самой собой, если честно), что идеи Марни неуклонно просачивались в её мысли, подобно тому, как из-под двери вползают завитки дыма. Сколько она ни убеждала себя, что всё это чепуха, по сути, откровенное оскорбление, чем больше времени она проводила с книгой Марни, тем сильнее желала приобрести то, что та продавала.

Если б она не теряла хладнокровия и рассуждала здраво, то сразу поняла бы, что является идеальным адресатом для таких вот посланий, доставляемых именно в этой упаковке. Отсутствие всякой личной жизни, унизительное предательство мужа, самоубийство напарника — всё это оставило болезненную пустоту в душе.

Утверждение Марни о том, что внешняя красота — верный путь к достижению внутреннего комфорта, поначалу вызвало возмущение. Однако Линдси знала, что пластические хирурги, стоматологи-косметологи и распространители средств от облысения зарабатывали целые состояния, продвигая ту же самую идею.

Сама Линдси была привлекательной женщиной: большие глаза, белокурые волосы медового оттенка, вившиеся при высокой влажности. Отправляясь на работу, она обычно небрежно подбирала волосы вверх, а выбивавшиеся карамельные завитки торчали как им вздумается. Тщеславной она не была, но и не закрывала глаза на то, что даже теперь, в своём подавленном состоянии, заслужила бы массу комплиментов, если б принарядилась и сделала прическу. Что в свою очередь заметно подняло бы ей настроение, наполнило бы восторгом на грани эйфории. Нелепо и даже печально, но это — неопровержимый факт.

Насколько сильно должно быть это ощущение у настоящих красавиц? У Марни, например? Красота Марни просто сбивала с ног. Иначе и не скажешь. Вообще-то, из двух самых выдающихся членов «Улья», самой Марни и кинозвезды Дины Марлоу, Марни была куда более привлекательной. Линдси восхищалась ею, рассматривая её фотографии в Интернете (в интересах следствия, убеждала она себя). Красота Марни излучала сияние, исходившее откуда-то из глубин её существа.

Как люди могли бы не тянуться к ней?

Линдси подумала, что при других обстоятельствах, возможно, она тоже стала бы её последовательницей.

Безумие, урезонила она себя. Линдси закрыла компьютер. Она в сотый раз изучала материалы суда над Салливаном и была изнурена, но, тем не менее, налила себе полбокала белого вина и, повалившись на кровать, снова принялась читать «Неуёмное сердце»:

«Голливуд, штат Флорида. Я стояла перед зеркалом в грим-уборной клуба „Магазин на диване, зная, что на кону моя судьба. Гримерша переборщила с лаком „White Rain“, отчего волосы затвердели — пулей не пробьёшь. Я потрогала свою прическу в виде купола, и скрестила пальцы на удачу, надеясь, что не растаю под студийными прожекторами.

В этой передаче решалась судьба пяти видов продукции, все — на основе меда и цветочной пыльцы. Решалось моё будущее. Продюсеры не рассчитывали на мой успех, сказав, что берут меня в программу „на пробу“. Я предположила, что в такой лодке оказывается любой, кто выставляет на продажу свой товар. Если не продашь, обратно плыть будет не на чем. Лодка утонет.

Студия была ярко освещена. Словно пять солнц зависли над длинным белым столом, к которому подвёл меня ассистент видеорежиссера. Второй стал поправлять мне волосы. Третий регулировал свет.

— Не забывайте смотреть на ведущую, — сказал мне кто-то.

— А где она? — спросила я. Стоя в ярком освещении, жарясь под прожекторами, я чувствовала себя полной идиоткой и все думала, когда же материализуется обещанный вихрь.

Секундой позже ко мне подкатила в инвалидной коляске популярнейшая ведущая телепрограмм по продаже косметических товаров — Конни Драйер. Я обалдела. Я же раз сто смотрела её программу, но даже не подозревала, что она не может ходить.

Ассистент режиссера, толкавший коляску, остановил её прямо передо мной, и Конни встала.

— Знакомая реакция, — озорно улыбнулась она. — Инвалидная коляска — наше ноу-хау, лучший способ быстро доставить меня с одной съёмочной площадки на другую. На каблуках, — Конни показала на свои шестидюймовые[20]шпильки, — особо не разбежишься.

Мы с минуту поболтали о том о сем. Конни сказала, что у меня всего пятнадцать минут на то, чтобы произвести впечатление и продать установленную квоту. Какова квота — секрет, руководство телеканала его не раскрывает.

— И не давите на зрителей, — опять предупредила Конни с обезоруживающе пугающей улыбкой.

Не успела я опомниться, как прожектора вспыхнули еще ярче, а Конни принялась рассказывать зрителям про меня.

— Марни Спеллман создала косметические средства исключительно на основе натурального сырья. Применяя их, вы не только будете блестяще выглядеть, но и чувствовать себя блестяще.

Я хотела заметить, что под обжигающе ярким студийным светом что угодно заблестит, но вместо этого поблагодарила Конни за комплимент и сразу перешла к делу, объясняя, что является залогом растущего успеха фермы Спеллман.

— Знаете, Конни, — начала я, поднося к камере ярко-желтую баночку с кремом для лица, — за это мы должны благодарить пчёл.

— Пчёл? — удивилась она, будто в глаза не видела моего логотипа с изображением медоносной пчелы.

— Именно, — подтвердила я. — Пчёлы не только опыляют источники пищи — без них мы бы все погибли, — но они ещё производят мед и волшебное маточное молочко.

Конни спросила про маточное молочко, и я принялась рассказывать, что рабочие пчёлы выделяют богатую белком жидкость для кормления личинок, из которых развиваются пчелиные матки. Это вещество столь питательно — да, оно обладает столь волшебной силой, — что, вскармливая им обычную личинку, можно вырастить пчелиную матку. Пока я всё это объясняла, на экране крутили видеоролик: крупным планом показали мою ферму и ульи, затем — процесс извлечения маточного молочка из улья.

Конни заметила, что она слышала „чудесные“ отзывы об этом продукте, но сама начала его применять только за день до сегодняшней передачи.

— И уже чувствую эффект, — сказала она.

Тогда я сделала следующий шаг. Я знала, что миллионы людей готовы пойти на что угодно, лишь бы появиться в этой телепрограмме, однако я мыслила шире. Я должна выступить так, чтобы о моем „пробном“ участии в этом шоу заговорила вся страна. Нужно было сделать что-то неординарное, дабы мой бренд выделился на фоне других натуральных продуктов.

К счастью, у меня имелось то, что очень немногие из предпринимателей могли бы предложить, а может, и вообще никто. Я стала говорить о том, что благодаря продукции фермы Спеллман можно изменить свою жизнь.

— Понимаете, Конни, красота — это внешнее. Женщина излучает уверенность и энергию, когда она сильна духом. Однако именно красота способствует началу диалога. Так бывает не всегда, но это самый надёжный путь.

Я повернулась лицом к камере.

— Дамы, вы знаете, что, будучи довольны собой, вы способны сделать решительный шаг и из чьей-то собственности превратится в ровню. Дома. На работе.

Конни заморгала. Ничего из того, что я сказала, не было написано на карточке, которую она держала в руке. Я видела, что она судорожно ищет свою следующую реплику.

И я воспользовалась заминкой.

Со стола с образцами продукции, у которого я стояла, взяла ватный диск, капнула на него вазелиновое масло и принялась стирать макияж, что наложила на мое лицо та же женщина, которая вылила слишком много лака на мои волосы.

Вата изменила цвет — окрасилась в бежевый тон основы.

Я повернулась к камере.

Даже оператор выглянул из-за нее, чтобы посмотреть на меня вживую, не через объектив.

Конни была ошеломлена.

— О боже, — выдохнула она. — Марни, ваша кожа… как у младенца.

— Это и есть секрет фермы Спеллман, Конни. Наша продукция не превращает лицо в маску. Она очищает кожу, придает ей светящийся блеск. Подчеркивает её естественную красоту. Чуть подкрасить губы и ресницы, и ты готова.

Конни подошла ко мне ближе, кончиками пальцами почти трогая мое лицо.

— Потрясающе.

— Маточное молочко, пчелиная пыльца и природные травы создают эффект, какого не добиться использованием синтетических продуктов. Ферма Спеллман основана на том принципе, что мать-природа уже все придумала за человека, и мы доказываем это каждый божий день, каждым своим продуктом.

В тот день было распродано все, что мы имели в наличии. Возможно, прямо в течение того же часа. Более точно сказать нельзя, потому как я вдруг оказалась в центре внимания. А интерес зрителей сильно отвлекает.

Средства массовой информации подхватили историю о владелице фермы с острова Ламми в штате Вашингтон, но они писали и говорили не о моей продукции. Точнее не только о ней. Упор делался на мою убежденность в том, что каждая женщина вправе быть красивой и свободной от маски традиционного макияжа. Я больше не была просто главой косметической компании. Я возглавила революционное движение.

Оглядываясь назад, я думаю о том, сколько людей будут зависеть от моей поддержки, одобрят мою миссию. Я вспоминаю то время, когда из женщин, желавших трудиться на ферме Спеллман, выстраивалась очередь. Причем нами двигало не желание подзаработать. Разбогатеть. Добиться внимания. Перед нами стояла одна цель: помочь другим максимально реализовать свой потенциал. На пристани, откуда на остров с „большой земли“ отходил паром, мы повесили объявление, что свободных вакансий на ферме нет, но они все равно шли и шли. Хотели быть поближе ко мне. Некоторые называли меня Царицей пчел, а я, в свою очередь, своих ближайших помощниц воспринимала как „Улей“».

Линдси положила книгу на тумбочку у кровати. Шел второй час ночи. На сегодняшний день её мозг достиг точки насыщения Марни, но стоило ей погасить свет, естественно, включился её пытливый ум следователя.

Размышляла она, конечно, о Марни Спеллман. Точнее, об «Улье» в целом. Те женщины наверняка знали, кто и зачем убил Калисту, а, возможно, и Сару Бейкер.

Засыпая, Линдси мысленно анализировала весь собранный материал и свои беседы с бывшими членами «Улья» и задавалась вопросом, кто из них отколется от группы и расскажет ей правду.

Грета Свенсен до сих пор могла похвастать острым умом. Была располагающе приветлива и открыта (по крайне мере, производила такое впечатление) во время разговора в её фантастическом стеклянном доме. После ухода из «Улья» она работала в больнице администратором. Грета и ныне поражала своей естественной красотой. На фотографиях она представала очаровательной молодой женщиной — рыжеволосой, веснушчатой, с теплым и в то же время невозмутимым взглядом.

Дина Марлоу, актриса. Крашеная блондинка, как и её наставница Марни. Почти на каждом фото она стояла чуть боком, согнув в локте руку. Традиционная поза тех, кто выкладывал свои фотографии в «Инстаграм». Возможно, Дина и есть её автор. Линдси уезжала от бывшей актрисы с грустным чувством: ей было жаль Дину, упавшую с Олимпа не на страховочную сеть, а прямо на жёсткую землю.

Хизер Джарред — высокая выразительная брюнетка с тёмными глазами и слегка неправильным прикусом — тоже производила незабываемое впечатление. Все женщины, окружавшие Марни, были очаровательны, хотя и не столь красивы, как она. Вне сомнения, это было не совпадение. Подобно Бейонсе, Марни выбирала артистов подтанцовки, которые украшали её выступление, но никогда не отвлекали внимание на себя. Хизер, конечно же, не пряталась после ухода из «Улья»: она занялась политикой и добилась успеха на этом поприще. Два срока отсидела в Конгрессе от штата Вашингтон и теперь баллотировалась в Сенат США. Линдси позвонила в офис Хизер, но ей сказали, что у той каждая минута распланирована на много дней вперед.

— Может быть, после выборов? — предложила молодая женщина, ответившая на её звонок.

И Грета. Кремень. Умница. Линдси понимала, почему Дина и Грета видели друг в друге соперниц. Дина имела голливудский лоск, а Грета — деловую жилку, без которой трудно было бы удержать предприятие на плаву. Особенно после скандала, разразившегося в эфире телепередачи «Магазин на диване».

А ещё была неуловимая Триш Эпплтон. Прямо-таки фантом какой-то.

Она дала показания на суде, а потом словно испарилась. О ней не было сведений ни в полицейской базе данных, ни в судебных материалах, ни даже в базах Департамента автотранспорта.

Алан, подумала Линдси, не преминул бы заметить, что в современном мире человеку нужно очень потрудиться, дабы исчезнуть без следа. Она так и слышала, как он говорит:

— Если хочешь уйти в глубокое подполье, тебе придется поменять номер социального страхования, а также фамилию, и никому никогда не говорить, почему ты скрываешься. Желаю удачи.

К черту базы данных правоохранительных органов. Линдси полезла в Интернет.

Ура!

И сразу же наткнулась на крошечную заметку в еженедельной газете, издаваемой в Омаке (штат Вашингтон). Спустя три месяца после суда над Салливаном двадцатисемилетняя Триш Эпплтон погибла в результате несчастного случая на озере Оканаган. Какой-то мужчина с берега увидел, как лодка, в которой она находилась, перевернулась. Её тело нашли только через две недели.

Значит, Триш вычеркиваем. Еще одна женщина, член «Улья», умерла.

Как Линдси начинала себе это представлять, Марни была не только лидером, царицей пчел, но ещё и членом этого коллектива красивых блистательных женщин. С учетом Калисты, некогда в состав «Улья» входило шесть человек.

Потом пять.

Со временем Линдси доберётся и до царицы. Но прежде, решила она, надо отыскать её мать.

В конце концов, кто мог бы знать о Марни больше?

Глава 29

Кейт Спеллман последний раз видела дочь за несколько недель до появления у её жилого автофургона следователя Линдси Джекман. Однажды утром она отправилась на своем «Виннебаго» на пристань, с которой отходил паром на остров Ламми. Думала, что прошло уже много времени и у неё есть шанс помириться с дочерью. Во всяком случае, надеялась. Ведь десять лет — большой срок, не так ли?

К дочери её погнала тревога.

Кейт припарковалась у амбара, на том месте, где всегда оставляла машину. По крайней мере, раньше. Странно было возвращаться на ферму, которую она по-прежнему считала своей. Странно и грустно.

Марни она нашла на пасеке. Дочь постарела. Впрочем, как и она сама.

Марни, завидев мать, не поздоровалась с ней.

— Зачем приехала? — спросила она вместо приветствия, разглядывая Кейт. Наверняка заметила и морщины на её лице, и седину в волосах, сгорбленные плечи.

Сама Кейт тоже оценивала внешний вид дочери. У Марни за ушами белели тонкие полоски — характерный признак подтяжки лица. Она знала, что дочь делает себе инъекции пчелиного яда, и злые языки намекали, что Марни обкололась наполнителями, пытаясь предотвратить обвисание кожи.

И все равно она была столь же очаровательна, как и в тот день, когда ежемесячник «Смитсониан»[21] сфотографировал её в «медовом саду».

Кейт вспомнила последствия выступления дочери на торговом телеканале в конце 1990-х. Кейт была с Марни на той неделе, когда мир отвернулся от неё. Спустя неделю после скандала Марни на глазах у матери кувалдой разнесла улей № 1, превратив медовые соты и пчёл в корчащееся янтарное месиво. Это была пугающая демонстрация неукротимой ярости, исходившей откуда-то из самых темных глубин её существа. Такой взбешенной Кейт дочь видела впервые.

Она не знала, какой сегодня предстанет перед ней Марни. Доброй наставницей, поучающей людей помогать ближнему, или мегерой, безжалостно расправляющейся со своими врагами. Такой, какой она являет себя публике, или такой, какая она есть на самом деле.

— Что тебе нужно, мама? — спросила Марни.

— Тебя приехала повидать, милая.

— Повидала? Тогда до свидания. Убирайся вместе со своим паршивым домом на колесах.

Значит, сегодня она была той Марни. Той, которая никого не щадила.

И Марни вернулась к своему занятию, ведя себя так, будто её мать — назойливая муха, которую нужно отогнать. Кейт пошла за ней в гардеробную, где Марни надела пчеловодный костюм.

— Мама, хоть раз в жизни постарайся быть полезной. Возьми дымарь.

Кейт взяла жестяной дымарь и последовала за дочерью на пасеку, которую Марни предпочитала называть медовым садом. Там она отдала дочери дымарь. Та отперла и распахнула дверцу улья № 2, запустила в него дым, заструившийся, словно тонкое белое одеяло.

Марни сняла шляпу с лицевой сеткой и замерла на месте. Пчелы полетели мимо её лица. Кейт наблюдала за дочерью. Её поведение менялось на глазах. Выражение лица, которое ещё мгновение назад было суровым и сердитым, смягчилось. Теперь оно светилось. В нем читалась радость. Бурный восторг. По щекам текли слёзы.

У Кейт участилось сердцебиение, взгляд потеплел, наполнился беспокойством.

— Тебя что-то тревожит?

Марни вздрогнула. Она забыла, что мать стоит рядом, и не очень обрадовалась, когда ей напомнили об этом. Её эйфория мгновенно улетучилась.

— У меня все хорошо, мама, — ответила она. — И будет еще лучше, когда ты уедешь.

— Я приехала, чтобы помириться, Марни.

— В самом деле? — саркастически рассмеялась та. — Вот насмешила.

— Я люблю тебя.

— А вот это уже и впрямь забавно. Сама знаешь, что ты всегда любила только Кейси. Мне приходилось бороться даже за внимание отца. А тебя это злило. Теперь Кейси нет. Отца тоже. И нас с тобой связывает исключительно биологическое родство.

— Ты не права, между нами более глубокая связь. Я приехала помочь тебе. Происходит что-то непонятное.

— Что именно?

— Ко мне приезжала девушка, расспрашивала про тебя.

Марни положила дымарь.

— И что? Очередная поклонница. У меня их миллионы.

Насчет миллионов Кейт сильно сомневалась: Марни любила преувеличивать. Но Кейт знала, что бесполезно пытаться уличить её в неправоте. Ты заранее обрекала себя на проигрыш в споре.

— Конечно, — согласилась Кейт. — Но она не просто поклонница. Эта девушка — журналистка. Она интересовалась «Ульем».

Кейт ждала, но дочь молчала.

— Марни, она спрашивала про Калисту.

— И что ты ей сказала?

— Ничего.

— Ты обещала держать язык за зубами. Как того требует наше соглашение о конфиденциальности.

— Я ничего ей не сказала.

— Уходи.

— Милая, давай попробуем начать сначала.

Марни обратила на мать холодный взгляд.

— Убирайся, мама. И никогда больше сюда не приезжай.

— Марни, не надо так говорить.

Кейт отступила на шаг. Ветер разносил дым над рядами ульев. Почти как кладбище, подумала Кейт. Медовый сад походил на Арлингтонское национальное кладбище в миниатюре.

Она смотрела, как Марни оглядывает свое хозяйство. В вышине по небу медленно плыло солнце. По лицу Марни чиркнула крылышками колибри. Знамение. Всегда есть какое-то знамение. Марни стояла неподвижно, кончиками пальцев касаясь вышитого над грудью логотипа фермы Спеллман.

— Ты — моя дочь, — не сдавалась Кейт. — Я хочу быть частью твоей жизни.

— А я не хочу. Ты мне не нужна. Мне нет до тебя дела. Я сама в состоянии справиться с любым журналистом. — С этими словами Марни зашагала прочь, ни разу не оглянувшись.

Все её мольбы были тщетны. Кейт стало тошнить. Она чувствовала себя обездоленной. Марни никогда не впустит её в свою жизнь. Кейт охватил гнев. Ей хотелось наорать на дочь, дать ей отповедь. Напомнить, что это она пробудила в ней интерес к травам, меду, пчелиной пыльце. Что это она изготовила на продажу первые продукты из сырья, добытого в ульях — восковые свечи. Её так и подмывало крикнуть дочери, что она неблагодарная свинья и всегда такой была.

Но Кейт сдержалась.

Пытаться убедить в чем-то её дочь — гиблое дело. Марни не переупрямить. Она с детства была упёртой.

Встреча с дочерью выбила Кейт из равновесия. Сердце в груди заходилось, руки дрожали. Но она не плакала. Она вообще плакала редко. Может быть, потому, что свои слёзы она отлила много лет назад, выплакала до последней капли. Кейт снова задалась вопросом: как же так получилось, что её родная ферма, жизнь, которую она здесь вела, которой дорожила, были стёрты с лица земли.

Кейт не пошла сразу к своему автофургону, а решила напоследок ещё раз осмотреть дом.

От прежнего фермерского дома теперь здесь мало что осталось. Интерьер — в том числе огромная пристройка со стороны заднего фасада — свидетельствовали о богатстве и хорошем вкусе, хотя вся отделка была выдержана в неярких тонах. Кейт бродила по комнатам, и на ум ей шло одно определение — «сдержанно». Если учесть, что обычно её дочь отдавала предпочтение показной пышности. Кухня была кипенно-белая. В середине поблескивал «островок», довольно большой, хоть на коньках катайся. Только ручки — черные шестигранники, напоминавшие соты — намекали на увлечение владелицы дома. В гостиной между двумя белыми кожаными диванами, стоявшими друг напротив друга, Кейт увидела стеклянный столик, в котором отражалась огромная люстра работы Чихули[22].

Над камином висело полотно Пикассо с изображением женщины в голубых тонах. Марни купила это произведение живописи, когда в её процветающую империю потекли большие деньги. Это было её первое серьезное приобретение. Кейт картина очень нравилась, но покупка дочери её удивила. Она спросила об этом у Марни, когда вооруженный охранник доставил полотно.

— Марни, я и не знала, что ты поклонница творчества Пикассо.

— Я — не поклонница. Картину купила, потому что она гармонирует с диваном.

Однако теперь диваны были белые, с желтыми подушками. Ничего голубого не осталось.

С гулко бьющимся сердцем Кейт быстро обходила помещение за помещением, рассматривая обстановку. Она была уверена, что это её последний визит на ферму. Интерьер каждой комнаты был воссоздан по образцам из журнала «Архитектурный дайджест». Кейт восхищалась вещами, которые дочь приобрела за годы изгнания матери. Великолепный антиквариат. Обои с позолотой. Старинный гобелен с изображением улья, которому, наверно, лет четыреста. А может, и больше.

Марни окружила себя всем самым лучшим, что можно купить за деньги.

За деньги, которые поступали от её последователей, ради неё опустошавших свои банковские счета.

Неплохо для тщеславной девочки, которая соизволила купить картину Пикассо лишь потому, что та по цвету гармонировала с ее диваном, подумала Кейт.

Создавалось впечатление, что её дочь пытается слиться с прекрасной средой, как хамелеон. Пытается спрятаться среди гибискусов, чтобы из своего укрытия поймать муху, выстрелив в неё длинным липким языком.

Кейт просунула голову в большую просторную хозяйскую спальню. Огромная старинная кровать — Марии-Антуанетты? — с дорогим постельным бельем была не заправлена. Кейт провела рукой по развешенной в несколько рядов дизайнерской одежде в гардеробной. На многих нарядах еще висели ценники.

Она имеет всё и ничего из этого не ценит, думала Кейт. Как же я воспитала такое чудовище?

Кейт распахнула дверь в комнату, которую Марни занимала в детстве.

В первую минуту ей показалось, что здесь ничего не изменилось, как это бывает в комнатах погибших или пропавших детей, которые их матери стараются сохранить в неприкосновенности. Кейт замерла на месте, обводя взглядом спальню. И все-таки что-то было не так. Что-то изменилось. Это был улучшенный вариант комнаты, в которой Марни спала в детстве. На полке стояли красивые антикварные куклы, а не замызганные Энн и Энди, которые Марни всюду таскала с собой на ферме. Вместо обоев с рисунком из вьющихся розочек стену украшала роспись с изображением пчёл и бабочек. У окна в углу стояла кровать, на которой Марни спала в детстве и юности, — кровать на четырех столбиках с навершиями в форме ананасов, застеленная старинным покрывалом из синели лавандового цвета.

То самое окно.

Из всех окон в доме только это не заменили, не освежили краской и даже не мыли. Оно оставалось таким, каким было всегда, не считая одного дополнения — желтой бархатной веревочки, которой окно было отгорожено от остального пространства.

Кейт подошла ближе, читая выгравированную надпись на маленькой латунной пластинке, что крепилась под оконным переплетом.

ВПЕРВЫЕ ПЧЕЛЫ ВСТУПИЛИ В КОНТАКТ С МАРНИ СПЕЛЛМАН ЧЕРЕЗ ЭТО ОКНО. ТАК ЗАРОДИЛАСЬ ВЗАИМОСВЯЗЬ МЕЖДУ ЖЕНЩИНАМИ И ПРИРОДОЙ, КОТОРОЙ СУЖДЕНО ИЗМЕНИТЬ МИР.

Кейт увидела достаточно. Некогда она верила в сказку про пчелиный рой. Думала, что её дочь наделена великим даром. А это что? В этой комнате все кричало о непомерном самомнении. Ложное святилище, созданное в подкрепление её истории.

Любопытство Кейт сменилось горечью и ожесточением.

Значит, её тоже облапошили?

Она быстро вышла из детской спальни дочери и вернулась в гостиную. Пикассо манил её. Не колеблясь, она сняла картину со стены. В её автофургоне не было подушек под цвет картины, но Марни вряд ли заметит пропажу.

А когда заметит, все равно не приедет.

Трогая фургон с места, Кейт мельком глянула на картину, лежавшую на пассажирском сиденье. Она и сама не верила тому, что забрала её. Не понимала, зачем это сделала. Полотно Пикассо стоило миллионы.

Покидая ферму, она на мгновение еще раз увидела дочь. Та стояла у крыльца, провожая ее хмурым взглядом.

В голове у Кейт роилось множество мыслей, но лишь одна не давала ей покоя.

Марни не спросила, как зовут журналистку, которая сует нос в её прошлое.

Автофургон, проезжая по дороге к паромной пристани, миновал то место, где туристы обнаружили труп Калисты.

Марни не спросила имени журналистки, потому как уже знала, что это была Сара Бейкер.

Глава 30

20 сентября 2019 г., пятница

Алджер, штат Вашингтон

Линдси катила по автостраде I-5 на юг, направляясь к кемпингу близ Алджера — небольшому местечку чуть в стороне от шоссе в округе Скагит, неподалеку от озера Самиш, где стоял домик, принадлежавший её семье. Там жила и работала мать Марни, Кейт Спеллман. Она являлась сотрудником компании, владевшей сетью кемпингов, где останавливались путешественники на колесах — те, кто ошибочно полагал, что, купив за сто тысяч долларов жилой автофургон, они нашли удачный способ во время отдыха сэкономить на гостиницах и кафе. От многих Линдси слышала, что для женской половины туристических пар отпуск на колесах далек от идеального отдыха. Им приходилось стряпать на походных плитках и отмывать после еды столы, которые затем трансформировались в кровати. Мужчины же в основном просто сидели, пили пиво и жарили на костре маршмеллоу или сосиски.

Линдси затормозила на обочине у въезда в кемпинг, где стояла женщина, в которой она мгновенно узнала мать Марни. У Кейт Спеллман было такое же широкоскулое лицо с красивыми чертами, как и у её знаменитой дочери.

Она стала ждать, когда Кейт освободится. Та объясняла владельцам трейлера, как проехать к месту их стоянки.

— На втором повороте направо, ваша площадка в середине кольца. Выезд с противоположной стороны, так что проблем у вас быть не должно.

Новенький «Эйрстрим» напомнил Линдси контейнер для обедов, что отец обычно брал с собой на целлюлозно-бумажный комбинат, где он работал.

Она вышла из машины. Кейт повернулась и смерила её внимательным взглядом.

— На туристку вы не похожи.

— А я не туристка, — отвечала Линдси, подходя к Кейт. — Следователь из департамента полиции Ферндейла. Расследую убийство.

— Здесь никто не погибал. Были только буйные туристы из Марисвиля, по которым я плакать не стала бы. Но на то он и кемпинг.

— Я расследую гибель Сары Бейкер.

Кейт пробежала глазами список на планшете.

— Никаких Бейкеров здесь не было и нет, — заявила она, поднимая на Линдси глаза.

— Я приехала поговорить с вами.

— Со мной? Мне ничего не известно ни про какую гибель. Впервые слышу это имя.

Кейт приблизилась к ней на шаг. У нее были седые шелковистые волосы и глаза тусклого голубого цвета. Она старалась держать голову высоко, так меньше заметно, что спина у неё чуть сгорбленная. На Кейт были коричневые брюки, черные ботинки и хлопчатобумажная рубашка. На пришитом к карману бейджике — ее имя и должность: «Администратор кемпинга». В мягких складках морщинистой шеи сверкала золотая цепочка. И Линдси снова поразило её сходство с Марни: Кейт была точной копией — разве что более старой и огрубелой — своей знаменитой дочери.

— Смерть — убийство, — что я расследую, по обстоятельствам аналогично гибели женщины на Ламми, о которой вам, возможно, что-то известно, — объяснила Линдси. — Вас тогда допрашивала полиция.

В лице Кейт отразилось понимание.

— Калиста, — произнесла она. — Много лет назад. Хорошая была женщина. Ужасная смерть. Я думала, её убил муж. Но, очевидно, ошибалась. Его оправдали.

— Мы можем где-нибудь поговорить, мисс Спеллман?

— Кейт. Фамилию свою я стараюсь не упоминать. Здесь до сих пор шастает слишком много любопытных. И потом, я занята. Скоро прибудут три трейлера и четыре автофургона. Я должна проверить уборные.

Линдси окинула взглядом кемпинг. Большинство площадок пустовало.

— Но пока-то у вас постояльцев немного.

— Пока, да, — согласилась Кейт. — Но с началом учебного года здесь будет не приткнуться, вы уж поверьте. Причем, заметьте, народ будет приезжать без предварительного бронирования. Так уж тут бывает.

— Я пройдусь с вами. По дороге побеседуем.

— Как вам будет угодно.

Линдси последовала за Кейт, а та, по любым меркам, ходила очень быстро. Туристы махали ей, окликали её, приглашая выпить кофе или поиграть вечером в карты.

— На самом деле вас ведь интересует моя дочь, верно? — тихо спросила Кейт, глядя на гравийную дорогу.

— Да.

— Сделайте одолжение, детектив. Никому здесь не говорите, кто я или, точнее, кто она. Не хочу неприятностей. Я в этом кемпинге заправляю давно, и мне здесь нравится. Не хочу, чтобы меня выследил кто-нибудь из её разочарованных поклонников. Одно время я жила в Блейне, держала сувенирную лавку, торговала восковыми свечами, что изготавливала Марни. Однажды ко мне заявляется какая-то женщина, устраивает скандал. Кричит, что меня в тюрьму надо упрятать за то, что моя дочь сотворила с её матерью, и все в таком духе. Я не стала ругаться. И её не осуждала. Просто отказалась от фамилии, что досталась мне по мужу. Теперь всем представляюсь под своей девичьей фамилией. Страттон.

— Вам, должно быть, дается это нелегко.

— Нелегко — это когда по той или иной причине не имеешь возможности общаться со своими детьми. Вот это нелегко. Хотя, если честно, мне плевать, что она не общается со мной. Я тоскую по сыну. И всегда буду тосковать. Мне не удалось его уберечь. Это я виновата, я знаю.

— В чем же ваша вина?

— Зачем вам это знать? Вы же приехали не о Кейси разговаривать. Он умер. А вас интересуют Калиста и то, что произошло на острове.

— Вы сами о нем заговорили.

— По глупости. — Кейт отворила дверь в женскую уборную. Санузел был маленький — две душевые кабинки и два туалета. Линдси наблюдала за Кейт. Та скорчила гримасу отвращения и носком ботинка нажала на педаль, смывая один из унитазов.

— Свиньи, а не люди, — прокомментировала Линдси, выражая Кейт сочувствие.

— Порой иначе и не скажешь, — кивнула Кейт. — Погодите, вы еще мужской туалет не видели. Там в десять раз хуже.

Кейт расписалась на карточке, приклеенной скотчем к внутренней стороне двери, и рядом указала время.

Линдси заглянула через её плечо.

— Вы строго придерживаетесь графика.

— Вы о чём?

— Вы бываете здесь каждый час в одно и то же время в течение дня.

— Пунктуальность — большое дело. Как и выполнение обязательств. Без этого жизнь — не жизнь.

Линдси промолчала. Эта мысль была выражена в книге Марни «Неуёмное сердце». Они перешли в мужскую уборную. Кейт не преувеличивала: здесь было ещё грязнее. Помимо проблем санитарно-гигиенического характера, которые Кейт быстро устранила с помощью средств, что хранились под замком в шкафу, были еще и эстетические: стену над тремя писсуарами украшали похабные граффити.

Кейт, заметив, что Линдси смотрит на рисунки, покачала головой.

— Эти придурки все на «виагре» сидят, вот и возомнили себя сексуальными гигантами. Меня просто воротит от того, что эти увядающие мужичонки приезжают сюда посношаться.

Кейт навела порядок в туалете, затем снова поставила свою подпись на карточке и указала время.

— К моему следующему приходу ремонтники закрасят граффити.

— Давайте присядем на минутку, прошу вас. — Линдси жестом показала на стол у сонной речки.

— Разве что на минутку. Я правда ничем не могу помочь. В детстве Марни постоянно попадала в какую-нибудь беду. Я пыталась её приструнивать, но она снова и снова находила возможность поозорничать. Отец говорил, что именно поэтому она у нас особенная. Он всегда брал её сторону, выступая против меня и Кейси. Они вдвоем были против нас.

— Особенная? — переспросила Линдси. — Как пчелиный рой?

Кейт впилась взглядом в Линдси.

— Точно. Пчелиный рой. Он изменил её. Всех нас изменил. Это истинная правда.

Линдси читала про тот пчелиный рой в «Неуёмном сердце». Фантастическая страшная история, почти столь же правдоподобная, как фильмы-катастрофы 1970-х.

— Сами вы не видели, как это произошло, да? — уточнила она.

— Мне неприятно об этом говорить. К тому же, к Калисте это не имеет отношения.

— Вы уверены?

— Да.

— Прошу вас, — настаивала Линдси. — Убиты две женщины. Их родные хотят знать, как и почему их убили.

— Разговорчивость никогда меня не доводила меня до добра. Но так и быть. Расскажу. Пойдемте в мой фургон. Там нам никто не помешает. Две женщины, говорите?

— Студентка университета, Сара Бейкер, была найдена мертвой у водопада Мейпл. Она была журналисткой, писала для университетской газеты. Собирала материал для статьи, как мы думаем, о Марни и Калисте.

— Про университетскую девочку ничего не могу сказать. Впервые про неё слышу.

* * *

Жилой автофургон Кейт стоял за искривленным земляничным деревом Менциса. Многое в нём — с той или иной степенью очевидности — указывало на то, что Кейт не всегда была смотрительницей кемпинга, проверяла туалеты и подбирала брошенное снаряжение для туризма и отдыха, что раньше она вела совсем другую жизнь. Это был «Минни Винни» старой модели, но в очень хорошем состоянии. Столешница у обеденного стола имела деревянное покрытие, а не из традиционной «формайки». Вдоль большого окна стояли в ряд керамические горшки с домашними растениями. Усаживаясь за стол, Линдси локтем задела веточки мяты, и внутреннее пространство мгновенно заполнил характерный запах приятной свежести.

На стене напротив обеденного стола висела небольшая абстрактная картина.

Линдси вытянула шею, рассматривая полотно. Пикассо. Потрясающая репродукция.

— Да-да, это Пикассо, — подтвердила Кейт. — Подлинник. Картину я забрала у дочери, когда навещала её последний раз. Всё равно она купила её только для того, чтобы досадить мне. Наверняка подала заявление о краже и получила страховку. Это в её стиле. Порой мне кажется, что она живет только ради денег.

— Вы не боитесь, что её украдут? — спросила Линдси.

Кейт заняла место за столом напротив нее.

— Шутите? Народ, что бывает здесь, больше ценит Томаса Кинкейда[23], нежели Пикассо. Я расскажу вам про тот день, когда прилетел пчелиный рой. А после у меня будет вопрос к вам, детектив.

Глава 31

Кейт и Джонни Спеллманов не было на ферме в тот день, когда одно непостижимое явление полностью перевернуло жизнь всей семьи — детей и их собственную. Они отправились в Беллингем в поисках новых ресторанов для сбыта своей экологически чистой продукции и, конечно же, меда, который пчелы в тот год вырабатывали особенно много. Спеллманы никак не смогли бы продать весь урожай своим обычным покупателям. В ту пору мед, тем более экологически чистый, редко попадал в буфеты и кладовые среднестатистических граждан. Это был деликатесный продукт и при ограниченных продажах цены на него повышались. С помощью сына и дочери Кейт экспериментировала с медом, находя ему самое различное применение — изготавливала восковые свечи, мыло на основе меда и даже крем для рук.

По возвращении на остров они с мужем на машине съехали с парома и тут же увидели одного из работников их фермы. Тот стоял у пристани и, словно безумный, отчаянно махал руками, чтобы привлечь их внимание.

— Что случилось? — спросила Кейт из окна со стороны пассажирского сиденья.

— С Марни все хорошо, — перво-наперво доложил он.

У Кейт на затылке волосы встали дыбом.

— Что стряслось?

— Её пчелы покусали. Но теперь она вне опасности. Мы вызвали доктора из «Уайлдвуд-Инн». Он хороший врач.

— Микки, давай в машину, — скомандовал Джонни.

Он нажал на газ, и машина Спеллманов, с визгом рванув с места, помчалась по дороге, что тянулась вдоль берега, который был усеян плавником.

— Брат не пострадал, — сообщил Микки. — Это произошло на его глазах.

— Что произошло, Микки? — спросил Джонни.

— Налетел рой пчёл. Сроду ничего подобного не слышал. Рой, мистер Спеллман. Рой подхватил её, поднял и понёс. Брат все это видел. Будто её подняла рука Господа.

* * *

Марни лежала на кровати, утопая в белых рюшах и оборках, в окружении плюшевых зверушек. Её брат, безмолвный и оцепенелый, сидел в углу.

Глаза девочки были закрыты.

— Марни, — прошептала Кейт, склоняясь над дочерью. — Мама здесь, с тобой.

Никакой реакции.

Кейт посмотрела на Джонни. Хотела что-то сказать, но у неё будто отнялся язык. Она снова перевела взгляд на Марни, и слеза, скатившись по её лицу, упала на щеку дочери.

Марни открыла глаза.

— Я знала, что всё будет хорошо.

Марни кивнула.

— Кейси говорит, на тебя налетел пчелиный рой, — сказал её отец.

Она опять кивнула.

Кейт стояла на коленях, разглаживая легкое одеяло, под которым лежала дочь.

— Как ты себя чувствуешь? — Она ласково приложила ладонь ко лбу Марни. — Горячая.

— Я не больна, мама.

И спокойный отчетливый голос дочери был тому красноречивым подтверждением.

Господь её спас.

— Завтра утром ульи будут сожжены, — заявил отец.

Марни резко села в постели и заплакала.

— Папа, не надо.

— Детка, они набросились на тебя.

— Вовсе нет.

— А Кейси утверждает, что набросились. И Микки тоже так говорит.

— Папа, прошу тебя, не трогай ульи. Пчёлы не причинили мне вреда.

Кейт оголила руку дочери, задрав рукав её ночной сорочки.

Обратила на мужа полный изумления взгляд.

— Кейт, что такое?

— Укусов нет.

— Мама, пчелы ужалили меня несколько раз. Но это я сама была виновата. Они говорили, чтобы я не дергалась.

* * *

20 сентября 2019 г., пятница

— Да-да, — кивнула Кейт, пристально глядя на Линдси. — Пчёлы разговаривали с ней. Так она мне сказала, и я ей поверила. И до сих пор верю, хотя порой, бывает, накатывают сомнения. — Она откинулась на спинку стула. — Я знаю, что вы думаете. Все так думают. Что я чокнутая деревенская бабка и мне не мешало бы проверить голову. Угадала?

— Слишком много информации, — уклончиво отвечала Линдси. — Поразительной информации.

Кейт помахала в окно туристу, выгуливавшему шнауцера. Он был в плаще, хотя дождь не шёл.

— Послушайте, — продолжала она, — как я сказала, меня там не было. Сама я этого не видела. Но очень хочу, чтобы вы поняли: я в это поверила. А одной веры вполне достаточно, чтобы сказку сделать былью.

Еще один тезис Марни.

— У меня нет вашей уверенности, Кейт. Но это ничего. Вы сказали, у вас ко мне есть вопрос. Задавайте.

— Потом. Я еще не всё рассказала.

* * *

Кейт с радостью ухаживала за дочерью целый день. Марни, казалось, уже вполне оправилась после случившегося и, если честно, выглядела вполне здоровой. Однако врач из «Уайлдвуд-Инн» еще раз наведался на ферму и сказал, что девочку следует подержать на постельном режиме. И Марни лежала в постели.

— Отдых — единственное лекарство. И жидкости ей побольше давайте. Физически она здорова, а вот её эмоциональное состояние, естественно, оставляет желать лучшего.

В окно кухни Кейт наблюдала за мужем и сыном. Они расхаживали между кустами лаванды. Скоро с неё можно будет собирать урожай. Аромат цветков лаванды проникал даже в дом. В тот момент казалось, что суета по поводу увеличения прибыли путём продажи продукции большему количеству ресторанов — это сущие глупости. Совершенно ненужные, лишние хлопоты. Главное — дом. С наслаждением вдыхая терпкий запах, Кейт налила чай. В чашку с ложки медленно сползла золотистая капля меда. Она размешала его в чае, заваренном по собственному рецепту — из перечной и курчавой мяты.

Добавила в чай еще один ингредиент, который она никому никогда не называла.

— Неизвестное, — сказала она как-то дочери, — мощный мотивирующий фактор. Люди либо избегают того, что им непонятно, либо тянутся к этому.

При воспоминании о том разговоре Кейт улыбнулась.

Муж с сыном исчезли из виду. Кейт устремила взгляд в сторону ульев. Всего их было двадцать, и стояли они аккуратными рядами. Уже не в первый раз у нее мелькнула мысль, что ульи похожи на надгробья на военном кладбище.

Стоят на вытяжку.

По линеечке.

Равняйсь, смирно!

Чай получился пряным, как ей нравилось.

Она услышала зов Марни. Это не был настойчивый крик или вопль, но она вздрогнула от неожиданности и выронила чашку. Та упала на пол и разбилась. Кейт не стала собирать осколки, а поспешила к дочери.

В комнате было темно, что её немало удивило, ведь на улице светило солнце. Тем более что недавно она заходила к Марни. Буквально десять минут назад.

— Мама… окно.

Кейт повернулась к окну и вскрикнула.

* * *

20 сентября 2019 г., пятница

Кейт умолкла. Линдси наблюдала за ней. Та встала, снова села, держась за края стола из красного дерева. Вены на её руках пульсировали, кровь отлила от лица. Она была бледна, как кора ольховых деревьев, что высились вокруг. Сквозь их листву на сырую площадку пробивались лишь редкие лучики света.

— Кейт, что вы увидели? — спросила Линдси. — Что происходило за окном?

— Я не увидела ничего. Абсолютно ничего. В первые мгновения. Словно мой разум отказывался это воспринять.

— Что это было?

Кейт впилась взглядом в лицо Линдси.

— Рой пчёл, — отвечала она. — Они облепили окно Марни, будто колышущийся занавес. Я ощущала вибрацию, исходившую от них. Словно басы включили на полную громкость в детской машине. Или знаете как бывает? Стоишь на светофоре и вдруг чувствуешь удар. Так вот это было нечто подобное, только сопровождалось жужжанием. Гул был завораживающий, гипнотический. Успокаивающий. Пугающий. Одновременно вызывал бурю самых разных эмоций. Ничего подобного я не слышала ни до того, ни после. И хотя я…

Кейт прервала свой рассказ, собираясь с духом.

— Произошло необъяснимое, о чем я не говорила никому, кроме дочери.

— И что это было?

Кейт помедлила с ответом.

— Жужжание, что издавали пчёлы… и вы сочтете меня сумасшедшей… так вот они как будто разговаривали со мной. Не словами. Не какими-то отчетливыми фразами. Я просто чувствовала, что они мне говорят: всё будет хорошо, у твоей дочери всё будет замечательно.

На старое земляничное дерево налетел порыв ветра, сорвав с ветвей желто-зеленые листья, которые попадали на стол для пикника, что стоял под ними.

— Не словами, — повторила Кейт. — Это было просто ощущение. Создавалось впечатление — и вы, я уверена, меня не поймете, — что этот рой не земного происхождения. Что пчёлы говорили мне, будто Марни особенная.

— Все дети особенные, — заметила Линдси.

— Конечно. Но не все являются лидерами. Большинство делают только то, что им велят. Это и сообщили мне пчёлы. Что она превосходит меня, превосходит всё, что наша семья ожидала от неё.

— Благословенна?

— Да… благословенна. Значит, вы все-таки меня понимаете, — заключила она.

Линдси не знала, что сказать, как подбодрить эту женщину и одновременно вытянуть из неё правду. Она ничего не понимала. Совсем. Кейт Спеллман несла полную чушь. А ведь прагматичная женщина — устроила пасеку на ферме дочери, по графику проверяла чистоту уборных в кемпинге. И это она слышала, как пчелиный рой говорит… чувствовала это. И видела, как пчелиный рой затмил свет в окне комнаты дочери, чувствовала, как он гудит, словно уличная банда.

— Не знаю, — наконец произнесла Линдси. — Хотелось бы. Но главным образом я хочу выполнить свою работу. Поэтому для начала мне надо понять, почему Калиста окончила жизнь на берегу двадцать лет назад. Хочу понять, что означает то чувство, которое мною владеет. Хочу понять, как гибель Сары у водопада Мейпл связана с Калистой и теми далекими временами.

— Мы поговорим об этом. — Кейт встала, предлагая Линдси чай со льдом, от которого та отказалась, — Но прежде ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.

— Конечно. Спрашивайте.

— Вы веруете?

— В Бога? Да. Я воспитывалась в вере.

— Не в Бога. В мою дочь?

— Как я уже говорила, даже если б хотела… нет. Не верю.

— Но вам она интересна. Давайте говорить откровенно. Вы расследуете дело двадцатилетней давности и копаетесь в жизни моей дочери. Она вызывает у вас интерес? Увлекает?

Линдси энергично тряхнула головой.

— Нет. Не увлекает. Я просто расследую дело, которое до конца так и не было раскрыто.

— Ладно. Как скажете.

— Говорю как есть.

— В любом случае помочь ничем не могу. Про убийство мне ничего не известно. Одно знаю точно: моя дочь к этому отношения не имеет.

— Откуда такая уверенность? Вы ведь с дочерью не общаетесь. Почему вы её защищаете?

— Потому что у меня есть внутренняя убежденность, детектив. Люди, у которых такой убежденности нет, игрушки в руках судьбы. А я знаю, к чему стремлюсь. Я всегда была хозяйкой своей жизни.

— Ваша дочь живет в усадьбе. А вы…

— А я живу в «Виннебаго».

Возникла неловкая пауза.

— Простите. Это было низко с моей стороны.

— Не извиняйтесь. Вы не сожалеете о своих словах. Просто выполняете свою работу. Я это понимаю, и ваши слова меня не задевают. Если вы думаете, что кто-то из сторонников движения дочери причастен к убийству, я надеюсь, вы найдете преступника. Этого хочет Бог. Она ценит любовь и справедливость.

Слова Кейт отражали принципы теологии дочери. Как эта, на первый взгляд, прагматичная женщина, может верить в подобные глупости? Уму непостижимо.

Линдси попробовала зайти с другой стороны.

— Вы рассказали мужу о пчелином рое и о том, что увидели… что почувствовали?

Кейт на мгновение опешила. С интересом и даже с уважением посмотрела на Линдси.

— Нет, детектив, не рассказала.

— Почему?

— По той же причине, по какой, возможно, мне не следовало рассказывать это вам. Вы мне не верите, потому что вы такая же, как он.

— В смысле?

— Вы — скептик, детектив Джекман. Вероятно, потому и выбрали этот свой жизненный путь. Ну и ладно. Жизнь вас научит. И, может быть, наша следующая встреча, если она состоится, будет проходить на новом уровне: мы будем стоять на одной позиции и обладать одинаковыми убеждениями.

— Прекрасно. Тогда расскажите мне про ферму Спеллман. А то она окутана ореолом тайны.

— Так и должно быть. Таково Ее желание.

— Так и должно быть?

Кейт отвела глаза.

— Я и так уже сказала больше, чем нужно, — произнесла она. — Пожалуй, вам пора.

С этими словами мать Марни выпроводила Линдси из автофургона и вместе с ней пошла к её машине.

— Вы уверены, что не можете мне помочь? — спросила Линдси.

— Если не прекратите ворошить прошлое и тревожить тех, кто давно умер и похоронен, как Калиста, окажетесь в плохой компании.

* * *

Кейт дождалась, когда машина Линдси, скроется из виду, и вернулась в свой жилой автофургон. Из выдвижного ящика со всякой мелочовкой у крошечной плиты она вытащила клочок бумаги с номером телефона Сары Бейкер, скомкала его и бросила в мусорное ведро.

Глава 32

Возвращаясь из кемпинга, где заправляла мать Марни, Линдси вставила в автомагнитолу один из компакт-дисков, которые дал ей Тедд Макгроу. Это была одна из первых записей Марни Спеллман. Салон заполнил её голос. У Марни был приятный дрожащий тембр, отчего каждое произносимое слово звучало душевно и доверительно. Это вам был не телепроповедник, с пеной у рта доказывающий свою точку зрения. Просто женщина, рассказывающая свою удивительную историю.

«Пчелиный рой и то время, когда Она — Бог — своей любящей десницей залечила ожоги брата, имеют свидетелей и подробно задокументированы. Тем не менее, несмотря на столь неопровержимые доказательства, я стала объектом злобных нападок со стороны прессы».

Забавно, подумала Линдси. Что она сама сказала бы на этот счет Алану, будь у неё такая возможность?

— Почти все очевидцы, которые могли бы подтвердить её слова о пчелином рое, мертвы, — заметила бы она.

— А мертвые молчат, — согласился бы он.

Или сказал бы что-то вроде этого.

«Поэтому сейчас, сидя здесь, где тихо играет классическая музыка, а перед моим взором раскинулось море Селиш, я не боюсь рассказать вам то, о чем никогда не говорила за пределами узкого круга подруг — женщин, которые составляют костяк того, что я называю „Ульем“.

Именно по этой причине я никогда не выходила замуж и ни одному мужчине не позволяла господствовать над собой в повседневной жизни или в постели.

Мне было девятнадцать лет, я училась в колледже, когда пчелиный рой навестил меня во второй раз. Невероятно, но в душе я была уверена, что это те самые пчелы, которые вознесли меня к небесам. На этот раз мы находились не на улице, а — представьте себе — в уборной университетской библиотеки. Что еще более поразительно, дело происходило поздно вечером, когда пчелы обычно не летают».

И опять никаких свидетелей! Умно, подумала Линдси. Обыденные подробности придают её истории достоверность.

«За несколько минут до закрытия я пошла в туалет: весь вечер пила чай, готовясь к экзамену, который мне предстояло сдавать на следующий день. В уборной я была совершенно одна и, сидя в кабинке, вдруг услышала жужжание. Мой взгляд метнулся к флуоресцентным лампам, освещавшим помещение. Одна лампа барахлила, часто мигала. Не гасла, но и толком не светила. Сделав свои дела, я обратила внимание, что шум исходит не от ламп, а из соседней кабинки. Я наклонилась, заглядывая под перегородку, но ничьих ног не заметила.

А жужжание становилось громче.

Я смыла унитаз и пошла во вторую кабинку. Толкнула дверь и увидела пчелиный рой. Тот же самый. Я была в том уверена. Я стояла и смотрела, как скопище пчёл колышется, принимая то одни очертания, то другие. Как будто я смотрела кино. Кадры из собственной жизни. Отец. Сад. Ферма. Пчёлы, разумеется, не владели человеческим языком, но они говорили со мной о моей жизни. Причем не только о прошлом, но и о будущем тоже. Рой трансформировался в форму цилиндра, и в нём я узнала баночку с кремом для лица, которым пользовалась мама. Перемещаясь, пчёлы сообщали мне, что мое предназначение — нести женской половине мира надежду, красоту и процветание. Я не принадлежу ни к одной из традиционных религиозных конфессий, но в существовании Бога никогда не сомневалась. В той туалетной кабинке Она явилась ко мне ещё раз, показывая, что это Она направляет меня по жизненному пути».

В своей речи Марни ловко сочетала природу и религию, ссылаясь на них как на единую высшую силу. И в отношении Бога умышленно использовала местоимения женского рода, подчеркивая влиятельность женщин.

«Я замерла. Оцепенела. Стояла не шевелясь. Не хотела двигаться. Приросла к полу. Превратилась в губку, которую пчёлы насыщали святой водой. Одна за другой они выстраивались в цепь и летели к окну, которое — я только-только заметила — было открыто. Сотни пчёл взвились в ночное небо. Минуты не прошло, как их осталось всего шесть.

Пять пчел образовали кольцо вокруг матки. Она превосходила их по размеру и красоте. Её крылья переливались всеми цветами радуги даже в холодном свете флуоресцентных ламп. Я была зачарована. Не стану утверждать, будто я слышала, что она говорит со мной. Мне очень хотелось бы сказать вам, что это так. Знаю только, что я чувствовала некое ощущение, которое она посылала мне. Ощущение, от которого мои глаза наполнились слезами, и я заплакала, выплескивая свои эмоции — радость и печаль. Колени мои подкосились, и я, чтобы не упасть, ухватилась за дверь кабинки».

Линдси перемотала назад компакт-диск, чтобы еще раз прослушать пару важных фраз: Пять пчел образовали кольцо вокруг матки. Она превосходила их по размеру и красоте.

Марни, разумеется, мнила себя маткой. И собрала вокруг себя пчел, которым вменялось в обязанность защищать ее. И исполнять её волю?

Глава 33

В тот день после обеда позвонила Линдси, оторвав Пэтти Шарп от дел. Лейтенант подтвердил, что страховой полис Алана предусматривал выплату компенсации родственникам в случае его самоубийства. Этот вопрос Пэтти подняла после панихиды.

— Лейтенант Мэдисон просил передать, что документы уже оформлены.

— Спасибо, Линдси, — поблагодарила Пэтти. — Я рада, что ты позвонила. Хоть одна хорошая новость. Разбираю вещи Алана. Ужасно тяжело.

— Помощь от меня требуется? — спросила Линдси.

— Нет. Потихоньку сама управлюсь.

— Можно я позвоню позже? Или заеду?

— Буду рада тебе, — ответила Пэтти.

Линдси повесила трубку и устремила взгляд на пустой стол Алана, видневшийся в дверном проеме. На секунду ей показалось, будто она слышит его смех и дребезжание колесиков кресла, скользящих по линолеуму. Он умел мгновенно вникнуть в суть вещей, определяя, что верно, а что неверно.

Боже, как же ей его не хватало.

* * *

Пэтти разбирала одежду мужа, раскладывая её на две кучи: одна на выброс, вторая — в магазин благотворительной организации «Goodwill». Она придирчиво рассматривала каждую вещь, считая, что одежда Алана, которая пойдет на благотворительность, должна быть в идеальном состоянии. Он заслуживал уважительного отношения.

Демонтируя жизнь Алана, Пэтти слушала радиостанцию, передающую старые песни. Некоторые композиции напоминали ей о муже и мгновениях их совместной жизни так, как это может только музыка. Например, песня Линды Ронстадт перенесла её в городок Кэннон-Бич в штате Орегон, где они отдыхали, когда Полу было четыре года. Они арендовали старый затхлый домик на берегу, ели хот-доги, готовили на костре «сморы»[24], а по утрам и вечерам прогуливались по широкому песчаному пляжу мимо скалы Хейсток-Рок.

Пэтти зажмурилась, сдерживая слезы.

Как же они были счастливы тогда!

Свободны от всего, что их отягощало. Она в ту пору все ещё работала в больнице по сокращенному графику. Он перевёлся из маленького отделения полиции на территории резервации, где служили пять человек, на новое место работы, получил повышение, став лейтенантом — одним из самых молодых в истории департамента полиции Ферндейла. А вскоре он перешёл в отдел расследований, в ту пору состоявший всего из двух человек.

Но всё же, хоть жизнь их складывалась удачно, а маленький сын был настоящим подарком судьбы, Алан постоянно пробивался через высокие стены депрессии, что окружала его многие годы. Порой, когда он становился молчалив, Пэтти знала: муж думает о том, что его угнетает. Он был героем. Сделал то, что должен был сделать. Конечно, то же самое угнетало и её. Но по-другому. Нередко она недоумевала, почему её муж, которому по долгу службы приходится сражаться с настоящими чудовищами, не в состоянии победить тех, что населяют его память.

Как это сделала она сама.

Рассортировав одежду мужа, Пэтти занялась его письменным столом. Сначала разобрала мелкие вещицы, которые знаменовали вехи в его личной жизни и карьере и имели значение только для их владельца. Черно-белая семейная фотография в рамке. На этом снимке, сделанном незнакомой женщиной в парке развлечений «Шесть флагов» в Южной Калифорнии, Полу семь лет. Он корчит рожицу, на голове — пиратская шляпа. Его родители молоды, радостно улыбаются в объектив старенького «Хассельблада» Пэтти. Перед тем, как напечатать фотографии, Пэтти внимательно рассматривала негативы, выбирая наиболее удачные кадры, ведь они должны были напоминать о том времени, которое, как она думала, возможно, никогда не наступит. Болезнь, перенесённая в подростковом возрасте, заставила Пэтти поверить, что у неё никогда не будет детей. Врач посоветовал ей зря не тревожиться и не оставлять попыток забеременеть.

Рождение Пола стало для них чудом.

Алан заверил её, что у них получится, что Бог не оставит их бездетными.

— Тем более тебя, Пэтти, — часто повторял он в те ранние годы их супружества. — Ты самая добрая, самая любящая женщина на свете. Он не лишит тебя возможности стать матерью.

Пэтти отставила фото в сторону. Оно было напечатано с большеформатного негатива, проявленного в её домашней лаборатории. Эту фотографию она, разумеется, сохранит. Хотя она не нужна ей в качестве напоминания. Пол — живое доказательство правоты её мужа. Невзирая на оплошности Бога, им с Аланом суждено было растить прекрасного сына.

Она опять зажмурилась, пытаясь побороть слезы. Наконец ей это удалось. Пэтти вытерла глаза, окинула взглядом стол и снова взялась за дело.

Ежедневник Алана с последними записями, сделанными зелёными чернилами. Кружка, подаренная ему двенадцатилетним Полом на Рождество. Мальчик слепил её на гончарном круге в дневном лагере в Блейне. Кружку она тоже сохранит. Пэтти пролистала бумаги мужа, которые уже однажды просмотрела вместе с полицией в то утро, когда он умер.

Все ненужные вещи она сложила в черный пластиковый пакет, туго затянула желтые завязки.

Эта комната служила кабинетом и детской. Дом был достаточно большой, что позволяло оставить здесь всё, как есть, и это прибранное, более организованное пространство превратится в музей, посвященный службе её мужа в рядах полиции. Лично ей никакая мастерская не требовалась. Искусствами и ремеслами она не увлекалась. Сейчас все её время занимали только мысли о том, как бы облегчить жизнь сыну. Общее горе они переносили по-разному.

Сама она всегда была готова к тому, что рано или поздно муж покончит с собой.

Пол, она знала, ни о чём не догадывался.

— Мама, как мы могли это допустить? — спросил Пол, когда она сообщила ему трагическую весть. Пол плакал навзрыд и никак не мог остановиться, слова вымолвить не мог, а мать пыталась утешить его.

— Все образуется, родной, — твердо сказала Пэтти. — Твоего отца депрессии мучили ещё до твоего рождения. Самоубийство — это трагедия, и наверняка никто не скажет, что вынуждает человека свести счеты с жизнью.

* * *

На следующий день, в субботу, страдая от похмелья, Пол Шарп закапал в глаза «Визин» и поехал в департамент полиции Ферндейла, чтобы забрать вещи отца. Накануне вечером он созвонился с Линдси, предупредил о своём визите.

— Я собрала кое-что для тебя, — сообщила она, заводя его в кабинет отца.

Пол взял с собой из дома прозрачную пластиковую сумку. Линдси на время оставила его одного в кабинете, не хотела вторгаться в чужое личное пространство. Пол молча укладывал то, что Линдси приготовила для него, и прочие безделушки, лежавшие на столе и в выдвижных ящиках, в том числе приз за победу в прошлогоднем чемпионате по софтболу. Его отец был тренером, а не полевым игроком. На мяче расписались все члены команды.

— Папки я не трогал, — сказал Пол Линдси, когда та вернулась и он заметил, как она задержала на них взгляд. — Хотите, чтобы я всё забрал?

— Ой нет, дело не в этом. — Она отступила на шаг. — Просто я очень расстроена из-за твоего отца. Мне его ужасно не хватает.

— Мне тоже. Отец был для меня опорой. Поддерживал меня во всех моих начинаниях.

— Он очень сильно тебя любил. Да ты и сам это знаешь. Именно поэтому я в растерянности: не могу понять, почему он решил покончить с собой. Да, бывало, что твой отец «хандрил», как он выражался, но все равно в основе своей, по крайней мере, в моем представлении, он был оптимистом.

— Бывает, люди устают от жизни. Или ломаются. Возможно, отец был оптимистом в том, что касалось его работы. Он ведь в любое дело вгрызался, как пёс в кость.

— И это истинная правда, Пол.

— Хотел спросить. Как продвигается расследование убийства у водопада Мейпл? Отец сейчас бы рыл и рыл.

— Жаль, что его нет с нами, — сказала Линдси. — Расследование продвигается. Но по мере продвижения появляются новые направления расследования.

— А вообще что там делала эта девушка?

— Её там выбросили, — ответила Линдси.

— То есть это не место преступления?

— Нет, насколько мы можем судить. Одежды нет. Следов борьбы тоже.

— Отец говорил, такие случаи самые сложные. Когда место преступления неизвестно. За ужином он рассматривал разные сценарии. Маме это не нравилось. А я слушал с интересом. Даже в детстве. Он называл меня своим напарником. Маленьким детективом.

Глава 34

Линдси сдержала слово и вечером заехала к Пэтти. Вдвоем они расположились в уютной гостиной Шарпов, где стояли диван с обивкой из серого бархата и кожаное мягкое кресло, в котором, судя по всему, любил сидеть Алан. На спинке, где обычно покоилась его голова, даже осталась небольшая вмятина. Однако в комнате доминировал большой телевизор с пустым черным экраном. По словам Пэтти, Алан приобрел его за пару недель до самоубийства. Непонятно только, зачем было покупать телевизор, если он даже не удосужился его подключить. И как ему вообще пришла в голову мысль купить телевизор, если он находился в глубокой депрессии? Пэтти на этот счёт не дала объяснений.

— Мне было так тяжело, когда Пол сегодня приехал за личными вещами Алана, — произнесла Линдси.

— Дома я тоже разобрала его вещи. И знаешь, как-то сразу почувствовала себя ближе к Алану.

— Ну да, понимаю. Как Пол? Сильно переживает? — спросила Линдси.

— Винит себя. Я тоже себя виню.

Пэтти откупорила бутылку красного вина, поставила на стол сухарики из муки жернового помола и клинышек сыра бри. Ни хозяйка, ни гостья к ним не притронулись: не были голодны. Вино же — другое дело.

Потягивая его, они заполняли затяжные паузы в разговоре.

Не прошло и двадцати минут, а они уже пили по второму бокалу.

— Пэтти, ты как? Держишься? — спросила Линдси.

— Наверно, ужасно выгляжу, да? — отозвалась Пэтти. На ней были белые джинсы и желтый топ. Лицо без макияжа, только щеки немного подрумянены.

— Ты выглядишь чудесно, — тепло улыбнулась ей Линдси. — Могу я что-то сделать для вас?

Пэтти снова глотнула из бокала.

— Как ни стыдно это признавать, но я чувствую себя замечательно. Правда. Просто замечательно. Я знаю, что Алан в лучшем мире.

Линдси молча ждала. Хотела, чтобы Пэтти сама продолжила разговор.

— Все здесь напоминает о нём, — сказала та, обводя взглядом комнату.

— Мне тоже. Сегодня показалось, будто я увидела его на улице, но, разумеется, это был незнакомый человек столь же плотного телосложения.

— Иногда, — рассмеялась Пэтти, — мне кажется, что он со мной в одной комнате, и мне хочется что-то ему рассказать. И я рассказываю. Не вслух, но мысленно, в душе. — Она заметила, что у Линдси опустел бокал. — Подлить? Соседи принесли бутылку белого вина. Поначалу я подумала: чудны́е какие-то. Но потом поняла: они просто хотели меня поддержать.

Линдси накрыла ладонью бокал.

— Хватит. У меня был долгий день, а мне ещё нужно поработать.

— Как идет следствие по водопаду Мейпл? — полюбопытствовала Пэтти.

— Алана очень не хватает, — призналась Линдси. — Впрочем, это и без слов понятно. Но в практическом плане он сумел бы подтолкнуть меня в нужном направлении. В этом ему не было равных. Выслушал бы мои рассуждения, помог бы проанализировать информацию, обнажить суть. Он был потрясающий наставник.

— Линдси, ты можешь обсудить это дело со мной, — предложила Пэтти. — Вдруг я сумею помочь? Я прожила с ним в браке двадцать лет и прекрасно знаю, как у него работала голова.

— Да нет, сама справлюсь.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня.

Но Линдси хотела поговорить не о водопаде Мейпл. Неприятно было поднимать эту тему, но иначе она не могла.

— Пэтти, я должна спросить тебя про самоубийство Алана.

Та обратила на неё недоуменный взгляд.

— Ты расследуешь его гибель?

— Боже, нет, — отвечала Линдси. — Как я сказала на панихиде, я даже не догадывалась, что у него была сильная депрессия. Теперь чувствую себя полной идиоткой. Я обязана была заметить какие-то признаки. Обязана была вмешаться.

Глаза Пэтти затуманились, и секундой позже по её щекам покатились слезы.

— Линдси, невозможно знать всё о человеке. Я понимала, что он чем-то обеспокоен. Но такого исхода не предвидела.

— Простить себе не могу. Ну как я могла быть такой слепой?!

— Алан был сложный человек. Ты это знаешь. Да, он был общителен, это правда. — Пэтти потянулась за салфеткой. — Но при этом очень и очень скрытен. Тебя он любил, Линдси, и потому с тобой был весьма откровенен. Однако у него были свои секреты, в которые тебя он посвятить не мог.

— Наверно. Сама я, конечно, много рассказывала ему о себе. Опиралась на него. Нуждалась в нем как в друге и советчике.

— Понимаю. Да, понимаю. Ты должна хранить его образ в сердце, впитать его лучшие черты, для того, чтобы больше любить себя и других.

Хм, знакомая фраза.

— Алан был обстоятельный и добросовестный человек, — продолжала Линдси. — Когда я только пришла в полицию, он всегда в отчетах и протоколах делал закладки, отмечая самые важные места, чтобы я быстрее догоняла. Готовил прекрасные справочные материалы. Постоянно что-то печатал на нашем стареньком «Делле».

Пэтти испытующе взглянула на неё и допила второй бокал вина.

— Но, раз он имел привычку всё записывать, я подумала, что он не мог уйти из жизни, не оставив предсмертной записки, — добавила Линдси. — Мне казалось, он из тех людей, кто непременно объяснил бы нам, почему он так поступил.

— А никакой записки не было, Линдси. Поверь, я обыскала весь дом. Разумеется, оставь он записку, нам всем было бы гораздо легче. Но причины мы никогда не узнаем. Так что всем нам придется жить в неведении.

— Да, конечно, — вздохнула Линдси. — Есть мысли по поводу того, что его терзало? Если это, конечно, не что-то сугубо личное?

— Какое-то расследование, — пожала плечами Пэтти. — Ты ведь знаешь, что он каждое расследование принимал близко к сердцу. Такой уж был человек.

— Да.

Пэтти отнесла их пустые бокалы на кухню. Разговор был окончен. Линдси поняла, что ей пора уходить, оставить несчастную женщину в покое.

И все же у выхода, обнявшись с Пэтти, она не удержалась и спросила.

— А ты не догадываешься — какое?

— Что «какое»?

— Какое расследование его мучило? Может, тебе что-нибудь известно?

— Он не говорил. А я за двадцать лет супружества научилась не спрашивать. Один раз спросишь, потом так и будешь слушать про всякие ужасы, о которых предпочла бы не знать.

* * *

Проводив Линдси, Пэтти поставила бокалы в посудомоечную машину. Потом прошла в кабинет мужа и села за его стол.

Линдси хорошо знала Алана. Их связывали куда более тесные отношения, чем обычных сослуживцев. Они были почти как отец и дочь.

И Линдси не ошиблась.

Алан действительно оставил предсмертную записку.

Даже две.

Глава 35

В тот вечер соседская собака заливалась лаем, будто стояла насмерть, отражая натиск легиона опоссумов. Тявкала буквально на всё, обращая свой лай в сторону дома Линдси. Её хозяева, довольно приятные люди, клялись и божились, что им невдомёк, почему их нечистопородная мальтийская болонка донимает Линдси.

— Обычно она такая милашка, — утверждала соседка. — Иногда, бывает, разволнуется. Напрудит лужу. А вообще с ней никаких проблем.

То есть проблема во мне, что ли?

Линдси понимала, что бесполезно спорить с собачниками, особенно с хозяевами надоедливых «милашек».

Вместо этого она как бы невзначай показала плечевую кобуру.

Нет, нет, животных она сроду не убивала. Просто хотела намекнуть соседям, что она служит в полиции.

Будто это имело значение.

Увы, не имело. Собака продолжала брехать, как и прежде.

Чтобы не слышать ее тявканья, Линдси перешла вместе с ноутбуком в спальню и закрыла дверь. Этот дом не шел ни в какое сравнение с тем, что они с бывшем мужем построили у озера Уотком. А этот не мог похвастать ни красивыми видами из окон, ни аксессуарами из матового никеля. Зато это было ее собственное жилище. По переезде, распаковывая коробки со спальными принадлежностями, она нашла свое свадебное фото и сунула его под одеяла в нижнем ящике комода.

Фотография так и лежала там, напоминая ей о предательстве мужа.

По крайней мере, он зря старался.

Возлюбленная его бросила.

И теперь они оба были одиноки. Линдси невольно улыбнулась.

Она разделась, натянула ночную сорочку, поправила на постели подушки… и стала искать дополнительную информацию о Марни в «Ютубе». Линдси прекрасно понимала, что ею владеет одержимость, но предпочитала не думать о том, что подпитывает её нездоровый интерес — преданность работе или вызывающая тревогу растущая потребность узнать больше об этой женщине и её «миссии» в силу причин, не имеющих отношения ни к Саре Бейкер, ни к Калисте Салливан.

За многие годы поклонники Марни и каналы телевещания разместили в Интернете десятки видеоматериалов. Видеоролик, что в этот вечер привлек внимание Линдси, находился в самом конце списка результатов поиска, и в нем в главной роли фигурировал Рид Салливан. Видео выложила «Пчеломанка» — вероятно, одна из почитательниц Марни. Это была выдержка из передачи «После полудня на северо-западе» — ток-шоу, которое транслировалось на канале «KOMO-TV», сиэтлского партнера телекомпании Эй-би-си.

Тема того выпуска была обозначена как «жажда справедливости». В качестве приглашенных гостей выступили трое мужчин, которых ошибочно обвинили в совершении преступлений, но в конечном итоге признали невиновными. Сначала показали краткий фотообзор истории Рида — фотографии Калисты, сделанные, главным образом, самим Ридом в Калифорнии, и несколько её снимков того периода, когда она жила в Вашингтоне.

На одной из фотографий Калиста обнимала Марни Спеллман, подписавшую для неё книгу.

Ведущий: Рид Салливан, добро пожаловать в студию. Мы искренне рады, что вы согласились почтить нас своим присутствием. Вас, мягко говоря, пропустили через отжимочный пресс. Как вы и ваши сыновья чувствуете себя после всего этого?

Рид: Мы вернулись к нормальной жизни — и очень рады этому, — но в то же время мы понимаем, что преступник, убивший Калисту, не понес наказания, спокойно живет на свободе. Эта история изменила нас безвозвратно.

Ведущий: Разумеется. Есть какие-то подвижки в расследовании?

Рид: Нет. В эпоху последнего ледникового периода округ Уотком был изрезан ледниками. И работа системы правосудия продвигается со скоростью тех ледников. Эта система неспешно направляется к цели.

Ведущий: Да, но в вашем случае она все-таки достигла цели.

Рид: Верно. Правда, пока добиралась, разрушила мою жизнь. Если вы считаете, что это можно назвать «достигла цели», ваше право. В моем понимании «достичь цели» — это найти убийцу моей жены.

Ведущий: Простите. Понимаю. Конечно.

Рид: Спасибо. Немногие это понимают.

Ведущий: Я читал, что, по вашему мнению, к этому делу каким-то образом причастна Марни Спеллман.

Рид: Она пользуется огромным влиянием в округе. Больше мне нечего добавить.

Ведущий: Насколько я понимаю, Спеллман связывалась с вами после того, как вас освободили?

Рид: Мы вроде бы не собирались это обсуждать. Говорить о ней.

Ведущий: Но ведь люди хотят знать.

Рид: Она прислала мне открытку и в подарок — корзину со своей продукцией.

Ведущий: Несколько странный поступок. И что было в открытке?

Рид: Она написала: «Калиста навсегда останется в моём сердце».

Ведущий: Трогательное послание. Что вас насторожило? Вы сказали, что её жест ничего, кроме негодования, у вас не вызвал.

Рид: Вы не знаете Спеллман. У вас в голове не укладывается, что красивая женщина может быть опасна. Верно? В действительности, Спеллман — хищник. Её сочувствие — это сочувствие паука, а не ее хвалёных пчел. Она плетет паутину. Я уверен, ей известно, что произошло с Калистой. Она написала, что моя жена навсегда останется в её сердце — не как воспоминание или грёза, а как её собственность. Вот и делайте выводы, что за человек Марни Спеллман.

Ведущий: Что ж, Рид, вы, вне всякого сомнения, весьма откровенны. А теперь давайте прервемся на рекламу. По возвращении в студию мы продолжим разговор с Ридом.

Несмотря на обещание новых откровений от Рида, продолжения беседы с его участием не последовало. Видимо, как только пустили рекламу, он отцепил микрофон и покинул студию.

Муж Калисты больше ни слова не сказал об убийстве жены. Когда журналисты по телефону обращались к нему с просьбой дать интервью, он, по совету адвоката, отвечал, что на эту тему общаться не станет.

Рид молчал почти двадцать лет, до тех пор, пока молодая мамочка, гуляя с коляской у водопада Мейпл, не наткнулась на труп Сары Бейкер.

И тогда он позвонил Линдси.

Она выключила ноутбук и посмотрела на часы: поздно уже. Долгий рабочий день и визит к Пэтти оставили её без сил. Всё ещё перебирая в уме вопросы, пока не имевшие ответов, она наконец-то погрузилась в сон.

Глава 36

Слава — это своего рода сверкающий кокон.

Нет, смирительная рубашка.

Кляп.

Или одновременно и то и другое, и третье.

Дина Марлоу с бокалом вина в руке вышла к бассейну. Зачем она вообще строила бассейн? Ведь в штате Вашингтон климат такой, что в бассейне можно плавать в лучшем случае летом, а это всего три месяца. Даже два. Но причина, конечно, очевидна. Она построила бассейн, потому что отсутствие бассейна сообщало бы окружающим, что она — такая же, как все. Какая глупость. Полный идиотизм. Дина посмотрела на свое отражение в воде и отвернулась.

Она переехала в северный штат, чтобы стать более цельной личностью. Ее калифорнийские друзья считали, что она свихнулась, решив перебраться в такой район страны, где постоянно льет дождь и очень мало приличных ресторанов. Но она все равно уехала. Это давало ей ощущение превосходства: ведь друзья ее увязли в ложных представлениях о славе и низкопоклонстве и не стремились к просветлению.

Какая же она лгунья.

Всем врет.

И самой себе тоже.

Переезжая сюда, она не стремилась обрести что-то конкретное. Это было, скорее, отступление, вызванное насущной потребностью в самообновлении. О ней все реже писали в журналах, а ведь раньше ее фотографии публиковали на обложках. Ее слава в Голливуде стала угасать, а потом вдруг — чпок! — и исчезла. Конечно, так бывает сплошь и рядом. Очень немногим из ее современниц удалось перешагнуть из исполнительниц главных ролей в характерные актрисы. Не менее тяжел и переход от ребенка-кинозвезды во взрослые актрисы. Она-то знает. Ведь в ранней юности она была известной моделью и актрисой. Дина допила вино в бокале и вернулась в дом за бутылкой. В бутылке вина не осталось, но в чулане были еще коробки с вином.

* * *

Дина бродила по своему огромному дому, размышляя, на каком этапе она допустила неверный шаг в отношениях с Марни. Как так получилось, что их теплая привязанность переросла в безобразную вражду? После скандала на телевидении она всецело поддержала Марни. Они с ней сочувствовали друг другу из-за неудач в карьере. Дина отказалась от роли в кино, за которую другой актрисе впоследствии присудили «Золотой глобус». Марни столкнулась с неприятностями другого масштаба. Ведь ее никогда не сгоняли с пьедестала одной из красивейших актрис Америки — во всяком случае, в тот период.

Было время, Марни без устали ее поучала и наставляла. После неудачи с «Золотым глобусом» она настаивала, чтобы Дина продолжала сниматься.

— Отказ от этой роли — одна из величайших ошибок моей жизни, — говорила Дина.

— Ну оступилась, с кем не бывает, — успокаивала ее Марни, наливая им обоим по очередному бокалу вина. — Главное — ты выстояла. И видишь — ты сильна, как никогда.

Марни, конечно, преувеличивала, и Дина знала это. Ее карьера в кино оборвалась. Но кожа у нее была красивая, и она надеялась, почти всегда, что удача вновь повернется к ней лицом. Порой она в том была абсолютно уверена.

— Если я и сильна, — сказала Дина, начиная пьянеть, — то только благодаря тебе.

— Чепуха, — возразила Марни. — Благодаря себе. Я лишь слегка подтолкнула тебя. Истинная сила внутри тебя самой, Дина.

Потом настала очередь Марни. Дина снова выслушивала жалобы подруги и наставницы на то, как сурово с ней обошлись после той ее оплошности в телепрограмме «Магазин на диване».

— Люди в нашей стране разучились прощать, — говорила Марни. — Они живут во тьме и ищут самую крошечную щель, куда можно пролезть, чтобы причинить зло.

И, словно в подтверждение ее слов, зазвонил телефон, предвещая дурные новости. Марни взглянула на дисплей.

— Это мой агент. Надо ответить.

Она включила громкую связь. Дина отпила из бокала.

— Марни, пришел отказ от издательства «Фоксвуд».

— Какой еще отказ?

— Они не будут издавать «Неуёмное сердце».

— Как же так! Ну да, я оговорилась. Не так выразилась. То, что я сказала на телевидении… я же так не считаю. Ты это знаешь. И они это знают.

— Да, все верно, Марни. Мы все это знаем. Но ты скомпрометировала себя, а замять скандал не можешь, по крайней мере, сейчас.

— Я выступала на всех теле- и радиостанциях, которые давали мне эфир. Моя миссия — помогать людям, а не наносить им оскорбления. Думаю, все уже поняли это.

— Сожалею, Марни. Я знаю, что ты говорила от чистого сердца. Но это бизнес, и «Фоксвуд» не отступит. Оказывается, брат одного из старших редакторов — человек с особыми потребностями.

— Боже мой, — ответила Марни. — Всего одна ошибка.

— Да, знаю. Мне надо бежать на переговоры. Мой совет — заляг на дно. Пусть буря уляжется. Это все, что ты можешь сейчас сделать. И вот еще что: я ничего не обещаю. Но знай: я верю в тебя и в твои идеи. Не сомневаюсь: ты все это преодолеешь. Пока.

Телефон умолк.

Марни вздохнула и повернулась к Дине.

— У меня прям руки опускаются, Дина. И это ведь далеко не конец.

— Марни, ты еще поднимешься с колен. Я уверена. Мы обе еще заявим о себе.

* * *

Дине давно не предлагали ролей, она уже и не надеялась, что ей удастся дать новый старт своей заглохшей карьере в кино. Многое изменилось. В киноиндустрии, сделавшей ее знаменитой, произошли большие преобразования. Ее главные успехи были достигнуты в последние годы эпохи магии Голливуда. Тогда исполнительницу главной роли величали «первой леди». А теперь все были просто «актеры». Даже актрис не называли актрисами — куда более подходящее определение, по ее мнению, чем бесполое, безликое, блеклое слово «актер». Из офиса ее агента Дине сообщили, что одна из кинокомпаний серьезно заинтересована в том, чтобы она возобновила карьеру киноактрисы, но с одним условием.

С Сантьяго Филлипс Дина встретилась в ресторане «Крейвен» в Санта-Монике, где она любила бывать до переезда в штат Вашингтон.

Дина пришла первой, сидела за столиком на улице, наслаждаясь ветерком с океана.

Сантьяго — дочь ее агента — с недавних пор взяла на свое попечение некоторых клиентов отца. Предполагалось, что в будущем он передаст ей всю свою многочисленную и разнообразную «конюшню кинозвезд». Сантьяго было чуть больше двадцати лет. На встречу она явилась в блузке от «Версаче». Вряд ли подделка, рассудила Дина. Однако ткань вызывала у нее сомнения.

— Чудесная блузка, — сказала она, поднимаясь из-за стола, чтобы обнять девушку, а заодно пощупать блузку. Хм, Версаче ни за что не одобрил бы такую ткань. — А ты стала совсем взрослая, — добавила она. — Когда мы с тобой познакомились, ты только-только научилась ходить.

Сантьяго, с длинными накладными ресницами, в солнцезащитных очках в огромной белой оправе, больше походила на кинозвезду, чем Дина, которая все утро в отчаянии пыталась выбрать туалет и в итоге надела платье прямого кроя фирмы «Шанель». Она была почти уверена, что в этом наряде ее фотографировали только один раз.

— А вы не стареете, — промурлыкала Сантьяго, приспустив очки и снова поднимая их на переносицу.

— Не все так думают, — ответила Дина, ожидая, что Сантьяго возразит, повторно делая ей комплимент. Та воздержалась.

Официант принял заказ на напитки. При этом Сантьяго опять приспустила очки и смерила его взглядом. Видимо, внешность парня не произвела на нее впечатления, потому как она не сочла нужным ответить на его любезность.

— Я здесь впервые, — обратилась она к Дине. — Как вы отыскали этот ресторан?

В ее тоне проскользнуло презрение. Возможно, недовольство.

Дина подумала, что Сантьяго во многом похожа на свою мать. Та была амбициозной выскочкой из Де-Мойна, лезла по головам, делая карьеру. Сыграла в трех сериях «Всех моих детей»[25] до того, как подцепила своего первого мужа.

— Как мама поживает? — спросила Дина.

На мгновение Сантьяго выдавила из себя улыбку. А может, усмешку.

— Вы же знаете, какая она. Вечно в поисках чего-то нового.

«Или кого-то нового», подумала про себя Дина. Она допила джин с тоником и перешла к делу.

— У тебя есть для меня новости.

У Сантьяго зазвонил телефон.

— Да, есть, — чуть заметно кивнула Дине девушка, не отрывая глаз от телефона. — Минутку. Она поднялась из-за стола и направилась в тихое место, чтобы поговорить по телефону, затем обернулась и сказала:

— Если официант подойдет, закажите для меня, пожалуйста, салат «Цезарь». С креветками, только если они из океана.

— Конечно, — ответила Дина. Она заметила на улице фотографа и немного повернулась в его сторону, чтобы предоставить ему выгодный ракурс. О ней давно не писали в газетах, причем последняя публикация была негативной.

* * *

Сантьяго вернулась как раз тогда, когда принесли салаты. Она выглядела раздосадованной, возможно, сердитой. Выражение ее лица была непроницаемым, и точно определить ее настроение не представлялось возможным.

— Все нормально? — спросила Дина.

— Работа. Вы-то знаете, что это такое — и слава богу, — ведь вы — самый прожаренный и самый разумный клиент в нашей «конюшне».

Прожаренный. О стейке — в самый раз. А если так говорят о человеке, это значит — просто старый. И опять эта «конюшня».

— Да уж, — отозвалась Дина, все еще надеясь, что фотограф ее заметит. — Так что за роль?

— Сразу оговорюсь, — быстро произнесла Сантьяго, бросив на нее беспокойный взгляд. — Роль не главная.

Дина насадила на вилку океанскую креветку в своем салате.

— Это ничего, — ответила она. — У меня в Вашингтоне дел невпроворот, вряд ли я смогла бы найти время для большой роли.

Она искусно скрыла от Сантьяго охватившее ее разочарование. Не в ее правилах показывать кому бы то ни было, тем более этой девчонке, что она сражена и пала духом. Не доставит она ей такого удовольствия.

— Мы возобновляем производство сериала «Сеть»[26]. Знаете такой?

— Да, — ответила Дина, хотя на самом деле слышала о нем впервые.

— Вы им, конечно, очень нравитесь. Они считают, что вы будете великолепны в этой роли. Возможно, ее даже сделают более объемной, если рейтинги будут высокие.

— Звучит интригующе, — просияла Дина.

Сантьяго жестом попросила принести еще газированной воды, и ничем не примечательный официант поспешил к ней с новым бокалом.

— Так что за роль? — поинтересовалась Дина.

Прежде чем ответить, Сантьяго провела языком по зубам, проверяя, не остались ли на них кусочки «римского» салата.

Тянет время.

Жди.

Так, сейчас…

— Дина, роль очень интересная, — ответила Сантьяго после проверки чистоты зубов. — Вас прочат на роль диспетчера, Кей Ли.

— Это роль основного состава на весь сериал? — уточнила Дина, даже глазом не моргнув.

— Почти в каждой серии Кей Ли будет направлять главных действующих лиц — актеры еще не определены — на место преступления.

Неблагодарная роль, которая может привлечь разве что начинающую актрису.

— Даже не знаю, — наконец проронила она.

— Что значит «не знаю»? Это же возможность снова появиться на экране, пусть и в небольшой роли.

— Послушай, я благодарна за предложение. Но я не уверена.

И тут произошло то, чего следовало ожидать. Как говорится, упала и вторая туфелька.

Должно быть, подделка под фирму Джимми Чу[27].

— Простите, Дина, — сказала Сантьяго, снова приспустив свои очки. — Вашу кандидатуру пока лишь рассматривают. Вам необходимо пройти пробы. Завтра. В них, кроме вас, будут участвовать еще двое — актриса, что снималась в сериале «Трое — это уже компания»[28], и еще одна — из какой-то другой старой, ну то есть классической, телепрограммы.

Дине стало противно. Она почувствовала себя выхолощенной. Ее отбраковали, как хлам. Прикусив губу, она бодрым голосом ответила:

— Я очень заинтересована. Даже взволнована. Сообщи инфу, когда узнаешь.

Неужели она и впрямь употребила «инфу»?

Сантьяго оплатила счет черной картой «Америкэн экспресс».

Дина вернулась в свое любимое бунгало в «Шато Мармон», расположенное рядом с тем, в котором много лет назад, когда она еще пользовалась известностью, умер от передозировки Джон Белуши[29]. В тот день она находилась в гостинице. Дина очень переживала из-за смерти Джона, сочувствовала его родным и поклонникам. Буквально за день до этого она видела его в ресторане «Поло лаундж». Он был весел, смеялся, развлекал окруживших его прихлебателей.

А те были словно вампиры.

Высасывали из него жизненные силы.

До последней капли.

Закрывшись в своем номере, Дина лила слезы в подушку. Тушь с ресниц оставляла на шелковистом постельном белье черные следы, похожие на стаю летучих мышей. Наплакавшись, она взяла из минибара джин, навела себе сухой мартини комнатной температуры. Без оливок. Без каких-либо других добавок. Бутылочки из-под джина «Танкерей» она составляла в ряд. Их число выросло до четырех.

Ну хорошо, хорошо, до пяти.

* * *

Сантьяго прислала ей на телефон сообщение, что она не сможет присутствовать на прослушивании, как планировала: у нее возникли неотложные дела. Дину эту вполне устраивало. Вообще-то, так даже лучше, рассудила она. В два часа дня за ней заедет машина и отвезет ее на киностудию «Парамаунт», где и будут проходить съемки сериала, если его решат снимать в качестве замены другого шоу в середине сезона. Дина надела черные брюки «палаццо» и блузку фирмы «Марк Джекобс» кремового цвета. Просто, элегантно. Доказывать ей, конечно, нечего. Но, учитывая, что она пробуется на роль диспетчера полиции по имени Кей Ли, наряд в стиле «просто и элегантно» будет в самый раз.

У поста охраны Дину встретила ассистент режиссера по имени Инга, которой было поручено провести ее на площадку для кинопроб. Инга протянула ей руку, и в красивых карих глазах девушки не сверкнул блеск узнавания. Молодая, конечно, что с нее взять. Очень, очень молодая. Дине всегда нравилось, когда ей говорили, что она великолепно сыграла ту или иную роль. Особенно если речь шла о большом кино, а не о телевидении. Дина относилась к той возрастной группе актеров, которые считали, что телевидение — это нечто вроде санатория для стареющих увядающих актеров и актрис, утративших сексуальную привлекательность, — тех, что начали сниматься примерно в то же время, что и она сама.

Инга представила Дину трем мужчинам и одной женщине, сидевшим за столом, который был почти не виден из-под страниц со сценарием, чашек из «Старбакса» и фантиков от шоколадок «Твикс».

Через полчаса пробы завершились.

Сантьяго позвонила, когда Дина уже возвращалась со студии в лимузине.

— Вы им очень понравились!

— Я произнесла всего четыре реплики.

— Ну и как вам?

— Не знаю. Ты про роль или о пробах?

— Про то, и другое.

— Пробы прошли нормально. А роль так себе. Мне там нечего делать.

— Я так рада, что вы это сказали.

У Дины внутри все замерло.

— Это почему?

— Кажется, они решили пригласить другую актрису.

— Вот как.

— Только что мне сообщили. Ничего, будут другие роли. Более интересные и значительные. У вас еще будет возможность проявить актерское мастерство.

— Конечно.

— Может, вам стоит книгу написать или что-то такое?

— Может быть.

Дина завершила разговор и попросила водителя проехать мимо ее прежнего дома в Бель-Эйре. Она смотрела, как за окном одна за другой проплывают пальмы, и ей казалось, что они трещат, как трещали, задевая спицы, игральные карты, которые они с братом крепили прищепками на крылья своих велосипедов. Дину охватила острая ностальгия. Все, чего она желала в подростковом возрасте, прошло или никогда не существовало. Тогда она думала, что стать кинозвездой — это несбыточная мечта, но потом благодаря упорному труду и симпатичной внешности она сумела прославиться как актриса. Дина так и не знала, что здесь сыграло главную роль: ее отношение к работе или красота, которой наделила ее природа.

Она и сейчас выглядела замечательно и по-прежнему готова была напряженно трудиться, но корабль уже уплыл. Точнее, пошел ко дну.

Водитель остановился перед длинным розовым особняком, в котором она когда-то жила. Дина опустила стекло и снова задумалась, не совершила ли она ошибку, последовав за Марни Спеллман. Неужели она отказалась от всего, о чем мечтала, ради чего-то, что всегда будет оставаться недостижимым?

Слава, превосходство.

Это все, что ей нужно.

* * *

Дина включила пар и скинула с себя бледно-розовый халат. Вообще-то этот цвет ей не нравился. Его ей навязал костюмер первого фильма, в котором она снималась, заявив, что этот цвет будет ее визитной карточкой. С тех пор она одевалась в розовое, хотя была уверена, что в нарядах «чуть менее красного, чем гвоздика» оттенка выглядит блеклой. Из душевой кабинки валил пар, а Дина стояла и рассматривала свое тело. В борьбе со старением она перепробовала все известные средства. Сделала столько подтяжек, что признаться страшно, даже самой себе. В принципе, больше никаких способов не осталось. Она постарела. Старая стала. Какие теперь роли? Разве что бабулек играть, и то если повезет. Ну или, может, время от времени яркие эпизодические роли, которые, бывает, предлагают известным актерам прошлых лет. А зрители, удобно устроившись в своих гостиных, будут жадно рассматривать ее, выискивая изъяны. Она сыграла сама с собой злую шутку. В борьбе со старостью победить невозможно. Наблюдая, как пар заполняет ванную и зеркало постепенно запотевает, Дина думала о том, не перестаралась ли она в этой борьбе. Не лучше ли было бы в какой-то момент уступить?

Ее последняя беседа с Марни, состоявшаяся в Белвью, в доме одного из ее приверженцев — миллионера из «Майкрософт», — несколько смутила Дину.

— Порой женщины бывают такие язвы, — сказала Марни, возвращаясь от барной стойки.

Дина предпочла бы не реагировать. Пропустить эту реплику мимо ушей. Продемонстрировать полнейшее хладнокровие.

— Ты это о чем?

Марни протянула Дине ее бокал.

— Ерунда. Не бери в голову.

Это была хитрость. Один из способов приоткрыть крышку ящика зависти, чтобы зависть понемногу сочилась в комнату красивых и богатых людей. Тонкая струйка мерзкой подлости, которую может различить только тот, кому она предназначена.

Из них двоих более умной и привлекательной была Марни. Дина была в этом убеждена и знала, что Марни тоже так считает. Где бы они с Марни вдвоем ни оказывались, Дине всегда доставалась роль второго плана, что ее немало раздражало.

— Просто…

Марни все же решила объяснить.

— Что? — спросила Дина.

Марни надолго приникла к своему бокалу, размазав помаду на губах.

— На мой взгляд, ты здесь самая красивая женщина, — ответила она. — И хватит об этом.

Дина ни словом не обмолвилась о размазанной помаде. Позволила ближайшей подруге расхаживать среди гостей с лицом, как у клоуна.

Прежде чем встать под душ, Дина заперла дверь ванной на замок. Старая привычка. Осталась с тех пор, когда за ней приезжал помощник режиссера по отбору актеров, чтобы отвезти на съемки, или когда мать искала ее, чтобы сообщить о приглашении на кинопробы.

Дина опустилась на мраморную скамеечку и расплакалась. Слезы смешивались с обволакивавшими ее клубами горячего пара. Она завопила, без слов, как раненый зверь, выплескивая всю боль, что причиняли ей окружающие.

В присутствии Марни и других членов «Улья» Дина отлично играла свою роль. Представлялась уравновешенной, сдержанной особой, которая четко знает, что ей нужно в жизни. Но все это была видимость.

В сущности, всё в ней была ложь. И внешность, и якобы некий особый интеллект — любознательность, пытливый ум. А как она принимала советы и поучения, как поддерживала мысль о том, что самореализация не имеет границ! Какое притворство. На самом деле она была такой же одномерной, как пачка фотографий для автографов. Все это время она боялась, что ее разоблачат, как мошенницу. Она знала, что не так хороша, как Гленн, Мерил, Хелен.

В ванной клубился пар. Дина нащупала бритву. Правду ли говорят, что человек не чувствует боли, когда совершает самоубийство, находясь в горячей воде? И если не смотреть, как кровь стекает в слив, вообще не поймешь, что происходит? Глаза закрыты. Шумит вода. Жизнь угасает, уносится вместе с водой в канализацию. Это уж точно лучше, чем отравиться таблетками. Дина не хотела, чтобы криминалисты фотографировали ее труп, лежащий в лужах рвотной массы. Не хотела умирать на унитазе. Не хватало еще, чтобы потом всю ее жизнь суммировали одной хлесткой фразой.

Держа бритву кончиками пальцев, она старалась расслабиться. Пристально рассматривала свои запястья. Наверно, на всем ее теле только они никогда не подвергались пластическим операциям. Кожа на них была гладкая, как нетронутая снежная равнина. Тут ей пришло в голову, что те, кто обнаружат ее труп, сразу увидят характерные шрамы от вживления грудных имплантов. Грудь не была ее визитной карточкой, как у некоторых актрис. Она решилась увеличить грудь лишь для того, чтобы наряды не висели на ней. Люди узнают, что ее уверенность в себе была напускной, а ее проповеди о природной красоте — красоте пчел — сплошной обман.

Из глубины ее существа вырвался крик — жалобный, гортанный бессловесный вопль. Неизбывная мука, выходящая, словно воздух из проколотого шарика. Бритва упала на сток, ее розовая пластмассовая ручка бешено закрутилась вокруг своей оси, словно обезумевшая минутная стрелка.

Нет, не хватает ей смелости. Она не способна даже красиво уйти со сцены жизни.

* * *

Да, Марни ее использовала. Но и она использовала Марни. Казалось бы, они должны быть квиты, но почему-то соотношение сил между ними всегда склонялось в пользу Спеллман.

Во время ее последнего приезда на ферму они высказали друг другу все, что думают.

В тот день Марни находилась в приподнятом настроении. У нее состоялись переговоры с ее дистрибьютором в Европе, речь шла о самом масштабном за все время выпуске новой продукции на рынок.

— По всему миру, — подчеркнула Марни. — Вот уж воистину. Я выхожу на мировой уровень.

В том, как Марни это произнесла, чувствовался некий подвох.

— Я знаю, как это бывает, — ответила Дина, не удержавшись от того, чтобы чуть сбить с нее спесь.

— Это не то же самое, Дина. Ты торговала своей внешностью. А я продаю женщинам власть, возможность выбора.

Дина редко спорила с Марни, но сейчас возразила:

— Ты продаешь обещания в баночках.

Взгляд Марни на мгновение вспыхнул, но выражение лица оставалось бесстрастным.

— Ух ты, неужели кто-то действительно это сказал?

— Не кто-то, Марни. Я. Да и все так говорят.

— Сколько же в тебе дерьма, Дина.

Дина недоуменно взглянула на нее. Такое выражение обычно принимало ее лицо в телепередачах, когда она хотела изобразить удивление.

— Вот как? Ты внушаешь женщинам, что только красота позволит им добиться желаемого. Старая песня. Мужчины внушают нам то же самое с тех пор, как на свете появились мужчины и женщины.

— Ты знаешь, Дина, что дело совсем не в этом, — отмахнулась от ее доводов Марни. — Или должна бы уже это усвоить, но, очевидно, только и делаешь, что смотришься в зеркало. Да. Ты сейчас говоришь о себе, Дина. Ты — горячая поклонница себя самой, вот что.

Они не кричали друг на друга, говорили спокойно, но каждая фраза звучала так, словно вся состояла из заглавных букв.

— Возможно, — ответила Дина, не желая отступать. — Ты погубила мою карьеру и выставила меня идиоткой, заставив пробоваться на дурацкую роль в скучнейшем сериале «Сеть».

Эмоции буквально сочились из каждого ее слова.

Марни, напротив, сохраняла невозмутимость.

— Я хотела, чтобы ты преуспела, — сказала она.

— Ты желала моего провала! Тобой владеет неутолимая жажда царствовать, и ты ни за что никому не позволишь стать выше себя.

— Дина, ты должна посмотреть правде в глаза. Было время, когда ты была популярной. Но ничто не вечно. Пора с этим смириться.

— Ты меня использовала, Марни.

Марни закрыла глаза руками, досадливо качая головой.

— Опять? Ты серьезно? Почему ты повторяешь это всякий раз, когда злишься? Или пьяна?

— Я сейчас не пью, — парировала Дина.

— Что ж, ладно, — не отступала Марни. — Давай покончим с этим, раз и навсегда. И не будем больше возвращаться к этому разговору. Тебе необходимо трезво взглянуть на вещи. Голливуд для тебя в прошлом. Здесь ты еще могла бы чего-то достичь… хотя, может, и нет. Честно говоря, я в этом не уверена. Ты своим отношением меня достала.

Дина слушала ее молча. Как слушала маму, которая говорила, что ей надо похудеть. Как слушала своего агента, который заставил ее сделать две операции по увеличению груди, так как первая операция не произвела ошеломляющего впечатления, а это, по мнению агента, было необходимо, чтобы получать более серьезные роли.

Она пыталась бороться, пыталась противостоять нападкам Марни. Но нужные слова не шли на ум. Она знала, что Марни поднимается все выше в своем звездном могуществе, а она сама — всего лишь угасающий уголек.

— О, — произнесла Марни. — Похоже, мы больше не будем возвращаться к этому разговору.

Дина безмолвствовала.

— Вот и прекрасно, — продолжала Марни. — Сейчас ты здесь. И у нас много работы. Так что не отлынивай, выполняй свою часть обязанностей.

* * *

И вот, девять лет спустя, в своем прекрасном пустом доме Дина усилием воли (используя свой многолетний опыт) пыталась изгнать эти воспоминания. С бокалом вина она вышла к бассейну. Дина прекрасно сознавала свое положение. Никогда больше не обретет она славу и популярность, какими обладала в молодости. Если о ней и вспомнят, то лишь в связи с Марни Спеллман.

Надежная подруга.

Наперсница.

Советница.

Допивая вино, она слабо улыбнулась.

Ни то, ни другое, ни третье.

Она ненавидела Марни Спеллман так же сильно, как любила ее.

Некоторые считали, что они с ней словно сестры. Другие видели в их отношениях нечто большее. Дина знала, что она старше Марни, — хоть и солгала о своем возрасте в Википедии, — но рядом с ней всегда чувствовала себя на положении подчиненной. Марни была в полной мере состоявшимся человеком, управлявшим своим телом, сознанием и карьерой. Сильная целеустремленная женщина. А жизнь Дины определяли другие. Почти всегда это были мужчины. И почти все хотели просто использовать ее.

Дина снова отправилась бродить по своему огромному дому. Вернулась на кухню, поставила пустой бокал и, взяв из холодильника бутылку воды, пошла через большой холл в кабинет. Из глубины шкафа она достала альбом газетных вырезок, которые ее мать начала собирать, когда Дина делала первые шаги в кино. Помнится, мама говорила ей, что в юном возрасте она обожала работу манекенщицы. Обожала эту работу. Жила ради нее. Дину это приводило в замешательство. Что ж там обожать? Ей это ничуть не нравилось. Но она видела, что для матери это много значило.

Пожелтевшие вырезки в альбоме крепились к страницам целлофановой лентой, которая стала хрупкой и ломкой от времени. Вот ее фотография в двухлетнем возрасте — из рекламы стирального порошка «Белоснежка». Дина потрогала загнувшиеся края своей фотографии в роли Фионы в мюзикле «Бригадун»[30]. Стала листать дальше. Страницу за страницей. Из настоящего в прошлое и обратно.

Потом снова вернулась к фотографии из мюзикла «Бригадун». На ней глаза Дины излучали магнетизм, а сама черно-белая фотография выглядела, словно лист железа.

На одном из семинаров на ферме Спеллман Марни рассказала историю, связанную с этой фотографией. Рассказала историю Дины, словно все это произошло с ней самой. Она нередко обращалась к эпизодам из своего трагического таинственного прошлого, чтобы разговорить своих последователей или заставить их делать пожертвования, особенно если эти люди владели чем-то ценным, что ей, возможно, могло пригодиться.

За время, прошедшее с того турне, в ходе которого Марни вынуждена была извиняться за свои некорректные слова, сказанные на телевидении, она давно уже возместила нанесенный репутации ущерб. Во многих смыслах можно сказать, что те, кто восхищался Марни, стали любить ее еще больше, уважали ее за откровенность. Ну а те, кто не верил ни одному ее слову, Марни не волновали. На них ведь все равно не заработаешь.

— Я так испугалась, просто лишилась сил и не сопротивлялась: пусть будет что будет, — рассказывала Марни в тот вечер. — Это был церковный сторож. Он мне нравился. Он всем нравился. Он попросил меня помочь с какой-то аппаратурой, а мы как раз репетировали одну программу, и у нас был перерыв. Я с радостью согласилась. Одно незначительное пустячное решение. Но оно изменило меня. И я поклялась, что больше никогда, никогда не позволю мужчине себя обмануть. Теперь мы поменялись ролями.

Дина никогда не упрекала Марни за то, что та присвоила рассказ из ее жизни. Она даже никому не упомянула об этом. Но для нее это стало еще одним уроком: женщина, которая строила из себя поборницу высоких моральных принципов, на самом деле была обычной лгуньей.

И воровкой!

Дина закрыла фотоальбом.

И впервые задумалась — как именно Марни расправилась с Сарой Бейкер?

Глава 37

4 сентября 2019 г., среда

Ферндейл, штат Вашингтон

Алан Шарп сидел в гостиной. В новостях по каналу кабельного телевидения рассказывали о каком-то ужасном событии. Он не слушал. Ни на чём не мог сосредоточиться. Мысли уносили его — нет, погружали — в воспоминания о том, что случилось на острове Ламми много лет назад. В воспоминания, которые всколыхнула девушка его сына Пола. Тот лишь недавно начал встречаться с ней.

Днём раньше она явилась к нему в кабинет и сказала, что работает над статьёй об одном нераскрытом убийстве. Красивая, умная девушка. И пытливая.

— Об убийстве Калисты Салливан, — уточнила она.

— Так, так, — задумался Алан. — Что-то знакомое.

Сара предложила, чтобы они продолжили разговор за закрытыми дверями.

— Да, хорошо, — согласился Алан.

Снова сев, он сцепил на столе руки, но безмолвствовал.

— Вы как будто пытаетесь вспомнить, — заметила Сара, стараясь демонстрировать невозмутимость. — Это случилось давно. На острове Ламми был найден труп вскоре после того, как вы перевелись из тамошнего отделения по делам индейцев.

Алан по-прежнему молчал. Он думал, что они с Пэтти свободны от прошлого. Что тень прошлого никогда не накроет их, не разрушит ту жизнь, что они создали для себя.

Что прошлое никогда не будет их преследовать.

— Да, припоминаю. Мужа оправдали. Убийцу так и не нашли.

— И ребенка тоже.

— Какого ребенка?

— Того, что она родила в ту ночь, когда её убили.

— Впервые слышу. В газетах об этом не писали.

— Нет, не писали. Но те, кто с ней работал, думали, что она, возможно, была беременна, хотя с уверенностью этого никто сказать не мог. Они у неё не спрашивали. Она общалась в основном с ближним кругом Марни Спеллман. А за три месяца до гибели бросила работу. Сказала, что улаживает какие-то вопросы с бывшим мужем.

— Я уже говорил: мне о том ничего не известно.

— Я надеялась, что вы поможете мне разобраться.

— Я был самым молодым полицейским в отделении на острове. Расследованием не занимался.

— Знаю. Я говорю не о том, чем занимались вы. Я говорю о вашей жене. Согласно моим источникам, в ту ночь, когда погибла Калиста Салливан, ваша жена находилась на ферме.

Алан откинулся в кресле.

Дыши ровно.

Не выказывай признаков беспокойства.

— Не исключено, — отвечал он. — Пэтти иногда работала там по выходным. Может, и в те выходные тоже. Я точно не помню.

За годы службы в полиции Алан провел сотни допросов. Эта молодая женщина использовала один из его собственных приемов. Она сбросила бомбу и каким-то чудом удерживала её в воздухе. Не угроза, но сочетание слов, от которых исходила угроза.

— Слушай, давай поговорим в другой раз, — предложил Алан. — Я хочу помочь тебе со статьёй, но через десять минут мне выступать в ротарианском клубе.

Это была ложь. Да еще и неубедительная.

— Ладно, — сказала она. — Не стану вас задерживать. Мой дядя тоже состоял в ротарианском клубе, и я знаю, что его заседания пропускать нельзя.

Голос Сары полнился сарказмом, который она даже не пыталась скрыть.

Алан поднялся с кресла и взглянул на календарь с фотографиями изделий салишских[31] ткачей.

— Давай встретимся, скажем, через неделю?

— Прекрасно, — согласилась Сара. — Я пока ещё свожу воедино имеющуюся информацию. Может, к тому времени буду знать больше.

Она уже всё знает, подумал Алан. Или почти всё. Просто пытается прощупать, не было ли других участников тех событий.

— Да, и последний вопрос, — сказала Сара, собираясь уходить. — Вы когда-нибудь слышали о так называемом «Улье», куда входила небольшая группа женщин, наиболее приближенных к Марни Спеллман?

— Да вроде нет, — ответил Алан.

Ещё одна ложь.

Глава 38

Май 1999 г.

Остров Ламми, штат Вашингтон

О нарядах Марни слагали легенды. Когда она находилась на пике популярности, обрюзгший говорливый телеведущий Робин Лич посвятил её гардеробу одну из своих передач. Даже Дина завидовала её коллекции туалетов от известных модельеров, которые все были развешаны лицом, а не напиханы всмятку, подобно плиссированным творениям Донны Каран. Марни любила пчел, но страстью её была одежда.

Первый раз Марни и Дина вступили в интимную близость именно в гардеробной, под кремовыми подолами в секции «Шанель». Это произошло неожиданно. Как-то само собой. Прежде у Дины никогда не было сексуальных отношений с женщинами, хотя однажды она почти уступила одной — голливудскому режиссеру по подбору актеров, которая брала беззащитных девушек «под свое крылышко». Дина пыталась заполучить роль в одном из телесериалов, снимавшихся в Бостоне. Это всё, что ей было известно о нём. Режиссер по подбору актеров была лет на тридцать старше неё. Жила она в районе Студио-Сити, где у себя в квартире обычно и оценивала девушек, обращаясь к ним с отрепетированной речью:

— У тебя потрясающие скулы. Но ты должна показать всё остальное. Прости. Я знаю. Но это происходит именно так, дорогая. Я хочу то, что есть у тебя. Ты даешь и получаешь роль.

Когда актерская популярность Дины пошла на спад, она, стремясь привлечь интерес к своей персоне с помощью средств массовой информации, рассказала эту историю в телешоу «Доступ в Голливуд».

— Я просто хочу, чтобы все знали: на свете куда больше хищников, чем можно себе вообразить. Они бывают внешне прекрасны. Или безобразны. В основном это мужчины. В моем случае хищником оказалась женщина.

Ведущая поинтересовалась, как далеко «хищница» зашла в своих притязаниях.

— Ограничилась назойливыми прикосновениями, которые привели меня в смятение и вызвали чувство неловкости.

Ведущая попыталась приподнять брови, над которыми поработал косметолог.

— И только?

— Да, — подтвердила Дина, неубедительно глядя на неё.

Разумеется, одними только прикосновениями дело не ограничилось. Дине отнюдь не хотелось признаваться, что она выполняла все требования и пожелания режиссера, а после ревела, потому как никогда еще не чувствовала себя столь униженной и глупой, никогда ей ещё не было так стыдно. И задавалась вопросом: неужели она бисексуалка? Хотя знала, что отдает предпочтение мужчинам. Тень не менее близость с Марни — любая: духовная, эмоциональная, даже сексуальная — приводила её в небывалый восторг. На людях она держалась величественно, как и подобает знаменитости. Дома, с Марни, находилась на положении подчиненной. Во всем ей уступала, соглашалась на любую её прихоть.

Дина всегда вела дневник, особенно в турбулентные периоды жизни. Ей не с кем было поговорить о том, что её волнует, и потому она изливала душу самой себе. Марни, разумеется, часто упоминалась на страницах дневника, в котором Дина пыталась анализировать свою жизнь. Свои чувства. Свое неослабевающее влечение к Марни, свою одержимость ею, в чем Дина себе неизменно признавалась после нескольких бокалов вина.

Она открыла свою последнюю запись в кожаном блокноте, который, как она сказала матери, ей подарила Кейт Хепберн.

Ложь, конечно.

Актерское ремесло — это ложь.

Потягивая вино, она принялась читать:

«Мне никак не удается в этом разобраться. Как я ни стараюсь. А я много думаю об этом. Пытаюсь осознать мысль, что я любила эту женщину больше всего на свете. Но ведь я её не любила. Здесь было что-то другое.

И что же? Нас связывали дружба, общая цель. Мы стремились сделать мир лучше. Разве нет? Да, есть в ней что-то такое… что выносит её за рамки обычного человека… Она почти как божество.

Скажете, бред сумасшедшей? Не спорю. Но именно такое чувство временами посещало меня.

Мне жаль, что всё обернулось не лучшим образом. Для нас всех. Я любила её. Она была особенной. И эту истину весь остальной мир будет вынужден принять, если обо мне когда-нибудь вспомнят. (Маловероятно!)

Я была ей полезна. И меня это радовало.

Я стала неотъемлемым атрибутом фермы Спеллман и как знаменитость обеспечивала Марни внимание широкой публики, какое самостоятельно ей трудно было бы к себе привлечь. По крайней мере, на первых порах. Её нельзя недооценивать!

Меня это ничуть не коробило. Напротив, очень даже устраивало. То было волнующее время, и, бывало, я задумывалась — со страхом, — что оно когда-нибудь пройдет.

Как оказалось, прошло оно довольно скоро. Ирония судьбы. Наше с Марни взаимное влечение возбуждало ревность у других членов „Улья“. Они даже не удосуживались это скрывать, во всяком случае, в своем кругу. Особенно враждебно со мной держалась Хизер. До моего появления она была любимицей их наставницы, их гуру.

Ревность, как выясняется, могучая движущая сила. Марни и без их помощи очень скоро потеряла бы ко мне интерес, тем более что моя звезда неуклонно закатывалась. Однако мои подруги по „Улью“, безусловно, поспособствовали ускорению этого процесса. Одно меня утешает: они недолго праздновали победу после моего ухода».

Глава 39

В домашней библиотеке Греты Свенсен имелась книга «Неуёмное сердце» с автографом Марни. Она уже много лет была свободна от «мира Марни», и вдруг внезапно, сама того не сознавая, снова оказалась в том месте и в то время, которые, она думала, навсегда канули в вечность. О том, что она тогда совершила, никто не мог бы узнать. А детектив Джекман? Достаточно ли глубоко она копает? Сумеет ли установить, какие тайны связывают всех членов «Улья»? Грета взяла книгу и пошла к письменному столу. Это был антикварный предмет мебели XVII века, который она смогла позволить себе благодаря соглашению, заключенному с Марни.

Пообещала молчать о том, чем они занимались на ферме Спеллман, в обмен на полмиллиона долларов.

Марни была недовольна, назвала её требование вымогательством, но Грета так не считала. На её взгляд, это была вполне разумная цена за молчание.

Справедливая цена.

Грета села за стол и принялась листать пожелтевшие страницы. Взгляд упал на один отрывок, и она стала читать про себя.

«На смертном одре отец сообщил, что мне отойдет ферма Спеллман наряду со значительной суммой денег. О Кейси он тоже позаботился: на его имя в доверительное управление был помещен солидный денежный капитал, и наличные ему полагались при условии, что он сумеет воздерживаться от алкоголя на протяжении определенного периода времени. Меня, разумеется, это устраивало. Я часто размышляла о брате, молилась в надежде, что он найдет путь к выздоровлению. А до тех пор я намеревалась жить „в режиме Марни“, как выражались мои первые работницы. Передо мной стояла высокая цель: моя косметика на основе пчелиных продуктов будет питать души миллионов людей.

Моя философия „от внешнего к внутреннему“ поначалу была встречена скептически. К этому я была готова. В голове снова и снова звучали слова отца, что он произнёс на смертном одре:

— Измени мир.

Это была труднейшая задача, которую многие сочли бы невыполнимой. Но не я. Тогда я поняла — и понимаю это сейчас, — что изменить мир можно при одном условии: если заставить людей — ожесточённых, озлобленных — отказаться от своих заблуждений, за которые они крепко цепляются. А держатся они только за то, что им знакомо, потому как они не имеют представления о подлинных возможностях.

Пришло время обратиться с посланием к миру.

И я обратилась.

— Придавая первейшее значение внешности человека, мы сводим на нет всё, что он готов предложить, — заметила первая журналистка, которую прислали взять у меня интервью. Я к тому времени вела свой бизнес уже восемь месяцев. Но даже за такое короткое время успела разозлить многих.

Звали журналистку Дарья. Она работала в „Сиэтл таймс“.

— Скажем так, — отвечала я. — Что вы чувствуете, когда хвалят ваш новый наряд?

Дарье на вид было лет тридцать пять. Милое лицо, шелковистые каштановые волосы, которые она собирала в „конский хвостик“.

— Мне приятно, — сказала она и снова ринулась в наступление. — Но это не значит, что внешность превыше всего, мисс Спеллман.

— Так вам приятно получать комплименты? Да или нет?

— Да. Разумеется. Это свойственно человеческой природе.

— Свойственно человеческой природе. Совершенно верно. Если вы довольны собой, вам делают комплименты чаще или реже?

— Чаще, пожалуй.

— Вот именно. И это важно. Чем лучше вы выглядите, тем больше вы довольны собой. А высокая самооценка производит преобразующий эффект. Чем более вы привлекательны, тем больше позитивных факторов притягиваете к себе.

— „Позитивных факторов“?

— Таких, как похвала. Приглашения принять участие в чем-то. Свидания. Более высокий доход. Более благополучная жизнь.

— Вы слишком большие надежды возлагаете на свои мыла и лосьоны.

— Я так не думаю, Дарья, — возразила я. — И мои покупатели тоже. Они искренне верят в их чудодейственную силу. И они правы. А верят они в меня и в мою продукцию потому, что она действительно помогает».

Грета закрыла книгу Марни. Заново перечитав всё это по прошествии многих лет, она теперь удивлялась, как могла купиться на её бред. Скомпрометировала себя, отреклась от родных, а потом ещё, сделав поворот на сто восемьдесят градусов, безжалостно потребовала денег — фактически, опустилась до откровенного вымогательства, если уж называть вещи свои именами. Поразительно то, думала она теперь, что Марни согласилась на её условия, но в ту пору Грета была уверена в своих расчётах.

И не ошиблась. Она не оставила Марни выбора.

Хотя сильно рисковала.

Она никогда не забудет холодный блеск в глазах Марни в тот день. Ее ледяной взгляд выморозил душу даже той молодой, более стойкой Греты. У неё и теперь от одного только воспоминания мороз по коже пробегал.

— Стоит одной из нас спалиться, — сказала Марни, когда Грета назвала ей счет в офшорном банке, — и мы все пойдем на дно.

Грета бросила книгу в камин и облила её жидкостью для розжига.

Пламя тотчас же принялось лизать суперобложку, постепенно пожирая лицо Марни.

Всё, чего она когда-либо желала — деньги, красивый дом, авторитет, который даровала ей должность старшего администратора больницы, — могло быть отнято у неё безвозвратно.

Грета была рада, что Сара Бейкер мертва.

Глава 40

Линдси ждала, когда «Ютуб» позволит ей пропустить рекламу. Десять секунд тянулись целую вечность. Наконец на экране появилось зернистое изображение записанной передачи.

Эту запись разместил в Интернете разгневанный муж какой-то женщины из Кливленда, который в одиночку неустанно вел кампанию против Марни, пытаясь её разоблачить. Впрочем, кампания — это громко сказано. У Гордона Карлтона насчитывалось не более трехсот подписчиков.

И все равно для Марни он был как бельмо на глазу.

Правда, что бы Карлтон ни предпринимал — писал письма, выкладывал посты, устраивал пресс-конференции, — его усилия ни к чему не приводили. Марни Спеллман была неуязвима как тефлон и столь же образцово смертоносна, говорил он.

Однако этот видеоролик был просмотрен тридцать тысяч раз.

Линдси отметила, что в студии торгового канала Марни выглядела одновременно эффектно и по-свойски. Волосы подняты наверх, лицо с каждой стороны обрамляет по одному мягко ниспадающему завитку, уши украшают цитриновые ромбики — серьги её любимого желтого цвета. Она была прекрасна и безмятежна. Яркий студийный свет не лишал её черты выразительности, чего не скажешь о лице ведущего. Бретт Фриман, худой как щепка мужчина с сильно выпирающим кадыком, хоть шарф на него вешай, казалось, был влюблён в Марни. Он утверждал, что Марни — его открытие и потому, кроме него, никакой другой тележурналист, будь то мужчина или женщина, не вправе вести передачу с её участием.

Правда, Марни открыла Конни, но об этом уже никто не вспоминал. Ее почему-то «перебросили» на передачи, которые шли в период июльского рождества[32] с полуночи до четырех часов утра.

К тому времени Марни и ещё одна предпринимательница, предлагавшая на продажу причудливые ювелирные украшения в виде ангелочков и сердечек, фактически самостоятельно блистали в отведённые каждой периоды времени. Ведущие вмешивались лишь тогда, когда возникали заминки в беседе или, что более важно, стопорились продажи. В случае Марни и фермы Спеллман подобных проблем ни с тем, ни с другим обычно не возникало.

Конец её успеху положила одна «неудачная оговорка», как после будет утверждать сама Марни, хотя она, разумеется, никого не хотела обидеть.

Бретт: Марни, ты выглядишь потрясающе.

Марни: Бретт, ты говоришь мне это каждый раз, когда мы встречаемся здесь. Кстати, я безумно рада, что сегодня опять участвую в твоей передаче.

Бретт: Я прекрасно помню твое первое появление в телеэфире.

Марни (смеясь): Только ради бога не рассказывай про тот нелепый пиджак, что был на мне! Господи, ты, должно быть, подумал, что перед тобой явилась деревенщина из Хутервиля[33]!

Бретт (потупив взор): Ну-у… тебе виднее. Расскажи, что ты приготовила для нас сегодня.

Марни: Сегодня, вне сомнения, мы будем творить историю. Сегодня мы представляем наш первый комплексный набор. Это значит, что вы приобретёте четыре вида продукции фермы Спеллман, которые кардинальным образом изменят ваш внешний вид и, как я не устаю повторять, ваше внутреннее «я».

Бретт: Внутреннее «я». Это то, что вы делаете, Марни. Помогаете людям стать совершеннее внешне и внутренне.

Марни: Да. Это мой бесплатный подарок. Я дарю людям возможность стать прекрасными во всех отношениях. Разве не этого желает каждый человек?

[Не дожидаясь реплики Бретта, Марни начинает представлять каждое средство, входящее в набор: очищающий гель, скраб, тоник и крем-эликсир].

Марни: Каждое средство — это исключительно натуральный продукт. На все сто процентов. Бурые водоросли взяты прямо из моря, что омывает остров Ламми в штате Вашингтон, где находится мой дом. Лесной орех — из Орегона. Пчелиная пыльца и мед, разумеется, с пасеки на моей ферме или закуплены у достойных надежных пасечников со всего северо-западного побережья.

Бретт: Да, северо-западное побережье — ключевой регион. Насколько я понимаю, многие из ваших поклонников переехали туда. Чем, по-вашему, этот район притягивает их?

Марни: Это просто слухи, Бретт. Я встречала людей, которым нравятся моя продукция и моя философия о жизни и красоте, но они не являются моими поклонниками или последователями.

Бретт: У нас на линии Андреа из Рапид-Сити. Приветствуем вас, Андреа!

Марни: Здравствуйте, дорогая Андреа!

[Андреа нервно лепечет о том, как фантастически оздоровилась её кожа, когда она стала пользоваться продукцией фермы Спеллман].

Андреа: Муж говорит, я помолодела на двадцать лет.

Марни: Я рада за вас, милая. Но не забывайте питать и ваш дух. Ваш супруг не видит, что у вас в душе. И помните, что продукция фермы Спеллман в первую очередь нацелена на совершенствование внутреннего «я». На то, что у вас внутри. Я издаю новую книгу, «Неуёмное сердце». Вы просто влюбитесь в неё.

Андреа: Уже заказала. Марни, вы изменили мою жизнь.

[Ведущий и Марни благодарят Андреа за звонок, и в студии появляется модель по имени Женева. Ей едва за сорок. Лицо, шея, уши уже тронуты процессом старения. На коже едва заметны старческие пятна. При всем при этом Женева весьма привлекательна].

Марни: К нам присоединилась прекрасная Женева. Или она могла бы быть ещё прекраснее? Я хочу показать вам, как мой эликсир на основе цветочной пыльцы и маточного молочка творит чудеса.

[Плавной поступью она приблизилась к модели и аккуратно наложила крем на её щеки, на кожу под глазами и даже на лоб. Почти мгновенно кожа Женевы приобрела упругость, черты стали ещё более выразительными].

Марни: Бретт, смотрите, как реагирует её кожа. Лицо сразу помолодело.

Бретт (вытаращив глаза): Фантастика!

Марни: Нет, это реальность. Женева именно такая и есть.

Бретт: Женева, каковы ваши ощущения?

Женева: Приятные. Крем сразу впитался. Я чувствую себя посвежевшей. Взбодрилась после бессонной ночи матери младенца с синдромом Дауна.

Марни: Сочувствую. Мне жаль, что у вас больной ребенок. Бог иногда допускает ошибки.

[Тишина].

Женева (моргая): Прос… Что вы сейчас имели в виду?

Марни: О. Ничего. Просто… э-э… если б Она не допускала ошибок, мы не знали бы, насколько совершенны все остальные.

[Женева утратила привлекательность. Лицо её вытянулось. Потом она плотно сжала губы в воинственной гримасе, подступая к Марни. Бретт, до сей минуты стоявший в оцепенении, словно прирос к полу, отвёл взгляд от камеры и наконец спохватился].

Бретт: Сегодня мы предлагаем вашему вниманию невероятный аксессуар — наш НА. Вот, взгляните.

И на том все закончилось.

После Марни на эту передачу больше не приглашали, потому как выяснилось, что у директора телеканала ребёнок тоже страдал синдромом Дауна.

Пытаясь выкарабкаться из ямы, в которой она внезапно оказалась, Марни отправилась в своё первое «реабилитационное» турне по стране; со временем таких поездок она будет предпринимать всё больше и больше. Ведущим радио- и телевизионных ток-шоу на всём протяжении от побережья до побережья она доказывала, что участники и зрители той программы просто ослышались и неверно истолковали её слова.

Разумеется, это было неубедительное оправдание.

Спустя два месяца после передачи Марни удалилась на остров Ламми. Её бизнес фактически пошел ко дну. Она барахталась из последних сил, чтобы снова встать на ноги. Марни верила, что выпускает хорошие косметические средства и высокое качество её продукции заставит людей забыть ту неудачную реплику.

Глава 41

Июль 1999 г.

Остров Ламми, штат Вашингтон

Полгода миновало с той унизительной поездки в Лос-Анджелес, когда Дине Марлоу пришлось убедиться, что на её актерской карьере окончательно поставлен крест. На следующий день после того, как в изданиях желтой прессы появились статьи о дорожном происшествии с участием Дины Марлоу, севшей за руль в состоянии алкогольного опьянения, Марни записала видеообращение к своим приверженцам. В волосах её сверкала большая золотая заколка, которой она закрепила прическу. От объектива камеры она чуть отодвинулась, поскольку, когда пересматривала свою прошлую видеозапись, обратила внимание, что на лице выделяются едва заметные тоненькие морщинки.

— Я вынуждена выступить с обращением, потому что в прессе полощут имя моей дорогой подруги Дины Марлоу, ставшей объектом отвратительных сплетен. Я не имею ни малейшего намерения пересказывать их; они того не заслуживают. Подробности вам и так наверняка известны. Дина — одна из самых прекрасных и светлых женщин, каких я когда-либо имела честь знать. Она не идеальна. Идеальных людей не бывает. Она совершала ошибки. Но поверьте, в данном случае она является жертвой некоего озлобленного агента, преследующего собственные корыстные цели. Этот человек наживался на ней и теперь стремится уничтожить то, что больше не способен контролировать.

Это видеообращение было направлено и самой Дине. Она ещё не успела его просмотреть, а телефон её уже стал разрываться. Звонили журналисты и друзья. Первые требовали подробностей, вторые изображали участливость, дабы потом докладывать направо и налево, что они разговаривали с Диной.

Дина была в гневе. Чувствовала себя оскорблённой. Выступая с видеообращением, Марни якобы хотела защитить её, а на самом деле, Дина знала, ею двигали скрытые мотивы: она жаждала внимания и славы и в этой скандальной истории, вероятно, увидела для себя последнюю возможность извлечь выгоду из своего тесного знакомства с Диной. Это молодая актриса, злоупотребляющая алкоголем, вызывает сочувствие, интерес к своей персоне. Общество с любопытством следит за тем, как красивая девушка взрослеет, борясь со своими пороками, и возвращается на Олимп.

А что такое старая увядающая актриса с проблемой алкоголизма?

Обычная алкоголичка.

Дина позвонила Марни.

— Зачем ты это сделала? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Что?

Марни умела довести до белого каления, зачастую отвечая вопросом на вопрос.

— Это видео.

— Дина, я просто не могла наблюдать, сложа руки, как тебя поливают грязью.

— Могла, Марни, могла, — заявила ей Дина. — И в данном случае, лучше б ты не выступала. У меня теперь телефон не умолкает.

— Ты — звезда. Тебя все обожают.

— Да, конечно. Только, Марни, дело не в этом.

— Разве есть что-то превыше любви?

Дина заскрежетала зубами. Она терпеть не могла, когда Марни задавала вопросы, требовавшие очевидных ответов. Она это делала из тактических соображений, догадывалась Дина. Таким способом обезоруживала собеседника. Насаждала свою философию и брала под свой контроль ведение беседы.

— Нет, Марни. Конечно, нет. Нет ничего превыше любви.

— Именно любовь побудила меня оказать тебе поддержку.

В общем, Дина так ничего и не добилась.

Положив трубку, она нашла на кухне пачку сигарет и закурила, энное количество раз щелкая почти порожней зажигалкой. Затягиваясь сигаретой, она заметила, что руки у неё дрожат. Они с Марни вроде бы и не ругались, но нервы у неё были на пределе. Она надеялась, что их телефонный разговор Марни тоже расстроил. Но надежда быстро угасла. Насколько Дина могла судить, чувство сожаления Марни было абсолютно чуждо. В отличие от самой Дины. Ну вот зачем она пошла на поводу у Марни, если собиралась бросить ей вызов?

Уже вечером того же дня ситуация, разумеется, коренным образом изменилась. Теперь СМИ писали не о происшествии с пьяной актрисой, а о Марни Спеллман, благородно выступившей в защиту Дины и заодно поставившей на место мужчин.

* * *

На следующее утро Марни взглянула на скриншот первого заказа, который она хранила с той поры, когда рекламировала свой товар на торговом телеканале. Он висел в рамке от «Тиффани», подаренной ей человеком, который в конечном итоге «убрал» её из телепрограммы и попытался уничтожить. Рамка со скриншотом висела рядом с туалетным столиком, который она имела обыкновение ставить в нишу между спальней и ванной. Вернувшись домой после своего скандального провала на телевидении, она готова была запулить его в космос. Даже один раз сняла со стены, чтобы не навевал мучительных воспоминаний. Правда, через какое-то время она вернула его на самое видное место: поместила прямо перед своим лицом. С тех пор скриншот всегда был там, убеждая её: какие бы препятствия ни встали на её пути, она должна найти способ продраться или перепрыгнуть через них. Ничто, поклялась она себе после своего провального «реабилитационного» турне, её не остановит и даже не заставит сбавить ход.

Мир, она знала, нуждался в ней.

По-прежнему нуждался.

Глава 42

22 сентября 2019 г., воскресенье

Ферндейл, штат Вашингтон

После развода Линдси отказалась от курения, что, пожалуй, было вызвано не столько стрессом, сколько желанием проверить себя на прочность. Только раз она нарушила данный себе обет — на панихиде Алана, где стрельнула и выкурила одну сигарету. Но расследуя убийство Сары Бейкер и связанное с ним убийство Калисты Салливан, она всё глубже погружалась в мир Марни Спеллман — исчезновение человека; гневные обвинения, выдвинутые её бывшими сторонниками; мрачные события, окружавшие ключевых игроков — и опять вернулась к прежним привычкам, которые даровали обманчивый комфорт. Линдси остановилась у магазинчика «Серкл Кей», где купила «Мальборо» и упаковку пива «Бад лайт».

Боже, подумала она, прямо как подросток. При этой мысли по её губам скользнула улыбка.

К тому времени, когда она добралась до дома, Линдси уже готова была закурить, выпить пива и позвонить матери Калисты, Шерил Ферлонг. По словам Рида, ей было за девяносто, но она по-прежнему обладала острым умом и всё так же жила на юге Калифорнии.

Линдси затушила сигарету и набрала её номер.

— Миссис Ферлонг? — спросила она, когда в трубке раздался старческий голос.

— Я фиксирую ваш номер и вношу его в «черный» список.

— Подождите! Я детектив. Расследую убийство вашей дочери.

Старая женщина на другом конце линии помолчала. Потом спросила:

— Послушайте, детектив, как вас зовут?

— Джекман. Линдси Джекман. Сотрудник департамента полиции Ферндейла.

— Послушайте, — повторила Шерил Ферлонг, — моя дочь погибла двадцать лет назад, и я уже смирилась с тем, что её убийца не будет найден. Хотя у меня есть свои мысли на этот счет. И, поверьте, Рид тут ни при чем. Я это точно знаю.

— Тогда кто?

— Я не хочу в это впутываться. Не хочу закончить так, как другие.

— Какие другие?

— Карен Рипкен, например. Мы с ней беседовали. А потом она исчезла.

— Расскажите, пожалуйста. Это может быть важно.

— Ладно. Даю вам двадцать минут. Потом начнётся моя любимая телепередача.

* * *

Апрель 2000 г.

Шерил Ферлонг уже перевалило за седьмой десяток, хотя многие думали, что она гораздо моложе. У неё были широкие скулы, светлые волосы с мягкими пепельными переливами и идеальная осанка. Калиста была более молодой копией матери, от которой её отличала необъяснимая вера в Марни Спеллман. Шерил же считала, что «учение» Марни — это чистейший вздор.

Да еще и смертоносный.

После того, как туристы обнаружили на берегу бездыханное тело Калисты, Карен позвонила Шерил домой, в Южную Калифорнию. Номер телефона сторонники Карен узнали у Рида Салливана. Она до глубины души была потрясена решением дочери бросить детей, да и Рида тоже.

— Это все влияние Марни, — утверждала Карен. — Моя мама тоже бросила нас с моей младшей сестренкой.

— Карен, никогда этого не пойму. Моя дочь была умная женщина. Добрая. Любящая. А теперь её нет.

— За это надо благодарить Марни Спеллман.

Обычно Шерил за словом в карман не лезла, но сейчас медлила в нерешительности.

— Думаешь, она причастна к гибели Калисты? — наконец спросила она.

— У-гу. Во всяком случае, меня бы это не удивило.

— Полиция подозревает Рида. Я сказала им, что это полная чушь. Рид никогда, ни за что пальцем бы её не тронул. Он любил её, невзирая на то, как она поступила с ним и мальчиками. Он мухи не обидит.

— Говорю вам, Шерил, — сказала Карен, — Калиста, как и моя мама угодила в осиное гнездо сразу, как начала слушать те компакт-диски.

— О, да знаю я. Те записи — одна большая сплошная ложь. Пустые обещания. Брехня.

— Так и есть, — согласилась с ней Карен. Она вздохнула. — Мы-то с вами это понимаем.

— Да, понимаем. Хорошо, когда есть с кем поговорить об этом.

— Да. Хоть какое-то утешение. По крайне мере, немного легче становится, пусть и ненадолго.

— Знаешь, Карен самое ужасное… — произнесла Шерил срывающимся голосом, — …самое ужасное, что ведь Калиста почти освободилась от них.

— Что это значит?

— Так прямо она не говорила, но незадолго до смерти намекнула, что всё это их так называемое движение — дерьмо. Прошу прощения за выражение.

— Что она вам сказала?

— Да в общем-то ничего конкретного. Сообщила только, будто узнала нечто такое, что заставило её пересмотреть всё, во что она верила. Думаю, она хотела выбраться оттуда. Она звонила мне за несколько недель до гибели.

* * *

Январь 2000 г.

Шерил подрезала стебли герани на задней террасе. В тот год по глупости она посадила белую герань — в первый и последний раз. Стоило подуть ветрам Санта-Ана, и цветы тотчас же начали скручиваться по краям и коричневеть. Красная герань была куда предпочтительней: более стойкой к жарким ветрам, более жизнеспособной.

Только она собралась сделать перерыв, вдруг позвонила дочь.

— Сюрприз так сюрприз, Калиста. Ты как раз вовремя. Замучилась с этой чертовой геранью. В следующем году искусственные поставлю.

— Да ты в жизни на это не пойдешь, мама.

— Не знаю… Как дела? Всё хорошо?

Шерил опустилась в плетёное кресло, ожидая ответа дочери.

— Не знаю, как и сказать, — нерешительно произнесла та. — Даже не уверена, что стоит об этом говорить. Но вообще-то я обеспокоена.

— Милая, мне ты можешь сказать всё.

Долгая пауза.

— Не знаю, мама. Просто у меня появились сомнения.

— Сомнения?

— Не знаю, — повторила Калиста. — Не нравится мне то, что они делают. Так нельзя.

— А что они делают?

— Исследуют на ферме новые виды продукции. Они преступили черту. — Калиста умолкла. Задумалась, мысленно анализируя ситуацию. Шерил её не торопила. Она доверяла дочери. Та должна была сама сообразить, что к чему. Калиста, она знала, позвонила ей не за тем, чтобы получить ответы на волнующие её вопросы.

Всю оставшуюся жизнь Шерил будет корить себя за то, что не вмешалась, не настояла на том, чтобы дочь поделилась с ней подробностями, не упросила своё единственное дитя приехать к ней домой.

Вместо этого ждала, когда Калиста всё обдумает.

— А знаешь, мама? — наконец произнесла та. — Разболталась я что-то. На самом деле захотелось просто позвонить тебе, услышать твой голос. — От слов дочери Шерил растаяла, улыбнулась в трубку.

— Главное помни, милая, ты всегда можешь рассчитывать на меня.

— Знаю, мама. А скоро для тебя у меня будут очень радостные новости. Больше пока ничего не скажу.

Шерил понятия не имела, что за радостные новости приготовила для неё дочь.

То был их последний разговор.

* * *

22 сентября 2019 г., воскресенье

— Через минуту начинается «Колесо фортуны», — сказала Шерил. — Это моя слабость. Так что вынуждена с вами попрощаться.

— Хорошее шоу, — согласилась Линдси.

— Вы правы, детектив. Никаких тебе тайн. Не то что в полиции, где вы до сих пор строите предположения о том, что произошло с моей дочерью. А здесь загадка разгадана, и ты победил. Дело сделано. Игра окончена.

— Мне жаль, миссис Ферлонг, что никто не понёс наказание за убийство Калисты.

— Мне девяносто два года, — сказала она. — Я знаю, что мне уже недолго осталось, это лишь дело времени. Та же участь постигнет и того, кто убил Калисту. С той лишь разницей, что я отправлюсь на небеса.

С этими словами она поблагодарила Линдси и положила трубку.

Глава 43

Декабрь 1994 г.

Остров Ламми, штат Вашингтон

В амбаре Марни обустроила студию, чтобы записывать свои лекции о самосовершенствовании. Оборудовала её по последнему слову техники. Одно время она даже держала небольшой штат работников, обслуживавших этот сектор её империи. Одной девушке вменялось в обязанность наклеивать стикеры на компакт-диски, другой — упаковывать их для отправки по почте. У неё был даже свой внештатный звукооператор, — житель острова Ламми, работавший на канале KVOS-TV в Беллингеме.

Марни налила бокал своего любимого «Шираза» — она пила исключительно темно-красные вина, — села за некогда новенький стол и сдвинула в сторону пучки лаванды, которые она собственноручно настригла днём раньше. Воздух благоухал. Полной грудью вдыхая цветочный аромат, она закрыла глаза и стала вспоминать, как всё начиналось. Воображала, как солнце ласкало её лицо в тот день, когда к ней прилетел пчелиный рой и обратился с посланием. Ощущала вибрацию сотен тысяч пчелиных крыльев, паря над землей в облаке насекомых, которые разговаривали с ней.

Ей требовались денежные средства. У Марни имелся список из двухсот тысяч постоянных адресатов в семнадцати округах. По её разумению, люди, фигурировавшие в нём — те, кто стремился достичь просветления и совершенства, — откликнутся на её обращение, поскольку мир, в котором они жили, неуклонно погружался в хаос.

Глотнув вина, она вставила кассету в звукозаписывающее устройство.

И неторопливо начала свою речь.

— Это я. Та, кто знает, что сейчас вам больно и вы растеряны, не понимаете, что творится вокруг и куда мы все катимся. Я взываю к вам. Взываю, чтобы сказать: вы прекрасны. Каждому из вас отведено место под солнцем, которое никто не может у вас отнять. Мне пытаются вредить, люди, которые превратно истолковывают мои слова, но я непоколебима. Не теряю присутствия духа. Благодаря вам. Всем вам. Где бы вы ни находились, я чувствую вашу любовь. И она питает мои силы. Я выживу. И вы тоже.

В детстве, когда пчёлы подняли меня, я не испугалась. Теперь я думаю, что, если б тогда я закричала, попыталась отбиться от роя, пчёлы не избрали бы для меня этот путь, который свёл нас вместе. Поэтому я прошу вас, настоятельно прошу: стремитесь к совершенству, пестуйте в себе всё самое прекрасное. Никогда не бойтесь грядущего. Ибо то, что грядет, это ваша судьба — судьба, сотворённая вами и нашей Небесной Матерью.

У меня есть клочок бумаги, который я сохранила много лет назад. Убрала его в конверт, который сейчас вскрою, впервые с того дня. Это послание пчелиного роя. Оно написано самими пчелами желтой пыльцой кипрея.

(Шуршит бумага).

— В нем говорится…

(Теперь звук рвущейся бумаги).

— В нем говорится: «Помоги ей».

(Долгая пауза).

— Первый раз увидев это, я решила, что послание адресовано только мне. Просьба помочь нашей Небесной Матери в её борьбе против засилья мужчин. Но теперь я думаю иначе. И я смиренно прошу вас: помогите мне. Помогите мне продолжить мою работу. Пришлите кто сколько может. И попросите помочь ваших друзей.

Марни остановила запись и какое-то время просто сидела, глядя на глянцевую поверхность стола, в которой отражалось её лицо. По щекам струились слезы. Допив вино, на своём личном компьютере она сочинила коротенькое письмо и вставила в него ссылку на свой банковский счет, на который нужно было переводить деньги. Не слишком тонкий ход, но ведь она открыто не просила денег. На это указывала только ссылка, а также адресованное ей обращение пчёл. Она загрузила аудиофайл и отослала в мир, тысячам своих поклонников. Марни даже не думала о том, сколько человек откликнутся на её призыв, а ведь раньше это был важнейший показатель успеха её рекламных кампаний. Она ждала, кто первый отзовется на её клич.

Этим человеком, что Марни ничуть не удивило, стала Джина Крауз из Каспера (штат Вайоминг). Верная соратница с самых первых дней. Джина не только жила в обнимку с компьютером, но еще и первой в своем районе возглавила движение промоутеров, пропагандирующих продукцию фермы Спеллман. Им никто не платил за то, чтобы они ходили от дома к дому и распространяли средства, изготовленные Марни, или размещали их рекламу на офисных досках объявлений. Марни ни о чём таком не просила. Ее армия состояла из волонтёров, которые сами взяли на себя эту миссию.

Она открыла письмо Джины, присланное по электронной почте.

Марни, я только что прослушала твоё сообщение. И услышала твой призыв. Я тебя не подведу, ведь ты всегда была мне поддержкой и опорой. Немедленно высылаю тебе $200. На следующей неделе, когда получу зарплату, отправлю ещё. Шлю свою любовь и заверения в вечной преданности самой удивительной женщине на планете.

Марни отодвинулась от стола. На адрес её электронной почты одно за другим поступали отклики. Сигналы оповещения напоминали пиканье игрового автомата. Или музыкальную мелодию. Она не первый раз занималась сбором средств, но никогда ещё это не было вызвано столь острой необходимостью. Никогда ещё она так отчаянно не нуждалась в деньгах.

Марни не откажется от своей мечты.

Она взяла пустой листок бумаги — «пчелиное послание» — и бросила его в мусорную корзину.

Глава 44

23 сентября 2019 г., понедельник

Линден, штат Вашингтон

Линдси сравнивала жизнь Марни, её философию с поездом, потерпевшим крушение, но при этом находила их невероятно интригующими, почти сверхъестественно притягательными. Как так получилось, что даже Кейт Спеллман, абсолютно трезвомыслящая женщина, попалась на удочку россказней дочери, её сомнительной философии? Чем вся эта белиберда смогла зацепить и завлечь в «Улей» таких искушенных женщин, как Хизер, Грета и Дина?

Любой кабинетный психолог наверняка предположил бы, что каждый человек ищет некую точку опоры, отталкиваясь от которой он мог бы слепить из себя целостную личность. Однако одной этой банальной потребности мало; должен быть более мощный стимул. Марни Спеллман, бесспорно, была своекорыстная особа, искусно оплетавшая свой образ мифами, — умная уникальная шарлатанка, единственная в своем поколении. Тем не менее, нельзя отрицать, что она обладала даром видеть боль в душах женщин, которые тянулись к ней, и внушать им надежду на лучшее.

Так поступают хищники, думала Линдси. У них природное чутье на слабых, которых они безошибочно выделяют в толпе, даже если те слабыми не выглядят.

Педофилы мгновенно определяют, кто из детей на игровой площадке особенно уязвим. Серийные убийцы легко распознают женщин, которых настолько душит отчаяние, что они готовы сесть в машину даже к незнакомому человеку.

Воистину одаренные хищники — психологи от природы — просто знают, кто из людей их потенциальные жертвы.

Марни коллекционировала женщин, которые ничего не имели против того, чтобы погреться в её сиянии. Эти женщины признавали, что отблеск величия сам по себе — стоящая цель.

Марни Спеллман и её продукция сулили то, что нельзя оценить по меркам Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами.

Она убеждала женщин, что чистая упругая кожа дарует им психологический комфорт.

Её «учение» от «внешнего к внутреннему» — все сплошь громкие слова и поток сознания — возмущало феминисток, но импонировало сломленным душам, которых не совсем устраивала их жизнь.

Линдси вставила компакт-диск в проигрыватель, и помещение вновь наполнил голос Марни:

«Как достичь невозможного? Для этого нужно упорство и стремление. Именно так я живу с того момента, как осознала силу земли и небес. Муравьи поднимают листья, которые гораздо тяжелее их самих, и тащат в свой дом без малейшего труда. У них это получается, потому что ими движет стремление выжить. Сама я ни разу не была свидетельницей того, как мать приподнимает машину, чтобы спасти застрявшего под ней ребенка, но я знаю, что такое случается. Пример того, как невозможное становится возможным.

Это подводит меня к разговору о моих любимых пчёлах. Бог наградила эти существа своеобразным строением, и потому нам кажется, будто сама мысль о том, что они летают — это жестокая шутка. Особенно в этом плане удивляют шмели. Тем не менее, несмотря на несовершенства природных аэродинамических характеристик, они благополучно перемещаются по воздуху, благодаря своей напористости и решимости. В случае с пчёлами одним из неоспоримых элементов невозможного является нектар, который и заставляет их махать крыльями. Нектар преобразуется в мёд. А мёд — это жизнь».

На следующий вечер Линдси услышала стук в дверь и, открыв её, увидела на пороге коробку в желто-черной упаковке. Ей доставили её заказ — продукцию фермы Спеллман. Она поставила коробку на журнальный столик, затем принесла из кухни пиво и принялась распаковывать покупку.

Она заказала стандартный набор косметических средств, которые обычно берут на пробу: эликсир на основе маточного молочка, скраб из пчелиных сот и пчелиный крем.

Упаковка была элегантная; название продукта исполнено каллиграфическим шрифтом, каким обычно печатают сообщения о бракосочетаниях. Каждую баночку и тюбик украшала желто-черная ленточка.

Линдси выложила средства для ухода за кожей на стол перед собой и стала читать открытку, что была вложена в коробку.

«Будь такой, какой мечтаешь быть. Будь прекрасной. Будь сильной в своём знании, смело встречай каждый новый день.

Это всё для тебя.

Будь могущественной.

Марни Спеллман

Остров Ламми, штат Вашингтон».

Высокопарное словоблудие. Беззастенчивое вранье. Линдси недоумевала: на кого рассчитана эта чушь в духе лозунгов религий «нового века»?

На отчаявшихся. На одиноких. На людей, которые ищут себя.

Да, именно на них.

Линдси открыла эликсир, понюхала его. Жидкий крем для лица имел восхитительный запах, хоть на мороженое лей вместо сиропа и ешь. Благоуханный аромат и не навязчивый. Не искусственный. С тонкими нотками лаванды, выращенной на ферме Спеллман.

Она капнула крем на ладонь, растерла его и снова понюхала.

Изумительно.

На ощупь шелковистый и нежный, по текстуре этот крем отличался от всех других косметических средств, какими она когда-либо пользовалась. И кожа её, казалось, тоже стала шелковистой и нежной. Линдси открыла две других ёмкости. Их содержимое тоже источало упоительный аромат. Пьянящий. На тюбике с эликсиром указывалось, что крем «содержит натуральное маточное молочко».

Линдси читала, что маточное молочко — это вещество, которым пчёлы вскармливают будущую матку. Загадочный биологический продукт, который невозможно синтезировать. Марни Спеллман первой включила его в состав своих снадобий.

Линдси отставила опустевшую бутылку из-под пива и отнесла набор косметических средств фермы Спеллман в ванную. Утром опробует их на себе.

Проведёт исследование.

Глава 45

Когда Марни исполнилось тринадцать лет, родители забрали её из школы. Годы спустя «Беллингем геральд» напечатала выдержки из отчета её учительницы, где указывалась причина такого шага: «Спеллманы убеждены, что их дочь — одаренный ребенок. И это в порядке вещей: многие родители считают своих детей гениями. Они намерены обеспечить ей более интенсивный курс обучения».

Марни в «Неуёмном сердце» о том периоде своей жизни написала следующее:

«Отец с матерью хотели, чтобы я оставалась дома. Работала на ферме. И, поскольку брат был младше, меньше меня, своё недовольство они изливали на дочь, если в хозяйстве возникали проблемы.

Помнится, однажды мать велела мне помочь ей с заготовкой абрикосов. Я обрадовалась, потому как обожала запахи, атмосферу жары и влажности, которые обволакивали тебя на кухне в процессе консервирования. По указу матери я стерилизовала банки в чане с горячей водой, что кипел на кухонной плите. Сигнал таймера уведомлял, когда следует вытаскивать банки из воды. Работая, я слушала свою любимую классическую музыку, которую передавала одна канадская радиостанция. Правда, в тот момент звучал Бах, не самый мой любимый композитор — в действительности, единственный композитор, в честь которого я не назвала никого из моих драгоценных питомцев. Какая-то шиповатая у него музыка. Бах всегда выбивал меня из колеи».

Линдси положила книгу. Если б мемуары Марни она читала не по долгу службы, а из праздного интереса, наверняка решила бы, что у этой женщины непомерное эго. Какой ребёнок станет слушать Баха? Нет, конечно, такое было возможно, или все-таки Марни приписала себе любовь к классической музыке потому, что это соответствовало величию того образа, который она создала?

«Мать на минутку вышла из кухни, и в этот момент Кейси — он подвизался мыть фрукты — потянул меня за фартук, а я как раз вытаскивала банки из кипящей воды. В том, что затем произошло, после я винила Баха, хотя позже поняла, что Бах тут, конечно, ни при чём. Как бы то ни было, банка, примерно на дюйм наполненная кипятком, выскользнула из щипцов и полетела на пол, брызгами ошпарив ногу брата.

Крик Кейси отпечатался у меня в мозгу, я и теперь его слышу, будто наяву. Это был вопль умирающего животного — столь громкий и пронзительный, что даже стекла в окнах задрожали. Мать, естественно, прибежала на кухню.

— Боже, Марни, что ты наделала? — вскричала она.

— Прости. Это вышло случайно.

Она рухнула на колени, осматривая обваренную ногу сына.

— Случайностей не бывает. Любая случайность — это ошибка, допущенная по причине невнимательности.

Она подхватила Кейси на руки, взяла с раковины опрыскиватель для овощей и оросила его ногу холодной водой.

Кейси продолжал завывать.

— К доктору его нужно. — Она глянула на настенные часы в корпусе из бакелита, которые до сих пор висят у меня на кухне. — Последний паром вот-вот отойдет.

— Я обработаю ожог, — сказала я.

— Ты свое дело уже сделала.

— Прости, мама.

— Прощение просят те, кто специально забыл про осторожность».

Линдси, когда встречалась с матерью Марни, которую та выселила с её родной фермы, пришла к выводу, что Кейт Спеллман со временем смирилась со своим изгнанием. Она не вела себя так, будто дочь ей безразлична и она вычеркнула её из своей жизни. Мать с дочерью всегда связывают непростые отношения. Линдси тоже воевала с матерью, когда была подростком. Делала то, что ей заблагорассудится, попадала в неприятности, но в конечном итоге остепенилась. После того, как она поступила на службу в департамент полиции Ферндейла, мать часто напоминала ей про эту иронию судьбы.

— Теперь ты защищаешь те самые законы, которые, как ты раньше считала, для тебя не писаны.

При этом воспоминании Линдси улыбнулась и продолжала читать:

«Я принесла бинт и мазь.

— Что это? — спросила мать, с упреком глядя на меня.

— Я сама сделала, — объяснила я. — Целебное средство. Из пчелиного воска и трав. Как твои мыла. Только это — для порезов и всего такого.

Мать посмотрела на голубую баночку из-под крема „Noxzema“, которую я приспособила под свое снадобье, потом подняла глаза на меня и понюхала мазь.

— Календула?

Я кивнула.

— А также мёд и кое-что ещё.

Мать обмазала ногу брата янтарным бальзамом. Он почти сразу перестал плакать.

— Что, меньше стало болеть? — спросила его мать.

К тому времени паром уже отчалил. Брат лёг спать, и на следующий день, когда я проснулась, он уже завтракал на кухне с родителями. Баночка из-под крема „Noxzema“ стояла в центре стола.

— Доброе утро, — поприветствовал меня отец.

— Как брат? — справилась я.

У матери были заплаканные глаза, но в первую минуту я не придала этому значения. Отец с братом улыбались. А потом отец встал и обнял меня так крепко, как никогда не обнимал. Его примеру последовала мать, затем брат. Мы были как одно целое, в полнейшей гармонии друг с другом. О таком я даже не мечтала. Обычно мать выступала в роли распорядителя. Отец всегда был слишком занят на ферме. А брат… он только и делал что вертелся под ногами. Но не в то утро. Все плакали. И я тоже заплакала.

— Что случилась? — спросила я. — Почему мы плачем?

— Взгляни на его ногу, — сказал отец.

— Свершилось чудо, — добавила мать.

Я отстранилась от них и опустила взгляд покрасневших глаз на ногу брата. Она была абсолютно нормальной. Кожа чистая. От вчерашнего ожога не осталось и следа».

Хм, какой странный выбор слов для обозначения близких людей. Мать? Отец? Брат? Они были частью жизни Марни, но она писала о них отстраненно, как о чужих. Наделила родных именами нарицательными, чтобы выделяться на их фоне. Линдси была уверена, что в сюжете повествования Марни они всего лишь фигуры — подлинные или вымышленные, — исполняющие роли, которые она им отвела.

«Сейчас я пишу это и, естественно, невольно, вспоминаю тот день, когда пчёлы показали мне эликсир, который я создала для обожженной ноги брата и поместила в ту голубую баночку. Я знаю теперь и знала тогда, что это было никакое не чудо. Пчёлы научили меня, какие компоненты нужно смешать, чтобы уберечь брата от операции по пересадке кожи. Они говорили со мной — не словами, а на уровне ощущений. Сообщили свою волю. Если вам доводилось сидеть на бревне плавника и, глядя на океан, слушать ритмичную музыку волн, облизывающих берег, тогда, возможно, вы понимаете, что я имею в виду. Если прислушаться, можно различить текст послания.

Послания, адресованного не разуму, но сердцу».

Глава 46

На «Ютубе» были выложены десятки, если не сотни роликов о Марни Спеллман, размещённые до и после её взлета и падения. Линдси сознавала, что её саму завораживают скандальные истории с участием Спеллман — и особенно та, с которой все началось. История о пчелином рое.

Она открыла видео под заголовком «Лучшая подруга детства Спеллман рассказывает о пчелином рое».

Телевизионная камера показала крупным планом лицо женщины, достаточно долго удерживая его в объективе. Астра Уллман, брюнетка с голубыми глазами, носила очки в оправе «кошачий глаз». На ней была строгая белая блузка, простоту которой подчеркивала длинная золотая цепочка с подвеской в виде ласточки.

— Она была вашей лучшей подругой, да? — спросил журналист.

Астра улыбнулась, на лице её появилось многозначительное самоуничижительное выражение.

— Скорее, единственной подругой, — отвечала она. — Мы росли на острове, ровесников там было мало, выбор невелик.

— Вы с ней были близки.

— Я так думала.

— То есть?

— Ну, как вам сказать. Марни возводила вокруг себя стену. Нет, вместе мы чудесно проводили время на Ламми. Наша дружба носила непостоянный характер: мы то сближались, то отдалялись друг от друга. Мы с ней ходили в лес, собирали грибы для гостиничного кафе, и всё в таком духе. И вообще много времени проводили вместе. Если б мне сказали тогда, что мы будем дружить вечно, я бы согласилась. Но не сложилось.

— Понимаю. Давайте поговорим о той Марни, какой она была в юные годы. Что-нибудь указывало на то, что она прогремит на всю страну, будет пользоваться такой же известностью, как некоторые из её знаменитых заказчиков?

— Вы имеете в виду Дину Марлоу?

— В том числе. Вы вообще представляли, как далеко она продвинется в осуществлении своей мечты?

Астра отвела взгляд от камеры, потом снова посмотрела на журналиста.

— Нет. Не представляла. Если честно, я думала, то, что она рассказывала, это просто какая-то игра.

— Например? Что она вам рассказывала?

Астра глянула на кого-то, кто находился за камерой.

— Мне неловко об этом говорить. — Она снова перевела внимание на журналиста. — Простите. Это была не самая удачная идея.

— Не спорю, Астра. Извините. Давайте начнем сначала. Расскажите, что случилось с вашими курами.

— Меня до сих пор бесит, что люди не знают о ней всей правды. Зря я согласилась на это интервью. Больше не хочу ничего обсуждать. Мне жаль, что вы впустую потратили своё время.

— Астра, ваших кур поубивали, верно?

Видео внезапно оборвалось.

* * *

Всего за пару минут Линдси установила местонахождение телефона Астры Уллман. Слава богу, что кто-то ещё пользовался стационарными телефонами. Её необычное имя Линдси не смущало. Астра недалеко уехала от острова. Она по-прежнему жила в штате Вашингтон — в Анакортесе.

Линдси отодвинулась на стуле от стола и набрала номер Астры. Трубку взяла какая-то женщина. Они представились друг другу.

— Детектив, не хочу показаться грубой, но больше вы мне не звоните.

— Простите. Я веду следствие по одному делу, и мне нужно как можно больше знать о Марни Спеллман.

— И что за дело вы расследуете?

— Убийство.

— Почему-то меня это не удивляет. Марни — опасная женщина. Всегда такой была.

— Это вы про что?

— Послушайте, — сказала Астра. — Буду с вами откровенна. Вы не понимаете, во что ввязываетесь, копая под эту женщину. Мне пришлось уехать с острова, потому что я имела глупость выступить против неё.

— Это вы про что?

— Я не утверждаю, что это была Марни. Возможно, кто-то из ее приспешников. Точно я не знаю. И никогда не узнаю.

— Что произошло, Астра?

Ответом ей была напряженная тишина в трубке.

— Что случилось с вашими курами? — допытывалась Линдси.

— Значит, вы смотрели передачу, где я по глупости пыталась реализовать свое право на «пятнадцать минут славы»? Никогда себе этого не прощу.

— Да, я посмотрела то видео. Но сейчас есть только вы и я. Мне нужно знать эту историю.

— Ладно. Я разводила французских маранов. Это порода кур. И все до единой сдохли. Более двухсот двадцати птиц. Все сдохли.

— Думаете, это Марни их умертвила?

— Не совсем. Ветеринар сказал, что корм был плохой. Я отвезла образец на анализ в одну из лабораторий Сиэтла. Мне сказали, что в корм был подмешан мышьяк.

— Почему вы считаете, что за этим стояла Марни?

— Когда мы были детьми, её отец с помощью мышьяка изводил крыс на ферме. От Марни я слышала, что однажды их куры поклевали мышьяк и сдохли. Она была вне себя от ярости. Сказала, что они замертво падали сразу же, как только совали клювы в отравленный корм. Всё, разговор окончен.

— Вы действительно думаете, что это она отравила ваших кур?

Ответа не последовало.

— Алло? Астра?

В трубке раздались гудки. Как Астра и сказала, разговор был окончен.

Глава 47

Апрель 1992 г.

Лантана, штат Флорида

Скорбь и большое горе, которые человек пытается скрыть, производят на аудиторию сильное впечатление. Марни знала это не хуже политиков из клана Кеннеди.

Спустя две недели после последнего визита её брата на ферму она стояла в студии торгового канала, где пол был размечен маскировочной лентой. Она была собранной и сосредоточенной. Её макияж был безупречен. Она попросила свою гримершу нанести основу на два тона светлее обычного.

Та выразила сомнения.

— Вы уверены? Будете выглядеть блеклой при таком зверски ярком освещении.

Марни и гримерша стали обе рассматривать её лицо в зеркале.

— Абсолютно. В прошлый раз — не по вашей вине — я выглядела так, будто неделю загорала на пляжах Уэст-Палм-Бич. Не самая лучшая внешность для рекламы моей продукции.

Начались съемки. Рядом с Марни встал ведущий — приятный симпатичный мужчина, который обычно продавал кухонную посуду с медным покрытием.

— Марни, прежде чем мы перейдем к твоему сегменту, я хотел бы выразить сочувствие твоему горю.

В глазах Марни блеснули слезы.

— Спасибо, Рикки, — поблагодарила она и, сделав глубокий вдох, повернулась лицом к камере. — Мне очень тяжело, — продолжала она. — Как многие из вас знают, мой любимый брат скончался от передозировки лекарств. Кейси многие годы боролся с зависимостью. Побеждал. Проигрывал. Разумеется, он по-прежнему со мной, как был со мной всегда, с самого начала. И собственными глазами видел всё, что происходило. Я не хочу говорить о его кончине, потому что никто из нас на самом деле не умирает. Мы переходим в другую жизнь и там продолжаем быть теми, кем можем быть. Кейси там. Как и наш отец.

Рикки неуклюже обнял Марни и столь же неуклюже перевёл разговор на другую тему.

— Марни, спасибо, что поделилась своим горем, — сказал он. — Воистину душераздирающая история. Мы скорбим вместе с тобой. Все, кто находится в студии, и твои бесчисленные поклонники, все мы разделяем твою боль.

Камера взяла в объектив образцы продукции Марни — желто-черные баночки — символ её бренда, — и Рикки продолжал:

— Давайте поговорим еще о том, что каждый человек может быть тем, кем он хочет быть, и о том, как продукция фермы Спеллман помогает женщинам — да и, надо признать, мужчинам тоже, мне в том числе — достичь внешнего и духовного совершенства.

Марни испустила протяжный вздох.

— За это надо благодарить пчёл, Рикки, — произнесла она. Её бледное лицо снова оживилось. — Пчёлы — инженеры природы, её возлюбленные, опыляющие все растения, без которых мы не можем жить. На генном уровне они знают, что средоточием вселенной является женщина, а не мужчина. Да-да, именно так, Рикки. Не обижайтесь, но Бог — женщина.

— Жена постоянно мне это твердит, — ответил он.

* * *

Через неделю после того, как пчелиный рой оторвал меня от земли и поднял ввысь, я очнулась в одной из больниц Беллингема. Я лежала на спине, во рту у меня пересохло. Родители ринулись ко мне. Глаза мои открывались лишь самую малость, но даже через щелочки я различала их. По лицу матери струились слезы. Она поглаживала меня, однако я не чувствовала её прикосновения. Отец тоже плакал. И брат. Я знала, что они плачут от радости.

Что-то было не так.

И это что-то было хуже, чем больница.

К матери подошёл мужчина. В белом халате. Врач? Медбрат? Он похлопывал её по плечу, ласково, но твердо, — видимо, утешал. Я увидела, как мать чуть отпрянула и схватилась за отца. Ее пальцы напомнили мне клешни красного краба. Она вцепилась в отца, прильнула к нему и завыла в потолок, причитаниями оглашая палату. Отец крепко её обнимал.

Никто из них не подошёл ко мне.

Никто не тронул мою обнаженную отёкшую руку.

Потом я увидела у своей постели брата, и он сказал, что всё будет хорошо.

Мы с ним всегда были близки. Даже когда у него были проблемы. Даже в самом конце.

«Неуёмное сердце»

Марни Спеллман

Глава 48

Брату Марни было шестнадцать лет, когда родители отправили его в реабилитационный центр по другую сторону Каскадных гор, в Спокане. Марни, тогда ещё девятнадцатилетняя девушка, вместе с родителями повезла его в клинику. Мать с отцом сидели впереди, брат с сестрой — на заднем сиденье.

Удивительно быстро Кейси переключился с сигарет на марихуану, а потом подсел и на героин. В конце 1970-х годов на острове Ламми нечем было заняться — так, скала в океане. Свою первую дозу кокаина Кейси приобрел у одного из клиентов «Уайлдвуд-Инн», куда он — по настоянию родителей — устроился работать помощником официанта.

Марни была старше и, по правде говоря, на ферме от неё пользы было больше, чем от Кейси. Тот, вместо того чтобы выполнять данные ему поручения, всё больше слушал музыку на своем магнитофоне. В ресторане, рассудили родители, его приучат к дисциплине и он — хочешь не хочешь — выработает характер.

Кейси же, вместо того чтобы характер вырабатывать, только тем и занимался, что прикидывал, у кого из посетителей ресторана и их детей-подростков, можно приобрести наркотики. В предприимчивости сестре он не уступал.

Только вот таланты свои, к огромному разочарованию родителей, применял не по назначению.

Черные вьющиеся волосы Кейси всегда были всклокочены, стояли торчком, чем-то напоминая грязную веревочную головку швабры. Глаза всегда, даже ещё до того, как он увлекся наркотиками, будто затягивала поволока под припухшими веками. Он знал своё место в семье: сначала Марни, потом — он. Его даже маленького редко фотографировали: в семейном альбоме лишь несколько снимков, на которых он запечатлен один. На всех фотографиях на первом плане всегда фигурировала его старшая сестра. Кейт Спеллман однажды призналась ему, что временами забывала, что он — её сын, а не Марни.

— Марни возилась с тобой, как с собственным ребенком. Она была маленькая мама, а ты — ненаглядное дитя, требовавшее её внимания.

Они катили по длинной пустой автостраде, что тянулась от Элленберга к мосту через реку Колумбия. Голова Кейси покоилась на плече у сестры. Марни спала. Подняв глаза к её лицу, он увидел, что зрачки под чуть приподнятыми веками постоянно двигаются. Ей снился сон. Кошмар. Он устремил взгляд мимо сестры на дверцу машины и заметил, что она не заблокирована. Если б он захотел вытолкнуть Марни из автомобиля, это не составило бы труда: стоило лишь отстегнуть на ней ремень безопасности, открыть дверцу и выпихнуть её.

Марни открыла глаза, и его фантазия в ту же секунду рассеялась. Он сознательно изгнал её из воображения. Как будто нужно было дать мыслям обратный ход и подумать о чём-то другом. Причем срочно.

Марни мгновенно определяла, трезв он или пьян. Она обладала коварной нервирующей способностью читать его мысли.

— Кейси, о чём ты сейчас думаешь? — спросила она.

— Ни о чём. Просто пытаюсь представить, как там будет.

— Врёшь, — заявила она.

Вот как она догадалась?

— Марни, не начинай. Не дёргай его, — велела ей мать.

— Я ничего не начинаю. Просто он постоянно врёт. И мы все это знаем.

Кейси отодвинулся от сестры к самому окну. Может, стоит открыть дверцу и самому выпрыгнуть? Так, наверно, было бы лучше для всех.

— Папа, долго ещё? — спросил он.

— Часа два, приятель.

— Ладно. — Кейси посмотрел на сестру. Одно его радовало: в реабилитационном центре он будет на месяц избавлен от Марни.

* * *

Наркоманы вроде Кейси Спеллмана не мечтают стать наркоманами. Они не сознательно выбирают для себя такую судьбу. Пройдя курс лечения в реабилитационном центре Спокана и еще один, амбулаторно, в одной из клиник Эдмондса в штате Вашингтон, Кейси понял, что ему никогда не выбраться из трясины, в которую он угодил.

Куда бы он ни поехал, восхождение сестры к славе и богатству было для него как удар под дых. Она выступала на телевидении. Её продукция была выставлена в витрине каждого магазина. Однажды он шатался по кампусу университета Западного Вашингтона, ожидая, когда ему вынесут дозу, и в канаве увидел журнал с фотографией Марни. Кейси поднял его, стал читать.

Наконец к нему подошла студентка, у которой он покупал наркотики. Она была родом из Киркленда. Её взгляд упал на фото Марни, и она сказала:

— Мама считает, что для женщин она — благословение Божие.

— А-а, — только и произнес в ответ Кейси, снова бросая журнал в канаву.

Там ей самое место, подумал он.

Кейси не сомневался, что сам он тоже закончит свой путь в канаве.

— Правда-правда. У мамы записи её есть и прочее. Мне она всегда говорит, что её послание заставляет человека пересмотреть свою жизнь. Деньги принес?

Кейси отдал ей деньги — чаевые, что он украдкой насобирал со столиков кафе, где пытался не потерять работу.

— Это стоит двадцатку. Я же говорила.

— У меня только семнадцать.

— Жаль. Впрочем, ты все равно уже староват для таких вещей.

Она двинулась прочь.

Он схватил её за плечо.

— Мне очень нужно.

Девушка сбросила с себя его руку.

— Лучше бы слушал те дурацкие записи. Глядишь, не был бы таким лузером.

Ему пришлось стиснуть в кулак всю свою волю, — а её было не много, — чтобы не попортить этой девице личико. Она сильно напомнила ему сестру. Тоже советчица.

Обливала презрением.

И из богатеньких.

* * *

Паромщик сразу узнал его.

В первых числах марта 1992 года двадцатичетырёхлетний Кейси возвращался на родной остров. Колючий ветер словно иголками впивался в его бородатое лицо.

— Эй, ты ведь сын Спеллманов?

— Он самый, — кивнул Кейси. — Тот, кто отсюда сбежал.

— Сто лет тебя здесь не видел.

— Я переехал в другой штат, — ответил Кейси. Эту ложь он заготовил на тот случай, если кто-нибудь его узнает. Не рассказывать же, что несколько лет он бродяжничал и с упоением ширялся.

Паромщик пристально смотрел ему в глаза. Возможно, он, как Марни, умел читать чужие мысли. Кейси надеялся, что нет. Да, он ненавидел родителей за то, что они постоянно восхваляли сестру и порицали его самого, но ему не хотелось, чтобы кто-то знал его истинные чувства. Оттого что его переполняла ненависть, он особенно остро ощущал себя конченым неудачником, и за это нужно было благодарить Марни: она всколыхнула в нём всё самое дурное, прислав записку с требованием вернуться домой.

— Обними за меня сестру. Здесь она всеобщая любимица, как тебе известно. Построенный ею дворец культуры… он просто замечательный.

Паромщик вернулся в рулевую рубку размером с будку сборщика платы на шоссе и принялся подводить судно к причалу.

— Да. Непременно.

Действующих водительских прав у Кейси теперь не было, и он напросился в машину к женщине с двумя детьми, приехавшими на остров на выходные.

На вид она была ровесницей его сестры, может, на год или два моложе. Водила старенький «фольксваген», где в зажигание вместо ключа была вставлена отвертка. Кейси занял переднее пассажирское кресло, дети сидели в автокреслах сзади.

— Я приехала на работу устраиваться, — сообщила женщина.

— В «Уайлдвуд-Инн»?

— Да. Как догадался?

— А здесь работать можно либо в отеле, либо на ферме Спеллман. Выбор небольшой. В отеле тебе понравится. Я там раньше работал.

Брюнетка с короткими ногтями, которые женщина смело накрасила светло-розовым лаком, одета она была в черные джинсы и розовый свитер.

— Нина, — представилась женщина.

— Кейси.

Они отъехали от пристани и покатили по окружной дороге в сторону гостиницы. Нина заговорила про свою будущую работу: она хотела устроиться горничной на полный рабочий день.

— У них на задворках стоит трейлер. Я могу жить там или буду ездить из дому. Но ездить утомительно.

— Я бы ездил, — сказал Кейси. — Я сам отсюда. Вечерами здесь никаких развлечений, а со скалы уже никуда не уедешь, хоть волком вой.

— Их отец сейчас на Аляске, на рыболовецком судне. Детей я могла бы оставить с его матерью.

— Я бы лучше ездил из дому. Честно тебе говорю.

Нина улыбнулась ему. От её доброй приветливой улыбки ему сразу захотелось, чтобы он не был как эта отвертка, торчавшая из приборной доски: застрял в подвешенном состоянии — ни туда, ни сюда. Он жалел, что не способен устроить свою жизнь.

А может, теперь и получится.

За тем он и вернулся на Ламми.

— Вот она, гостиница. — Кейси показал на старый фермерский дом, приспособленный под ресторан и отель на десять номеров с потрясающим видом на океан. Деревянный забор и вывеску оплетали стебли кампсиса с ярко-оранжевыми цветками и сочной зеленой листвой.

— До собеседования еще целый час, — сказала Нина. — Давай я тебя довезу до места?

Кейси она нравилась. Нравилась, потому что он не заметил блеска узнавания в её глазах, когда упомянул ферму Спеллман. В другое время, в другом месте, возможно, он понравился бы ей сам по себе. Она не стала бы, как другие, пытаться через него познакомиться с Марни.

— Нет, спасибо, Нина, — поблагодарил он. — Я лучше пройдусь.

Она припарковалась и повернула в зажигании отвертку, заглушая мотор. Кейси вылез из машины и попрощался.

* * *

В окно Марни наблюдала, как её брат неторопливо идет по широкой подъездной аллее. Дорогой повседневный наряд и ювелирные украшения — внешние атрибуты её успеха — она сменила на джинсы с футболкой. Потом она будет говорить, что переоделась специально — не хотела, чтобы он чувствовал себя человеком второго — или даже третьего — сорта по сравнению с ней. После смерти отца она прочно обосновалась на торговом телеканале. А Джонни Спеллман предпринял необычный шаг: многомиллионное поместье площадью в сто акров передал под полный контроль дочери, а не жены. Сыну тоже кое-что досталось, но получить свою долю наследства он сможет при условии, если сумеет продержаться без наркотиков и алкоголя два года. Кейт по завещанию, которое она могла бы легко оспорить, получала определённую сумму денег и обещание, что она вправе оставаться на ферме до конца своих дней. Судиться с дочерью она не стала, поскольку считала, что Марни — особенная, дар Божий для всего белого света.

Марни распахнула дверь и распростерла объятия, встречая Кейси.

— Я верила в тебя, — произнесла она.

— Я приехал за своей долей. — Кейси плечом оттеснил её со своего пути. — Я знаю тебя лучше, чем папа с мамой. — Он огляделся. — Современненько тут у тебя, сестрёнка. Надеюсь, ты не всё наследство спустила на ремонт.

Марни закрыла дверь.

— Да я сама зарабатываю достаточно.

— Да, я слежу за тобой.

— Я приготовила мамину лазанью, — сказала она.

— Я — пас, — ответил он. — Уеду со следующим паромом. Просто хочу забрать своё.

Кейси вытащил из кармана письмо от своего врача с результатами анализов, которые он сдавал на протяжении двух лет. Они подтверждали, что он не принимал наркотики в течение оговоренного в завещании периода.

— Письмо заверено нотариусом. В присутствии свидетелей. Все чин-чином.

Марни взяла документ, ознакомилась с ним.

— Да, вижу.

— Сколько мне причитается?

Кейси всегда отличался нетерпеливостью, подумала Марни. Вечно спешил. Присасывался к тому, кто имел наркотики. Пока всё из них не выкачивал.

— Документы готовы, — сообщила она брату и затем показала на кувшин, стоявший на столе. — Я приготовила медовый лимонад.

Кейси равнодушно улыбнулся.

— Как в старые добрые времена, сестрёнка?

Марни налила ему бокал.

— Как в старые добрые времена, — повторила она, наблюдая за братом. Тот взял бокал, поднёс его к губам и с жадностью отпил большой глоток.

— Ммм. — Кейси снова приложился к бокалу. — То, что надо. Странно, что ты не додумалась им торговать. — Случаем, не собираешься…

Внезапно глаза его округлились, бокал выскользнул из руки на пол, и брызги лимонада оросили полированные деревянные половицы.

— Ты, — выдохнул Кейси. — Марни. Ну ты и… стерва.

Глава 49

Все глубже погружаясь в историю Марни, Линдси периодически звонила тем, кто так или иначе имел к ней отношение, — чтобы из первых уст услышать, почему эти женщины становились её ярыми приверженцами, с готовностью принимая её «учение», на все лады расхваливая её продукцию, а потом вдруг ополчались против неё. Линдси надеялась, что в их рассказах она найдет объяснение тому, что случилось с Калистой и Сарой.

Всех их связывала ферма Спеллман.

И неоспоримая власть Марни.

Среди материалов, которые она насобирала, была статья о некой женщине из Вайоминга — Джине Крауз. Сведения о ней представила её сестра Александра.

Линдси нашла телефон Александры и позвонила ей, объяснив, что она сотрудник полиции, расследует дело об убийстве, возможно, связанное с фермой Спеллман.

— Всего одно? — спросила Александра.

— Насколько я понимаю, вам есть что сказать.

— Есть. И молчать я не стану. Буду рассказывать всем, кто готов меня выслушать.

О Калисте Салливан Александра знала лишь то, что читала в газетах и в Интернете. О Саре Бейкер она вообще не слышала.

Слушая Александру, Линдси делала записи.

— Позвольте рассказать вам про свою сестру.

* * *

Джина Крауз с трудом сдерживала радость, узнав, что она попала в число приглашённых на воскресный семинар Марни Спеллман под названием «Искусство быть собой», который та проводила на острове Ламми. До сей поры участниками этого мероприятия были, главным образом, знаменитости: политики, представители высшего света и Голливуда. Судя по приглашению, эти выходные планировались как своего рода эксперимент: Марни отобрала шесть участниц, представлявших «женщин, которые реализовали свой подлинный потенциал без лишнего шума и показухи. Эти женщины уже меняют мир».

За участие в мероприятии предлагалось заплатить всего-то десять тысяч долларов.

Чтобы сделать взнос, Джина сняла с банковского счета все свои сбережения и заложила бабушкину бриллиантовую брошь в стиле «ар-деко». На самолет денег не хватило, и она отправилась в штат Вашингтон на своем автомобиле «Форд Бронко». Сестре позвонила с таксофона в Бейкер-Сити (Орегон) и оставила голосовое сообщение:

— Марни я еще не видела, но уже чувствую её любовь. Она полностью изменила мою жизнь, хотя это трудно объяснить словами. Понимаю, я твержу одно и то же, будто заезженная пластинка. Прости. Мне не терпится поскорее добраться туда и узнать больше. Люблю тебя.

По словам Александры, с острова Ламми её сестра вернулась другим человеком.

— Джина была как наркоманка или зомби, — рассказывала она. Линдси, прижимая трубку к уху, в которой звучал её голос, записывала за ней. — Джине стало на всё плевать. Она никуда не ходила. Даже не одевалась. Просто сутками напролёт сидела перед компьютером, ловя каждое сообщение на том дурацком форуме. Она была одержима одной идеей: как бы завербовать побольше народу в так называемую «армию Марни». Я вообще не могла заставить её оторваться от компьютера. Говорила, что она меня беспокоит, что её бессовестно используют.

— Как она реагировала? — поинтересовалась Линдси.

— Ей это очень не нравилось. Она прямо заявила мне, что я неправа. И вообще дура, ни черта не смыслю в этой жизни. Тогда я не знала, что это за схема — финансовая пирамида или еще что. Полагала, что ей платят. Мне и в голову не могло прийти, что она ухитрилась дважды взять кредит под залог родительского дома и отдать эти деньги Марни. Так что, получается, Джина оказалась права. Я и вправду была дурой.

— Вовсе нет, Александра, — возразила Линдси.

— Спасибо на добром слове. Но это так. Меня до сих пор распирает гнев. На ферме Спеллман творилось зло. Надеюсь, вы выясните, что там происходило. Таких, как я, много, и мы все будем держать за вас кулаки.

Глава 50

22 августа 2019 г., четверг

Фэрхейвен, штат Вашингтон

За две недели до того, как у водопада Мейпл было обнаружено тело Сары Бейкер, Грета копалась на полках книжного магазина в Фэрхейвен-Виллидж — районе баров и бутиков на южной окраине Беллингема. Страстная любительница чтения, она не признавала электронных книг, отдавая предпочтение бумажным, которые можно было понюхать и пощупать. Традиция проводить субботы в книжном магазине, выискивая издания, которые могли бы научить её чему-то новому или скрасить её одинокое существование, зародилась двадцать лет назад. Замужем Грета никогда не была — и вовсе не потому, что ей никто не делал предложение руки и сердца. Просто она превыше всего ценила личную свободу. Сейчас Грета находилась в секции книг по садоводству, листала старенькое издание Энн Лавджой, посвящённое многолетним растениям северо-западного региона, и вдруг услышала знакомый голос:

— Грета, сколько же мы с тобой не виделись?

Она обернулась. К ней обращалась Марни. Она ничуть не изменилась со дня их последней встречи — тоже случайной — в центре города у старого отеля «Леопольд», который к тому времени уже давно приспособили под дом престарелых. Сегодня на Марни были свободный желтый свитер, кремовые брюки и туфли на каблуке и с открытой пяткой. Свитер у горловины украшала брошь в виде шмеля — её традиционного логотипа. Изделие от «Картье».

Должно быть, в лице Греты отразилось удивление, потому что Марни сказала:

— Дорогая, я не хотела тебя пугать.

— Да нет, что ты. Я очень рада видеть тебя. Не знала, что ты здесь бываешь.

— Я знала, что здесь бываешь ты, — улыбнулась Марни.

Значит, это не случайная встреча.

— Есть минутка немного поболтать?

Марни, надо отдать ей должное, выразила свое пожелание в форме вопроса, но таким настойчивым тоном, что Грета не решилась ей отказать.

— Конечно, — ответила она. — С удовольствием.

— Как твой дом?

— О, то одно, то другое. Вечная головная боль. Как и всё в этой жизни.

Марни выгнула шею, заглядывая в глаза Грете.

— Я люблю претворять в жизнь чужие мечты.

Они пошли в бар, находившийся через дорогу, заказали вина.

— Ты, как я вижу, по-прежнему, любишь красное, — заметила Марни, наблюдая, как Грета потягивает «мерло».

— Да, пожалуй.

«Интересно, что ей нужно?» — думала Грета. Ждать долго не пришлось. Марни всегда прямо требовала то, что могло принести ей выгоду.

— Я подумываю о том, чтобы снова напомнить о себе, — сказала она. На языке Марни, Грета знала, это подразумевало возвращение — слово, которое ни за что не сорвется с её языка.

— В самом деле?

— Да. И… в общем, я намерена предложить нечто фантастическое, это перевернёт весь мир. Как тебе известно, я всегда опережала свое время. Первой из американок поняла, что стволовые клетки могут стать основой для улучшения природы человека.

Да, думала Грета, и мы крали для тебя стволовые клетки. Давали ложные показания полиции. Делали то, что ни один человек не захотел бы сделать. Для тебя. Мы совершали все эти гадости ради тебя.

— Да, — промолвила она, ожидая, когда Марни расскажет ей про своё изобретение.

Но та заговорила о другом.

— Мне нужна помощь. Я сумела воспроизвести пчелиный яд в качестве заменителя «ботокса». У него натуральная основа. Его эффект длится вдвое дольше и потребителю он обойдется вдвое дешевле. Это будет настоящий прорыв. Мы разбогатеем.

Опять.

Марни задыхалась от возбуждения, взволнованная собственным открытием.

— Мы? — повторила Грета.

— Да. Ты будешь одним из моих инвесторов.

Марни было свойственно принимать решения за других, не спрашивая их согласия.

Грета отвела взгляд в сторону. Порой Марни слепила как солнце, если смотреть прямо на неё.

— Марни, идея замечательная. Однако в больнице я больше не работаю. Живу на пенсию. Я не бедствую, но излишков у меня не остается.

— Ты лгунья, моя милая Грета, — вспылила Марни. — Ты живешь в доме, построенном на мои деньги. А он стоит больших денег. Ты взяла их у меня, когда я думала, что с меня достаточно и больше я к этому не вернусь. Я была счастлива, что ты отцепилась от меня, и мне тогда казалось, что оно того стоит. Возможно, так и было. Но теперь…

Марни глотнула вина и вытерла конденсат с бокала. Маникюр у нее был немодный. Французский.

— Теперь ты можешь заложить этот дом.

— Не могу, Марни. И не стану.

— Послушай, — сказала Марни, внезапно переключаясь на более мягкий тон. — Я изменила жизнь миллионов. И смогу это сделать ещё раз. Ты передо мной в долгу.

С Марни трудно было спорить. Последнее слово она всегда оставляла за собой.

— Ты творила чудеса, — отвечала Грета, осторожно подбирая слова. — Это так. Я знаю. Допускаю, что тебе есть ещё что предложить. Но теперь тебе придется обойтись без меня. И вовсе не потому, что я тебя не уважаю и не люблю. У меня просто нет средств, Марни. Да и желания, честно говоря, тоже нет.

Лицо Марни стало непроницаемым. Она сидела с невозмутимым видом напротив своей бывшей соратницы, которая некогда была её правой рукой. Напротив женщины, которая помогла ей реализовать свою мечту.

— Почему ты не обратишься к своей «армии»? — спросила Грета. — Наверняка у тебя по-прежнему много верных сторонников. Почему не объявить сбор средств на свой проект?

Взгляд Марни вспыхнул.

— Теперь это исключено.

— А Хизер? Дина? У них ведь есть деньги.

— Хизер отвернулась от меня. На звонки не отвечает. На письма тоже. Уже забыла, кто помог ей сделать карьеру. Ну ничего, я лично ей об этом напомню на конференции в Сиэтле. Не потерплю, чтобы меня игнорировали. Что до Дины… пожалуй, её положение еще хуже моего. Никому не нужная актриса, страдающая алкоголизмом.

— Мне жаль, Марни. Я могу только повторить, что…

— Заложи дом, Грета, — перебила её Марни.

— Не могу. Об этом не может быть…

— Заложи. И поскорее. Время на исходе.

— И что это значит?

— Скажем так: мы с тобой обе знаем, что ты сделала в ту ночь, когда родился ребенок Калисты.

— Марни, ты мне угрожаешь?

— Отнюдь. Считай, что это подарок. Тебе дан шанс поступить правильно. Мне нужны двести пятьдесят тысяч долларов, и как можно скорее.

С этими словами Марни встала, глянула на счёт за вино.

— Расплатись, Грета. Пришло время платить по счетам.

Глава 51

Хизер Джарред была младшей из трех сестёр.

Первая слыла красавицей.

Вторая — умницей.

Ну а третья, Хизер, была дылдой.

Она выросла на ранчо близ Голдендейла (штат Вашингтон). Её родители жили на доходы от разведения крупного рогатого скота и одно время, в качестве хобби, занимались овцеводством. Летом Хизер разъезжала на своей любимой кобыле по кличке Мия вдоль электрифицированных ограждений из колючей проволоки. Ей приходилось терпеть издевательские шутки сестёр, язвивших по поводу того, что она сломает Мие шею. Мальчишки тоже её дразнили. Как и сестры, они всегда находили новый повод посмеяться над ней. В восемнадцать лет Хизер уехала учиться в Спокан. Она постройнела, получила диплом медсестры и тем самым определила свое будущее, которое она намеревалась посвятить тому, чтобы помогать людям, и на прошлое больше не оглядывалась.

Когда у её сестры Аманды — красавицы — диагностировали рак груди, Хизер написала ей: «Благодаря тебе, Мэнди, я стала сильной. Надеюсь, ты тоже найдешь в себе силы вынести то, что тебе предстоит. Я не приеду домой, чтобы увидеться с тобой. Ты знаешь почему».

* * *

С Марни Спеллман она познакомилась в конце 1990-х. При первой встрече Хизер была зачарована её красотой и величием. Более прекрасной женщины видеть ей еще не доводилось. Марни излучала любовь. Глаза Хизер наполнились слезами, когда они обнялись в первый раз. Словно Хизер обрела родной дом. Надежный дом. Безопасную гавань.

— Грета рассказывала о тебе, — произнесла Марни, все ещё не выпуская её из своих объятий.

— Правда?

— Конечно, — рассмеялась Марни. — Ведь это она привела тебя ко мне, верно?

Хизер почувствовала, как её с ног до головы обдало жаром.

— О. Ну да. — Какая же она дура! Они с Гретой работали вместе в одной больнице, в одном отделении. Имя Марни не сходило с языка Греты, и в конце концов раздражение Хизер обернулось любопытством. Кто эта женщина? Хизер позволила уговорить себя посетить остров Ламми, и вот теперь она была здесь, в объятиях Марни. Дома. И зачем-то выставляла себя на посмешище.

Марни снова рассмеялась и отстранилась от Хизер на расстояние вытянутой руки.

— Всё хорошо, милая. Больше ты никогда не будешь одинока. Слышишь? Теперь ты член уникальной сестринской общины, которая превосходит всё, что ты можешь вообразить. Ты нужна мне. Нужна мне здесь, на ферме. Я хочу, чтобы ты осталась с нами и реализовала всё то чудесное, что ждет своего часа в глубине твоей души.

Хизер уже плакала, её щеки обжигали горячие слезы. Марни видела её насквозь. Как ей это удавалось? Как удавалось заглянуть в самую глубь её сердца? Разглядеть в ней её подлинное «я» — взрослую женщину, которая не смела предаваться мечтам, пока не покинула ранчо на юго-западе штата Вашингтон?

Марни заключила лицо Хизер в свои ладони.

— Ты — богиня, — сказала она.

Глава 52

23 августа 2019 г., пятница

Сиэтл, штат Вашингтон

Тот же самый голос. Почти двадцать лет спустя.

Мелодичный. И внушающий ужас.

Он раздался за спиной депутата Палаты представителей Конгресса США и кандидата в Сенат Хизер Джарред, когда та, кивая и улыбаясь направо и налево, шла сквозь толпу по вестибюлю отеля «Времена года» в центре Сиэтла.

— Хизер! — окликнул её голос. — Неужели это ты?! Глазам своим не верю!

Конечно, это была Марни Спеллман — в синих брюках и шелковой блузке своего фирменного желтого цвета.

— Марни? С ума сойти! Сколько лет, сколько зим!

— Много. — Марни стала кружить вокруг неё, словно голодная белая медведица. — Выглядишь чудесно. Насчет костюма не уверена. А прическа идеальная.

Подковырка по поводу наряда была типична для Марни. Она могла быть самой доброй и щедрой на свете, но никогда не упускала возможность вселить в кого-то неуверенность, это была её стихия. Видимо, ощущала себя настоящей героиней, когда вручала человеку «спасательный жилет» после того, как сама же выбила у него почву из-под ног.

— Тебе не нравится мой костюм?

— Что ты, нет, Хизер. Костюм потрясающий. Это я так, сглупила. Просто маленькие глупости оберегают от старения.

— Внешне ты ничуть не изменилась, Марни.

— Спасибо, — улыбнулась та. — А тебе не помешало бы немного загореть. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь?

Чувствовала себя хорошо, пока не столкнулась с тобой, подумала Хизер.

— Что ты здесь делаешь?

— Участвую в конференции по проблемам бездомных, — ответила Марни. — Как и ты. В полдень у нас перерыв. Ты свободна?

Хизер предприняла отважную попытку солгать.

— Ой, нет. Хотелось бы. Но у меня на этот час что-то назначено.

— Да будет тебе, Хизер. Мы сто лет не болтали.

Хизер огляделась. Её команда вместе с пресс-секретарем Стефани остановилась, ожидая своего лидера.

— Марни, встретимся в баре отеля в десять вечера. Я уделю тебе десять минут.

Хизер влилась в свою группу, и они пошли дальше по вестибюлю. Её каблуки-шпильки оставляли крошечные вмятинки на роскошном ковре.

— Это та, о ком я подумала? — спросила Стефани.

— Мм… ты о ком?

— О женщине, с которой вы только что беседовали.

— О. Да. Марни Спеллман. Она самая.

— Ничего себе. Крупная рыба. Она вносила пожертвования? Откуда вы её знаете?

— Послушай, Стефани, это было очень давно. Нет, пожертвования она не вносила.

* * *

Значит, Марни снова объявилась.

Хизер чувствовала это и днём, и вечером, как наступление болезни.

Её тошнило и бросало в дрожь от одной мысли, что ей придется возобновить отношения с Марни. Эту часть своей жизни Хизер давно похоронила в самом дальнем уголке сознания. Воспоминания о том времени просачивались лишь в её сны.

Минуло почти два десятка лет с тех пор, как Хизер прекратила всякое общение с Марни, и она каждый день благодарила Бога за то, что их отношениям был положен конец ещё до эпохи соцсетей. В Интернете не было абсолютно никакой информации о том периоде её жизни, когда она считала своим долгом проводить время на ферме Спеллман, в обществе Марни.

В будние дни она работала в больнице Беллингема, а на выходные ездила на остров Ламми. Она не хотела притворяться, будто делает это через силу. Для неё эти поездки стали потребностью. Дух товарищества и целеустремленности, витавший на ферме Спеллман, действовал на неё подобно наркотику. Равно как и близкое общение с Марни, в присутствии которой она чувствовала себя избранной. Сочетание её сияющей внешности и манеры поведения — доброта, мягкость, — а также бесконечной веры в то, что прямой путь к поставленной цели — это красота человеческой души, которая обретается через красоту наружную. Это была никакая не секта. На острове не отправляли причудливых ритуалов. Учение Марни следовало расценивать скорее как послание миру, находившее отклик в сердцах множества её последователей.

Звучало оно просто: Ты восхитительна. Ты любима. Летай свободно, как пчела.

Хизер как медицинскую сестру не только интриговало, но и вдохновляло то, что Марни делала с продуктами жизнедеятельности пчел. В тех методах, которые использовала Марни, было нечто глубоко притягательное, и Хизер ловила каждое её слово, каждый жест. Позже она со смущением будет вспоминать то, как ревностно служила ей. Она наблюдала, как её наставница молча работала в лаборатории, которую она обустроила в новом амбаре. У Марни была тетрадь, в которой она постоянно что-то яростно черкала, но свои записи она никому не показывала. Эту тетрадь Хизер однажды увидела открытой, однако, из уважения к Марни, поборола порыв заглянуть в неё.

Свои опыты Марни проводила в одиночку, никого в них не посвящала, если не видела в том необходимости. В своей лаборатории она что-то замеряла, дистиллировала, извлекала природные вещества — с той целью, чтобы найти «дар, который мать-природа спрятала на видном месте». Она собирала мох в северной части острова, ягоды, что росли на ферме, усоногих раков, которые водились на берегу. Все это растиралось в густую вязкую массу, в которую затем добавлялись пчелиная пыльца, маточное молочко и мёд.

Порой Марни в ленивой позе часами стояла на лавандовом поле. Стояла, смежив веки, чуть шевеля приоткрытыми губами — словно произносила невнятную молитву. Никто не смел её тревожить, когда она общалась с высшими силами, которые говорили только с ней. Это был глас Божий, объяснила она. Голос женщины.

— Хизер, Она желает, чтобы ты стала такой, какой всегда мечтала быть, — сказала ей Марни. — Ты — одна из тех, кого Она высоко ценит. Тебе предстоит пройти путь, который однажды приведёт тебя к власти. Ты добьешься влияния, и люди последуют за тобой.

Позже у Хизер возникли противоречивые мысли относительно откровений Марни. Поначалу она расценивала это как пророчество, послание небес, предназначенное исключительно для её ушей и, с течением времени, для её сердца. Незадолго до того, как Хизер решила покинуть ферму Спеллман, она пришла к выводу, что Марни каждому человеку говорит именно то, что тот желает услышать.

— Сегодня ты ужасно тихая, — заметил муж Хизер, выводя её из раздумий. После долгого банкета, организованного по случаю открытия конференции по проблемам бездомных, они на несколько минут вернулись в свой гостиничный номер.

— Просто думаю о ней, — объяснила она.

Хизер никогда не называла имя Марни. Не было необходимости.

— Иногда… — начал Ричард и резко замолчал.

— Что? — спросила она. — Что «иногда»?

— Да так, ерунда. Не бери в голову.

Хизер не терпела, чтобы её вопросы оставались без ответа. Не допускала этого ни в Конгрессе, ни в разговоре с членами своей команды. Даже избирателям не позволяла уходить от ответа. И уж тем более Ричарду.

— Если начал, договаривай. Выкладывай.

— Зря я поднял эту тему.

— Какую? Ты пока так и не сказал.

— Ладно. Так и быть, — сдался он. — Иногда ты говоришь о ней с такой тоской в голосе, и я невольно думаю, что вы с ней были… знаешь… больше, чем подруги, что вас связывали более тесные отношения, чем те, что возникают между наставницей и ученицей.

Хизер едва не расхохоталась. С тоской? И впрямь смешно, если учесть, что её охватывает дурное предчувствие от одной только мысли, что Марни снова вползет в её жизнь. Но потом до Хизер дошел смысл слов мужа.

— Ты это серьезно? — спросила она. — Думаешь, у меня с Марни что-то было?

— Да, думаю, — подтвердил Ричард, не моргнув. — Я не говорю, что ваши отношения носили сексуальный характер, но я бы солгал тебе сейчас, если б сказал, что такая мысль раз или два не приходила мне в голову. И, знаешь, если между вами что-то было, мне всё равно.

— Ничего такого не было. И мне, Ричард, не всё равно.

— Извини. Просто… я всегда чувствовал, что она имеет на тебя влияние.

— Глупости. Я сто лет её не видела.

— Вероятно, она решила это изменить. Ты сказала, ей что-то нужно.

Хизер отмахнулась.

— То же, чего хотят все. Получить что-нибудь задаром.

Всякий раз, когда он пытался расспросить её о Марни, о ферме и о том, чем уж таким секретным занимались на острове, Хизер прекращала разговор.

Глава 53

Зима 1997 г.

Остров Ламми, штат Вашингтон

На первых порах три медсестры — Хизер, Триш и Грета — не считали, что они совершают нечто предосудительное: потерпевших нет, значит, не криминал. Их поступки были непозволительными только в глазах тех, кто не понимал всей значимости миссии Марни.

В конце концов плаценты и пуповины, остававшиеся после рождения детей, считались медицинскими отходами.

Всякий раз, когда Марни снова требовался «материал», как она выражалась, Грета, к тому времени дослужившаяся в больнице до должности старшей медсестры, составляла график дежурств таким образом, что она и Триш оказывались в бригаде медиков, принимавших роды. Роженицу привозили на каталке в родильную палату, акушер и анестезиолог помогали новой жизни появиться на свет, а Грета и Триш выполняли свои обязанности — ассистировали врачу, всячески поддерживали будущую мать, — к которым они относились очень серьёзно. А как же иначе? Рождение младенца. Крик. Радость на лице новоявленной матери. И на лице отца тоже, если он присутствовал при родах. После отделения плаценты Грета с Триш вместе взвешивали послед. Однако ещё важнее было заполучить пуповину, которую в считанные секунды, пока все взгляды были сосредоточены на новорожденном и его матери, прятали в отдельный пластиковый пакет.

Транспортное сообщение с островом Ламми осуществлялось не круглые сутки, и потому самыми желанными были роды, проходившие в часы курсирования парома. Свежесть «материала» для Марни имела большое значение. Пуповины, добытые вечером, когда паромных рейсов уже не было, хранили во льду в сумке-холодильнике «Иглу», которую Триш держала в багажнике своего автомобиля.

Грета понимала, что никому нельзя говорить, чем они занимаются и с какой целью. Это не имело смысла. Любой непосвящённый человек судил бы их с позиции собственной недалёкости. А, собственно, что плохого они делают? Позже Хизер с восхищением думала, что их действия абсолютно оправданны, в них нет ничего подозрительного или странного, хотя в глубине души понимала, что это вовсе не так, и потому каждый раз, выступая в качестве курьера, с гулко бьющимся сердцем ступала на паром, отплывавший на остров.

* * *

Триш Эпплтон знала, что эмбриональные клетки входят в состав рецептуры косметического средства «Прекрасная шестерка», которое, Марни была уверена, произведет революцию в индустрии косметологии, основанной на применении натуральных продуктов. Одна швейцарская компания уже активно использовала стволовые клетки овец. Также она слышала — от представительницы фирмы, по контракту осуществлявшей упаковку всей продукции фермы Спеллман, — что корейцы разрабатывают косметические средства на основе стволовых клеток человека, которые являются исконно природным эликсиром молодости и возрождения.

Лаборатория фермы Спеллман фактически не функционировала — существовала, скорее, для показухи, чем для проведения научных исследований. Правда, это не означало, что Марни не умела обращаться с приборами. Она кое-чему научилась у соблазненного ею профессора, который руководил научно-исследовательским центром в университете, где она в свое время училась. Марни схватывала на лету, усваивая лишь то, что было необходимо для расширения её империи. Для укрепления авторитета. Когда на ферму наведывались инвесторы — новые сторонники с тугими кошельками, пользовавшиеся влиянием в обществе, — Марни надевала ярко-желтый лабораторный костюм и проводила им короткую экскурсию по лаборатории, располагавшейся в глубине амбара: демонстрировала спектрометр, центрифугу, микроскопы и разные сосуды, стоявшие там, главным образом, в качестве экспонатов. Переходя от прибора к прибору, она завораживала их своей теорией о том, что не надо изобретать ничего из того, что нужно женщине для достижения совершенства; природа все придумала за человека.

— Всё это есть в окружающем мире, в нас самих. Надо только научиться распознавать тайны, что лежат на поверхности, прямо перед нами.

Если гости интересовались, — а они обязательно спрашивали, — где ожидается очередной прорыв, Марни всегда отвечала одно и то же.

— Не знаю. Надеюсь, что здесь. Одно могу сказать наверняка: открытие сделает женщина, потому что земля женского рода. Земля и обитающие на ней женщины дают жизнь. Они — не потребители.

— А мужчины, значит, потребители?

— Вы наверняка видели мужчину с ребенком на руках? — с улыбкой говорила Марни. — Но вряд ли видели, как мужчина рожает ребенка?

В ответ все улыбались или смеялись.

Эта реплика действовала безотказно.

Триш однажды спросила Марни, почему она никому не рассказывает про стволовые клетки, использование которых произведёт революцию в косметической промышленности.

— Люди к этому не готовы, дорогая. Сама подумай. Несмотря на то, что клетки, которые мы извлекаем из пуповинной крови, относятся к отходам, люди будут шарахаться от идеи использовать их. У них искаженные понятия. В их представлении это своего рода предательство матери и ребенка. Можно подумать, мать с ребенком как-то связаны с этими клетками или жить без них не могут! Весь наш бестолковый медицинский истеблишмент Запада восстанет против этого.

— Но ведь рано или поздно, — не унималась Триш, — если… когда это средство будет разработано, тебе придется рассказать. Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами потребует указать состав «Прекрасной шестёрки». Ведь так?

— Может, так. А может, и нет.

Позже Триш проанализирует этот разговор. Само средство «Великолепная шестёрка» и его рецептура держались в секрете. С другой стороны, не предпринималось сколь-либо серьёзных усилий для того, чтобы выпустить этот продукт на рынок.

Обычно Марни сразу мчалась к цели. Он умела быстро включать максимальную скорость и сохраняла предельную сосредоточенность, если путь был свободен.

Но не в случае с «Прекрасной шестёркой». Триш, Хизер и Грета регулярно доставляли на остров красно-белую сумку-холодильник, набитую шприцами с кровью из родильной палаты и операционной, но ничего не происходило. Марни относила сумку в лабораторию, где её содержимое прятала в стационарный холодильник. Казалось, она была довольна. Даже благодарна. Но результатов никто не видел. Ни рецептуры. Никаких новых шагов. Словно революцию поставили на паузу.

Марни источала уверенность, но её заявления не подкреплялись действиями.

Как-то раз, когда Марни с Диной поссорились — а в те дни это случалось часто, — остальные члены «Улья» решили обсудить сложившуюся ситуацию. Они сидели на улице, глядя на ряды ульев, которых к тому времени уже насчитывалось более сорока.

Триш озвучила то, о чём все думали.

— Работа застряла из-за Дины.

— Согласна, — отозвалась Грета. — Видимо, у Марни нет времени на «Прекрасную шестёрку». Да и на нас тоже. Она делает деньги, укрепляет своё могущество.

Хизер восхищало, что Марни так ловко обратила своё коммерческое предприятие в высокую миссию, хотя словами она это не выразила. По её мнению, подлинный талант Марни заключался в умении торговать и манипулировать. Себя она видела в роли финансового директора фермы Спеллман. Она помогала вести бухгалтерию.

— Слава, деньги и власть, — наконец произнесла Хизер.

Все они думали об одном и том же, — и Триш это немного пугало.

— Дина хорошая, — сказала она, возвращаясь к начальной теме разговора. — Мне она нравится. Такая простая.

— И невезучая, — добавила Хизер.

Женщины переглянулись. До сей минуты о Дине Марлоу никто ни разу слова недоброго не сказал. О Марни тем более.

Триш поспешила заполнить возникшую паузу.

— У Марни талант находить таких людей, как Дина, и… мм…

И мы, едва вслух не произнесла она. Они все закивали.

Они тоже искали смысл жизни, своё место под солнцем, когда впервые прибыли на остров Ламми.

Хизер, проучившись на подготовительных медицинских курсах, своей специальностью выбрала сестринское дело. Сочла, что ей будет проще помогать при родах, нежели руководить этим процессом. Приняв такое решение, она пошла против собственной природы, нарушила установления семьи. Её родители были властные люди, привыкли действовать решительно, не считаясь с другими. Они разводили крупный рогатый скот, все делая для того, чтобы их коровы слыли лучшими на рынке.

— Я с первого дня жила, как под микроскопом, — однажды призналась она Триш. — Родители наблюдали за мной, как за подопытным кроликом, отслеживали каждый шаг, требовали объяснения каждого поступка. В результате никаких собственных устремлений у меня не было. Я делала только то, что, как мне казалось, от меня ожидали.

Глава 54

23 августа 2019 г., пятница

Сиэтл, штат Вашингтон

В бар отеля «Времена года» Марни Спеллман явилась за пятнадцать минут до прихода Хизер. Она сидела за столиком, время от времени потягивая из бокала с «совиньоном». Вообще-то, она предпочитала красные вина, но заказала белое, решив, что сегодня незачем сверкать красными зубами.

Надо же, как всё изменилось!

Покинув «Улей», Хизер уехала в Сиэтл, работала в Ассоциации родителей и учителей, затем занялась политикой — сначала на уровне штата, потом — в качестве депутата Палаты представителей. Теперь она баллотировалась в Сенат и имела все шансы туда попасть. И впрямь для них обеих обстоятельства кардинально изменились. Ровно в десять Марни заметила Хизер в дверях бара и взмахом руки поманила её к себе. Хизер огляделась, проверяя, не наблюдает ли кто за ней, затем быстро подошла к Марни и нырнула в самую глубь обтянутой кожей кабинки.

— Хизер, я видела, как ты повела себя там.

Хизер на мгновение опустила глаза и затем посмотрела Марни в лицо.

— Не понимаю, о чем ты. Где?

— Утром. В вестибюле, когда мы случайно столкнулись.

Хизер взяла бокал вина, что Марни заказала для неё, и покрутила его в сиянии свечи, взбалтывая красную жидкость.

Гранаты и рубины, подумала Марни. Восхитительно.

— Марни, я не хочу иметь с тобой дел.

— Ты плохо со мной обошлась. Сама это знаешь. И я знаю. И Она тоже.

— Она? — переспросила Хизер и тут же осеклась. — О! Да.

Марни, конечно, имела в виду Бога. Вот уже много лет Хизер вспоминала о Ней не чаще, чем о Марни.

— Прости за инцидент в вестибюле, — извинилась Хизер. — Я растерялась.

Марни старалась смутить её пристальным взглядом.

— Тебе было стыдно.

— Нет, Марни, стыдно мне не было.

— Ты и теперь стыдишься меня. Стыд ведь как кожа, что сбрасывает змея, клочьями висит на тебе, никак до конца не слезет. Стыд — обратная сторона любви.

— Марни, я пришла сюда не для того, чтобы ты давала мне оценку. Честно говоря, сама не знаю, зачем я пришла.

Давала оценку. Она по-прежнему пользовалась терминологией Марни. Исповедовала её философию, только в более обтекаемом варианте.

— Может для того, чтобы поужинать. — Марни пододвинула меню к своей протеже. — Просто захотела поесть.

— Марни, я пришла, потому что нас связывает прошлое. Прошлое, которое, если честно, лишь помешает мне делать то, что я должна ещё сделать в этой жизни.

К ним подошел официант, и они обе заказали салат из шпината с соусом. Без сухариков.

— Видишь? — не преминула отметить Марни, когда официант удалился. — Мы с тобой до сих пор похожи.

Хизер сердито посмотрела на неё.

— Это не так.

Марни повела глазами.

— Шуток, что ли, не понимаешь, дорогая? Впрочем, ты всегда была слишком серьёзной. — Она взболтнула вино в бокале и кивнула на бокал Хизер.

— Попробуй. Вино отменное. Ты ведь всегда любила что подешевле.

Хизер резко встала в знак протеста, но Марни лишь рассмеялась и коснулась её руки.

— Выпей, пожалуйста. Иначе точно взорвешься. — Она приподняла свой бокал. — Залей огонь!

Качая головой, Хизер опустилась на своё место и пригубила вино.

Выпив по бокалу, они заказали по второму. Потягивали вино в даже почти приятном молчании, пока официант не принёс им салат.

Марни наколола на вилку листик шпината.

— Наше общее прошлое тебя пугает.

Хизер положила вилку на стол.

— Нет. Меня пугаешь ты. И всегда пугала. Я ошибалась, воспринимая твое влияние на меня как нечто благотворное. Теперь я смотрю на это иначе.

— Потому что теперь ты сама наделена властью? Да?

— Возможно. Но тебе я сейчас пытаюсь втолковать другое. Я баллотируюсь в Сенат и не могу допустить, чтобы моё имя как-то связывали с твоим. Никто не знает, что я работала с тобой.

— У меня в подчинении.

— Думай как хочешь, Марни. Я просто хочу донести до тебя: держись от меня подальше. Оставь меня в покое. И не смей рассказывать о нас, о наших отношениях, о том, чем мы занимались. Этого я не могу забыть, как ни пытаюсь.

— Мы не делали ничего предосудительного, — возразила Марни. — И ты это прекрасно знаешь.

— Зря я согласилась на эту встречу. Это была ошибка. Мне пора. Пожалуйста, если у тебя остались хоть какие-то чувства ко мне, больше не беспокой меня. Мне выпал шанс искупить свой грех, и я не позволю ни тебе, ни кому другому помешать мне в этом.

— Послушай, сестра, — сказала Марни. — Ты мне обязана, и я хочу, чтобы ты вернула долг. — И затем она четко изложила свои требования. Хизер разинула рот от изумления. Марни буквально смеялась над ней, но постаралась, чтобы её поняли. — Послушай, Хизер. Я на пороге великого открытия, и твой долг как члена «Улья» помочь мне. Ты дала клятву.

Хизер думала, что за минувшие годы она сумела отмежеваться от своего прошлого, — но, оказывается, не совсем.

— Марни, тот пароход уплыл много лет назад, — произнесла она. — «Улей» боролся не за расширение прав и возможностей женщин. Вся его деятельность была поставлена на твоё обогащение, укрепление твоего влияния. Так что лучше держись от меня подальше.

С этими словами Хизер встала, порывшись в кошельке, вытащила две купюры — десятку и двадцатку — и положила деньги на стол. Губы ее были плотно сжаты, и Марни заметила, как на её лице из-под макияжа проступает испарина — косметика того и гляди расплывётся.

— Не смей больше тревожить меня и угрожать мне, Марни. Я — член Палаты представителей, скоро стану сенатором. Не думай, будто я не смогу или постесняюсь раздавить тебя, как жука.

Марни осталась одна в кабинке. Посетители в баре галдели, рассказывая о том, как они живут, чего добились в жизни. Хвастались. За каждым столиком проводился своего рода конкурс. Кто лучше устроил свою судьбу? Чьи дети умнее? У кого из их компании грудь больше?

Она уткнулась взглядом в свою тарелку. Салат потерял свежесть, бокал опустел. Официант заметил, что она смотрит на грязную посуду, и кинулся к ней. Взмахом руки отсылая его прочь, Марни поймала своё отражение в серебряной ложке. Обычно саморефлексия была ей не свойственна, но сейчас она задалась вопросом, что Хизер увидела в ней такого особенного, чего сама она в себе не способна разглядеть. Если, конечно, она не лгала. В своей жизни Марни совершала ужасные ошибки, делала то, о чем теперь сожалела, но она знала: обратного пути нет. Жизнь нельзя остановить и заново запустить, как мотор. Жизнь идет по кругу, всегда движется, вращается, меняется. Хизер жестока и неумолима. Она строит свою собственную империю, свой собственный «Улей» на политическом поприще.

Марни не готова была смириться с тем, что её отвергли, проигнорировали.

Она искренне не понимала, почему женщины, с которыми она была наиболее близка, ушли от неё. Она же старалась, чтобы у них было всё самое лучшее. Они вместе боролись. Несли просвещение в массы. А теперь все они отвернулись от неё.

В Марни закипала злость.

Ей были известны их секреты.

И, если придется, эти секреты она предаст огласке.

* * *

Той ночью в своем номере отеля Ричард Джарред предавался плотским утехам с женой под дорогими сатиновыми простынями. Их близость не была овеяна страстью: так, секс ради секса, который обычно не доставляет истинного наслаждения. Охлаждение между ними наступило давно. Слишком давно. Ночь в Сиэтле выдалась безоблачная. Они лежали, глядя на огни города, и оба думали об одном.

О Марни Спеллман.

Ричард, несмотря на то, что он сказал жене, с давних пор был убежден, что её с Марни связывали интимные отношения. Правда, с того времени много воды утекло, и оттого он не любил жену меньше. Тем не менее, порой это не давало ему покоя. Он не раз задавался вопросом, не является ли их брак для неё просто средством к достижению цели. Испытывала ли она когда-нибудь жгучую страсть к нему? Удалось ли ей расстаться со своим прошлым? Его бесило, что тень Марни постоянно омрачала их жизнь. Он ненавидел себя за то, что думает, будто между ним и женой нет страсти из-за того, что она лесбиянка. Или бисексуалка. Возможно, она не испытывала к нему влечения из-за того, что с головой ушла в политику. С этим он еще мог жить, но не хотел мириться с мыслью, что она до сих пор сохнет по Марни Спеллман. Это было унизительно. И грозило потерей рассудка.

Он наблюдал, как Хизер копается в своем телефоне. Наверно, она изучала свое расписание или, быть может, проверяла, сколько «лайков» собрала её кампания на страничке «Фейсбука». Она глянула в сторону мужа и затем бережно поправила на нем одеяло, укрыв его до самых плеч.

И пока Ричард размышлял о Хизер, та думала о Марни.

Глава 55

Завершился второй день конференции по проблемам бездомных. У Хизер от бесконечных улыбок ныла челюсть и от многочисленных рукопожатий болела правая ладонь. А завтра утром ей опять предстояло бесконечно улыбаться и пожимать руки. И почему организаторы подобных мероприятий планируют программу на воскресный завтрак, когда всем участникам хочется одного — поскорее уползти домой?

Джарреды сидели в баре отеля, заняв столик в тускло освещенном углу.

— Хизер, ты слишком много пьешь.

— Ричард, ты несколько субъективен, как выражается наша дочь.

Не дожидаясь ответной реплики мужа, она сменила тему разговора.

— Я вот все думаю, — заявила Хизер.

Ричард жестом подозвал бармена.

— Это, в принципе, твоя работа, — заметил он и затем заказал содовую с лимоном, а не с лаймом.

— Нет, дай мне закончить, — продолжала Хизер, поднося ко рту бокал с виски. — Ну хорошо. Возможно, я обеспокоена. Озабочена.

Ричард оглядел бар. Оформлен со вкусом, но скучный. Никакого движения в этот вечерний час. Мужчины и женщины традиционной и нетрадиционной ориентации, познакомившиеся на сайтах «Match.com» и «Grindr», уже встретились здесь и ушли. Черт, да они вообще здесь одни. Он не будет пытаться остановить жену. Пусть напивается. Может, ей действительно необходимо полностью расслабиться, до потери пульса, чтоб потом проснуться с раскалывающейся головой, с ощущением, что между ушами строчит АК-47. Сам он более десяти лет вел трезвый образ жизни. Ради Хизер был готов на всё, но признавался себе, что не в восторге от отведенной ему роли постоянного личного водителя. Потому как роль эта неблагодарная.

— Моей ахиллесовой пятой всегда будет Марни, — сказала Хизер, поднимая глаза от бокала.

Неужели, подумал Ричард, а вслух произнес:

— Никто ничего не знает о Марни и о той поре твоей жизни. Это не то что теперь, когда каждая фраза, каждый жест фиксируются и рассылаются по Интернету. Господи, радуйся, что тогда мы жили не так, как сегодня, опасаясь каждой записи в сети, каждого прохожего с фотокамерой и неутолимой потребностью привлечь к себе внимание.

— То есть практически всех людей. — Хизер снова глотнула виски. Кубики льда подкатили к её губам и снова упали на дно хрустального бокала.

— Нет, правда, детка? Что именно тебя тревожит?

— Этого я не могу сказать даже тебе.

Ричард с минуту молчал, потом протянул к ней руку.

— Я — твой муж. Должно быть, это и впрямь страшная тайна, если ты боишься доверить её даже мне.

— Страшная, — не стала отрицать Хизер. — Но дело не в том, что я тебе не доверяю. Просто если скажу, тайна перестанет быть тайной. Все равно что я выдала бы её всему белому свету. Мне придется давать правдивые ответы о том, что случилось. Ты же знаешь, лгать я не умею. И никогда не лгу.

— Просто иногда не договариваешь. Ведь умолчание — это тоже ложь?

— В каком-то смысле, да. Пожалуй. Если это когда-нибудь и станет известно, то не от меня. Я потеряю всё.

— А мне ты расскажешь? — спросил Ричард.

— Моего молчания недостаточно? Произнести это вслух равносильно преданию огласке.

— Если твоя тайна настолько ужасна, возможно, тебе нужен адвокат.

— Сейчас у меня их два. Впрочем, это неважно. Речь не обязательно идет о правовых вопросах. Под сомнение будут поставлены мои человеческие качества, путь, который я избрала вопреки здравому смыслу.

— Ты была молода, — возразил Ричард. — Что бы тогда ни случилось, вряд ли это исключительно твоя вина.

Хизер знала, что муж безмерно её любит и простит ей всё, что бы она ни совершила. Но, даже зная это на клеточном уровне, она все равно не могла ему рассказать.

— Я люблю тебя, — промолвила Хизер.

— Знаю.

В тот вечер, когда они вернулись в номер, Хизер разделась и прошла в ванную. Долго стояла под душем. Её покачивало от выпитого спиртного. Чтобы не упасть, она расставила ноги и руками упёрлась в облицованную кафелем стену. Вода, почти нестерпимо горячая, текла по её спине. Она была благодарна судьбе за то, что у неё есть Ричард, что она пользуется поддержкой партии и по-прежнему может вершить великие дела. Делать мир лучше. Безопаснее. Создавать возможности для тех, кто лишен привилегий, которые есть у неё.

Пар клубился, оседал на запотевающем стекле, воздвигая вокруг неё завесу уединения. По прошествии стольких лет она по-прежнему сожалела, что подчинилась воле группы и её лидера, хотя знала, что могла сделать другой выбор.

Выбор, который спас бы жизнь.

Хизер вытерлась полотенцем и, надев ночную сорочку, поймала свое отражение в зеркале. Её великолепная кожа, ясные синие глаза, властная манера держаться, от которой, однако, не исходило угрозы, вызывали всеобщее восхищение. Говорили, что ей бы участвовать в конкурсе «мисс Америка», а не баллотироваться в Конгресс США. Ей скоро шестьдесят, и она тщательно следит за собой, чтобы выглядеть так блестяще, как она выглядела. Удивительно, как много до сих пор значила её внешность. По мнению её помощников и советников, она была самой стильной и эффектной женщиной на любом мероприятии.

А Хизер в то мимолетное мгновение видела в воображении только уродство того, что творилось в амбаре фермы Спеллман.

Остров Ламми она покинула, когда роль любимицы Марни закрепила за собой Дина Марлоу. До того времени Хизер считала себя заместителем Марни, но никак не второй скрипкой. Дина узурпировала её положение безо всяких усилий со своей стороны. Хизер по глупости сразу этого не поняла. Марни была сродни вампиру — высасывала жизненные соки из своих самых сильных поборников. Использовала их, баловала, оскорбляла и любила. Нельзя было предвидеть, что она выкинет в следующий момент. Те из её сторонников, которые оставались с ней дольше других, не только искренне верили в её миссию, им постоянно требовалось возбуждение. Марни для них была своего рода наркотиком, без которого они не могли нормально функционировать.

Правда, большинство из них позже придут к выводу, что это была игра в одни ворота.

* * *

Ричард сразу уснул, но Хизер, хоть была уже полночь, уснуть не могла. Она оделась и, взяв под мышку ноутбук, вернулась в бар. Встреча с Марни воскресила в памяти то самое ужасное, что она когда-либо совершала. На это Марни и рассчитывала. Хотела напомнить Хизер, что она имеет над ней власть и та должна заплатить ей за молчание.

— Денег хочешь? — спросила Хизер.

— Нет, я сказала: мне нужны деньги. Двести пятьдесят тысяч.

— Четверть миллиона? Рехнулась?

— Ты можешь их достать. Я знаю, что можешь. Через неделю. Даже раньше. А еще мне нужен свой человек. — Она понизила голос до шипения. — Это очень важно.

— В смысле «свой человек»?

— Свой человек в Сенате, который поможет мне сделать то, что я должна сделать.

— Не понимаю.

— Ты все прекрасно понимаешь. Ты войдешь в комитет, который осуществляет контроль за качеством потребительских товаров. — Не сводя с Хизер угрожающего взгляда, Марни наклонилась к ней ближе. — Я вполне в состоянии осложнить тебе жизнь. Закину в «Ютуб» ссылку на СМИ с информацией, что ты находилась не в том месте в то самое время.

— Ты этого не сделаешь, — сказала Хизер.

— Посмотрим. Слушай, Хизер, я лишь хочу, чтобы ты оказала мне услугу за услугу. Я не ставлю перед собой цель уничтожить твою карьеру.

— Понятно.

Хизер знала, что сенаторы обмениваются услугами, как школьники открытками с изображениями бейсболистов, что они зачастую по непонятным причинам выбирают тот или иной комитет. То, о чем просила Марни — нет, она требовала, — было в пределах её возможностей, но в свое время ей придется вернуть долг. Тем не менее, обдумывая это теперь, по возвращении в бар, Хизер чувствовала, как её начинает бить дрожь, и решила успокоить нервы с помощью солидной порции виски.

Тогда, много лет назад, она сделала то, что, по её искреннему убеждению, было необходимо, и в мире, где принято наживаться на несчастьях других, вряд ли кто сочтет её поступки пустяком. Она чувствовала себя уязвимой, словно под дулом пистолета.

Устроившись за столиком в глубине бара, Хизер поставила перед собой бокал с виски и включила ноутбук. Она пыталась побороть порыв посмотреть на источник угроз Марни. Хотя понимала, что это глупо. То, что не видишь, кажется менее реальным. Впрочем, так рассуждают только дураки. Хватит себя обманывать, решила Хизер и загрузила «Ютуб», где, как она всегда подозревала, можно было найти на неё компромат. На этом сайте неизбежно оседало и старое, и новое.

Иногда старое в сопоставлении с новым.

Если её тогдашние поступки станут достоянием гласности, от её репутации не останется мокрого места. Она будет вынуждена уйти в отставку и мгновенно превратится в изгоя. Утратит беззаветную преданность мужа. Её дети перестанут гордиться матерью.

Ей еще крупно повезет, если удастся стать депутатом какого-нибудь городского совета.

Просматривая видеозапись, Хизер большими глотками пила виски. Изображение было плохого качества, — скорей всего, запись с видеокассеты, которая долгое время чахла в чьём-то гараже, ожидая, когда её загрузят в Интернет.

Место на берегу, где Калисту обнаружили туристы, путешествовавшие по национальным паркам в 2000 году, было обнесено желтой лентой. Убавив звук почти до минимума, Хизер смотрела, как лейтенант и сотрудники местной полиции прочёсывают местность в поисках улик. На объектив села муха. Хизер наблюдала за ней, пока та, сдвинувшись влево, не вылетела из кадра.

И на том месте, где только что сидела муха, Хизер увидела себя. Она стояла в толпе молодых людей, сотрудников отеля, которые прибежали на берег посмотреть, что случилось. Все тянули шеи, стараясь ничего не пропустить. На видео Хизер была на двадцать лет моложе, хотя благодаря то ли хорошим генам, то ли продукции фермы Спеллман, она и теперь еще оставалась в отменной форме.

И в этом состояла проблема. Внешне она мало изменилась с тех пор. Выглядела молодо. Та же прическа. Та же фигура. Некоторые сказали бы: всем бы такие проблемы. Но для Хизер это была катастрофа. Она сделала всё, чтобы стереть прошлое из своей жизни. А теперь оказалось, что её усилия были напрасны.

Марни не зря угрожала: Хизер действительно фигурировала на той записи.

Находилась в самой гуще сумятицы, возникшей в результате обнаружения трупа трагически погибшей молодой женщины на пустынном участке берега где-то на краю света. И была легко узнаваема в толпе зевак.

Хизер словно наяву слышала удивленные возгласы зрителей — друзей, избирателей и — что самое неприятное — тощего как палка аналитика от правых, которого хлебом не корми, дай поспорить.

— Стоп… открути назад. Так это же Хизер Джарред, депутат Конгресса! Моложе, конечно, но… точно она. Бог мой, на лицо её посмотрите! Она взволнована! Плачет? Какого черта она там делает, среди тех юнцов-бездельников? Она же вроде как в сенаторы намылилась, разве нет?

Усилием воли Хизер изгнала из воображения эту жуткую картину. Сердце громко колотилось в груди. Она подумала о том, чтобы позвонить Грете и напомнить ей об их клятве. Правда, она к тому времени уже была пьяна, да и не было у неё с собой телефона давней подруги. Она поднялась в свой номер и растянулась на постели рядом с похрапывающим мужем. Укуталась в одеяло и застыла в неподвижности с открытыми глазами. Её мучил страх. Всё, к чему она всегда стремилась, теперь повисло между неопределенностью и опасностью. Хизер дождалась, когда погаснет экран телефона, и закрыла глаза.

Она понимала, что нужно как-то действовать. У неё были большие возможности. Все шансы застолбить за собой место в Сенате, с которого её потом вряд ли кто уже сдвинет. Обычно сенаторы оставались в Сенате до самой смерти. Они всеми правдами и неправдами держались за своё положение, потому как жаждали находиться у руля власти, который, попав в Сенат, они уже никогда из рук не выпускали.

Это был её час.

Однако было и другое время, двадцать лет назад, — время, к которому теперь были обращены её мысли. События той поры часто всплывали в сознании по ночам, напрочь прогоняя сон, так что даже возможность провалиться в забытье казалась из области фантастики.

* * *

Хизер не отрывала глаз от экрана телевизора в комнате отдыха больницы Уотком Мемориал. Местный телеканал, KVOS, передавал репортаж об аресте Рида Салливана, обвинённого в убийстве жены.

— Салливан не раз приезжал на остров Ламми в течение нескольких недель до убийства бросившей его жены. Калиста Салливан работала на ферме Спеллман, находящейся на острове.

Далее показали видеоматериал о том, как был обнаружен её труп.

— Жертву месяц назад нашли туристы в западной части острова.

Снова дополнительный видеоролик, на этот раз о ферме.

— В обвинительном акте говорится, что Марни Спеллман обращалась в полицию по поводу Калисты Салливан, которая, как она опасалась, подвергалась преследованиям со стороны её бывшего супруга. Следователям она сообщила, что, по словам самой Калисты, её муж человек деспотичный и что он, по крайней мере, два раза наведывался на ферму и угрожал ей.

В комнату вошла Грета, и Хизер подняла на неё глаза.

— Ничего себе! — воскликнула Грета. — Вот это поворот!

Хизер кивнула.

— Мы должны молчать, Грета.

Та вытаращилась на неё.

— Как это? Человека арестовали за преступление, которого он не совершал. Он не преследовал её, никогда не приезжал на ферму. Марни всё выдумала.

— Нам это не известно.

Грета взглянула на Хизер, как на сумасшедшую.

— Известно. Мы знаем, что он невиновен. Мы там были.

Хизер теребила полистироловый стаканчик, отщипывая его края, и ошмётки пластика падали на стол.

— Мы ничего не видели, — заявила она. — Мы не знаем, что на самом деле произошло.

В комнату вошла ещё одна медсестра, и Грета понизила голос до шёпота:

— Мы знаем, что он этого не делал. И знаем, что сделали мы.

* * *

По окончании дежурства Хизер поехала домой. Жила она в квартире на Донован-авеню в историческом районе Фэрхейвен на южной окраине Беллингема. Подкатив к дому, ещё несколько минут она оставалась в машине, слушая очередной выпуск новостей, в котором сообщили, что Рид Салливан уже помещён в окружную тюрьму и что на следующий день ему будет предъявлено обвинение.

К горлу подступила тошнота.

Бывший муж Калисты к убийству жены не имел отношения, один воспитывал двоих маленьких сыновей.

Это была чудовищная ошибка. Ситуация выходила из-под контроля, но Хизер понимала, что сама она ничего не в силах изменить.

Марни убедила членов «Улья», что они должны придерживаться единой линии.

— Рид преследовал Калисту. Она его боялась. Это она сама нам сказала. Мы не знаем, куда она делась. Можем только догадываться.

Хизер заглушила мотор и, войдя в квартиру, тут же бросилась в туалет.

Глава 56

26 августа 2019 г., понедельник

Сиэтл, штат Вашингтон

Пресс-секретарь сообщила Хизер Джарред, что у неё хочет взять интервью местный репортёр. Та скорчила гримасу.

— Вы же знаете местных, — добавила Стефани, с преувеличенным раздражением поводя глазами.

Местные СМИ Хизер считала самыми противными. С журналистами Си-эн-эн и даже «Фокса» еще можно было как-то совладать. Они хватали по верхам, лишь бы заполнить дыры в программе неким подобием новостей. Репортёры местной прессы — совсем другое дело. Они больше не делали упор на крикливые репортажи; сообразили, что увещевательная журналистика, продвигающая определённую точку зрения, скорее завоюет им внимание публики. Клики. Лайки. Комментарии. Давать уклончивые ответы на неудобные вопросы, всё труднее и труднее, думала Хизер. Смекалкой и беспристрастностью уже не обойдёшься.

А эта журналистка вообще пёрла как танк.

Студентка университета, она была ещё слишком молода и не усвоила правила игры традиционных СМИ.

— Она звонила семь раз. Присылала сообщения. Поместила в «Инстаграме» фотографию сломанных часов и прикрепила к ним вашу фотографию.

— Что ж, ладно, — произнесла Хизер. — За молодыми будущее.

Стефани наградила её удивленным взглядом. Уж с ней-то разговаривать такими шаблонными лозунгами незачем.

— Вдохновляет, — прокомментировала Стефани. — Завтра в три подойдет? — Она и так знала, что подойдет. Стефани была из тех помощников, которые точно знают, когда её боссу пора в туалет.

— Вполне. Завтра. Не больше пятнадцати минут.

* * *

Сара Бейкер пришла на встречу в чёрном блейзере и тёмных джинсах. Свои длинные тёмные волосы она подняла вверх и закрепила массивной деревянной заколкой. Шею её обвивала цепочка с подвеской, представлявшей собой аметист в форме сердечка.

Хизер, приветствуя журналистку в своём штабе, расположенном в центре города, не преминула вслух отметить изящество украшения.

— Мой камень по гороскопу, — объяснила Сара. — Тётя подарила, когда я поступила в университет. — Она протянула подвеску Хизер, чтобы та рассмотрела её лучше.

— Чудесная вещица, — выразила восхищение Хизер, прекрасно сознавая, что умышленное затягивание начала интервью, на которое выделено ровно пятнадцать минут, — это верный способ не наговорить лишнего. Она предложила журналистке сок, кофе или воду, продолжая занимать её светской болтовней.

Чтобы протянуть время.

— Я работаю над одной статьёй, — сказала Сара.

— Прекрасно. Что бы вы хотели узнать? Моя позиция по проблеме изменения климата бесит моего соперника от республиканцев.

— Знаю. — Сара опустилась на стул напротив Хизер, сидевшей за письменным столом из красного дерева, на котором царил идеальный порядок. — Его почти всё бесит.

— Пожалуй, — рассмеялась Хизер.

— Я хотела бы расспросить вас о том периоде вашей жизни, когда вы жили в округе Уотком.

— Это было очень давно, Сара. Что бы вы хотели узнать? — повторила свой вопрос Хизер.

Она посмотрела на часы, стоявшие на столе. Прошло семь минут.

— В частности, меня интересует период вашей работы на ферме Спеллман.

Хизер всегда знала, что когда-нибудь это всплывёт. Они со Стефани даже наметили план, как вести себя в подобной ситуации. По ролям разыграли возможный диалог. Она понимала: если станет отрицать, сама загонит себя в угол. Лучший выход: не отрицать, а придавать вопросам другую направленность.

Она дала заготовленный ответ:

— О, я там бывала наездами. Моим основным местом работы была больница, где я в качестве медсестры оказывала медицинскую помощь, что имеет более непосредственное отношение к тому, чем я занимаюсь сейчас. Область здравоохранения всегда привлекала меня больше.

Сару, однако, не так-то просто было сбить с толку.

— Ферма Спеллман тоже связана с медициной, разве нет? Империя Марни Спеллман строилась на принципе оказания помощи женщинам, чтобы их жизнь стала более полноценной и счастливой.

— Сара, это была косметическая компания, — возразила Хизер чуть более холодным тоном. — Она не ставила перед собой цель улучшать здоровье людей. Мне мало что известно про «учение» Марни Спеллман.

— Вы с ней были близки.

— Это преувеличение. Я была знакома с ней, не отрицаю. Но знала её не очень хорошо.

— В самом деле? — удивилась Сара. — Должно быть, меня ввели в заблуждение.

— Бывает.

— Не понимаю, зачем мисс Спеллман стала бы мне лгать? — сказала Сара.

Судя по часам на столе, до конца интервью оставалось ещё две минуты.

Карьеру любого человека, Хизер знала, можно было уничтожить за десять секунд.

— Я тоже.

— Вы до сих пор поддерживаете связь? Общаетесь, если встретитесь случайно, как на конференции по проблемам бездомных?

— Да, мы там перекинулись парой слов.

Осталась минута.

— Вы говорили о Калисте Салливан?

— Вовсе нет, — Хизер изобразила притворное недоумение.

Десять секунд.

В кабинет стремительно вошла Стефани.

Слава богу.

— Миссис Джарред, следующий посетитель уже здесь.

Хизер резко поднялась из-за стола и протянула руку журналистке.

— Сара, мне очень жаль, что я не могу уделить вам больше времени.

Девушка плотно сжала губы. Взгляд её вспыхнул, выражая гнев и досаду.

— Мне тоже, — сказала она. — Я буду стучаться во все двери. Как и вы, я решительно иду к своей цели.

Стефани выпроводила журналистку за дверь, и Хизер рухнула в кресло. Марни была как невидимый пар, всегда рядом. Её замечаешь только тогда, когда предпринимать что-либо поздно. Молодой журналистке Хизер не лгала — во всяком случае, по существу, — хотя желание такое имела. Она сделала глубокий вдох, так что едва не закашлялась. Протяжно выдохнула. Не исключено, что на самом деле ничего компрометирующего Сара о ней не знала — просто выуживала информацию. До выборов оставалось несколько недель. Неужели Марни настолько глупа, что поручила какой-то девчонке её попугать?

Хизер взяла себя в руки. Она надеялась, что буря пройдет стороной и не разрушит то, что, по её мнению, по праву принадлежало ей.

Надежда, как слишком хорошо знала она, это роскошь, которую могли себе позволить только избиратели и глупцы.

* * *

Стефани Хейт в избирательном штабе Хизер Джарред в Сиэтле прозвали «адмирал». Стефани руководила кампанией, будто управляла военным кораблем. Возможно, это качество у неё выработалось потому, что она выросла близ военно-морской верфи Пьюджет-Саунд.

Лавируя между волонтёрами, принимавшими поздние вечерние звонки, она направлялась в свой кабинет — маленькую комнатушку без окон. Засигналил её телефон. Глянув на дисплей, она прибавила шаг и ответила, лишь когда закрыла за собой дверь.

Звонил её муж.

— Зачем ты звонишь, Альберт? Не понял, что я сказала?

— Послушай, ты мне не безразлична.

— Ты опять за своё? Это была ошибка. Ну вот что ты всё названиваешь? Только накручиваешь и себя, и меня.

— Я мог бы слить это в прессу.

— Не посмеешь.

— Почему это?

— Потому что проку тебе от этого никакого.

— Чтобы отомстить.

— За что? Это ведь ты меня бросил. Или забыл?

— Тебе так хочется думать, Стефани. Но ты ошибаешься. Я ушёл, потому что утром ты сама собиралась меня бросить. Я увидел это в твоем списке намеченных дел.

— Глупости.

— Вот увидишь, я расскажу.

— Зачем?

— Из-за денег.

— Сейчас нельзя. Предвыборная кампания идет полным ходом. Тебе придётся подождать до окончания выборов.

— Не уверен. А если твоя девочка проиграет?

— Не проиграет. Ей сам Бог велел быть в Сенате. Она нужна Америке.

— Боже, как пафосно! У тебя язык не позеленел от таких напыщенных слов, а, Стефани?

Стефани задумалась. Что можно сказать или сделать, чтобы донести до него свою мысль? Ничего. Во всяком случае, сказать ей нечего. Словами Альберта Хейта не пронять. Он воспринимал их как препятствия, которые нужно обходить. Или же они отскакивали от его головы и рикошетили в её нутро. Били по самому больному месту.

— Не надо, — наконец попросила она. — Ты всё разрушишь.

— Я тебя люблю.

* * *

Было время, Альберт Хейт любил Стефани. Однако его жена всё глубже погружалась во вселенную Хизер Джарред, и ему стало ясно: мало надежды на то, что она ответит ему взаимностью из своей галактики.

Там слишком холодно, всё живое умирает.

Он вышел в теплую ночь и сел на улице. Телефон в руке молчал. Небо усеивали звезды, тускло мерцая — большая редкость в Сиэтле. Стефани удалялась из его жизни, как улетающий спутник. Он мог бы назвать основные моменты, когда она всё больше отдалялась от него, но не представлял, что отчуждение будет таким стремительным. Просто понимал, что разрыв неминуем и нужно что-то с этим делать.

Одной такой важной вехой стало обнаружение фотографии.

Однажды Стефани поздно вернулась домой и бросила на столик у входной двери свою черную сумочку от Кейт Спейд. Она была выжата как лимон, выглядела ужасно.

— Бокал вина? — предложил он.

Она прошаркала мимо него, рухнула на диван и пробормотала:

— Спасибо, милый.

Пока она не связалась с Хизер, они жили душа в душу. Он для неё был «любимый» и «милый». А теперь? Помощник помощника, пустое место, муж пресс-секретаря будущего сенатора США от штата Вашингтон. Разберись с этим, велел он себе. Насладись победой. Другие мужья наверняка так и сделали. Иначе и быть не может. Потом у него возник вопрос: много ли женщин на ключевых постах в аппарате сенаторов имеют мужей? Если судить по предвыборной кампании, эта работа поглощала человека целиком. А первый помощник сенатора — это такая должность, по сравнению с которой работа главного помощника депутата Палаты представителей Конгресса — все равно что работа вице-президента Ассоциации родителей и учителей. Черт, а у женщин-сенаторов вообще есть мужья? Наверняка. Хотя он не мог представить супругов Элизабет[34], Эми[35] или Кирстен[36]. Их оттеснили на задворки? Пусть себе играют в гольф? Или торчат на конюшнях где-нибудь на ранчо в Виргинии?

— Малыш, принеси, пожалуйста, мою сумочку? — попросила Стефани, когда он подал ей полный бокал с почти черным «Ширазом».

Альберт вернулся в холл, взял сумку за одну ручку, она открылась, и её содержимое вывалилось на пол.

Проклятье!

Альберт принялся быстро подбирать выпавшие вещи. Среди косметики, ключей и визиток он увидел конверт. Позже, размышляя об этом, он не мог даже себе самому вразумительно объяснить, почему он сделал то, что сделал. Наверно, из праздного любопытства. Подозрения закрались гораздо, гораздо позже.

Он открыл конверт на имя Хизер. Обратный адрес принадлежал некоей Саре Бейкер, о которой он никогда не слышал. В конверте лежала черно-белая фотография, относительно четкая.

Снимок был сделан ночью. На нём две женщины загружали какой-то тяжелый громоздкий предмет в кузов пикапа с надписью «Ферма Спеллман» на бортике. Странно. Альберт надел очки, чтобы лучше рассмотреть фото. В одной из женщин он узнал Хизер Джарред. Вторая была ему незнакома.

Тяжелым громоздким предметом оказалось тело. Тело женщины. Судя по свисающей тонкой руке.

Альберт вернулся в комнату и, протянув жене снимок, спросил:

— Это что?

Лицо Стефани приняло выражение, с каким она обычно выходила к журналистам. Выражение, свойственное одновременно игрокам в покер и людям с проблемами слуха.

— Не знаю, Альберт, — ответила она.

— Это же Хизер. Что она делает?

Стефани убрала фотографию в конверт, конверт сунула в сумку.

— Фотошоп, состряпанный каким-нибудь ненавистником, — сказала она. — Мы постоянно получаем подобные фальшивки.

Лгунья.

Позже, той же ночью, Альберт услышал, как его жена разговаривает в ванной. Странно, подумал он. Полоска света из-под закрытой двери не пробивалась.

Стефани в темноте беседовала с кем-то по телефону.

Из того, что она говорила, ему удавалось разобрать только своё имя, которое она повторила не один раз, причем презрительно-досадливым тоном.

На следующее утро, пока его жена принимала душ. Альберт вытащил фото из её сумки, принес на кухню, где освещение было более яркое, и сфотографировал его на свой телефон.

И опять, как и тогда, когда он первый раз залез в конверт, Альберт толком не знал, зачем он сделал копию. Но четко понимал, что им двигало не простое любопытство. Что-то другое. Желание иметь страховку? Козырную карту, чтобы разыграть её в войне с женой, в которую вскоре обещал перерасти их брак?

Глава 57

В среду вечером, на следующий день после интервью с Сарой Бейкер, Хизер просматривала свой календарь на четверг, и ей нравилось то, что она видела.

Стефани расписывала по минутам каждый её день, за исключением четвергов и воскресений. Четверги она посвящала личным делам — ими было проще заниматься в будний день, поскольку в дневные часы дороги были куда свободнее, — хотя нередко вечерами ей приходилось выполнять обязательства, связанные с её деятельностью как политика. Вечерние мероприятия, что она посещала в середине недели, почти всегда проводились в её округе. Собираясь почтить их своим присутствием, Хизер одевалась попроще. Выбирала такой наряд, чтобы люди, кто бы они ни были, сразу чувствовали: она одна из них. Братство «лосей», Ротарианский клуб, какая-нибудь благотворительная организация по проблемам кожи. Обычно её просили сказать несколько слов, но она в своей речи делала акцент не на предвыборную кампанию и не призывала голосовать за неё. Она говорила только о них, своих потенциальных избирателях, и о том, что всегда готова оказать им поддержку.

Для меня нет ничего важнее, чем [дополнить сообразно случаю, в зависимости от аудитории]. Я безумно рада, что вместе с вами [дополнить сообразно случаю, в зависимости от аудитории].

Хизер понимала, что она превратилась в циника. Надеялась, что после того, как её изберут в Сенат, она сумеет возродиться, стать такой, какой когда-то была — не игроком на политическом поле, ведущим борьбу за голоса избирателей, а женщиной, для которой смысл жизни состоит в том, чтобы помогать людям. Именно стремление помогать окружающим определило выбор её профессии, когда она решила выучиться на медсестру, и затем привело на ферму Спеллман.

Этот четверг оказался ничем не занят. Абсолютно ничем. Невероятно, но факт. Хизер сказала Стефани, что намерена свободное время посвятить тому, чтобы переосмыслить свою позицию по проблеме бездомных в Сиэтле, где этот вопрос стоял остро. Её вдохновила конференция, в которой она участвовала на предыдущей неделе.

— Стеф, нужно что-то предпринять, — заявила она. — Я не уверена, что мы зрим в корень проблемы.

— Говоришь, как республиканка, — заметила Стефани.

— Нет, — с жаром возразила Хизер. — Вовсе нет. Я просто хочу добиться того, чтобы именно моя позиция легла в основу урегулирования проблемы, изменила ситуацию в лучшую сторону, а не способствовала умножению количества бомжей на улицах Сиэтла.

— Отлично сказано, — похвалила Стефани. — Возьми эту фразу на вооружение.

Хизер записала её.

— Телефон я отключу, поэтому не жди, что я тебе отвечу. При необходимости отправлю SMS-сообщение. Это ясно?

* * *

Поутру дорога до округа Уотком занимала два часа; обратная — с учетом того, что она будет возвращаться днем, — вероятно, три. Это значит, что у Хизер останется в лучшем случае пара часов на то, чтобы осуществить намеченное. В Конгрессе она имела репутацию депутата, который, не тратя попусту время, сразу вгрызается в суть проблемы.

Муж крепко спал, когда она, встав в половине пятого утра, тронулась в путь. Бензобак был полный, и Хизер планировала сделать лишь одну остановку, чтобы купить то, что она считала необходимостью.

В «Старбаксе», стоявшем близ шоссе I-5, она заказала большой стакан черного кофе.

Под классическую музыку подзарядившись кофеином, который теперь гудел в её напряженном теле, она была готова приняться за дела.

Для любых звонков, что ей предстояло сделать, она собиралась использовать так называемый «горящий» телефон, «одноразовый», с «левой» SIM-картой. Такие телефоны использовали многие участники современных предвыборных кампаний. Никаких следов. Никаких электронных отметок. Никаких данных с вышек сотовой связи, доказывающих, что тот или иной человек точно находился в определённом месте в неудачное время. Использование одноразовых телефонов — наиболее тщательно скрываемый секрет политики. К тому же, он прекрасно умещался в её клатче.

* * *

Сидя за рулем, Хизер обдумывала своё положение. Какие могут всплыть доказательства, изобличающие её? К северу от Мэрисвилла скорость движения повысилась. Слушая музыку, Хизер прокручивала в голове те давние события.

Преступления она не совершала. Как такового. Калиста умерла при родах. Ужасная трагедия, но в этом никто не виноват. Хизер согласилась, что надо оттащить труп подальше: в условиях возникшего хаоса это было целесообразно. После она сожалела об этом, но объясняла всё страхом и волнением — эмоциями, которые, она знала, являются обратной стороной большинства добрых намерений.

Другое дело, что она промолчала, когда за смерть Калисты судили Рида Салливана, и этому было одно объяснение — трусость. Снежок, спровоцировавший сход огромной лавины, которую она не знала, как остановить. Из-под ногтей Калисты извлекли образец ДНК Рида, и Хизер убедила себя, что он и впрямь убийца. Каким-то образом проник в амбар, убил жену и так же незаметно исчез, будто призрак. Она не решилась ни у кого спросить, возможно ли обнаружить ДНК на трупе, долго пролежавшем в солёной воде. Задать такой вопрос, — значит, привлечь внимание к тому, что Марни (как всегда, опережая свое время) позиционировала как «альтернативную правду». Адвокатам Рида пришлось немало потрудиться, чтобы оспорить эту улику и добиться его освобождения. Но её заслуги в том не было.

Теперь, спустя годы, с ростом числа своих сторонников Хизер знала, что находится на пути к победе. Она собиралась вершить великие дела, отстаивая интересы людей, чьи лица она видела в каждой толпе, — лица мужчин и женщин, которые, как и она сама, были выходцами из простого народа и нуждались в поддержке, чтобы получить то, на что имели полное право.

Если общественности станет известно что-нибудь о той поре её безрассудной молодости, она лишит надежды своих избирателей.

В районе города Маунт-Вернон начал моросить дождь. Далее автострада потянулась мимо вспаханных под пар тюльпановых полей, пересекая сонную реку Скагит. Хизер включила дворники в прерывистом режиме. Каждый раз, когда резиновые щетки скребли по ветровому стеклу её «мерседеса», ей слышалось: «Будь осторожна. Будь осторожна. Будь осторожна».

И магическое мышление тут было вовсе ни при чем. Она действительно слышала эти слова. Это было предупреждение.

Хизер внезапно перестроилась в другой ряд и съехала на Чаканут-драйв, выбрав более спокойную, но потрясающе живописную дорогу, которая вела к дому Греты.

Будучи женщиной, которая ненавидит сюрпризы, о чем она всегда напоминала своей помощнице, Хизер Джарред теперь сама собиралась устроить сюрприз.

Неожиданный визит. И, скорей всего, крайне нежеланный.

Глава 58

В листве деревьев вокруг стеклянного куба Греты плясали солнечные блики. Хизер не бывала здесь прежде, но слышала, что дом стоит недалеко от бухты Тедди-Бэр. Однажды Грета, Триш и Хизер, решив продемонстрировать свободу нравов, отправились на нудистский пляж в укромной бухте. Это было излюбленное местечко, как они почти сразу определили, совсем юных студентов, ну и, разумеется, старых развратников, которые собирались там в солнечные дни.

Грета оставалась с Марни дольше остальных членов «Улья». Возможно, этим объяснялось её желание поселиться неподалеку от острова Ламми. После исчезновения Калисты первой покинула ферму Триш, затем — Хизер. По какой-то причине — из верности Марни или из ложного чувства, что она является частью чего-то значимого — Грета задержалась ещё на несколько лет. Хизер её мотивы были неясны, но, впрочем, Грета всегда была для неё загадкой. С Гретой она никогда не была близка так, как с Триш и Калистой. Умная женщина, Грета во всем руководствовалась разумом, а не чувствами. Некоторые воспринимали её прагматизм как фасад, за которым она прятала свою сущность. И они не ошибались. Грета умело распознавала желания и потребности других.

В этом смысле, всегда думала Хизер, она была совсем как Марни.

Хизер отвернулась от залива и посмотрела на дом. Такой дворец не купишь на зарплату больничного администратора, а именно эту должность занимала Грета после того, как оставила сестринское дело и «Улей». Вне сомнения, чтобы рассеять подозрения на эту тему — как-никак больница, в которой она работала, была государственным учреждением, — автору статьи о её доме, напечатанной в воскресном журнале «Сиэтл таймс», Грета объяснила, что тётя ей завещала богатое наследство, и она, отдавая дань памяти своей благодетельницы, вложила деньги в строительство своего жилища («Тетя Дора собрала чудесную коллекцию стеклянных статуэток; я знаю, что мой дом ей бы понравился»). С Триш и Диной Хизер это не обсуждала, но догадывалась, что они разделяют её подозрения относительно свалившегося с неба наследства, на которое Грета отгрохала себе столь дорогостоящий дом. Более разумно было бы предположить, что деньги ей принесло сотрудничество с Марни.

Откуп, подумала Хизер, стуча в дверь, пожалуй, более точное определение, нежели сотрудничество.

Через стеклянную входную дверь высотой 12 футов[37] Хизер увидела Грету, появившуюся откуда-то из глубины дома. В повседневном наряде, она выглядела как всегда: рыжие волосы с коричным оттенком, постриженные в стиле асимметричного боб-каре; кожа веснушчатая, но не слишком; зелёные глаза, которые всегда настороже, независимо от времени суток или количества выпитого вина. Бледно-розовая блузка, слаксы песочного цвета, балетки. Как и в молодости, из косметики она пользовалась только тушью для ресниц.

Открывая дверь, Грета улыбкой ответила на сдержанную улыбку Хизер.

— Сенатор! — воскликнула она. — Вот так сюрприз!

— Для нас обеих, — произнесла Хизер. — И я пока ещё не сенатор.

Улыбка Греты растаяла.

— Из-за девчонки приехала?

Хизер одарила давнюю подругу долгим пристальным взглядом.

— Да, из-за неё. Может быть, в дом пригласишь?

В доме царил идеальный порядок. Холодная оболочка человеческого жилища, лишенная каких-либо индивидуальных штрихов, которые указывали бы, что здесь живут люди. Дом, тем не менее, прекрасный, отметила Хизер, оглядывая окружающее её пространство. Мебель была в основном кремового цвета, стены и пол тоже. Кое-где в глаза бросались красочные пятна в виде произведений искусств или декоративных подушек, чтобы можно было ориентироваться в комнате, не натыкаясь на предметы обстановки.

— Твой дом потрясает воображение, — сказала Хизер, следуя за Гретой в уголок гостиной с креслами и диваном перед окнами, занимавшими всю стену, так что казалось, будто внутреннее пространство сливается с внешним. — Живешь, как королева.

— Царица… царица пчел, — поправила её Грета с сардонической улыбкой.

— Смотри, не скажи так в присутствии Марни.

Грета насмешливо повела глазами.

— Теперь это маловероятно.

Грета пошла варить кофе, а Хизер устремила взгляд на океан. Вскоре хозяйка дома вернулась, неся на подносе две белые чашки, мёд и кувшинчик со сливками.

— Хизер, та девчонка всего лишь студентка. Чего её бояться? К тебе, наверно, пачками обращаются с просьбой дать интервью.

— Да, конечно. И большинство журналистов играют по моим правилам. Я — политик, представляю самый «синий» из штатов[38]. Я с ними в одной команде.

— То есть им известно про тебя и Марни, да?

— Известно, что когда-то давно я была с ней знакома. И они знают, что лишних вопросов лучше не задавать. Понимают, что имя Марни Спеллман — это своего рода яд, многое может отравить. Сейчас я не могу этого допустить.

— На предыдущих выборах тебе удавалось обходить эту тему. Почему вдруг теперь переполошилась? — допытывалась Грета.

— Выборы в Сенат США — дело особое. Это игра с большими ставками, и я пашу как проклятая, чтобы не упустить победу.

— Ты сейчас говоришь прямо, как она.

— Забавно, — промолвила Хизер, многозначительно посмотрев на Грету. — Я всегда так думала о тебе. — Она обвела взглядом комнату. — Откуда у тебя средства на такой дом? Ты ведь вроде работала больничным администратором в третьесортной больнице.

— Не злобствуй, Хизер. Меня всегда поражало твое умение из лапочки мгновенно превращаться в стерву. Казалось бы, теперь ты должна быть другой. Тебе ведь нужно заручаться поддержкой избирателей, отстаивая свою позицию по разным вопросам.

— Что-то мы с тобой не о том.

— Сама начала.

— Грета, прошу тебя. Нам нужно поговорить.

Грета глотнула кофе.

— Ладно, — уступила она и затем усмехнулась.

— Что тебя рассмешило?

— Мы с тобой. Не виделись друг с другом… сколько? Двадцать лет. И с ходу взялись за своё: ищем, за что бы передраться.

— Обычно за внимание Марни, — хмуро улыбнулась Хизер. — Чтобы заслужить её одобрение. Тогда, на ферме.

— Одобрение, признание… — согласно кивнула Грета. — Чёрт, да нам просто хотелось доказать, что мы сами по себе что-то значим, что мы не только ее холуи.

— Что мы нечто большее, чем рабочие пчёлы.

На этот раз они обе расхохотались.

Тучи, что низко стелились вдалеке, заслоняя остров Оркас, переместились почти к самому берегу. Мглистая пелена окутала залив, предвещая бурю.

С минуту они сидели в полной тишине. Наконец Хизер нарушила молчание:

— В моем мире сокрытие каких-то фактов всегда хуже, чем преступление.

— Хизер, это было не преступление. Если помнишь, Калиста умерла по естественным причинам?

— Конечно, помню. Только в тот момент её не должно было быть на острове. Она должна была рожать в больнице.

— Ну, не попала она в больницу.

— Вот именно. Мы сказали ей, что паром не ходит. Хотя знали, что это не так.

— Я тогда не знала.

— Прекрати, Грета.

— Правда не знала.

— Ты знала, что Марни солгала, а мы просто промолчали. Ей нужны были стволовые клетки из последа Калисты, свежайшие. «Ещё теплые», — сказала она.

— Ничего такого не помню, — заявила Грета.

— Послушай, нам обеим есть что терять. Мне — своё будущее. Тебе — твой дом и досрочную пенсию.

— Я не совершила ничего противозаконного. Меня не в чем изобличать, Хизер.

— Я ведь тоже была там и знаю, что мы сделали. Если это всплывет, я потеряю место в Сенате, а ты, возможно, по горло увязнешь в судебных издержках. Деньги на этот дом, я знаю, ты получила от Марни: должно быть, чем-то припугнула её. Больничные администраторы так роскошно не живут.

— Так, подожди. — Грете явно не нравилось то, что она слышала. — Остынь.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы я «остывала» по чьей-либо просьбе?

— Нет, — ответила Грета. — Я это помню. — Она натянуто улыбнулась и постучала себя по виску. — И также помню, как у тебя вот здесь пульсировала жилка — вздымалась и опускалась в такт движению секундной стрелки, когда ты была взвинчена. Прямо как сейчас.

Хизер еле-еле сдержалась, чтобы не проверить, правду ли говорит Грета. Чуть не потрогала ту самую жилку.

— Хизер, сделай глубокий вдох. — Грета улыбнулась шире. — Помолчи и послушай, что я сейчас скажу.

Хизер никогда не нравились идеи Греты. Они ей всегда казались плоскими. Банальными. В ту пору, когда они были членами «Улья», она чувствовала, что Грета лишь изображает из себя «просветлённую». Истинной веры в ней не было ни на йоту. Фальшивка, подражательница.

— Хорошо. Я тебя слушаю, — сказала она.

Грета налила ещё кофе и заговорила, устремив взгляд на океан.

— Умная женщина не должна суетиться, надо всё обдумать. Не стоит заходиться лаем, будто бешеный пёс, и угрожать девчонке. Пользы от этого никакой. Это только подтолкнет Сару Бейкер к действиям, и она осуществит свою угрозу.

— Грета, её имя я не называла.

— Я знаю, как её зовут. Сама я с ней никогда не встречалась — и не стала бы встречаться. У тебя, конечно, другие обстоятельства. Если откажешь студентке колледжа в интервью, сделаешь себе плохую рекламу. Да ещё перед самыми выборами. В общем, её машина — потрёпанная «фиеста» — попала в поле обзора одной из моих видеокамер. У меня в полиции есть знакомый, и я попросила его пробить номер машины.

— Надо же, какие хлопоты… они только приведут к новым проблемам. Зачем ты это сделала?

— У неё на лобовом стекле я заметила стикер.

— Что за стикер?

— Билет на паром, что ходит на остров Ламми.

Хизер поставила на столик чашку, представляя, как пульсирующая жилка у неё на виске надулась ещё больше.

— Интересно.

— Вот и я так подумала. Интересно, но не страшно.

— Ты бы так не говорила, если б увидела вот это. — Хизер достала из сумочки фотографию и показала её Грете.

Та чуть назад не завалилась.

— Откуда это у тебя, черт возьми?

— Девчонка подкинула. Как кошка — дохлую крысу.

Грета оторвала взгляд от снимка.

— А у неё откуда?

— Думаю, Марни дала.

— Вот сука. Не может без того, чтобы не манипулировать. Сама поручила нам эту грязную работу и ещё же и засняла.

— Вот именно, Грета. И что нам теперь делать?

Глава 59

25 сентября 2019 г., среда

Маунт-Вернон, штат Вашингтон

Линдси продолжала изучать материалы, связанные с Марни, и время от времени натыкалась на имя некоей СиСи Уитмен. Она стала просматривать реплики СиСи на Интернет-форумах Марни, оставленные весной и в начале лета 1997 года, когда «паутину» обслуживали поисковые системы AltaVista и HotBot. Поклонники Марни видели в СиСи злого и опасного Интернет-тролля.

СиСи всячески ругала Марни, а потом исчезла.

За своим столом в отделении полиции Линдси, под музыку на сайте «Spotify», вывела на экран компьютера старую электронную доску объявлений под названием «Стингер», которую она «откопала» на сайте «Archive.org».

— Если ищете средство спасения, — написала СиСи, — поройтесь на полках аптеки «Rite Aid».

Её пост, короткий и по существу, вызвал поток негативных откликов со стороны тех, кто считал, что СиСи насмехается над Марни. Видимо, она никак не предполагала, что форум «против Марни», словно магнит, притягивает её искренних почитателей.

Некая Медуница написала: «Лучше бы эта уродливая стерва утопилась в Скагите»[39].

Медуница, подумала Линдси, опередила свое время. Сейчас именно такие пишут в «Твиттере». В год выборов, да и не только.

Линдси пробежала глазами дорожку постов, в основном поганых: СиСи отбивалась, Медуница и с десяток других напирали.

Потом появилась ссылка на статью, напечатанную в «Скагит-Вэлли геральд».

Линдси вывела её на экран и принялась читать. СиСи Уитмен тихо-спокойно жила в Маунт-Верноне (штат Вашингтон). Её муж, Марк, выращивал тюльпаны, специализируясь на сортах из Турции, а не из Нидерландов. В статье указывалось, что СиСи несколько раз размещала посты на форуме для тех, кто не принимал проповедуемый Марни Спеллман принцип «от внешнего к внутреннему», считая, что многим он вредит, не придает им уверенности, а, напротив, вызывает обратный эффект, поскольку природа обделила их красотой. Продукция фермы Спеллман была ничем не лучше и не хуже того, что можно найти на полках любой местной аптеки.

По словам СиСи, её запугивали фанатичные поклонники Марни. Они присылали ей письма с угрозами, названивали по телефону и сигналили, проезжая на машинах мимо её дома. Однажды кто-то разбил им окно, и Марк вызвал полицию. Патрульный составил протокол.

Днем позже в колонке криминальных новостей «Скагит-Вэлли геральд» появилась короткая заметка журналистки Джастины Шоу.

Линдси отыскала Джастину (теперь она проживала в Бау (штат Вашингтон)), и связалась с ней по телефону.

— Я расследую дело об убийстве, возможно, как-то связанное с Марни Спеллман.

— Давно пора, — мгновенно сказала Джастина. — Но это не телефонный разговор.

* * *

Джастине Шоу было за сорок. В её внешности первым делом обращали на себя внимание волосы — копна кудряшек как у Горгоны Медузы — и массивные очки, как у Рут Бейдер Гинзбург[40], которые непонятно каким образом держались на её маленьком носике. Голос её дрожал, когда она позвонила Линдси из таксофона в глубине ресторана «Плам-три», расположенного у автострады I-5 в Маунт-Верноне.

Линдси поблагодарила её за то, она согласилась на встречу.

— Я опасаюсь говорить о Марни Спеллман по телефону.

Линдси смерила её скептическим взглядом.

— Вы это серьезно, Джастина? Столько лет прошло.

— Не хочу кончить так же, как СиСи Уитмен и её муж.

— Я не совсем вас понимаю.

— Вы сказали, что расследуете убийство, — отвечала Джастина. — Гибель четы Уитмен, да?

— Нет. Сары Бейкер. Молодой журналистки из университетской газеты.

Джастина уткнулась взглядом в чашку с кофе, затем положила руки на стол.

— О Боже, — выдохнула она, поднимая глаза на Линдси. — Это точно? — Не дожидаясь ответа, Джастина добавила: — Не надо, не говорите. Я не хочу знать.

— Ладно, не буду. Джастина, тогда расскажите мне о СиСи.

— Этого разговора никогда не было, хорошо?

Линдси дала согласие.

То и дело озираясь по сторонам, тихим голосом Джастина Шоу поведала Линдси, что ругань на электронной доске «Стингер» и разбитое окно побудили её взяться за написание статьи для маунт-вернонской газеты. Акцент она решила сделать на личных взаимоотношениях СиСи и Марни в ту пору, когда они вместе росли на острове Ламми. Она беседовала с СиСи на кухне у неё дома.

* * *

3 июля 1997 г., четверг

Маунт-Вернон, штат Вашингтон

— Господи, да мы ведь жили на острове. — Чуть раздвинув губы в улыбке, СиСи пожала плечами. — Делать там особо было нечего. Летом мы зависали на пляже. Рвали фрукты в заброшенном саду близ нашего дома. Обычно просто болтали.

— О чём? — спросила Джастина.

— Да так, о всяком. Наверняка о том, сбежим ли мы когда-нибудь с острова. И надо ж как забавно получилось: я уехала на большую землю, а она, при всех своих деньгах и славе, до сих пор торчит там.

— Догадывались вы, что она станет таким вот необычным явлением?

— Я понимала, — отвечала СиСи, тщательно подбирая слова, — что она здорово плетёт всякие небылицы, умеет продать кому-нибудь то, что этому человеку даже не было нужно. В старом саду росла одна яблоня — сортовая примесь, а она убеждала всех, прямо у меня на глазах, что якобы самостоятельно вывела новый сорт яблок.

— Да, знатная сказочница, — согласилась Джастина.

— Верно. Но сочиняла она не на пустом месте. В каждой её выдумке имелась крупица правды. Как в истории с пчелиным роем.

— Хорошо, давайте поговорим об этом.

СиСи кивнула.

— Я помню, когда она придумала эту историю. С ней была я, а не её брат. Мы купили у кого-то марихуану и курили, наблюдая за пчелиным роем, летавшим у дерева, что высилось над нами. Пчёлы никуда её не поднимали. Они просто летали. А потом она всем стала рассказывать, что с ней приключилось чудо, и её брат может это подтвердить. Я знала, что она сочиняет.

— То есть вы уверены, что эту историю она выдумала?

СиСи насыпала в миску корм для кота и снова посмотрела на гостью.

— Я же говорю: то, что я видела, я видела, а что нет — то нет. Потом я предположила, что, возможно, у неё и впрямь был контакт с пчёлами в другой день, когда рядом находился только её брат, как она утверждала. Понимаете, мы были близки. Очень. Я не хотела навлекать на неё неприятности.

— То есть наверняка вы не знаете, так? — спросила журналистка. — История, конечно, из области фантастики, но сама идея о том, что Бог сообщил ей некую мудрость посредством огромного пчелиного роя…

— Я знаю Марни, — твердо сказала СиСи. — Она умеет выдать ложь за правду. В то время я считала, что в её способности убедительно лгать нет ничего плохого. Но я не видела, чтобы её «мудрость» откуда-то к ней снизошла.

— Я вас не совсем понимаю.

— Думаю, понимаете, — возразила СиСи. — Просто не хотите это признать. Будь я Марни Спеллман, вы сейчас кивали бы мне, как китайский болванчик.

— И все же объясните, прошу вас. Мне как-то недосуг загадки разгадывать.

— Извольте. Мое мнение такое: либо она все это выдумала, либо почерпнула свою «мудрость» не у Бога, а из какого-то другого источника. Кстати, если хотите знать, в отношении Бога я предпочитаю использовать местоимения мужского рода.

— Вот теперь ясно, — ответила Джастина. — Но если свою мудрость она почерпнула не у Бога, тогда у кого?

— Это вопрос не ко мне.

На следующий день Джастина сдала в газету статью под заголовком «Подруга детства называет Спеллман „опасной мошенницей“».

Спустя два дня, хотя статья ещё не была напечатана, кто-то поджёг дом Уитменов, бросив в него самодельную зажигательную бомбу — банку, набитую тряпками, которые были вымочены в горючем. Слава богу, что Уитменов в это время дома не оказалось.

Пострадал только их питомец — кот Феликс.

На следующий день в газете вышла статья.

«Пожар в доме. Подозрения на поджог».

* * *

— Они очень расстроились из-за статьи о поджоге, — сказала Джастина. — Переживали, что она разожжет еще более сильный пожар ненависти к ним, вы уж простите за каламбур. После этого они уехали. Навсегда. Даже не попрощались ни с соседями, ни с близкими друзьями.

— Из соображений безопасности?

— Да, наверно, — помедлив, произнесла Джастина.

— А вашу статью так и не напечатали.

— Нет.

— Почему?

Джастина допила свой кофе.

— Точно не знаю, детектив. Хотя догадываюсь. Я спросила редактора, почему мою статью не дали в номер. Он бекал-мекал, юлил, а через неделю уволил меня за неправильное обращение с копировальной техникой. Позже мне сказали, что статью зарубила жена редактора. Она была одной из поклонниц Марни.

Они на время умолкли, ожидая, когда официантка нальёт им ещё кофе.

— Уитмены… — произнесла Линдси. — Вам известно, куда они отправились?

— В том-то и дело. — В глазах Джастины блеснули слезы. — Я чувствую себя виноватой за то, что произошло потом.

Линдси не форсировала разговор, давая Джастине время совладать со своими эмоциями. Та сняла очки и смахнула слезинку.

— С этим очень трудно жить, — продолжала Джастина, наконец снова обретя дар речи. Она поведала Линдси, что через два года после того, как Уитмены ночью тайком покинули Маунт-Вернон, они погибли в аварии. Их фургон слетел в глубокое ущелье близ Крэкстона в штате Вашингтон, куда они переехали, чтобы начать новую жизнь. Машина упала в заросли полыни и щирицы. Её случайно обнаружил какой-то человек, путешествовавший автостопом: заметил блеск сверкавшего на солнце переднего бампера. В фургоне были найдены тела Уитменов.

— Это был несчастный случай, — сказала Линдси. — Вашей вины в том нет.

— Думаете?

— Конечно.

Джастина нервно огляделась.

— Вы просто не знаете поборников Спеллман. — Джастина понизила голос. — Я позвонила лейтенанту, расследовавшему это дело, представилась журналисткой. Хотя в газете уже не работала. Так вот, он сообщил мне следующее: его спецы установили, что тормозной шланг протекал. Фургон при падении сильно покорёжился, поэтому невозможно было точно сказать, специально ли кто-то продырявил шланг.

Джастина встала, бросила на столик пару долларов, взяла куртку и направилась к выходу. В последний момент она обернулась, давая совет:

— Детектив, будьте осторожны. Эти пчелолюбы очень опасны.

С этими словами Джастина покинула ресторан.

Какое-то время Линдси просто сидела, а потом позвонила шерифу округа Асотин. Представившись, она сказала, что ей нужна информация об автокатастрофе, в которой погибла чета Уитмен. Какая-то женщина приняла её запрос и обещала перезвонить.

* * *

По дороге назад в Ферндейл засигналил телефон Линдси. Звонила помощник шерифа округа Асотин.

— Я расследовала ту автокатастрофу в 99-м, — сообщила Джин Норт. — Обломки были отправлены в криминалистическую лабораторию штата. Убедительного заключения по тормозной системе мы не получили. Нам это показалось подозрительным, тем более с учётом того, что рассказала журналистка. Но улик никаких. Разве что в фургоне нашли ту книгу Марни Спеллман.

— «Неуёмное сердце»?

— Да, ту самую. Полная чушь. Ещё и с дарственной надписью.

— В самом деле?

— Да. Она у меня здесь. Сохранила её в качестве сувенира, на память. Подождите секунду.

Линдси услышала в трубке шуршание бумаги, шум сдвигаемых вещей, которыми обычно захламляется пространство и вокруг её собственного стола, когда она с головой уходит в расследование какого-нибудь дела. Минутой позже помощник шерифа снова взяла телефон и прочитала:

«СиСи, все началось с тебя.

Помни об этом.

Марни».

Глава 60

29 августа 2019 г., четверг

Чаканут-драйв, штат Вашингтон

Две давние подруги с минуту сидели молча после того, как Грета закончила свой рассказ о встрече с Марни, состоявшейся несколько дней назад. Они думали о связывавшем их прошлом, к которому они относились по-разному. Женщин мучил страх: что будет, если станет известно, какую роль они играли в тех событиях? Грета взяла на руки свою кошку и посадила на колени. Та довольно замурлыкала.

— Марни злилась, Хизер. На тебя. На меня. На весь белый свет.

— Злость всегда её стимулировала.

— Ей нужны деньги, — кивнула Грета.

— Она и у меня потребовала денег. Сказала, что якобы сделала великое открытие.

Хизер еще раз оглядела дом, который, она знала, был построен на деньги Марни. Грета была проницательна. Вероятно, не гнушалась шантажом. Хизер не спросила Грету, шантажировала ли та Марни. Не была уверена, что хочет услышать ответ. А то потом все равно придется отрицать.

Если что-либо из её с Марни давних делишек всплывет. Не дай бог. Лучше бы прошлое похоронить в прошлом.

— Старая песенка, — произнесла Хизер. — Ей нестерпимо хочется былой славы. Возможно, она подрядила Сару Бейкер написать разоблачительную статью — статью, которая должна навредить нам.

— Особенно тебе, — сказала Грета.

— Мы все пойдем ко дну, — поправила её Хизер.

— И то верно, — согласилась Грета. — Она поиздержалась, деньги на исходе. Ее прихлебатели устали ждать и давать. У неё на руках были все козыри, а она их профукала. И теперь трясет деревья в саду — вдруг что упадет.

— Ты никогда не миндальничаешь, да?

— С какой стати? Когда ты права, ты права. Помнишь ту её брошь в виде шмеля?

— Изящная вещица, — кивнула Хизер. — С чего ты вдруг вспомнила про неё?

— Помнишь, она сказала, что в ней пять бриллиантов, символизирующих каждую из нас, членов «Улья»?

— Ну да, помню, — подтвердила Хизер.

Грета посмотрела ей в глаза.

— Пока она изливала передо мной свою злость, я разглядывала её брошь. Что-то в ней было не то. И уже после её ухода я сообразила, что в брошке было только три камня. Я абсолютно уверена, что это подделка, копия, сделанная на скорую руку.

— Она никогда не рассталась бы с ней, — покачала головой Хизер. — Говорила, что это подарок принцессы Дианы, её благодарность.

— Ну да, — отвечала Грета. — Выдумка, как и история про пчелиный рой, в которую я больше не верю.

— А я уже и не знаю, как к этому относиться.

— Вот скажи, ты до сих пор в это веришь?

— Во что-то верю, наверно, хотя, казалось бы, должна уже поумнеть.

— Хизер, она — аферистка. Видать, ты в политике так долго, что теперь думаешь: если кто-нибудь говорит что-то убедительно, значит, это правда. Хотя кому как не тебе знать, что под убедительными речами таится ложь.

Хизер встала, собираясь уйти, и напоследок сказала.

— Полагаю, ты поддерживаешь связь с кем-то из наших давних подруг.

Грета не ответила.

— Предупреди всех.

— Хизер, я жертвовала средства на твою кампанию.

— Знаю. Кстати, вот ещё что. Никогда больше ничего для меня не делай. Давай похороним прошлое и будем надеяться, что Марни не вынудит нас защищаться. Я знаю, что Марни тебе заплатила. Ни один больничный администратор не смог бы позволить себе такой дом.

Грета ничего не ответила.

Хизер оказалась права.

Гостья ушла, не прощаясь — просто тихо затворила за собой дверь.

Глава 61

21 августа 2019 г., среда

Линден, штат Вашингтон

Это был не светский визит. Марни к Дине всегда являлась за одним и тем же. Сейчас глаза у неё были воспаленные, шаг нетвердый: видимо, она пила или дурманила себя какими-то наркотиками.

— Дина, мне нужны деньги.

— Мне больше нечего тебе дать.

— Очень сомневаюсь, — сказала Марни. — У тебя много знакомых. Один телефонный звонок, и наличные у тебя в кармане.

— Таких знакомых у меня нет.

— Врёшь, — заявила Марни. — Неблагодарная лгунья.

— Тебе лучше уйти. Выспись. Сходи к врачу. Ты сама на себя не похожа.

— Забавно, — произнесла Марни. — Ты даёшь мне советы. Указываешь, что для меня лучше.

Дина пожалела, что вообще открыла ей дверь.

— И что тут забавного? Сама знаешь: ты мне не безразлична.

Марни стиснула зубы.

— Враньё! Ты как была лгуньей, когда мы познакомились, так лгуньей и осталась. Притворяешься, играешь… в любой ситуации. Ничего другого не умеешь. В тебе нет ничего настоящего, Дина.

Дина начала закрывать дверь.

— Ты могла бы прямо сейчас позвонить кому-то из своих бывших коллег и достать мне то, что я прошу, чтобы я могла продолжить свою работу, делать мир лучше. Не стой у меня на пути.

Наконец Дина Марлоу аккуратно закрыла дверь.

С другой стороны донёсся голос Марни.

— Хочешь, чтобы я всем рассказала то, что мне известно? Лучше не вынуждай, а достань для меня деньги.

— А за себя ты не боишься? — спросила через дверь Дина. — Я тоже могу кое-что рассказать, это тебя погубит.

— Дина, я знаю тебя лучше, чем ты — сама себя. Пока ты думаешь, что есть на свете люди, которые тебя любят, ты будешь держать рот на замке.

Глава 62

11 сентября 2019 г., среда

Олимпия, штат Вашингтон

Ричард Джарред нащупал на кровати рядом с собой пустое место и встал с постели. Жену он нашел в её кабинете на нижнем этаже их дома (он был «реконструирован, но в рамках прежней концепции») в Олимпии с видом на Черное озеро.

Она подняла взгляд от его телефона. Глаза её сверкали. Значит, она нашла фото.

— Хизер, все нормально? — спросил он.

— Ричард, даже не начинай. Оставь свои игры.

— Это ты играешь с моим телефоном.

— Стефани сказала, что Альберт напился и прислал тебе снимок. Ты такой же, как он. Вас возмущает, что вы остаётесь на вторых ролях в тени своих жен. Недоумеваешь, что может означать это фото, да? Думаешь, что злоупотребление доверием, в котором ты меня подозревал, нанесёт мне невосполнимый урон?

— Я не знал, — отвечал он. — Надеялся, что нет.

Хизер в изумлении покачала головой.

— Ты не хочешь, чтобы я победила, да?

— С ума не сходи, Хизер. Именно этого я желаю больше всего на свете.

— Тогда к чему эта мышиная возня? Зачем шпионишь за мной, лезешь в дела, которые тебя не касаются, и тем самым бросаешь тень на меня как на кандидата?

— Я не шпионил и ни во что не лез. Снимок прислал мне Альберт, по своей инициативе. Он злится на Стефани, как тебе известно. И он потопит тебя, чтобы потопить её. А я тебя люблю. — Ричард обнял жену за плечи. Она не отшатнулась, а повернулась и открыто встретила его взгляд.

— Ричард, осталось два месяца, чёрт возьми. Уфф! Если это где-то вылезет, мне конец.

— Сара Бейкер собиралась обнародовать эту информацию. У Альберта на такое не хватило бы смелости. А я не стал бы. Стефани рассказала ему про Сару и Марни Спеллман. Но теперь, раз девчонки больше нет, бояться нечего.

— Не знаю. На завершающем этапе предвыборной гонки любая мелочь может всё перевернуть.

— У президента же прокатило, — заметил он.

— Спасибо, утешил. — Она пододвинула к нему телефон.

— Я ездил туда в тот вечер, когда убили Сару Бейкер, — признался Ричард. — Хотел всё уладить.

— Ричард, ты что — идиот? Как ты мог?

Хизер утаила от мужа, что она тоже была в округе Уотком.

— Я хотел убедить девчонку не публиковать статью. Её нужно было остановить. Я знаю, что она собиралась написать.

— Как ты мог?!

— Она мне все рассказала.

— Это ты о чем?

— Сара разыскала меня в тот самый день, когда она брала у тебя интервью, — сообщил Ричард. — Сказала, что ей нужно кое с чем помочь. Рассказала про женщину на фотографии, которую убили на ферме Марни… и что члены группы, в которую входила ты, — члены «Улья», — замели следы.

Хизер не верила своим ушам.

— И ты только теперь мне об этом говоришь?

— Но ты встретилась с ней до меня. Я ничего не сказал, потому что не хотел тебя нагружать: у тебя и так проблем хватало. К тому же, пока Альберт не прислал мне фото, я думал, что она несёт полную чушь.

Хизер встала и, взяв мужа за плечи, притянула его к себе. В его глазах стояли слезы. Она чувствовала, как его трясет от страха.

— Ричард! Что ты сделал?

— Я готов был на всё, чтобы защитить тебя. И меня бы ничто не остановило. Но дома её не оказалось. Я был готов. Обесточил видеокамеры на парковке. Да поможет мне Бог. Я постучал в дверь. Мне никто не открыл. Я сел в машину и стал ждать. Злился, чувствовал себя полным кретином. Точно не знаю, как я поступил бы с ней. Может быть, просто попытался бы её уговорить. Заплатил бы ей. Не знаю. Потом на парковку въехал её автомобиль, встал на её парковочное место. За рулем была не она. Какой-то тип. Её вообще не было в машине. Тот тип зашёл в дом и вышел с её ноутбуком. И ушёл, причем пешком.

— Стоп, — остановила Хизер мужа. — Я больше ничего не хочу знать.

— Я не сделал ничего плохого.

— Ричард, прими «Ксанакс» и больше ни слова об этом.

Он кивнул.

— Я пальцем её не тронул. Даже не видел её.

Хизер прижалась губами к его губам и сказала, что скоро тоже поднимется наверх.

После ухода мужа она отправила сообщение Стефани Хейт. С очередного одноразового телефона.

Хизер: Возможно, у нас проблема.

Стефани ответила мгновенно: Какая?

Хизер: Нужно убрать Ричарда из города. До начала голосования. И Альберта тоже. Они слишком глупы, чтобы держать рты на замке.

Стефани: Боже, зачем только мы вышли замуж за этих ребят?

Хизер: Полагаю, ради того, чтобы заручиться поддержкой избирателей.

Хизер прошла в гараж и молотком разбила телефон мужа. Её удивило, что он не спросил, как понимать то, что запечатлено на фотографии. Просто принял информацию к сведению, как сторонний наблюдатель. Даже не поинтересовался, как она могла пойти на такое?

Возможно, все-таки он не глуп.

Или действительно любит ее.

* * *

На следующее утро водитель отвез Ричарда Джарреда и Альберта Хейта в аэропорт Сиэтла, откуда им предстоял долгий перелет до Аляски.

— Ты уверена, что я должен лететь? — спросил Ричард у Хизер, когда она вручила ему новый телефон. — Оставить тебя? В столь важный момент?

— По возвращении в Вашингтон ты опять начнешь ныть, что там на многие мили окрест не найти приличного места для рыбалки — и будешь прав.

— У меня нет с собой снаряжения.

— Там тебе всё дадут. Присылай фотографии.

* * *

Хизер Джарред, оставшись одна в своем доме в Олимпии, думала о том, что необходимо принять срочные меры. Малейший намёк на компрометирующие действия, и про Сенат можно забыть. С тех пор, как прошли предварительные выборы, политический ландшафт превратился в поле битвы при Геттисберге[41], где сложили головы многие кандидаты, но она не допустит, чтобы её внесли в список жертв СМИ.

Хизер проанализировала сложившуюся ситуацию. У нее было три возможных варианта действий: молиться, что гроза её минует; сойти с дистанции или позаботиться о том, чтобы никто не сказал ни слова.

Они с мужем ходили в церковь, но лишь для видимости. Марни обесценила все традиционные человеческие ценности. Хизер не знала, верит ли она теперь вообще в какого-либо бога.

Значит, молитвы не подходят.

Глава 63

18 сентября 2019 г., среда

Чаканут-драйв, штат Вашингтон

После визита следователя Джекман Грета подумывала о том, чтобы позвонить Марни. Она могла бы уладить возникшие недоразумения. Могла бы напомнить ей обо всем, что их связывало. Подтвердить, что она выполняет свои обещания. Все до единого. Грета прошла в кабинет и опустилась в большое кожаное кресло фирмы «Кнолл». Его она купила первым, когда поняла, что в состоянии позволить себе поистине красивые вещи. Грета обратила взгляд в окно. Лапы пихты частично заслоняли от неё синевато-серое море. Парусник, который совсем недавно трепала буря с дождем, теперь скользил по подернутой рябью поверхности воды при более ласковом ветре.

Рядом с ней высился книжный шкаф. Его она сделала на заказ из досок, которые распродавал кегельбан в Ферндейле. Вместо книг полки украшали предметы из её прошлого, а также те, что она привезла из поездок, и даже вещицы, напоминавшие о периоде её работы в больнице. На самом видном месте стояла фотография в серебристо-черной рамке, на которой она была запечатлена вместе с другими медсёстрами. Этот снимок служил напоминаем не о счастливых временах — хотя такие тоже были, — а о событиях, которые следовало помнить, чтобы они никогда не повторились.

За ночь до того, как у Калисты начались схватки, Грета отработала утреннюю смену в больнице. К тому времени обязанности медсестры её уже не вдохновляли, она предпочитала трудиться на ферме Спеллман, наслаждаясь обществом Марни и других женщин, входивших в «Улей». Хотя среди них она чувствовала себя немного изгоем: работала в больнице днями и ночами, брала дополнительные дежурства, на острове Ламми бывала наездами.

Наиболее близко она сошлась с Триш, работавшей в той же больнице. Когда их смены совпадали, они вместе обедали. Однажды за обедом завели разговор о том, как новенькой Калисте удалось столь быстро внедриться в ближний круг Марни.

Грета ковыряла салат, жалея, что не добавила в него больше черных оливок вместо брюссельской капусты.

— Триш, вот смотри. Она является, как и все другие, и вдруг ни с того ни с сего становится звездой.

— И не говори, — отозвалась Триш. — Мы с тобой тащим всё на себе, а Дина, Хизер и Калиста с Марни живут себе и радуются.

Триш преувеличивала. Как всегда. Грета сомневалась, что на ферме кто-нибудь вообще живет и радуется.

— Я согласна, что Дина и Марни особенно близки, — наконец произнесла она, протяжно вздохнув.

— Близки? — переспросила Триш. — В каком смысле?

— Ой, не бери в голову, — увильнула от прямого ответа Грета. Она была мастер разжигать чужое любопытство. Вбрасывала наживку — безобидные слова, заряженные намёком. — Вечно болтаю что ни попадя. У меня слишком живое воображение. Как всегда.

Как бы невзначай, но умышленно Грета подложила бомбу. Нанесла удар исподтишка, — чтобы оставаться поближе к Марни, а Триш держать в неведении — в яме, которую Триш сама помогла вырыть для себя.

Позже, после гибели Калисты, Грета отвернулась от Марни, хотя тогда и оставалась самым важным человеком в её жизни. Грете это решение далось нелегко. Правда, связь между женщинами окончательно так и не оборвалась. Каждый день, просыпаясь и глядя на свой сказочный дом, она вспоминала, что это — плата за то, чем она занималась у Марни Спеллман. Грета разбиралась в бухгалтерии и тонкостях ведения бизнеса. В этих вопросах Марни была не сильна. Она придумывала проекты на перспективу, и в этом заключалась её роль. Все вопросы по управлению компанией решала Грета — на первых порах в качестве квази-помощницы, позже как бизнес-менеджер фермы Спеллман.

Иногда узы взаимоотношений не имеют ничего общего с дружбой. Стеклянный дом Греты был своего рода метафорой её жизни после ухода с фермы Спеллман. Всегда существовала опасность, что тайны прошлого разнесут его на мелкие осколки.

Глава 64

20 сентября 2019 г., пятница

Беллингем, штат Вашингтон

Уотком Мемориал находилась у подножья холма на северо-восточной окраине Беллингема. Когда-то это была крупнейшая больница к северу от Сиэтла, где лечились пациенты со всего округа до границы с Канадой. Самое старое здание с фасадом из серого гранита, связанное переходами с другими корпусами, поднималось всего на четыре этажа — малютка в сравнении с «новыми» корпусами, построенными в начале 1980-х.

Грета Свенсен кружила по автостоянке в поисках свободного места. В последний раз она наведывалась сюда лет пять назад, на торжество в честь одного из сотрудников. Здесь ничего не изменилось. Как, впрочем, и её чувства в отношении этой больницы. У Греты участился пульс, когда она нашла, наконец, место для своей темно-синей «Теслы»; это был её самый наглядный атрибут престижа.

Рядом припарковал свой кабриолет «Мерседес» знакомый врач-дерматолог, и Грета опустила голову, чтобы ненароком не встретиться с ним взглядом, а он всё не выходил, смотрелся в зеркало заднего вида, проверяя, чистые ли у него зубы. Это заняло целых две минуты. Наконец, он вылез из машины и вошёл через двойные двери в вестибюль больницы.

Убедившись, что за ней никто не наблюдает, Грета последовала за ним, но медленным шагом. Снова оказавшись в клинике, где она работала после того, как покинула ферму Спеллман, Грета ощутила беспокойство. Очень неприятное чувство. Какое-то покалывание в груди. Она попыталась подавить его усилием воли.

Работая в больнице, Грета зарекомендовала себя строгим, решительным администратором, никогда не теряющим присутствие духа. Она ни перед кем не пасовала — ни перед персоналом, ни перед представителями страховых компаний, ни даже перед пациентами. В определённом смысле это была игра, которую она вела весьма успешно.

Прижимая к себе лэптоп, словно щит, Грета быстро прошла мимо регистратуры и задержалась у фонтанчика для питья, ожидая, когда один из сотрудников откроет своим пропуском дверь в коридор для персонала. Тот взглядом окинул Грету, высматривая её бейджик. Она кивнула ему в знак приветствия.

Грета была красива. Улыбалась. К тому же подобрала удачный наряд — элегантный костюм со стильной блузкой. Все это создавало впечатление, что она здесь своя.

— Мы с вами знакомы? — спросил мужчина.

— Я — консультант. Раньше работала здесь.

— Я вас где-то видел.

Грета понимала, что она сильно рискует. Существовала вероятность, что она встретит людей, с которыми раньше работала. В тот момент, когда ей необходимо быть одной, мог появиться кто-нибудь из сотрудников или просто человек, видевший её на фотографии.

Мужчина с восхищением смотрел на неё. А Грета устремила взгляд вперёд и смело шагнула в открытую дверь.

— Доброго вам дня, — бросила она через плечо.

Для посещения больницы Грета выбрала пятницу, потому что по пятницам архив, размещавшийся в подвальном этаже, был закрыт. Да и вообще туда заглядывали нечасто. Документы, что сдавали в архив, подлежали хранению, но они считались не настолько важными, чтобы их сочли необходимым оцифровать, когда больница перевела медицинские карты и бухгалтерию в безбумажный формат.

Оставалась только одна проблема: дверь в подвальный этаж была заперта на кодовый замок. Однако Грета очень сомневалась, что шифр хоть раз меняли с момента установки замка более десяти лет назад. Хотя, в принципе, исключать такую вероятность было нельзя.

По служебной лестнице она спустилась в подвал и, остановившись у двери, прислушалась.

Ни звука. Только некое странное ритмичное тиканье, — должно быть, стук её сердца.

Грета набрала комбинацию цифр — заводской код, который давно надлежало сменить: один, два, три, четыре.

Она повернула ручку двери, включила свет и, осмотрев похожее на пещеру просторное помещение, испустила вздох облегчения. Здесь всё было по-прежнему. Её беспокоило, что все документы могли давно отсканировать, свести в один файл, и теперь их сумел бы извлечь только дипломированный компьютерщик. Или хакер. Но никак не она. Подобными навыками она не обладала.

Грета стала пробираться в глубь помещения, минуя стеллажи и стопки папок с документами, на которых были указаны годы. В порядке убывания. Она словно возвращалась в прошлое, с каждым годом становилась моложе, направляясь к той девушке, какой была тогда. Юной. Впечатлительной. Преданной высокой идее.

Она тряхнула головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания. С тех пор она сильно изменилась.

Грета Свенсен выросла на ферме в штате Небраска. Средняя из трёх сестёр, позже она говорила, что именно положение «средней сестры» заставило её выбрать необычный путь в жизни.

Ей ненавистна была сама идея замужества и материнства, потому как, на её взгляд, именно семейная жизнь вынуждала женщину погрязнуть в благополучной обыденности, превращая её в нечто среднее между смиренной занудой и вульгарной мымрой. Она с гордостью носила значок за принятие поправки о равных правах для женщин, расхаживала с ним по городу, в котором по-прежнему преобладало мнение, что женщина должна знать своё место и играть отведённую ей роль. Когда Грета сообщила родителям о своём интересе к медицине, они сразу решили, что она должна учиться на медсестру.

— Да не хочу я быть медсестрой, — заявила им Грета. — Я собираюсь стать врачом.

В семье Свенсенов к благим намерениям всегда относились с пониманием; однако любые решения принимались исходя из реальных возможностей.

В 1978 году Грета окончила медучилище в Линкольне и стала работать медсестрой в одной из больниц в Омахе. Она злилась на родителей, отдалилась от сестёр, насквозь была пропитана негативом. Словно испытывала глубокую ненависть к собственной судьбе, но не имела сил бороться с положением «середнячка», которое её поедало.

Всё изменилось, когда однажды в субботу она впервые увидела на телеканале «Магазин на диване» прекрасную блондинку. Да, эта женщина рекламировала какой-то лосьон и медовый бальзам, но каждое её слово было мантрой, вызывавшей отклик в сердце:

— Вы особенная женщина. Вы достойны лучшей доли. Ваша судьба — в ваших руках. Будьте прекрасной и смелой.

Грета была очарована этой женщиной и её посланием. Сказать, что оно привлекло её — значит, ничего не сказать. Душа её резонировала, как камертон, будто слова блондинки пульсировали в её крови. На обратной стороне счёта за электроэнергию она записала фамилию женщины и название её компании. Грета была убеждена, что эта женщина обращается именно к ней, и она вдруг исполнилась оптимизма.

Взглянула на записку и улыбнулась. «Марни Спеллман. Ферма Спеллман».

Неделю спустя все встало на свои места. Грета решила переехать в штат Вашингтон. Родителям о том она сообщила не по телефону, а письмом:

«Мама, папа,

Передайте содержание этой записки моим сёстрам. Пусть знают, что для меня они всегда были лишь подпорками, зажимавшими меня с двух сторон. Элли — младшая, Эми — самая старшая из нас. Ну а я — всегда между ними. Помните её, ту, что не улыбалась от всей души, когда вся семья фотографировалась на фоне того искусственного дерева, которое вы все так любили».

* * *

Наконец Грета нашла то, что искала. На сером архивном коробе, прямо перед собой, на уровне глаз, она увидела наклейку с надписью, выполненной четким рукописным шрифтом. Она сразу же узнала собственный почерк: «А. Артур, истории болезни пациентов, 1967–1995».

Она спустила короб на пол и принялась осторожно его открывать, как будто обезвреживала бомбу. В каком-то смысле, так оно и было. В коробе хранились папки со старыми заплесневелыми медицинскими картами, в которых каждое слово было написано от руки.

А вот и нужная папка: «Салливан, Калиста У.».

Грета облегченно выдохнула и только потом осознала, что долгое время задерживала дыхание. Она больше не слышала тиканья собственного сердца, которое сопровождало её, пока она шла по парковке, затем по вестибюлю до регистратуры, спускалась в подвал.

Грета вытащила медицинскую карту Калисты, сунула её в сумку для лэптопа, а остальные документы вернула на место, поставив короб так, чтобы скрыть след от упавшей пыли, который остался на полке, когда она его снимала.

«Вот и слава богу. Я поступаю правильно. Делаю то, что необходимо, потому что я всё могу. Всё! Я сильная. Я — это я».

Она услышала, как открылась дверь и кто-то крикнул:

— Здесь кто-нибудь есть?

Женский голос. Молодой. Немного дрожащий.

Грета застыла на месте, словно лань. Замерла. Дышала, но очень неглубоко, бесшумно.

— Эй! — окликнул тот же голос.

Грета присела до самого пола.

Она не шевелилась, судорожно соображая, как будет оправдываться, если женщина пройдет вглубь помещения и обнаружит её. Может, все-таки отозваться? Пожалуй. Это будет означать, что она здесь по делу. Объяснит, что не очень хорошо слышит, потому и ответила не сразу, или придумает что-то ещё.

А если ей не поверят?

Как скрыть истинную причину своего вторжения в архивное помещение, где ей вообще не положено находиться?

Женщина что-то пробормотала себе под нос, даже выругалась.

— Черт возьми! Неужели так трудно выключить свет?

И тут же огромное помещение окутала темнота. Кромешный мрак. Ни проблеска света, только красные лампочки противопожарных датчиков мигали на потолке, — как будто взлетно-посадочные полосы, ведущие в никуда. Дверь закрылась, щелкнул кодовый замок.

Грета немного выждала, затем включила сотовый телефон, и, светя фонариком перед собой, направилась к выходу.

Как ни странно, от того, что она едва не попалась, у нее поднялось настроение. Она чувствовала себя так же, как много лет назад, когда только-только приехала на остров Ламми. «Неуязвимая». Именно это определение употребила Марни Спеллман во время выступления в книжном магазине, где с ней и познакомилась Грета, только недавно приехавшая из Небраски.

«Неуязвимая» — хорошее слово.

Её никто не заметил.

Её никто не остановил.

Она взяла то, за чем пришла.

Глава 65

Грета уезжала из больницы. Папка с медкартой Калисты Салливан, лежавшая на пассажирском сидении «Теслы», казалось, беседовала с ней. Грета словно наяву слышала голос Калисты. Та рассказывала ей, как она оставила мужа, детей и поехала на север, на остров Ламми, чтобы начать новую жизнь.

— Как ты думаешь, я поступаю правильно? — спросила однажды Калиста, когда они вместе работали в амбаре.

— Ты говоришь о своей личной жертве? — уточнила Грета.

— Да, пожалуй.

— Только ты, ты одна вправе решать, как строить свою жизнь, Калиста. Причем это подразумевает и хорошее, и плохое. Наши жертвы — это плата за то, что мы живем так, как предначертано нам судьбой.

Калиста кивала, словно понимала, что она ей пыталась внушить.

Грета знала, что жертва её подруги куда более существенна, чем её. Сама она оставила родную ферму, родителей, сестёр. А Калиста бросила мужа и детей — именно потому, что больше не могла быть просто матерью и супругой.

И Грета сознавала, что это — действительно великая жертва. Другие члены «Улья» отказались от увлечений и взаимоотношений, которые со временем всё равно угасли бы.

— Я скучаю по детям, — наконец вымолвила Калиста.

— Думаю, это нормально. — Грета подняла глаза от компьютера, стоявшего на большом столе из древесины сосны, который специально принесли в амбар, чтобы устроить дополнительное рабочее место. Пространство наполнил шум принтера, который распечатывал этикетки на товары, предназначенные к отправке во второй половине дня. — Не забывай, они привязаны к твоему мужу. И это нельзя не учитывать с точки зрения законов и процедур, регулирующих жизнь женщин.

Калиста положила руку на живот.

— Марни говорит, что этот ребёнок будет мой, — сказала она. — А не Рида. Он даже о нём не знает.

Они улыбнулись друг другу и вновь принялись упаковывать товар, предназначенный для отправки.

* * *

Возвратившись в свой стеклянный дом, Грета бросила папку на кухонный стол и позвонила Триш Эпплтон.

— Кто-то узнал нашу тайну, — сообщила ей Грета.

— Я же просила: отстань от меня, — тихо произнесла в трубку Триш.

— Если одна из нас попадется, мы все пропадем.

— Я же умерла. Забыла, что ли?

— Ах, да, — театрально вздохнула Грета.

— Грета, оставь меня в покое, — сказала Триш. — Мы не совершили ничего предосудительного.

— Формально нет, — не сдавалась Грета. — Но это как посмотреть.

— Ну хорошо, выкладывай, что там у тебя, — уступила Триш.

— Я забрала из больницы папку с медкартой Калисты.

— Зачем?! Что за глупости?! С ума сошла?! Это же преступление!

— Следователь, Линдси Джекман, расспрашивает о ней.

— Уверяю тебя, ей ничего не известно.

— Возможно. Не уверена. Но кто-то что-то знает. Тебе не любопытно, что я обнаружила в этой папке? Вернее, чего я в ней не обнаружила?

— Ладно, рассказывай.

Грета раскрыла папку, разложила на столе документы.

— Здесь только результаты анализов и копии оплаченных счетов в связи с обращением по поводу сыпи, появившейся от соприкосновения с ядовитым плющом во время турпохода на гору Бейкер.

Триш молчала.

— Ты должна что-то предпринять. Я не могу всё это делать одна.

— Ты что — угрожаешь мне?

— Пока нет, но если придется…

— Кто за всем этим стоит? Ты? Марни? Грета, я тебя умоляю. Не надо втягивать меня в ваши игры.

И Триш повесила трубку.

Глава 66

14 ноября 1997 г., суббота

Беллингем, штат Вашингтон

Триш присоединилась к «Улью» четвертой.

В больнице Уотком Мемориал она познакомилась с Хизер и Гретой. Все трое работали там медсёстрами. Выбор профессии Триш был обусловлен семейной трагедией. Её младшие брат и сестра внезапно умерли во младенчестве, когда им еще даже не исполнилось полгода. В обоих случаях мёртвыми своих детей первой обнаружила мать: посиневшие и бездыханные они неподвижно лежали в своих кроватках. Триш было семь лет, когда умерла её сестренка Кит, девять — когда скончался братик, Уилл. Она тяжело переживала их смерть.

Когда ей было двенадцать, мать родила четвёртого ребенка — дочку Жасмин, и жизнь Триш изменилась безвозвратно.

Самым чудовищным образом.

В тот день у Триш в школе было меньше уроков, чем обычно, но мама забыла отметить это в календаре, что висел на кухне. Когда она вернулась домой, телевизор работал, но ни мамы, ни сестрёнки нигде видно не было. Её это удивило. Она пошла в комнату Жасмин, где её взору предстала страшное зрелище: мама прижимала подушку к личику сестрёнки.

Застывшая картина, будто изображение на фотографии. А потом мама резко обернулась к ней. Их взгляды встретились.

Триш кинулась через комнату к детской кроватке, схватила на руки сестрёнку.

— Ты что?

Мама стояла, моргая.

— Не знаю. Она все время плачет.

Триш затаила дыхание, осмысливая увиденное.

— Зато я знаю, мама.

У матери в глазах читался страх, как у зверя, угодившего в капкан.

— Прошу тебя, никому не говори, — шёпотом попросила она.

Триш рассказала отцу, чему она стала свидетельницей. Ждала, что он примет меры, защитит Жасмин. Он выслушал её, потом взял за плечи и пообещал, что это больше не повторится — он о том позаботится. Но на следующий день Триш отправили в Иссакуа, к дедушке с бабушкой. Когда она вернулась, мама сообщила ей, что она находится под наблюдением врача. То, что случилось, больше никогда, никогда не повторится.

И не повторилось.

Триш ни единой живой душе не рассказывала про то, что она увидела в комнате маленькой сестрёнки. Тайны лучше хранить за семью замками. От которых нет ключей. В школе медсестёр она узнала название тому, что её мать сотворила с Кит и Уиллом и что пыталась сотворить с Жасмин. Та выжила, но её мозг сильно пострадал от кислородной недостаточности.

Через несколько недель после того, как Триш начала работать в больнице, Хизер с Гретой предложили познакомить её с Марни. Они только и говорили о ней, и Триш не смогла придумать, как уклониться от поездки на остров Ламми.

Они приехали туда в субботу утром. Марни как раз разговаривала с кем-то по телефону. Она жестом попросила их посидеть в гостиной, пока она не закончит беседу. Марни распирала радость, когда она положила трубку.

Ей звонили с канала «Магазин на диване».

— Теперь я буду выступать там регулярно! — воскликнула она. — Меня узнает весь мир. Дамы, нам предстоит изменить порядок вещей. Женщины достойны быть наверху.

Грета рассмеялась над её нечаянной двусмысленностью.

— А ты, должно быть, Триш, — сказала Марни, приветствую новенькую. Она протянула руку, но тут же опустила её, когда Триш подала ей свою руку.

— О боже, — выдохнула Марни, словно произносила молитву. — Какое миниатюрное чудо! Мне бы твои глаза. Они прекрасны, светятся умом. — Она перевела взгляд на Хизер с Гретой. Те, уютно устроившись на большом бархатном диване, смотрели на неё с благоговением. — Ну-ка, девочки, принесите из подвала вина. А я покажу Триш мой мир.

Триш взглянула на подруг, и её охватила нервная дрожь. Не то чтобы Марни задела некую струнку в самой глуби её существа. Задела. Вне сомнения. Да ещё какую струнку! Казалось, эта женщина смотрит ей прямо в душу. Непонятно только, зачем она зарабатывает на жизнь производством косметических средств, если душа любого человека для неё как открытая книга. И никакая бренная оболочка ей не помеха.

Марни показала Триш амбар и пасеку, а затем повела её на склон холма, сыгравший судьбоносную роль в её жизни.

— Здесь это и произошло, — сказала она.

— Пчелиный рой?

— Ты читала мою книгу.

— Два раза. Не хотела по приезде сюда выглядеть полной идиоткой.

Марни улыбнулась и взяла Триш за руку.

— У тебя в душе живет боль, да?

Триш в ответ только кивнула.

— Не у тебя одной.

— Наверно.

— Расскажи мне об этом, Триш. Расскажи без утайки.

Глава 67

2 сентября 1999 г., четверг

Остров Ламми, штат Вашингтон

Грета искала грузовой манифест на индивидуальные заказы, которые Марни пообещала важным клиентам. Стоял сентябрь. Морской воздух нёс с воды холод в амбар, где она обследовала дюйм за дюймом в поисках знакомого желтого планшета-блокнота. Не найдя его, Грета вернулась в дом. Марни целый день вела переговоры по телефону и теперь отдыхала. Калиста сидела на крыльце с задранными вверх ногами.

Где же этот чертов планшет?

Марни, должно быть, была права. Грета всегда знала своё место, и все равно её терзало, что этот дурацкий планшет даст Марни возможность в очередной раз упрекнуть её в некомпетентности. Та никогда не упускала случая. Поднимаясь наверх, Грета подумала, что Марни сама специально куда-то спрятала планшет, дабы иметь повод продемонстрировать свою власть над нею.

Дверь в комнату Марни была закрыта неплотно, и Грета услышала голос Хизер. Она наклонилась к двери и в узкую щель увидела, как Хизер что-то вкалывает шприцем в верхнюю часть бедра Марни.

Маточное молочко в смеси с соляным раствором. Последнее изобретение Марни.

— Эффект мгновенный, — произнесла Марни, зажмуриваясь.

Грета, раскрыв рот от изумления, отступила от двери и тихо спустилась вниз.

Между Хизер и Марни что-то происходило. Грета задумалась об этом. Марни с Хизер нередко беседовали с глазу на глаз. Как это всегда объясняла Хизер, якобы так Марни «наставляла» её.

— Ты же знаешь Марни. Она любит посекретничать с нами, с каждой по-своему. Потребность у неё такая. Наверно, это как-то связано с её детством.

— Всех нас, кто есть на ферме, сюда привели проблемы из детства.

— Возможно.

И разговор переключался на другую тему, обычно по инициативе Хизер.

В тот день, когда она увидела, как Хизер делает Марни укол, Грета налила две чашки черного чая с мёдом, вышла на улицу и села рядом с Калистой.

— Ежевичный мед. Твой любимый.

Калиста улыбнулась, беря у неё чашку.

Долгое время они сидели в молчании.

— Грета, тебя что-то тревожит?

— Нет. Просто думаю.

— Я как-то могу помочь?

В этом была вся Калиста. Самая добрая из всех членов «Улья». И она принесла самую большую жертву, чтобы оказаться здесь. Другие зачастую приезжали на ферму по пустяковым причинам, как считала Марни: разрыв с парнем, возможность сблизиться со знаменитостями, мимолетная прихоть. Чего нельзя было сказать о Калисте.

— У меня всё хорошо. Просто слишком много событий.

— У меня тоже.

— Вчера вечером, я заметила, ты не пила вино, — сказала Грета.

— От твоего внимания мало что ускользает, — кивнула Калиста. — Срок маленький. Я пока не хочу, чтобы кто-то знал.

— Ты рада?

— Рада, — отвечала Калиста, не поднимая глаз от чашки с чаем, — но мне страшно. Здесь, в Вашингтоне, мне не на кого опереться.

— Глупости. А как же все мы?

Калиста кивнула, глотнув чаю.

— Я знаю, что вы поможете. — Она легонько похлопала себя по животу. — Но иногда думаю, что мне следует вернуться к Риду. Это ведь и его ребенок тоже.

Женщины сидели на крыльце, смотрели по сторонам и размышляли. Одна — о том, что увидела. Вторая — о том, как ей быть. И им было комфортно молчать вдвоём, они не испытывали потребности заполнять тишину словами. Порой достаточно просто знать, что рядом есть дружеское плечо.

— Прислушайся, — наконец произнесла Калиста. — Слышишь?

Грета проследила за её взглядом. Калиста смотрела на ульи за пастбищем.

— Пчелы?

— Да, домой возвращаются.

Глава 68

22 сентября 1999 г., среда

Остров Ламми, штат Вашингтон

Марни положила ладони на живот Калисты. Вместе с остальными членами «Улья» они сидели на широком крыльце дома, любуясь видом на море и острова.

Грета не сохранила в тайне секрет Калисты.

У Марни своих детей никогда не было, но сама идея дать жизнь, стать матерью приводила её в восторг. Её мать — земля, говорила она всем. Но при этом часто подчеркивала, что её самое сокровенное желание — иметь собственного ребенка.

— Калиста, представляешь, если ты родишь здесь? Дитя фермы Спеллман. Твой ребенок — мальчик или девочка — с первого своего вздоха будет купаться в любви.

Калисте, казалось, идея понравилась, но сомнения оставались.

— Это было бы здорово, но у нас на острове нет врачей.

— На что нам врачи, если у нас есть Грета, Хизер и Триш?

— Это не то, — возразила Калиста. — Девочки, не обижайтесь, но медсестра и врач — понятия несопоставимые.

Триш пожала плечами, посмотрела на Марни с Хизер, затем снова на Калисту.

— Очевидно, ты считаешь, что звания и должности, — которые обычно дают мужчинам, — важнее, чем законы природы.

— Я вовсе не это имела в виду. Ну вот чего ты нападешь? Вот ты всегда так, Триш. Всегда лучше всех знаешь, как поступить… — Она осеклась.

— А иногда и за спиной Марни, — вставила Хизер, внезапно оживившись.

— Хизер, не будь такой стервой, а? — отвечала Калиста. — Стоит мне предложить что-то, что отличается от плана Марни, ты обвиняешь меня в нелояльности. В данном случае это моё дело.

— Прекратите, — прикрикнула на них Марни, вставая. — Я просто подумала, что это хорошая идея. В давние времена при матриархате женщины обходились без помощи мужчин. Они вместе собирались вокруг роженицы и принимали в мир новую жизнь на лоне природы.

Калиста покачала головой.

— Марни, я не буду рожать в саду или на пасеке.

Та отмахнулась.

— Мы устроим родильную палату в амбаре. Там будет безопасно и красиво. Ребенок сразу поймет, что мир — райское место, а не холодное, пропахшее антисептиком помещение. Разумеется, решать тебе.

— Я — фактически акушерка, — подала голос Грета. Она не вступала в разговор, пока не поняла, в какую сторону склоняется маятник.

Калиста взглянула на Марни, потом на остальных.

— Не знаю. Может быть. Хорошо. Разве что в качестве запасного варианта.

Все мгновенно повскакали с мест и кинулись её обнимать.

— Я знаю, что обрела здесь родной дом. — В глазах Калисты стояли слезы. — Такой счастливой я ещё никогда не была.

И она не кривила душой. Однако это была не вся правда. Калиста произносила правильные слова, говорила то, что хотели от неё слышать. Но с приближением родов она приняла решение, что будет отслеживать расписание паромов. На всякий случай.

* * *

Родильную палату покрасили в бледно-жёлтый цвет, равно как и железную больничную кровать, которую доставили на пароме из города. Марни наняла человека, который красил раму три раза, чтобы добиться нужного цвета.

— Я хочу увидеть цвет солнца, но не такой, каким оно бывает в ослепительно яркий день. А ласковым ясным утром. Рано-рано. Сразу после восхода.

— Не знаю, Марни. — По мнению Греты, Марни, бывало, посещали совершенно нелепые идеи, и указать ей на это осмеливалась только она одна. — Больше похоже на цвет лимона Мейера. Таким солнце бывает в два часа пополудни.

Марни недовольно взглянула на неё.

— Не смейся надо мной, Грета.

— Я говорю так, как я это вижу. Определённо цвет лимона Мейера. Каким солнце бывает обычно ближе к половине третьего.

— В два пятнадцать, — поправила её Марни, на этот раз с улыбкой.

Они обе усмехнулись, затем позвали рабочего и поручили ему нанести еще один слой краски, чтобы добиться цвета, соответствующего специфическим представлениям Марни.

* * *

Как-то незадолго до знаменательного дня женщины после обеда трудились в саду. Дина, придя к ним на помощь, работала рядом с Калистой. Они срывали цветки календулы для ресторана, откуда утром поступил заказ на пушистые оранжевые корзиночки. Там собирались на ужин варить суп из щавеля и календулы.

Дина поинтересовалась у Калисты, как она относится к тому, что скоро у неё появится ребенок.

— Мне рожать не впервой, как тебе известно.

— Ну да. Я к тому и веду, — отвечала Дина. — Ведь это другой случай. Теперь ты сама по себе.

Дине было свойственно трудные вопросы задавать с располагающей искренностью, и это доказывало, что как актриса она была куда более талантлива, чем о ней думали.

— Мальчики живут с отцом. Они его любят. Он — хороший человек… просто не то, что мне нужно в жизни.

Дина потёрла подушечки пальцев, ставшие оранжевыми от лепестков календулы.

— Ну да. А этот ребёнок… он ведь тоже его, верно?

— Да. То есть нет. Марни советует, чтобы я думала о нём исключительно как о своем ребёнке. Он мой и больше ничей. Я не обязана делить родительские права с мужчиной, чтобы правильно воспитать ребенка. Это полный абсурд. На свете полно матерей-одиночек. Почти всё в природе так устроено.

У Дины своих детей не было, но у одного из её бывших мужей имелась дочь, которую она растила два года. Близки они с ней никогда не были, говорила всем Дина, за исключением тех случаев, когда девочке требовались деньги или она хотела бесплатно провести выходные в доме мачехи в Палм-Спрингс. Назло падчерице Дина продала этот дом с нелепыми статуями греческих богов одной милой чете из Сан-Франциско, а себе купила другой, не столь вычурный, в Палм-Дезерт.

Своему бывшему и его дочери про новый укромный особняк она ничего не сказала.

— Я уверена, ты справишься. Свою падчерицу, Трену, я растила фактически одна, не рассчитывая на помощь её придурошного папаши. Так что я знаю, о чём говорю, — сказала Дина. — Просто хочу заострить твое внимание на том, что у этого твоего ребёнка тоже есть отец, который захочет принять участие в его воспитании.

— Если узнает про него, — кивнула Калиста.

— А он не знает? — удивилась Дина.

— Нет. Если б знал, пошел бы на что угодно, лишь бы я его не бросила.

— Он агрессивный человек?

— Напротив. Очень порядочный. Его возмущало, что я попала под влияние Марни, хотя я сто раз ему говорила, что дело не в Марни, что меня привлекает её учение. Он просто не мог понять, что тянет меня сюда. Не мог понять, что с этим местом у меня более глубокая духовная связь.

Щурясь на солнце, Дина положила руку на живот Калисты.

— Как ты поступишь, когда он узнает?

— Узнает? А он не узнает.

И тут в разговор вмешалась Марни.

— Дина, я знаю, что твой Голливуд живет сплетнями и инсинуациями, но здесь это не играет. Оставь Калисту в покое. У неё своя жизнь. Мы все здесь как одна семья, но всё же каждый из нас — отдельная личность. И у каждого своя личная история.

Твой Голливуд.

Дина вздрогнула, будто её ударили по лицу.

В каком-то смысле, это была пощечина.

Калиста взглянула на Марни и одними губами произнесла «спасибо».

В душе она чувствовала себя обманщицей. Подыгрывала и нашим, и вашим. Не знала, кому доверять.

Ферма Спеллман была красивым местом, где жили красивые люди.

Красивые лгуньи со скрытыми побуждениями.

Калиста осознала, что она одна из них. Именно в это мгновение она решила, что не станет рожать на ферме.

Глава 69

5 марта 2000 г., воскресенье

Остров Ламми, штат Вашингтон

День близился к вечеру, когда у Калисты отошли воды. Она в это время находилась на пасеке — извлекала маточное молочко и смешивала его с мёдом по методу Марни, который та разработала для увеличения выхода продукта — ценного чудодейственного питания для новой матки — и его консервации. Калиста, уже родившая двоих детей, знала свой организм лучше, чем когда-либо прежде. Этому поспособствовала работа на ферме. Ну и, конечно, мудрость Марни. Компакт-диски с её лекциями, которые слушала Калиста, побуждали — нет, даже требовали, — чтобы она задумывалась о значении каждого слова, каждого движения.

— Что с тобой? Что-то нужно? — спросила Хизер. Последние дни она жила на ферме, гостила у Марни.

— Нет, всё хорошо. Просто думаю, что мне пора ехать в больницу. Не хочу рожать здесь. Отправлюсь на последнем пароме.

Калиста сменила мокрую одежду на сухую и вернулась к работе, между схватками поглядывая на часы.

В амбар пришли Марни с Гретой. Спустя несколько минут явилась и Триш.

— Хизер говорит, ты передумала? — уточнила Марни.

Калиста кивнула в знак подтверждения.

— Простите. Я знаю, вы сделали немало, чтобы обустроить здесь родильную палату. Но… материнский инстинкт, наверно. Я чувствую, что мне лучше рожать в больнице. Поеду, пожалуй.

— Тут видишь, какое дело… Паром сегодня больше ходить не будет. Опять какая-то поломка.

Калиста огляделась и встретилась глазами с Гретой.

— Калиста, мы сами примем у тебя роды. Даже не сомневайся. Триш с Хизер здесь. Нам не впервой помогать мамочке произвести на свет младенца.

— Я сама родилась в этом амбаре, — сказала Марни. — Тогда тоже не успели на паром.

Ничего другого не оставалось.

* * *

Позже, пока Марни и Хизер поили Калисту коктейлем на основе маточного молочка, Грета и Триш в амбаре подготовили всё к принятию родов. Минуты текли. Калиста лежала на кровати, стараясь синхронизировать свое дыхание со схватками, толкающими плод по родовому каналу. Роды сопровождались обильным кровотечением.

— Амниотическая жидкость, смешанная с кровью, — объяснила Грета, поймав обеспокоенный взгляд Дины. — На вид ужасно, но ничего страшного. Плод выходит, Калиста! Поднатужься!

Калиста закричала.

— Вот и твой сын! — воскликнула Грета.

— Мальчик? — ошеломленно переспросила Марни. — Почему не девочка?! Я хочу девочку!

Калиста издала душераздирающий панический вопль, исходивший из самой глубины её существа. Все замерли, глядя на неё.

— Что-то не так, — выдохнула она.

Дина таращила глаза, в которых застыл страх. Кровь по-прежнему хлестала вовсю.

Грета передала младенца Триш. Та отнесла его на стол, застеленный белой простыней.

— Дайте мне моего малыша, — попросила Калиста, устремив ошалелый взгляд поверх своего раздутого живота.

— Потужься еще. Давай считать. Раз, два, три!

Плацента вышла. А вместе с ней ещё вылилась кровь.

Марни, не скрывая своего недовольства тем, что родился мальчик, отнесла плаценту туда, где Триш занималась малышом.

— Плохо дело. — В глазах Триш блестели слезы. — Мама истекает кровью. — Она говорила тихо, так что слышать могла её только стоявшая рядом Марни.

— Грета знает, что делать.

— Сомневаюсь. Она же не хирург.

— Всё будет хорошо. Ты добыла то, что нужно?

Триш кивнула, рассматривая послед и окровавленную пуповину.

— Отнеси ребёнка Калисте. А я уберу образцы в холодильник.

Мгновением позже Калиста взяла младенца на руки. Кожа её обрела мертвенно-бледный оттенок, но глаза светились обожанием матери, мгновенно полюбившей своего малыша.

— Он — мой, — произнесла Калиста, глядя на Марни, Хизер, Грету, Дину и Триш. — Мне не придется делить его с Ридом или с кем-то ещё, да?

— Не придется, — подтвердила Марни. — Никогда. Он — частичка тебя. Тебя одной.

— Я устала, — выдохнула Калиста, по-прежнему не сознавая, что белая простыня под ней пропитывается кровью, капающей на пол. — Мне нужно немного отдохнуть.

— Отдохни. Триш возьмет у тебя ребёнка. О, прости. Я даже не спросила, как ты хочешь его назвать. Уже придумала имя?

— Скаут, — ответила Калиста слабеющим голосом. — Это самая важная роль для самца в улье.

Она сказала то, что хотели от неё услышать.

А у самой было одно желание: взять ребёнка и покинуть остров.

Глава 70

Из амбара донесся истошный крик.

Кричала Триш. Она стояла в оцепенении возле окровавленной больничной кровати, на которой лежала Калиста. Несмотря на поздний час остальные члены «Улья» — Марни, Хизер и Грета — почти сразу прибежали в амбар.

Марни протолкнулась мимо Триш, которая сидела у кровати, сжавшись в комочек. Она была безутешна. Рыдала, как истеричка.

— Я думала, ей стало лучше, — оправдывалась Триш. — Отошла от неё всего на десять минут.

— Что случилось? — спросила Марни.

Грета взяла за запястье руку Калисты, безвольно свисавшую с больничной кровати.

— Пульса нет, — сообщила она.

— Я пыталась сделать закрытый массаж сердца, — сказала Триш.

— Триш, ты же медсестра. Почему ты сразу нас не позвала? — с упреком произнесла Хизер.

— Я думала, ей лучше. Действовала по наитию. Сразу принялась её реанимировать.

Женщины переглянулись и затем посмотрели на безжизненное тело одного из членов их сплочённой маленькой группы.

— Нужно вызвать полицию, — заявила Хизер.

— Полицию? Ни в коем случае, — воспротивилась Марни, поднимая руку как постовой полицейский. — Вмешательство полиции крайне нежелательно, Хизер.

Триш, опустившись на колени у кровати, по-прежнему плакала, правда, теперь уже тише.

— Ты о чем вообще, Марни? — спросила Грета.

— Как мы объясним, почему она здесь? Почему рожала на ферме, а не в больнице?

Грета, как всегда, поддержала Марни.

— Мы скажем, что паром не ходил, и мы не сумели доставить её в больницу.

Марни принялась мерить шагами комнату. Стиснув кулаки, ходила от кровати к телевизору и обратно.

— Меня это погубит. Уничтожит. Сама разберусь.

В дверях появилась Дина.

— Это безумие, Марни. Во что ты хочешь меня втянуть? Не позволю. Публика обожает меня и все, что я собой олицетворяю.

Марни наградила её ледяным взглядом.

— Ты тряпка, Дина, — сказала она. — Так и запиши это у себя на лбу.

Триш наконец-то взяла себя в руки и обрела голос.

— Ну что вы собачитесь? Это был несчастный случай. Мы сделали всё, что могли. Все мы. Кроме тебя, Марни. Это ты во всём виновата.

— Не понимаю, о чём ты, Триш, — заявила Марни.

— Понимаешь, — возразила Триш, отступая на шаг. — Прекрасно понимаешь. Ты хотела, чтобы ребёнок родился здесь, не так ли?

— Ты на что намекаешь? — спросила Хизер.

Марни и Хизер.

Сладкая парочка.

Они всегда были близки как-то по-особенному. Никто в «Улье» не мог бы точно охарактеризовать природу их взаимоотношений. В присутствии Хизер, а позже Дины, Марни вообще не обращала внимания на остальных. По пятницам, покидая больницу и на пароме отправляясь на остров, Триш с Хизер всю дорогу смеялись и болтали, пока не прибывали на ферму. Марни появлялась на крыльце, встречая их, и Триш словно переставала существовать. Хизер выбиралась из машины и стрелой летела к Марни, будто та её манила, как самое высокое, самое величественное дерево притягивает молнию.

— Паром ведь не ломался, да? — спросила Триш.

Марни с Хизер молчали.

Триш и не ждала от них ответа. Она точно знала, что они сделали и зачем.

— Я всё расскажу полиции.

— Не расскажешь. — Марни ничуть не обеспокоилась. — Если б не я, ты так бы и оставалась ничтожеством.

Триш снова сникла.

— Что мы натворили? — произнесла она визгливым от паники голосом.

Марни протянула к ней руку.

— Всё будет хорошо. Обещаю. — Обняв Триш, она гладила её по голове и увещевала. В жизни ничто не происходит просто так, говорила Марни. Господь пожелал, чтобы она стала тем, кем хочет быть. Триш льнула к Марни, душой отдыхая в её объятиях. Паника отступила.

— Триш, — сказала Марни, — сегодня ночью вы должны кое-что сделать для меня. Из любви и уважения. Ко мне. К Богу. К Калисте.

* * *

В два часа ночи Хизер и Триш погрузили тело Калисты в кузов грузовичка. Хизер накрыла труп бурым брезентом и с помощью эластичного шнура прикрепила к днищу.

— Так нельзя, — произнесла Триш. — Плохо это.

— «Плохо» — странное слово. В силу обстоятельств плохое может стать хорошим за долю секунды. Сейчас как раз такой случай, Триш.

— Неужели ты не понимаешь, что все это натворила Марни!

Хизер покачала головой, обливаясь потом от таскания тяжестей и беспокойства, которое ей не удавалось полностью скрыть.

— Если честно, не уверена.

Мать Триш постоянно лгала, и она по невозмутимому выражению лица умела распознать в человеке искусного лицемера.

— Она солгала насчет парома, — сказала Триш. — Чтобы помешать Калисте уехать. Дала ей выпить бог знает что. Прежде я не говорила, но она тыкала в неё иголки, как в подушечку для булавок.

Хизер села за руль.

— В самом деле? И что? Может, и тыкала. Какое отношение это имеет к тому, что нам предстоит сейчас сделать? Мы должны разрулить эту ситуацию, иначе нам всем конец.

— Хизер, нам ничто не угрожало бы, если б мы обратились в полицию.

— Но мы не обратились. Значит, самим надо выкручиваться. Залезай в машину.

Триш заняла пассажирское кресло, и Хизер сдала назад, к развороту, затем развернулась и покатила по подъездной аллее. Медленно, чтобы машина не тарахтела, и не включая фар. Дорогу освещала луна, сиявшая меж облаков.

— Хизер, это Марни должна была делать, а не мы.

— Она присматривает за ребёнком. Думаешь, мне это нравится? Господи, Триш, ну кому легче от твоих вечных сомнений и вопросов?!

— За ребёнком я могла бы присмотреть, — сказала Триш. — А на это я не подписывалась. И из больницы нельзя было красть.

Хизер не отрывала глаз от тёмной дороги, тянувшейся вдоль побережья.

— Брать то, что идет на выброс, кражей не является.

— Ну-ну, убеждай себя. Все рассчитала, да? Зачем же мы тогда так старательно все скрывали, если это не криминал?

— Триш, ради того, чтобы изменить мир, можно пойти на мелкие прегрешения.

— Господи, неужели ты и правда в это веришь?

— Слушай, давай не будем сейчас устраивать разборки. Нам нужно избавиться от тела.

— У этого тела есть имя, Хизер. Калиста Салливан.

— Черт возьми, Триш, возьми себя в руки. Прекрати, — не выдержала Хизер. — У нас есть задание, которое мы должны выполнить, чтобы защитить то, что наиболее дорого для нас.

— Для меня самое дорогое — моя свобода.

— Никто ничего не узнает.

— Вот-вот. Все так думают.

* * *

После ни Триш, ни Хизер старались ничего этого не вспоминать. Как они тащили к воде тяжёлое тело Калисты. Как, присев на корточки на обросших ракушками камнях, опустили в воду брезентовый сверток — гигантский кокон.

Хизер наблюдала за подругой.

За своей сестрой.

За сообщницей.

Триш она считала самой слабой в «Улье». А слабость её всегда настораживала.

— Нужно снять брезент. — Хизер показала на брезент. — Иначе не утонет.

Триш тихо плакала, пока они разворачивали брезент и толкали тело навстречу течению. Если повезет, труп отнесёт на север, к берегам Канады.

Они зашли в воду на несколько ярдов и напоследок ещё раз подтолкнули тело Калисты.

— Хизер, нужно что-нибудь сказать.

— Мы не на панихиде.

— Она была нашей подругой.

— Толкай, — велела Хизер.

Самого слова было бы достаточно. Но интонация, с которой оно было произнесено, настойчивость, прозвучавшая в голосе Хизер, ещё больше подстегнули Триш. Она изо всех сил толкнула тело Калисты вперёд, и оно поплыло по чернильной воде, на поверхности которой лежала лунная дорожка, ведущая к берегу.

— Она тонет, Хизер.

— Вот и хорошо. Нужно, чтобы её отнесло подальше отсюда. Поехали. А то Марни уже заждалась.

— Это она должна была делать, а не мы.

— Давай убираться отсюда, пока нас кто-нибудь не увидел.

— Да кто станет тут гулять в столь поздний час?

— Ну мы-то здесь, Триш. Люди вроде нас. Такие же полуночники.

Когда они вернулись на ферму, свет уже нигде не горел. Хизер пошла в дом, а Триш направилась в амбар, где теперь ничто не напоминало об ужасных родах и смерти Калисты. Нигде ни капельки крови. Даже кровать исчезла.

Триш прошла к холодильнику в той части амбара, где находилась лаборатория.

Пуповинная кровь тоже исчезла.

Всё исчезло. Кроме ребенка.

Глава 71

Спустя пять мучительных дней после того, как Триш с Хизер выбросили в море труп Калисты, на её останки наткнулись туристы, исследовавшие «самый красивый уголок на свете». Беднягам пришлось убедиться, что в раю тоже бывает не всё прекрасно.

Хизер смотрела, как полицейские несут закрытый мешок с трупом к ожидающей машине «скорой помощи» — единственной на всём острове. Триш тоже была на берегу. А также съёмочная группа новостного телеканала «KVOS» из Беллингема. Поначалу толпа зевак безмолвствовала, но потом кто-то предположил, что это, должно быть, пропавшая женщина с фотографии на объявлении, которое было расклеено всюду на острове и на паромной станции. Это было фото Калисты, вырезанное из снимка, на котором она была запечатлена вместе с Марни и еще одной женщиной, давным-давно покинувшей остров. На объявлении о пропаже человека указывались телефоны местного отделения полиции и департамента шерифа.

— Говорят, полиция допрашивала её мужа, — произнёс кто-то в толпе.

— Ничего себе. Даже не знал, что у неё есть муж.

— Да. Как и некоторые другие, она приехала на остров к этой чокнутой Спеллман.

— Она не чокнутая. Производит косметику на основе пчелиных продуктов, цветочной пыльцы и прочего. Она помогает людям.

— Этой не помогла, если хотите знать моё мнение.

— Не хочу.

— Воля ваша. А мужу придётся давать объяснения.

— Надеюсь, его поджарят.

Глава 72

Чтобы узнать, отравленное яблоко или нет, надо его вкусить.

Совершенно неожиданно Марни Спеллман наконец-то соизволила отозваться на сообщения Линдси и согласилась побеседовать с ней. И вот теперь Линдси сидела в своем автомобиле на пароме, который, разрезая рябь на воде, шёл на остров Ламми, и думала, как построить разговор с Марни Спеллман.

Разговор, который обещал быть непростым.

Марни, конечно, не мисс Хэвишем[42] и не Норма Десмонд[43], но на несколько лет она исчезла с радаров общественного внимания. Немного порывшись в Интернете, Линдси пришла к выводу, что СМИ уже лет десять не проявляли к ней интереса. Учитывая, что прежде она охотно шла на контакт с журналистами, нередко по собственной инициативе, создавалось впечатление, что эта незаинтересованность была, скорее всего, взаимной. Островитяне, конечно, здоровались с Марни при встрече, но держались от неё на расстоянии. На острове у Марни сложилась репутация сложного человека. Безусловно, предприятие Марни Спеллман многим давало работу, но со временем это её достоинство в умах многих местных жителей затмило такое неудобство, как нежелательное внимание, которое приходит вместе со славой — и доброй, и скандальной.

И зачастую тень на человека бросает нераскрытое убийство.

Линдси решила сыграть на тщеславии Марни — лестью усыпить её бдительность, а потом перейти к подлинной цели своего визита: убийствам Калисты Салливан и Сары Бейкер. Такой подход использовал Алан Шарп. Он всегда находил способ сбить с толку свидетеля или преступника, отпустив какую-нибудь банальную шутку или безобидный комплимент.

— У мамы моей было точно такое ожерелье. Как будто в детство перенёсся.

Часам к пяти вечера Линдси свернула на подъездную аллею, в начале которой в качестве ориентира стояло колесо телеги, и покатила к большому белому дому и ещё более внушительному амбару. Когда она выключила двигатель, её окутала полнейшая тишина; никаких звуков, которые обычно бывают на ферме. Погода менялась. Морской бриз срывал с японских берез листья, которые серебрились на обочине, будто блёсны, ожидая, когда их закинут в воду.

Марни встречала Линдси на широком крыльце. Её красота бросалась в глаза даже издалека. Как и сходство с Диной Марлоу. Хотя она была миниатюрнее Дины; намного меньше ростом, чем Линдси себе её представляла. На «Ютубе» и в печатной прессе Марни выглядела сильной и грозной. А на самом деле её рост не превышал ста шестидесяти сантиметров. Освещенные солнцем волосы, собранные сзади под заколку из черепашьего панциря, золотились как ореол. Взгляд синих глаз цвета незабудки, казалось, пронизывал насквозь, но не смущал. Не буравил, а просто старался охватить в мельчайших подробностях то, что представало перед ним.

Линдси представилась. Марни пригласила её в дом и повела в гостиную, которая была в три раза меньше большой залы в особняке Дины. Убрана комната была дорого и со вкусом. Если Марни и Дина соперничали, Линдси затруднилась бы назвать победителя, — пока не заметила над камином шелкографическую копию портрета работы Уорхола.

Значит, первенство принадлежит Марни.

Правда, Линдси не могла определить, кого обессмертил Уорхол: Дину или Марни.

Они были очень похожи.

— Одна из последних работ Энди, — сообщила Марни. — Говорят, он гений. Его ассистент сделал снимок, кто-то перенёс изображение на ткань. Я бы сказала, что он гениально умел продавать себя. А искусство его менее гениально.

Она жестом пригласила Линдси занять серое замшевое кресло в стиле рококо, стоявшее напротив мягкого гарнитура из кремового бархата. Предложила ей лавандовые кексики. Линдси отказалась.

А Алан отведал бы, а потом сказал бы, что ничего вкуснее в жизни не едал.

— Да вы попробуйте. Я только утром испекла.

Линдси сдалась.

— Спасибо. Всего одну штучку.

— Это вы пока так говорите, — улыбнулась Марни. — А потом рука сама потянется за вторым. Гарантирую.

— Вы написали потрясающую книгу, — произнесла Линдси, роняя крошки на колени. — Я не могла оторваться.

— Приятно слышать, — отвечала Марни. — Она многим понравилась. Должна была бы стать бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс». Они не знали, к какому жанру её причислить — к мемуарам или художественной литературе. У меня всю жизнь так.

— Вы были первооткрывателем, — сказала Линдси.

— Я и теперь первооткрыватель.

— Да, конечно. — Линдси доела кексик и смахнула крошки с колен. — Вкусно.

— Надеюсь, не жалеете, что вняли моему совету?

На самом деле кексик Линдси ужасно не понравился. Он был сухой и на вкус как бабушкин бельевой шкаф.

— Пока нет, — ответила она.

Пора было переходить к делу. Деликатно. С должным почтением.

— Давайте поговорим о Саре Бейкер, — предложила Линдси.

— Я, конечно, подавлена, детектив. Она работала здесь стажером.

— Да, я слышала, — сказала Линдси. — Почему вы нам не позвонили, не сообщили?

— Мне нечего было добавить.

— Понятно. Вы были близки?

— Не особенно. Если я правильно помню, трудилась она усердно. Ей здесь нравилось. Она стремилась достичь совершенства через любовь к природе.

— Она была вашей ученицей, постигала ваше учение?

Марни улыбнулась, словно и не слышала вопроса.

— Многие приезжают сюда именно за этим. Слушают старые компакт-диски с моими лекциями, читают мою книгу. Те, кто приезжают на ферму трудиться, люди более просветлённые, чем женщины, не знакомые с нашим мировоззрением.

— Кто бы мог подумать, — сказала Линдси и добавила про себя: «Какая чушь!».

Лицо Марни посуровело, словно Линдси последние слова произнесла вслух.

— Я не хвастаюсь, детектив. И не преувеличиваю. Просто с опаской отношусь к таким людям, которые, как вы, приезжают сюда, заранее составив предвзятое мнение обо мне, о моих идеях и тех, кто мне дорог.

Линдси была уверена, что лицо её стало пунцовым.

— Прошу прощения, если мои слова показались вам непочтительными. Я не хотела вас обидеть.

Марни смерила её взглядом, обращая внимание на её позу, выражение лица, даже положение рук. Линдси, видимо, все-таки прошла испытание.

— Я чувствую, что вы говорите искренне, — сказала она. — И потому принимаю ваши извинения. — Синие глаза Марни продолжали изучать лицо Линдси, её фигуру. Даже воздух вокруг неё. Словно она запечатлевала в памяти её образ и оценивала по шкале каких-то своих критериев, чтобы решить, как себя с ней вести. — Для меня самое главное в жизни — правда и доверие.

— Для меня тоже.

— Так, вернемся к Саре. — Тон Марни подразумевал: она недовольна тем, что Линдси отклонилась от заданной темы и попусту тратит её время.

— Вернемся, — согласилась Линдси. — У её тети Мэри-Джо, как она говорит, сложилось впечатление, что вы с Сарой были близки.

Марни пожала плечами, отметая это предположение.

— Людям свойственно воображать то, чего нет. Мы с ней не были близки. Объясните, что конкретно вы ищите?

— Ответы… информацию… правду.

— Прекрасно. Подозреваю, вам засорили мозги лживыми россказнями. В таком случае я буду с вами предельно откровенна по поводу Сары и Калисты.

— Я не упоминала, что расследую убийство Калисты.

— Это остров, — сказала Марни. — Слухи и сплетни для нас здесь — хлеб насущный.

Линдси смущённо улыбнулась.

— Ведь они связаны между собой, да?

Марни чуть сдвинула поднос с выпечкой.

— Каким образом? Что их может связывать?

— Ну, хотя бы ферма Спеллман.

— Как я сказала, Сару я почти не знала. Она пробыла здесь недолго. Всего одно лето. В качестве стажера.

— Но вы ведь что-то узнали про неё, верно?

Линдси прибегла к тактическому приему, который любили использовать некоторые следователи, в том числе Алан Шарп. Она строила беседу по методу спирали — периодически возвращалась к одним и тем же вопросам, каждый раз ставя их более остро и тем самым вынуждая собеседника давать более конкретные ответы.

— Что, например? — удивилась Марни. — Что она писала статью? А мне-то что? Не она первая приехала сюда с камнем за пазухой. Я к этому привыкла. Некоторые приезжают с открытыми сердцами. Другие — чтобы что-то добыть.

— Вы опасались, что Сара напишет что-нибудь негативное? Про вас? Про вашу философию?

— Я была уверена, что не напишет.

— Вы же сказали, что не были с ней близки.

И без того гладкая натянутая кожа на лице Марни натянулась ещё больше. Её лицо теперь стало как барабан — тугое, непроницаемое.

— Сразу видно, что вы никогда не руководили компанией. Директор всегда вызывает недовольство и зависть одновременно. В бизнесе иначе не бывает. Каждый сам за себя, интересы других не в счёт. Я знала, что она преследует собственные цели. Это нормально.

— Ладно. Тогда что вы можете сказать о других членах «Улья», мисс Спеллман?

Марни покачала головой.

— Никогда мне не нравилось это название. Терпеть его не могла. Девочки как-то вечером увлеклись вином из чёрной смородины, вот спьяну и придумали.

Странно, что Марни открещивается от этого названия, подумала Линдси, если учесть, что она сама охотно оперировала им в своих печатных опусах и интервью. Линдси решила не заострять на этом внимания.

— Назовите по именам членов «Улья».

— Они не были «членами». Вы так говорите, будто это была какая-то тайная организация или тайное общество. Ничего подобного. Всего шесть женщин.

— Совершенно верно. Вас было шестеро. Вы — центральная фигура, вокруг вас пять человек: Калиста, Дина, Хизер, Грета… и пятая?.. Триш?

Марни подняла глаза вверх, словно извлекала имя из глубин дремлющей памяти.

— Она очень скоро уехала, — медленно произнесла Марни, собираясь с мыслями.

Или притворялась, что вспоминает.

— То есть раньше остальных, — продолжала она. — Триш Эпплтон покинула ферму и вышла замуж за кого-то из местных примерно в то время, когда исчезла Калиста. С тех пор я её не видела. Думаю, другие девочки тоже. — Она пожала плечами. — Насильно здесь никого не удерживали. Женщины могли уехать, когда им вздумается. Вот и Триш покинула ферму, когда пришло её время.

— У-гу. — Линдси просматривала свои записи — точнее, делала вид, что просматривает, поскольку сама при необходимости была не прочь разыграть маленький спектакль. — А где можно найти Триш Эпплтон? Вы сказали, она вышла замуж за кого-то из местных?

— За полицейского из местного отделения, насколько я помню. По-моему, они переехали то ли в Айдахо, то ли в Айову. Куда-то туда. Она погибла в автомобильной аварии, как я слышала.

— Где?

— Точно не знаю. Просто слышала от кого-то.

Они побеседовали ещё с полчаса, а потом Марни заявила, что она вынуждена взять тайм-аут.

— Звонок из Гонконга. Очень важный. Судьбоносный.

По словам Марни, она осталась в хороших отношениях с женщинами из «Улья», хоть их пути и разошлись. Изредка она виделась с Диной и Гретой. Недавно на одной конференции случайно столкнулась с Хизер.

— Люди взрослеют, меняются, движутся дальше. У нас в своё время, когда в том была необходимость, был сплоченный сестринский союз.

— Что вы под этим подразумеваете? — спросила Линдси.

— Не то, что вы, возможно, подумали, детектив. Я знаю, что вам как сотруднику полиции свойственно во всем выискивать плохое, хотите вы того или нет. Это у вас в крови. Простите, но я всё-таки должна принять тот звонок.

— Судьбоносный? — Линдси мысленно закатила глаза.

— Не для меня, — отвечала Марни с невозмутимой уверенностью. — Для всего мира.

Глава 73

26 сентября 2019 г., четверг

Ферндейл, штат Вашингтон

Что она упускает?

Отделение опустело, но Линдси продолжала просматривать материалы дела. Как это часто бывало, она вновь положила перед собой фотографию, что позаимствовала у Мэри-Джо, приходившейся тётей Саре. Теперь она узнавала всех на снимке:

Дина Марлоу.

Хизер Джарред.

Грета Свенсен.

Марни Спеллман.

Калиста Салливан.

Пять улыбающихся женщин на фотографии. На заднем плане, справа, была запечатлена ещё одна. Она горбилась над какими-то коробками: судя по всему, прикрепляла ярлыки или писала адреса, по которым следовало отправить посылки.

Триш Эпплтон.

Она исчезла. Испарилась. Фантом. Ни кредитной истории. Ни номера социального страхования. Вообще никаких упоминаний, даже в архивах. Чтобы исчезнуть без следа, нужны соответствующие связи и доступ к базам данным и документам. Даже мёртвый человек — а если верить Марни, Триш погибла — оставляет после себя хоть какие-то признаки своего былого существования.

Мэри-Джо сняла трубку после первого же гудка. Да, да, конечно, заверила женщина Линдси, она посмотрит её сообщение. Линдси отсканировала фотографию, отослала её и снова позвонила Мэри-Джо.

— Это то самое фото, что вы позаимствовали, — сказала тётя Сары вместо приветствия.

— Совершенно верно. — Линдси спросила её про женщину на заднем плане. — Знаете, кто это?

В трубке послышалось нечто похоже на клокотанье.

— Мэри-Джо?

Она прокашлялась.

— Да, знаю. Это моя сестра Аннетт. Остальные — те помешанные, что разрушили её жизнь с помощью того дерьма, которое внушала всем Спеллман. Да, это она — все они — виноваты в смерти Аннетт. Они заморочили ей голову, загадили мозги своей так называемой провозглашенной реальностью.

Линдси ждала, когда Мэри-Джо выплеснет свой гнев.

— Простите за любопытство, — наконец произнесла она. — Как умерла ваша сестра?

— Якобы покончила с собой, — тихо вздохнула Мэри-Джо. — Почти двадцать лет назад. Вставила шланг в выхлопную трубу своего «фольксвагена» и оставила двигатель включенным в закрытом гараже.

Вставила шланг в выхлопную трубу. В закрытом гараже.

— Якобы покончила с собой?

— Моя сестра была сложным человеком, но депрессиями не страдала. Расстраивалась? Да. Сердилась? Часто, очень часто, по разным поводам. Но в депрессию не впадала. На неё это было не похоже. Последний раз, когда мы с ней говорили, она немного нервничала. Собиралась что-то сделать. Скорее, была полна решимости, чем подавлена.

— Расскажите о вашем последнем разговоре. Что она вам сообщила?

— По её словам, — отвечала Мэри-Джо после затяжной паузы, — на ферме Спеллман что-то произошло. Что-то нехорошее. И она в связи с этим собиралась предпринять какие-то шаги. Сказала, что должна это сделать, поскольку остальные не хотели ничего предпринимать.

— Что именно произошло, она не сказала?

— Нет. Я спрашивала, но она не стала вдаваться в подробности.

— А чем конкретно она занималась на ферме Спеллман?

— Ей поручали всю самую грязную работу, — объяснила Мэри-Джо. — На привилегированном положении находились только избранные, всего несколько человек, которых отобрала сама Марни. Если вы не располагали тем, что эта женщина хотела бы заполучить или использовать в своих интересах, значит, вам суждено было копаться в навозе. Оставаться на десятых ролях. Даже пытаться не стоило попасть в её ближний круг.

— Понятно.

На ферме Спеллман что-то произошло.

Что могла бы рассказать ей сестра Мэри-Джо? Теперь у неё уже не спросишь. Но можно ещё раз наведаться к членам «Улья», потрясти их деревья и посмотреть, что упадет.

— Как фамилия Аннетт?

— Рипкен.

Линдси записала её и склонила набок голову. Знакомая фамилия, но откуда она её знает?

— Алло?

— О, простите, Мэри-Джо, — встрепенулась Линдси. — Задумалась. — Имя Аннетт Рипкен ни о чем ей не говорило, а вот про Карен Рипкен она определенно слышала. Линдси подскочила на месте, как от звонка будильника, прозвеневшего в четыре часа утра. Так звали женщину, с которой Рид подружился в Калифорнии, когда вступил в группу поддержки тех, чьи семьи затянуло в омут Марни.

Линдси поинтересовалась у Мэри-Джо, не знает ли она случаем некую Карен Рипкен.

— Конечно, знаю, — сходу ответила та.

— Аннетт — мать Карен и Сары, — догадалась Линдси.

Мэри-Джо глубоко вздохнула.

— Да. Я через суд удочерила Сару. Поменяла ей фамилию на Бейкер.

* * *

Линдси сидела за столом, осмысливая то, что узнала от Мэри-Джо. Сара Бейкер связывалась с женщинами из «Улья» не для того, чтобы написать статью; она всего лишь пыталась больше узнать о своей матери. В течение нескольких недель, предшествовавших её гибели, она порядком переполошила всех членов «Улья».

Теперь, когда личность Аннетт была установлена, Линдси вновь сосредоточила внимание на фотографии.

В комнате находилось семь человек. Пять членов «Улья», аутсайдер/рабочая пчела Аннетт Рипкен.

И, конечно, тот, кто фотографировал.

Линдси всматривалась в снимок. Пульс у нее участился. Кто же фотографировал? Она провела пальцами по фотографии, но её внимание было направлено не на очевидное — не на позирующих женщин. Прищурившись, чуть ли не носом прижимаясь к снимку, в задней зеркальной стенке одного из витринных шкафов, где была выставлена продукция Марни, она различила отражение фигуры с фотоаппаратом.

Кто это?

Должно быть, Триш Эпплтон.

Линдси позвонила Тедду Макгроу и сказала, что едет к нему.

— Простите, детектив, но через полчаса я закрываю музей.

— Тедд, мне нужна ваша помощь. Это очень важно.

— Я иду на пикник.

— Тедд, вам придется задержаться.

Глава 74

26 сентября 2019 г., четверг

Беллингем, штат Вашингтон

Тедд Макгроу — в рубашке навыпуск, с раздражением на лице — ждал её в вестибюле музея. Он отпер дверь, впуская Линдси.

— По вашей милости на пикнике мне теперь достанется только вегетарианский гамбургер.

Ах, какая ужасная жертва. Сочувствую, Тедд.

— Простите, что нарушила ваши планы, — извинилась Линдси. — Мне нужны сканер и принтер.

— Минутку, — вздохнул Тедд. Мгновением позже, как и подобает гостеприимному хозяину, он возвратился с чашкой кофе.

— Добрый вы человек.

— Принц.

Линдси дала ему чёрно-белый снимок.

— Насколько увеличить?

— Насколько получится, так чтобы изображение совсем не расплылось.

Через пять минут он вернулся. Линдси едва успела допить кофе.

— Надеюсь, это поможет.

Тедд принес снимок размером четыре на шесть дюймов и сделанную с него копию размером, наверно, одиннадцать на семнадцать дюймов и пододвинул их к ней по столу.

— Тедд — вы гений!

— Принц, — поправил он её.

Тедд постарался на славу. Смотреть на увеличенное изображение с близкого расстояния не имело смысла — все элементы сливались, — но стоило отодвинуть его от себя на фут, и оно обретало невероятную чёткость.

На групповом снимке позировали пять женщин — Марни и ещё четверо членов «Улья»: Дина, Хизер, Грета и Калиста. Почему только пять? Почему не шесть? Куда подевалась Триш Эпплтон?

Согласно книге Марни, шесть — это некое магическое число. Ячейки медовых сотов имели форму шестигранников. Любой товарный ряд продукции Марни тоже состоял из шести видов косметических средств. «Эликсир-6» и «Прекрасная шестёрка» пользовались большим спросом.

Из книги «Неуёмное сердце» Линдси помнила, что Марни обожала число шесть и оно являлось стержнем её империи. «Улей, — писала она, — состоит из тысяч гексагонов, символизирующих могущество и силу природы».

Развивая свою мысль, Марни даже определила шесть понятий, которые обозначали эти шесть граней.

Разум, Тело, Дух, Земля, Вода, Небо.

В «Улей» тоже входили шесть женщин.

На групповом фото одна из них почти всегда отсутствовала. Линдси вспомнила своё детство. Мама, семейный фотограф, очень редко встречалась на снимках. Разумеется, она находилась вместе со всеми — фотографировала семью.

Кто-то ведь должен фотографировать.

Линдси приблизила к себе увеличенное фото, рассматривая изображение. Женщина, отражавшаяся в плексигласе, была легко узнаваема. Равно как и фотоаппарат. «Хассельблад».

Это была неуловимая Триш Эпплтон, недостающий член «Улья».

У Линдси бешено забилось сердце, на глаза навернулись слезы. Тело отреагировало быстрее, чем разум. Она с трудом верила в то, что видела. Женщина, отражавшаяся в стекле, всегда была у неё под носом.

Линдси отыскала Триш Эпплтон… и ею оказалась Пэтти Шарп.

Глава 75

3 апреля 2000 г., воскресенье

Остров Ламми, штат Вашингтон

Вскоре после того, как умерла Калиста и было объявлено, что Рид Салливан предстанет перед судом, Триш перестала ездить на остров Ламми каждые выходные, ссылаясь на то, что она слишком занята в больнице и просто не в состоянии всюду успеть. Марни чувствовала, что Триш ускользает от неё, но не старалась удержать её, как других — тех, кто был ей особенно полезен. В последний, как потом окажется, визит Триш Марни нашла её в лаборатории, где она просматривала новые рецепты.

Триш подняла на Марни глаза и, словно не в силах сдержать рвавшийся из неё вопрос, выпалила:

— Марни, ты все ещё веришь в это, да?

Марни приблизилась к ней на шаг.

— Да, я верю, что мы способны полностью реализовать свой потенциал, если ты об этом.

— Я выхожу замуж, — сообщила Триш.

— Слышала. Когда?

— Ну, дату мы ещё не назначили, — отвечала Триш. — Но пышной церемонии не планируем. Будут только мировой судья, мои и его родители.

— Понятно.

Марни пристально посмотрела на подругу.

— Надеюсь, мне не придется тревожиться из-за тебя, Триш.

— Нет. Никогда.

— Вот и хорошо. Это всё, что мне нужно знать.

Триш не сводила глаз с Марни, водившей взглядом по амбару.

— Иногда ты думаешь, что ничего труднее делать тебе ещё не приходилось, а на поверку выходит, что это вовсе не так уж и трудно, — произнесла Марни. — Особенно если слишком многое поставлено на карту. Верно?

Марни имела обыкновение выражать свои угрозы в завуалированной форме, но не в этот раз. Триш сразу поняла, что она имеет в виду.

Она обняла Марни. Пожалуй, слишком крепко. Ещё чуть крепче, и задушила бы. И ничуть не пожалела бы, подумала тогда Триш.

Глава 76

20 сентября 2019 г., пятница

Ферндейл, штат Вашингтон

Пэтти через силу доделала скорбную мучительную работу, на которую сама себя обрекла: до конца разобрала вещи Алана. Коробки с отобранной старой одеждой мужа отнесла в гараж и составила на те, в которых были сложены вещи, что она собиралась отдать на благотворительность.

Машина Алана стояла там, где он её оставил. Пэтти села за руль, пытаясь представить, как это теперь часто бывало, о чём он думал в последние минуты жизни, когда салон заполняли выхлопные газы. Она сильно любила мужа, но после его смерти, сама того не желая, нередко злилась на него. На его бесхарактерность. На службе в полиции Алан всегда был образцом мужества и решимости, но в душе оставался очень слабым человеком и, случалось, обнажал свою мягкотелость, когда они оставались наедине.

Руль на ощупь был холодный.

Должно быть, и у Алана тоже возникло такое ощущение?

Оглядывал ли он напоследок гараж, смотрел ли на вещи, что хранились здесь, думал ли о том, что каждая из них таит свою историю? Сумка-холодильник. Горный велосипед, что они купили Полу, когда ему было двенадцать лет. Принадлежности для барбекю и игры в крокет, возвещавшие о возвращении лета. На холодильнике — четыре коробки с её принадлежностями для рукоделия.

Гараж — не всегда временный склад для вещей, предназначенных на выброс. Иногда это живой дышащий альбом памяти проведённых вместе счастливых мгновений. И надежд на новые счастливые мгновения.

Увы, не этот гараж. Здесь надежды угасли. Навсегда.

Пэтти выбралась из машины и какое-то время смотрела на верстак мужа, усыпанный кедровой стружкой: Алан что-то выстругивал, но так и не закончил.

Из-под верстака с дальнего края выглядывала еще одна коробка. Та самая. Коробка с одеждой Сары Бейкер, которая была на девушке в тот вечер, когда её убили, а также с её ноутбуком и телефоном.

Коробка тихо ждала своего часа, пока Пэтти хоронила мужа, покончившего с собой, и занималась организацией панихиды. Теперь она выдвинула её, поставила на верстак и сняла крышку, глядя на комплект женской одежды — синие джинсы, топ фирмы «Old Navy», бюстгальтер, трусики, носки и кроссовки — и электронные устройства. Потом сходила на кухню за спичками и понесла вещи Сары на задний двор, где стояла железная бочка для сжигания отходов.

Пэтти бросила одежду и электронику в открытую пасть бочки, облила их жидкостью для розжига, чиркнула спичкой и кинула её на вещи.

Пшииих!

Отступив от бочки, Пэтти смотрела на огонь. В её глазах отражались блики язычков пламени, которые начали облизывать края бочки и эластичный бюстгальтер, посылая вверх струйку черного дыма. Огонь быстро разгорался. Ноутбук и телефон плавились, как часы на картине Дали. Она подбросила в бочку сухой лапник, и дым повалил сильнее, теперь уже желто-белый, как от садовых отходов.

По законам округа жечь разрешалось только дворовый мусор.

Избавиться от обуви было сложнее. От горящей резины образовывался черный дым. Пэтти хотела закопать кроссовки во дворе, но вспомнила про соседскую собаку. Та имела обыкновение прибегать в их сад и рыть там землю. Значит, этот вариант исключался.

Она решила пойти в магазин, но избрала кружной маршрут. Машины на дороге встречались редко. Одну кроссовку она швырнула в канаву, вторую через милю закинула в лес, подступавший к самому шоссе. Пэтти глубоко вздохнула, надеясь, что она научилась кое-чему у мужа за те годы, что он занимался расследованием убийств.

— Попадаются те, кто болтает о своем преступлении, — не раз говорил он ей за ужином.

Пэтти не боялась, что она проболтается, тем более что ставки были столь высоки. Молчание не станет для неё испытанием. Пэтти Шарп умела держать язык за зубами.

В этом она была по-своему гениальна.

Глава 77

26 сентября 2019 г., четверг

Ферндейл, штат Вашингтон

Линдси в слезах возвращалась домой из музея округа Уотком, везя с собой поразительное, жуткое увеличенное фото. Она приступила к расследованию гибели девушки после самоубийства напарника, и, хоть чувствовала себя обездоленной и одинокой, подставляла Пэтти дружеское плечо: писала ей сообщения, всячески поддерживала её и Пола. С Аланом она многие годы сидела рядом и даже не догадывалась, что его жена некогда принадлежала к эксцентричному миру пчел и лживых посулов, созданному Марни Спеллман.

Повернув на свою улицу, Линдси увидела перед домом, где она жила, знакомый «Минни-Винни».

На крыльце сидела Кейт Спеллман.

— Я нашла ваш тайник с ключом, — доложила мать Марни по её приближении, — но устояла перед соблазном. Искусственные камни с природными не спутаешь[44].

— Как вы узнали, где я живу, Кейт?

— Может, я и стара, но умею пользоваться Интернетом. Вы, наверно, удивитесь, но это я помогла Марни создать её первый сайт.

Линдси удивилась, но от комментария воздержалась.

— Что вас сюда привело?

— А вы как будто взволнованы, детектив.

— Взволнована. Вы не ответили на мой вопрос.

Кейт держала в руке конверт, который она стала рассматривать, словно впервые его увидела. Потом подняла глаза на Линдси.

— Хочу вам кое-что показать.

Линдси пригласила женщину в дом, хотя не имела привычки водить к себе домой фигурантов дел, которые она расследовала, но время было позднее, а женщина — пожилая. Разок толкнешь и рассыплется.

Они устроились за столом в кухне, и Кейт сказала:

— Я ездила в Поулсбо, навещала сестру, и на Ламми вернулась через два дня после смерти Калисты.

— После её убийства, вы хотели сказать.

— Называйте как хотите.

Кейт застыла на месте, не сводя глаз с Линдси. Так обычно смотрят, когда собираются «сбросить бомбу».

— И после смерти ребёнка Калисты, — добавила она. — Он тоже умер.

Линдси молчала, но мысленно вопила во все горло:

Какого еще ребёнка?

* * *

Аннетт Рипкен почти целый день работала на пасеке: готовила новый улей для пчелиного роя, сформированного одним из пчеловодов-любителей на «большой земле». В таких кругах считалось большой честью поставлять пчелиные рои на ферму Спеллман.

Аннетт плакала.

Поначалу Кейт не придала значения её слезам. Ей уже случалось наблюдать, как женщины теряли самообладание, сделав какое-то открытие о самих себе, о том, как они жили до приезда на ферму и встречи с Марни. Её дочь побуждала женщин анализировать своё прошлое, чтобы выяснить, почему они не сумели наладить личную жизнь, не состоялись в профессии или в материнстве. Не состоялись как личности.

— Если вы не верите в себя, — неустанно повторяла Марни, — я не смогу поверить в вас.

Аннетт никак не успокаивалась, и Кейт подошла к ней.

— Тебе плохо? — спросила она.

Аннетт посмотрела на мать Марни и покачала головой. Глаза у неё были красные. Дувший с моря ветер частично осушил её слезы, оставив на загорелых щеках светлые дорожки.

— Нет, всё хорошо, — ответила она.

— Аннетт, я же вижу.

— Ну да, мне плохо. Просто я многого здесь не понимаю.

Кейт сочла, что речь идет о необъективности Марни, выделявшей одних женщин и игнорировавшей остальных. Она не раз была свидетельницей эмоциональных срывов у тех, кто не был обласкан вниманием её дочери. Кейт и сама не была у неё в фаворе, но давно смирилась со своим положением.

А Аннетт, судя по всему, этот урок ещё не усвоила. Кейт решила помочь женщине.

— Я вижу, как к тебе относятся остальные, — сказала она.

— Дело не в этом, Кейт. Наверно, я не смогу тут больше оставаться. Слишком много здесь всякого происходит. Слишком многое причиняет боль.

— Ты беспокоишься за Калисту.

— У-гу.

— Не ты одна. Она найдется. Возможно, как раз сейчас где-нибудь рожает.

Аннетт надолго умолкла. Кейт обняла её, и вдвоем они стали наблюдать за ласточками, налетавшими на облако комаров, кружившее над ними.

— Так вы ничего не знаете, да? — наконец произнесла Аннетт.

— Я не принадлежу к ближнему кругу дочери. По-моему, это очевидно.

Аннетт подняла голову и замерла. Кейт проследив за её взглядом, увидела, что к ним направляется Дина.

— Позволите составить вам компанию? — спросила та, сверкая голливудской улыбкой. — Чудесный денек, правда, девочки?

— Как раз заканчиваю с ульем, — доложила Аннетт. — Новая матка уже здесь?

Дина покачала головой.

— Привезут на следующем пароме. У нас все готово?

— В общем-то, да, — подтвердила Аннетт. Она на мгновенье стиснула руку Кейт и зашагала к амбару.

— И что это было? — спросила Дина у Кейт. — Что с ней?

— Переживает. Всё как всегда. Ладно, я в дом. Идёшь?

— Подышу немного свежим воздухом. Позже поговорим.

* * *

Линдси спросила Кейт, чего ей налить, и та удивила её, попросив виски.

— Безо льда. Без воды.

Линдси плеснула виски ей и себе.

— Дина мне никогда не нравилась, — продолжала Кейт. — А дочь была в неё влюблена. Надеялась при её содействии поставить на широкую ногу свой бизнес. Она хотела быть Диной, если вам интересно моё мнение. Стриглась как она. Начала покупать одежду тех же цветов, что были визитной карточкой Дины. Если честно, мне даже было как-то неловко. Я думала, что Марни исключительная, что у неё есть дар. Правда. Особенно на первых порах. Марни — самовлюбленный человек, ей непременно нужно быть в центре внимания. Может, она и социопатка, как Дина. Это моё мнение.

Расскажите, как вы на самом деле относитесь к дочери, подумала про себя Линдси.

Конверт, что Кейт привезла с собой, она использовала в качестве подставки под бокал на кухонном столе. Каждый раз, отпивая виски, она бросала взгляд на конверт и затем снова обращала его на Линдси.

— Что в конверте? — осведомилась Линдси.

— Я к этому как раз и веду, детектив.

Линдси заметила, что бокал Кейт почти опустел.

— Еще виски?

— Да, пожалуй, еще бокальчик, — согласилась Кейт. — Птица с одним крылом не летает. Разве что на этот раз с водичкой. Мне ещё домой ехать. А рулить такой махиной, как мой трейлер, ох как не просто.

* * *

На следующее утро Кейт отыскала Аннетт. Та в одиночестве сидела на крыльце дома и пила кофе. Марни с Диной уехали на пароме за покупками. Хизер с Гретой дежурили в больнице. Триш скоблила пол в амбаре специальным моющим средством, разведенным в ведре из магазина хозтоваров.

Кейт предложила Аннетт прогуляться по берегу.

— Не откажусь. Мне нужно с вами поговорить. Здесь только вы одна относитесь ко мне по-человечески.

Они зашагали к тропинке, обозначенной двумя кедрами, спустились по ней на галечный берег и направились к огромной коряге, изрезанной инициалами и клятвами в любви до гроба. Женщины сели на её дальнем конце, где торчали корни, разветвленные как морская анемона.

— Они убили Калисту и её малыша, — сообщила Аннетт.

— Этого не может быть.

— Я видела своими глазами. Они убили, я знаю. Но они не догадываются, что я это видела.

— Калиста жива, — возразила Кейт. — Родила или рожает. Думаю, девочки навестят её сегодня.

— Они завернули её тело и куда-то увезли. И ребёнка тоже.

— Ты уверена, Аннетт?

— Да. Зрение меня никогда ещё не обманывало.

— И как ты намерена поступить?

— Сообщу в полицию. Правда, мне страшно. Не знаю, смогу ли.

— Вздохни поглубже. Не торопись. Придумаем, как быть.

Они просидели на берегу примерно с час, пока к их ногам не начал подступать прилив.

— Пока ничего не предпринимай, — сказала Кейт.

* * *

— Как вы поступили с этой информацией, Кейт? Как её восприняли? — спросила Линдси.

— Честно?

— Надеюсь, вы сюда приехали не для того, чтобы лгать.

— Нет. Да… как восприняла? Подумала, что это возможно. Но сомневалась. Когда мы вернулись, я спросила об этом у Триш. Она сказала, что Калиста на ферме не рожала. Они, конечно, надеялись, что сами примут у неё роды, но не вышло. Триш думала, что Калиста, возможно, вернулась к мужу. Тот приезжал на остров неделей раньше.

— Что случилось с Аннетт?

— Она была напугана. Последний раз, когда я её видела — несколькими днями позже, — она сказала, что покидает Ламми. Она была страшно напугана, детектив. Я заверила её, что Калиста непременно объявится.

— И она объявилась, — промолвила Линдси.

— Да. После того, как обнаружили её труп и арестовали Рида Салливана, Аннетт позвонила мне. Попросила дать ей какой-нибудь другой почтовый адрес, по которому она могла бы связаться со мной. Я дала адрес сестры.

— На что ей понадобился ваш другой адрес?

— Она сказала, что должна мне что-то передать, но не хочет отправлять туда, где это могут перехватить члены «Улья».

— Почему? Как она это объяснила?

— Сказала, что они за ней следят и она боится, что её убьют. Если честно, я не отнеслась к её словам серьёзно. Не могла и всё. А когда она покончила с собой… я просто убедила себя, что можно вздохнуть свободно. Что моя эгоистичная дочь с непомерной манией величия совсем не такая, как я о ней думала. Когда она уволила меня из того магазина в Блейне, я ужасно обрадовалась. Правда.

Кейт взяла со стола письмо.

— Прочтите, — сказала она, вручая его Линдси. — Здесь всё.

Линдси ощущала приток адреналина с каждым прочитанным словом.

«Всем заинтересованным лицам:

Меня зовут Аннетт Рипкен. Я располагаю информацией по делу Рида Салливана. Мне абсолютно точно известно, что он не виновен в гибели своей жены. Я боюсь дать показания лично, но считаю своим долгом рассказать правду, зная, что от этого зависит будущее человека.

Я работала на ферме Спеллман, что находится на острове Ламми, в ту ночь, когда была убита Калиста Салливан. Да, её убили. Я не принадлежала к ближнему кругу и не стану утверждать, будто знаю всё, что происходило в так называемом „Улье“, но у меня нет причины лгать.

Калиста уже девять месяцев вынашивала ребенка и днем у неё начались схватки. Она следила за их периодичностью и сказала, что останется на ферме до полудня, а потом отправится в город в сопровождении кого-нибудь из „Улья“. (Это были женщины — пять человек — составлявшие ближний круг нашей „матки“, Марни. Я к их числу не принадлежала. Находилась на положении трутня. Ко мне относились, как к прислуге).

Позже я услышала, как Марни сказала одной из женщин, что на пароме случилась поломка и сегодня он ходить не будет. Я встревожилась за Калисту и её малыша, но никто из „Улья“ озабочен не был. Все они, кроме актрисы Дины Марлоу, были медсёстрами — все, включая Марни. Я успокоилась, решила: они знают, что делают.

Во всяком случае, так я думала, пока не увидела соседа, вернувшегося на ферму вечером. Я знала, что он работает в Ферндейле и домой мог вернуться только на пароме. Я позвонила на паромную станцию, и мне сказали, что Марни ошиблась.

Я подошла к ней, сообщила о том, что выяснила. Думала, она обрадуется. Интервалы между схватками сокращались, и я вызвалась сопроводить Калисту в больницу. Марни сказала, чтобы я не лезла не в свое дело. Что Калиста предпочла рожать на ферме.

Я чувствовала, что и так уже преступила грань дозволенного, и пошла на попятную. Для меня и всех остальных женщин Марни была непререкаемым авторитетом. Её посещали видения о том, как с помощью наставлений, кремов и снадобий разжечь в каждой женщине её внутренний свет. Теперь я понимаю, что всё это глупости. Но тогда мне так не казалось.

Остаток вечера я продолжала выполнять данные мне задания — перерабатывала мёд для „Прекрасной шестерки“ и чистила костюмы пасечников. Около десяти вечера одна из женщин сообщила, что Калиста родила и с ней всё хорошо. Я вздохнула с облегчением.

Я не могла навестить её, пока не доделаю всё, что от меня требовалось. Освободилась я примерно в половине одиннадцатого, как мне кажется. Может, и позже.

Я пошла в амбар — и, говоря „амбар“, я сильно преуменьшаю значимость этого грандиозного здания, где одновременно размещались исследовательский центр, студия звукозаписи и художественная мастерская, в которой Марни разрабатывала дизайн упаковок для своей продукции. А за время беременности Калисты там еще появилась и родильная палата, хотя сама она дала четко понять, что намерена рожать в больнице Беллингема. Я услышала приглушенные крики и — да простит меня Бог — внезапно оцепенела от страха. Калиста плакала. Спрашивала про ребёнка. Говорила, что Марни совершает преступление и она хочет уехать. Немедленно! Марни была в ярости. Снова и снова повторяла, что она ждала девочку и что Калиста — коварная обманщица.

Калиста обозвала Марни мошенницей и пригрозила рассказать всем, чем занимаются на ферме.

Я подошла чуть ближе. Марни велела Калисте заткнуться. А потом — и здесь мне ужасно стыдно за свое поведение — Дина взяла подушку и прижала её к лицу Калисты. Я шагнула вперед, собиралась уже броситься к ним, остановить её… но тут Марни навалилась сверху на Дину, помогая ей, и я… я застыла на месте. Клянусь Богом, я не верила своим глазам. Ребёнок кричал, амбар вращался.

На следующий день Марни пришла ко мне в комнату в большом доме. Спросила, как у меня дела. Сказала, что сожалеет о недоразумении с паромом. Сообщила, что мать и ребенок в полном порядке и она сама настояла, чтобы Калиста вернулась в Беллингем к мужу. Я притворилась, будто поверила ей, хотя знала, что это явная ложь.

Следующие несколько дней я вела себя как ни в чем не бывало, но видела, что все члены „Улья“ — Дина, Хизер, Триш, Грета и Марни — поглядывают на меня с подозрением.

Я сказала им, что моя младшая дочь в опасности, с ней жестоко обращается её отец, и потому я должна вернуться в Калифорнию, чтобы положить этому конец. Вряд ли мне поверили. Меня это мало волновало. На следующей неделе я уехала с острова навсегда. Калиста была хорошим человеком. У нас с ней было много общего. Мы обе отказались от прежней жизни, от родных и друзей и пошли за той, кто, как я теперь понимаю, не дарил, а губил надежду и не зажигал, а гасил в женщинах их внутренний свет.

Все это истинная правда.

Искренне ваша,

Аннетт Рипкен».

Калисту убили члены «Улья». Каждая из женщин сыграла свою роль в сокрытии ужасного преступления. Они даже попытались подставить невинного человека, чтобы отвлечь внимание от Марни Спеллман. Эти женщины были связаны между собой обетом молчания.

Линдси вспомнила отчёт о самоубийстве Аннетт.

Она погибла так же, как Алан: от высокой концентрации угарного газа в салоне автомобиля, стоявшего в закрытом гараже.

Глава 78

8 сентября 2019 г., воскресенье

Округ Уотком, штат Вашингтон

Сара Бейкер везла Пола Шарпа к водопаду Мейпл, куда они ходили на своём первом свидании. Там обычно было тихо и безлюдно, а Сара не хотела, чтобы кто-то слышал их разговор, когда она станет всё объяснять ему. Тропа, ведущая к водопаду, была перекрыта со Дня труда, — после того, как в лесу на одного из туристов напал кугуар.

В дороге они не разговаривали, но Пола молчание не тяготило. Ему было достаточно того, что Сара с ним, они едут в темноту. Вдвоём проведут время в её машине, занимаясь тем, чем обычно занимались. У него и мысли не возникало, что его ждет что-то другое.

Правда, заглушив мотор на пустой парковке, она не осталась в автомобиле. Вышла. Ну и он, соответственно, тоже.

И прямо там, у своего старенького «форда», Сара огорошила его новостью, которую носила в себе многие недели. И в его глазах сразу утратила всякую привлекательность.

Превратилась в ненавистного монстра. Разносчика кощунственной, жестокой лжи.

— Твои родители тебе не родные.

Она произнесла это отчетливо, уверенно, но Пол переспросил, словно с первого раза не расслышал ни единого слова.

— Ты о чем вообще?

Сара видела, что он пребывает в полнейшем смятении. Пол был внимательный, добрый парень, но сейчас его лицо искажал гнев. Почти неуправляемый. Пугающий.

Она отступила на шаг. Слава богу, между ними стояла машина. Сара поняла, что самостоятельно Пол не способен это осознать и принять. Ему требовалась помощь.

— Я не говорю, что они тебя не любят. Я беседовала с твоим отцом, и точно знаю, что они в тебе души не чают. Любят тебя безумно. Но всё равно они тебе не родные, и ты должен это знать. Правда нужна всем.

— Чушь собачья, Сара. Они не стали бы скрывать, что я у них приемный сын.

— Совершенно верно. Не стали бы. Если б тебя усыновили. — Саре показалось, что Пол уже не столь сильно возбужден, и она решила окончательно развеять его сомнения, — чтобы он осмыслил и принял шокирующую новость. — Но тебя не усыновляли.

— Да что ты такое говоришь?

— Послушай, — продолжала она, — мне очень жаль. Ты правда мне симпатичен, и я предпочла бы, чтобы ты узнал это не от меня.

— Симпатичен? Что это значит? Я думал, ты любишь меня.

Сара чуть пожала плечами и опустила глаза. Вести разговор было легче, не вступая в зрительный контакт.

— Может, любила. Может, люблю. Но дело в том, что парни приходят и уходят, а факты — то, что я тебе сообщила, это непреложный факт — остаются фактами… история жизненного пути пересмотру не подлежит. Мне бы хотелось сказать, что я сожалею, но знаешь что? Я не сожалею. Что случилось, то случилось — и виной всему Марни Спеллман, та помешанная на пчелах дама с острова Ламми. Слышал про неё? Я работала там, работала на неё, но в действительности на себя, тайком. Это она во всем виновата. И ты не единственный, кто пострадал от неё и от всего того, что она совершила. Далеко не единственный. Она разрушила мою жизнь. Она разрушила твою жизнь. Я намерена восстановить справедливость. Разоблачить её. Открыть правду.

— Ты врёшь про моих родителей. Мне плевать на то, что ты, как тебе кажется, раскопала.

— Я видела электронную переписку своими глазами. Её и той актрисы, Дины Марлоу. Им известно, что случилось с твоей настоящей матерью.

Сара подняла глаза. Пола не оказалось там, где он стоял. В первое мгновение она растерялась, даже испугалась, но потом увидела его. Он находился у задка машины. Видимо, расхаживал, потому что в тот момент, когда она нашла его глазами, он развернулся и пошёл назад. Естественная реакция, подумала Сара. Людям свойственно расхаживать, когда они взволнованы. Это помогает успокоиться. Но потом, заметив, что она наблюдает за ним, Пол застыл на месте. Её насторожило его лицо. Особенно глаза: они были вытаращены, и в них зияла пустота. И рот тоже: он открывался и закрывался сам по себе, как у рыбы в аквариуме. И вдруг Пол заговорил.

— Настоящая мать? Это какая-то игра? — спросил он. — Сара, если это игра и ты лжёшь, значит, ты просто вонючее дерьмо.

Он словно отвесил ей пощечину. Прежде Пол никогда не повышал на неё голос. Она даже не слышала, чтобы он сквернословил. Такого просто не бывало.

— Эй, — произнесла Сара. — Я всего лишь делаю свою работу.

Даже в темноте было заметно, как Пол набычился и побагровел.

— Работу? — с сарказмом переспросил он. — Можно подумать, ты работаешь не во вшивой университетской газетёнке, а в «Нью-Йорк таймс», будь она проклята!

Теперь он раздражал её. Сильно раздражал.

— Все начинают с малого, Пол. Шаг за шагом.

— Ну да, один шажок, потом еще один, и ты в дамках. — На его губах появилась безобразная, отвратительная ухмылка. Он явно собирался поглумиться над ней, а его издевательских насмешек слышать она не хотела. И Сара вернула разговор в первоначальное русло.

— Твои родители наверняка знали, что рано или поздно их разоблачат.

Ухмылка исчезла с его лица. Пол молчал, пытаясь осмыслить то, что говорит Сара.

— Что? — наконец произнес он. — Ты хочешь сказать, что они меня украли? Как цыгане? Ты чокнутая или просто дура?

— Не чокнутая и не дура, — отвечала она. — Всего лишь репортёр университетской газеты, которая всюду ходит, задает вопросы таким людям, как твой отец — кстати, он мне очень помог, — пытается докопаться до правды. А правда такова, что твои родители тебе не родные. Твоя настоящая мама умерла, Пол.

Это прозвучало столь ужасно, что Сара осеклась. Но она ведь ему не лгала. Эта была та часть правды, которую он должен был знать, и, в принципе, она все ещё злилась на него и потому продолжала:

— Твоя настоящая мама умерла. Её убили, Пол. Прости, но это так. Убила ненормальная Марни Спеллман вместе с ещё одной женщиной. Твои родители, твои… родители, которые тебе не родители… они тебя не украли — просто забрали. Мама твоя забрала. Она была там, как и моя мама. Сами они не причастны к убийству твоей настоящей мамы…

— Ты сумасшедшая. Послушай себя. — Пол произнес это тихо, словно обращался к себе самому, а не к Саре. Она видела, что он верит ей, как бы дико ни звучали её слова. Сара была убеждена, что правда пробивается в его сознание. Он слышал и чувствовал её.

— Выслушай меня, Пол. Я тебя не обманываю. Твоя мама не убивала твою настоящую маму. И моя тоже её не убивала. Это сделали другие: Марни Спеллман и ещё одна женщина. Вдвоем. А твоя мама тебя унесла. Возможно, она даже спасла тебя! И твой отец был в курсе, что произошло убийство. Вдвоем они забрали тебя и выдали за своего сына. Может быть, отчасти с той целью, чтобы скрыть убийство твоей настоящей матери. Но ещё и потому, что они хотели, чтобы ты стал их сыном. Это очевидно. Ты и сам знаешь, как сильно они любили…

— Сара, ты вот всё вещаешь мне про правду, — перебил её Пол, причем так тихо, что она с трудом расслышала его. Поэтому её не насторожило, что он обошел машину и приблизился к ней. Она надеялась, что теперь они сумеют поговорить без крика. Рассудительным тоном. По-человечески. Может быть, их отношения — это и не любовь, но они друг другу не безразличны. Что-то значат друг для друга. — Вещаешь мне про правду так, будто это непреложная догма. Будто ты заново на свет родилась.

— Ничего подобного, — возразила она. — Но то, что я тебе сообщила, это правда.

— Допустим. И чтобы раскопать эту правду, ты вызвала на разговор моего отца.

— Да. Именно так.

— А чтобы подступиться к нему, чтобы написать громкую статью и вырваться из своей паршивой газетенки, ты использовала меня.

— Нет, — запротестовала Сара, отступая на шаг: Пол, приблизившись к ней вплотную, перешёл почти на шёпот. — Это совсем не так. Ты мне нравишься, Пол. Очень. И вся эта история и то, как она отразится на мне, не изменят моего отношения к тебе.

— А я скажу, как это отразится на мне. На моих родных, пусть и не настоящих. Твоя статья уничтожит нас. Ты использовала меня, чтобы подобраться к моему отцу. Ты обманула меня, подставила под удар, чтобы сделать своё чёрное дело.

— Неправда.

— Ты обманщица, всем врёшь, и себе тоже.

В ней всколыхнулся гнев. И этот гнев некуда было направить, кроме как ему в лицо.

— Пусть так. Но сам ты даже не Пол. У тебя даже имени нет.

Вот тогда-то он и схватил её за шею. Крепко стиснул. Слишком крепко. Потом отпустил. Должно быть, сообразил, что делает. Наверно, сейчас начнёт вымаливать прощение, подумала Сара.

Но нет. Пол толкнул её на машину, рывком развернул и снова вцепился ей в шею, еще крепче, чем прежде. Прижал её лицом к капоту, ещё не остывшему после долгой езды. Они оба отметили это, даже удивились — каждый в глубине своего неясного оцепенелого сознания, — что прошло так мало времени с той минуты, как Сара заглушила двигатель.

Потом Пол сосредоточился на более практичных вещах. Он снова выпустил Сару, но лишь для того, чтобы захватить её шею в сгибы обеих рук и опять придавить к капоту, навалившись на неё всем телом.

Не хотел, чтобы на нём остались какие-либо отметины.

Как-никак он был сын полицейского.

И не имел ни малейшего намерения полагаться на случай.

Его глаза наполнились слезами. Сколько ещё секунд придётся терпеть и ждать, пока она обмякнет. Умрёт. Будет убита. Дольше, чем он рассчитывал. Но вот наконец она затихла.

Пол понимал, что нужно унести труп с парковки. Сара была худенькая, и он перекинул её через плечо. В лесу было темно — настолько темно, что неяркий свет, излучаемый экраном его мобильника, едва-едва рассеивал кромешный мрак, так что он все равно спотыкался о торчавшие из земли корни деревьев и плети ползучих растений, которые так и норовили угодить ему под ноги. Он шёл, не сбавляя шаг. Сердце колотилось так громко, что его стук, наверное, слышали ночные звери, чьи желтые глаза видели то, что он совершил.

Возможно, тот самый кугуар.

Допустим, рассуждал Пол, смерть Сары можно выдать за непредумышленное убийство, и что с того? Она прославится. Ну как же, убита журналистка! Поди её еще сочтут мученицей. Провозгласят звездой журналистики. А он сядет, как минимум, на семь лет. А то и на больший срок, если судья решит наказать сына полицейского в назидание другим.

Весьма вероятный исход.

Десять лет. А то и пятнадцать.

Пол не сомневался, что он в тюрьме выживет. А родители? Что будет с ними? Что бы они ни совершили, такого они не заслужили. Мама зачахнет, ожидая его возвращения. Отец снова начнёт пить, станет все дальше скатываться на дно.

Если действовать по закону, он сейчас должен остановиться, вернуться и рассказать полиции о случившемся.

Но Пол дошел до обрыва, откуда открывался вид на водопад, глянул вниз, где чернел кромешный мрак, затем осторожно положил тело Сары на ковер из папоротников и стянул с себя потную рубашку, которую расстелил рядом на земле. После принялся раздевать Сару и аккуратно складывать её вещи на свою расстеленную рубашку. Нашел её мобильный телефон, выключил его. Ведь местоположение телефона определяется по вышке сотовой связи. Чёрт! Он обливался слезами к тому времени, когда закончил раздевать Сару и поднял с папоротников её еще тёплое обнажённое тело, держа его на вытянутых руках. У него не хватало духу прижать Сару к себе. Да, пожалуй, этого делать и не следовало. Отчасти он был рад, что слёзы застилают глаза: сквозь их пелену он не мог отчётливо видеть её черты. С Сарой на руках Пол развернулся и поднес её к краю пропасти.

— Прости, — произнес он.

И изо всей силы швырнул труп в темноту. Сияющее светлое тело девушки быстро исчезло из виду. Спустя ужасающее, наполненное пустотой мгновение он услышал жуткий глухой стук ударившегося о камни тела и затем, наконец, всплеск.

Пытаться разглядеть, куда упал труп, не имело смысла. Под ним зияла громадная черная дыра, которую прорезала серебристая лента низвергающейся воды, обрызгивавшей обнаженные камни.

И Сара Бейкер.

Пол взял её одежду с телефоном и пошёл к машине. Оказалось, что убить человека гораздо легче, чем ему представлялось, поскольку отец много рассказывал о своей профессии и о полицейских процедурах. Пол также знал, что надо приложить немало усилий, дабы отвести от себя подозрения. Убивая Сару, он следил, чтобы она не поцарапала его, чтобы под её ногтями не дай бог не осталось его ДНК. Впрочем, если и осталось, он скажет, что утром они занимались сексом.

Пол остановился, чтобы отдышаться. Думая о том, какое придумать оправдание тому, что он совершил.

Тому, чего он вовсе не собирался совершать.

— Мы заигрались, ситуация вышла из-под контроля, — объяснит он потом, если придётся. — По крайней мере, на мой вкус. Сара любила всякие рискованные штучки.

Нет. Он должен вообще остаться вне подозрений. Скажет, что она любила тусовки. Частенько напивалась и обкуривалась. До него встречалась с парнями с журфака. Возможно, пошла на свидание с кем-то с сайта знакомств.

— Она всегда была готова к любым приключениям. К любым встречам. — Вот что он будет говорить.

Глава 79

9 сентября 2019 г., понедельник 1:30

Ферндейл, штат Вашингтон

Алан Шарп был крупный мужчина, но сейчас, стоя у верстака вместе с сыном, словно уменьшился в размерах. До прихода Пола он выстругивал из кедровой доски зверушку — хобби, которым он обычно занимался во время «раздумий», когда расследовал какое-то дело. Но теперь он обнимал сына, пока тот, плача, рассказывал ему, как он расправился с Сарой.

— Что было потом? Сын, я должен знать всё до мельчайших подробностей.

Пол всхлипнул, хватая ртом воздух.

— Я поехал домой к Саре, вытер руль, ручки на дверцах — всё, к чему прикасался. Потом сообразил, что это необязательно: я ведь часто ездил в её машине. И за рулем сидел. Я же парнем её считался. Обычно машину вела она. Её автомобиль надёжнее… ты ведь знаешь, что у меня бензонасос барахлит. И топлива её машина расходует меньше. Ну и вообще… она любила водить машину.

— Понятно, — произнес Алан. Внешне он казался спокойным, но на лбу у него выступила испарина. — А потом что? Пешком пошёл домой?

— Да. Она ведь заехала за мной. В общем, я наведался к ней в квартиру, схватил её ноутбук и пошёл домой.

— У тебя с Сарой была близость вечером?

— Нет… То есть да, днем. Но после этого мы оба приняли душ.

— Где её одежда? Ты сказал, что забрал всю её одежду.

— Да. Забрал. Не хотел ничего оставлять — волосы или волокна. К тому же я подумал, что это будет больше смахивать на изнасилование, если её найдут голой. Одежда в коробке у меня в багажнике.

— Её телефон?

— Выключен. Тоже в багажнике, вместе с ноутбуком.

— Хорошо, Пол. Хорошо. Ты ведь знаешь, что делать дальше, да?

— Приблизительно.

— Теперь уже никаких приблизительно. Запомни, сын, что я тебе скажу.

Пол стоял не шевелясь, сосредоточенно внимая всему, что наказывал отец.

— Никогда, никогда никому не говори об этом. Ни слова. Ни матери, ни другу, ни новой подружке, которая у тебя позже появится. Ни через пять лет. Ни через тридцать. Это ясно? Никогда. Можешь пообещать это?

— Да. Обещаю.

— Ты должен пообещать ещё кое-что.

— Всё что угодно.

— Что бы ни случилось, что бы ты ни увидел вокруг себя или рядом, просто знай: мы тебя любим. Ты всегда, с самой первой минуты, как мы увидели тебя, был нашим сыном.

Алан обнял Пола, на этот раз стиснул в объятиях, словно боялся его отпустить.

— Это я виноват, — наконец произнёс он. — Она обращалась ко мне, Пол. Сказала, что работает над разоблачительной статьёй, а я… я не мог допустить, чтобы эти факты получили огласку.

Пол был в панике, не помнил себя от волнения.

— Папа, она сказала… она говорила чудовищные вещи. Это всё правда?

— Я не стану это обсуждать, — заявил Алан. — С ней не смог и теперь понимаю, что и тебе не могу рассказать то, что мне известно. Думал, расскажу как-нибудь потом. А теперь вот всё это. Теперь мир раззявил пасть, чтобы заглотить всех нас. Меня. Твою маму. Тебя.

Пол отстранился от отца и посмотрел на него. Глаза у парня были красные.

— О чем ты говоришь?

— Я положу конец этому безумию, Пол.

— Ты обязан мне рассказать.

— У тебя шок, Пол.

Это было ещё мягко сказано, и отец с сыном это понимали.

— Папа, я убил свою девушку. Убил, чтобы она заткнулась. По-твоему, я не заслуживаю того, чтобы знать правду?

— Заслуживаешь, — отвечал Алан, — но порой неведение — это подарок, Пол. Неведение не вынуждает тебя просыпаться среди ночи и жалеть, что ты не поступил по-другому. Если б я многого не знал, мне не пришлось бы сидеть на таблетках.

— Папа, поговори со мной.

Их обоих надолго окутало неловкое молчание.

— Прошу тебя.

— Я должен все уладить, — сказал Алан. — И я, и ты. — Возвращайся к себе, поспи немного. Завтра я всё объясню. А ты живи, как обычно, сын. Будь самим собой.

Пол молчал.

— Помни, никогда, никогда не говори о том, что случилось с девушкой.

Знакомая фраза. Только прежде ещё ни разу она не звучала, как приказ.

— Хорошо, — произнёс Пол. — На этом убийцы и попадаются.

Одна из любимых тем Алана за ужином.

Теперь его сыну предстояло применить на практике постулат отца.

* * *

Пэтти уже спала. В доме было так тихо, что Алан даже в коридоре слышал, как гудит маленький холодильник в его кабинете. Он вошел туда, обвёл взглядом комнату. Фотографии, сделанные за годы службы в полиции. Награды. На стене у джутового шнура — гипсовый слепок ладошки пятилетнего Пола.

Со лба его стекали капли пота. Он достал из холодильника банку пива и приложил её к лицу. Потом медленно открыл и выпил.

Алан знал, что всегда лучше, если предсмертная записка написана от руки. Однажды он расследовал одно дело. Предполагали, что это самоубийство, но потом выяснилась, что лазерный принтер, на котором было распечатано признание, по печати неотличим от других принтеров, фигурировавших в данном деле.

Всегда оставляй записку, написанную от руки.

И всегда в своем послании, которое будут читать после твоей смерти, пиши только общие фразы. Конкретика вызывает вопросы. Каждая подробность тщательно анализируется и ставится под сомнение.

Алан взял серебряную ручку, принадлежавшую ещё его деду, и бланк для письма со штампом департамента полиции Ферндейла.

Также важно, чтобы записка была короткой.

«Я очень сожалею о своем поступке.

Прости меня, пожалуйста.

Алан»

Во второй записке он написал:

«Твои биологические родители — Рид и Калиста Салливан. Калиста умерла во время родов на ферме Спеллман, и мы с твоей мамой забрали тебя к себе. Подумали, что так будет лучше для тебя. Мы с мамой любим тебя, как родного, и теперь, когда нас не стало, мы надеемся, что ты простишь нас. Мистер Салливан до сих пор живет в Беллингеме. Он не знал, что его жена была беременна.

Папа».

Конечно, он мог бы ещё многое написать, но его признания не воскресили бы Сару и не изменили бы того, как он поступил с Ридом. Алан задумался о том вечере, когда произошло то, что они заранее не планировали. Он словно наяву слышал пронизанный болью голос Пэтти, когда она сообщила ему, что Калиста умерла и что её ребенку нужна семья.

Семья, в которой они станут его родителями.

— Так распорядилась сама судьба, Алан, — сказала она.

— Так нельзя, — возразил он. — Мальчика надо отдать его отцу.

— Он о нём даже не слышал. Мы не совершаем ничего предосудительного.

Эти слова звучали в его голове, когда он дописывал второе письмо. Возможно, в тот момент Пэтти была права. В их действиях не было ничего предосудительного. Только потребность и желание. Предосудительное началось потом, в последующие дни. Закрутило его, как несущаяся с гор лавина. Ложь. Сокрытие преступления. Подтасовка улик.

Инициатива принадлежала не ему, но исполнителем был он.

Алан сложил обе записки, сунул в конверты и запечатал. Первую он адресовал Пэтти, вторую — Полу. Потом ещё раз напоследок обвел взглядом кабинет и погасил свет.

Сначала он отнес записку в комнату сына. Положил её на дно ящика для рыболовной снасти, который Пол держал наготове, чтобы отправиться на рыбалку, когда приезжал домой из колледжа. Не исключено, что записка пролежит там до весны, но это и к лучшему. Он спокойнее воспримет её содержание по прошествии времени со дня убийства Сары и смерти самого Алана.

Затем он направился в спальню. Записку, адресованную Пэтти, положил на свою тумбочку, где, он был уверен, она непременно заметит конверт. Пэтти не удивится. Она часто говорила, что из них двоих он более слабохарактерный и может сломаться, если задать ему правильный вопрос.

Алану приходилось лгать, но по натуре лжецом он не был.

— Что случилось? — спросила Пэтти, лёжа лицом к стене. — Мне показалось, я слышала голос Пола.

Алан сообщил ей о том, что произошло у водопада Мейпл. Она выслушала его и тихо заплакала, вспоминая события на ферме Спеллман — те ужасные мгновения, от которых она отгородилась высокой стеной.

Теперь они обрушились на неё.

— Ничего, Пэтти, ничего, — увещевал её Алан. — Всё будет хорошо.

— Сомневаюсь, Алан. Не знаю.

Пэтти по-прежнему не отворачивалась от стены. Не хотела сейчас смотреть на мужа.

— Всё раскроется, — произнесла она.

— Да, наверно, — тихо вздохнул Алан. — Эта девушка собиралась нас погубить. Если б опубликовала свою статью о том, что мы сделали.

— Мы не сделали ничего плохого, — возразила Пэтти.

— Ты — нет, — сказал он. — Во всяком случае, в нравственном отношении.

— Алан, как же так получилось, что Пол её убил?

— Потерял контроль над собой. Так бывает.

— Теперь ниточки потянутся к гибели Калисты, да?

— Нет, — отвечал Алан. — Женщины из так называемого «Улья» Марни вряд ли станут об этом рассказывать. Пэтти, они все по уши причастны к сокрытию того, что она умерла на ферме. Хотя Бог знает почему. Смерть Калисты была несчастным случаем.

Пэтти хорошенько подумала, прежде чем сказать:

— Нет, Алан. Ее убили.

— Ты никогда не говорила об этом.

— Потому что отказывалась признать, что сыграла в этом свою роль. Я могла бы её остановить. Тем утром Марни дала Калисте кое-что выпить — зелье из трав и мёда. Сказала, что это успокоит её желудок и облегчит схватки, которые она ощущала последние несколько дней. Это был клопогон кистевидный. Я помню, что она говорила мне о нём. Местные женщины применяли его в разных лечебных целях, в том числе для стимулирования родовой деятельности. Это растение росло в саду, близ кухни. Она выкопала его, измельчила корневище и смешала в блендере вместе другими компонентами: цветочной пыльцой, мёдом. Я точно знаю.

Алан застыл на месте, осмысливая слова жены. Она лгала ему двадцать лет. Калиста была обречена с самого начала. Марни, «Улей», они все это знали. Их извращенные понятия о высокой миссии женщин привели к тому, что каждая из них возомнила себя Богом.

Его жизнь рушилась.

Будущего для себя он больше не видел.

Значит, ему пора уйти.

Алан представил их опустевший дом, табличку «ПРОДАЕТСЯ» на газоне, за которым он старательно, с любовью ухаживал. Соседи будут сплетничать, по-новому переосмысливать каждую встречу с ним, переоценивая его личность.

Линдси вызовут на допрос, станут пытать, что ей об этом известно. Со временем, возможно, очень скоро, она пожалеет, что он был её наставником. И вообще будет стыдиться, что дружила с ним и его семьей.

А Марни останется в стороне.

Царица улья, матка.

Неприкосновенная.

— Пэтти, я люблю тебя, — сказал он жене.

— Я тоже тебя люблю.

Алан наклонился к ней, поцеловал в шею.

— Я всегда был счастлив с тобой.

Она знала, что он прощается с ней, но промолчала.

— Утром все наладится, — пообещал Алан.

Глава 80

26 сентября 2019 г., четверг

Ферндейл, штат Вашингтон

Пэтти Шарп находилась одна в той части дома, которая жила и дышала воспоминаниями об её муже. Она остановилась и стала читать грамоты и дипломы, который Алан развесил по стенам своего кабинета. Раньше, когда Пол был маленьким, эта комната служила детской. И когда одним дождливым днём в субботу Алан стал переносить сюда свои вещи, Пэтти сказала, что сначала нужно перекрасить стены.

— Голубой вполне меня устраивает, — ответил он. — Как раз под цвет моих глаз. И напоминает о более счастливых временах.

Она скептически посмотрела на него.

— О более счастливых?

Пэтти произнесла это подчеркнуто шутливым тоном, однако в словах Алана крылась и доля правды.

Он не стал развивать эту тему, просто привлек её к себе.

— Я всегда был счастлив.

Взгляд Пэтти упал на фотографию Алана, сделанную в период учебы в полицейской академии. Её так и подмывало снять снимок со стены. Казалось, глаза Алана следят за ней, и её это нервировало. Когда-то она была уверена, что им суждено прожить вместе до конца их земного существования, да и потом идти рука об руку в загробной жизни, которая обещала быть более долгой и прекрасной, чем о том говорил священник на панихиде. Но сейчас Пэтти охватили сомнения. Этого мужчину она любила сильнее, чем кого-либо, но пожелает ли он оставаться с ней вместе в потустороннем мире?

Ведь он всё знал. Знал, во что она его втянула; знал в тот день, когда свёл счеты с жизнью. Знал, какое решение она приняла, чтобы спасти себя от катастрофы, которая, по её мнению, была неминуема.

Пэтти вышла из кабинета, прошла к аптечке и принялась рассматривать разнообразную коллекцию таблеток, собранную ею за много лет: пузырьки, предназначавшиеся для её пациентов; лекарства, украденные в больнице в ту пору, когда никто особо не вёл учет препаратов, хранившихся на складе; образцы, что приносили агенты по сбыту, утверждавшие, что они предлагают самые новейшие эффективные лечебные средства.

Алан говорил ей, что примет эти таблетки. Сделает то, что должен сделать.

Теперь, глядя на свою коллекцию, она понимала, почему он не исполнил своего обещания.

Он оставил таблетки для неё.

Его любовь не поддавалась объяснению. Он обожал её так, что прощал ей все. Из любви к ней он погиб на поле брани.

Зазвонил телефон. Пэтти ответила, закрывая аптечку.

— Пэтти, хочу заскочить к тебе, — услышала она в трубке голос Линдси. — Что-то мне так грустно. Думаю, тебе тоже невесело, и причин для печали у тебя хватает.

— Гибель Алана всех нас сразила, — сказала Пэтти. — Мы все потрясены. Но всё равно. Хочешь — приезжай. Жду.

— Я уже у твоего дома.

— Иду открывать.

* * *

Сразу же после разговора с Пэтти Линдси вызвала подкрепление, но сказала коллегам, чтобы они подъехали без лишнего шума и припарковались в переулке неподалеку.

— Если понадобится помощь, я сообщу.

Она сидела в машине и, вдыхая полной грудью, рассматривала себя в зеркало заднего обзора. Лицо спокойное? А вообще она спокойна? Всю дорогу от своего дома до жилища Шарпов она невольно предавалась воспоминаниям. В последнее время Алан был особенно мрачен. Его мучила совесть. Он состоял в браке с женщиной, которая была причастна к убийству — или, во всяком случае, к сокрытию следов преступления. Линдси знала, что Алан любил свою семью больше всего на свете. Он был готов пойти на всё, чтобы сохранить их тайну. Линдси никогда бы не подумала, что Алан способен на убийство. Он ни за что не позволил бы чувствам затмить разум.

Оказалось, позволил.

Нейтрализовал Сару. Попытался сделать всё, чтобы никто никогда не узнал о причастности его жены к убийству.

А затем покончил с собой.

Однажды он сказал Линдси, что не задумываясь отдаст жизнь ради тех, кого любит.

— Включая и тебя, Линдс. Ты должна знать, что я всегда тебя прикрою. Знаю, что и ты всегда прикроешь меня.

Линдси припарковалась за автомобилем Алана, который Пэтти выставила на продажу.

— Слишком много горестных воспоминаний, — объяснила она.

Какой-то парень из Канады уже купил машину и обещал забрать её в конце месяца.

Линдси сложила увеличенную фотографию пополам и направилась к входной двери.

* * *

Вслед за Пэтти Линдси прошла на кухню и села за стол из светлого дуба.

Пэтти отвернулась, наливая кофе.

— Чёрный, да?

— Да, Триш, — ответила Линдси.

У Пэтти опустились плечи. Она резко повернулась к Линдси и будто окаменела. Лицо её утратило сердечную приветливость, чашки с кофе чуть не выскользнули из её рук. Она посмотрела на увеличенную фотографию, которую Линдси разложила на столе.

— Хочешь позвонить своему адвокату?

Пэтти присела за стол, не сводя глаз со снимка.

— Нет, нет, — ответила она. — Где ты это взяла?

— Фото хранилось у Сары Бейкер.

— Ну да. У неё. Я об этом ничего не знала.

— Она тебе его показывала?

— Да. Она приходила сюда. Собиралась написать о нас сенсационную статью.

— «О нас»?

— О девочках на фотографии. И об Алане. Я понятия не имела о том, что она задумала. Правда. Сказала ей, что ничего не знаю. Меня даже нет на этом снимке.

Линдси постучала пальцем по отражению в витрине, где были выставлены товары из серии «Эликсир-6».

— Ты здесь есть. Ты и твой «Хассельблад». Я узнала фотоаппарат, он лежал на полке в кабинете Алана в качестве украшения. Алан говорил, что раньше ты увлекалась фотографией. Что в вашем прежнем доме у тебя даже была своя фотолаборатория.

Пэтти молчала. Отпила из чашки кофе.

— Аннетт Рипкен написала Кейт Спеллман письмо, в котором рассказала, что случилось с Калистой той ночью на ферме Спеллман.

— Я не имела к этому никакого отношения.

— Вот как? А Полу сколько лет?

— Линдси, не надо об этом, прошу тебя. Ты моя подруга. С Аланом вы были напарниками. Мы не совершили ничего дурного. Сделали то, что считали правильным.

— Пол знает, кто его родные отец и мать? — напирала Линдси.

Пэтти не ответила.

— Прошу тебя. Не надо об этом. — Дрожащими руками она взяла сливки.

— Пэтти, что случилось в ту ночь, когда погибла Сара?

Ответом ей было молчание. Долгое молчание. Пэтти просто сидела и помешивала сливки в кофе, которое уже стало светло-бежевым.

— Алан сказал мне, что убил её. Она собиралась рассказать всё Полу. Она с ним и встречаться-то стала лишь затем, чтобы получить доступ в наш дом и узнать, как всё было. Алан пытался урезонить её. Денег предложил. А она рассмеялась в ответ.

— Что было потом?

Пэтти посмотрела на Линдси. Лицо её вдруг стало осунувшимся, а в глазах читалось искреннее сожаление, какое, по мнению Линдси, невозможно изобразить.

— Он сказал, что задушил её, затем раздел догола и сбросил в водопад Мейпл. Клянусь богом, она, наверно, наговорила ужасных угроз, вывела Алана из себя. Он просто потерял самообладание. Сказал мне, что хотел только напугать её, а потом не сумел остановиться. Действовал, как одержимый.

Пэтти сообщила, что Алан разработал план действий, дабы замести следы.

— Самоубийство замышлялось как хитрость. Как попытка суицида. Чтобы вызвать сочувствие окружающих. Он сказал, что запустит двигатель машины, а я выжду пару минут, затем приду в гараж и спасу его. Он не должен был умереть. А ты потом помогла бы ему.

— Помогла? В каком смысле?

— Помогла бы выпутаться из этой истории.

— Каким образом? Я не стала бы подтасовывать улики, Пэтти, лгать я не умею. Я любила Алана, но на такое я никогда бы не пошла.

— Что ж… — проронила Пэтти. — От одежды девушки я избавилась. Сожгла во дворе. Признаю, я скрыла следы преступления. И раз уж я есть на этой фотографии, также признаю, что я входила в ближний круг Марни Спеллман, но я очень давно не общаюсь ни с ней, ни с остальными женщинами. Думала, мне повезло, что я сумела выбраться оттуда.

— А Аннетт Рипкен не повезло, верно, Триш?

Лицо Пэтти снова помрачнело, когда Линдси обратилась к ней по имени, от которого она давно отказалась. Триш, Патришия. Пэтти отвернулась к окну, затем посмотрела на набор кухонных ножей фирмы «Хенкель» с сияющими лезвиями — подарок мужа на годовщину их свадьбы. Заскользила взглядом по кухне и, наконец, опять остановила его на гостье.

— Линдси, я правда не понимаю, о чём ты.

Это было тяжело, но необходимо. Линдси поднажала.

— Понимаешь, Триш. Всё ты понимаешь.

— Прекрати называть меня этим именем.

— Я не пытаюсь тебя обидеть, — сказала Линдси. И она не кривила душой. — Я пытаюсь понять, почему Алана нет в живых и как всё это связано с Калистой Салливан и Сарой Бейкер.

— Алан покончил с собой. Он давно страдал депрессивными состояниями.

— Не думаю, — возразила Линдси. — Иначе ему пришлось бы указать это в медицинском формуляре годности к службе.

Пэтти посмотрела на неё долгим пристальным взглядом.

— Неужели ты рылась в его личном деле? Это неэтично.

— Нет, не рылась, — ответила Линдси. — На самом деле, неэтично то, что делаешь ты, выгораживая его.

— В каком смысле «выгораживая»?

— Алан беседовал с Сарой. Так? Он был чем-то обеспокоен — чем-то ужасным. Чем-то, что вышло из-под контроля.

Пэтти сняла фартук, свернула его и положила на рабочий стол.

— Этого я не знаю. И ты тоже. Я думала, ты была ему другом. Другом нашей семьи.

Неубедительные возражения. Она и сама это понимала. Равно как и Линдси.

На улице хлопнула дверца автомобиля.

— Пол приехал, — сказала Пэтти. — Тебе пора.

— Мы еще не закончили.

— Линдси, прошу тебя, просто уйди. Не лезь ты во всё это. Какой смысл ворошить обстоятельства самоубийства мужа, его давние дела, переживания, заставившие его покончить с собой? Разве мы с Полом недостаточно страдаем?

Линдси посмотрела в лицо Пэтти.

— Что произошло в ту ночь, когда умерла Калиста Салливан?

— Думаю, это ты уже знаешь.

— Кое-что, Пэтти, но не всё.

— Это было так давно.

— Рассказывай.

— Не уверена, что смогу. Много лет я старалась забыть об этом.

— Давай, Пэтти. Если начнешь прямо сейчас, успеешь рассказать до того, как сюда войдет Пол. У Калисты начались родовые схватки?

— Да. Марни поила её какими-то травами, чтобы стимулировать родовую деятельность. Как же трудно об этом говорить.

— Знаю, — согласилась Линдси. — Но иначе нельзя, Пэтти. Мы должны во всём разобраться. Погибли две женщины. Что их связывает? Ферма Спеллман, ну и ещё, получается, женщины, входившие в «Улей».

— Я не имела никакого отношения к тому, что случилось с Калистой. Правда.

— Но ты же была там, Пэтти. Ты знаешь, что произошло?

У Пэтти глаза наполнились ужасом. Стиснув кулаки, она ударила себя по коленям.

— Когда я вернулась в амбар, она была мертва. Клянусь.

— А ребёнок?

На Пэтти смотреть было страшно. Она кашляла, заливаясь слезами.

— Ребенок умер, — наконец выдавила она.

Линдси вбила последний гвоздь.

— Нет, Триш, ребёнок не умер, так ведь? — возразила она, снова назвав Пэтти её прежним именем — будто хлестнула её кнутом.

Пэтти эмоционально готовилась к тому моменту, когда услышит своё настоящее имя, произнесённое кем-нибудь с недобрыми намерениями. Другой причины для этого просто быть не могло. Это произойдет, она знала, когда откроется правда о том, чем занимались Марни и ее приспешницы. Добывали стволовые клетки. Марни постоянно требовала, чтобы они были свежие. Прямо с операционного стола. Сумасшествие какое-то. А потом эта ситуация с Ридом. Его обвинили в убийстве жены. Был разработан план действий, направленный на то, чтобы его осудили и посадили. Всё это было похоже на зеркальную комнату, из которой нет выхода.

— Нет, ребёнок не умер, — призналась Пэтти. — Когда он родился, я позвонила Алану. У него как раз заканчивалось дежурство.

— Он тогда служил в местной полиции на острове?

— Да.

В этот момент открылась входная дверь.

— Мам, привет. Привет, Линдси. Смотрю, твоя машина стоит. — Он умолк, глядя на обеих женщин. — Все нормально?

— Ты меня арестуешь? — спросила Пэтти Линдси.

— Да, и ты это знаешь, — Линдси поднялась из-за стола. — Триш Эпплтон, известная также как Пэтти Шарп, вы арестованы за сокрытие преступления и уничтожение улик.

Пол подошел к матери, обнял её.

— Мам, в чем дело?

Она отстранилась от него, посмотрела ему в глаза.

— Всё будет хорошо. Никому ничего не говори, сынок. Ни слова.

Глава 81

27 сентября 2019 г., пятница

Ферндейл, штат Вашингтон

Сотрудников департамента полиции Ферндейла ввели в курс дела. Были приняты согласованные и эффективные меры к тому, чтобы Марни и другие члены «Улья» не имели возможности сговориться. Каждой из женщин было сказано, что Триш призналась в убийстве Сары и Калисты и потому сегодня вечером они приглашаются для дачи свидетельских показаний.

— Только никаких утечек в прессу, — предупредила Линдси коллег.

Первой прибыла Дина. В красивых брюках свободного кроя и длинном белом свитере. Всё в ее внешности было идеально. Словно облако, она вплыла в конференц-зал департамента полиции.

Следом приехала Грета. В черных джинсах и джемпере с кардиганом сочного зеленого цвета. Стрижка у неё была короче, чем в тот день, когда Линдси встретилась с ней в первый раз. Она нервничала. Пока они ждали, завела бессодержательный разговор с Диной.

— Сколько ж мы не виделись? — спросила Грета. Её голос эхом разнесся по большому ярко освещенному помещению.

— Давненько. — Дина неуверенно пожала плечами. — Лет десять? Ты выглядишь замечательно.

— Спасибо. Ты тоже.

— Свет здесь больно уж яркий, — произнесла Дина. — Нельзя ли его немного убавить?

После они умолкли, к обоюдному облегчению. Мало того, что пустая болтовня тяготила обеих, так еще и их голоса резали слух в этой огромной комнате. Три стены полностью занимали лекционные доски с информационными сообщениями; на четвертой — только дверь и зеркальное окно. Все члены «Улья» наверняка смотрели телевизор и догадывались, что зеркало одностороннее, но микрофонов они не заметили. Их и не было, ведь они сидели в конференц-зале, а не в комнате для допросов. Да микрофоны, в сущности, были здесь не к чему. Пол, покрытый линолеумом, облицованный плиткой потолок, вот и всё: только ровные поверхности. Казалось, это помещение специально устроено так, чтобы оружием стали звуки.

Хизер пришла не одна. Её сопровождала помощница, которую она представила как Стефани.

— Сколько времени это займет? — осведомилась Стефани у Линдси. — Сейчас самый разгар предвыборной кампании. Нам дорога каждая минута.

— Мы расследуем убийство, — отвечала Линдси. — Вы уж соизвольте уделить нам время, иначе мне придется обратиться в прессу и публично поинтересоваться, почему Хизер Джарред отказывается сотрудничать со следствием.

— Мы не отказываемся, детектив. Просто постарайтесь управиться побыстрее, хорошо?

Последней, как всегда, явилась Марни.

Линдси уже знала, что Марни из тех женщин, которые никогда не упустят возможности покрасоваться, показать себя. А это значит, что они никуда и никогда не прибывают первыми. С какой стати? Для людей, жаждущих внимания, эффектное появление важнее, чем уход. С головы до ног она была одета в белое: белоснежный костюм от «Шанель», белоснежные туфли, и одно-единственное украшение — брошь в виде пчелы, которой она очень дорожила.

— Симпатичная брошка, мисс Спеллман, — заметила Линдси.

Грета посмотрела на Хизер и улыбнулась.

Марни в ответ на комплимент лишь впилась в Линдси сощуренным взглядом.

— А где Триш? — спросила Хизер.

— Она теперь Пэтти, — сообщила Грета.

— О. Так где же она?

— В камере предварительного заключения, — ответила Линдси. — Утром ей предъявят обвинение в двух убийствах. Вероятно, ещё и в совершении других преступлений.

— Каких, например? — уточнила Хизер. Её всегда интересовали детали.

— Например, в похищении ребёнка Калисты Салливан. Решать будет прокурор.

Марни была потрясена.

Или изобразила потрясение.

— Грета, ты же сказала, что ребёнок умер?!

Грета промолчала.

Хизер с Диной тоже.

В конференц-зал вошла в сопровождении полицейского Пэтти Шарп. На ней был оранжевый комбинезон, какие выдают в тюрьме округа Уотком. Её руки и ноги сковывали длиннющие цепи: в их тюрьму не часто попадали подростки. И то хорошо, подумала Линдси, запрятывая эту мысль. В последнее время она взяла себе за правило коллекционировать любые позитивные новости.

Женщины молча наблюдали, как Пэтти, гремя цепями, усаживается во главе стола. Марни с Диной сели напротив Хизер и Греты.

— Разбились по парочкам, — прокомментировала Пэтти. — Как в старые добрые времена.

— Едва ли, — ответила ей Марни. — Во что ты вляпалась?

— Минуточку, — произнесла Линдси. Она сама только что заняла место на другом конце стола, но теперь встала, словно что-то вспомнила. — Мне нужно позвонить.

Она покинула конференц-зал, решив, что пусть женщины несколько минут поварятся в собственном вонючем соку, приправленном давним соперничеством, взаимными претензиями и воспоминаниями о том времени, когда ими верховодила Марни Спеллман.

* * *

Едва Линдси вышла, Марни повела себя так, как она и предполагала: не дожидаясь, когда за ней закроется дверь, взяла бразды правления в свои руки. Давно ей не случалось завладевать вниманием аудитории, но былой хватки она не утратила.

— Что здесь, черт возьми, происходит, дамы? Что вы все натворили?

— Мы натворили? — спросила Хизер. — Марни, не надо нас смешить. Всё указывает на тебя, и ты это знаешь. Так ведь, «дамы»?

Следующей в разговор вступила Грета:

— Не спорю, у всех нас руки немного замараны, но мы не совершали ничего столь ужасного, как убийство. Как ты могла, Триш?

Пэтти медлила с ответом и, когда наконец заговорила, обращалась она к зеркальному окну.

— Разве у меня был выбор? Только у Хизер есть дети. Так что, может быть, она меня поймет. Все остальные — вряд ли. Мужа моего нет в живых. Сара намеревалась уничтожить меня. Погубить мою семью.

— Не понимаю, а мы-то здесь зачем? — возмутилась Хизер, сразу отделяя себя от остальных. — Я баллотируюсь в сенаторы. Мне такие скандалы ни к чему.

— Ах ты бедненькая, — пропела Дина, — твой первый скандал. Если пресса тебя отшлепает, потом не отмоешься. Уж я-то знаю.

Грета наклонилась к Хизер.

— Тебе не удастся выйти сухой из воды, Хизер. Мы все причастны к тому, что происходило на ферме.

— Что было, то было. Сделанного не воротишь, — веско сказала Марни, вновь присваивая себе статус самой умной и мудрой.

— Неправильно это, — не сдавалась Хизер. — Несправедливо.

— А жизнь вообще несправедлива, — отмахнулась Марни. — Так было и будет. Пока на планете правят мужчины.

Грета испустила раздраженный стон.

— Может, хватит уже со своими нравоучениями, а?

Марни наградила её холодным взглядом.

— Правда — это не нравоучение.

— Послушайте, — вмешалась Пэтти, — Грета права. У нас здесь у всех руки замараны.

Хизер отодвинулась от стола.

— У меня — нет.

— Ты подделала свидетельство о рождении, — напомнила Марни. — И много ещё чего сделала, чтобы обрубить концы. Загрузила ложную информацию в систему учета естественного движения населения. Кто ж тогда знал, что ты полезешь в политику?

На долгое мгновение они впились друг в друга свирепыми взглядами. В комнате только слышалось жужжание кондиционера.

— Ты это серьезно, Марни? — недоверчиво спросила Хизер. — Хочешь спустить на меня собак? При том, что мне известно? То, за что ты заплатила мне, чтобы я держала язык за зубами? Ну ты и стерва.

Марни обвела взглядом комнату и остановила его на Хизер. Её глаза пылали гневом.

— Я не баллотируюсь в сенаторы. Будет очень, очень жаль, если «октябрьский сюрприз» поставит крест на твоих перспективах.

— Ты не посмеешь. Только попробуй, курва.

— Я вижу, ты не забываешь обогащать свой лексикон, — рассмеялась Марни. — Не боишься бросить мне вызов, а, Хизер? Если я пойду на дно, то ведь и тебя за собой потяну. И это ещё вопрос, кому из всех нас падать будет больнее.

Хизер чуть сбавила тон. Марни была и стерва, и курва, но она собьет с ног любого, кто встанет у неё на пути.

— Пэтти… то есть Триш была мне подругой, — сказала Хизер. — Я подделала свидетельство о рождении, потому что Полу нужен был документ. Он должен был официально существовать. На то, Марни, и друзья. Они помогают друг другу. А не выслеживают и убивают.

— Ой, Хизер, я тебя умоляю, — фыркнула Марни. — Ты просто пыталась спасти свою задницу. Хотела, чтобы всё скорей уладилось и забылось.

— Только я одна? А вы все разве не хотели этого? И что если я подделала свидетельство? Никто этого не докажет.

Грета посмотрела на Хизер.

— Я могла бы доказать.

— Значит, ты выкрала документы из больницы.

— Конечно. Чтобы они не попали в руки любопытной Саре. Это самое прямое доказательство того, что мы скрыли причину смерти Калисты…

— Все мы… — подытожила Пэтти.

— Триш с Хизер выбросили труп. Оба трупа. Калисты и её ребенка, — добавила Марни. — Я видела, как вы грузили их в машину.

— А я участвовать в этом не хотела, — заявила Пэтти, поворачиваясь к Марни. — Ты заставила.

* * *

У всех женщин лица были раскрасневшиеся, когда Линдси вернулась в конференц-зал с диктофоном и блокнотом — взяла с собой «и ремень, и подтяжки», как выразился бы Алан. В действительности, сейчас в её мыслях Алан занимал главенствующее место, так как ей не терпелось узнать, какую роль сыграл во всём случившемся её наставник. Он служил в полиции. Любил Пэтти. Вне сомнения, сын, которого они растили, был им не родной. Как ни больно было ей это признавать, но без помощи Алана скрыть убийство Калисты женщинам из «Улья» никак не удалось бы.

— Мне нужно поговорить со своим адвокатом, — заявила Хизер.

— Видать, есть что скрывать, — съязвила Грета.

— Детектив, мне не воспрещается уйти или я должна вызвать адвоката?

— Вы все вольны уйти, — отвечала Линдси. — Кроме Пэтти. В любое время.

Дина, развернувшись на стуле, начала говорить, что она играет окружного прокурора в одном из сериалов, но Марни её перебила:

— Давайте останемся, — распорядилась она. — Всё это так увлекательно. Давненько мне не было так интересно.

Хизер не покинула своего места. Очевидно, ей достаточно было знать, что её никто не удерживает здесь насильно.

— Ладно. Хорошо. Значит, в этом вопросе мы пришли к единому мнению. Тогда давайте поговорим о волоске, почему-то обнаруженном под ногтем Калисты, — сказала Линдси. Этот волосок принадлежал её бывшему мужу, Риду. Улика, которую подкинули, чтобы свалить вину на него. Кому из вас пришла в голову столь блестящая идея?

Взгляд Линдси заскользил по женщинам и остановился на Хизер. Та смотрела в стол, будто школьница, избегающая вопроса учителя во время неожиданной контрольной.

— Хизер, — обратилась к ней Линдси, — согласно письменным показаниям Рида, приобщённым к материалам дела, только вы одна встречались с ним лично.

— Я сделала то, что мне велели, — объяснила она. — Сожалею об этом. Это была ошибка, но когда по глупости позволяешь вовлечь себя в тайный сговор, приходится делать то, на что, казалось бы, не способна.

Она встретилась взглядом с Марни и начала рассказывать.

* * *

Алан Шарп перевёлся в департамент полиции Ферндейла за день до того, как был обнаружен труп Калисты. Держался он со всеми приветливо, располагал к себе и коллег, и работников суда, и местных жителей. Недавно они с женой усыновили ребенка «одного из родственников», что обеспечивало ему ещё более дружелюбное отношение со стороны окружающих.

В тот день, когда останки Калисты перевезли с острова Ламми в прозекторскую, — в ту пору находившуюся в подвальном этаже больницы Уотком Мемориал, — Алан попросился на ночное дежурство. Он понимал: то, что он собирался сделать, это страховка. И Алан молился, чтобы ему никогда не пришлось оплатить её сполна.

В коридорах больницы царила тишина, но человек в форме по-своему был невидим. Никто не указывал ему, что часы посещений окончены. Никто не сказал ему ни слова. В таких учреждениях, куда сотрудники полиции нередко захаживают, но их срочная помощь почти никогда не требуется, они исполняют свои обязанности, не привлекая к себе внимания. Просто люди в форме, которая является символом их готовности служить обществу.

Морг размещался не на столь видном месте, как, скажем, сувенирный магазин или родильное отделение. Алан приложил к считывающему устройству в лифте карточку-ключ, выданную Пэтти, и нажал кнопку подвального этажа.

Второй раз он приложил карточку-ключ у входа в морг.

Алан знал, что несанкционированный визит его жены в мертвецкую будет зафиксирован, и она, в случае чего, не сумеет найти ему законное обоснование.

Но Пэтти все равно рискнула.

Днем спустилась в морг и оставила там свой любимый свитер.

Конечно, это было неубедительное оправдание, но она верила, что его примут, если придётся давать объяснения.

Алан надел латексные перчатки и включил свет. Над головой вспыхнули старые люминесцентные лампы, ненадёжно закрепленные на потолке. Он прямиком направился к холодильной камере. Найти Калисту не составило труда: на полках лежало всего одно тело. Да и запах помог. Слабый, едкий. Ни с каким другим не спутаешь. Расстегивая темно-синий мешок с останками Калисты, он воображал, что из него, словно сигаретный дым, поднимается смрад.

Трупы он видывал и раньше, но не такие. Во-первых, он знал, что произошло с Калистой, ставшей жертвой обстоятельств, которые вышли из-под контроля. Она не должна была умереть. Трагедию спровоцировали роды. А море Селиш крайне жестоко с ней обошлось. Морские животные и рыбы обглодали её тело в тех местах, где оно было повреждено водной стихией. И в результате ударов о камни. Как ни странно, лицо почти не пострадало, за исключением носа. Он исчез. Алан почувствовал, как к горлу подступает желчь. Проглотив горечь, он вытащил конверт с несколькими волосками, которые добыла Хизер.

Трупное окоченение уже прошло. Алан нашел пальцы Калисты и аккуратно достал волосы из конверта. С помощью пилки для ногтей, которую он принес с собой — забавно, но благоразумно, — он расположил волоски параллельно её ногтям. Затем, крепко держа её руку, осторожно запихнул волосы под ногти. Запихнул глубоко. Глубже, чем живой человек, мог бы выдержать, но это не имело значения. Калиста была мертва. С его подачи она теперь могла кое-что рассказать о своей гибели.

Так Алан заставил мертвую Калисту лгать.

Не он один. Все они.

* * *

Днём Рид Салливан приходил в больницу, чтобы опознать труп жены. Хизер ждала его в вестибюле. Именно она сообщила следователю, который занимался делом Калисты, что Рид является ближайшим родственником её подруги.

Рида Хизер заметила сразу. Из всех, кого она когда-либо видела, только он выглядел столь подтянутым и загорелым и в то же время печальным.

— Рид? — окликнула она.

Он глянул в её сторону, неуверенно кивнул.

— Меня зовут Хизер. Я работала с вашей женой на ферме Спеллман. Она рассказывала о вас и ваших сыновьях. Я очень вам сочувствую.

Хизер прильнула к нему, заплакала.

Обнимая его долговязую фигуру, она выдернула пару волосков у него из затылка. Выдернула быстро, издав пронизанный болью вскрик. Вряд ли он заметил.

Он не заметил, но бережно отстранил её от себя.

— Мне так жаль. Так жаль, что она сбежала, — причитала Хизер. — Что всё это случилось.

— Она и прежде сбегала.

— Последний раз, — сказала ему Хизер, волей-неволей вынужденная коснуться темы фермы Спеллман, — она сбежала не просто так. Её что-то влекло. Она бежала не прочь от чего-то. Она бежала к чему-то.

— Вы и все ваши остальные пчеловоды можете думать что хотите. Калиста уже какое-то время была неуравновешенна.

— Неуравновешенна подразумевает, что она просто не соответствовала общепринятым нормам. По её словам, вы человек властный, но добрый. А сейчас я начинаю в этом сомневаться.

— Что заставило вас искать встречи со мной? — осведомился Рид.

— Я сделала это ради Калисты. Потому что любила её. Мы все её любили.

* * *

Зажимая волосы в ладони, Хизер поспешила в уборную, где с предельной аккуратностью поместила свою добычу в бумажный конверт, который она запечатала и убрала в сумочку. Два волоса. Более легкого груза вообразить невозможно, но она согнулась под его гнетом. Будто держала слитки свинца. Цементные башмаки. Тяжесть, от которой ломается спина.

Позже, как и обещала, она оставила конверт в уголке на медсестринском посту Триш Эпплтон.

В ту дождливую ночь это была первая остановка Алана на пути в морг, куда он шёл, чтобы сфабриковать обвинение против человека, которого вообще не было в районе места преступления.

* * *

27 сентября 2019 г., пятница

Дина много лет лгала самой себе. Её вранье никогда не было направлено на то, чтобы навредить кому-то — только угодить. Марни она вознесла на недоступный пьедестал, считала, что та превосходит её во всём — умом, красотой, силой веры. Всю жизнь вращаясь в среде актеров, Дина умела распознавать неискренность, и ей казалось, что в её наставнице нет ни единой фальшивой ноты. Когда Марни говорила о пчелином рое и послании, сообщённом природой, Дина ловила каждое её слово.

Когда были установлены некоторые обстоятельства гибели Калисты и речь пошла о сокрытии улик, она наконец-то обрела голос:

— Про пчелиный рой ты выдумала, так ведь, Марни?

Та накрыла её ладонь своей рукой.

Дина отдернула руку.

— Нет. Я больше не верю в тебя. Я всю свою жизнь положила на твою дребедень. Совершила то, что уже нельзя изменить.

Пэтти, клацая цепями, подалась вперед за столом.

— Дина, ты о чем? В тот вечер ты ничего такого не совершала. Делала вид, что ничего не замечаешь.

Дина долго не отвечала. Все смотрели на неё, а она сидела, уткнувшись взглядом в стол.

Как актриса, Дина была мастер выдерживать многозначительную паузу.

— Это была я, — наконец произнесла она. — Аннетт видела. Она всё видела.

Линдси упивалась каждой минутой этой очной ставки.

— Продолжайте, Дина, — попросила она. — Рассказывайте.

— Это нелегко. Безобразная история. Вы отвернётесь от меня.

Марни повела глазами и посмотрела на Линдси.

— Видите, с чем мне приходится мириться? Большинство людей такие, как она. Жаждут любви.

— Да, Марни, это так. Не стану отрицать. И ещё, к твоему сведению, сейчас говорю я сама, и я расскажу всё. Марни что-то вкалывала Калисте, и в тот день, когда у неё начались схватки, она всё еще была немного не в себе, как в дурмане.

* * *

5 марта 2000 г., воскресенье

Остров Ламми, штат Вашингтон

Калиста на протяжении многих недель жаловалась Дине на инъекции, которые ей вкалывала Марни — соляной раствор в смеси с капелькой маточного молочка из улья № 6. Несмотря на увещевания Марни, каждый укол причинял нестерпимую боль. И вызывал странное состояние. Головокружение. Слабость. Последний укол Марни сделала ей уже прямо во время родов.

После рождения малыша Дина пришла в амбар навестить Калисту. У той вид был очень нездоровый. Она с трудом поднимала отяжелевшие веки.

— Дина, они забрали его. Моего ребёнка.

— Кто забрал?

— Триш… и остальные.

— Что ты такое говоришь?

— Марни разозлилась, что родился мальчик. Она была уверена, что я вынашиваю девочку. Набросилась на меня с обвинениями. Что я не сумела произвести на свет девочку, будущую матку. Она сумасшедшая. Неужели и впрямь думала, что, родись у меня дочь, я отдала бы ей своего ребёнка? Ни за что. Она помешалась на своем маточном молочке и стволовых клетках. — Калиста схватила Дину за руку. — Ты должна помочь мне. Принеси моего ребёнка, прямо сейчас. Принеси, иначе я всем расскажу всё, что мне известно. Это безумие, Дина. Помоги.

Дина позвала Марни и Хизер.

— Я расскажу, — повторяла Калиста слабеющим голосом, бледнея, пока кожа её не обрела оттенок мертвенной белизны.

— Что ты расскажешь? — спросила Дина.

— Расскажу полиции, чем мы тут занимаемся, — прохрипела Калиста. — Про ваши опыты с маточным молочком и стволовыми клетками. Как ты и Марни поступили с её подругой детства, которая нелестно отзывалась о ней в Интернете. С СиСи и её семьей, что жили по другую сторону гор.

— Не посмеешь.

В эту минуту вернулась Марни в забрызганных кровью белых брюках.

— Ты забрала моего ребёнка, — выдавила из себя Калиста. Слова застревали в её пересохшем горле. — Верни мне его. Дина, скажи ей.

Марни и Дина переглянулись.

— Она грозится всё рассказать, — сообщила Дина. — Всё как есть.

— Черта с два, — процедила сквозь зубы Марни. — Действуй.

Дине пояснения не требовались. Она даже глазом не моргнула. С тележки, что стояла у кровати, взяла подушку и прижала её к лицу Калисты. Та сопротивлялась, и Марни пришла на помощь Дине. Калиста извивалась. Из неё хлестала кровь, стекавшая на пол. Через минуту она затихла. Дина схватила её за плечи и встряхнула изо всех сил. С её губ сорвалось лишь бульканье.

Дина бегом кинулась в дом и заперлась в гостевой спальне на верхнем этаже.

На том всё и кончилось. История жизни Калисты завершилась.

Но ребёнок остался.

* * *

27 сентября 2019 г. пятница

У Линдси от ужаса заходилось сердце, но она, скрывая свои эмоции, продолжала вести допрос. Пожалуй, скоро придётся записывать на листочке показания, так как женщины по обе стороны стола стали обвинять друг друга и отрицать обвинения.

— Пэтти, что произошло с Сарой и Аннетт? — спросила Линдси.

Та словно одеревенела. Лишь едва заметно водила глазами, глядя на остальных членов «Улья», наблюдавших за ней.

— Сару убил Алан, как тебе известно.

— Да. А Аннетт тоже он убил?

Пэтти долго-долго не отвечала. Потом:

— Да, боюсь что так.

Глава 82

Март 2000 г.

Беллингем, штат Вашингтон

Покинув ферму Спеллман, Аннетт Рипкен «замкнулась в себе». О дочерях, родной Калифорнии, где прошло её детство, и своей прежней жизни, что она вела до переезда на северо-западное побережье Тихого океана, Аннетт старалась не думать. Она купила небольшой домик к северу от Беллингема и попыталась наладить свою жизнь, новую жизнь. Стены дома перекрасила в кремово-желтый цвет с бирюзовой окантовкой, причем всем говорила, что пожалела о своем выборе такой цветовой гаммы с первым же мазком кисти. Но ни покраска, ни ремонт дома не способствовали восстановлению душевного равновесия. Она испытывала невыразимое унижение и страх. В основном — страх. Аннетт смотрела по телевизору репортажи о задержании Рида Салливана и боялась, что её вечное беспокойство из-за того, что ей известно, приведет к инсульту. Или к онкологии. Вечерами она работала в баре мясного ресторана «Блэк Ангус» в районе Сэмиш-Уэй, где имелась танцплощадка с полом из нержавеющей стали и по пятницам и субботам собиралось много народу. В глазах сослуживцев Аннетт была несчастной одинокой женщиной, которой никак не удаётся сбросить с себя бремя того, что её гнетет.

* * *

Однажды Аннетт, как всегда, вернулась домой с работы поздно ночью. Заезжая в гараж на своём «фольксвагене-жуке», она заметила на улице «Тойоту Камри» серебристого цвета, которая, как ей было известно, принадлежала Триш. Аннетт заглушила мотор и увидела, как в «тойоте» зажегся потолочный светильник, а затем из автомобиля вышли Триш и Алан.

Аннетт продолжала сидеть в тёмной машине, окутанной ещё более густым мраком гаража, и ей хотелось остаться здесь навеки.

Прячась от воспоминаний. От людей, которые направлялись к ней.

Она нажала на кнопку, и ворота гаража резко опустились, словно подъёмный мост. В ту же секунду в ворота постучали, сначала негромко, потом более решительно, поскольку Аннетт не отзывалась. Она выбралась из машины, вошла в дом и распахнула входную дверь. Фонарь на крыльце включать не стала: не хотела оказаться на свету, впрочем, как и её гости.

Супруги Шарп ждали её на темных ступеньках. Триш держала на руках младенца.

— Аннетт, нам надо поговорить, — начал Алан, даже не поприветствовав её. — Нас беспокоят Марни и Дина.

Алан Аннетт никогда не нравился: он напоминал ей одного из её бывших мужей. Она повернулась к Триш.

— Как и ты, Триш, я там больше не бываю. Я не имею никаких дел с кем-либо на ферме Спеллман.

— Да, мы знаем, — ответила Триш.

— Тогда о чём я должна беспокоиться?

— Понимаешь, Аннетт, ты ведь была там той ночью. Я тебя видела. Ты знаешь, что произошло.

Младенец усердно сосал соску, смачным чмоканьем оглашая тишину ночи.

— То есть я знаю, что у тебя на руках ребёнок Калисты? Знаю, что Дина и Марни убили Калисту, а все вы, изверги, пытались скрыть это злодеяние?

— Мы с Аланом не сделали ничего плохого. Мы спасли этого мальчика.

— Триш, у него есть отец. Нельзя же просто забрать и присвоить себе чужого ребенка. Вы воспользовались сложившейся ситуацией, чудовищной ситуацией. Уходите. Я не хочу в этом участвовать.

Триш уронила игрушку, Аннетт нагнулась, чтобы её поднять.

Когда она выпрямилась, Алан вонзил ей в солнечное сплетение зубцы электрошокера. Аннетт рухнула на пол, не издав ни звука. Это было рискованно, ведь судмедэксперт мог обнаружить на теле характерные следы.

Однако для Алана риск был минимальным.

Ему предстояло в составе группы полицейских расследовать этот «несчастный случай».

И при его содействии следствие придет к печальному, но предопределенному выводу.

— Я знал её, когда она работала на острове Ламми, — скажет он коллегам. — У неё уже тогда были суицидальные наклонности. Удивляюсь, что она продержалась так долго. Она постоянно угрожала, наносила себе травмы, чтобы привлечь внимание к своей особе. У всех этих девочек, которые приезжают к Марни Спеллман, всегда что-то не в порядке. Она даже детей своих бросила. Тяжёлый случай, очень тяжёлый.

* * *

27 сентября 2019 г., пятница

Ферндейл, штат Вашингтон

— У меня и в мыслях не было, что Алан так поступит, — сказала Пэтти, поднимая глаза от стола на Линдси. — Я была потрясена, с места не могла не сдвинуться. Мы ведь собирались просто с ней поговорить.

— В самом деле, Пэтти? — спросила Линдси. — И ты хочешь, чтобы я в это поверила?

— Враньё, — заявила Хизер, указательным пальцем тыкая в сторону Пэтти. — Не знала, значит? А зачем, по-твоему, вы к ней заявились? — В ходе предвыборной кампании она отточила навыки яростных нападок на оппонентов. А здесь, за этим столом, её противниками были все. Среди членов «Улья» никакого партийного единства быть не могло.

— Это правда, — ответила Пэтти. — Я не лгу.

Линдси взглядом велела Хизер молчать.

Она не нуждалась в помощи.

— Продолжай, Пэтти.

* * *

Март 2000 г.

— Отнеси Пола в машину, — распорядился Алан, после того, как втащил бесчувственную Аннетт в дом. Пэтти не покидало странное ощущение. Ей казалось, что нельзя разговаривать в присутствии Аннетт, это опасно, хоть та без сознания лежала на ковре у их ног. — И возвращайся сюда. Мне нужна твоя помощь.

Через несколько минут Пэтти вернулась в дом.

— Я надену перчатки. Для тебя у меня тоже пара припасена. — Он порылся в карманах куртки. — Возьми во дворе шланг. А я пока тут всё осмотрю, проверю, не хранит ли она у себя какие-то доказательства того, что случилось.

— С одной стороны, мне очень хочется, чтобы Марни и Дина ответили за свои делишки, — сказала Пэтти. — И Хизер тоже. И Грета. Вся эта шайка.

— Да, конечно. Только если их разоблачат, нам всем мало не покажется. Наши руки тоже замараны.

— Теперь ещё больше, Алан.

Он пристально посмотрел на жену.

— Пэтти, ты сама этого хотела.

— Да, — подтвердила она. — Хотела. Не спорю.

Алан отвернулся, качая головой.

— Не споришь? Между прочим, это была твоя идея.

— Перестань меня поучать, милый, — огрызнулась Пэтти. — Ты тоже любишь Пола. Сам знаешь, что мы правильно поступили, взяв его себе.

— Правильно? — повторил Алан. — Подставили человека, и теперь его обвиняют в убийстве, которого он не совершал. Убиваем Аннетт. Это, по-твоему, правильно?

Сам он уже надел латексные перчатки и теперь другую пару протягивал Пэтти.

— Пойди возьми шланг и приходи в гараж.

К возвращению жены Алан уже усадил Аннетт за руль «фольксвагена» и пристегнул её ремнём безопасности. Пахло спиртом, потому как он облил блузку Аннетт водкой из маленькой бутылочки, что он принёс с собой в кармане.

Алан взял из рук Пэтти шланг, надел один его конец на выхлопную трубу автомобиля, закрепил клейкой лентой, на которой прежде оставил отпечатки пальцев Аннетт. Второй конец шланга он сунул в заднее окно через узкую щель со стороны водителя.

— Теперь давай ты, — сказал Алан. Он буравил её взглядом, словно, держал на мушке пистолета — недвусмысленно намекал, что они должны совершить это вместе, а не он один.

— Не могу, — ответила Пэтти.

— Чёрт возьми, Пэтти, ты сама этого хотела. Включай зажигание — и уходим.

Пэтти повиновалась. Она перегнулась через Аннетт и повернула ключ. Двигатель, немного «покашляв», завёлся, и в машину заструился белый выхлопной газ.

Скоро в салоне уже клубился дым — ядовитый, смертельный шторм в закрытом пространстве.

Веки Аннетт затрепетали. Она закашлялась. Пэтти сдавленно вскрикнула. Алан у неё за спиной выругался.

— Чёрт возьми, Пэтти. Тихо.

Аннетт открыла глаза, но, по-видимому, не сознавала, что происходит. Потом пришла в ужас, но все равно не понимала, в чем дело, — возможно, из-за последствий удара по голове, а может, из-за воздействия углекислого газа. Она схватилась за ручку дверцы, но открыть её не могла.

Пэтти изо всех сил навалилась бедром на дверцу. Алан, увидев это, пришел к ней на помощь. Вдвоем они словно слились в объятиях.

Аннетт опустила стекло со стороны водителя и, таращась на Пэтти, продолжала толкать дверцу. Потом отвернулась, судорожно пытаясь расстегнуть ремень безопасности. Но пальцы не слушались, и она, обмякнув в кресле, снова обратила взгляд на Пэтти.

— Не надо, — прохрипела Аннетт, заходясь громким сухим кашлем.

А потом, внезапно, перестала сопротивляться. Руки её безвольно опустились, голова упала на грудь.

Казалось, весь гараж качается, словно корабль в бурном море. Пэтти тоже обмякла и поплыла вслед за Аннетт. Алан подхватил жену за подмышки и потащил её в дом, прочь от смертоносного тумана.

* * *

27 сентября 2019 г., пятница

Её одурачили, провели как девчонку. Линдси было стыдно. И обидно. Она чувствовала себя опустошённой, но тщательно скрывала свою боль. Убрала руки со стола на колени. Не сводя глаз с Пэтти, она старалась свою горечь обратить в гнев.

— Пэтти, оказывается, я тебя совсем не знаю, — произнесла она. — И Алана не знала. Надеюсь, тебя посадят. И Полу, к сожалению, придётся с этим жить. Ты мне противна.

Она повернулась к остальным.

— И вы все тоже.

Женщины молчали. Только Марни и Дина знали, что на самом деле произошло с Калистой. Остальным было известно лишь то, что пролилась кровь, возникла паника, и необходимо было уничтожить все следы её пребывания на ферме, свалить вину на других.

Как ни странно, членов «Улья» погубило именно то, что они строго следовали главному — нехитрому, но очень верному — правилу, которого, по убеждению Алана Шарпа, должны придерживаться преступники, стремящиеся избежать разоблачения: никогда, ни при каких обстоятельствах не говорить о совершенном преступлении. Долгое время никто не копался в их прошлом. Пока за дело не взялась Сара Бейкер. И ни одна из них не подумала предупредить остальных.

Когда спохватились, было уже поздно.

Эпилог

Марни Спеллман дала показания против Дины Марлоу и за это была освобождена от уголовного преследования. Дина, хоть и слыла гениальной актрисой, не сумела убедить сторону обвинения в том, что зачинщиком преступления являлась Марни. Оказалось, что Марни превзошла Дину в актёрском мастерстве. Марни возвратилась на остров Ламми и с тех пор редко появлялась на публике. За всё время она лишь однажды попыталась возродить свою былую славу. В одной из программ Си-эн-эн она представила новую серию своих продуктов — набор чайных напитков, настоянных на мёде и травах с фермы Спеллман. Но её очередное ноу-хау не вызвало интереса. Армия Марни, когда-то насчитывавшая сотни тысяч поклонников, ужалась до горстки самых верных сторонников. Она попыталась выставить на аукцион картину Уорхола, но эксперты «Сотбис» не смогли подтвердить подлинность произведения.

Кейт Спеллман год спустя погибла при странных обстоятельствах: в результате утечки пропана из бака в её автофургоне произошел мощный взрыв. Кейт скончалась на месте. Среди обломков была обнаружена обгоревшая картина Пикассо. По итогам расследования полиция признаков преступления не обнаружила.

Дина Марлоу была осуждена за непредумышленное убийство второй степени по делу о гибели Калисты Салливан. Её приговорили к тюремному заключению сроком на четыре года с отбыванием наказания в женской тюрьме в Гиг-Харборе. Она отсидела два года. Написала роман «Бегство из „Улья“», основанный на реальных событиях. Книга стала бестселлером. Имена действующих лиц были изменены, но история голливудской актрисы, обманутой торговкой мечтами и снадобьями, пользовалась огромным успехом у читателей. После освобождения из тюрьмы она снялась в главных ролях в двух фильмах для телеканала «Холлмарк». В настоящее время Дина Марлоу проживает в городе Уайт-Рок (провинция Британская Колумбия), мечтая о возрождении кинематографической карьеры — и в покое наслаждаясь плодами виноделия.

Грета Свенсен продала свой особняк на Чаканут-драйв за три миллиона долларов некоему миллионеру из компании «Амазон», проживающему в Сиэтле. Тот счёл, что для него это будет прекрасная летняя дача. Грета приобрела участок земли в городе Биллингсе (штат Монтана) и организовала там производство средств для ухода за телом и лицом на основе козьего молока: мыло, кремы и даже сыворотка для век. Сегодня она — рекордсмен по участию в передачах «Магазин на диване» среди производителей косметики, в чем опередила в том числе и Марни Спеллман.

Пэтти (Триш) Шарп признала себя виновной в непредумышленном убийстве второй степени по делу о гибели Аннетт Рипкен. Приговорена к 15 годам тюремного заключения. Отбывает срок в женской тюрьме в Гиг-Харборе (штат Вашингтон). Её сын, Пол, часто навещает мать в тюрьме. В беседах с другими заключенными Пэтти подчеркивает: самое худшее — это поверить в устремления других людей и начать им служить. Она ведёт практикум по вопросам реализации своего истинного потенциала после отбывания тюремного срока. Желающие посещать её практикум записываются в очередь.

Хизер Джарред была избрана в Сенат. О своей связи с Марни Спеллман она публично высказалась только один раз — на встрече с жителями города Спокана (штат Вашингтон) за несколько дней до выборов. «В те годы, — сказала она, — люди моего поколения искали вождей, которые наставляли бы их в том, как изменить мир к лучшему. Я и сегодня продолжаю дело, начатое в те дни на ферме Спеллман, когда мы были молоды, полны надежд и готовы к переменам». Её фамилия не фигурирует ни в одном из документов следственных органов округа Уотком — ни в полицейских, ни в судебных. Нигде. Хизер всегда умела использовать нужные рычаги влияния.

Рид Салливан. С него наконец сняли обвинение в преступлении, висевшее над ним почти двадцать лет. Вместе со своим стареющим котом, достигшим невероятного возраста — двадцати семи лет — он по-прежнему живёт в том же увитом глициниями доме в Хэппи-Вэлли близ Беллингема. Салливан познакомился с сыном, о существовании которого он ранее даже не подозревал, и после двух встреч они с Полом пришли к выводу, что кровное родство не всегда означает родственные чувства.

Линдси Джекман по-прежнему работает следователем в департаменте полиции Ферндейла, но живёт в Беллингеме, в загородном доме в стиле крафтсман[45] с великолепным видом на залив. Она поддерживает связь с Полом Шарпом, время от времени посещает Рида Салливана и его тощего кота. Через некоторое время после завершения следствия в отношении Марни Спеллман и её сообщниц она начала встречаться с инженером по электронным сетям из Сиэтла. Они планируют сыграть свадьбу летом следующего года. Линдси надеется, что ей преподнесут подарочный набор изделий фермы Спеллман, и никто не сочтёт это издевательским розыгрышем.

КОНЕЦ

Примечания

1

The Supremes — амер. женское трио (1959–1977), один из самых успешных амер. музыкальных коллективов 1960-х гг.

2

Казу — американский народный музыкальный инструмент, применяемый в музыке стиля (skiffle). Казу представляет собой небольшой металлический, пластмассовый или деревянный, сужающийся к концу. В середину цилиндра сверху вставлена металлическая пробка с мембраной из папиросной бумаги. Чтобы исполнять музыку на казу, нужно в него петь, при этом бумажная мембрана значительно изменяет голос.

3

Гора Бейкер (Mount Baker) — гора на севере штата Вашингтон в Каскадных горах в лесном заповеднике Маунт-Бейкер.

4

Ламми — остров в юго-западной части округа Уотком (штат Вашингтон, США).

5

Джейн Доу (Jane Doe) — неопознанное тело в терминологии правоохранительных органов США.

6

Seattle Mariners («Сиэтлские моряки») — профессиональная бейсбольная команда из Сиэтла (штат Вашингтон, США).

7

5 футов 5 дюймов = 165 см

8

108 фунтов = 49 кг

9

Enchiladas — блинчики с острой мясной начинкой.

10

Джим Джонс (1931–1978) — американский проповедник, основатель деструктивной секты «Храм народов», последователи которой, по официальной версии, в 1978 г. совершили массовое самоубийство, отравившись цианистым калием. Погибло 918 человек.

11

«Беренстейновские медвежата» — легендарная серия детских книжек, созданная амер. писателями и иллюстраторами Стэном (1923–2005) и Джен (1932–2012) Беренстейнами.

12

Sweat lodge (англ.) — у северо-американских индейцев хижина из натуральных материалов, предназначенная для церемонии очищения — обрядового или лечебного потения. Для получения пара воду льют на раскаленные камни, при этом достигается температура +60 °C — +70 °C.

13

Речь идет о суде над американским футболистом и актёром, который был обвинён в убийстве своей бывшей жены и её приятеля. Судебное разбирательство проводилось в 1995 году и длилось девять месяцев. Несмотря на многочисленные улики и результаты ДНК, присяжные вынесли вердикт «не виновен».

14

Асьенда — усадьба в латиноамериканском стиле.

15

Текстильные изделия, изготовленные индейцами племен навахо. Традиционно имеют стильные своеобразные геометрические узоры.

16

Прием Геймлиха (абдоминальные толчки) — быстрая процедура оказания первой помощи при удушье вследствие обструкции верхних дыхательных путей инородными телами.

17

Джейн Поли (Jane Pauley, род. в 1950 г.) — амер. тележурналистка и писатель, активно освещающая новости на телевидении с 1972 г.

18

Боб Вудворт и Карл Бернстайн — амер. журналисты из газеты «Вашингтон пост», занимались расследованием череды событий, впоследствии вошедших в историю как «Уотергейтский скандал».

19

Марта Стюарт — амер. бизнес-леди, телеведущая и писательница, ставшая известной и заработавшая целое состояние благодаря советам по домоводству.

20

6 дюймов = 15.24 см

21

Smithsonian — амер. ежемесячный журнал, издаваемый Смитсоновским институтом (Вашингтон). Издается с 1970 г.

22

Дейл Чихули — амер. художник-стеклодув. Прославился своими сложными с технической точки зрения инсталляциями из стекла.

23

Томас Кинкейд (1958–2012) — амер. художник, занимался массовым распространением печатных репродукций своих работ, в том числе на пазлах и рождественских открытках.

24

Смор (S’more, от англ. «some more» — «еще немного») — традиционный амер. десерт, который дети готовят на костре. Состоит из поджаренного маршмеллоу и плитки шоколада, зажатых между двумя крекерами.

25

«Все мои дети» (All My Children) — телесериал, который шел на американском телеканале «Эй-би-си» с 1970 г. по 2011 г., возобновлен в 2013 году.

26

Dragnet («Сеть», «Прочная сеть», «Облава») — американский детективный сериал, выходивший на американском телевидении (а также на радио и в кинотеатрах).

27

Джимми Чу (Jimmy Choo) — дизайнер обуви родом из Малайзии. Работает в Великобритании, один из со-основателей фирмы «Джимми Чу лтд.», которая завоевала широкую известность изготовлением женских туфель ручной работы.

28

Three’s Company — американский сериал в жанре «комедия положений», выходивший на американском телевидении с 1977 г. по 1984 г.

29

Джон Адам Белуши — американский комедийный актер, сценарист, певец, брат Джеймса Белуши.

30

Бригадун (Brigadoon) — мюзикл, впервые поставленный на Бродвее в 1947 году, на музыку по пьесе Фредерика Лоу по пьесе Алана Джея Лернера.

31

Салишские народы — этно-лингвистическая группа индейских племен тихоокеанского северо-запада США и юго-западной Канады. Племена салишей славились производством одеял из шерсти собак, горных козлов, пуха водоплавающих птиц и различных растительных волокон. В орнаментах тканей обычно использовались графические узоры: зигзагообразные, ромбовидные, квадраты, прямоугольники, V-образные формы и шевроны.

32

«Рождество в июле» — полуофициальный праздник в Австралии и Новой Зеландии, получивший широкое распространение и в США. Отмечается в основном в течение июля. В этот период проводятся и «рождественские» распродажи.

33

Хутервиль — вымышленный населенный пункт в сельской местности, где разворачиваются события амер. телевизионного комедийного сериала «Зеленые просторы» (Green Acres).

34

Элизабет Энн Уоррен (род. в 1949 г.) — амер. политик, сенатор США от штата Массачусетс с 2013 г., член Демократической партии.

35

Эми Джин Клобучар (род в 1960 г.) — амер. юрист и политик, сенатор США от штата Миннесота с 2007 г., член Демократической партии.

36

Кирстен Элизабет Рутник Джиллибранд (род. в 1966 г.) — амер. политик, сенатор от штата Нью-Йорк с 2009 г., член Демократической партии.

37

12 футов = 3 м 65 см

38

Последние два десятилетия электоральные карты США раскрашивают следующим образом: штаты, население которых в большинстве своем поддерживает Республиканскую партию, обозначают красным цветом; штаты, которые традиционно голосуют за демократов — синим. Иногда добавляется третий — сиреневый/фиолетовый — цвет, которым обозначаются «спорные» штаты, где демократов и республиканцев примерно поровну, и волеизъявление жителей этих штатов может стать решающим на президентских выборах.

39

Скагит — река на юго-западе Британской Колумбии (Канада) и на северо-западе штата Вашингтон (США).

40

Рут Бейдер Гинзбург (1933–2020) — амер. юрист, судья Верховного суда США (вторая женщина на этом посту в истории страны), борец за права женщин.

41

Геттисберг — поселок и административный центр округа Адамс в штате Пенсильвания (США). В историю вошел как место самого кровопролитного сражения Гражданской войны, произошедшего 1–3 июля 1863 г.

42

Мисс Хэвишем — персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды», богатая старая дева. Некогда брошенная женихом у алтаря, она с тех пор доживала свой век в самозаточении в разрушающемся особняке.

43

Норма Десмонд — героиня фильма амер. «Бульвар Сансет» (1950 г.), знаменитая актриса, пережившая свою славу; она прячется от мира в одном из ветшающих особняков на бульваре Сансет.

44

Имеется в виду тайник для ключей в виде камня.

45

Популярный в США стиль загородного дома, возник в конце XIX века и широкое распространение получил в США в начале и середине ХХ века. Основные особенности: крыши низкие, скатные; этаж обычно один, но часто встречается жилая мансарда; массивные квадратные или конические колонны, которые поддерживают выступающую вперёд за фасад крышу; открытое крыльцо, где можно посидеть вечером с чашкой чая или лимонада в кресле-качалке; стропила открытые и становятся частью декора; традиционная симметричная, квадратная форма; декоративные панели, украшающие фасад.

Content

Грегг Олсен
Улей
Роман

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Эпилог

Примечания