Макс фон дер Грюн

ЖАР ПОД ЗОЛОЙ

В БОРЬБЕ ПРОТИВ КОРИЧНЕВОЙ УГРОЗЫ

«Если подходить к правому экстремизму не как к изолированному явлению, а в связи с другими процессами, происходящими в нашем обществе, то станет ясно, что он представляет опасность для демократии в ФРГ».

«Откуда берутся неонацисты? Чего они хотят? Кому они нужны?.. Запреты на профессии, слежка за инакомыслящими и за учащимися, осуществляемая так называемым Ведомством по охране конституции, шельмование социалистов как террористов — вот та питательная среда, в которой отлично могут процветать неонацисты...»

Приведенные выше строки взяты из двух публицистических книг, выпущенных в конце 70-х годов молодыми западногерманскими журналистами.

Одна из них называется «Наш час настанет. Правый экстремизм среди молодежи», ее авторы — А. Мейер и К.-К. Рабе; другая, снабженная лаконичным заголовком «Неонацисты» и принадлежащая перу Ю. Поморина и Р. Юнге, уже знакома советским читателям[1]. Одновременно с этими книгами в 1979 году вышел роман известного писателя Макса фон дер Грюна «Жар под золой», касающийся тех же проблем и тоже располагающий к размышлениям об опасных тенденциях в политической жизни ФРГ. То, о чем журналисты сообщают суховатым языком фактов и цифр, у писателя становится основой увлекательного, почти детективного сюжета, развертывающегося в одном из западногерманских городов в наши дни.

На протяжении трех с лишним послевоенных десятилетий в ФРГ не умолкают голоса прогрессивно настроенных литераторов, публицистов, обеспокоенных судьбами своей страны и пытавшихся привлечь внимание к одной из самых тревожных проблем западногерманской общественно-политической реальности: активизации неонацистских сил. Однако тема эта и по сей день остается жгуче актуальной — на пороге 80-х годов она обрела новые зловещие оттенки.

«У правых радикалов найдены бомбы», «Неонацисты захватили деньги, оружие, документы. Новый террор грозит справа» — достаточно приглядеться к этим и подобным заголовкам в прессе ФРГ последних лет, чтобы увидеть: Макс фон дер Грюн ничего не придумал, ничего не преувеличил, он коснулся одной из самых болевых точек западногерманского общественного организма.

Очаг реваншистских, а с ними и неонацистских идей не гас все минувшие годы: в зависимости от внутриполитической обстановки в стране он то раскалялся, то чуть затухал. Во второй половине 60-х годов, когда в ФРГ были налицо все признаки экономического кризиса, обозначился стремительный рост неонацистской партии — НДП. 1969 год стал годом «большого похода» на Бонн. НДП рассчитывала получить необходимое число голосов, чтобы проникнуть в бундестаг. До залов бундестага неонацисты тогда не добрались. Однако это не означало, что ультраправые и стоящие за ними силы исчезли с политической арены, перестали оказывать влияние на общественную жизнь в ФРГ. В 70-е годы, на фоне разрядки и общего изменения политического климата в стране, неонацизм утерял часть позиций, на время отступил, затаился, затих. Но в конце минувшего десятилетия стало очевидно, что коричневая опасность по-прежнему существует, что «жар под золой» не остыл и могут вспыхнуть новые чудовищные пожары.

Автор романа увидел и запечатлел такие очаги. Он показал живучесть и реальную опасность неонацизма в его новом обличье, Он разглядел две важнейшие, обозначившиеся в последнее время черты правого радикализма: его омоложение и крайний фанатизм, приводящий к активному участию в террористических акциях. В последние годы в ФРГ одна за другой рождались бесчисленные мелкие неонацистские группы и ячейки, открытые и законспирированные, постоянно меняющие названия и вооруженные вполне на уровне нашего времени. У иных были найдены обширные, умело укомплектованные склады оружия, включая пулеметы, боеприпасы, бомбы, различные взрывчатые вещества. Так, была вооружена до зубов запрещенная совсем недавно, действовавшая открыто много лет «Военно-спортивная группа Гофмана», подозреваемая в причастности к варварскому террористическому акту — взрыву бомбы в Мюнхене в 1980 году, стоившему жизни многим немцам.

Сегодняшние неонацисты, как видим, уже не довольствуются осквернением кладбищ и малеванием свастик. В их репертуар входят разнообразные акции, включая убийства иностранных рабочих, покушения на неугодных «левых», поджоги, взрывы, устрашение и избиение политических противников. «Там были не одни пистолеты», — говорит юная героиня романа, попавшая в сети одной из таких неонацистских организаций. «Их больше, чем ты думаешь, — рассказывает она отцу, — и они опаснее, чем ты думаешь...»

Эти слова могли бы быть адресованы всем в ФРГ (и вообще на Западе), кто склонен недооценивать реальную опасность неонацизма. А с подобной недооценкой приходится встречаться снова и снова: организации «коричневых» малы и разрозненны, крупной политической Фигуры, которая могла бы захватить лидерство, у них нет — аргументируют иные недальновидные деятели. Отсюда делается вывод о политической «безобидности» правого экстремизма. Однако факты говорят о другом, и рассказанное Максом фон дер Грюном заставляет насторожиться. Благонамеренные с виду бюргеры, которых изображает писатель, вовсе не ради забавы содержат и оплачивают оборудованные по последнему слову техники склады, на которых хранят новейшее, находящееся в идеальном состоянии оружие; отнюдь не ради увеселения они вербуют все новых членов, вовлекают в свою организацию молодежь, устраивают открытые и тайные сборища, обучают и муштруют попавшихся в их капканы юнцов, шантажируют колеблющихся и расправляются с непокорными. Прав один из друзей героя, когда говорит ему: «Нет, это не психи, и не авантюристы, и даже не обычные преступники, это люди, которые точно знают, чего хотят и когда именно».

Выведенная в романе неонацистская организация называется Общество нравственного обновления Германии. Название точно показывает, как, с какой стороны подкрадываются неонацисты к сознанию своих соотечественников. Они пытаются играть на душевных струнах западногерманских граждан, выдавая себя за главных и единственных поборников «чистоты духа» и «здоровой морали»: гангстер с этикеткой борца за устои скорее найдет сочувствие у обывателя. Впрочем, есть и другие, более весомые идеологические приманки, на которые ловятся души. «Хватит распродавать национальные интересы... Проснись, Германия!» — взывает с трибуны очередного сборища главный оратор и идейный вожак местных неонацистов учитель Вурм. И, словно откликаясь на его призыв, транспарант на сцене возвещает: «Заклятый враг Германии в ней и проживает: красные — вот наше бедствие...»

Здесь напрашивается одно отступление. В 1967 году автор настоящих строк вместе с несколькими советскими журналистами побывал на собрании небольшой местной организации НДП — объявления о таких собраниях преспокойно публиковались в прессе ФРГ. В маленьком ресторанчике в предместье известного своей сталью города Золингена за столами, уставленными пивными кружками, сидело несколько десятков воинственно настроенных, преимущественно пожилых людей и внимало оратору, призывавшему с трибуны к борьбе «за подлинно национальные интересы Германии». Присутствующим раздавали пропагандистские материалы, одна из листовок носила характерное название «Травля и правда»: все, что говорили политические противники, было «травлей», а все, что внушала читателю НДП, было, конечно, «правдой». Текст удивительно походил на выступление самого оратора и состоял из примитивно демагогических заявлений, рассчитанных на скудость обывательского сознания, на аполитичность и неизжитое ощущение национального превосходства. Авторы били на чувства западногерманского бюргера: «Мы хотим стабильных денег и твердых цен, хотим демократии и свободы». Они обрушивались на «перевоспитателей», которые «пытаются сломать» немцам «национальный хребет». Неонацисты образца 1967 года тоже оказывались главными защитниками «интересов германского народа», главной опорой нравственности и чистоты морали. Местный золингенский фюрер со всем пафосом обрушивался на «красных» («У нас в ФРГ слишком часто приходится сталкиваться с коммунистическими идеями. Мы не можем допустить, чтобы продолжался процесс разложения.»), призывал к пересмотру истории («Молодое поколение слышит о национал-социализме только плохое...»).

Как напоминают демагогические речи золингенского оратора ту густо замешанную на лжи идеологическую отраву, которой обрабатывает мозги своих неопытных слушателей учитель Вурм! Какое поразительное сходство, вплоть до сходства лексического и фразеологического, обнаруживают разделенные более чем десятью годами выступления двух неонацистских вожаков, в свою очередь чрезвычайно близкие по духу всему тому, что печатала газетенка «Дойче нахрихтен», главный орган НДП, или скандально известная «Зольдатенцайтунг» (переименовавшая себя в «Дойче национальцайтунг»), открыто призывавшая к реваншу. Впрочем, все они опираются на один и лот же образец, сформированный в свое время пропагандистской машиной «третьего рейха»: та же истерическая апелляция к национальному чувству, та же попытка любыми средствами убедить немцев, что они стали жертвой величайшей исторической несправедливости. Тот же строй и то же убожество мысли, то же фарисейство, тот же расчет на мелкобуржуазный эгоизм и националистические настроения. Но есть и отличие: сегодняшние неонацисты не довольствуются речами в пивных и усиленно омолаживают свои кадры.

Зловещая роль фигуры, подобной д-ру Вурму, оказывается значительней, чем может показаться поначалу. Учитель истории — человек, несущий большую долю ответственности за духовное формирование своих подопечных. В конечном счете именно понимание истории, осмысление прошлого своего народа, а стало быть, и его настоящего становится фундаментом гражданского, нравственного развития личности, определяет меру ее зрелости. Каким же духовным багажом снабжает своих учеников д-р Вурм, какими идеями обогащает их неокрепшие умы? Одна из них — излюбленная «фундаментальная» идея о необходимости позитивной переоценки фашизма. «Молодым людям внушают отвращение ко всему, что было в то двенадцатилетие. Но у молодежи тогда были по крайней мере идеалы, образцы, герои...»

Не случайно чудовищные декларации Вурма вызывают отвращение у героя романа и ужас у его жены, убежденных противников фашизма и войны, людей, которых позорное прошлое Германии вооружило стойким иммунитетом против всех форм коричневой инфекции. Вурм напирает на то, что надо «очистить» прошлое от «фальсификаций». Тем самым в оборот вводятся известные тезисы неонацистской историографии, требующей реабилитации фашизма и пересмотра итогов второй мировой войны. Автор романа убедительно показывает, что и сегодня ревизия взглядов на историческую и политическую сущность нацизма, на причины войны и вину Германии составляет одну из важнейших теоретических основ деятельности ультраправых. Отсюда — усиленная пропаганда тезиса о необходимости преодолеть «душевную и духовную капитуляцию многих немцев», выразившуюся в признании вины за совершенные преступления. Осуществляя критику справа, неонацисты всех мастей сегодня, как и полтора десятилетия назад, упрекают правящие партии ФРГ в том, что те не могут предотвратить «тотальную распродажу всех моральных ценностей», результатом которой являются «опустошение умов», «перерождение в искусстве» и т. д.

Сколько раз в нашем столетии гуманистическая немецкая литература посвящала свои страницы школе, повествуя о том, как та калечит и уродует незакаленные юные души, нанося им непоправимый ущерб. Пугающая в своей жестокости и духовном убожестве фигура прусского учителя, морально вооружающего молодежь для казармы, для будущих завоевательных походов, грубо пытающегося задавить в ребенке, подростке, юноше все доброе, светлое, талантливое, все индивидуально-неповторимое, — сколько раз возникала она на страницах самых известных произведении, от «Будденброков» Т. Манна и «Учителя Гнуса» Г. Манна, «Под колесом» Г. Гессе и «На западном фронте без перемен» Э. М. Ремарка до романов и повестей западногерманских писателей Г. Бёлля, Г. Грасса, 3. Ленца, П. Шаллюка, Т. Валентина и др. Учитель Вурм в романе Макса фон дер Грюна выписан не с такой художественной глубиной и яркостью, но он точен как социально-политическое явление сегодняшней действительности ФРГ. Воинствующий националист, он сознательно искажает картину истории, внушает молодежи ложные, глубоко реакционные представления о современности — неудивительно, что иные школьники из класса, где такой «наставник», прямым путем отправляются в тренировочные лагери неонацистов.

Нарочитая фальсификация истории — проверенный способ придать нужное направление мыслям юных немцев. Нацистская ностальгия, усиленно насаждаемая и с помощью некоторых средств массовой информации, кинематографа — промышленности «по обработке умов», как назвал когда-то «массовую культуру» известный поэт и публицист Г. М. Энценсбергер, — охватила целые слои населения, в том числе молодежь. Стеклянные витрины книжных киосков пестрят обложками дешевых изданий, прославляющих «немецкого ландсера» — солдата, марширующего по чужой земле. Здесь же претендующие на историческую объективность монументальные исследования о «героях рейха», генералах фашистского вермахта. В большой моде у молодежи — об этом пишет и фон дер Грюн — нацистские эмблемы, значки, флаги, вымпелы, «железные кресты» — зловещая мишура, символика фашизма. Трагическая история, в которую оказалась вовлеченной юная Клаудия, со всей наглядностью показывает, какой дорогой ценой платит молодежь и за эти столь «невинные» увлечения, за эти «детские игры».

Несколько лет назад сотни тысяч молодых немцев хлынули в кинотеатры, чтобы посмотреть фильм «Карьера Гитлера», где величайший преступник мировой истории был представлен в благостно-розовом свете. Кстати, именно тогда были проведены интереснейшие социологические опросы, в результате которых выявилась пугающая невежественность значительной части подрастающего поколения во всем, что касается недавнего прошлого: многие демонстрировали либо самые диковинные представления, либо полнейшее незнание причин и итогов второй мировой войны, не подозревали, кто был ее зачинщиком, ничего не слышали о совершенных фашизмом злодеяниях, не знали, кто был Гитлер.

Конечно, не только книги и фильмы, сознательно искажающие историю, не только ложные идеи, внушаемые наставниками вроде Вурма, гонят молодежь в объятия «неокоричневых крысоловов». Безработица, а с ней ощущение бесперспективности и страха перед будущим, невозможность найти твердую жизненную опору, реализовать свои способности — вот питательная среда для неонацизма. Безработная молодежь, лишенная шансов обрести профессию, подыскать место для учебы, — отличный рынок для ультраправых вербовщиков. Этим молодым немцам, у которых отнято достойное будущее, похищена надежда, легко внушить самые абсурдные политические идеи, ее проще подтолкнуть на авантюристические, опасные, даже преступные действия. В романе убедительно раскрывается механизм превращения вчерашних школьников в неонацистских штурмовиков, готовых совершать по приказу своих главарей любые террористические акции, жечь, громить, убивать. «Если ты познакомишься поближе с этими молодыми людьми, тебе станет не до смеха, — говорит отцу Клаудия. — Они холодны, бездушны, они сделают все, чего от них потребуют...»

Макс фон дер Грюн четко фиксирует социальные язвы западногерманского общества, делает видимой прямую связь между опасным нарастанием ультраправых тенденций и увеличивающейся безработицей, инфляцией, экономической нестабильностью, атмосферой подозрительности к «левым», слежки за коммунистами. Показывая небольшой отрезок жизни своего героя, каменщика Лотара Штайнгрубера, он создает точную социальную модель, рисует характерную для сегодняшней ФРГ ситуацию. Опытный рабочий, лишившийся места, способная выпускница школы, оставшаяся за бортом, — типичные фигуры на западногерманской сцене наших дней. Такие, как Клаудия, не могут не испытывать глубочайшего разочарования: ведь им с детства внушали, что они живут в стране равных шансов и неограниченных возможностей, и вот все эти надежды лопаются как мыльный пузырь, широковещательные лозунги, обещания, посулы оказываются чистейшим пустозвонством. «...У нас свыше миллиона безработных, среди них — 350 тысяч молодежи. Покинув тесные классные комнаты, они не могут учиться дальше... Куда им приклонить голову?» — пишут авторы уже упоминавшейся книги «Неонацисты». Вот здесь-то и открывается обширное поле деятельности для правых экстремистов, они «готовы помочь — лживой романтикой лагерных костров, возрожденным культом фюрера и послушной ему толпы, антидемократическими лозунгами...».

Ситуация, изображенная в романе «Жар под золой», как видим, вполне жизненная. Как и в прежних, известных советскому читателю произведениях — «Светляки и пламя», «Два письма Поспишилу», «Местами гололед», — писатель ставит в центр фигуру человека труда. У Лотара Штайнгрубера обычная биография современного западногерманского рабочего: многолетний тяжкий труд каменщика, сверхурочная работа до изнеможения, лишь однажды за двадцать с лишним лет «настоящий отпуск» — три недели на курорте; в остальном непрекращающаяся забота о достатке, постоянная жесткая экономия. Все подчинено одной цели — обрести собственное жилье. «Свой дом я строил сам, каждый день — зимой и летом, в воскресенье и будни; в общей сложности я работал по шестнадцать часов в день, каждую неделю, каждый месяц, и так три года подряд». Но вот дом готов, а жизнь не становится ни легче, ни радостнее, ни беззаботнее. Тот же унылый маятник будней: утром на стройку, вечером домой, — тот же изнурительный труд, неизменный страх лишиться места, быть выкинутым «на свалку», потом растущее отчаяние безработного, обивание порогов, судорожное перелистывание газет в поисках подходящего объявления, потом неожиданная удача — работа кладбищенского сторожа, а с ней новые тяготы и новые тревоги...

Макс фон дер Грюн, чье имя неразрывно связано с рабочей темой, остается верен ей и в новом произведении. Однако социальный и особенно политический диапазон этого романа гораздо шире. Вырываясь за пределы привычной темы, автор рисует острый политический конфликт, показывает напряженную конфронтацию сил в сегодняшней ФРГ. У нас на глазах герой проделывает серьезную духовную эволюцию. Мы видим, как он ломает рамки привычного, «усредненного» бытия, как под воздействием политических событий становится борцом.

Поначалу, угнетенный своим положением безработного, он не очень склонен задумываться — над тем, к примеру, какого рода заработок предлагает ему делец и спекулянт Бальке. Работа неутомительная и вознаграждение приличное: развози два раза в неделю груз по указанным адресам и, главное, меньше думай — ведь платят тебе не за то, что ты будешь размышлять. Насторожиться Лотара заставляет не столько случай, позволивший ему узнать, какого рода товар подсовывает пользующийся мрачной репутацией работодатель, сколько настойчивые требования его друга Франка порвать с Бальке и, главное, собственное чувство порядочности, рабочей чести, мешающее ему бездумно класть в карман легко достающиеся купюры. Узнав, что спрятано в безобидных с виду ящиках, которые он развозит безобидным с виду владельцам вилл и бунгало, Лотар пренебрегает заработком. Однако по-настоящему перевоспитывает героя, меняет всю систему его представлений та чудовищная история, в которую оказывается вовлеченной его дочь. Человек мирный, не склонный к конфликтам, он обнаруживает незаурядную внутреннюю энергию, стойкость и непреклонность в борьбе с коричневой нечистью.

Многими душевными качествами Лотар напоминает своих предшественников, прежних героев фон дер Грюна. Схожа и внешняя ситуация их жизни — видимое благополучие, материализованное в собственном домике с садом, семейный мир, милая жена, смышленая дочь. Но если в других романах писателя герои входили в действие с ощущением безмятежности, которое разбивалось лишь позднее, под воздействием какого-то внешнего фактора (увольнение, произвол работодателей и т. д.), то здесь мы знакомимся с героем отнюдь не в благоприятный момент его жизни: Лотар Штайнгрубер, выброшенный на улицу, уже понимает цену фальшивым лозунгам о «социальном партнерстве». Он не питает никаких иллюзий, четко сознает, что никому не нужен в этой стране, ибо кругом столько безработных, дешевой рабочей силы, а он, в свои сорок пять лет, принадлежит к поколению, из которого уже выжаты соки и которому не приходится выбирать.

«Пора... давно пора сравнивать», начать анализировать социальные причины происходящего, говорит Лотару его друг Франк, которому в этом повествовании отводится важное место. Безработный, как и Лотар, Франк обнаруживает еще бо́льшую решительность, напористость, склонность к спонтанным действиям — в этом дуэте Франку принадлежит, пожалуй, ведущая партия. Он подталкивает, торопит друга, требует от того быстрых решений, он беспредельно честен и верен делу рабочих, которому служит в роли руководителя местной организации социал-демократической партии. Но ему не хватает выдержки, зрелости, умения действовать спокойно и продуманно.

В романе «Местами гололед» писатель использовал сходные сюжетные узлы: там тоже действуют два друга, оба рабочие; вдвоем они совершают смелую акцию — пробираются ночью на территорию предприятия и похищают папку с документами, подтверждающими незаконные действия администрации, нарушение элементарных прав рабочих. Так они объявляют войну могущественному концерну. В новом романе герои тоже объявляют войну, но при этом войну политическую, выходящую далеко за рамки их личных интересов. Они бросают вызов главарям неонацистской организации, местным предпринимателям и городским властям, которые в целях обогащения намерены снести целый поселок, населенный главным образом трудовым людом, иностранными рабочими.

История этого поселка и борьба Лотара и Франка за социальную справедливость, против обмана, против грязных махинаций, в которых замешаны «отцы города», развертывается в романе параллельно с главной сюжетной линией, приводящей героя к активной борьбе против неонацизма. Впрочем, это даже не параллельные, а многократно пересекающиеся линии, нерасчленимые хотя бы потому, что, как выясняется, одни и те же местные боссы управляют судьбами города, добиваясь от муниципальных властей — подкупами, шантажом и прямым нажимом — решения о сносе поселка, и оказываются главарями ультраправой банды.

Макс фон дер Грюн вскрывает связь между неонацизмом и капиталом. Кто финансирует организации «неокоричневых», на чьи «пожертвования» они закупают оружие, оплачивают псевдоромантику лагерных костров для молодежи, снимают залы для своих сборищ? На мелкие подаяния доброхотов? Роман дает недвусмысленный ответ на этот вопрос, показывая сращение правого радикализма и капитала в лице крупного спекулянта Бальке, остающегося, по существу, безнаказанным.

Впрочем, о каких наказаниях может идти речь? Известно, например, как мягко, почти дружески обошлись власти ФРГ с пресловутой «Военно-спортивной группой Гофмана», главарь которой после ее роспуска продолжает жить в своем замке и давать обширные интервью прессе. В романе фон дер Грюна говорится о том, что полиция ФРГ не очень-то склонна сурово обращаться с ультраправыми — ведь она «натаскана на левых». Это замечено точно. Ведомство по охране конституции, органы правосудия, полиция действительно «натасканы» определенным образом — главным врагом считается всякий подозреваемый в симпатиях к «левым». Известна укоренившаяся в минувшее десятилетие практика «запретов на профессии», направленная почти исключительно против коммунистов и сочувствующих ГКП. Эту позорную практику гневно осудили многие прогрессивные писатели. Широкий резонанс вызвало, в частности, стихотворение Альфреда Андерша «Параграф 3/3»: «Нация бывших нацистов и их попутчиков уже снова занимается своим любимым спортом — травлей коммунистов, социалистов, гуманистов, инакомыслящих, левых...»

Герой романа «Жар под золой» по собственному опыту знает, чем оборачиваются политические симпатии к коммунистам. Он знает: «стоит в этой стране коммунистам заявить, что дважды два — четыре», немедленно будут выпущены новые учебники с новой таблицей умножения. Он знает, за что его исключили из местной организации СДПГ — вся его вина состояла в том, что он вместе с коммунистами участвовал в демонстрации против повышения цен на городской транспорт. Это была, скажет он позднее своей жене, «разумная демонстрация». И он не желает присоединяться к тем, кто осудил это выступление лишь по одной причине — из-за участия в нем коммунистов.

Лотар более склонен в размышлениям, обладает большей политической и классовой сознательностью, чем его предшественники — Юрген Форман из «Светляков и пламени», Пауль Поспишил из «Двух писем Поспишилу» и даже, пожалуй, Карл Майвальд из «Местами гололед», хотя последний был наиболее зрелым из прежних героев писателя. Лотар Штайнгрубер способен анализировать свое положение, способен обобщать, подводить итоги. Работу мысли стимулирует отнюдь не только вынужденное видение дома. В отличие от многих героев «рабочей литературы» он охотно читает, благо жена, работающая в библиотеке, поставляет книги. Книги попадаются разные, достойные и второсортные, и Лотар постепенно учится различать, вникать в смысл написанного. Чтение становится для героя как бы «второй жизнью», пробуждая мечты, надежды, стремления, резко контрастирующие с безрадостной повседневностью. Иногда ему хочется все бросить, сорваться с места, его манят дальние страны; иногда его посещает видение: он стоит у широкой реки, а на дальнем берегу кипит жизнь, о которой он мечтает. Но он не может преодолеть водный барьер, ибо не умеет ни плавать, ни летать: «Покорность лишила меня сил».

Листая толстые тома мемуаров (среди них попался как-то и «толстый кирпич» нацистского преступника Шпеера), Лотар размышляет о том, что все эти генералы, министры, крупные промышленники, излагающие в подробностях перипетии собственной биографии, никогда не вспоминают в своих сочинениях о тех, «кто на самом деле творил историю». Почему же мы, рабочие, задаст он себе вопрос, не пишем воспоминаний — «разве нам нечего сказать, разве мы не совершили ничего великого, разве наши будни столь серы и незначительны, что мы считаем за лучшее молчать?..»

Молчание, понимает герой, означает смирение, покорность, приспособление к обстоятельствам. Оно означает подчинение судьбе, которую запланировали другие — те, в чьих мемуарах простые люди и не упоминаются. Можно ли допустить, чтобы жизнь обернулась таким смирением, можно ли всегда молчать? На этот вопрос герой романа отвечает действием. Наверное, он не будет писать мемуаров, вряд ли вырвется в дальние страны. Но заветную реку, отделяющую его от настоящей, кипучей жизни, он преодолеет. Он и его друзья возведут мост, который соединит их с дальним берегом, где нет застоя, где не стоит кладбищенская тишина.

Лотар Штайнгрубер расстается со спокойной, хорошо оплачиваемой работой — его место не здесь, не среди мертвого безмолвия, а среди тех, кто действует. Он начинает активную и непримиримую борьбу с социальным злом, воплощенным в неонацизме. Он не позволит, чтобы им овладела сонная одурь смирения. Борьба эта трудная, отчаянная, она будет стоить таким, как Лотар и Франк, душевных и физических сил. Жизнь их не станет ни проще, ни безмятежнее — но она уже обрела смысл.

И. Млечина

Часть I

Я СТОЮ НА БЕРЕГУ РЕКИ

Франк быстро, один за другим, сделал два выстрела, хотя мы с ним только что договорились не стрелять.

В первое мгновение, когда в лесу раздались два глухих хлопка, я остолбенел, затем бросился наутек, даже не оглянувшись. Хотелось лишь удрать, зарыться в землю, стать невидимкой, растаять в воздухе: в ушах тысячекратным эхом барабанили оба выстрела.

Когда я прибежал к нашей машине, стоявшей у полевой ограды, Франк уже отпирал дверцы.

— Ты что, на крыльях летел? — спросил я задыхаясь.

Казалось, прошел целый час, пока мотор завелся и мы тронулись с места, казалось, мы ползли с черепашьей скоростью по узкому шоссе Хаген — Дортмунд, которое здесь поднималось в гору от берега Рура.

— Жми быстрее! — кричал я. — Давай! Давай!

— Держу ровно пятьдесят, — возразил Франк спокойно. — Дорога частная, только для владельцев прилегающих участков. Мы с тобой владельцы? Нет. Ну так чего ж ты...

Пальцы Франка нервно постукивали по рулевому колесу, он сидел, неестественно выпрямившись, рывками переключал скорости, словно новичок, и больше смотрел в зеркало заднего вида, чем в ветровое стекло.

— Ты стрельнул два раза, — сказал я.

— А как же: один раз за себя, второй за тебя, как договорились.

— Ни черта мы так не договаривались! — вспылил я. — Уговор был — не стрелять.

— Брось, Лотар, не заводись. Понимаешь, когда эта штуковина в руке... такое ощущение... Такое ощущение...

Но вот руки у Франка успокоились; подъезжая к городу, он уже хладнокровно вел машину в гуще транспортного потока.

В «Липе», нашей постоянной пивнушке, я залпом осушил стакан пива. Оно было тепловатое. Хозяин, которого мы прозвали Смеющимся Паяцем, извинился, объяснив, что он недавно почал новую бочку и пиво за час не успело охладиться. Паяц улыбался из-за стойки, скрестив руки на груди и устремив взгляд в полутемный зал, где, кроме подвыпившего турка Османа, никого не было. Осман что-то мычал себе под нос. Когда Паяц отворачивался от посетителей, как сейчас, это означало, что он внимательно прислушивается к разговору.

Выпив еще один пивной стакан, я тихо сказал Франку:

— Зря ты пальнул в воздух, зря.

Я был убежден, что Паяц слышал мои слова.

Франк неторопливо допил стакан и поднялся. Дойдя до двери, он крикнул:

— Лотар, уплати за меня! Или пусть Паяц запишет в долг!

Я чуть не висел на стойке, ноги подгибались, меня вдруг начало мутить... Что, если бы Франк попал?! Что бы тогда было?! Лучше не думать...

Бойерляйн с самого начала задумал злостное банкротство (я узнал об этом вчера), и вот по его милости мы уже семь месяцев без работы — Франк, я и сотни других. Мы вкалывали на этого негодяя, он же переправлял барыши на свой текущий счет в Швейцарию, а мы тут с семьями выкручивайся как знаешь, да еще ссуда под домик с земельным участком над тобой висит. Кредиты, которые Бойерляйн получил от банков, вдруг как сквозь землю провалились. Ну допустим, пошли бы мы с Франком к банкирам, заикнулись бы насчет этих шести- или семизначных сумм, да нам даже не улыбнулись бы снисходительно в ответ. В качестве гарантии Бойерляйн предложил кредиторам недостроенные дома, хотя достраивать их и не думал.

Конечно, палить в небо — мальчишество, надо было сделать по-другому, лицом к лицу, чтобы он знал, кто и за что. Этот подлюга со сладенькой улыбочкой и рот-то открывал только затем, чтобы нас подгонять: «Давай, ребята, шевелись, time is money[2], у меня каждый может стать десятником, без инкубатора и экзаменов, я плачу вам не за безделье, шевелись, ребята, думать за вас буду я, и никаких возражений!»

Таков был Бойерляйн.

На стройплощадку он никогда не приезжал на своем шикарном «мерседесе», только на захудалом «фольксвагене», который тянул лямку уже лет двадцать. Всегда он был в замызганных джинсах, желтых резиновых сапогах, а на голове — в жару ли, в холод ли — постоянно носил вышитое цветочками кепи из джинсовки. Таков был Бойерляйн, мой прежний «кормилец», и среди нас, рабочих, многие считали его «своим в доску» из-за потрепанной одежды, потрепанного «фольксвагена» и всяких бойких присказок, вроде: «Ну, ребятки, навалимся еще разок на мамочку. Шевелись, шевелись, не то заржавеет».

— Эй, Лотар, еще пива? — Паяц налил полный пивной стакан.

— Давай, что ли, — ответил я без особой охоты.

— Чего это ты мешком повис, неужто упился?

Паяц оскалил зубы, как всегда немного смущенно, когда не знал, с чего начать разговор, но хотел узнать что-то определенное. По должности ему полагалось быть достаточно осведомленным, чтобы было чего рассказывать другим посетителям. Он постоянно скалил зубы, и кто-то дал ему кличку Смеющийся Паяц.

— Я вот всегда говорю, Лотар, каждому надо пожить без работы, тогда хоть что-то будешь иметь от жизни. — Он сказал это, обращаясь не ко мне, а в полутемный зал, где все еще в одиночестве сидел Осман и тихо, заунывно напевал себе под нос. — Верно говорю, Лотар? Я прав, а? — допытывался Паяц.

У меня не было желания с ним разговаривать, и я отвернулся. В пивную вошел Баушульте. Оглядевшись, он пристроился ко мне у стойки.

— Хорошо быть криминалистом на пенсии, — сказал я с ухмылочкой Паяца.

Я вдруг позавидовал Баушульте, его пенсии, дому, теплице, где он проводил дни, а порой и ночи, выращивая редкие нежные цветы и растения, с которыми разговаривал, как с людьми, и каждому давал имя.

Я никогда его не расспрашивал, чем он занимался во время войны — был ли на фронте или сажал за решетку и в лагеря «вредителей» и неарийцев; лишь однажды, сидя рядом со мной на собрании местной партийной группы СДПГ, он сказал: «Запомни, Лотар, еще наступят плохие времена, очень плохие».

— Не в духе? — поинтересовался Баушульте.

— Может, посоветуешь мне запеть «Аллилуйю» после семи месяцев безработицы? — отрезал я и тут же пожалел о том, что столь нелюбезно обошелся с ним.

Баушульте был такого хрупкого, нежного сложения, что я не представлял себе, как он, к примеру, надевал кому-нибудь наручники.

— Ступай к себе в теплицу и высиживай свой цветочки, — продолжал я хамить.

— Только что оттуда, — ответил он примирительно, словно не я, а он нагрубил. — Давай, Лотар, по стаканчику, я угощаю.

— Смотри не разорись, я еще в состоянии заплатить за пиво, — огрызнулся я, досадуя, что не могу с собой совладать.

— Нет, так нет, хочешь злиться — валяй, раз уж ты сегодня сам себя не перевариваешь, — миролюбиво, с улыбкой ответил Баушульте.

Когда Паяц понес Осману очередной стакан пива, я сказал Баушульте:

— Франк стрелял в него.

— В кого «в него»? — равнодушно спросил он.

— В Бойерляйна, в кого же.

— Из чего? — так же равнодушно спросил он.

— Из пистолета. — Я пристально посмотрел ему в лицо, но никакой реакции не заметил.

— А откуда у него пистолет? — тем же безучастным тоном спросил Баушульте.

— Вот это тебя ни с какого боку не касается, понятно?

— Я уже не служу, — ответил он тихо, потому что Паяц вернулся за стойку.

— Не смеши, такие, как ты, служат до последнего вздоха, — возразил я, снова досадуя на себя за то, что без всякой причины грублю ему.

— Все остришь, Лотар, только мне что-то не смешно.

— Бывает, бывает, — ответил я, расплатился за пиво и пошел к двери.

Баушульте крикнул мне вслед:

— Я выкопал кустик, что ты просил. Лежит в мешке у калитки. Можешь забрать.

* * *

Когда бродишь без работы, торчишь дома, в голову лезет всякая чертовщина. Почему у других есть работа, а у тебя нет?

Некоторые по два раза в год ездят в отпуск в красивейшие уголки планеты, живут в виллах, окруженных густыми садами, нанимают консультанта по махинациям с налогами, который подсказывает им, как отпускную поездку выдать при подсчете расходов за деловую. Можно ли не ломать себе голову, если деньги на жизнь зарабатывает жена, принося получку ежемесячно, если каждое утро она уходит из дому, а вечером возвращается без сил и тем не менее бодро спрашивает: «Ну как? Хорошо провел денек?»

Почему я, сорокапятилетний мужчина, должен сидеть дома и ждать, неужели я больше не нужен только потому, что есть более молодые, которые согласны выполнить ту же работу дешевле? Кто я? Неужели мой опыт и квалификация больше не пользуются спросом и все преимущество рабочего в молодости? Неужели я уже принадлежу к изношенному поколению, которое все сносило терпеливо, пока его не вышвырнули? Вкалывал сверхурочно, если просили, и отправился восвояси, когда попросили убраться! Кто я, что я?

Франк был прав, когда однажды сказал мне: «Лотар, мы должны что-то предпринять. Взорвать что-нибудь, очистить банк, совершить грабеж... ну хоть что-нибудь. Нельзя же сидеть и ждать, ждать, пока нам в рот залетят жареные цыплята».

«Брось, Франк, мы же не уголовники», — ответил я ему, больше не нашел тогда что сказать. Да, Франку порой такое приходит в голову!

«А кто те, что сделали нас безработными, Лотар? Уголовники, что ли? Конечно, нет, это почтенные бюргеры, только они прогорели на спекуляциях. А спекулировать в нашей стране разрешается».

«Ну и сравнения у тебя», — сказал я.

«Пора, Лотар, давно пора сравнивать, понимаешь? Ты еще здорово удивишься, когда увидишь, что из этих сравнений получится».

Мы с Франком были в том возрасте, когда от бесконечного ожидания работы легко теряешь власть над собой. В сорок пять мы еще слишком молоды, чтобы уметь ждать, но уже слишком стары, чтобы иметь запас времени для ожидания.

Дни летят один за другим, наперегонки. Так что же — валяться на диване и пусть Хелен меня кормит? За хлеб, который я ем, платит она, за книгу, которую я читаю, платит по абонементу она.

В тот день, когда Франк стрелял, Хелен, наливая за завтраком кофе, сказала:

«Когда ты побреешься? Зарос весь».

«Для кого это мне бриться, для кого я должен выглядеть свежевыбритым?» — возразил я.

«Для меня... Ты опускаешься».

Уходя, она чмокнула меня и, улыбнувшись, провела рукой по моей щетине. Она улыбнулась точно так же, как в тот раз, когда я в книжном магазине влюбился в нее.

Я хотел крикнуть ей, что машину чуть заносит вправо, если резко тормозить, но она уже повернула за угол, когда я вышел на улицу. Ладно, сама заметит: она осторожно ездит, ведет машину так уверенно, что можно соснуть, когда сидишь рядом с ней.

В кухне Клаудия, стоя, пила кофе и доедала мои бутерброды с сыром; обычно она утром сыр не ела. Не сказав ни слова, она ткнула меня локтем в бок и выскочила за дверь. Вскоре она выкатила из гаража свой мопед, тут же, на тротуаре, завела мотор и просигналила мне на прощание.

Дочка могла бы ходить и пешком — школа в двух шагах. Раньше меня раздражала ее избалованность, но потом я примирился с этим, как научился мириться и со многим другим.

Предохранительные щитки на ее мопеде были облеплены переводными картинками с изображениями Железного креста; на шее дочь носила цепочку, на которой болтался не какой-нибудь камешек, а Железный крест из жести.

Однажды, в порыве гнева, жена сорвала его с Клаудии после того, как никакие уговоры не подействовали. Но на следующий день Железный крест опять красовался на шее у дочери. И когда жена снова хотела его сорвать, я удержал ее: «Оставь, Хелен, это сейчас повсюду продают».

«Скоро она свастику нацепит, — жена топнула ногой, — и нам...»

«Это тоже везде есть в продаже», — ответил я. Ну что еще можно было сказать, я чувствовал свое бессилие.

И вот опять я один в доме, который мне очень дорог, в который я вложил половину своей трудовой жизни, но в последнее время стал ощущать, что он вот-вот рухнет на меня. Я начал бояться пустоты, в которой вынужден был болтаться с утра до вечера: из дома в сад, из сада в дом, с чердака в подвал, из подвала на чердак. Уже семь месяцев, семь долгих месяцев. Да, время может быть ужасно долгим.

Когда я начал мыть посуду, у двери позвонили. Это был Франк. Уже пробило девять часов.

У Франка был вид, будто он пропьянствовал всю ночь. Последовав за мной на кухню, он молча снял с крючка полотенце и принялся вытирать мокрую посуду, причем серьезно, тщательно и так уверенно, словно всю жизнь зарабатывал этим деньги.

— Ну и сваляли мы дурака, — промолвил он наконец.

— Ставь посуду на стол, потом уберу в шкафчик, жена не любит беспорядка, — сказал я, не глядя на него.

— Мы, наверно, спятили, Лотар, — продолжал он, протирая тарелку, — палить просто так, от скуки... два взрослых мужика... Точно, спятили.

— Где пистолет? — спросил я и легонько наступил Франку на ногу.

— Слушай, Северный поселок будут сносить, мне это сказал председатель нашей партгруппы, а он слышал от одного человека из муниципалитета.

— Где пистолет? — не отставал я.

— Ну в ящике для инструментов, рядом с запасным колесом, в багажнике, если тебе так хочется знать... и отвяжись от меня с пистолетом.

— Франк, выбрось ого, на кой черт он нам сдался.

— Выбросить? Там еще четыре патрона. Кто-нибудь подберет. Мы же подобрали... Да, Северный поселок. Черт возьми, и наша партия принимает в этом участие.

Я насыпал молотый кофе в воронку с фильтром и залил его кипятком. По кухне разнесся кофейный аромат, на меня он действует как дурман.

Усевшись друг против друга, мы прихлебывали из чашечек. Стало уже обычаем: то Франк заходил ко мне на чашку кофе, то я к нему.

— Лотар, я больше не в силах, — сказал он. — Может я уже инвалид? Хлам?

— А как ты в постели? — спросил я. — Инвалид?

Он помотал головой и посмотрел мимо меня.

— Значит, не все еще потеряно, Франк.

— Лотар, нельзя же сидеть сиднем и хлопать глазами, мы должны что-то сделать.

— Что? Взорвать парламент в Бонне, если они утвердит еще какой-нибудь идиотский закон, который выгоден им одним?

— Какие только дурацкие мысли не лезут в башку, когда сидишь без дела. Нет, парламент взрывать не годится, много шуму будет.

Он взглянул на кухонные часы.

Когда мы покупали эти часы, нам понравилось, что они тикают тихо, и продавец заверил нас, что громче никогда не будет. Теперь же слушать их — пытка, они не тикают, а стучат, как метроном, который стоит у дочери на пианино; она, правда, им уже давно не пользуется, но я иногда включаю его.

Моя мать, скончавшись шестидесяти пяти лет (через год после смерти отца, которого задушил силикоз), оставила мне в наследство пять тысяч марок. Бог знает, как ей удалось скопить такую сумму за тот год, что она получала вдовью пенсию в шестьсот сорок марок. На эти деньги мы купили дочери почти новенькое пианино.

В магазине музыкальных инструментов жена выписала чек. На следующее утро, в девять, привезли пианино. Соседи на улице с любопытством взирали, как четверо здоровенных грузчиков втаскивали на ремнях инструмент в дом — такого еще в нашем поселке не случалось... Забавно, как мы порой распоряжаемся судьбою детей! Лет двенадцать назад, как раз перед тем, как отдать дочь в школу — Клаудии уже исполнилось шесть, — мы были в гостях у приятелей. Клаудия подошла к висевшей на стене гитаре и стала теребить струны. Жена тут же решила, что дочку надо обучать музыке, лучше всего на фортепьяно, так как, по ее мнению, это единственный инструмент, который дома не действует на нервы. Эх и ошиблась же она!

Мы с Франком молча опустошили кофейник. Франк, опершись о стол, тяжело поднялся, и, словно извиняясь передо мной, сказал с запинкой:

— У меня кое-что наклевывается.

Я почувствовал себя задетым.

— У тебя наклевывается? И ты это мне так спокойно сообщаешь? А может, там и для меня что-нибудь найдется? — Я с трудом сохранял хладнокровие.

— Сожалею, Лотар, но для тебя ничего нет. Одной экспедиционной фирме нужны шоферы, причем второго класса. Перевозить грузы.

— К черту, — сказал я скорее себе, чем ему.

Франк ушел.

Почему он не оставил мне пистолет? Мы нашли его вместе. Нашли самым обыкновенным образом. Ехали ночью из пивнушки домой. В лучах фар что-то блеснуло. Франк резко затормозил.

«Лотар, выйди взгляни, что там».

Увидев лежащий на асфальте пистолет, я поднял его очень осторожно, как хрупкую вещь. В машине я подержал его на обеих ладонях перед лицом Франка.

Франк уставился на него, не веря своим глазам.

«Это ж надо... — пробормотал он, погладив двумя пальцами оружие. — Отдай его мне». Он вырвал у меня пистолет и сунул его в карман брюк запросто, словно зажигалку. Через неделю, когда я поинтересовался, где пистолет, Франк совершенно хладнокровно ответил: «Застрелим из него Бойерляйна».

Я тогда рассмеялся.

Однако спустя несколько дней мы в самом деле отправились на машине Франка преследовать Бойерляйна. Случайно заметили его неподалеку от пивной «Корона»: он сажал к себе в машину какую-то смазливую девицу с длинными волосами и на высоких каблуках. От нечего делать мы поехали вслед за ними в долину Рура, погоня доставляла нам удовольствие. Бойерляйн свернул в ложбину, заросшую по краям терном и шиповником. Лучше и не придумаешь места для любовной парочки, сбежавшей от любопытных глаз большого города.

Пока мы пробирались через кусты к его машине, я думал со злорадством: «Прикидываешься банкротом, сволочь! Выгоняешь рабочих на улицу! Девчонок совращаешь!»

Потом Франк выстрелил дважды в воздух, чтобы его попугать.

* * *

Наверху, у себя в комнате, Клаудия шпарила на пианино. Прежде я воспринимал ее музицирование иначе: весь день я был на работе, вечерами она занималась редко и садилась за инструмент, лишь когда я просил ее что-нибудь сыграть.

Теперь же я возненавидел пианино. И все чаще, когда она играла, уходил из дому. Играть-то ей надо было.

Если Франк отдаст мне пистолет, как мы договорились, куда его спрятать? Держать в машине нельзя. С тех пор как я без работы, жена ездит на машине к себе в библиотеку, а иногда и в автомастерскую, когда есть нужда в мелком ремонте.

Ужин приготовил я. У Хелен был усталый вид, когда она села за стол. Во время еды мы почти не разговаривали, я лишь с любопытством наблюдал, как жена с дочкой уминали блюдо, в которое я вложил столько труда. На мои вопрошающие взгляды, нравится ли им, они никак не реагировали. Вот перестану стряпать да накрывать на стол, тогда, наверно, снова будут замечать меня.

— Сегодня опять был суматошный день, — сказала Хелен после ужина. — Скоро совсем вымотаюсь.

Каждый раз, когда она так говорит, я пытаюсь представить, как у нее, заведующей филиалом библиотеки, вообще может быть суматошный день. Книги безмолвно стоят полках, а читатели ходят по звукопоглощающему полу. Книги бывают увлекательными или скучными, толстыми или тонкими, легкими или тяжелыми, но не суматошными.

— Белье! — вдруг крикнула жена и помчалась на второй этаж, в ванную.

Хотя я целый день дома и располагаю временем, стирать белье мне не разрешается. Как-то раз я пропустил его через барабан, так жена после этого три дня со мной не разговаривала, только самое необходимое цедила сквозь зубы. Я частенько наблюдал за ней во время стирки: для нее это не работа, а удовольствие. Когда я поделился своим наблюдением с Франком, он махнул рукой: «Брось, не ломай голову. Есть два сорта женщин: чистюли и неряхи. Моя Габи — неряха, но, по правде сказать, не знаю, что хуже: чистюля или неряха».

— Пожалуй, схожу к Франку, — сказал я жене, когда начала жужжать стиральная машина.

— А потом вы пойдете в кабак, — бросила мне вслед Хелен, но без упрека.

Дверь мне открыла Габи.

Лет десять назад, когда я на одной стройплошадке познакомился с Франком — его дали мне в бригаду, — Габи, вернее, ее фигура вызвала у меня смех: с необъятным задом она была похожа на гигантскую грушу (если закрыть ноги). Но вскоре я привык к этому. Сама она, кажется, никогда не страдала от своей уродливой фигуры. Я видел Габи всегда в радостном настроении, и ее веселый нрав заставлял забывать о нескладной внешности.

Лишь один-единственный раз я заговорил с Франком о наружности его жены. Франк не моргнув глазом сказал: «Знаешь, на ней очень мягко. Это куда приятнее, чем лежать на костях». И, улыбнувшись, добавил: «Только вот когда Габи садится в машину, мне кажется иной раз, что коляска дает крен». Я рассмеялся: «Так подкачай в правые баллоны на атмосферу больше!» — «Заткнись», — рассердился он.

Франк разрешал себе подшучивать над своей женой, но, если это делали другие, он обижался и приходил в раздражение.

Больше я ни разу не пошутил над Габи. От этой женщины исходила какая-то мягкость. Голос у нее был низкий, а голова непропорционально маленькая (возможно, так только казалось в сравнении с задом). Время от времени она заплетала в косы свои длинные белокурые волосы и на кончиках завязывала цветные бантики.

— Франка нет... еще не вернулся... пошел куда-то договариваться насчет места, в какую-то экспедицию. Как будто должен получить работу... Дома с ним уже никакого сладу нет.

— Знаю, — сказал я, — Франк мне говорил. Вот я и пришел узнать, устроился ли он.

Габи пригласила меня зайти, но я отказался. О чем говорить, мы вообще с ней мало разговаривали. Когда я бывал у Франка, она молча сидела с нами, улыбалась и сосала карамельки. Запас их у нее, кажется, никогда не иссякал.

— Ну как старик? — спросил я, показывая головой на второй этаж.

— Спит, — ответила она тихо, — ночь прошла хорошо. Можешь заглянуть к нему, Лотар. Он всегда тебе рад.

— Завтра загляну.

Франк был навеселе и даже что-то напевал, когда я вошел в «Липу». Увидев меня, он вскочил из-за столика и бросился ко мне с распростертыми объятиями:

— Лотар, давай подсаживайся, я угощаю!

Раз уж Франк не торчал у стойки, а сидел за столиком, значит, стряслось что-то необычайное. Он пододвинул мне свой пивной стакан, наполовину отпитый.

— Пей, Лотар. — Язык у Франка уже заплетался. — хватит горе мыкать.... Я получил место. Завтра приступаю... Завтра начнется новая жизнь!

Мне было не до веселья.

Потом Франк принялся угощать пивом всех, кто был у стойки, приговаривая:

— Лакай, народ! Завтра будет засуха!

У стойки стояло шестеро. Но откуда у Франка деньги? Может, фирма выдала ему аванс? Маловероятно, предприятия сейчас скупятся на авансы. Не то что в прежние времена, когда подбрасывали деньжат, чтобы приманить и удержать людей. Теперь до первой получки надо отработать недельку. Времена изменились, и это прежде всего замечаешь по тому, как люди относятся к деньгам.

Четко помню, как я постепенно опьянел, поднялся и, опершись на плечо Франка, стал внушать ему:

— Иди домой, Франк, ты пьян... Тебе завтра на работу, ты должен быть трезвым... Ведь за рулем сидеть... нельзя, чтоб в первый же день от тебя сивухой несло, выгонят сразу...

— Завидуешь? У меня есть работа, Лотар, понимаешь, после семи месяцев! Понимаешь, что это значить?

Он смотрел на меня выпученными глазами, пытался еще что-то говорить, но не мог разжать губ. Тогда он поднялся и, шатаясь, вышел из зала.

Паяц за стойкой удовлетворенно поглаживал ладонями себя по брюху и ухмылялся, глядя вслед Франку.

До чего ж он доволен собой, позавидовать можно.

Некоторое время я еще посидел в одиночестве за столиком, и даже подтрунивания расположившихся у стойки посетителей не развеселили меня. Я думал лишь об одном: у Франка есть работа, а я не у дел, болтаюсь никому не нужный.

Тут ко мне подкрался Осман и заговорщически прошептал:

— Увидишь, я выиграю в лотерею!

— Проваливай, чертов муфтий, — прошипел я.

Затем я расплатился и пошел домой.

Свернув на нашу улицу, носящую красивое название Мариенкефервег[3], я увидел Франка у дома старухи Пфайфер: он сидел на тротуаре, прислонившись к фонарному столбу. Когда я подошел к Франку, он уставился на меня снизу осоловелым взглядом и, тяжело ворочая языком, спросил:

— Шпионишь за мной?

— Ступай домой, я провожу тебя.

— Чего я там не видал, жена — и ни одного ребенка. А мой отец уже три года дожидается смерти. Но Габи вбила себе в башку, что он должен жить вечно, чтобы она могла за ним ухаживать. Ну и люди, Лотар, разве это люди...

Я сел рядом, прислонившись к ограде палисадника. Я не сомневался, что Пфайферша торчит в окне и подслушивает. Старуха не спала никогда.

— А почему бы Габи и не быть вечной сиделкой у твоего отца, при той пенсии, что он получает? Я бы тоже за своим ухаживал, и на работу ходить не надо было бы.

— Завидно, да?! Завидно?! — заорал Франк.

Он вскочил и пнул меня в ботинок. Я тоже поднялся, держась за фонарный столб. Меня тошнило.

— Что, не правда?! — опять заорал Франк. — Завидуешь...

У меня язык еле ворочался, и я лишь возразил:

— Скажешь, не так?.. Отец твой получает больше тыщи, а жрет от силы на тридцатку в месяц... Что, не правда?..

— Зато кашляет в день тыщу раз. Попробуй-ка сам покашляй... Позавидовал...

Франк поплелся домой. Он жил в сотне метров отсюда.

Я направился к своему дому, на другую сторону улицы. Надоело слушать хихиканье Пфайферши.

Хелен уже лежала в постели и читала какой-то толстый роман. У нее на тумбочке всегда была кипа книг, без книжки она не засыпала.

— Напился? — спросила она.

Я повернулся и пошел вниз, на кухню. Усевшись в углу за стол, я взял с полки шариковую ручку, листок бумаги и начал вычислять: отцу Франка должны платить по марке каждый раз, как он кашлянет; в день он может кашлянуть тысячу раз, за месяц — умножаем на тридцать. Выходит, что ему недоплачивают. Чепуха, тысячу раз в день он не кашлянет, самое большее двести — триста. Тридцать пять лет подряд он за гроши ежедневно и ежечасно вдыхал породную пыль на восьмисотметровой глубине под землей, пока его легкие не забетонировались. Вот так людей постепенно доводят до смерти, а перед концом дают пенсию и в утешение говорят: он умер от профессионального заболевания. Брат Франка не пожелал взять отца к себе, опасаясь, что его трое детей через кашель заразятся от деда чахоткой, а потом позавидовал, что отцовская пенсия досталась Франку. Но Франку не хотелось, чтобы его в чем-нибудь упрекали. В тот же день, когда он забрал к себе отца, он открыл в сберегательной кассе счет, на который поступала отцовская пенсия. Брат Франка ничего не знал об этом счете.

Кухонные часы тикали громко и раздражали.

Вошла дочь — она еще не ложилась, — достала из холодильника бутылку пива и открыла ее.

— Пей, отец, только смотри не захлебнись, — сказала она смеясь. Ее смех выводил меня из терпения.

Клаудия уселась напротив, купальный халат ее распахнулся сверху, чуть приоткрыв белые груди. Я сидел и не верил своим глазам, что это моя дочь.

— Франк получил работу шофера в экспедиционной фирме. А почему у меня нет работы, Клаудия?.. Что я — дурак?.. Лентяй?..

— Я ведь тебе уже говорила, отец: за то, что ты оказался на улице, благодари свою партию...

— Она больше не моя партия, она меня выбросила... И хватит долбить одно и то же, легче от этого не станет.

— Конечно, «социки» выбрасывают каждого, у кого в голове есть хоть капелька ума... твои «социки»...

— Оставь в покое моих «социков»... За дом еще пятьдесят тысяч долгу, как разделаемся, не знаю... сколько я еще буду без... а на жалованье твоей матери... не знаю... До чего же все осточертело.

— Я вам сколько раз говорила, что мне дом не нужен, я не хочу жить привязанной к одному месту. Но вы с матерью вцепились в дом, будто вся жизнь от него зависит. Так будьте хоть честны: дом вы строили не для меня, а для себя.

— В восемнадцать лет все так рассуждают. А в тридцать будешь бога благодарить, что у тебя есть такая гарантия, как дом. И что значит, мы строили для себя? Ведь одно не исключает другого...

— Не беспокойся, отец, мать хорошо зарабатывает, государственных служащих увольнять нельзя, и государство не обанкротится, как твоя строительная фирма. Все отрегулировано в этой стране, все отлажено наилучшим образом.

Ее ирония на меня сейчас не действовала, как прежде, когда я иной раз рявкал на дочь.

— В газете я читал, что особенно велика безработица у музыкантов, они на первом месте. Ты еще не раздумала учиться музыке?

— Что ж мне, из-за этого переключаться на химию, что ли? Завтра на первом месте могут оказаться химики, все в этой стране отрегулировано, отец, то, чего нет у одних, есть у других. Ну а раз на первом месте музыканты, то не удивляйся, если депутаты скоро начнут искать в толковом словаре, что означает слово «культура»...

— Эх, дочка, было бы мне столько лет, сколько тебе, я бы все сделал по-другому.

— Ну и что бы ты по-другому сделал, отец? Может быть, женился на другой женщине и построил бы другой дом, может, стал бы не каменщиком, а слесарем, но у тебя все равно получилось бы то же самое...

— Не все выходит так, как хочется...

— Потому что твоя партия хочет от всего застраховаться. Ведь ни один «социк» не осмелится вырваться из этого порядка.

Клаудия опять начала «пристрелку», и продолжать разговор не имело смысла — дочь ненавидела «социков», как она называла членов моей партии.

Мы с женой были встревожены и разочарованы тем, что наша дочь так думала и говорила: все-таки мы старые социал-демократы, и даже факт моего исключения не заставил Хелен выйти из партии.

Клаудия постояла еще немного у двери, потом сказала, не глядя на меня:

— Да, отец, я знаю, что игра на пианино действует тебе на нервы. Но мне надо долбить, тут ничего не поделаешь, иначе я срежусь на экзаменах... Ну сходи хотя бы в пивнушку, пока я занимаюсь.

Я подумал: может, мне ходить не в пивнушку, а на биржу труда, сидеть там по восемь часов в день на длинной скамейке и ждать, как ждут сотни других? Откроется какая-нибудь дверь, и выкликнут мою фамилию. Служащий или служащая объявит мне: «Для вас есть работа, месячный заработок — пять тысяч марок». Устраивает ли это меня?.. Я и бровью не поведу, чтобы не выдать свою радость.

Я поднялся, голова кружилась. У Франка есть работа... Значит, пистолет ему больше не нужен...

Хелен еще не уснула. Она включила ночную лампу на тумбочке, когда я начал раздеваться.

— Не пей так много, — сказала она без укора.

— Вы бы хоть договорились насчет меня, в конце концов. Только что дочка сказала, чтобы я уматывал в кабак, когда она занимается. Будь спокойна, я не пропил ни пфеннига. Франк всех угощал, ему дали работу. Я ж всегда говорил: кто не работает, должен по крайней мере вволю пить.

— Опять себя жалеешь, хватит, не то совсем до ручки дойдешь. Думаешь, не знаю, что значит семь месяцев быть без работы, ты нам с Клаудией это каждый день даешь почувствовать...

— Самые длинные семь месяцев в моей жизни: ждешь, и конца не видно, какие уж тут нервы выдержат...

— Может, мне прощупать... насчет...

— Нет, Хелен, не хочу, чтобы жена оказывала мне протекцию, тем более у своих товарищей из СДНПГ...

— Которые были и твоими и по-прежнему ими остаются, Лотар, не обманывай себя.

— Были. Их уже распирает от самодовольства, хотя они всего лишь десять лет у власти.

— И кого же ты собираешься выбирать? — спросила она без особого интереса: — Католиков... или, может, коммунистов?

— Почему бы... собственно, почему бы и нет? Всякий раз что-нибудь новенькое.

— Ты не в своем уме, — вспылила она.

— А такой тип, как Бойерляйн, который обанкротился по заранее намеченному плану, заседал в муниципальном совете и в финансовом комитете. Наша, твоя партия, Хелен, всегда проявляла гениальность, когда надо было пустить козла в огород.

— Ты на все смотришь с личной точки зрения, — сердито сказала она и повернулась ко мне спиной.

— Ну и что? По-твоему, я должен рассматривать все теоретически, значит, эти семь месяцев не мои личные, а теоретические? То, что я в сорок пять лет безработный, — это теоретическая или личная проблема?

— Но, Лотар, ты же не можешь...

— Что я не могу, Хелен, что? Могу, даже вынужден мириться с грязной политикой. Все иное — очковтирательство.

Потом мы лежали рядом и больше не разговаривали, потом Хелен, отыскав под одеялом мою руку, тихо пожала ее, и я ответил ей пожатием, потом мы гладили друг друга, и все было как всегда.

* * *

— Северный поселок снесут, Лотар, точно, и знаешь, кто замешан в игре? Нет, Бойерляйн списан со счета, тут втесался наш дорогой Бальке, уж ему-то будет что вывозить на своих грузовиках. «Чем унывать, лучше Бальке позвать!» Кстати, он приходил ко мне.

— Кто, Бальке? — спросил я недоуменно.

— Он самый. Предлагал работенку — шофером. Я отказался. Да будь я еще безработным, все равно отказался бы. Может, он к тебе нагрянет?

— Но я же не имею права... водить грузовики. Как дела у отца, Франк?

— Габи его под колпаком держит, даже меня больше не пускает в комнату... Дожидается смерти, что ему еще делать... Медленное умирание... Лотар, я не представлял, что умирание может быть таким долгим.

Габи сидела на верхней ступеньке крыльца и сосала карамельку. Проследив за моим взглядом, Франк как бы между прочим заметил:

— Настоящая баррикада, раздается вширь не по дням, а по часам.

Потом он вернул мне пистолет.

Я побрел домой. Карман брюк оттягивала сталь, и это придавало мне необычайную силу. Когда я проходил мимо дома Баушульте, хозяин сделал мне знак, чтобы я подождал. Я нехотя остановился, Баушульте подошел к ограде и заявил без обиняков:

— Лотар, давай сюда пистолет.

— Пистолет? — переспросил я. — О чем ты говоришь?

— Старую лису не проведешь. Давай его сюда, не то беды не оберешься. Знаю, как это бывает — сначала играют, а потом стреляют.

Словно уступая силе, я отдал пистолет, не спрашивая, как он догадался, что у меня в кармане оружие.

— Может, заглянешь в теплицу? — спросил Баушульте.

— Нет, там у тебя нельзя курить, да и сыровато. В твоей теплице мне дышать нечем... И вообще, катись ты подальше.

Старуха Пфайфер буквально лежала на подоконнике, когда я пересекал улицу у ее дома.

— Господин Штайнгрубер! — крикнула она. — Бальке приехал, вон его машина, он ждет вас.

«Во все сует нос, стерва», — подумал я.

В дверях моего дома показался Бальке, его провожала Хелен. Заметив меня, она вернулась в прихожую. Бальке сиял, он сиял всегда, на кузовах его грузовиков была рекламная надпись: «Чем унывать, лучше Бальке позвать!»

— Для тебя есть работа! — воскликнул он и хлопнул меня по плечу. — Солнце опять светит! Ну как, может, поедем прямо сейчас?

— Не имею права водить грузовики, Бальке, ты же знаешь.

— Неважно, пойдешь на материальный склад или в диспетчерскую, а то и на своей машине отвезешь, кое-что найдется...

— Неохота, — прервал я его и, повернувшись, вошел в дом.

Вслед мне донеслось:

— Еще взвоешь, еще цемент жрать будешь! Подумай о том, что предлагаю. Шатаются без дела и еще привередничают. Значит, слишком еще хорошо живете.

В комнате Хелен спросила меня:

— Тебе холодно? Почему ты держишь руки в карманах?

Я поднялся и вышел. В коридоре встретил дочь.

— Что-нибудь ищешь, отец? — спросила она.

— С чего ты взяла?

— Ты все время смотришь на потолок.

— Да, ищу. И если хочешь знать, ищу время, которое мне осталось прожить.

— Ну-ну, тогда счастливых поисков, — насмешливо сказала Клаудия. Было видно, что она едва сдержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска.

В подвале я уселся у верстака на шатающийся стул, который уже давно собирался починить. Итак, это мой дом, ради которого я многим пожертвовал, пошел на такие лишения, какие нынче вряд ли поймут. И каков результат? У меня даже нет своей комнаты в собственном доме, нет ни единого уголка, где я мог бы затворить за собой дверь и побыть один. Только у дочери есть своя комната. А почему мы, в сущности, при строительстве не подумали о том, чтобы у каждого были свои четыре стены? Только подвал принадлежит мне одному, здесь я сам себе хозяин, здесь мой верстак, станок для резьбы и шкаф с инструментами, набитый массой вещей, скопившихся за десяток лет, и я точно знал, что они вряд ли мне когда-нибудь пригодятся. Интересно, что чувствуют богатые люди, которым ничего не надо, потому что у них все есть?

После смерти моей матери мы с Франком потратили целых два дня, чтобы освободить ее квартиру в небольшом шахтерском домике от имущества: вывозили старую мебель и всевозможный хлам, который мать складывала на чердаке, — от пустых банок до изъеденных молью половиков, колченогих стульев и треснутых ночных горшков. Неужели ей доставляло радость сознание, что это имущество там сохранится?

Даже турки, жившие в этом квартале, — мать воспринимала их как божью кару, — отказались взять вещи, которые мы с Франком предложили им, чтобы облегчить себе перевозку.

На улице сверкнула молния. И вслед за ней, фейерверком, последовало еще несколько разрядов.

Грома, однако, не было слышно.

Пойду-ка завтра по отделам кадров, надоело выслушивать пустую болтовню на бирже труда. Скажу: хотите — берите меня, не хотите — не надо. Я, правда, по специальности каменщик, но способен на любую работу. Если потребуется, могу и торты печь...

— Простудишься здесь, — послышался за спиной голос жены.

Я даже не шевельнулся на шатком стуле, только подумал: «Господи, ну куда скрыться от собственного семейства, где можно побыть одному?»

— Будет работа, Лотар, обязательно будет, — сказала она. — Мы с голоду не умираем, я еще на службе. Забот у нас нет, разве что ты их придумываешь. Пойдем, — она тронула меня за плечо, — сыграем в канасту[4].

Я запер дверь в подвал снаружи, со стороны сада. Из-за живой изгороди, разделявшей наши участки, выглянул сосед.

— Долго гроза собиралась, — сказал он. — Отбушует и уймется, завтра будет хорошая погода.

Наконец послышались первые раскаты грома. Далеко-далеко.

— Надо надеяться, — ответил я соседу, которого, сам не зная почему, недолюбливал.

Из дома донеслись звуки пианино. Хелен, ждавшая меня у дверей террасы, сказала:

— Она сейчас кончит.

— Ладно уж, Хелен. Что вы со мной как с тяжелобольным обращаетесь! Чему суждено быть, того не миновать. Все лучше, чем мы насильно заставляли бы ее играть.

Я перетасовал колоду и раздал карты. По пятнадцать каждому.

— Что говорил Франк? — спросила жена.

— Сама понимаешь что. Конечно, счастлив, что опять работает.

— А что хотел от тебя Бальке?

— Предложил работу, — ответил я неохотно. Ее вопросы мне надоели.

— Ну а ты?

— Отказался. Даже не поинтересовался, что за работа.

— Бог с ним. Найдешь и без Бальке. Наверняка найдешь.

— Ну чего зря болтать, Хелен? Который месяц уже говорим об этом и только обманываем себя. Мне сорок пять, я никому больше не нужен, мужчины в моем возрасте бодливы, они не все терпеливо сносят, они перечат. Знаешь, когда-то давно один старик подручный сказал мне: вот помыкаешься года два без работы и видишь — ты перестал существовать для окружающих, на тебя уже смотрят просто как на бродячую собаку. Он это на себе испытал — в двадцатые годы пять лет был безработным. Теперь его уж могильные черви сожрали. Самосвал подал назад и опрокинул бетономешалку, беднягу и придавило. Вообще-то не его смена была, он сверхурочно вкалывал, никак не мог досыта наработаться: те пять лет у него в печенку въелись, не мог их забыть...

За окнами погромыхивало. Мне пришла хорошая карта: три джокера, значит, выложу три канасты, может, и одна чистая выйдет.

— И еще он говорил, — продолжал я, — что в черные дни надо заранее позаботиться о светлых. Не наоборот. Сам-то он ничего не скопил. Не успели беднягу закопать, как его старуха вышла замуж, за нашего тогдашнего десятника, был такой тощий и длинный как жердь... Вот что я хотел тебе сказать, Хелен, прости уж, если скучно было слушать.

— Ничуть не скучно, с удовольствием слушаю, давай рассказывай, под это хорошо играется.

— Завтра отправлюсь в город, буду стучать во все двери, буду втираться, набиваться... Ждать, пока биржа труда что-нибудь выудит, бесполезно.

Говорить жене о том, что на самом деле замыслил, я не стал.

Три канасты у меня действительно вышли.

* * *

Грозовой дождь, ливший много часов накануне, превратил стройплощадку в болото. Я шлепал, увязая в грязи по щиколотку и балансируя на проложенных по территории толстых досках.

Прораб, которого я отыскал в уже возведенном под крышу, но не отделанном здании, выразил сожаление:

— Ничего тебе не могу обещать. Сам знаешь, какие времена. Вот так-то... сколько ты уже без?

— Скоро восемь, — ответил я.

— Просто несчастье, — вздохнул он, — таких людей, как ты, гоняют словно бездомных собак, а тут лентяй на лентяе, гроша ломаного не стоят. Начинают кладку делать — все вкривь и вкось идет... Значит, тебе еще пять месяцев, и дадут пособие по безработице, все же кое-что.

— Утешение слабое. Еще дадут ли. Жена зарабатывает. Она служащая. Все зависит от усмотрения начальства, а каково это усмотрение, никто не знает.

— Да, трагедия... Служащая, говоришь? Вот бы кем надо было стать. Хорошо зарабатывает? — спросил он не из праздного любопытства.

— Две тысячи на руки, — ответил я. Мне было неловко говорить о жалованье Хелен.

— Если попадешь к усердному чиновнику, который хочет спасти государство, то он, может, и отвалит тебе марок триста, чтобы хоть соблюсти рамки приличия. И тут ничего нельзя возразить, так как к пособию по безработице никакие претензии законом не предусмотрены, Да что я тебе рассказываю, сам не хуже меня знаешь.

— Проработав тридцать лет на строительстве, зависишь от милости чиновника, — сказал я с горечью, удивляясь самому себе, что вообще говорю такое прорабу.

— Это называется... социальным правовым государством, — отозвался он. — Награждают лодырей, лежебок, всяких паразитов, которые боятся работы как чумы.

Прораб вдруг с интересом, не церемонясь, оглядел меня с головы до пят, будто сейчас только впервые увидел. По-дружески положив мне руку на плечо, он заявил:

— Все эти законы надо отменить, они служат только лодырям да иностранцам с их выводками, а тот, кто что-то умеет делать, ходит без работы... Если хочешь знать, с каким удовольствием я вытурил бы отсюда кое-кого... но закон, закон... Как твоя фамилия?.. Ах да, Штайнгрубер.

Спустившись по лестнице, мы вышли на свежий воздух.

— Я пробился своим горбом, без помощи законов. Эти всякие социальные законы только для лентяев и неумех, тому, кто умеет работать, никаких законов не нужно, ему требуются лишь место, крепкие руки да верный глаз... Нынче ведь ни один не может работать без ватерпаса, они бы с превеликим удовольствием поставили на кладку компьютер вместо каменщиков... Ну и времена пошли... Вот так-то.

Я придержал его за рукав и спросил уныло:

— В общем, заходить еще раз нет смысла?

— Почему же, заходи хоть каждый день, у тебя ведь времени хватает... но в данный момент увы... Вот закончим этот жилой комплекс, и если до тех пор не получим новый заказ, то придется людей увольнять. Так дерьмово еще никогда не было, скажу я тебе... Семь месяцев, ужас, да ты, глядишь, скоро разучишься и мастерок держать?

— Не разучусь... Ну что ж, попытаюсь где-нибудь еще.

— Желаю удачи! — сказал он мне вслед.

Уходя, я слышал, как он заорал кому-то:

— Эй, тебя что, там для украшения поставили? Давай, давай, шевелись, не то продам вместо рождественской елки!

На улице я соскреб с сапог грязь и глину и, прислонившись к машине, стал внимательно разглядывать стройку. Прежде мне бы и в голову не пришло заниматься такими наблюдениями: ну к чему мне было смотреть на то, что делает, скажем, кровельщик, меня интересовало только, доставили ли материал: кирпич, песок, гравий, цемент. Здесь возводили четырехквартирные дома, здесь работали машины, здесь клали стены, ставили опалубку, бетонировали, штукатурили, три дома были уже покрыты черепицей. Я не мог наглядеться на эту кипучую деятельность. Из земли что-то вырастало, и я с радостью видел, как картина менялась на глазах буквально за считанные минуты. В этом росте чувствовалась сила, льющийся пот. В носу приятно щекотало от запаха свежегашеной извести. Еще семь месяцев назад я во всем этом принимал участие и, смывая после работы грязь, проклинал цемент и известку, разъедавшие кожу. Я сетовал по поводу растрескавшейся кожи на руках и радовался своему саду, игре дочери на пианино и хлопотам жены. Я мог часами возиться в саду, любуясь всем, что построил и вырастил своими руками; правда, товарищи со стройки помогли мне при каменной кладке и плотницких работах; но я самостоятельно сделал террасу, поставил забор и посадил фруктовые деревья. Дома и в саду всегда находилось дело. Времени не хватало, я экономил его за счет сна и досуга, а вот теперь восполняю то, на чем в свое время экономил... После того как дом и сад были готовы, я иногда полеживал в шезлонге и читал книгу, которую приносила жена. Она и теперь регулярно снабжает меня книгами. Но теперь я неохотно иду домой. Все реже прикасаюсь к книгам, про себя ругаюсь, когда дочь играет на пианино, и сорняки в саду больше меня не тревожат. То, что прежде волновало, стало теперь безразличным, то, что злило, вызывает лишь смех. Недели три назад жена обратила мое внимание на прохудившееся место в водосточном желобе, меня же это ничуть не тронуло: из окна кухни я спокойно взирал, как сквозь трещину в желобе тонкая струйка воды брызжет на стену, и даже не удивился собственным словам: «Надо позвать жестянщика».

«С каких это пор мы должны вызывать домой мастерового, — удивилась Хелен. — А ты на что?»

Жена оставила мне машину, условившись, что я вечером заеду за ней в библиотеку.

Со стройки я поехал по рурской автостраде в Бохум на фирму, занимавшуюся подземными сооружениями. В одном объявлении я прочитал, что этой фирме требуются рабочие на железобетонные работы и дорожное строительство; ни в том, ни в другом деле я не был специалистом, но тридцать лет работы на стройке научат во всем разбираться. Если понадобится, могу дать фору даже плотникам. Ведь за многие годы то кому-то подсобишь, то присмотришься, как это делают другие, так и учишься.

— Шеф несколько минут назад уехал, — промямлила в приемной девушка, занимаясь маникюром. — Это ошибка, вас неверно информировали, — добавила она равнодушно, — я ничего не знаю.

— Но я же сам вчера читал в газете.

— Надо было приехать к шести утра. В четверть седьмото десять вакантных мест уже были распределены. — Она даже не взглянула на меня, продолжая сосредоточенно орудовать пилкой. Очевидно, ей приходилось не раз повторять это в течение дня.

В нерешительности я стоял перед письменным столом и смотрел сверху вниз на нее, как она увлеченно подпиливала ноготки, придавая им форму заостренных овалов. В сущности, ее пребывание здесь было излишне, с таким же успехом вместо нее мог бы отвечать голос, записанный на магнитофонную ленту. Мне вдруг захотелось похлопать девицу по пальцам.

— Что еще? — спросила она, прервав маникюр, и удивленно посмотрела на меня, словно только что заметила мое присутствие.

Ее выразительное детское лицо красноречиво поморщилось, она поджала губы и положила пилку возле дырокола.

— Скажите, а вы не боитесь, что вас тоже когда-нибудь могут уволить? — спросил я, с трудом подбирая слова.

Ее карие глаза округлились. Поднявшись, она посмотрела на меня в упор:

— А вам какое дело? Уходите, я вас не вызывала, работы для вас нет... а если б и была, то я уж подкинула бы ее моему брату. Через две недели он кончает училище, а рабочего места нет... Ну чего вы стоите?

«Дал промашку, — подумал я. — Не так уж она глупа, оказывается».

— Ладно, все в порядке, — сказал я примирительно и вышел из конторы. Я почти ощущал спиной буравящий взгляд девушки.

В семь я забрал жену из библиотеки, помещавшейся в старом, построенном из песчаника здании. До самого дома мы не произнесли ни слова.

Клаудия подала на стол обед: гороховый суп с грудинкой и копченые колбаски. Суп я сварил еще вчера. Дочери осталось лишь разогреть его и колбаски — всего и дела-то.

Потом, конечно, последовал все тот же вопрос:

— Ну как... что-нибудь нашел?

Как меня оскорблял этот вопрос! За семь месяцев он превратился в избитую фразу, в нем не чувствовалось больше ни интереса, ни участия, ни беспокойства. Мне казалось, что я лишний. Я стал прислугой в своем собственном доме, меня терпели, не хватало только сделать отдельный вход для меня и поставить старую койку на чердаке.

— Был на одной стройке — ничего, ездил и в Бохум — тоже ничего, поздно явился.

— Значит, потерянный день, — безучастно заметила дочь.

— Ни один день не бывает потерянным, — возразила жена, читая газету. — Всегда что-то приобретаешь.

— Ты права, Хелен. Каждый день я приобретаю либо опыт, либо разочарование. Но от этого богатства я могу спокойно отказаться.

Мое возражение тоже было избитой фразой, которой мы обменивались между собой на бирже труда, когда приходилось долго ждать, пока какой-нибудь чиновник пригласит очередного безработного в комнату; мы разыгрывали из себя королей, миллиардеров, кинозвезд, изобретателей, которые явились сюда просто для развлечения, потому что не знали, как убить время, — мы богачи, которым ничего не надо, ибо у нас все есть.

— Не отказывайся от помощи, Лотар, — сказала жена, продолжая читать газету.

— Помощи? От кого? От твоей партии, в которой я состоял двадцать пять лет и которая меня выкинула только за то, что я участвовал в демонстрации вместе с коммунистами против повышения цен на городском транспорте, делал доброе дело, за то, что уселся вместе с другими на трамвайные пути, за то...

— Тебя выгнали не за это, а за то... — Жена отложила газету.

— За то, что я на собрании открыто сказал, что коммунисты правы... нельзя утверждать, будто это ошибочно только потому, что так заявляют коммунисты, — вот против чего я возражал... Ведь как получается: стоит в этой стране коммунистам заявить, что дважды два — четыре, и наши партии тут же распорядятся печатать новую таблицу умножения...

— Будь же благоразумным, Лотар, — резко перебила меня жена. — Назови, пожалуйста, хоть одну партию, где все бы шло как по маслу.

— Благоразумным? При чем тут это? Мне нужна работа, я не хочу в сорок пять лет отправляться на свалку, где всякий может окатить меня помоями!

— Ты еще не утиль, — вставила дочь.

— Очень остроумно, — заметил я.

— Я сегодня говорила с одним человеком из муниципалитета. Ты мог бы устроиться в городское транспортное хозяйство. Или в городское садоводство, дай лишь согласие...

— С транспортом не выйдет, Хелен, ты же знаешь, у меня водительские права третьего класса...

— Франк получил права второго класса всего лишь два года назад; ты еще не стар, ты хороший водитель, для тебя же это пустяк, ну заплатим за курсы, не обеднеем.

— И все? — Я с любопытством посмотрел на жену. — Хелен, ведь если ты через своих знакомых достаешь мне работу, значит, ее отбирают у кого-то другого, кому она полагается по праву... Или, может, я ошибаюсь? Тогда объясни мне толком: для меня там устраивают что-нибудь дополнительное или я тебя неправильно понял?

— Господи, как ты можешь так рассуждать! — воскликнула жена.

— Иначе не умею.

— «Cosi fan tutte», — изрекла дочь.

— Что это такое? — спросил я.

— Название оперы Моцарта по-итальянски. В переводе: «Так поступают все».

— Это хорошо! — воскликнул я. — Надо запомнить. Красиво звучит: кози фан тутте!

— Лотар, ну подумай, ведь так, как ты рассуждаешь, ни один разумный человек не...

— В сожалению, Хелен, к сожалению.

— Ну раз так, то можешь уже сейчас быть уверенным в том, что до конца жизни будешь торчать без дела и ждать по крайней мере до пенсии.

— Ага, значит, я бездельничаю! — крикнул я и вскочил на ноги. — А почему? Да потому, что из-за политики твоих партийных друзей я вполне законно вылетел на улицу через парадный ход, а теперь те же твои друзья собираются затащить меня обратно через черный. Зачем? Чтобы я опять стал членом их партии. Я вернусь, а они потом скажут: вот видите, мы вовсе не такие жестокие, тем, кто осознал свою ошибку, мы всегда готовы протянуть руку и заключить их в объятия...

— Не ори, ты не на стройплощадке! — истерически закричала Хелен.

— В моем доме, чтоб ты знала, я могу орать, сколько мне угодно...

— В нашем доме, — спокойно возразила Хелен.

Именно спокойствие, с которым она произнесла эту истину, поразило меня.

— Извини, — сказал я и вышел из кухни.

За дверью я услышал, как Клаудия сказала:

— Ты не должна была так говорить, мам, знаешь, как отец чувствителен в этом вопросе, ведь дом — его больное место.

— А о моем больном месте никто не заботится, меня можно ни во что не ставить... Вымой посуду, мне еще надо поработать, сроки поджимают.

В подвале мне вдруг пришла в голову дурацкая мысль, и я невольно рассмеялся: я представил себе, как повела бы себя Габи, если бы ей попали две пули в зад, да она бы, наверно, их и не заметила, в лучшем случае почесалась.

* * *

— У вас теперь много времени, господин Штайнгрубер, — обратился ко мне сосед из-за кустов, — и сколько это уже продолжается...

Я ему не ответил. Я сидел на террасе и читал книгу. В эти последние дни апреля приятно потеплело.

Хелен принесла из библиотеки толстенный том воспоминаний Шпеера, она считала, что мне необходимо прочитать эту книгу.

Всевозможные люди пишут книги, которые они называют «Воспоминания»; генералы, министры, промышленники, архитекторы, боже мой, чего они только не говорят, какие только мелочи не раздувают, уверяя, что именно от них, авторов мемуаров, зависела мировая история; и ни в одних прочитанных мною до сих пор «Воспоминаниях» не было сказано, кто на самом деле творил историю. Воспоминания этих персон меня порой забавляют: каким же надо быть тщеславным глупцом, как надо презирать людей, чтобы утверждать подобное.

Почему мы, рабочие, не пишем своих воспоминаний, разве нам нечего сказать, разве мы не совершили ничего великого, разве наши будни столь серы и незначительны, что мы считаем за лучшее молчать? Неужели мы предпочитаем покоряться судьбе, которую нам заранее планируют другие, в чьих воспоминаниях мы фигурируем лишь в качестве примечаний? Неужели наша жизнь с самого начала — подчинение?

Покорность не порождает героев.

Но разве мы тоже не изменяли мир?

Если бы я когда-нибудь начал писать свои воспоминания, о чем мог бы рассказать? О своих поражениях, о своих желаниях и мечтах; я же не совершил никаких подвигов, ничего не изобрел и никого не затравил насмерть. Я не выбрасывал рабочих на улицу, всего лишь сновал из дома на стройку и со стройки домой — вот и вся моя жизнь. Я никогда не был в Монте-Карло, никогда не совершал сафари в Африке, мы лишь однажды слетали на три недели на Мальорку, когда дочке исполнилось десять лет. Экономя каждый грош, мы вкладывали все в наш дом. Среди товарищей по работе я выглядел каким-то особенным только оттого, что у моей жены была не обычная для них профессия — ведь они не знали, что им делать с книгами; они не представляли себе, что можно жить в книге и среди книг, что книги пробуждают мечты и желания, что книги могут стать второй жизнью.

Я строил дома и для богачей, и для тех, кто был убежден, что, как только приобретет дом, сразу же станет независимым. По случаю окончания строительства иные застройщики выставляли нам два ящика пива и бутылку водки. Я строил дома для чиновников, служащих и рабочих; они робко являлись на стройплощадку, чтобы проверить, насколько уже выросла их независимость. Случалось, иной заказчик, кое-что смысливший в строительном деле, проверял правильность состава раствора или бетона. Редко кто жаловался десятнику: никто не желал ссориться, всем хотелось, чтобы дом был готов как можно скорее.

Свой дом я строил сам, каждый день — зимой и летом, в воскресенья и будни; в общей сложности я работал по шестнадцать часов в день, каждую неделю, каждый месяц, и так — три года подряд.

Кого заинтересует, если я расскажу об этом в своих воспоминаниях? Я никогда не был на Гавайских островах, довольствуясь фотоальбомами, книги были тем единственным, что доставалось мне даром.

Я мало чего добился и не сделал никакой карьеры. Но все же я построил дом, разбил сад, а это кое-что значит.

Может, нам следовало переселиться в Америку, там каждый год сотни тысяч людей в домиках на колесах странствуют по континенту с одного места работы на другое. Что стоит у них в паспортах в пункте «место жительства»? «Переменное» или, может, «нигде»? Что такое побеждать, мне неведомо...

Я стою на берегу широкой реки и смотрю на другой берег. Там, за кустами жасмина и гортензий, я вижу жизнь, о которой грежу. Но перебраться туда не моту, потому что ни плавать, ни летать не умею, а покорность лишила меня сил.

Надо бы навести мост. Но те, на другом берегу, не заинтересованы в том, чтобы мы проникли к ним. Навести мост можем только мы, но мы сидим и ждем...

Я просыпаюсь в поту. Солнце печет лицо. В глазах все двоится. Голова тяжелая. Дымовая труба моего дома качается в радужном мареве.

— На солнце вредно спать, — слышится чей-то голос.

Темное пятно на газоне — оказывается, человек. Смотреть еще больно, я привстаю и заслоняю глаза ладонью, пока марево не исчезает.

Затем, поднявшись, иду к темному пятну.

Мне этот человек никогда не нравился. Когда я, разглядев Бальке, повернул обратно к дому, он сказал:

— Слушай, Лотар, я опять пришел. Для тебя есть работа. Хорошая.

— У двери дома — звонок для посетителей, в том числе и для тебя. Я не люблю, когда с улицы лезут ко мне в сад через кусты. Понятно, Бальке?

— Я звонил раз двадцать. Но ты не слышал. Я подумал, наверно, в саду, спишь. Так оно и оказалось. А где тебе еще быть, время у тебя есть, а на своем клочке земли ты хозяин...

— Бальке, сбавь обороты. Раз я ничего не хочу слышать, считай, что меня нет. Понял, Бальке?.. Какая там у тебя работа? Наверняка нечестная, насколько я тебя знаю.

— Штайнгрубер, ну зачем же так сразу, ты сначала выслушай, прежде чем что-то мне приписывать.

Как всегда, Бальке был одет по последней моде: всегда на одну краску моднее, на один тон громче, на один поклон вежливее, и всегда на одну марку щедрее по отношению к своим работягам.

— А почему ты обращаешься ко мне? — спросил я, избегая смотреть ему в глаза.

— Странные ты вопросы задаешь. Кто на Мариенкефервег без работы? Кроме тебя, никого не знаю. Вот я и подумал...

— Схожу-ка к Штайнгруберу, — перебил я его. — Ну так что это за работа? Надолго, почем? Что за работа, Бальке, чего ты вдруг замялся?

— Знаешь, Лотар, вот это я всегда в тебе ценил: сразу ухватить суть. С такими, как ты, можно дела делать.

Я наконец поднял глаза и стал его разглядывать. Улыбаясь, он стоял передо мной — элегантный, предупредительный, ну просто сама любезность, на нем была шелковая рубашка с черно-желтым рисунком: желтые кольца цеплялись за черные. Я знал, что он считает себя меценатом городского спортивного клуба и любит фотографироваться в позе покровителя среди длинноногих прыгуний и бегуний, хотя всем известно, что он не разбирается ни в футболе, ни в легкой атлетике. Как-то раз, увидев его фото в спортивной газетной рубрике, Хелен сказала: «Да брось ты волноваться из-за этого Бальке, ему выгодно — ведь его пожертвования, как рекламные расходы, не подлежат налогообложению».

Когда года три назад Бальке к тому же еще выбрали «королем стрелков» нашего района, он раскошелился на несколько тысчонок. Перед праздничным шатром зажарили на вертеле бычка и десяток молочных поросят. «Королевой стрелков» он избрал девицу лет двадцати, и злые языки утверждали, что она легла в постель к Бальке еще в шестнадцатилетнем возрасте.

— Ну и вопросики ты задаешь, Штайнгрубер. Радуйся, что я опять пришел. Чем унывать, лучше Бальке позвать!

— Вот что, Бальке: если Штайнгрубер, то лучше уж господин Штайнгрубер или просто Лотар, чтобы с самого начала не было недоразумений. Я не люблю твоих шуточек, мы достаточно давно знаем друг друга.

— Достаточно давно, но недостаточно хорошо, Штайнгрубер. Теперь это изменится: будешь занят всего дважды в неделю, за каждый раз получишь по пятьдесят марок...

— Выходит, сотня в неделю, четыреста в месяц... А что я должен делать за такое княжеское вознаграждение?

— Значит, согласен. Так вот: каждую среду и каждый четверг будешь ездить в Кёльн. Адреса я тебе сообщаю накануне по телефону. Там забираешь пакеты и маленькие ящики — когда один, когда несколько, как придется. Привозить их ко мне домой или в контору не надо, пусть лежат у тебя в гараже, пока я не позвоню и не скажу, куда их доставить. Ездить будешь не на машине фирмы, а на своей собственной, за километраж получишь дополнительно. В случае аварии, поломки и т. п. ремонт за мой счет...

— Погоди, Бальке, — прервал я его, — мне не успеть за тобой. Прежде всего растолкуй, что я должен перевозить.

— Чтобы все было ясно, Штайнгрубер: за вопросы тебе не платят, и еще: это твой побочный заработок, в платежных ведомостях у меня ты не будешь значиться. Бирже труда об этом приработке тоже знать не обязательно, а то они тебе, чего доброго, еще срежут пособие, знаю я эту братию. Легкая работенка, Лотар, истинное удовольствие, словом, прогулка на Рейн, только одни ездят в конце недели, а ты поедешь в середине.

Я все время не сводил глаз с его рубашки, уставившись на желтые и черные кольца.

Бальке — единственный, кто после семи месяцев предложил мне работу, и это было даже приятно, хотя я догадывался, что дело нечистое. Но у Бальке все было нечисто.

Четыреста марок в месяц — прибавка соблазнительная. Кроме того, это даст какое-то разнообразие, прекратится вечное ожидание. Когда страдаешь от жажды, пьешь, что дают, не спрашивая, вода это или вино. Я хотел было уже сказать «Да»: отказываться от приработка было бы глупо — и тем не менее колебался, зная, что у Бальке плохая репутация, хуже некуда. За многие годы я сам убедился в этом: строительные подрядчики прибегали к услугам транспортной конторы Бальке лишь в крайнем случае, так как он нередко завышал после доставки груза заранее обусловленные цены или же поставленные им материалы не соответствовали требуемому качеству. Если протестовали, Бальке предлагал подать на него в суд. Но никто еще не отважился с ним судиться, опасаясь немалых расходов, к тому же каждый из них в свое время провернул вместе с Бальке какое-нибудь темное дельце. Только Бальке был способен за ночь достать для стройки невозможное. Когда прорабы и десятники рвали на себе волосы оттого, что поджимали сроки сдачи, являлся Балькеи кричал им: «Ребятки, чем унывать, лучше Бальке позвать!»

Мне было противно смотреть на это улыбающееся лицо, даже кулаки невольно сжались, но тут на террасу вышла Хелен.

— Чего еще ждешь, — сказал я ему. — До среды!

— Что я говорил? Я же знал, Штайнгрубер, что у тебя есть голова на плечах. Позвоню во вторник вечером или в среду утром, и имей в виду, мне не хотелось бы объяснять тебе все дважды.

Уходя, Бальке увидел Хелен, но не поздоровался с ней, сделав вид, будто не заметил ее. Он удалился тем же путем, каким и пришел: через кусты, отгораживающие сад от улицы.

— Чего это он опять заявился? — спросила жена.

— Предложил работу. Два дня в неделю.

— И ты согласился? Вчера же...

— Вчера было вчера, — возразил я.

Я чувствовал, что Хелен настроена подозрительно. К Бальке она относилась еще хуже, чем я, просто терпеть его не могла.

— А что это за работа? — нетерпеливо спросила она.

— Два рейса в неделю, по средам и четвергам. В эти дни тебе придется ездить на службу трамваем, машина нужна мне.

Я прислонился к столбу террасы, дерево еще сильно отдавало карболкой, которой я пропитал его несколько недель назад.

— Скажи, какая славная работенка, — иронизировала жена, и меня это задевало. — Но, конечно, если ты находишь, что так полагается, если считаешь нормальным, что у транспортной конторы нет свободной машины для этих перевозок и она нанимает частную машину... Клаудии нет?

— Пошла с друзьями в кино. Вернется поздно, ее проводят домой.

— Со следующей недели ты мог бы начать работать в городском садоводстве, я уже договорилась. Жаль, — сказала Хелен разочарованно.

— Да, жаль, — ответил я.

Надо было бы сказать ей кое-что еще, но не хотелось опять ссориться. Мне была противна закулисная возня ее «товарищей», их игра в «кошки-мышки», да и не мое это дело — садоводство. Я каменщик, зачем мне возиться с рассадой и саженцами. Ведь там я опять встретил бы «товарищей», которые этой работой обязаны тем же «товарищам». Из благодарности они и вступили в партию. Если хорошенько подумать, то выходит, что рабочие и служащие управления городского садоводства не что иное как члены, так сказать, «партии благодарности». Но в эту «партию» я никогда не вступлю.

Настроение за ужином было подавленное, я никак не мог придумать, о чем говорить, пока не вспомнил, что Клаудия недавно сказала о выпускном вечере в их школе, на который приглашены учителя и родители.

— Ты пойдешь? — спросил я жену.

— Мы пойдем, — ответила она решительно. — Не могу же я идти одна, мне будет обидно, а дочке — тем более.

— Что мне надеть? И вообще, как там все это, я же никогда не бывал на таких праздниках.

— Свой выходной костюм, что же еще! И пожалуйста, как следует побрейся. Первый танец ты должен танцевать с Клаудией — таков обычай.

— Не бойся, Хелен, буду придерживаться обычая, буду.

* * *

Дом напротив, где жила старуха Пфайфер, построили еще в тридцатых годах; тогда это был второй дом у проселочной дороги, с земельным участком площадью три тысячи квадратных метров; четверо детей Пфайфер разъехались и не очень-то беспокоились о матери — во всяком случае, в последние годы мы не видели, чтобы кто-нибудь из них навещал ее. Старуха одна обитала в восьми комнатах просторного дома, целыми днями торчала в окне, наблюдая, что делается на улице. Она была знакома со всей округой. Кто не знал, что ей восемьдесят четыре года, давал ей от силы шестьдесят пять; но так моложаво она выглядела, только когда носила зубные протезы, а это она делала редко.

Двадцать лет назад умер ее муж. От сердечной недостаточности, как написал в свидетельстве о смерти врач; но в нашем поселке упорно держался слух, будто она его медленно отравляла. От мужа она унаследовала дом без долгов, хорошую пенсию плюс страховой полис, а на банковском счете такую сумму, о которой ходили самые невероятные толки. После смерти мужа — он был доверенным лицом фирмы, изготовлявшей металлоконструкции, — все думали, что уж теперь Пфайферша будет вести жизнь веселой вдовы, отправится путешествовать и тратить деньги, ибо покойный был, что называется, прирожденным брюзгой. С утра до вечера он ходил с кислой миной и брюзжал на всех и вся.

Однако Пфайферша, едва успев овдоветь, заняла в своем доме круговую оборону. Уже двадцать лет она не показывалась на улице, выходила только в палисадник или в обширный сад позади дома, где ее никто не мог видеть. Она явно избегала яркого дневного света.

В первое время после смерти мужа она еще сама ходила за покупками, но в последние годы эту обязанность взяла на себя Клаудия; дважды в неделю югославка-уборщица прибиралась в комнатах и раз в месяц мыла многочисленные окна. Молоко, хлеб, сыр и яйца старуха покупала у торговцев-разносчиков, которые доставляли ей продукты к двери или в окно кухни и принимали оттуда же очередной заказ.

Часами она торчит в окне, здороваясь с соседями и прохожими; местная ребятня издевается над ней, дразнит «ведьмой». Уже три года я кошу траву у нее в саду и делаю самый необходимый ремонт в доме. В уплату она предоставляет нам право собирать урожай с ее фруктовых деревьев.

Фруктов оказалось многовато, и я в конце концов уговорил ее, чтобы она разрешила собирать их и другим ближайшим соседям — нам всего было не съесть, сама же хозяйка плодами почти не пользовалась, и было бы жаль, если б они гнили.

Может, Пфайферша оставит нам дом в наследство, пошутила как-то Клаудия, ведь мы годами работаем на нее. Однако ее смерти дожидались четверо детей и двенадцать внуков. Я не расспрашивал старуху о ее родственниках и финансовых делах; иногда она сама рассказывала мне о своих детях и внуках, и я постепенно составил себе кое-какое представление о них. Но стоило ей заметить, что вопросы целенаправленны, она сразу же умолкала или оставляла собеседника. Хелен не переваривала Пфайфер и однажды, разозлившись на нее, сказала: «Старуха будет жить вечно, скупость не даст ей умереть. А ты косишь ей газон за фрукты, которых никто у нас покупать не хочет. Никудышная сделка. А сама она как сыр в масле катается. Позор».

Воскресным полднем я возвращался домой из пивнушки. Пфайферша, торчавшая в кухонном окне, подозвала меня. Когда она без протезов, я всякий раз пугаюсь ее беззубого рта.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовался я.

Сильно высунувшись из окна, она спросила:

— Помирает? Я знаю, он скоро умрет.

— Кто, фрау Пфайфер?

— Как кто! Эберхард. — Она осклабилась, и ее губы исчезли в слюнявой впадине.

— Я не видел его больше месяца, — ответил я сухо: злобный тон старухи разозлил меня.

— Но Франк сказал мне, что дело идет к концу. Я его переживу, Эберхардика... В подвале вода. Вы не взглянете, откуда течет? Может, какая труба лопнула? Да, пора бы уже сменить все трубы, но во сколько это обойдется... а потом грязь... слесаря никогда не вытирают ноги.

Идти к ней мне не хотелось, я был слегка выпивши, опаздывать к обеду тоже не хотел, а после обеда собирался соснуть.

— Не обижайтесь, фрау Пфайфер, но сегодня у меня нет времени, после обеда мы уедем. Вот завтра утром буду косить у вас и посмотрю, в чем дело.

Когда я повернулся, чтобы уйти, она задала новый вопрос:

— А чего надо Бальке?

От этой ведьмы ничего не ускользнет, она сидит словно паук в паутине и видит все, что происходит вокруг, — глаза у нее еще зоркие, газету она читает без очков и за километр может разглядеть мышь.

Мы решили уговорить Пфайфершу купить телевизор и позвали ее в гости. Было это вскоре после того, как мы сюда переехали, и Хелен считала, что соседей надо обязательно приглашать, чтобы сосуществование было сносным. Старуха посидела тогда часок у экрана, поднялась и, не сказав ни слова, ушла. С тех пор она больше ни разу не заходила к нам.

— Сторонитесь Бальке, его отец был пьяницей и распутником, я его знала, очень хорошо знала. Не верьте ему, он носит двухцветные ботинки... ни один порядочный человек не наденет таких. Поверьте старой женщине, Бальке нельзя доверить даже гнилую картошку, он тут же продаст ее как тыкву или дыню.

Она закрыла окно и удалилась.

— Чего надо Пфайферше? — раздраженно спросила жена, когда я вошел в кухню. — Пора бы и тебе потребовать с нее почасовую оплату — югославке ведь она платит, не даром же та убирает.

— У нее в подвале натекло, — объяснил я, — в конце концов...

— В конце концов, она может вызвать водопроводчика. Куда ей девать деньги? Возьмет с собой на небо? Все равно она в ад попадет, а там деньги сгорят.

Я взял со стола письмо, которое дочка оставила для нас. Его прислали из высшего музыкального училища в Кёльне. В ближайшую среду Клаудии надлежало явиться на вступительный экзамен.

— Я захвачу ее с собой, мне же все равно в Кёльн ехать.

Жена дегустировала салат на подставном столике. Они с дочкой могли питаться исключительно салатом да кислым молоком, а с мяса удаляли малейший кусочек жира.

— Ты мне так и не сказал, что будешь делать для Бальке. Может, это тайна?

— Выглядит малость таинственно, это верно, — ответил я, — но, возможно, он всего лишь хочет обдурить налогового инспектора, может, мои рейсы не проходят у него по бухгалтерским книгам.

— Это на Бальке похоже... ну, тебе-то безразлично.

— А что ты имеешь против, Хелен? Ведь обдуривать налоговых инспекторов стало нынче всенародным спортом... как теннис.

— Хорошо, что ты прихватишь Клаудию... эта среда у нее уже в печенке сидит... бедный ребенок, к чему эти нелепые экзамены?

— Бывает кое-что и похуже экзаменов, — возразил я.

— Да, но не для восемнадцатилетней девушки, как ты сам понимаешь, тебе ведь тоже было восемнадцать...

Хелен поджарила шницели из маринованного мяса и подала их с салатом. Было вкусно. Она хорошо готовила, когда не спешила, но в последнее время у нее получалось это все реже и реже.

— Конечно, бывает хуже, — продолжала она, — но ведь у девушки жизнь только начинается... Вкусно? — Жена задорно посмотрела на меня.

— Тебе надо было стать поварихой, Хелен: ведь есть люди никогда не прекратят.

— А тебе трактирщиком, — засмеялась она, — пьянствовать всегда будут... Господи, Лотар, хотела бы я разок увидеть тебя за стойкой, а не перед ней — ты был бы, наверно, лучшим клиентом у самого себя. Верно?

Она была задорная, веселая. Когда жена в таком настроении, она становится прежней молодой Хелен.

Я вдруг вспомнил, как впервые встретил ее, юную, восемнадцатилетнюю, в книжном магазине, где она работала. Я спросил учебник по статике — в то время я всерьез намеревался поступить в техникум, хотелось быть чем-то больше, нежели каменщиком.

Так вот началось. И так вот я приохотился к чтению. Ходить в магазин и каждый раз покупать специальную литературу я не мог, поэтому ограничивался дешевыми книжками карманного формата, которые подбирала для меня Хелен.

«Я еще не достаточно знаю ваш умственный кругозор, — съязвила она как-то, сунула мне книгу и пригласила к кассе. — С вас две марки восемьдесят».

Первое время я ходил в книжный магазин из-за нее, потом мне понравилось читать после работы в постели. Каждая книга давала повод встретиться с Хелен.

Однажды я дождался ее по окончании работы в нише какого-то учреждения напротив книжного магазина и отвез домой в своем дребезжащем «фольксвагене». Она жила с родителями. Выйдя из машины, Хелен сказала: «Ты несносный человек». Она обняла меня, поцеловала и побежала в подъезд. По дороге у нее соскочила туфля, я захохотал, Хелен подняла туфлю и швырнула ее в меня. Это было все. С того времени мне больше не надо было искать повода, чтобы навещать ее в магазине, но книги я продолжал покупать.

С техникумом у меня ничего не получилось, я даже не вышел в десятники, иногда меня назначали бригадиром, иногда старшим рабочим. «Иногда» бывало довольно редко. Теперь я безработный и пытаюсь сопротивляться времени. А это очень трудно.

Мне хочется погрузиться в раздумье, помечтать, уснуть и во сне разобраться со своими мечтами. Мне не хочется думать о том, что было, а лишь о том, что будет. Мне хочется стать животным, которое живет только в настоящем и у которого нет ни прошлого, ни будущего. Животное живет мгновением, мне хочется видеть над собой небо, чтобы оно рассыпало звезды ко мне в сад, а я их подобрал бы и украсил дом...

Дочь с заплаканными глазами вбежала в кухню и в изнеможении упала на стул.

— Сузи провалилась! — сообщила она плача.

— Сузи? — испуганно воскликнула Хелен.

— Да, — кивнула Клаудия.

Мне объяснили, что Сузи была первой по музыке, что однажды в школе из-за нее даже разразился грандиозный скандал. Ее обвиняли в том, что она принимает наркотики и к тому же совращает других одноклассниц. Но это осталось только подозрением, доказать ничего не смогли, а поскольку она хорошо училась и ее отец был влиятельным депутатом городского совета, историю замяли.

— Она играет лучше меня и в теории сильнее, — сказала Клаудия. — Уж если она провалилась, что будет со мной: я же слабее ее, она свободно играет с листа.

Клаудия машинально крошила кусок хлеба, роняя крошки на пол. Хелен видела это, но ничего не говорила. Вообще-то она приходила в ярость, когда баловались с хлебом.

От отчаяния лицо дочери отвердело и напоминало лицо матери Хелен — грубое, мужское, похожее на шершавый куб.

Кухонные часы, которые должны были идти едва слышно до конца наших дней, тикали громко и раздражающе.

— Клаудия, брось хныкать. Ты должна быть твердо уверенной, что сдашь экзамен, и ты его сдашь. Я не сомневаюсь, я знаю, что ты его одолеешь!

— Мама, — сказала дочь плача, — если я провалюсь, что мне тогда делать? Идти продавщицей в супермаркет?

— Клаудия, — воскликнула жена в отчаянии, — двенадцатилетний труд не может быть напрасным, ты выдержишь, как бог свят сдашь! Вера горы движет.

— А я думал, ты больше не ходишь в церковь, — вставил я, но тут же пожалел о сказанном.

— Отец в среду едет в Кёльн...

— Захвачу тебя с собой, — я положил руку на ладонь дочери, — и по дороге буду морально поддерживать. Обратно тоже поедем вместе. В любом случае.

— Что значит «в любом случае»? — вспыхнула жена.

— Хелен, ну что ты сможешь изменить, если она провалится? Ничего не сможешь. Человек — всего лишь человек.

Жена недоуменно посмотрела на меня и с раздражением принялась мыть посуду. Я ей сочувствовал. Слово «провалится» было произнесено в нашем доме впервые. Клаудия училась хорошо, старалась, и мысль о провале никогда не приходила мне в голову. Да и с чего бы? Клаудия делала больше, чем требовалось в школе... Да, она была прилежной, смышленой девочкой, она очень скоро поняла, что учиться надо не для школы и учителей, а для самой себя.

Я погладил дочь по волосам:

— Если провалилась твоя подруга, это еще не значит, что провалишься ты, может, у нее был невезучий день.

— В том-то и дело, отец, что из-за одного невезучего дня можно испортить всю жизнь!

Дочь выбежала из кухни, было слышно, как она плачет в коридоре.

Мы с женой испуганно переглянулись. Я пожал плечами. Что я мог еще сказать, все уже было сказано. Тем не менее я добавил:

— Хелен, мы должны считаться с этой возможностью, не будем себя обманывать, как видишь, это случается и с такими, кто серьезно работает... Может, Клаудии попытать счастья в городской библиотеке — ведь библиотекарь тоже почетная профессия?

— Перестань, Лотар, прошу тебя, перестань... господи, где мы живем, неужели молодые люди уже не могут свободно выбирать себе профессию? — Жена тихо заплакала.

— А мы с тобой могли свободно выбирать? Мы же взяли то, что нам предложили. Нынче плохо не то, что нельзя свободно выбирать, а то, что ничего не предлагают.

— Может, мы в чем-то ошиблись? — спросила жена и украдкой вытерла глаза посудным полотенцем.

— Мы сделали все, что могли, остальное от нас не зависит. Не принимай все так трагически, Хелен, иначе мы пропадем.

Я поцеловал жену в лоб и, пробравшись через живую изгородь палисадника, вышел на улицу. Пфайферша опять торчала в окне. Она улыбнулась мне беззубым ртом. Господи, и когда только спит эта старуха?

Я направился к Франку. По дороге встретил Баушульте: он вывел погулять собаку. Я погладил добродушного лабрадора.

— Иду к Франку, дома напряженная атмосфера.

— Заведи теплицу, — лукаво ответил Баушульте, — в саду у тебя места хватит, и сразу обретешь покой. В теплицу женщины не заходят, убирать там не разрешается. — Он зашагал дальше, спустив собаку с поводка.

Дверь мне открыла Габи.

— Франка нет. Но ты заходи.

— Я не к Франку, — сказал я, — пришел навестить Эберхарда.

Мы поднялись наверх в комнату, которая когда-то была задумана как детская и где теперь вот уже три года лежал отец Франка и ждал смерти.

Остановившись у порога, я смотрел, как Габи давала лекарство своему свекру. Она гладила его по впалым щекам и, низко наклонясь к нему, приговаривала:

— Глотай, Эберхардик, глотай, вот так, хорошо... тебе сразу станет легче. А теперь еще пять капелек, из другого пузыречка.

Считая вслух, она накапала на кусок сахара, затем, чуть приподняв голову старика, положила сахар ложечкой ему в рот. Я подумал, что вряд ли можно обращаться с человеком более ласково, чем это делала она.

Проглотив, Эберхард задышал громко, со свистом. Габи осторожно опустила его голову на подушку. Старик не шевелился. Через некоторое время он повернул голову и увидел меня.

— Пойдем, Лотар, Эберхардику надо спать. — Габи потеребила меня за рукав.

Старик показал своей высохшей, почти прозрачной рукой на стул возле кровати:

— Посиди со мной, Лотар, хорошо, что ты меня навестил. Мне получше, при такой погоде можно дышать.

— Эберхардик, тебе пора спать, ты должен себя хорошо вести. — Габи укрыла его до плеч двумя шерстявыми одеялами.

— Когда засну, тогда засну, — сказал старик.

Пожав плечами, Габи с укором посмотрела на меня и вышла из комнаты. Я присел на стул у кровати.

Старика я не навещал уже месяца полтора, если не больше, и был поражен, увидев его голову на белой подушке. На костлявом, иссохшем лице светились два глаза, словно две фары. Неужели это было еще человеком? Мне казалось, будто передо мной что-то восковое.

— Не пугайся, Лотар, я знаю, как выгляжу, хотя Габи больше не дает мне зеркала. Да, да, Лотар, смерть никогда не опаздывает, иногда приходит чуть пораньше; но ко мне она запоздала. Нынче нельзя положиться даже на смерть. Ну и времена.

Я хотел ему ответить, но не нашел слов, думал сказать что-нибудь шутливое, но любая шутка прозвучала бы пошло по отношению к тому, кто здесь лежал. Больше всего я терялся не потому, что видел перед собой череп мертвеца, а оттого, как спокойно этот старый человек ждал смерти — без страха, без нетерпения. А ведь Эберхарду было всего шестьдесят пять лет.

— Лето никак не начнется, — сказал я наконец.

— Прохладно слишком. Но для полей хорошо, все в рост идет, я это примечаю по дрозду, там на крыше, напротив. Утром заливается на час раньше. Я уже не сплю, когда он петь начинает. А прежде дрозд меня будил, он всегда сидит на телевизионной антенне.

— В этом году все позднее начинается, — сказал я.

— Вот, помню, в сорок седьмом, когда мы с братом пошли на поле воровать раннюю картошку, а сторож погнался за нами...

Я тихо встал и спустился вниз, в гостиную: историю, которую начал рассказывать старик, я знал наизусть.

Габи сидела на диване, вязала джемпер и сосала карамельку. Я подсел к ней.

— Ты не находишь, что свекор выглядит чуть лучше? — спросила она, не прерывая вязания. — Он заснул?

— Начал опять вспоминать старую историю, — ответил я, — как они после войны воровали картошку и как сторож всадил ему в зад ползаряда дроби, а он, несмотря на это, на другой день обменял картошку на пол-окорока. Сожалею, Габи, но я слышал это раз сто и больше не могу, ничего не поделаешь.

— А о чем ему еще говорить, — сказала Габи, и в ее руках спины замелькали так быстро, что казалось, будто их не две, а двадцать.

— Ты права, Габи, действительно, о чем еще.

— Ведь Эберхардик всю свою жизнь работал только ради жратвы, на большее никогда не хватало.

— Грустно, что всю жизнь приходится работать только ради жратвы.

Она опустила вязанье на толстые колени и спросила:

— А разве ты, Лотар, делаешь что-нибудь другое? Ну да, ты построил себе хороший дом, а твоя дочка будет, наверно, музыкантшей, но ведь в остальном-то ты тоже работал только ради жратвы?

— Может, ты и права, — ответил я.

— Не знаю, когда придет Франк, он никогда мне ничего не говорит... У меня хватает дел с Эберхардиком, уж я его выхожу; немножко пыли в легких, ничего, от этого помогает гусиный жир, но он сейчас тоже вздорожал.

— До свидания, Габи. — Я поднялся.

— Что-нибудь передать Франку? Не знаю, когда он вернется, он ведь ничего мне не говорит, когда хочет, уходит, когда хочет, приходит... Слава богу, у него теперь есть работа, а когда мужчина работает, он тогда совсем сносный.

Боже ты мой, она даже красива, эта женщина! Как она посмотрела на меня снизу с юной девичьей улыбкой и сказала:

— В былое время лечили барсучьим жиром. Но где теперь его достанешь? Ведь всех животных истребляют.

Ну и женщина! Ухаживает за почти уже мертвым стариком и убеждена, что с помощью гусиного или барсучьего жира оттащит его от порога, через который он может переступить в любой час.

Дома я уселся у телевизора, хотелось забыть восковое лицо. Жена сидела рядом, заполняя какие-то тетради для библиотеки; обычно, когда я включаю телевизор, а ей надо поработать, она удаляется в кухню или спальню.

— Можешь говорить что хочешь, — сказала она вдруг, — но Франк изменяет Габи.

— С чего ты взяла? — возмутился я.

— Женщину с такой внешностью просто обманывают. — Хелен сказала это, даже не отрывая взгляда от своей писанины.

— С чего ты взяла?! Ну и мысли тебе приходят иногда в голову.

— Мысли? Лотар, женщина это чувствует.

— Так, так — женщина, — язвительно сказал я.

Она пропустила это мимо ушей:

— Знаешь, а я бы даже не стала осуждать Франка...

— Как женщина, конечно, — не без ехидства вставил я.

Хелен отложила свои тетради и, прикурив сигарету, толчками выдохнула целую дымовую завесу, окутавшую нас. Тяжело дыша, она спросила:

— Скажи, Лотар, ты смог бы изменить мне?

Вопрос застал меня врасплох, я смотрел на экран, пытаясь вникнуть в смысл фильма.

— Знаешь, Хелен, если б я и хотел, что толку: раньше, когда работал с утра до ночи, было некогда, а теперь я уже вышел из возраста, когда бегают за юбками.

— Ах, я сейчас заплачу. Мужчина никогда не выходит из возраста, а уж ты и подавно, насколько я тебя знаю...

Я разозлился:

— Хелен, ну что это за чушь! Я был сейчас у Эберхарда и могу сказать тебе только одно: если когда-нибудь я окажусь в таком же положении, принеси из подвала большой гаечный ключ и... Чтоб я вот так медленно подыхал, не смей допускать этого... понимаешь, человек просто разбит, выдохся, другого слова нет... а ты тут городишь: мужчина не выходит из возраста...

— Ну чего ты раскипятился? И вообще, ты в последнее время из каждой мухи слона делаешь!

Выйдя из дома, я покатил на велосипеде в пивную. Франк сидел за столиком один и с наслаждением дымил толстой сигарой. Я подсел к нему.

— Я только что от Габи. Она не знает, где ты.

— А ей это надо знать? Лотар, я просто боюсь идти домой. Если старик умрет, что будет с Габи? Ты хоть раз задумывался об этом?.. Пей, я угощаю.

— Мой черед, Франк, я получил двухдневную работу.

— У Бальке?

— Как думаешь, зря я согласился?

— Не валяй дурака, в нашем положении нос воротить не приходится. А деньги у Бальке пахнут не больше, чем у других. Главное кое-что есть в кармане... Ну и времена... Жена отца нянчит, у смерти оттягивает, а я не решаюсь домой идти, боюсь, что застану уже мертвеца.

— Франк, у тебя есть работа, дела идут в гору.

— В гору? — вспылил он. — Я тебе сейчас кое-что расскажу, чтоб ты знал, как выглядит эта гора. В субботу я отказался возить штучный груз, и наш босс заявил мне: «Я никого не принуждаю. Но и мне никто не помешает сделать так, что первое число месяца для тебя будет последним». Вот до чего мы дожили, фактический король сегодня — это предприниматель, даже если он всего-навсего мелкая сошка с двадцатью машинами для развозки товаров. Я поехал в субботу, что мне еще оставалось? Опять сидеть и ждать... тебе это знакомо, мне тоже, поэтому и поехал.

В дверях появилась Клаудия, на ней была американская форменная блуза с тремя шевронами на рукаве. Оглядев зал, дочь направилась к нам. Посетители у стойки проводили ее взглядом.

Усевшись за наш столик, она заказала пиво.

— Чего ты? — без родительской нежности спросил я. Неприятно было видеть свою дочь в пивной.

— Дома невтерпеж. Я пришла пешком. Отец, у матери совсем сдали нервы!

Из-за громко зазвучавшей музыки разговаривать стало невозможно. Какой-то молодой человек пригласил Клаудию танцевать, она любезно отказалась.

Мы просидели еще часа три. Когда мы с Клаудией пошли к выходу, Франк воскликнул:

— Короли уже не короли!

— Что он этим хотел сказать? — спросила дочь, усаживаясь на багажник велосипеда.

— Ты же слышала, — крикнул я против ветра, — короли уже не короли!

* * *

Абитуриентки явились на выпускной вечер все как одна в белых бумажных платьях старомодного покроя. В вырезе платья кое у кого красовались орхидеи, некоторые девушки вплели цветы в волосы.

Хелен нарядилась в кирпично-красное платье, которое два года провисело в шкафу ненадеванным. На мне был темно-синий однобортный костюм в мелкую полоску, голубая сорочка и широкий галстук, расписанный красными цветочками. Я чувствовал себя втиснутым в корсет и двигался, словно проглотил палку. После первого вальса с дочерью я толкался среди празднично разодетых гостей, большинство которых видел впервые, так как никогда не ходил на родительские собрания, да и зачем — ведь дочь училась хорошо, если же и возникала необходимость посещения родителями школы, это улаживала Хелен.

Для школьного учителя библиотекарша более подходящий собеседник, чем каменщик с потрескавшимися руками.

Долговязый блондин в светло-гороховом костюме при темно-гороховой бабочке неразлучно танцевал с Клаудией, самозабвенно раскачивавшейся в его руках; один раз во время танца она задела меня, но даже не заметила, что это я. Молодого человека я встречал прежде, но помнил его смутно. Мне он не нравился.

— Ну что ты так смотришь? — спросила Хелен, внезапно появившаяся рядом, взволнованная и разгоряченная. Она познакомила меня с какой-то пожилой супружеской четой, о которой я запомнил лишь, что они владельцы обувного магазина в центре города. Когда они отошли, Хелен, кивнув на Клаудию, с гордостью сказала:

— Красивая пара. Не правда ли, как они хорошо смотрятся?

— Что это за дылда? — спросил я.

— Рупперт, он же у нас был несколько раз. Вон там стоят его родители, отец в белом смокинге, у них фантастическая вилла в Хоэнсибурге. Однажды меня пригласили туда на кофе. Не дом, а сказка. Отец — директор машиностроительного завода в Хагене... пойдем, я тебя представлю.

— Лучше не надо, — удержал я ее, — мне сейчас не до этого.

Ну что я мог ожидать? Каменщик, пожалуй, им не требуется, вряд ли нужен и шофер для развозки штучных грузов, которому приходится еще, как Франку, таскать по лестницам ящики и коробки.

— Что с тобой? Не кисни, пожалуйста. Я хочу радоваться, и у нас есть к тому повод. Мы не зря старались, Лотар, наши труды не пропали даром.

— Хелен, я тоже рад, но что особенного, если я спросил, кто этот молодой человек, ведь ты тут знаешь людей лучше меня... Странно только, что я ни разу не встречал Рупперта у нас дома.

Крепко, держа меня под руку, жена не сводила глаз с танцующей пары.

— Почему ты не видел его у нас? Да потому, что тебя никогда не бывало дома, — ответила Хелен через некоторое время. — Откуда тебе знать дочкиных друзей, если, кроме твоих стройплощадок, у тебя никаких друзей не было.

Каким тоном она это произнесла! Будто работа была для меня не что иное, как хобби, будто я только ради удовольствия стоял на лесах в жару и холод.

После танца Клаудия потащила за собой Рупперта прямо к нам.

— Отец, это Рупперт... господин Швингхаммер, — сказала она запыхавшись.

— Очень рад, господин Штайнгрубер. — Молодой человек пожал мне руку. Пожатие было крепкое, голос его звучал приятно.

Прежде чем я успел ответить, опять зазвучала музыка, и Клаудия потянула Рупнерта в буфет. Я видел, как молодой человек делал заказ и оба выпили по бокалу шампанского. При этом Рупперт обнял ее за плечи.

— Надо пользоваться праздником, Лотар, давай познакомлю тебя с родителями Рупперта. Может, его отец что-нибудь подыщет тебе.

— Я каменщик, Хелен, ты все время это забываешь.

— Ну и что? На машиностроительном заводе каменщики тоже нужны, — нетерпеливо ответила она.

— До Хагена далековато.

— На стройки ты нередко ездил в два раза дальше... минутку, я только поздороваюсь вон с той женщиной... не уходи, я сейчас вернусь.

Она направилась к какой-то толстухе и протянула ей руку, а потом заговорила со стоявшими рядом Швингхаммерами. Было заметно, что Хелен испытывала наслаждение, раскланиваясь и разговаривая со здешней публикой.

Я вдруг осознал, что никогда не интересовался кругом знакомых жены. Когда у нее бывали гости, я просто не обращал на них внимания. Знал, что жена дома, и все. Я гордился тем, что она из обыкновенной продавщицы пробилась в библиотекари, достигла этого своим трудом, используя каждый свободный час, чтобы учиться. Ее гости почти всегда говорили о книгах и авторах, об административных делах — куда кого назначили, кого повысили или понизили, о культурных событиях в нашем городе. Я тут, понятно, не принимал участия, потому что боялся сказать что-нибудь невпопад. Говорить о своей профессии я никогда бы не рискнул. Да и кому это интересно — все время на лесах, и в промозглую погоду, и когда на градуснике тридцать пять в тени.

Я пошел искать туалет и, заблудившись в узком коридоре между залом и школьным двором, очутился на лестнице, ведущей в подвал. Повернув обратно, я услышал, что кто-то плачет.

— Есть тут кто-нибудь?

Плач умолк. Глаза привыкли к тусклому свету, и я разглядел девушку, сидевшую на лестнице спиной ко мне.

Я спустился на несколько ступенек и спросил:

— Что с вами? Могу я чем-нибудь помочь?.. Несчастная любовь?

— Провалилась, — ответила она.

Это была Сузи.

— Бывает хуже. У вас ведь в кармане аттестат зрелости. А это кое-что значит... Пойдемте в зал.

— Знаете, — сказала Сузи по дороге. — я не хотела учиться музыке, мне всегда хотелось быть воспитательницей в детском саду, но стоит мне дома заикнуться об этом, как мои родители на стену лезут. Теперь, когда я провалилась на вступительных, они ведут себя так, будто я их оскорбила или обесчестила.

В зале крутились пары.

Жены и дочери не было видно. Какой-то незнакомый человек кивнул мне, но я не ответил ему. Постояв немного у дверей, я вышел на улицу. Потеплело, небо было звездное.

Устало и бесцельно я побрел по неасфальтированной автостоянке. В некоторых машинах сидели парочки и целовались. Очутившись перед своей машиной, я от неожиданности испугался: на заднем сиденье обнимались Рупперт с Клаудией. «Повернуться и уйти? — подумал я, — Ничего не вижу, ничего не видел?»

Открыв дверцу, я спокойно сказал;

— Выйдите, пожалуйста, господин Швингхаммер, мне нужна машина...

Они разом отпрянули друг от друга, затем молча вылезли из машины; Рупперт что-то лепетал, но я отмахнулся. Усевшись за руль, я видел, как они направились к двери в зал и исчезли за ней.

Я долго сидел, не в силах пошевелиться, сидел, судорожно вцепившись в баранку, и глядел в ветровое стекло. Я не был пьян, просто чувствовал себя разочарованным, опустошенным. Наконец я тронулся с места.

На Бронштрассе у освещенной телефонной будки я увидел трех девиц. Затормозив, я опустил стекло и спросил ту, что подошла ко мне первой:

— Сколько?

— В машине — пятьдесят, — ответила она.

— Залезай. — Я открыл правую дверцу.

Отъезжая, я заметил в зеркало заднего вида, как одна из девиц записывала, вероятно, номер моей машины. Меня это задело.

— Записала мой номер? — поинтересовался я. — Боится, что я тебя прикончу?

— Осторожность не помешает. Я была бы не первой. Не беспокойся, когда вернусь, она порвет бумажку.

Девице было самое большее семнадцать.

— Куда поедем? — спросил я. — На север?

— Чего? — удивилась она, и удивление ее не было наигранным. — А-а, ты новичок... небось в первый раз... Это ж надо, какой мне сегодня подарочек. Наконец-то хоть какое-то удовольствие... Нет, не на север, там слишком много ищеек... Поезжай на восток, к Унне, я скажу, где остановиться, у меня есть свои места, знаю там все просеки.

Мы еще не выехали из центра города, а она уже стала задирать юбку.

* * *

В Кёльне у музыкального училища я высадил Клаудию, договорившись, что встретимся с ней во второй половине дня на площади у Римско-германского музея.

Я поехал в район Линденталь по адресу, который сообщил мне Бальке. Человек, погрузивший в мой багажник три небольших, прочно сбитых деревянных ящика, судя по выговору, был иностранец. Дом оказался шестиквартирный, добротной постройки, на всех балконах сверкала герань, повсюду одинакового светло-красного цвета.

Перед соседним домом, у тротуара, пожилой человек мыл свою машину. На нас он не обращал никакого внимания. Заперев багажник, я спросил «иностранца»:

— Расписываться нигде не надо, на товарном чеке или?..

Махнув рукой, он удалился в гараж, из которого выносил ящики, и опустил за собой подъемные ворота.

Проехав две-три улицы, я остановился, открыл багажник и приподнял один ящик: он был необычайно тяжелым.

Все ящики были крест-накрест перетянуты стальной лентой на заклепках.

Погрузка заняла не более десяти минут, так что времени до встречи с дочерью оставалось много. Втиснув машину в освободившуюся щель на Рейнской набережной, я уселся на скамейку и стал наблюдать за проплывающими по реке судами.

Снова потеплело.

Мне захотелось стать рейнским шкипером, обогнуть землю на такой вот барже. Настроение было подавленное. Из-за экзамена дочери, из-за трех ящиков в машине, необычайно тяжелых и прочно упакованных.

Интересно, что в них?

Сколько можно сидеть на скамейке и глазеть на баржи? Даже самая оживленная река покажется скучной через некоторое время. В три часа я поспешил к Римско-германскому музею. Площадь перед Кёльнским собором была похожа на ярмарку. Людской поток захватил меня, и я неплохо чувствовал себя в толчее.

Мы с дочерью не договаривались о каком-то определенном месте встречи, да и как я ее отыскал бы в этой сутолоке: казалось, здесь, на площади, собрались все жители города.

Вместе с группой молодых людей меня прибило к лестнице, которая вела к подземному гаражу под Соборной площадью. Там, на возвышении, стояла Клаудия и играла на большой губной гармонике. Возле ее ног лежал кусок картона с надписью: «Абитуриентка без вакансии в вузе просит о подаянии». Клаудия играла новейшие шлягеры. По ней не было заметно, что она провалилась.

Я стоял как вкопанный.

«Это неправда, этого не может быть! — только и стучало у меня в голове.

Все было напрасно, мечты не сбылись, их растоптали здесь, на площади; а там, на возвышении, стоит моя дочь, и стоит не как побежденная, нет, — как победительница.

Клаудия заметила меня и помахала рукой, подзывая к себе. Я стал проталкиваться вперед, не церемонясь, словно торопился спасти дочь от неведомой опасности.

Она сыграла шлягер до конца, похлопала гармоникой по бедру, подняла картон и потащила меня прочь, не обращая внимания на похвалы и на просьбы собравшихся сыграть еще что-нибудь.

— Пойдем, отец, на сегодня хватит.

Я привел ее к набережной, где оставил машину. Клаудия зажала картон под мышкой, я обнял ее за плечи, и мы глядели на Рейн, на проплывающий экскурсионный теплоход и на махавших с палубы пестро одетых пассажиров.

— Мне посоветовали усиленно позаниматься еще год с частным преподавателем или подавать на конкурс в консерваторию.

Я не заметил в ней подавленности или же отчаяния, она была сдержанна, спокойна и, как мне показалось, даже в какой-то мере удовлетворена провалом.

В машине она сосчитала деньги: восемьдесят три марки с мелочью.

— Мой первый самостоятельный заработок, отец, — сказала она не без гордости.

— Хорошая почасовая оплата, — отозвался я.

Нет, ни угнетенности, ни отчаяния в ней не чувствовалось, она была спокойна, невозмутима.

Я любовался своей дочерью.

— Куда же теперь? — спросил я, включив мотор.

— Домой. Господи, бедная мама... А ты что делал, отец?

— Взял в багажник три ящика, — сказал я. Не хотелось признаваться, что меня тревожит этот груз.

На автостраде Кёльн — Дортмунд мы подпевали музыке, звучавшей по радио. Нам полагалось бы пребывать в унынии, но мы были веселы, шутили, словно отмечали какой-то успех.

Наша улица, пока мы были в Кёльне, превратилась в стройплощадку: отгородили участок тротуара — метров двести, разрыли проезжую часть.

Из-за обвала в близрасположенной шахте произошло оседание грунта, образовалась большая трещина, уже давно представлявшая опасность для транспорта и пешеходов. Я каждый день осматривал снаружи наш дом — не треснула ли где кладка или штукатурка.

Тротуар перед въездом в мой гараж еще не вскрыли. В вагончике строители переодевались после рабочего дня; один из них, увидев, что я вылез из машины у гаража, подошел ко мне:

— Вам придется завтра утром, часов в семь, вывести машину из гаража: будем вскрывать здесь, у въезда. Не волнуйтесь, к вечеру сделаем настил через траншею и на ночь сможете опять поставить машину в гараж.

— От какой вы фирмы? — спросил я.

— Подземно-надземной, — ответил он через плечо и направился в вагончик. Я видел, как он откупорил бутылку пива и стал пить из горлышка.

Хелен еще не было дома.

Зазвонил телефон. Бальке. Он сказал:

— Завтра отвезешь эти три ящика в Унну, а потом опять поедешь в Кёльн. — Я записал адрес в Унне. — Слушай, Штайнгрубер, в Кёльне поедешь в другое место.

Когда я записывал новый кёльнский адрес, в дверь буквально влетела жена. Запинаясь от волнения, она заговорила:

— Ну как там прошло?.. Я не могла больше высидеть... Ну говори же... Господи, как я волнуюсь... А где Клаудия?

Я показал на кухню.

Клаудия сидела на угловой скамье и тихо играла на губной гармонике. Она даже не подняла глаз на мать, когда та, опершись руками о стол, вопрошающе уставилась на дочь.

— Ну как сыграла? Хорошо? Волновалась?.. — Жена резко обернулась ко мне. — Что это с вами?.. Да рассказывайте наконец, перестаньте меня мучить!

Опустив гармонику, дочь спокойно ответила:

— Я провалилась. Как Сузи.

Она снова поднесла гармонику к губам, но играть не стала. Лишь молча глядела на кухонные часы, которые своим громким тиканьем разрывали тишину.

Жена несколько секунд еще стояла, держась за столешницу, потом разом осела на табуретку. Глаза Хелен были преисполнены страха, когда она взглянула на меня. Я лишь пожал плечами.

— Мама, с этим все. Пойми же, я засыпалась... Представление отменяется, слон околел, цирк прогорел.

Я вышел из дому посмотреть на работу ремонтников. Опустевший вагончик был заперт. Я взобрался на небольшой дорожный каток и стал играть рычагами.

Пфайферша торчала в окне.

Что будет с дочкой? Выучится какому-нибудь заурядному ремеслу? Ведь аттестат зрелости еще не конец, это только начало. Что же делать?

Франк, остановив машину возле катка, опустил стекло и спросил:

— Чего ты тут прохлаждаешься? Нанялся сторожить подземно-надземные? Почем за час? Или что дома стряслось?

— Клаудия провалилась, — ответил я.

— Не может быть! Повтори, Лотар, иначе не поверю... Вот это да... ну и времена... Слушай, а отцу, мне кажется, хуже стало. Ночью Габи меня будила — она последние дни у отца в комнате ночует, на старом диване. Хоть бы скорей конец, господи, хоть бы скорей.

Жена сидела в кухне, положив руки на стол и растопырив пальцы, словно проверяла чистоту ногтей. Из комнаты дочери доносились жалобные звуки губной гармоники. Я сел напротив жены и взял ее руки в свои.

Хелен плакала без слез.

— Да, такие вот дела, — сказал я. Больше мне ничего не пришло на ум.

— Все было напрасно, — всхлипнула она. — Девочка каждый день занималась, жертвовала свободным временем, и все зря.

Мне хотелось взять Хелен на руки, погладить по волосам, но я не двинулся с места, прислушиваясь к губной гармонике, Да, музыка звучала жалобно, и тут я вдруг подумал, что наутро после выпускного вечера ни жена, ни дочь не спросили, где я пропадал ночью.

Не было ни вопросов, ни упреков — ни молчаливых, ни тайных, ни прямых, не было и настороженных взглядов.

Та стервочка еще по дороге меня так завела, что, когда мы приехали на «ее» лесную просеку, я сгорел за пять секунд. Потом отвез ее в город и ссадил у той же телефонной будки. На обратном пути мы не обмолвились ни словом. Лишь выйдя из машины, она сказала смеясь: «Из-за пяти секунд незачем было ехать в такую даль. Когда тебе еще раз что-нибудь понадобится, знаешь, где меня найти... До следующего раза... Привет».

Вот и все.

Я тоже не спрашивал, как жена с дочкой тогда добрались домой. Подвез ли их кто, или они взяли такси.

— Может, ей чему-нибудь другому обучиться, — сказал я наконец жене. — Вариантов много...

— Будто это так просто: раз-два, и переучился. Ты же не мажешь горчицей сырники?

— Нет, конечно, но я могу отказаться от сырников и, если надо, от горчицы — короче, довольствоваться тем, что предлагают. Я не могу поступать только сообразно своим склонностям, а ты можешь? По-твоему, для студентов надо специально делать какую-то особенную колбасу...

— Лотар, ты всегда смотришь на все сугубо практически: деньги, заработок.

— Ну и что? В конце концов человеку надо что-то жрать. Это во-первых, а для этого нужны деньги, и для погашения ссуды — тоже. Все прочее — самообман... Хелен, мне очень жаль, но я должен сказать прямо, от этого никуда не денешься: с сегодняшнего дня у тебя дома двое безработных. Да, Хелен, ты как чуяла, когда выбирала государственную службу...

— Пойду к ней, — решительно сказала жена и поднялась, однако от стола не отошла.

— Я бы не стал этого делать: лучше оставить ее одну, именно сейчас. Когда ей захочется поговорить, она сама спустится сюда... Может, из нее выйдет уличный музыкант, — добавил я в шутку.

— Уличный?! — с отчаянием воскликнула жена.

— Почему бы и нет — эта профессия вымирает. А профессия достойная, между прочим.

* * *

Этого человека я уже где-то видел.

Но где? При каких обстоятельствах? Он был толстый, живот нависал над поясом, голосом говорил необычайно высоким. Когда я остановился у его дома и открыл багажник, он сказал, указывая на три ящика:

— Отнесите их в гараж.

Гараж находился рядом с его безликим особняком. Я положил ящики около двух дамских велосипедов, и, когда затем вышел на улицу, толстяка уже не было там. Я подошел к подъезду, решив было еще раз позвонить, но передумал. В конце концов, ни ему, ни мне нигде расписываться не надо.

На латунной дощечке возле двери я прочел фамилию: Оберман. Возвращаясь из Унны, я все пытался вспомнить, где его видел, но так и не вспомнил.

Клаудия ждала меня у дома, сидя на ступеньке, и смотрела, как работают дорожники. Дочь была в джинсовом костюме с пестрыми цветочками на рукавах и на брюках вдоль застежки-молнии. На плече у нее висела сумка, в которой лежала губная гармоника. Остановившись у въезда в гараж, я обратил внимание на рабочего, начавшего пропиливать мотопилой асфальтовое покрытие. Действовал он настолько неумело, что я не вытерпел, подошел к нему, отобрал пилу и показал, как это надо делать...

Рабочий оказался турком, он улыбался и благодарно кивал.

Бригадир посмотрел на нас.

— А у тебя здорово получается, — крикнул он, — вот таких бы работяг мне! Ты кто по специальности?

— Каменщик, — ответил я и передал пилу турку. Тот старательно принялся делать, как я.

Клаудия уже забралась в машину и делала мне знаки, чтобы я поторопился, но только я открыл дверцу, как подошедший сзади бригадир придержал меня за руку.

— Если б от меня зависело, я бы тут же взял тебя на работу, — с важностью проговорил он.

— Но от тебя это не зависит, — ответил я и высвободил руку.

Пфайферша торчала в окне и приветливо кивала.

По пути дочь сообщила, что за завтраком настроение было похоронное, они с матерью не перемолвились ни единым словом.

Потом мы молчали до самого Кёльна.

Я высадил Клаудию на набережной вблизи Центрального вокзала. Ехать с ней вместе за новым грузом по новому адресу, указанному Бальке, не стоило: это бы вызвало лишние вопросы, ответить на которые я не мог, да и не хотел.

Все было так же, как и в предыдущий день. Какой-то парень погрузил мне в багажник три тяжелых небольших ящика, перетянутых стальной лентой. Погрузка происходила, как и в тот раз, прямо на улице, дом был расположен в том же районе Линденталь недалеко от вчерашнего адреса.

Я закрыл багажник и спросил парня, не нужно ли где расписаться.

— Нечего глазеть, уматывай, — лишь буркнул он в ответ.

Поставив машину в запрещенном для стоянки месте, я направился в кафе «Райхардт», уселся на террасе под тентом и заказал две чашки кофе.

В это время в сторону Хоэштрассе мимо прошел Оберман.

И вдруг я вспомнил, где прежде видел этого толстяка, В прошлом году, в одной деревне, которая теперь была включена в состав города Унны, Обермана избрали «королем» на празднике стрелков. Мы с женой тогда случайно застряли из-за праздничного шествия. Поворачивать было поздно, позади уже скопились машины, а впереди полиция закрыла движение, пока проходила многолюдная процессия участников и понаехавших болельщиков. В центре шествия, на колеснице, влекомой четырьмя лошадьми, разукрашенными цветами, восседал этот Оберман в качестве «короля стрелков», а подле него «королевой» красовалась какая-то солидная матрона. Я хорошо помнил, что мы с Хелен тогда острили, потешаясь над чванством и тщеславием участников дурацкого шествия, и смеялись до слез, глядя, с каким серьезным и важным видом они маршируют, выпятив пузо под зелеными, увешанными орденами и медалями мундирами. Некоторые шагали в ногу с трудом, а один, на ходу, вдруг стал мочиться, едва не облив впереди идущего.

И вот опять тот самый Оберман, с которым я виделся несколько часов назад в Унне. Почему мне так запомнилось его лицо?

Я оставил на столике деньги за кофе и поспешил вслед за Оберманом, но, выйдя на Хоэштрассе, не нашел его в толпе. И с чего это мне запал в память именно Оберман, хотя за последние годы я видел многих «королей стрелков» и тут же их забывал?

На лестнице у собора я стал ждать Клаудию. Вскоре она показалась в компании двух девушек. Увидев меня, дочь распрощалась с ними.

По дороге домой, когда мы попали в «пробку» у Ремшайда, Клаудия спросила меня:

— А что ты, собственно, перевозишь?

— Ящики. Только ящики.

— И что в них?

— Мне это безразлично, а тебе тем более.

— За два дня я заработала сто марок.

— Хорошая такса, — заметил я весело.

Через траншею, вырытую у въезда в мой гараж, положили толстые доски, так что я свободно вкатил машину.

У входной двери нас ожидала Хелен, а когда Хелен ждет у входа, это ничего хорошего не предвещает.

— Я собирался поехать за тобой в библиотеку, а ты уже здесь, — сказал я и с нетерпением ждал, что она ответит.

— Эберхард умер. Габи позвонила мне на работу, вот я и примчалась... Ты сходи туда сейчас.

Пфайферша энергично махала мне из окна, и я не мог притвориться, что не заметил ее. Через палисадник я подошел к ее кухонному окну. Старуха вставила сегодня зубные протезы, это молодило ее, она была празднично одета, смех у нее был какой-то игриво-дребезжащий.

— Ну вот он и умер, — сказала она. — Царство ему небесное. Значит, все-таки раньше меня преставился.

— Все равно это неожиданно, — сказал я.

— Уж коль она придет, то всегда неожиданно, даже если три года ее ждешь... Теперь он не попьянствует, Эберхард... Он меня старой ведьмой как-то назвал и ребятишек подговаривал, чтобы старой ведьмой меня дразнили... Ладно уж, ступайте, господин Штайнгрубер, а то его заколотят, Эберхарда.

Входная дверь была раскрыта настежь.

Габи сидела в кухне и смотрела на меня пустыми главами. Я подсел к ней.

— Теперь он успокоился, Эберхардик, — сказала она мягко. — Франк придет сейчас... Ему не в чем меня упрекнуть, я делала для Эберхардика все, что могла. Но против смерти ничего не поделаешь. Может, барсучьим жиром и удалось бы его поправить.

— Где он лежит?

— Наверху, у себя в комнате. Сейчас должны приехать из похоронного бюро, врача они предупредили... Сколько приходится из-за такой вот смерти вызывать людей, чтобы они подтвердили, что мертвец действительно мертвый.

Мы с Габи сидели, дожидаясь Франка. Первое, что он сказал, войдя в кухню:

— Пусть заколачивают. Я больше не хочу его видеть.

* * *

Однажды, когда Эберхард уже слег в постель, он признался мне, что, как только ему полегчает, он полетит на Мальорку и проведет там зиму; каждый день, лежа на пляже, он будет постепенно, с наслаждением, из самого нутра, выхаркивать в море тонны породной пыли, которой надышался за сорок лет работы под землей.

Эберхард мог бесконечно говорить о своих голубях, которых вынужден был продать, когда после смерти жены переехал к Франку, так как в нашем поселке держать и разводить их запрещалось; если же он не толковал о голубях, то рассуждал о Мальорке. Рассказывал он иногда и о шахтерской работе, которая в его воспоминаниях превратилась со временем из проклятой в любимую.

Но чаще всего он говорил о Мальорке.

Испанский остров был его мечтой; как другие мечтают о богатстве, о выигрыше в лотерею, о скоростной автомашине и сладострастных девицах, так он мечтал удрать от здешней отвратительной зимы на Мальорку, чтобы вылечить легкие.

Ну а поскольку я с женой и дочкой провели однажды три недели на Мальорке, то всякий раз, сидя у его постели, я должен был снова и снова рассказывать об этом острове.

Я изображал ему Мальорку этаким заколдованным замком, умалчивая о тамошнем столпотворении, шуме и бетонированных пляжах.

Я никогда не был в Исландии, но прочитал и просмотрел массу книг и фотоальбомов об этом острове, которые мне приносила жена из библиотеки. Картины Исландии жили во мне. И я изображал Эберхарду Мальорку такой, какой знал по книгам Исландию. Я рассказывал ему о кратерах и глетчерах, о китах и лососях, об овцах и диких лошадях. Рассказывал о тишине, царящей на острове, где в горах слышишь лишь собственное дыхание, о фонтанах горячей воды, бьющих из-под земли, такой горячей, что в ней можно сварить кофе. Рассказывал об уединенности, о светлых ночах и чистом воздухе, о зеленом мхе на горных склонах, о вечных льдах и лохматых пони, о не заходящем летом солнце.

Эберхард слушал меня с таким благоговением, будто я, как некий избранник, рассказываю ему о земле обетованной, куда он придет, дабы там умереть.

«Разок бы съездить туда, где водятся большие рыбы и лохматые лошадки и где слышно только собственное дыхание. До чего же хорошо — слышишь только собственное дыхание», — повторял он мои слова.

Эберхард ни разу в жизни не уезжал из Дортмунда: он копался на своем огородике, заменявшем ему все Исландии и Мальорки, а когда скончалась жена, продал голубей, перебрался к Франку в пустовавшую комнату и обрел в Габи солнце, которое светило ему до самой смерти.

«Да, Лотар, вот так-то. Одни улетают на Мальорку, другие слегли в постель».

Однажды я принес ему картинку, которую вырвал из фотоальбома: исландский глетчер, а на переднем плане овцы и лошади.

Я держал картинку перед его глазами, а он, взяв ее костлявыми пальцами, долго-долго всматривался, потом вздохнул и сказал: «Да, теперь я понимаю, почему там слышишь собственное дыхание».

Картинку я прикрепил кнопками к стене. Позднее, когда в комнате собирались менять обои, Габи выбросила картинку вместе со старыми обоями.

Может быть, Эберхард умер не от силикоза, а с тоски по Мальорке?

В тот день он заснул с картинкой в руке.

Глядя на Эберхарда, я твердо решил про себя: я так умирать не хочу.

«Смерть — дело серьезное», — убежденно говорила моя мать.

Она умерла легко.

* * *

Никогда не ожидал, что на похороны давно забытого человека придет столько народу. У могилы Эберхарда собралась большая толпа.

После того как молодой пастор отслужил панихиду, а член производственного совета шахты, где работал Эберхард, произнес краткую надгробную речь, оркестранты в шахтерской форме сыграли песню «Счастливо на-гора!..» и под конец — «Был у меня товарищ».

Сказал несколько слов и председатель местной организации СДПГ, в которой я прежде состоял. Говорил он очень взволнованно — много лет назад, в шахте, Эберхард спас ему жизнь, когда его чуть не придавило глыбой породы. Эберхард, упершись в стенку забоя, минут десять держал спиной готовую обвалиться глыбу. Об этом случае до сих пор еще ходят слухи, которые с течением времени выросли в легенду о том, будто Эберхард держал несколько минут не просто глыбу и даже не отдельный пласт, а весь массив горной породы толщиной восемьсот метров.

Мы бросили на гроб комья земли и цветы, я пожал руку Франку. Он стоял у отцовской могилы с безучастным лицом, поддерживая плачущую Габи. Когда я протянул ей руку, она прошептала:

— Ты видел, какой венок прислал Баушульте? Замечательный!

Венок привлекал всеобщее внимание, казалось, Баушульте подобрал для него самые экзотические цветы из своей теплицы.

Нас пригласили на поминки в «Липу», Хелен тоже обещала прийти, хотя не собиралась отпрашиваться с работы на весь день.

Столы в зале составили в форме подковы и покрыли белыми скатертями.

Габи пригласила сорок человек, пришло тридцать. Гостям подали жаркое из говядины по-вестфальски с отварным картофелем и солеными огурцами, разрезанными на четыре дольки. На столах в синих вазах стояли пестрые букеты.

Я не ожидал, что Паяц проявит столько вкуса. Никаких излишеств, ни назойливости, ни хвастовства, Паяцу даже удалось без труда сменить застывшую на его физиономии улыбку на серьезную мину. И двигался он между столиками солидно и озабоченно.

Франк поглощал все с такой быстротой, словно несколько дней не ел. Габи будто стеснялась есть и долго жевала небольшие кусочки. На тарелке она устроила из кусков мяса нечто вроде круговой насыпи, а в середину налила соус; когда она вытаскивала из «насыпи» кусочек, соус медленно вытекал через брешь в запруде.

Габи кивала гостям, призывая их не стесняться. Всего достаточно, пусть каждый ест и пьет вволю.

Время от времени она вытирала вышитым платочком слезы. Когда кто-нибудь обращался к ней, она прикасалась ладонью к моей руке, словно искала во мне опору.

Придвинув ко мне блюдо с мясом, она сказала:

— Бери, Лотар, ешь, тут много, жаль, если придется выбрасывать, ведь за все уплачено, и немало, хоть он и скидку нам сделал... А старуха Пфайфер могла бы по крайней мере венок прислать, если уж на похороны не пришла или не захотела прийти. Ведь ноги у нее еще крепкие, она просто симулирует.

Клаус, брат Франка, сидевший с женой и тремя детьми-подростками наискось от нас, чуть шею не свернул, стараясь расслышать, о чем мы говорим.

— И вовсе не ты платила за поминки, уплатил мой отец, собственными деньгами... Деньжат у него хватало.

— А ты не вмешивайся, — оборвал его Франк.

Старые товарищи Эберхарда по работе много пить уже не могли, однако расхватывали с подносов водку и пиво, и голоса их становились все громче.

К концу поминок эти инвалиды труда оседлали любимую тему: вот прежде, в наши времена, работать в шахте было полегче и поспокойнее, чем нынче, не было такой гонки, как теперь, каждый сам себе был голова.

Посторонний человек, не имевший понятия о шахтерском труде, мог подумать, слушая их, что они не работали, а забавлялись, что спускались в шахту добывать уголь ради удовольствия, а не по горькой нужде, потому что другой работы не представлялось и потому что так было предопределено с самого рождения, отцом и матерью. Из поколения в поколение.

— Да заткнитесь вы, старые перечницы! — крикнул Франк. — Послушать вас, так будто в санатории работали. А каждый пыхтит из всех дырок, как списанный паровоз. «Поспокойнее... без гонки... каждый сам себе голова...» Отчего же тогда у вас нутро наизнанку выворачивается, силикозная гвардия?!

Глубоко обиженные, оскорбленные, старики сердито уставились на Франка.

— Франк, помолчи, — попросила Габи, — ведь это всё друзья Эберхардика, ну чего ты к ним привязался?

Клаус напустился на брата:

— И не стыдно тебе: отца не успели закопать, а ты уже оскорбляешь его старых товарищей... Впрочем, это на тебя похоже.

— Не вмешивайся, Клаус, — огрызнулся Франк.

Он положил себе на тарелку несколько картофелин и начал строить из них пирамидку. Возможно, он провел бы за этой забавой остаток вечера, если бы Клаус не съязвил:

— Старых людей нельзя оскорблять, но ведь у тебя нет ни капли совести — я это всегда утверждал.

— Я сказал правду! — крикнул Франк. — Этих кашлюнов хоть в шею гони, все равно спасибо скажут. Ничего удивительного, что прежде всякий делал с ними что хотел, любой предприниматель, любой мелкий политикан, хоть коричневый, хоть черный.

— Зато каждый из нас состоял в профсоюзе, — заволновался какой-то высохший инвалид, — чего о нынешних молодых попрыгунчиках не скажешь! — Старик сидел за столом выпрямившись и держал вилку зубцами вверх.

— В профсоюзе... — передразнил Франк старика. — Интересно знать, зачем вы в профсоюзе состояли? Чтобы членские взносы платить, и только. Да вы понятия не имеете, что такое профсоюз, это вам не общество голубятников.

Франк был пьян.

— А ты, — взъерошился опять старик, — ты ведь глотаешь то, что мы вам сготовили.

— Не тебе это говорить, мумия, — огрызнулся Франк.

— Ну знаешь, хватит! — крикнул Клаус и демонстративно пересел к инвалидам на другой конец длинного стола.

Габи попыталась примирить стороны:

— Да Франк вовсе не так думает...

— Нет, я думаю именно так! — вскричал Франк и трахнул кулаком по столу. Зазвенела пустая посуда.

Хелен поднялась и молча вышла из зала, ничего не сказав мне, не попрощавшись. Я хотел было ее удержать и пошел вслед за ней, но наткнулся на Паяца. Он стоял и ухмылялся. Его ухмылка меня покоробила.

Вернувшись с полдороги, я опять сел рядом с Габи, она благодарно похлопала меня по руке. Тем временем среди инвалидов вспыхнула дискуссия, старики разделились на два лагеря: одни поддерживали Франка — непонятно почему, — другие были возмущены его нападками. Они спорили громко, жестикулировали, при этом разговор их то и дело прерывался приступами кашля. И чем больше они горячились, тем чаще повторялись эти приступы. Отталкивающая и вместе с тем жалкая картина: изнуренные, обессиленные шестидесяти- и семидесятилетние мужчины старались перекричать друг друга, словно дети, которым за отсутствием аргументов кажется, что чем громче, тем убедительнее.

Франк наслаждался этим спектаклем.

А я не мог больше смотреть на них. Хворые старики гордились своей профессией и не ведали, хватит ли у них сил пережить очередной туман или грозу, свой недуг они именовали профессиональным заболеванием, словно он был не бичом, а орденом.

Габи толкнула локтем Франка:

— Господи, ну что ты натворил, ведь это всё друзья Эберхардика!

Совершенно багровый Клаус крикнул:

— Отец бы в гробу перевернулся, если б узнал, что тут происходит!

— Не перевернулся бы, — откликнулся Франк, — небось он рад-радешенек, что наконец-то душа его успокоилась. Уж ты бы, Клаус, помалкивал, тоже заступник нашелся. С тех пор как отец ко мне переехал, ты его один-единственный раз навестил, один раз за три года!

— Сам помалкивай, — обращаясь к Франку, прохрипел один из инвалидов. — Кто ты такой вообще? Отставной каменщик! Ты же теперь на побегушках, отвезешь картонки да ящики встречному-поперечному и ждешь, пока тебе на чай сунут... Нет у вас ни совести, ни профессиональной чести, каменщик в отставке, ни совести...

Клаус расхохотался, от удовольствия он даже похлопал ладонями по столу.

— Так ему, так, вымогателю! — подзуживал он инвалида. — Он спрятал отца от меня, боялся, что оттяну у него отцовскую пенсию, наследничек...

Франк невозмутимо взял с тарелки горсть еще не остывшей картошки и швырнул брату в лицо.

— Ты что, спятил? — воскликнул я испуганно и вскочил с места, видя, что Франк с язвительной усмешкой опять протянул руку к картошке.

— Лотар, не встревай! Я заплатил за все, а то, что я оплатил, принадлежит мне, и я могу делать с этим все, что хочу, даже заткнуть братцу его паскудную глотку.

Клаус взял жену за руку и велел детям идти к выходу. Прежде чем уйти, он крикнул через весь зал:

— Я подам на тебя в суд, негодяй!

Франк расхохотался ему вслед:

— Видали, каков завистник? И это мой родной брат! — Он опрокинул двойную порцию водки и преспокойно продолжал есть.

После этой неприятной сцены я поднялся было, намереваясь уйти, но Габи ни за что не хотела меня отпускать; она крепко вцепилась в мою руку, а вырваться силой было бы неудобно по отношению к ней.

— Не уходи, Лотар, — умоляла она, — не оставляй меня одну. Он же сегодня вдрызг напьется, до бесчувствия.

— Мне пора домой, Габи, пусти меня, прошу.

Напротив нас вдруг словно стена выросла — это поднялись инвалиды. Сначала нерешительно отошел от стола один, за ним другой, и вот они гуськом зашаркали к выходу. Без единого слова, не оглядываясь.

Жутко было смотреть на эту молчаливую процессию стариков. Лишь последний из них, обернувшись у двери, погрозил Франку кулаком:

— Опозорить отца в такой день, — крикнул он, — черт тебя возьми! А угощение твое мы сейчас выблюем на дворе.

Я хотел удрать вслед за инвалидами, но Габи опять меня удержала:

— Останься, Лотар, пожалуйста, останься.

Мы сидели втроем и пили до самого вечера. Франк, Габи и я. Габи пила водку как воду, заказывая Паяцу рюмку за рюмкой. Такой я еще никогда ее не видел.

Франк притих. Держа обеими руками длинный огурец, он пытался откусить его, но все время промахивался. Заплетающимся языком Франк уговаривал:

— Ну ты, ты, веди себя хорошо, а то как дам...

Но огурец не слушался и никак не попадал в рот.

Найдя наконец занятие, Франк вел себя мирно. Паяц, подавая нам водку, скалил зубы, а клиенты у стойки, зашедшие на вечернюю «заправку», потешались над нами, тыча в нашу сторону пальцами, — словом, вели себя, как посетители в зоопарке, которые глазеют на диковинных животных в клетках.

А мы так и сидели втроем за огромным опустевшим столом, с которого Паяц убрал все лишние тарелки и рюмки.

Как сквозь туман, я увидел Клаудию, шагающую через зал. Подойдя к нам, она взяла у меня из рук стакан пива, который я было поднес ко рту, и уселась напротив. Я уже так опьянел, что даже не возразил, только смотрел на нее и думал: «Что ей здесь надо? Зачем она пришла в кабак, где околачиваются одни мужики?»

— Пойдем домой, отец.

Франк, продрав пьяные глаза, уставился на Клаудию:

— Знаешь, детка, с каким удовольствием мой отец тяпнул бы сегодня с нами: он не мог равнодушно смотреть на то, что льется из бутылки. Мы пьем только за упокой его души, так что не переживай. Не лезь к нам в компанию, ты еще слишком молода, чтобы понять наше горе. Запомни: над смертью не смеются.

Тут Габи свалилась со стула на пол.

Франк, швырнув огурец через плечо, пробурчал:

— Ну вот, начинается. Эберхарда больше нет, и присматривать за ней теперь некому.

Мы с Франком, хотя и сами еле держались на ногах, подняли Габи и повели, скорее, потащили к моей машине, на которой Клаудия приехала за мной.

На лестнице пивной нам встретился турок Осман. Он испуганно посмотрел на Габи:

— Фрау пьяная? Нехорошо для фрау.

— Катись отсюда, чесночная вонючка! — заорал Франк и толкнул его в грудь.

Клаудия подъехала сначала к дому Франка. Втроем мы поволокли Габи — сама она не смогла сделать ни шагу. В комнате уложили ее на кушетку. Франк сел возле нее, положил ее голову себе на колени, погладил по волосам и, не обращая на нас внимания, принялся заплетать их в косички.

— Отец, ну пойдем же домой!

«Бедный Франк», — сказал я себе и последовал за Клаудией.

У гаража я вылез из машины, и дочь довела меня до подъезда. Поднявшись на ступеньку, я спросил:

— А ну, посмотри-ка, Пфайферша выглядывает в окно?

— Да, выглядывает.

— Тогда все в порядке.

* * *

Франк остановился в воротах моего гаража, расставив ноги. Я укладывал три ящика в багажник, чтобы отвезти их на этот раз не к Оберману в Унну, а в Верль.

Франк стоял подбоченившись, шапка у него была чуть сдвинута на затылок — вылитый ковбой. Не хватало только патронташа и кольта.

— Тебе бы не мешало сфотографироваться в таком виде, — пошутил я, догадываясь, зачем он пришел. Мне было неловко: что ему сказать, как объяснить?..

— Отдай пистолет, — сказал он деловито.

Я не ответил.

Он подошел к открытому багажнику:

— Что в ящиках?

— Спроси у Бальке, — отрезал я.

Франк провел ладонью по ящику, поднял его и прижал к животу.

— Тяжелый, — сказал он, опуская ящик.

— Пистолет у Баушульте, — ответил я. — Он отнял его у меня, просто так вот отнял. Я ничего не мог поделать.

— У Баушульте? — изумился Франк. — Какое ему дело? — Он опять вытащил ящик из багажника и медленно, словно штангу, выжал над головой.

— Верни пистолет, — тихо, с угрозой сказал он, — не то...

— Что «не то»? — спросил я, не решаясь взглянуть ему в глаза. — Что «не то»? — повторил я.

— Не то швырну его тебе на ноги!

Я невольно отступил на шаг:

— Ты спятил?! Положи на место, слышишь, положи!

Франк изо всей силы обрушил ящик на бетонный пол. Раздался грохот.

Стальная лента лопнула, дощечки треснули, ящик разбился, и из него вывалились... пистолеты! От испуга мы остолбенели.

— Черт, вот почему они такие тяжелые, — услышал я собственный голос.

— Вот это да, — прошептал Франк, — кто бы мог подумать.

— Закрой ворота, — сказал я, бросился к торцовой стене гаража и затворил дверь, ведущую в сад.

Мы заперлись изнутри. Было утро, смена у Франка начиналась в полдень, о чем я в тот момент забыл, и я не знал точно, дома ли еще Хелен, а она могла зайти в гараж через сад.

Присев, Франк взял из разбитого ящика по пистолету в каждую руку, вытянул руки в стороны и покачал головой.

— Лотар, так не бывает, этого не может быть, Пистолеты «маузер», стоит клеймо. Не бутафорские, настоящие, такие же, как наш, точь-в-точь, на погляди.

Пистолеты поблескивали в полумраке.

Я присел возле Франка и тоже взял два пистолета, я держал их так, что оба ствола были направлены на Франка, но он этого даже не заметил.

— Неужели это правда, не может быть, не может быть, — бормотал Франк, — и с таким товаром ты колесишь по белу свету... Да, скажу я тебе. Нет, лучше ничего не скажу.

— Ничего хорошего от Бальке, конечно, ожидать было нельзя, — пробормотал я, — но такого... такого я не мог предположить, это на него ну никак не похоже.

Франк взвешивал пистолеты на ладонях, как на весах, затем поднес их к самым глазам.

— Красивые штучки, увесистые, по руке, холодят. Но они и горячие, Лотар, очень горячие, смотри, обожжешься... Что же теперь делать? — спросил он поднимаясь.

Я тоже поднялся и беспомощно посмотрел на него. Я не знал, что сказать.

— Слушай, старый контрабандист, кому ты, собственно, переправляешь оружие? Бальке?

Наконец я взял себя в руки.

— Ладно, ящик я починю. Отвезу в Верль и избавлюсь от этого.

— В Верль? В католическую дыру? Лотар, не притворяйся, будто тебе все равно что возить — песок или пистолеты!

— А что делать?

— Лотар, старина, в твоем багажнике не только пистолеты, это же бомба, в которой много дерьма... очень много, насколько я понимаю, Черт побери... чье же это дерьмо?

— Франк, а кто мне нашептал, чтобы я соглашался работать у Бальке? Проклятые деньги!

Прислонившись к машине, Франк курил глубокими затяжками, посматривал то на меня, то на пистолеты и качал головой.

— Может, все еще не так уж и худо, — сказал он, — Надо выждать.

— Я починю ящик, Франк, по всем правилам искусства.

Мы присели на корточки у разбитого ящика.

— Если об этом узнает Хелен... — вздохнул я и покосился на дверь, ведущую в сад.

— Она не узнает, Лотар, ни одна баба не должна знать об этом, понимаешь?

Я сходил в подвал и принес инструменты.

Затем выглянул в сад, дверь террасы была заперта — значит, жены дома не было, уехала.

Не выходя из гаража, мы с Франком так искусно сколотили ящик, что с первого взгляда никто бы не догадался о случившемся.

— Бальке надо разоблачить, — сказал Франк, — да нельзя, ты ведь тоже замешан.

— Я? Каким образом?

— Замешан, Лотар. Ты же перевозил. Ни один человек не поверит, будто ты не знал, что перевозишь. Ведь на твоем месте каждый первым делом поинтересовался бы: а что за груз? Поманили пятидесятимарковой бумажкой, а ты как дурак и помчался очертя голову... понимаешь?

— Тебе не пора на работу? — спросил я, чтобы отделаться от него.

— К двум часам сегодня. Каждый день в разное время, то дают напарника, то не дают, тогда самому приходится тащить все вверх по лестницам, и тебе еще суют милостиво пятьдесят пфеннигов на чай... Драть глотку или жаловаться и не думай — вылетишь. Повод всегда найдут... Радуйся, Лотар, что ты еще без работы, то, что сейчас вокруг творится, ни в какие ворота не лезет, такого я еще отродясь не видывал.

Я взглянул на ящик, лежавший у наших ног, и спросил:

— А как же ваш производственный совет?

— В этой лавочке его не было прежде. Теперь председателем совета — доверенное лицо фирмы, пустили козла в огород.

— Неужели у вас там одни идиоты, не способные думать?.. Ну и заведение!

— Думать-то способны, вопрос только — о чем. Есть у нас некоторые: почти два года сидели без работы, попробуй поговори с ними о рабочей сплоченности — покосятся на тебя, а то повернутся и уйдут... Читал я тут в одной левой газете насчет рабочего класса... пишут-то там юнцы, которые лопату от молотка отличить не могут, они ведь только и делают, что штаны просиживают — сначала в школе, потом в университете, а сейчас за письменным столом... они же рабочий класс путают с плательщиками членских взносов. Но с твоей Хелен на такую тему лучше не заговаривать. Она же стопятидесятипроцентная социал-демократка... живет для партии, умрет за партию.

— Она теперь не все ест, что ей подают. — Я уже злился на Франка за то, что он все еще торчал здесь.

— Теперь со всех сторон холодный ветер дует, вот они и поостыли, стопятидесятипроцентных уже не найдешь, остались стопроцентные, подогретые и тепловатые... Может, мне с тобой в Верль съездить, а, Лотар?

— Бальке сказал: никаких провожатых...

— Ерунда. Поеду, и все. Точка.

Нужную улицу в Верле мы нашли быстро, она оказалась в поселке, что у шоссе к озеру Мёне. Мы несколько раз проехали по этому поселку, как вдруг Франк хлопнул меня по плечу:

— Вот черт, вспомнил: это же адрес поставщика напитков, он поставлял их нам и на стройплощадки... Вайсман... вон его фургоны, желто-синие, с надписью: «Кто время зря не теряет — желто-синюю вызывает».

На просторной складской площадке я остановился у конторы и трижды посигналил.

Из красной двухэтажной клинкерной постройки вышла женщина лет сорока и спросила:

— В чем дело? Вы разве не можете зайти в контору, как все люди?

— У меня груз по этому адресу, три ящика, — сказал я и с нетерпением ждал, что будет дальше.

— Ах так. Это вы. Тогда проезжайте, пожалуйста, на склад, ящики поставьте возле большого штабеля кока-колы.

Я въехал в помещение склада, сооруженного из асбоцемента и стальных труб, сгрузил ящики в указанном месте, вернулся к машине, где оставался Франк, и только хотел сесть за руль, как увидел бегущего человека, который махал мне рукой. Франк крикнул из машины:

— Это он. Господин Вайсман собственной персоной. «Кто время зря не теряет...»

— Эй! Вы! Стойте! Кто это вам велел сгружать сюда ящики?.. Забирайте... забирайте... им здесь не место! — Он остановился передо мной, тяжело дыша.

— Ваша жена, кажется... как я понял... во всяком случае, та женщина послала меня сюда.

— Давайте их в гараж, вон туда, напротив, — сказал Вайсман начальственным тоном.

Я медлил. Франк помотал головой, и тогда я ответил Вайсману:

— За сверхуслуги мне не оплачивают. Груз доставлен... До свидания.

Заметив в машине Франка, Вайсман раздраженно сказал:

— В соглашении указано, что при доставке груза не должно быть посторонних.

— Никакого соглашения я не подписывал... Всего хорошего.

Я сел за руль и отъехал. В зеркале заднего вида показалась фигура Вайсмана, который, опустив руки, таращился нам вслед.

Когда мы уже ехали по старому федеральному шоссе номер один, Франк вдруг сказал:

— Ты задумывался о том, почему это, собственно, так делается? Ведь такие ящики можно отправлять и железной дорогой, какой-нибудь экспедитор вроде меня доставит их на дом. На накладной будет указано: груз — детали машин. Да и никого не интересует, что там внутри, для меня, например, важно — тяжелый груз или легкий, сподручный или неудобный.

— У меня побочный заработок: пятьдесят марок в день, плюс накладные расходы, плюс за километраж. Я не хочу задумываться, Франк, я вообще не могу себе этого позволить. Понимаешь?

— Да, это, конечно, позиция, Лотар: главное для тебя — чтобы звенело в кармане. Эх, пропадать, так с музыкой... Заработок есть, на остальное плевать! Я всегда считал тебя достойным человеком, но теперь вижу, что ты превратился в жалкого трусишку — и всего-то за пятьдесят марок.

— Ну а что ты скажешь на это: допустим, на каком-то заводе в южной Германии рабочие производят двигатели для танков, на другом заводе, западном, изготовляют броневые плиты, третьи, на севере, делают гусеничные цепи, потом, где-то еще, из всего этого собирают танки и посылают в какие-нибудь страны убивать людей, тоже рабочих... Так вот, те рабочие, которые у нас все это выпускают, задумываются ли они над тем, что делают?.. А ты хочешь, чтобы я еще ломал голову над тем, что вожу в багажнике... Для этого надо солому вместо мозгов иметь! Другие изготовляют орудия убийства с одобрения своего профсоюза, чтобы не остаться без работы, а я транспортирую эти вещицы и по крайней мере ни у кого не отнимаю рабочего места...

— Ну, это ты уж слишком, Лотар.

— Слишком? Нет, Франк, это напоминать нелишне. С помощью лозунга «Обеспеченность работой» мы, в сущности, уничтожаем других, а потом самих себя.

Я припарковался у дома Пфайферши. Дорожники уже начали засыпать траншеи на другой стороне улицы. Один рабочий поливал рыхлый грунт из толстого шланга, подсоединенного к водоразборной колонке, другой уплотнял механической трамбовкой. Уходя, Франк даже не кивнул мне на прощание.

Я стоял на тротуаре и смотрел, как идет работа.

Тут ко мне опять подошел бригадир:

— Какая жалость, такой человек — и вынужден загорать.

— Загораю, но не весь день, — ответил я. Бригадир раздражал меня, я всегда презирал подобных «добрячков», пресмыкающихся перед начальством и помыкающих подчиненными.

— Да, времена тяжелые, — вздохнул он, — но, глядишь, и полегчают. — Он обернулся и заорал на рабочего-турка.

Я уже хотел было шагать домой, как вдруг заметил Габи, направлявшуюся в нашу сторону. Она была во всем черном (Габи призналась мне, что собирается целый год ходить в черном в знак траура по Эберхарду). Увидев, что я не один, Габи остановилась в нерешительности, но я кивнул ей, и она подошла ко мне. Дорожные рабочие глазели на нее и ухмылялись. Турок тоже. Я не знал, зачем она пришла, но взял ее под руку и повел через палисадник к подъезду моего дома.

И тут она выпалила:

— Лотар, я хочу развестись с Франком... Как это сделать, куда обратиться?

Я чуть не рассмеялся, так как принял это за шутку, но, увидев ее печальное лицо, спросил:

— Ты что-то сказала насчет развода, а?

— Не смейся, Лотар. Я серьезно хочу развестись.

Ничего не отвечая, я лишь качал головой. Тогда Габи толкнула меня локтем в бок:

— Ты же знал об этом и ничего мне не сказал. И не стыдно тебе?

— Габи, я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Выражайся яснее.

— Ты ведь знал, что Франк мне изменяет: он уже полгода встречается с одной вертихвосткой из вашей прежней фирмы.

— Нет, Габи, я этого не знал. Честное слово, слышу об этом впервые.

— Зато я давно знала. К Франку у меня претензий нет, я понимаю, что, имея жену с такой внешностью, будешь к другим бабам бегать... Теперь же, когда Эберхард умер, я попросила Франка, чтобы он совершенно откровенно сказал мне, сколько это еще будет продолжаться с вертихвосткой. Он разбушевался, я испугалась и ушла... взяла и ушла... Но куда деваться, ведь денег у меня нет, кому я нужна... Господи, что же делать?

Габи разволновалась, покраснела. Я взял ее за руку.

— Пойдем к нам, а то Пфайферша опять в окно высунулась, слух у нее как у рыси.

— Пфайферша? Ах, о ней-то я и не подумала. Вот она могла бы меня взять, ведь старушка одна во всем доме. — С ее лица вдруг исчезло грустное выражение и появилась мечтательная улыбка. — Слушай, Лотар, может, Пфайферша возьмет меня к себе? Поговори с ней, она тебя послушает.

* * *

Осман Гюрлюк действительно выиграл в лотерею — сто тысяч марок с лишним, и он осуществил свое давнишнее желание: нанял автобус.

Осман был у меня несколько недель подсобником на одной стройке, сейчас он работал в какой-то фирме, занимавшейся сносом ветхих зданий. И вот он нанял в субботу целый автобус — пятьдесят шесть сидячих мест, — усадил туда жену, шестерых детей и стал разъезжать по нашему поселку.

Дети махали из окон автобуса бумажными флажками, водитель делал кислую мину, когда прохожие на улице смеялись над забавным экипажем, крутил пальцем у виска и показывал назад, как бы говоря, что он тут ни при чем.

Осман нанял автобус на сутки — с полудня субботы до полудня воскресенья, и водителю было велено колесить в это время исключительно по нашему предместью. Весь поселок только и судачил об Османе и его нелепой затее.

В воскресный полдень он отправился с женой на обед к Паяцу. Всем, кто еще с утра торчал в «Липе», он выставил столько пива и водки, сколько те могли выпить. Все они смеялись над турком, которому его «почетный круг» обошелся не менее чем в тысячу марок. Лишь немногие не завидовали его лотерейному счастью. Водитель автобуса, которого тоже пригласили на обед, был обижен тем, что ему пришлось чуть ли не сутки без всякого смысла возить взад-вперед по поселку какого-то турецкого болвана, это было ниже его достоинства; да еще посетители у стойки поддразнивали его, то и дело интересуясь, не думает ли он теперь водить автобусы в Стамбуле.

Осман и его семейство наслаждались тем, что могли сказать: мы платим за все. У нас есть.

Потягивая пиво у стойки, я все пытался заговорить с Франком о Габи, но он не давал мне рта раскрыть.

— Ты погляди, как этот турок расхвастался, — повторял он. — Я всегда говорил: нет справедливости на земле.

Осман выставил нам бутылку ракии. Я не привык к анисовой водке и захмелел быстрее, чем обычно. Паяц ухмылялся, довольный: в последнее время редко бывало, чтобы по воскресеньям дела шли так хорошо.

Когда мы с Франком уходили из «Липы», большинство посетителей были пьяны.

По дороге домой я спросил Франка:

— Тебе Габи готовит?

— Что за вопрос. Почему бы ей не готовить? Теперь, когда отец умер, она все равно целый день ничего не делает.

Выйдя из машины, я хотел было рассказать, что Габи приходила ко мне, что она желает развода, но, увидев Пфайфершу в окне, передумал: «Не лезь, не твоя это забота, пусть сами разбираются».

— Лотар, дело с ящиками нельзя так оставить. Давай расследуем это на свой страх и риск. Съезжу с тобой еще раз; все-таки вдвоем больше увидишь и услышишь. А может, рассказать про все какому-нибудь журналисту, который умеет держать язык за зубами...

— Не стоит тебе встревать, Франк, это моя работа... да и знаем мы с тобой считай что ничего.

— Ну как же. Знаем, что пистолеты перевозят из одного города в другой, хватит и этого. Не лопаточки для тортов... И тебе известно, что не лопаточки ты возишь.

— Тебе тоже, — ответил я. — А больше мы ни черта не знаем. Груз — и все. Остальное нас не касается.

— Нет, Лотар, так просто не отделаешься. Мы еще потолкуем, вечерком я зайду.

— Надо бы рассказать об этом Баушульте, — нерешительно предложил я, — он человек опытный, темные дела за километр чует, нюх у него хороший.

— Брось, отставному охотнику за головами нельзя доверять.

Из комнаты дочери доносилась музыка, играли на нескольких инструментах. Я постоял в коридоре, прислушиваясь, и спросил жену, накрывавшую в кухне на стол:

— Что там за оркестр?

— Где-то им надо же репетировать, — ответила она и чмокнула меня в ухо. — Водкой пахнет... ты же не выносишь водки. Сегодня они выступают на старой рыночной площади, ведь, в конце концов, им необходимо что-то делать, иначе захандрят и совсем скиснут. А тут, может, еще и прославятся, — добавила она полушутя-полусерьезно.

— Хелен, тебя как подменили, с чего это вдруг?

Она постучала ножом по краю тарелки и указала вилкой на меня:

— Лотар, я для тебя подыскала работу, даже в двух местах, брось свое упрямство и соглашайся.

— Поклониться твоим дорогим товарищам? — усмехнулся я.

— Тебе они тоже товарищи, хотя ты и без партбилета, — и Франк, твой друг, и я, твоя жена.

— Никаких подачек от них не возьму. Ведь ни один из товарищей не пришел сюда и не сказал: Лотар, мы сожалеем, мы допустили ошибку.

— Опять ты уходишь от ответа, ну как с тобой разговаривать?

— Не будем себя обманывать, Хелен. Если кто-нибудь из них действительно хочет поговорить со мной, я всегда готов... Но им нужны только подпевалы. Ничего, еще три месяца, и я получу пособие по безработице. Если, конечно, дадут. От твоих друзей мне никакой работы не надо. Ясно? И прошу тебя, Хелен, больше к этой теме не возвращаться.

— Предпочитаешь иметь дело с уголовными...

— Что ты сказала? — Я вздрогнул от неожиданности. Откуда она узнала? Что ей известно?

— О Бальке ходят слухи, будто он намерен создать в нашем городе новую партию — какую, можешь примерно себе представить, ведь Бальке даже из ХДС выгнали, сочли, что его взгляды несовместимы с дальнейшим пребыванием в рядах...

— Слухов всегда хватает. Людей хлебом не корми, только дай посплетничать — это твои слова, Хелен.

— Пойми, Бальке опасен.

— Опасен? — Я уже начал злиться. — Для твоих товарищей я тоже стал опасным... Исключая меня из своих рядов, они сочли тогда единогласно, что человек, усевшийся на трамвайных путях, опасен для их партии. Хватит об этих лицемерах, и не красные они, даже не розовые, вообще никакие, они случайно попавшие, а куда — им все равно.

— Ты не прав, Лотар, обида ослепила тебя, ты проклинаешь сейчас то, за что недавно голосовал вместе с нами. А мы этого не заслужили, не забывай, что я еще в рядах партии...

— Тебя тоже выгонят, если ты выставить на стенде книги, которые им придутся не по вкусу... причем судить об этих книгах они неспособны, потому что вообще не читают. Поверь, твои товарищи — это стадо коров: пасутся по воле хозяина, он их и кормит, он их и доит, дважды в день.

Хелен побледнела. Она медленно поднялась и, обиженная, вышла из кухни.

* * *

Я стою на берегу реки.

Мне хочется перейти на другой берег, не замочив ног, разглядеть, что там, за цветущими кустами, хочется жить на том берегу, я больше не хочу быть тем, кто я есть, хочу быть другим. Но реку не перейти, зимой она не замерзает, течение у нее быстрое, и ветры над ней дуют сильные, не перелетишь. А тех, кто пытался перелететь, относило назад, либо они падали в реку и тонули. Ни одного утопленника еще ни разу не удалось найти.

Иногда вечерами там вспыхивают огни — белые, пестрые, — окрашивая небо во все цвета радуги. И мы с грустью глядим на тот берег и ловим звуки веселой жизни; грусть сменяется радостью, когда хоть немножко света оттуда падает на наш берег, согревая нас, и мы начинаем танцевать, благодарные тем за эту малую толику света, а строители, уже взявшие было в руки молотки и кельмы, чтобы возводить мост через реку, откладывают инструменты, потому что им тоже хочется насладиться отзвуками царящего там веселья.

Потом мне кажется, что все вдруг падает и рушится на меня, мчатся деревья и цветут автомашины, земля у меня над головой, а я ступаю по небу, ветер дует круто ввысь, мир перевернулся, и я цепляюсь за облака. Потом я оказываюсь в каком-то шаре, шар вращается, я пытаюсь ухватиться за что-нибудь, но не за что — внутренняя стена шара гладкая, меня бросает из стороны в сторону, а мне ничуть не больно, только голова немного кружится; все видится в каком-то тумане, звезды стали огромными и похожи на мутные луны, солнце давно зашло. Утренняя заря как пожар, в котором каждый день сгорают надежды. Кто раздувает пожар? Кто и для кого? Кто отважится его погасить? Я вижу себя десятилетним мальчиком, верхом на крылатом коне, мы летим над городами, бросаем на землю золотые монеты, а впереди летят мои желания.

— Лотар, что там происходит? — Жена трясла меня за плечо.

Я вскочил спросонья, бросился к двери и, открыв ее, попал в объятия Габи. За палисадником на тротуаре стоял Франк и грозил ей кулаком.

— Не смей мне на глаза попадаться! — кричал он.

Габи ногой захлопнула за собой дверь и рухнула на пол. Она тяжело дышала.

— Он привел свою вертихвостку, — всхлипывала Габи, — сказал, что она останется с ним, а мне велел перебираться в комнату Эберхарда. И я еще должна вести хозяйство, потому что его сучка ходит на работу. Меня такое зло взяло... Я принесла ведро воды и окатила эту стерву, а она вцепилась мне в волосы. Я вырвалась и убежала... Вот пришла к вам, куда мне еще деваться?

При каждом слове Габи вздрагивала, все тело ее колыхалось.

Опустившись на корточки, я спросил:

— И что же дальше? Что ты собираешься теперь делать?

Габи в отчаянии подняла руки.

— Не знаю... я думала... может, ты скажешь, что мне делать? Ведь у меня никого нет, Все соседи смеются надо мной, знаю, что смеются.

— Иди в комнату! Я скоро вернусь, есть у меня одна идея, может, удастся... Сейчас вернусь.

— Не трогай Франка! — крикнула Габи и поднялась, чтобы посмотреть, куда я направился.

Я пошел к Пфайферше. Лишь после неоднократных энергичных звонков дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволяла дверная цепочка. Старуха недоверчиво вгляделась в меня и, узнав, проворчала:

— К себе ее не пущу. Не нужна она мне. От нее вонь пойдет, все толстухи пахнут. Все в доме будет опрокидывать своим задом...

— Фрау Пфайфер, ну хоть на два-три дня, пока у них утрясется.

Я сказал это, чтобы проверить, видела ли она сцену перед нашим домом.

— Почему ко мне? Она же прибежала к вам, господин Штайнгрубер, к вам. Я старая женщина, меня не проведешь. Уж я знаю: стоит только ее впустить, как начнутся всякие затеи, и через неделю я уже не буду хозяйкой в своем доме.

— Фрау Пфайфер, она же сможет делать всю работу по дому, вам больше не понадобится уборщица-югославка, а если Габи будет действовать вам на нервы, отправьте ее в какую-нибудь комнату, их в доме хватает.

— Я буду делать все-все, что вы скажете, — раздался позади меня голос Габи, которая, оказывается, пошла следом за мной. — Я сделаю для вас все, дорогая Пфайферуша!

С изумлением я увидел, как переменилось выражение лица у старухи. Она сняла цепочку, распахнула дверь, переступила порог, прижала Габи к груди и прямо-таки с нежностью сказала:

— Входи, дитя мое, ну что ты там стоишь... Еще никто не называл меня Пфайферушей... Входи, я тебе дам лучшую комнату, с эркером, знаешь, ту, где красные ставни. — Обняв Габи за плечи, она ввела ее в дом.

Захлопнулась дверь, и я услышал, как ее закрыли на цепочку.

Вконец озадаченный, я вдруг вспомнил слова матери: люди обычно смотрят только на лицо, но не заглядывают в душу.

Я отправился к Франку, решив серьезно поговорить с ним. Дверь была не заперта, и я не стал звонить. В прихожей несколько раз окликнул Франка, но никто не отозвался. Поднявшись по лестнице, я открыл дверь в бывшую комнату Эберхарда. На полу катались два человеческих тела.

Женщина, увидев меня, вскрикнула:

— Ой! Кто-то пришел!

Франк, высвободившись из ее объятий, вскочил на ноги и деловито спросил:

— И давно ты стал подглядывать?

— Я пришел за вещами Габи. Собери, потом можешь продолжать, сколько тебе угодно.

— Проваливай, внизу подождешь.

Ожидая, я пытался вспомнить, где я однажды уже встречал эту особу.

Казалось, прошла целая вечность, пока явился Франк с двумя чемоданами и двумя дорожными сумками. Я вспомнил, где видел женщину: это была секретарша бохумской фирмы, куда я обратился по объявлению, та самая, что надерзила мне.

Откуда Франк ее знает? Габи, правда, сказала, что она работала, кажется, в нашей прежней фирме. Но я ее там никогда не встречал: в контору я ни разу не заглядывал — мне хватало того, что Бойерляйн мозолил мне глаза на стройплощадке.

— Один чемодан и сумку пусть вернет, — сказал Франк, успевший хоть штаны надеть. Он сунул мне под мышки обе сумки, чтобы я мог нести и чемоданы, и поспешно, явно стремясь побыстрее выпроводить меня, распахнул дверь.

— Не думал я, что так все получится, передай ей это, — сказал он у порога, и я видел, что он говорит искренне.

Я шагал по Мариенкефервег, привлекая любопытные взгляды из-за гардин и штор, и размышлял: «Как попала эта особа в квартиру Франка? Где и каким образом он с ней познакомился?»

Чемоданы и сумки я положил у дверей дома Пфайферши и, не позвонив, пошел к себе.

Жена сидела в гостиной и читала. Подняв глаза от книги, она засмеялась:

— И еще говорят, что в нашем поселке ничего не происходит. Ну, посмотрела я на тебя из окна: ты тащился, как навьюченный осел! Вся улица на тебя глазела... Не обижайся, Лотар, понимаю, что ничего веселого тут нет, и все-таки хочется смеяться.

— А мне не хочется, — возразил я. — Если б ты увидела то, что недавно видел я... Ладно, оставим это.

Мы с женой поехали в город посмотреть выступление дочери с подругами.

На площади Старого рынка, у фонтана Блезербруннен, где выступало трио, я встретил Роланда. Несколько лет назад он возглавлял местную организацию нашего профсоюза, но года через два по непонятной причине ушел с этой должности. Одни предполагали, что Роланд сочувствует коммунистам, другие подозревали, что он собирается вступить в христианский союз. Как я после узнал от Хелен — а она рассказала мне об этом не без горечи, — истинная причина заключалась в ином: у Роланда была давнишняя связь с одной замужней женщиной, и, когда об этом пронюхали его товарищи, ему предложили прекратить связь либо оставить пост.

Роланд оставил пост.

— Пойдем выпьем? — предложил я. — Ну как ты, где работаешь, не видел тебя целую вечность, ведь последний раз мы, кажется...

— Работаю в Бохуме, на машиностроительном заводе, — ответил он и, обращаясь к своей жене, спросил: — Ты не против, если мы с Лотаром опрокинем по одной?

Жена кивнула.

Я отдал Хелен ключи от машины.

— Приеду на трамвае, потом расскажешь, как все прошло. — Я показал на игравшее трио.

Мы зашли с Роландом в пивную на Брюкштрассе; прислонившись к стойке, созерцали прокуренный зал.

— Сколько ты получаешь на машиностроительном? — спросил я без особого любопытства.

— Больше, чем трачу, — ответил он, и звучало это вполне правдоподобно. —А ты по-прежнему без работы?

— По-прежнему. Не знаю, Роланд, что-то на мне висит...

— Если бы ты тогда не влип с коммунистами, то давно был бы уже опять на коне...

— Каждый, случается, во что-то влипает, ты это лучше других знаешь, но я тогда не влип. Что с тобой, Роланд? Я тебя не узнаю. Ты же сам мне однажды сказал: нельзя что-то считать несправедливым лишь потому, что это делают коммунисты... А повышение платы за проезд в городском транспорте было несправедливостью, так как ущемляло только бедняков, остальные ездят на собственных машинах. И еще это несправедливо потому, что наши товарищи стали больше думать о выгоде, чем о людях.

Мы вспомнили о старых временах.

— Твой бывший шеф легко отделается, — сказал Роланд, — получит условно; пройдет несколько месяцев, и он учредит через подставное лицо новую фирму. Банкротства нынче стали выгодным делом, разумеется для тех, кто банкротство заранее планирует... Да, а ты оказался жертвой... Ничего, не унывай, скоро выйдем на пенсию, это меня и утешает; вот тогда я буду свободным человеком, и плевать мне на всю их возню.

Когда мы были уже на улице, он спросил:

— А ты не пробовал восстановиться в партии? По-моему, это вполне возможно.

— Нет, Роланд, и пытаться не буду. Не люблю, когда меня то прижимают к сердцу, то дают мне под зад коленкой.

— Неразумно, Лотар. В нынешнее время надо принадлежать к какой-нибудь группе, все равно к какой, евангелической или католической. Надо быть членом чего-то, иначе люди знать не будут, чего от тебя ждать, а это уже подозрительно.

У остановки трамвая он похлопал меня по плечу:

— Осенью у вас выборы, будут избирать нового председателя твоей местной партийной организации... то есть уже не твоей, ну, ты меня понял. Уговори Франка, чтобы он выставил свою кандидатуру.

— Франка? Но он же не годится для этого, у него сейчас одни бабы на уме.

— Нет, нет, он подходит. Особенно в связи с Северным поселком... Предоставлять это всецело городскому муниципалитету нельзя. Наш район должен сам что-то предпринять, и для этого Франк вполне подходящий человек.

Попрощавшись, Роланд перешел на другую сторону Борнштрассе.

К «островку безопасности» подъехал трамвай. Скрежет тормозов резанул уши, по телу пробежали мурашки. Это со мной всякий раз бывает.

Войдя в вагон, я оглянулся в поисках свободного места и вдруг увидел Клаудию — она выходила через переднюю площадку. Я был так поражен, что в первый момент остолбенел, когда же наконец пробрался вперед, автоматическая дверь захлопнулась у меня перед носом и трамвай тронулся. Я разозлился на вагоновожатого — он не видел, что я хотел выйти. Прижавшись лбом к окну, я пытался разглядеть, куда пошла дочь, и увидел ее на тротуаре: она разговаривала с каким-то мужчиной, который вышел из-под навеса палатки с вывеской «Жареный картофель».

Это был Оберман из Унны.

Тот самый, которому я отвозил ящики.

На следующей остановке я вышел и быстро вернулся назад. Никого. Заглянул во все ближайшие пивнушки. Никого.

Я дождался на «островке» очередного травмая и сел в вагон, где оказался единственным пассажиром. Улицы были пустынными, словно весь город вымер.

Может, мне это приснилось? Ну какие дела могут быть у Клаудии с «королем стрелков» из маленькой деревушки под городом Унной? Может, я обознался? Нет, это была Клаудия.

От трамвайной остановки в нашем поселке до моего дома минут пять ходьбы. Я вышел из вагона и только хотел включить светофор для пешеходов, как едва не столкнулся с молодым пастором, который служил панихиду у могилы Эберхарда. Пастор кивнул мне.

До похорон я не сомневался, что Эберхард, будучи настоящим социалистом, порвал с религией; какое заблуждение — его похоронили по церковному обряду.

— Добрый день, господин Штайнгрубер! Вы торопитесь? Нет? Вот и хорошо. Хотелось с вами побеседовать. Слышал я, что вы все еще безработный, ну и подумал, как бы это вам сказать... дело в том, что сторож нашего кладбища, он же и могильщик, лежит в больнице... похоже, что он не вернется на работу... скверно с печенью... а поскольку специальность эта в некотором роде близка вашей — извините великодушно за сравнение, — я хочу вас спросить: не согласитесь ли вы заняться этим, пока не найдете себе более подходящую работу? Прошу вас, не поймите меня превратно, вам не придется рыть могилы каждый день, боже упаси, столько здесь не умирают... Но хотелось бы, чтобы кладбище было похоже на... ну, вы сами знаете, у вас есть сад — красивый, как мне говорили, да и я видел его однажды из окна дома вашего соседа.

Пока он говорил, я внимательно разглядывал его. Молодой, не старше тридцати. Бакенбарды, верхняя губа выбрита. Мне понравилось, как он излагал свое предложение, с некоторой неловкостью, однако целеустремленно. У могилы Эберхарда он произнес разумную речь: он не сыпал сентенциями, не читал лишних нравоучений, не морочил голову ханжеской болтовней, приправляя лживую суть елейными словами. Он сказал над могилой, что большинство людей губит работа.

Мне понравилось, что наконец-то хоть один человек публично высказал, где зарыта собака, — не призывал покориться судьбе, а обвинил общество, которое труд мерит прибылью, но не потребностями.

Пастор был на голову выше меня, стройный, но выглядел немного странно в своем синем костюме при той жарище, которая с утра стояла в городе.

— Я посещал одного умирающего, — словно угадав мои мысли, сказал он, — а им не нравится, когда у их постели сидят в спортивной рубашке.

— Господин пастор, — или надо говорить господин священник? — чтобы между нами все было ясно: со дня конфирмации я ни разу не был в церкви. Мы с женой порвали с церковью. Нашу дочь даже не крестили. Вот что я хотел вам сообщить.

— Мертвые за это вас не осудят, — сказал он улыбаясь.

— Но возможно, посетители, господин пастор. Многие знают меня и называют «красным».

— Ну и что? Пусть называют, лучше вас они этого все равно не знают. В ближайшие дни я навещу вас, а предварительно позвоню, у вас ведь есть телефон. Подумайте о моем предложении. Мне еще надо обсудить это с церковным советом и моим коллегой, а также выяснить вопрос об оплате. — И он протянул мне руку.

Я нажал на кнопку светофора. На прощание пастор кивнул приветливо и, как мне показалось, одобряюще.

Проходя мимо дома Франка, я увидел у тротуара его машину. Я замедлил шаг, но не остановился. И тут услышал голое Франка:

— Лотар! Подожди! — Голый по пояс, в одних шортах, он стоял в дверях. — Лотар, я не думал, что так получится с Габи. У нее просто нервы сдали. Черт возьми, мы тоже не железные — и у нас, бывает, терпение лопается! С того дня, как похоронили отца, эта баба взялась наводить чистоту. Вообразила, будто отцовская болезнь в каждой щели застряла. Ну а когда она приперлась с лизолом, тут я уж больше не выдержал. Все могу вынести, но от лизола меня наизнанку выворачивает.

— В городе я случайно встретил Роланда, он сказал, чтобы ты выдвинул свою кандидатуру, и еще сказал, мы должны что-то предпринять в связи с Северным поселком, не давать его в руки городских властей, в общем, не облегчать жизнь товарищам из муниципалитета...

— Не думай, Лотар, что та бабенка останется здесь навечно, при удобном случае выгоню... но она не дура, башка у нее варит, да и еще кое-чего она умеет... Кандидатуру свою я, конечно, выставлю, так что не сомневайся, или, по-твоему, я не гожусь в председатели?.. А с поселком? Поживем — увидим.

Не попрощавшись, Франк вернулся в дом.

Пфайферша энергично махала мне рукой из кухонного окна. Когда я вошел в палисадник, она радостно воскликнула:

— Габи так хорошо со всем справляется! Зайдите-ка в сад, вот удивитесь, чего она только не умеет делать! Хорошая девочка... добрая.

Габи поливала газон.

Цветочные грядки были чисто прополоты, молодые георгины укреплены подпорками. Мне ничего не осталось делать. «Надо надеяться, Габи соберет и фрукты осенью», — с облегчением подумал я.

С тех пор как я знаю Пфайфершу, я еще ни разу не видел ее такой довольной, оживленной. Скрестив на груди руки, она стояла рядом со мной, благожелательно наблюдая, как трудится Габи, а той работа, кажется, тоже доставляла радость.

Пфайферша пригласила меня присесть на скамейку. Из вежливости я сел.

— Какая милая девочка; она сразу заметила, чего где не хватает. Сказала, что нужен новый пылесос. Пожалуйста. Пусть завтра съездит в город и купит. Самый лучший.

«Господи, какой у них большой дом, — подумал я. — Ведь в течение недели они каждый день могут менять комнаты, кроме разве что бывшего кабинета хозяина». Югославке запрещалось туда входить, старуха убирала там сама.

Да, странно бывает в жизни, одни уже в шестьдесят лет загибаются в какой-нибудь богадельне, другие живут в замке и не знают, что с этим замком делать.

Неужели такова справедливость?

Заметив, что я собираюсь уходить, Габи бросила шланг на траву и закрутила кран.

— Оставайся, Лотар, — сказала она. — Сейчас попьем кофе, я испекла пирог со сливами, корицей и жженым сахаром, совсем свежий, Пфайферуша любит с корицей... я тоже.

Я остался и спросил себя: «Почему я не иду домой, всего-то улицу перейти, а сижу здесь с двумя чудачками, в гостях у старухи, за чьим домом и садом я присматриваю уже много лет?»

Я боялся идти домой и, сколько ни ломал голову, так и не мог понять причину страха, хотя лучше всего и увереннее чувствовал себя в своем доме.

Габи накрыла садовый стол синей клетчатой скатертью и принесла на подносе кофе. Пирог сильно отдавал корицей. Аромат кофе забил даже запах цветов. Габи была шаловливой и беззаботной, словно юная девушка. Что с ней произошло? Другие на ее месте проклинали бы все на свете или торчали бы целыми днями у адвоката.

— Тебе что-нибудь еще принести из вещей? — спросил я Габи. — Только что я встретил Франка.

— Девочке не надо ничего, — бесцеремонно перебила меня старуха. — У нее лучшая комната, с эркером, она может глядеть на улицу, не сворачивая шеи, и мне рассказывать, что там делается, когда я прилягу. Розы в этом году расцветут как никогда.

Габи усердно кивала, подтверждая все, что говорила Пфайферша. По глазам старухи она читала каждое ее желание, по малейшему движению угадывала, чего Пфайферша хочет. Габи беспрестанно была чем-то занята.

Я все-таки поднялся и, уходя, спросил:

— Передать Франку привет?

И опять Пфайферша перебила меня:

— Чтоб он сюда не вздумал показываться, не то вызову полицию!

Выйдя на дорожку, вымощенную каменными плитками, я еще раз обернулся: руки Пфайферши лежали на коленях Габи и та гладила их.

У моего дома стоял зеленый «порш».

В гостиной я увидел Рупперта. Молодой Швингхаммер, одетый по-спортивному, пил кофе с тортом и коньяком в компании Хелен и Клаудии. Когда я вошел, он почтительно поднялся и протянул мне руку.

Рукопожатие у него было крепкое. Парень мне понравился. Я подсел к ним, и некоторое время они молчали, видимо смущенные моим появлением; вероятно, они о чем-то говорили, что, по их мнению, мне необязательно было слушать.

— Красивая у вас машина, — сказал я, не придумав ничего другого. С таким же успехом можно было заговорить о погоде или о последних матчах футбольного чемпионата.

— Отец подарил к окончанию гимназии.

— Щедрый отец... Да, вот что я хотел спросить: место в вузе у вас есть?

— Да, в Западном Берлине. Осенью поеду. Так хочет отец, — ответил Швингхаммер с застывшей на лице улыбкой.

— Это хорошо, рад за вас. А вот у Клаудии не получилось. Она вам, наверно, уже сообщила.

— Поэтому я, собственно, и приехал, — поспешно сказал Рупперт. — Вашей супруге я говорил, и фрау Штайнгрубер, кажется, не возражает. Мы как раз обсуждали это перед вашим приходом. В общем, я приехал, так сказать, по поручению отца — он предлагает вашей дочери место у себя на предприятии: по его мнению, Клаудия может там проработать до тех пор, пока не получит место в вузе, ведь она включена в список очередников...

— Так, так. Значит, ваш отец предлагает. Очень мило с его стороны.

Перед глазами вдруг всплыла сцена в моей машине во время выпускного вечера, но нельзя же было из-за этого злиться на парня.

— Хорошая идея, а, Лотар? — сказала жена.

Дочь ни разу не подняла на меня глаз, она смотрела либо в большое окно, на сад, либо на Рупперта; Клаудия ни разу не улыбнулась, она вела себя так, словно над ней творили суд.

— Прошу извинить, — сказал я, поднявшись, — у меня есть еще дела.

— Конечно, господин Штайнгрубер, — сказал Рупперт, — у всех нас есть обязанности, не задерживайтесь из-за меня.

Жена с дочерью отчужденно молчали — они тоже не пытались меня удерживать.

На велосипеде я поехал в «Липу». Паяц, увидев меня, осклабился. «Хотел бы я посмотреть, как ты плачешь», — подумал я, пока залпом осушал первый стакан.

У стойки полно народу, несколько столиков тоже заняты, хотя час для вечерней «заправки» еще не наступил.

Кто-то похлопал меня по плечу и показал в угол зала. Я обернулся: мне махал Баушульте, приглашая к своему столику.

Когда я уселся напротив него, он тихо спросил:

— Что ты возишь для Бальке?

Я оторопел:

— Откуда ты знаешь?

— У меня ведь есть глаза, Лотар! Так что же?

— Какое твое дело? — В душе я злился на самого себя, чувствуя, что влип.

— Конечно, дело не мое, Лотар, это работа твоя, и за нее тебе, как полагаю, хорошо платят.

— Зачем же тогда спрашиваешь, если не твое дело?

— Затем, что это, пожалуй, может стать и моим делом. Понимаешь? Для тебя, во всяком случае, было бы лучше, если б ты кое-что мне рассказал... Отнимать у тебя я ничего не собираюсь.

Я рассказал ему о перевозке ящиков и об их содержимом. Он внимательно слушал, попыхивая сигарой, казавшейся слишком большой на фоне его худого лица.

Окончив рассказ, я почувствовал облегчение,

— Ты помнишь, где ты их забирал и куда отвозил? Улицы, номера домов, фамилии?

— Улицы и номера домов — да. Насчет фамилий, настоящие ли они, — не поручусь. Кто знает, может, они другие таблички на дверях привинчивали к моему приезду, а после отъезда снова меняли.

— И как ты только мог ввязаться в такое дело? Будь начеку, Лотар. Мне тоже ничего определенного не известно, но я чувствую: тут что-то неладно, и поверь моему опыту — когда у меня возникало какое-то подозрение, то оно чаще всего подтверждалось. Я столько лет занимался такими делами, что меня трудно провести... Я вижу, кто передо мной. И таких, как Бальке, знаю.

— Когда тонешь, не все ли равно, кто тебе бросит спасательный круг?

— Но ты не тонул, Лотар, не преувеличивай. Твоя жена зарабатывает на двоих... И кто такой Бальке, ты знал.

— Полагал, что знал. Но теперь узнал лучше.

Баушульте поднялся и положил руки мне на плечи:

— Лотар, убедительно прошу тебя, держи меня в курсе. Может настать такой момент, когда ты не будешь знать, как поступить... Короче, дорогу к моей теплице ты не забывай... Кстати, я вырастил бледно-зеленую орхидею, такой сорт еще никто до меня не выводил... Ну пока, заглядывай.

* * *

Не доезжая одного квартала до дома, адрес которого накануне сообщил мне Бальке, Франк вылез из машины и пошел дальше пешком.

Мы договорились с ним, что он постоит возле этого дома, находившегося в том же кёльнском районе Линденталь, и понаблюдает: может быть, ему удастся заметить что-нибудь, что ускользнет от моего внимания, когда я буду грузить ящики, а может быть, кого-нибудь расспросить (желательно соседей) и побольше разузнать.

И этот дом был весьма ухоженный.

У гаража меня ждала изящная женщина. Поглядев на номер моей машины, она махнула обеими руками, показывая, что надо въехать в гараж. Там было полно старой и новой садовой мебели; на полках стояли ведра и банки, на полу у стены — мопед и пара детских деревянных санок.

Выбраться из машины здесь было сложно, дверцу я только смог чуть приоткрыть и еле протиснулся в образовавшуюся щель, оцарапав подбородок о край дверцы.

Я поздоровался с женщиной, вошедшей вслед за мной в гараж, и, чтобы выиграть время, попытался завести с ней разговор, сделав вид, что вожусь с багажником, который почему-то не открывается. Но она лишь резко ответила:

— Грузить вам придется самому, для меня это слишком тяжело.

— Ну конечно, сударыня, — улыбнулся я ей, — ведь за это мне платят... Интересно, что там такое, они ужасно тяжелые?

— За вопросы вам не платят, — отрезала она.

Я не торопился.

— Ну давайте же! Вы меня задерживаете: я два часа ждала вас, а вы тут еще копаетесь.

Я еще раз, как бы невзначай, чтобы не насторожить ее, сказал:

— Ох и тяжеленные! Что там — свинец или... взрывчатка? — Я рассмеялся.

Она сделала неопределенное движение рукой и ответила не моргнув глазом:

— Вы не поверите, но там хлеб. Хлеб для всего света.

— Вот уж радости будет! — подхватил я ей в тон. — Ну тогда я сделал доброе дело и лягу спать с чистой совестью.

Когда я выруливал из гаража, возле женщины вдруг появился Франк и заговорил с ней, но я из-за шума мотора ничего не расслышал.

Я поехал к бензоколонке, где мы с Франком условились встретиться. Полчаса пришлось ждать. Бензозаправщик то и дело косился в мою сторону, так как я все это время сидел в машине. Но претензий ко мне он предъявить не мог, машину я поставил не на его территории.

Наконец пришел Франк. Залезая в машину, он сказал:

— Поехали.

До самого моста через Рейн у Мюльхайма мы не произнесли ни слова, я следил за дорогой, стараясь не выбиться из транспортного потока. Лишь когда мы выехали на автостраду с трехрядным движением, Франк начал запинаясь рассказывать:

— Разузнаешь у таких... Один дом молчаливее другого, шикарный квартальчик, полиция туда не нагрянет ночью или на рассвете, если уж она соберется нанести визит, то известит заранее письмом, заказным, с курьером... Попробуй расспроси их, даже дверей не открывают, только через переговорное устройство изволят поинтересоваться кто да что. А в доме живут четыре семьи. Пришлось бы ждать целую вечность, пока бы вернулась та женщина, у которой ты грузился... Не выдавать же себя за торговца пылесосами, их там небось на каждую комнату по штуке. В общем, зайти никуда не удалось. Не мог же я звонить го все квартиры...

— Может, сообщить в полицию? — предложил я.

— Ты что, Лотар? Люди эти такие благородные, такие благовоспитанные, что даже к своим собакам на «вы» обращаются, они вообще не могут быть преступниками, для них это спорт, все равно как что-нибудь стянуть в универсаме.

— О чем ты говорил с той женщиной?

— Спросил, как пройти на Цеппелиналлее — первое, что пришло в голову. Такой здесь нет, сказала она. Никакая она не дама, спесивая баба.

— Итак, опять мы ничего не узнали, Франк.

— Как же. Знаем, что ты сегодня опять заработал пятьдесят марок и — если будем и дальше так ползти по автостраде — что я опоздаю на работу. Мой дорогой шеф ничего не говорит, когда кто-нибудь опаздывает, он стоит на площадке перед машинами, демонстративно смотрит на часы и кричит: «Эй, вы! Эй!» Но фамилии он никого не называет, для него мы все только: «Эй, вы!».

— Значит, я вожу пистолеты для шайки спекулянтов, — сказал я. — В ящиках могли бы быть и пуговицы для штанов, но мы знаем, что там не пуговицы. Могли быть и лопаточки для тортов, но там пистолеты... Ну и Бальке!

— А попробуй прижми его, он с испугом воскликнет: «Что? Пистолеты! Какой ужас! Так подвести меня! Я понятия не имел. Только лишь потому, что все машины моей фирмы работают с перегрузкой, я дал возможность подзаработать одному бедняге... У меня транспортно-экспедиционная фирма, мое дело — перевозки, меня интересует только вес, расстояние, габариты и упаковка...».

Франк произнес это клятвенным тоном, подражая голосу Бальке.

— Попробую поговорить с Баушульте, — сказал я между прочим.

— Охотнику за черепами — ни слова, — решительно возразил Франк. —Такие и на пенсии продолжают служить. Эта публика иначе не может.

Я не рискнул признаться, что уже рассказал Баушульте обо всем.

Когда мы подъехали к дому Франка, он попросил меня зайти к нему. В квартире было неприбрано и грязно, будто ее не убирали неделями, а ведь после ухода Габи прошло всего лишь несколько дней.

Пока Франк готовил кофе, я украдкой наблюдал за ним. Пили мы из чашек, которые он перед этим ополоснул под краном холодной водой. Франк усердно помешивал ложечкой в чашке, хотя не добавил ни сахара, ни молока.

— Ты видел Габи? — неуверенно спросил он. — Что она сказала?

— Видел. Привет тебе не передавала... Слушай, Франк, ты мне друг, но, пожалуйста, не вмешивай меня в ваши личные дела. Не могу я, понимаешь... Если уж хочешь знать: по моему впечатлению, она довольна.

— Впечатления обманчивы, — протянул он разочарованно.

В комнату вошла молодая женщина — она была в пижаме и не причесана. При виде меня удивленно подняла брови, затем сняла крышку с кофейника и с наслаждением потянула носом.

Она тоже сполоснула чашку под краном, протерев ее, как и Франк, двумя пальцами, затем налила себе кофе и подсела к нам. Франк, наблюдавший все время за своей подружкой, сердито сказал:

— Когда входишь, надо здороваться... И вообще, откуда ты взялась? Ты теперь полсмены работаешь, что ли? Почему разгуливаешь среди бела дня в таком наряде?

— Здравствуйте. — Молодая женщина кивнула мне и улыбнулась. Ее рот округлился пуговкой.

Я почувствовал себя неловко, хотя что-то в лице этой особы приковало мое внимание. Нос был длинноват, рот широкий, с тонкими губами, когда он не стягивался, как сейчас, в пуговку, и все это странно контрастировало с большими круглыми глазами. В ней что-то отталкивало и вместе с тем притягивало. На ее лице была насмешка. Интересно, двадцать ей исполнилось?

— Вечером придет мой брат, — сказала она.

— Что ему надо, бездельнику? — вспылил Франк.

— Если у человека нет работы, это еще не значит, что он бездельник, по себе должен бы знать, — возразила она таким тоном, что я невольно поежился.

«Бедняга Франк, — подумал я, — ты еще с ней хлопот не оберешься. Пройдет постельная горячка, и потом...»

У меня не сложилось впечатления, что желания этой девицы ограничатся постелью: она явно хотела большего и, возможно, рассчитывала окрутить Франка. Теперь она притащит своего братца, а тот, чего доброго, обоснуется в квартире Франка и будет взимать проценты за услуги, оказываемые сестрицей.

Я распрощался и поехал домой.

Строители-дорожники, завершив работы, забыли у въезда в мой гараж знак сужения дороги. Если бы я сам не убрал его, он простоял бы здесь еще год. Вот так всегда получается: работа окончена, и больше никого ничего не касается — в этом я не раз убеждался.

Я запер гараж, и вдруг мне стало боязно идти домой, почему-то сжало сердце.

И когда я все же вошел в дом, мне показалось, будто в каждом углу затаилась опасность. В доме, как всегда, было чисто и уютно.

В гостиной я подошел к широкому окну и выглянул в сад. «Трава опять подросла, — подумал я. — Надо новую газонокосилку, старая здорово барахлит, а у соседей неохота одалживаться».

Почему Хелен не в библиотеке? Сидит словно каменная на садовом стуле, держит в руке какую-то бумагу, рука дрожит. Я вышел на террасу и со страхом увидел, что Хелен беззвучно шевелит губами. Я подошел к ней, она молча, не поднимая глаз, протянула мне листок.

Почерк Клаудии. Я прочел:

«Дорогая мама, дорогой отец!

Знаю, что вы меня не поймете, но я ухожу из дома. Так я решила. Еще не представляю куда, но куда-нибудь, где мне ничего не будет напоминать о том, что у нас творится. Жить дома я больше не в силах. Должна в этом признаться, хотя понимаю, что вы огорчитесь. Не ищите меня, я совершеннолетняя и могу поступать, как мне хочется. Дам о себе знать, когда сочту нужным, может быть напишу из Франции или из Италии. Не тревожьтесь и поменьше думайте об ипотеке. Позвольте дать вам добрый совет: продайте дом и поживите хоть несколько лет в свое удовольствие.

Клаудия»

Я держал письмо в вытянутых руках. Потом повернулся и направился было к двери, но Хелен удержала меня:

— Не ходи. Я уже всюду посмотрела. Она взяла самое необходимое, свою сберкнижку и украшения. В платяном шкафу почти все осталось.

Ласточки летали высоко над домами. Погода завтра будет хорошая. Откуда-то из поселка доносилось жужжание электрической газонокосилки, мальчишка-подросток опять запустил на всю мощь свою стереоустановку — так, что гремело за четыре дома. Я все это слышал, но был далеко отсюда.

Хелен как застывшая сидела на стуле, ее руки недвижно лежали на коленях, а губы беззвучно шевелились.

Сосед, работавший у себя в саду, к нам не заглядывал, он лишь иногда выпрямлялся и вытирал тыльной стороной ладони пот со лба.

— Ты уже поел? — спросила жена. — Я поджарила вчерашнюю картошку. Если хочешь, потушу тебе колбасу с красной капустой.

Только сейчас я вспомнил: сегодня же среда, а каждую вторую среду месяца Хелен работает до полудня.

Она тяжело поднялась, и я последовал за ней в кухню. Усевшись на угловую скамью, я подпер голову руками. Я смотрел на кухонные часы, которые своим назойливым тиканьем дробили тишину, смотрел на стену, где около шкафчика уже давно отклеился кусок обоев, смотрел на электроплиту, где на белой эмалевой крышке засохли кофейные пятна, смотрел на грязное посудное полотенце в красную клетку, висевшее на крючке над мойкой, которое Хелен забыла сменить... Я смотрел на все и ничего не видел, это была наша кухня, но я словно видел ее впервые, угловая скамья была жесткой, хотя на сиденьях была мягкая обивка. Я услышал собственный голос:

— Когда ты обнаружила письмо? Где?

— Днем, когда пришла с работы. На вешалке в прихожей. Я как раз хотела сказать Клаудии, что нашла для нее два места. Она может начать работать ученицей в нашей основной библиотеке или ученицей в «Дрезденском банке». Там со временем можно стать средним служащим, а то и повыше... У меня лопнуло терпение, Лотар, и я решила хоть раз использовать свои связи. А что, другие это делают... Почему именно нас должны обскакивать те, кто живет только за чужой счет?

— Не может, а могла бы, Хелен, — услышал я опять свой голос. — Могла бы стать ученицей. — Я вслушивался в произносимые мной слова, совершенно не сознавая, что говорю.

Жена сдвинула мои руки со стола, чтобы расстелить скатерть. За едой лишь спросила:

— Вкусно?

— Подогретое всегда вкуснее, — сказал я, не подымая глаз.

Без какого-либо намека с моей стороны она спустилась в подвал и принесла нетронутую бутылку вина, оставшуюся от рождества. Мы совсем забыли о ней. Хелен достала из настенного шкафчика две рюмки и сама откупорила бутылку.

Свою рюмку она выпила залпом.

— Хорошо! — сказала она. — Лотар, что будем делать вечером?.. Мы давно не ходили в кино, во всяком случае вместе.

— А это идея. Во сколько начало?

— В восемь. Или в четверть девятого. В газете есть, проверь, пожалуйста. — Она отнесла посуду в мойку.

Громко тикали кухонные часы. Мы сидели в доме, только мы вдвоем, в доме, который прежде был для нас тесен, а теперь стал слишком просторен, в доме, который мы сами построили, собственными руками. Каждый день Хелен после работы, а также по субботам и воскресеньям подвозила на тачке песок и цемент. На ладонях у нее появились мозоли, и ночами она вздрагивала не от желания, а от страшной усталости. Клаудия в какой-то мере права, когда говорила, что мы построили дом не ради нее, а ради нас самих. Но все-таки мы строили и для нее. И вот мы сидим друг против друга, словно два старика, которые, прислушиваясь, как скрипят балки, гадают, сколько времени им, старикам, еще осталось проскрипеть и когда наступит конец. У меня не стало будущего.

Я пошел в коридор, снял телефонную трубку и позвонил Бальке. Услышав его голос, я сказал ледяным тоном:

— Забери у меня свои ящики. Я выхожу из игры.

Мне было слышно, как Бальке с трудом перевел дыхание. Тем не менее он сдержанно ответил:

— Не делай этого, Лотар, ты не можешь меня подвести... Ведь это было своего рода испытанием. Тебя ожидают другие дела, с загрузкой на полный рабочий день, даже больше... Увидишь, что я для тебя приготовил...

— Бальке, не морочь мне голову, я выхожу, боюсь погореть на этом деле.

— Что значит погореть, что ты этим хочешь сказать? — быстро спросил он.

— Бальке, не прикидывайся глупее, чем дозволено полицией. Я забираю ящики с пистолетами у незнакомых мне людей и отвожу эти ящики людям, которых тоже не знаю. Все, хватит...

— С пистолетами? — Он спросил это так, будто здорово испугался. Значит, Франк был прав, Бальке решил притвориться дурачком. — Ты сказал, с пистолетами? — выкрикнул он в трубку. — Откуда тебе вообще известно, что в ящиках?.. Пистолеты, боже мой, если это обнаружится, моей доброй репутации крышка!

— Я просветил ящики на рентгене у зубного врача. Забери завтра же, или я привезу их тебе в контору.

— Лотар! Штайнгрубер! Я не желаю с этим связываться! — разволновался он. — Не вези их в контору, я пришлю за ними! Лотар, Штайнгрубер, подумай хорошенько... Ну чем ты будешь заниматься, чем, спрашиваю? Целыми днями торчать дома? Ну где ты еще найдешь работу?

— На кладбище, — ответил я и положил трубку.

В коридоре стояла Хелен. Она уже переоделась и была готова к выходу.

Приехав в центр города, я поставил машину у стройплощадки дортмундского метро. Парковаться там запрещалось, но я рискнул: машина зато была в безопасности. Жена взяла меня под руку и вместо того, чтобы направиться в сторону Мюнстерштрассе или Брюкштрассе, где были расположены кинотеатры, мягко, но настойчиво повела меня к Старому рынку и усадила там на скамью.

— Позвони младшему Швингхаммеру в Хаген, — сказала Хелен, не отпуская моей руки. — Ведь они очень дружат. Спроси его прямо, не знает ли он, что с ней, не могла же она бросить его так, как нас.

— Наверно, тоже написала ему письмо. Когда собираешься удирать, не будешь же об этом трезвонить. — Было тяжко в этот душный вечер сидеть на скамейке в центре города и глазеть на прохожих. — Пойдем, у нас в саду прохладнее.

— Подожди, Лотар. Так с ума сойдешь, нельзя же сидеть сложа руки и ждать. Ищи ее.

— Где ее искать, Хелен? Где? Я готов хоть на край света идти, если б знал, что она там.

— Ищи ее, — повторила Хелен.

Мы медленно пошли к стройплощадке метро, где оставили машину. Переходя через Вестенхельвег, я сказал:

— Хелен, может, это сейчас ни к чему, но я все-таки скажу. Помнишь, мы застряли в одной деревне, возле Унны, когда там было шествие стрелков?

— Да ну тебя. Ты что, вспомнил того типа, который мочился на ходу? Этой сцены я никогда не забуду. Божественная была картина.

— Нет, я не про него. Помнишь «короля стрелков», толстяка, который восседал на повозке рядом с дородной теткой, «королевой»?

— Конечно. Он мне все воздушные поцелуйчики посылал, когда я высунулась из окна машины... Да, картина была... Все в таких красивых зеленых костюмах, все шагают в ногу, кроме пьяных... А почему ты спросил?

— Недавно я встретил его в Кёльне, а потом еще раз, здесь в городе, в тот день, когда мы с Роландом ходили в пивную.

— Ну и что? — Хелен недоуменно пожала плечами. — Мало ли кто где бывает.

— Но в тот же день, когда он был здесь, Клаудия выступала со своими подружками на Старом рынке... И в Кёльне я его видел в тот день, когда ездил за ящиками для Бальке...

— Лотар, перестань говорить загадками, мне не до этого. Я ничего не понимаю, не мучай меня, выражайся яснее.

— Погоди, Хелен, минутку. Я отдал тебе ключи от машины и пошел с Роландом в пивную. Там мы, как водится, вспомнили старые времена, ты поехала домой на машине, а я трамваем. Когда вагон тронулся, я увидел на тротуаре Клаудию, она здоровалась с каким-то мужчиной, мне показалось, что они хорошо знакомы. Выйти я не мог, двери слишком быстро закрылись...

— Не понимаю, Лотар.

— Тот мужчина был «королем стрелков», который тогда посылал тебе поцелуйчики, и фамилия его Оберман.

— Теперь я вообще ничего не могу понять, — сказала Хелен в полной растерянности. — Какое отношение имеет Клаудия к этому мужчине?

— Хелен, это тот самый человек, которому я в первый рейс привез ящики. Теперь поняла?

— Нет. Все еще не вижу никакой связи.

— Хелен, теперь я могу тебе признаться, потому что сегодня отказался работать у Бальке. Когда ты переодевалась, я ему позвонил. К человеку из Унны можно было бы отнестись с безразличием, если б в тех ящиках не оказались пистолеты.

— Пистолеты?! — с ужасом воскликнула Хелен и тут же зажала себе рот. — Пистолеты, Лотар? — недоверчиво переспросила она, стиснув мою руку.

— Да. Мы с Франком это случайно обнаружили. Он ведь вспыльчивый, мы не раз с ним ругались... Но в этот раз он вспылил вовремя. Так мы обнаружили пистолеты.

— Боже мой, Лотар, и ты говоришь, что Клаудия поздоровалась с этим человеком, Значит, она знакома с ним?

— Да, Хелен, знакома.

* * *

Церковное кладбище выглядело оазисом в этом шумном и беспокойном городе, оно, скорее, походило на роскошный парк начала века, и прежде всего его старая часть, где среди столетних вязов и раскидистых платанов расположились громоздкие семейные склепы, мраморные ангелы в рост человека и статуи Христа, а под деревьями — гробницы с потемневшим мрамором, зеленым и красным гранитом; издали кладбище походило на рощу, но эта роща была обнесена красной кирпичной стеной выше человеческого роста.

В жару здесь царила тень, а в дождь благодаря широким кронам деревьев дорожки оставались сухими. Лишь после дождя, если от ветра колыхались кроны, на землю капало, но не с неба, а с деревьев.

В свой первый рабочий день я бездельничал: читал на могильных плитах имена, даты рождения и смерти и высчитывал, сколько лет прожили люди, которые здесь были похоронены и превратились в прах под цветами, гранитом и мрамором. Оказалось, что многие умерли, когда им было столько лет, сколько мне теперь, а то и значительно меньше.

Но ни на одном надгробном камне не была указана причина смерти: убийство, несчастный случай, самоубийство, рак, печень, старческая слабость... От чего они умерли, узнать было нельзя.

Я даже испытывал некоторое удовлетворение оттого, что не так уж мало людей, похороненных здесь, умерли более молодыми, чем я сейчас. Но, кроме возраста, надгробные камни не сообщали никаких сведений об умерших, и мне оставалось лишь гадать об их жизненном пути.

В одном углу кладбища на могильных плитах были высечены или нарисованы Железные кресты: можно было не сомневаться, что здесь захоронены те, кто под конец войны погиб в наших местах солдатами — либо в последних перестрелках, либо в госпитале от ран.

В другом углу были погребены иностранные рабочие, главным образом русские, но немало и поляков, югославов и французов, вывезенных в Германию на принудительные работы и умерших еще до окончания войны; и здесь на могильных камнях не было указано причин смерти: то ли кого расстреляли, то ли замучили пытками, то ли кто умер от голода. Этот участок кладбища был ухоженный, хотя почти все могильные плиты заросли плющом.

Церковный совет, зачисливший меня на должность по ходатайству молодого пастора и его старшего коллеги, не вменил мне никаких дополнительных обязанностей, кроме одной: вести себя скромно и почтительно по отношению к участникам погребальной церемонии и к посетителям кладбища.

Я сдал свои документы в церковную контору, и в одно из воскресений старый, но еще достаточно бодрый пенсионер, который был предшественником лежавшего в больнице сторожа и лет тридцать исполнял эту должность на кладбище, ввел меня в круг моих задач и обязанностей.

Поначалу он говорил односложно и поглядывал на меня с недоверием, как бы прикидывая, справлюсь ли я с такой работой. Объясняя что-нибудь, старик больше действовал руками, чем языком. Жуя табак, он время от времени сплевывал, и коричневый плевок описывал большую дугу над чьей-нибудь могилой. Потом он повел меня в будку, где лежали инструменты и была отгорожена каморка для сторожа. В центре каморки стояла старая печка-чугунка.

— За тобой не стоит ни погонщик, ни надзиратель, ты сам себе хозяин, — сказал старик, — делай свою работу и, главное, не стой на месте, будь все время в движении: посетителям это особенно нравится, ты должен быть у них всегда на виду, уходить тебе нельзя... Ну ладно, поработаешь, научишься. Спрашивай меня, я подскажу, что делать, как поступить, чтоб у тебя не было неприятностей ни с посетителями, ни с церковным советом.

Я расчищал граблями дорожки, подстригал небольшие газоны, подрезал живую изгородь, вытирал скамейки, проверял водопроводные краны, чинил все, что можно было починить, выкапывал могилы и закапывал их. При погребальных обрядах мне мало что оставалось делать: основную работу выполняли похоронные бюро, я лишь подносил необходимые принадлежности в покойницкую, да и то не всегда, так как похороны не бывали одинаковыми — существовали разряды, от обычного до высшего, что стоило недешево. Как жил, богато или бедно, так и хотел лечь в землю.

Через несколько дней я уже почувствовал, что не имею ничего общего с городом, порой я казался себе чуть ли не покойником, которого почему-то забыли зарыть в землю.

Даже когда бывало много посетителей, они разбредались по кладбищу, не лезли на глаза, деревья и кустарники скрывали их. Доносился лишь приглушенный скрип шагов по гравийным дорожкам, никто никуда не торопился, у каждого было время. Первые дни я удивлялся тому, как особые обстоятельства формировали и особое поведение. Никто не разговаривал громко, даже дети охотно шли за руку со старшими, не капризничали и не шалили.

В будни кладбище посещали преимущественно женщины, многие заходили на кладбище просто так, прогуляться: молодые матери с детьми, инвалиды с внуками, старушки — посидеть на скамейке с вязаньем. Дети играли на дорожках, строили что-то из гравия или пересыпали мелкие камешки между пальцами.

В эти августовские дни в городе стояла нестерпимая жара, и в прохладу кладбища стремилось больше людей, чем обычно. На новостройках, окружавших кладбище, не было ни деревьев, ни кустов, ни газонов, солнце палило нещадно, накаляя крыши, бетонированные тротуары, мощеные подъезды к гаражам и асфальт улиц.

Я носил нечто вроде форменной фуражки. Она мне мешала, но приходилось терпеть: каждый посетитель должен был по фуражке сразу узнать, кто я такой. Тридцать лет на стройке я не надевал шапки ни в жару, ни в дождь.

Старик, инструктировавший меня, сказал перед уходом:

— Ну, теперь мы наверняка будем часто видеться. Здесь похоронены моя жена, зять и брат. Давай выпьем по глоточку. У меня всегда с собой. — Он вынул из кармана летней куртки плоскую бутылку, отвинтил пробку и со скрежетом потер ею о горлышко. Отпив глоток, старик протянул мне бутылку.

— Я не переношу водки, — сказал я.

— Не переносишь водки? Куда это годится, к ней тебе здесь придется привыкнуть... Вот это, — он обвел рукой полукруг, показывая на кладбище, — это можно выдержать только с водкой. Да, да, ты еще тут многое узнаешь. Тут, конечно, не фабрика и не крупная стройка, но какое-никакое, а рабочее место, скоро сам поймешь. И еще о чем хочу предупредить тебя, чтоб ты сразу знал, так будет лучше: сюда ходят самые ненормальные, в общем, я убежден, что на кладбище ходят только психи. На первый взгляд тут, конечно, красиво, никакой суеты и ты сам себе хозяин — все верно, но, попомни мое слово, придет день, и тебе тошно станет от этих могил, когда увидишь, какие деньги люди на покойников швыряют. Нисколько не скупятся, нисколько. Ты еще возненавидишь эти могилки, чудят люди, чудят, ну истинно психи.

Мы уселись на скамье у будки. Старик взял из грязной жестянки комок жевательного табаку и сунул его в рот.

— Знаешь, Штайнгрубер, да чего там, буду тебя называть просто Лотар, ты ж мне в сыновья годишься, так вот, Лотар, ходила тут одна вдова, задумала на могиле своего старика построить маленькую оранжерею и выращивать там орхидеи, знаешь, такую тепличку, потому что покойник разводил орхидеи... Другая решила установить на могиле часы с музыкой и чтоб в двенадцать ночи куранты играли: «Всегда будь честным и верным...», потому что усопший изменял ей... А еще одна хотела сделать люк в склепе и поставить лесенку, чтоб спускаться к гробу, во старая карга... А одна учудила: притащила большущий зонт от солнца и поставила над могилкой, сказала, что ее муж не переносил солнца, говорю тебе, они чокнутые, ты еще возненавидишь покойников...

— Ну хватит, перестань, пожалуйста.

— Да, да, вот это я и хотел тебе сказать, так что смотри в оба, когда такие бабы заявятся... Была тут одна, пожелала каждое рождество на могилу елку ставить, а на елку птиц сажала стеклянных, блестящих, как из серебра, они от электричества крутились и пели, и требовала, чтоб каждый раз провод к елке протягивали, от покойницкой, во как бывает... И не то увидишь, ты еще молодой... Не-е, самые чокнутые это — бабы, вдовы, будь с ними начеку, строго говори «нет», и точка, если приставать начнут. Вот когда первой старуха умирает, тогда легче. Мужчина постоит у гроба, прослезится, потом пойдет в пивную, выпьет за упокой ее души, а на другой день начнет подыскивать себе новую, помоложе. Я вот тоже нашел молодую, пятьдесят ей, ядреная, муж ее лет пять назад меж жерновов угодил, получает хорошую пенсию за него, замуж второй раз не стала выходить, зачем — пенсии лишат, мы же не спятили, чтоб дарить ее государству... Конечно, она еще кое-что требует от меня, раз в неделю приходится отрабатывать угощения, а вообще-то баба мне нравится, знаешь, какие она лепешки печет, в жизни таких не ел... Да-а, тошно от покойников, тошно, сам почуешь. — По его подбородку текла тонкая коричневая струйка. — Моя фамилия Бюлер, ты, верно, знаешь, живу я на Фургассе, если что понадобится, зови, я всегда дома, время у меня есть, вон там, на углу живу, за домом пастора... Большой у него дом, великоват для молодого пастора, у него ж детей еще нет... А пора бы завести, какой же он пастор, без детей-то... Да, посмотришь, как тут швыряют деньгами, а покойнику-то это ни к чему, теплее ему не станет... Так лучше уж эти деньги проесть и пропить или беднякам раздать, чем тратить на кладбище.

«Весело будет, — подумал я, — если Бюлер станет навещать меня каждый день, от его болтовни очумеешь. К тому же и живет он неподалеку».

Старик пошел, но, сделав несколько шагов, вернулся:

— Правда, бедняков-то у нас больше нет, есть только безработные, иностранные рабочие и полмиллиона бездомных, а вообще, эх, тошно делается, уж я-то знаю, мне скоро семьдесят стукнет — ровесник века.

Утром я брал из дому термос с черным кофе и бутерброды. В перерыв, который я устанавливал себе сам, я уединялся в своей будке; конечно, можно было бы съездить на велосипеде домой, но что мне там делать: жена в библиотеке, дочь — неизвестно где, может на краю света...

Когда мне делалось не по себе от раздумий, я брал на плечо грабли, ставшие своеобразным символом моей новой профессии, как прежде — мастерок на стройке, напяливал форменную фуражку и отправлялся в обход.

Я инспектировал свое царство.

Когда хотелось покурить, я прятался в какой-нибудь укромный уголок, мне казалось неприличным курить на кладбище.

Часто я задумывался над тем, почему раньше меня совершенно не интересовали кладбища.

Мою мать кремировали, отца тоже, их прах покоится в урнах, а урны стоят в подвале крематория, куда родственники могут наведываться лишь раз в году. Мы ни разу не воспользовались этой возможностью; да и что там смотреть в подвале: все урны как одна, только по латунной табличке и узнаешь, чей прах в ней хранится. Заполненные урнами стеллажи напоминают катакомбы. Ни Хелен, ни мне также не приходило в голову просто так погулять по кладбищу; если уж мы отправлялись гулять, то по лугам и тропинкам вдоль берега Рура или в леса недалекого Зауэрланда. Помню, несколько лет назад я предложил Хелен в один дождливый день прогуляться на кладбище. Она решительно возразила: «Туда мы еще успеем». А теперь кладбище — место моей работы, и не самое худшее. Вот как все обернулось.

Лишь один-единственный раз мне пришлось работать на кладбище по специальности. Я и еще трое каменщиков получили заказ: вырыть котлован для четырехместного склона и выложить его глазурованным клинкером. На место будущего склепа были чьи-то заброшенные могилы, однако со времени погребения прошло более двадцати пяти лет, никто из близких родственников умерших не возобновил аренду на участок, и он перешел обратно в распоряжение кладбищенского комитета.

Сроку дали три дня, пришлось вкалывать по шестнадцать часов в день. В земле мы натыкались на кости, попался даже череп, которым коллеги вздумали было поиграть в футбол, но Франк пресек это. Почистив череп, он принес его домой и напугал Габи; в тот же вечер она выбросила череп в мусорный бак, завалив поверх ведром отбросов, чтобы не обнаружили соседи.

Дно котлована залили бетоном, слоем в десять сантиметров, затерли пол; для перекрытия доставили готовые плиты из легкого бетона с вделанными железными кольцами, чтобы удобнее было поднимать, когда придется опускать очередной гроб. Только мы начали любоваться завершенной работой, как приехал заказчик, известный врач-гинеколог, и попросил покрасить изнутри все перекрытие, то есть потолок склепа, в синий цвет. Когда мы и с этим справились, он попросил нарисовать на синем потолке золотые звезды. Франк сбегал к маляру, одолжил трафарет и намалевал звезды. Мы решили, что теперь-то уже все, но заказчик высказал еще одно пожелание: нарисовать среди звезд золотую комету. Пока я малевал ее как одержимый, коллеги, сидя на мокром бетонном полу склепа, следили за моей работой и пели детскую песенку: «Знаешь, сколько звездочек на небе...»

Когда все было сделано, к полнейшему удовольствию заказчика, он выставил нам сверх положенного два ящика пива, а мне за комету вручил двадцать марок. Он спустился по лесенке в склеп и осмотрел его при свете нашего газового фонаря. Он был доволен, даже растроган.

Целый год еще наша бригада со смехом вспоминала этот «специальный заказ»...

По пути мне встретилась старушка в широкополой шляпе, с трудом передвигавшаяся на костылях. Подняв костыль, она возмущенно показала на мою сдвинутую на затылок фуражку:

— Молодой человек, если уж вы здесь сторож, то следите и за тем, чтобы дети не раскидывали лопатками гравий!

И если до этого старушка шла с трудом, то теперь она энергично зашагала, опираясь на костыли, к водоразборной колонке.

Многие обращаются ко мне за советами, как лучше оформить могилу, какие и как посадить цветы. Молодежь жалуется на стариков, старики на молодежь, на молодых матерей, которые нынче совсем не занимаются воспитанием своих детишек, потому что сами невоспитанные. Охотнее всего старики запретили бы водить детей на кладбище.

Первое время я удивлялся, что особая обстановка формирует и особое поведение и что меня это, как ни странно, нисколько не смущало.

Во время погребения я обычно держал наготове корзину, из которой провожающие брали цветы и бросали в могилу; к моему инвентарю относились также ящик с землей и лопатка на длинном черенке. Однажды после похорон, когда вся процессия направилась к главному выходу, со мной заговорил молодой пастор.

— Привыкли? — спросил он.

Я кивнул.

— Это хорошо. Я знаю, что мы можем на вас положиться во всех отношениях.

Тут я отважился спросить его, почему он стал пастором, именно он, с его необычными взглядами, непринужденными манерами, откровенностью в общении с людьми.

Его бакенбарды казались мне потешными.

Улыбнувшись, он поковырял в земле лопаткой...

— Не знаю, что вы понимаете под взглядами, господин Штайнгрубер, но пастор образца прошлого века давно мертв, тот пастор был подданным немецкого кайзера, потому что кайзер был и главою нашей церкви, как папа римский главою католиков, вы, как старый социал-демократ, хорошо это знаете... Да, много тому есть причин, господин Штайнгрубер: хотя бы та, что во время учебы у меня не было выбора, или та, что я родом из религиозной семьи, где Библия все еще почиталась книгой книг, или же потому, что у меня слепая сестра, — много наберется причин, но истинная, пожалуй, в том, что я считаю смерть серьезным делом, очень серьезным.

— Моя мать тоже всегда это говорила, а она не стала священнослужительницей, — сказал я.

И пастор пошел к воротам. Его талар[5] развевался на ветру.

* * *

В следующее воскресенье мы с Хелен поехали в Унну, расположенную в двадцати километрах от нашего города; послонялись по кварталу в районе Кенигсборн, где находился дом Обермана, хотели было вызвать его звонком, но, так и не решившись, повернули обратно.

Дома я отыскал его фамилию в телефонном справочнике — адрес совпадал, — снял трубку и набрал номер; Хелен стояла рядом, дрожа от волнения и не зная куда девать руки.

Его голос я узнал сразу.

— Извините, пожалуйста, это господин Оберман?

— Да, я Оберман. Кто говорит?

— Можно попросить Клаудию?

— Клаудию? Какую Клаудию, вы, наверно, ошиблись...

— Клаудию Штайнгрубер, — сказал я и весь напрягся.

— Вы меня с кем-то путаете, никакой Клаудии Штайнгрубер здесь нет.

— Вы живете на... — попытался я продолжить разговор.

— Послушайте, нет здесь Клаудии, и никакой Штайнгрубер я не знаю. Всего хорошего. — И он повесил трубку.

Вот и все. Теперь, конечно, мне нельзя показываться на глаза этому Оберману, иначе он что-нибудь заподозрит. Однако голос его звучал уверенно, отвечал он без колебаний.

— Что же будем делать? — спросил я жену.

Усевшись в гостиной, Хелен смотрела в окно.

— Надо пересадить сиреневый куст, — сказала она. — Он совсем открыт, при сильном ветре может сломаться, жалко сирень.

«Что с ней происходит? — подумал я. — Она говорит не то, что должна мне сказать».

Когда я сообщил ей о предложении пастора, никаких споров у нас не возникло. Хелен только посмотрела на меня недоверчиво и сказала:

— А не слишком ли ты молод для могилыцика? Я всегда представляла себе их древними старцами. Хотя уж не помню, когда была последний раз на кладбище... Что ж, лучше быть живым среди мертвых, чем мертвецом среди живых. — И немного погодя добавила: — В твоем возрасте ты мог бы еще строить небоскребы.

— Небоскребы строят только в Америке, — заметил я.

— У нас тоже, Лотар.

Вечером к нашему дому подъехал какой-то парень, позвонил и, когда я вышел, резко, даже угрюмо сказал:

— Я от Бальке. Он велел получить здесь три ящика.

Я отвел его в гараж и показал на ящики, стоявшие возле мопеда Клаудии.

Он поднял один.

— Черт возьми, ну и тяжелый. Что там?

— Спроси у Бальке.

Я подождал, пока он погрузился и уехал.

На его джинсовой куртке сзади был намалеван большой черный Железный крест.

* * *

К вилле Швингхаммеров вели две подъездные дороги: одна круто спускалась с Каммштрассе, другая серпантином поднималась от Тальштрассе, прижимаясь к склону, и с нее было далеко видно долину Рура. Старомодный, вычурно разукрашенный фасад виллы, спрятанной за густыми старыми буками, напоминал древний заколдованный замок, который в незапамятные времена был обитаем.

Как только Хелен назвала себя в микрофон переговорного устройства, створки ворот из легкого металла автоматически и почти бесшумно отворились.

Пожилая женщина — видимо, служанка — пригласила нас на террасу, где мы расположились под тентом на пестрых садовых стульчиках с мягкой обивкой. Молодая девушка принесла нам апельсиновый сок с печеньем и попросила обождать несколько минут, госпожа разговаривает как раз по телефону, господин Швингхаммер-старший еще у себя на заводе, но молодой господин уже выехал домой.

Хотя на первый взгляд казалось, что территориально вилла относится к городу Хагену или Шверте, впечатление это было обманчиво, земельный участок с виллой административно принадлежал району Дортмунда; вот благодаря чему Рупперт попал в ту гимназию, где училась Клаудия, и еще, вероятно, благодаря некоторому содействию своего отца, а все потому, что гимназия пользовалась хорошей репутацией.

Мы наслаждались прекрасным видом на долину, можно было подумать, что здесь предгорье Альп, а не сугубо индустриальный район.

Из долины Рура к холмам тянуло прохладой, на деревьях раздавался птичий гомон, опьяняюще пахли цветы, перед террасой радужным полукружьем пестрели высокие георгины.

Красивое мирное зрелище.

Фрау Швингхаммер я лишь мельком видел на выпускном вечере Клаудии; эта дородная женщина с веселыми глазами тепло поздоровалась и без всяких церемоний подсела к нам, словно мы с давних пор были здесь желанными гостями.

Она уже знала о причине нашего прихода. Хелен до этого с ней созвонилась, и нас пригласили, чтобы еще раз поговорить об исчезновении Клаудии. «Нам, родителям, — как выразилась хозяйка дома, — с глазу на глаз разговаривается куда приятнее, чем по телефону, телефон — это чересчур официально».

Однако то, о чем мы говорили, было уже сказано либо могло быть сказано и по телефону. Появившийся на террасе Рупперт своей шумной учтивостью испортил нашу идиллию, мне даже стало как-то неловко. Он сказал, что совершенно ничего не знал о замысле Клаудии, что сам ошеломлен этим, что ни о чем подобном даже не подозревал, что хотя отношения у них с Клаудией были и дружеские, но не такие уж тесные; после окончания гимназии они встречались всего лишь три раза: один раз, случайно, в центре Дортмунда, потом у нас, на Мариенкефервег, и, наконец, у Сузи, на ее дне рождения, но он ушел оттуда раньше, так как ребята стали нюхать и курить наркотики, а в такие дела он втягиваться не желает. Потом, правда, они с Клаудией несколько раз перезванивались, но ни по голосу ее, ни по характеру разговора он ничего необычного не почувствовал: она была такой, как всегда, ровной, приветливой и вроде всем довольной, несмотря на неудачу в Кёльне. Иногда случалось, она высказывала политические взгляды, которых он не разделял. Но вообще она держится замкнуто и, если не хочет продолжать разговор, просто умолкает.

Мы уже сидели больше часа, когда приехал Швингхаммер-старший. Он весело поздоровался с нами, похлопал меня по плечу и сказал:

— Вот так, родишь, растишь детей, а они без объяснений удирают. Ну и времена, ну и времена. Чем, спрашиваю, мы заслужили это, господин Штайнгрубер?

Он медленно, не отрываясь, выпил большой бокал джина с тоником, до краев наполненный льдом. Горничная двигалась бесшумно и всегда оказывалась там, где надо.

Мне уже захотелось откланяться, но Хелен, кажется, не торопилась. Я боялся, что фрау Швингхаммер пригласит нас ужинать, если мы задержимся, но тут она принялась с гордостью рассказывать, как им удалось, хотя и не совсем прямым путем, раздобыть для Рупперта вакансию в западноберлинском вузе.

Она сказала «раздобыть» — слово, которое Хелен употребляла, когда ей удавалось приобрести что-нибудь по дешевке на распродаже товаров в конце сезона.

Мне хотелось сказать: «Пойдем, Хелен». Но я не сдвинулся с места, я вдруг почувствовал расположение к этим людям, хотя не смог бы определить, почему они мне симпатичны. Пока шла оживленная беседа, я вообразил, будто Швингхаммер — мой босс. Я представил, как он идет по заводским цехам, кивает каждому рабочему, с каждым он на «ты», каждый может обратиться к нему со своими «болячками», ему даже нравится обременять себя заботами о своих рабочих.

— Вы ведь были безработным, господин Штайнгрубер? — обратился ко мне хозяин дома. — А сейчас?

— Сейчас я могильщик, — ответил я громче, нежели хотелось бы, и вдруг почувствовал, что даже горжусь этим.

Он весело взглянул на меня:

— Достойная профессия, прямо скажем — достойнейшая. Вот где тебе изо дня в день напоминают о смерти и, главное, о том, что в царство небесное ничего с собой не возьмешь. Знаете, зло нашего времени в том, что люди перестали задумываться о смерти. Я вот часто говорю жене: сейчас живут так, словно впереди вечная жизнь, все покупают, приобретают, будто царство небесное уже наступило здесь, на земле. В детстве мне приходилось с матерью бывать в морге, и мать, показывая на покойников, говорила: «Гляди, мой мальчик, в конце все мы будем лежать так, и богатые, и бедные». Знаете, господин Штайнгрубер, я человек, далекий от религии, но в смерть я верую, отношусь к ней с почтением.

Нас действительно пригласили ужинать. Но тут Хелен неожиданно заторопилась. Она быстро поднялась, одернула платье и выпалила:

— Ах, совсем забыла, у нас сегодня еще конференция в библиотеке, мне обязательно надо там быть, господи, уже так поздно!

Фрау в проводила нас к машине. Взяв Хелен под руку, она внушала ей:

— Не тревожьтесь, фрау Штайнгрубер, у молодежи в этом возрасте порой возникает тяга к странствиям, они стремятся вырваться из дому, мы это в юности тоже пережили, но в те времена нельзя было удрать просто так. Ничего страшного не случится, все девушки сейчас принимают таблетки. Через две-три недельки она явится домой загорелая, и скажет: «Привет, а вот и я! Дайте что-нибудь поесть, да побольше, я голодная как волк!»

Сидя в машине, я сказал:

— А они очень славные люди.

— Отвратительные, — возразила Хелен и, помолчав, объяснила: — Ты слышал, как он заявил: «...покупают, приобретают...» Ему легко говорить, для него покупали и приобретали другие, и, скорее всего, он получил все готовенькое, тут, конечно, легко рассуждать о высоких материях... отвратительно.

Когда мы свернули на нашу улицу, я увидел Баушульте, он работал у себя в палисаднике. Я попросил Хелен остановиться и вылез из машины. Хелен поехала домой.

Баушульте вопросительно смотрел на меня.

— Ничего, — сказал я. — Уже две недели, как дочь исчезла, и никакой весточки. Может, подать объявление о розыске?

Баушульте покачал головой:

— Не стоит, Лотар, в прощальном письме все сказано, полиция и пальцем не пошевелит, поскольку состава преступления нет, судя по письму... Господи, да если бы полиция расследовала все подобные случаи, она бы больше ничем не могла заниматься.

— Неужели их так много? — удивился я.

— Больше, чем ты думаешь. Это теперь в порядке вещей. Людям становится невмоготу, вот они и сбегают... Был один случай в Англии, я в газете читал. Человек пошел вечером купить сигареты, а вернулся лишь через тридцать лет, с другой женой, ему захотелось взглянуть, живет ли там еще его первая жена...

— Скажи, пожалуйста, — перебил я его, — а как поживает наш пистолет?

Не ответив на вопрос, Баушульте пристально посмотрел на меня:

— Ну а что ты узнал новенького?

— Новенького? Ничего не узнал, даже того, о чем думаешь ты, — ответил я сердито.

— Ну так скоро что-нибудь узнаешь. И тогда сообщи мне. В этих делах я неплохо разбираюсь, Лотар. Лучше спрашивай меня, сам не лезь на рожон, это может тебе дорого обойтись.

У моего дома на ступеньке сидел. Франк и гладил черную кошку.

— Ты что это, Хелен не пускает?

— Я не звонил, увидел, что ты с Баушульте разговариваешь... Слушай, Лотар, помоги вернуть Габи домой. Понимаю, может, я слишком многого от тебя требую, но...

— Раскаиваешься? — спросил я не без злорадства.

— Нечего язвить... Братец этой бабы рассиживается, как у себя дома, все пиво у меня вылакал. Но причина в другом: я решил уйти из экспедиционной фирмы, там не работа, а настоящая каторга, на стройке был просто санаторий по сравнению с этим. И вот решил попробовать, выкинут меня, если откажусь раз, другой...

— И для этого тебе нужна Габи? — спросил я, не уловив, куда он гнет.

— Каждую субботу посылают в рейс, за неделю получается семьдесят часов, представляешь, а положено сорок четыре. Новых людей шеф не берет, новые слишком дороги. Сверхурочные часы дешевле. Для него, конечно, а не для тех, кто их отрабатывает... Боюсь, что еще немного, и я разучусь говорить слово «нет».

— А при чем тут Габи? — опять спросил я.

— Она нужна мне. Если я опять стану безработным, мне нужна именно Габи. Не могу же я семьдесят часов в неделю крутить баранку, таскать вверх и вниз по лестницам ящики и потом еще ложиться с этой бабой в постель. А Габи ничего не требует. Приходишь домой, обед готов, на столе, и она ни о чем не спрашивает. Ты понимаешь, что значит иметь бабу, которая ни о чем не спрашивает?.. Поговоришь с ней?

— Ладно. Но обещать за нее не могу.

— Она вернется, знаю, — сказал Франк убежденно.

— А я не очень в этом уверен.

Мы посмотрели на дом Пфайферши, Франк схватил меня за плечо:

— Помнишь, Лотар, как здесь начали строить дома? Рожь уже поспела, бульдозеры все сгребли, и перегной, и колосья — все в одну кучу. Словно людям больше не грозит голод. А ведь две недели позже или раньше — это для земляных работ никакой роли не играло.

— Да, так повсюду делается, Франк, насмотрелись мы на это до обалдения. У фирм определенные сроки, крестьянину за несобранный урожай платят компенсацию, ну пропадут несколько тонн пшеницы и ржи, какое это имеет значение... К тому же мы и сами переехали сюда.

Дом Пфайферши был погружен в темноту. Мрачный вид его производил на меня порой гнетущее впечатление.

— Если Габи завтра утром вернется, я скажу боссу «нет», и еще раз «нет», — произнес Франк.

— Не будь легкомысленным, Франк, не рискуй работой. Или ты забыл, каково семь месяцев слоняться по дому, мозоля глаза своим близким... Как образец без цены... Злишься на всех и вся, на биржу труда, на собственную жену за то, что у нее есть работа, злишься на дочь и на друзей, злишься, злишься, потом начинаешь смотреть на многое сквозь пальцы, потом наступает момент, когда ты говоришь себе: после меня хоть потоп, а потом приходит день, когда начинаешь понимать людей, которые совершают безумства... Держись за работу, Франк, ты же там хорошо зарабатываешь.

— Хороший заработок еще не все, Лотар, уж тебе бы это следовало знать, ведь ты сам твердил нам на стройке насчет сверхурочных: «Только ослы вкалывают за сверхурочные». Ты-то не гонялся за ними, у тебя есть жена, которая приносит в дом денежки, а вот другие, у кого не было жен с денежками, те гонялись за сверхурочными, поэтому-то тебя и не любили, уважать — уважали, конечно, работать ты умел, но с тобой не соглашались, своим тебя не считали.

Я обошел вокруг дома, как и каждый вечер, проверяя, все ли двери и окна заперты. Франк ждал на тротуаре. Он уговорил меня зайти к Паяцу.

Мы шли через сжатое поле, чтобы сократить путь, и вспоминали прошлое, которое вместе пережили: «А помнишь...», «Вот это было время», то и дело повторяли мы и говорили это так, словно тогда действительно были хорошие времена. Возможно, они и в самом деле были хороши по сравнению с теперешними: у нас была работа, и было еще для чего работать, не только для брюха. Наши товарищи тогда выступали со всей страстью, и жар их не угасал. Тогда был один лозунг: «Война не должна повториться!», за него и боролись. А сейчас эти товарищи только рассуждают о мире и безопасности.

Ночь была светлой, до звезд, казалось, рукой подать, из кухонного окна «Липы» несло растопленным жиром, где-то вдалеке послышался скрежет трамвайных тормозов.

Франк придержал меня за руку и, дыша мне в лицо, беспокойно заговорил:

— Я убедился на собственном опыте, Лотар: быть безработным плохо. Но еще хуже, когда у тебя есть работа и ты должен помалкивать в тряпочку... Хуже нет мелких предпринимателей, это настоящие кровопийцы, потому что их никто не контролирует... Лотар, кое-чего мы достигли, не спорю, за это мы двадцать лет бились в партии и за партию. И что же мы имеем сегодня: если ты безработный, можешь драть глотку вовсю, если же хорошо зарабатываешь — терпи и утирайся. Рот на замке, замок с цифровым кодом, а код известен только боссу... И если в это воскресенье меня поднимут с постели и пошлют в срочный рейс в Билефельд на тяжеловозе «фольксваген», которым разрешается ездить в воскресные дни, и если я скажу «нет», то либо получу расчет в конце месяца, либо мне вообще больше не надо будет являться в фирму ввиду так называемого отказа от работы.

Из «Липы» вышел пошатываясь посетитель, которого я знал в лицо, как и многих других, запомнившихся или физиономией, или каким-либо «мудрым» изречением у стойки.

— Эй, вы, гадаете, войти или нет? Оставайтесь на свежем воздухе, деньги целее будут. — И пьяный нырнул в темноту.

Едва мы подошли к стойке, как Паяц протянул нам пиво и без обиняков спросил Франка:

— Верно, что от тебя сбежала жена? И теперь ты с какой-то молоденькой? Правильно, Франк, тело молодое, будет и дело молодое!

Франк отвернулся. Но Паяц не обиделся, он никогда не обижался, по роду своей профессии он вообще не мог себе этого позволить. Он лишь осклабился больше, чем обычно, и кивал посетителям у стойки, как бы говоря: «Ну и Франк, вот дает, берите с него пример!»

Воздух был такой спертый, что хоть топор вешай, вентилятор не включили, Паяц опять экономил не с того конца. Я его как-то спросил, не боится ли он подохнуть в этом смраде, ведь изо дня в день торчит за стойкой по десять часов, а то и больше.

«Привык, — сказал он. — На свежем воздухе мне уже душно становится. Чем гуще воздух, тем лучше идут дела».

Паяц нередко выдавал подобные изречения, и трудно было понять, говорил он в шутку или всерьез.

А сегодня он изрек:

— Сдается мне, что с ростом безработных растет и потребление пива. Да это и логично. Кому нечего делать, тот идет в кабак.

— Золотые деньки для хозяев пивных, — вставил я.

— И для пивоварен, — добавил Паяц. — Раньше, Лоар, когда ты работал, тебе было некогда ходить в пивную, а когда стал безработным, каждый вечер забегал. Теперь у тебя снова есть работа: закапываешь покойников — и сюда не часто наведываешься. Вот так в жизни и бывает — один смеется, другой плачет, и наоборот.

Увидев, что Франк пьет водку, я потребовал прекратить это. От водки он терял всякий контроль над собой и набрасывался на людей.

— На душе тошно, — сказал он и прислонился ко мне. Потом он все же покорно дал себя увести.

Опять мы пошли кратчайшим путем. Посреди сжатого ячменного поля Франк остановился и, глядя на звезды, почему-то такие близкие сегодня, сказал:

— Лотар, можешь говорить что угодно, но тогда, тогда вот это были времена! А теперь времена сволочные.

* * *

Хелен составила список фамилий и адресов лиц, которые, по нашему предположению, встречались в последнее время с Клаудией. В первую очередь, естественно, школьные друзья и их родители.

Жена почти каждый вечер висела на телефоне, отыскивая этих людей, в надежде хоть что-нибудь выяснить. Ей было нелегко вести эти разговоры: с одной стороны, не хотелось сразу все выкладывать, а с другой, она понимала, что долго скрывать исчезновение Клаудии не сможет.

В поселке нас уже спрашивали, где Клаудия, почему ее давно не видно.

Пока что удавалось отделываться объяснением, что дочь путешествует с друзьями по Европе, что она хочет повидать мир прежде, чем приступит к учебе и окунется в суровую действительность.

Одна лишь Пфайферша, кажется, что-то учуяла. Увидев нас, она кричала на всю улицу:

— Когда же вернется ваша доченька? Смотрите, вернется ли вообще. Да, да, так вот и получается, когда детей в студенты отдают, уж я убедилась на собственном опыте, выучатся и плюют на родителей. — Ехидно ухмыляясь, она повторяла свою любимую присказку: — Неблагодарное отродье: сначала сосут материнскую грудь, а потом ее кусают.

Жена все еще надеялась, что отсутствие дочери удастся скрыть надолго, она даже перестала посещать мясную лавку и булочную и покупала отныне все в универсаме, где ее не знали и, во всяком случае, не расспрашивали о личных делах. Об исчезновении Клаудии она сообщила только своей матери; отцу, который уже года два как повредился в уме, Хелен ничего не сказала.

Мой тесть еще крепок телом, как молотобоец, но страдает галлюцинациями. Большую часть дня он проводит в кресле, глядя в окно на улицу с оживленным движением; живут они на четвертом этаже нового дома по Рураллее. Тесть постоянно говорит о своем славном прошлом, хотя был всего лишь мелким служащим отдела социального обеспечения, где и измотал себе нервы. Чувствуя, бывало, свое бессилие помочь какому-нибудь просителю, он плакал вместе с ним и нередко совал ему двухмарковую монету из собственного кармана.

«Когда же наконец мое золотко придет к дедушке, она совсем забыла своего дедушку».

Теща успокаивала его:

«Золотко сейчас путешествует по разным странам и привезет тебе что-нибудь интересное».

«Ничего мне не надо, — капризничал он. — Пусть придет внученька и споет что-нибудь своему дедушке».

Иногда он вскакивал с кресла и прятался в углу комнаты, потому что проезжавшие по улице машины казались ему гигантскими муравьями, а муравьев он боялся.

— Кто-нибудь ведь должен знать, о чем Клаудия мечтала последнее время, — сказала Хелен. — Вот так вырастишь ребенка, а в сущности, ничего о нем не знаешь. Это же ненормально.

— Твоя мать знала, о чем мечтала ты? — спросил я.

— Поговори со своим Баушульте, у него есть опыт, он посоветует, что надо предпринять... Только бы она не попала к каким-нибудь сектантам... Господи, как подумаю об этом, готова на стену лезть!

— Баушульте — пенсионер, в его распоряжении нет аппарата сотрудников, Хелен, не забывай об этом.

— За такими людьми всегда стоит аппарат. Поговори с ним.

— Уже говорил. Он посоветовал не давать объявления о розыске.

— Какой еще там розыск! — испуганно воскликнула Хелен. — Думаешь, я хочу, чтобы Клаудию искали по фотографии, как преступницу?

— Нет, но Баушульте говорит, что каждый год тысячи удирают из дому, тесно им, видишь ли, стало.

— Тесно? Но ведь у нас целый дом, каждому хватает места.

— Даже самый большой дом может стать тесным, Хелен. Дело не в доме.

Жена была знакома с большинством родителей одноклассников Клаудии и с ее преподавателями, но к двум учителям она не захотела пойти: к учителю немецкого и к учителю истории.

— Все эти годы я так и не сумела найти с ними общий язык, — сказала она. — Один, по-моему, не терпит возражений, другой заумный какой-то... Сходи ты к ним.

* * *

В половине седьмого, еще до завтрака, мне позвонил молодой пастор. Взволнованным голосом он попросил меня немедленно приехать на кладбище, и эта просьба звучала как приказ.

Хелен уступила мне машину. Я мог бы воспользоваться дочкиным мопедом, но постеснялся, почему и сам не знаю. Мопед пылился в гараже.

Еще издали я увидел две полицейские машины, стоявшие на площади у главного входа, а когда вылез из машины, услышал, как двое полицейских горячо спорят друг с другом. Я подошел к ним.

— Что стряслось? Воскрес покойничек? — попробовал я пошутить, но тут же почувствовал, что случилось что-то необычайное.

— А вы кто такой, господин остряк? — спросил меня не очень любезно тот, что был помоложе.

— Штайнгрубер. Я сторож кладбища.

— Вот вас-то нам и надо. Идемте со мной, пожалуйста, — сказал полицейский постарше и вошел в калитку.

Младший крикнул вслед:

— А я тебе говорю, людям сегодня приходят в голову самые сумасбродные идеи. А почему? Потому что делать им нечего, и можешь толковать тут что хочешь.

Сопровождавший меня полицейский был, пожалуй, старше меня. Не отвечая на мои вопросы, он шагал в сторону участка кладбища, где были расположены самые дорогие семейные склепы.

На том участке могильные плиты громадные, а статуи в рост человека и выше; вероятно, эти мраморные Христосы и ангелы весьма ценные.

И тут сквозь листву я все увидел.

Полицейский остановился и показал рукой:

— Вот здесь начинается. Только не уверяйте меня, как мой коллега, что это проделка шалопаев или безработных: мол, дурь на них нашла, вот и решили побрызгать краской. Вчера я прочитал в газете, что, оказывается, есть новый вид преступности: преступность безработных. Писаки газетные!

На могильных плитах склепов белой масляной краской была намалевана свастика, на небольшой статуе девы Марии с младенцем Иисусом виднелась шестиконечная звезда. На склепе шириной пять и высотой около трех метров белела огромная свастика; эта могила, принадлежавшая старинной еврейской купеческой семье, непостижимым образом пережила нацистские времена. К плите был прислонен лист картона с надписью масляной краской: «Как убрать жидов из Германии без шума? Через дымовую трубу!»

Мне вдруг вспомнилась одна сцена в нашем доме. Перед окончанием девятого класса Клаудия пригласила к себе школьных подруг. Хелен испекла кекс и приготовила бутерброды. Дверь в комнату дочери была открыта, и мы из кухни невольно слышали их разговоры. И вдруг одна девочка произнесла ту же фразу, которая была написана здесь на картоне, про дымовую трубу.

Услышав это, жена в испуге уронила тарелку и на какой-то миг оцепенела, потом бросилась вверх по лестнице и крикнула:

«Кто это сказал? А ну, признавайтесь!»

Жена готова была разрыдаться, а Клаудия спокойно возразила:

«Мама, ну чего ты волнуешься, об этом у нас в классе все говорят, что тут особенного?»

Когда жена вернулась на кухню, она казалась постаревшей на двадцать лет.

«Отнеси им поднос с бутербродами, — сказала она глухим голосом. — Видеть их не хочу».

Я в растерянности стоял у могильной плиты. Из-за кустов, росших вдоль главной аллеи, вышли еще двое полицейских, возвращавшихся, по-видимому, после осмотра местности. Я взглянул на своего сопровождающего и спросил:

— Вам пастор отпер калитку?

— Да. Он же и позвонил нам. Он смотрел в окно, что-то ему показалось здесь странным, тогда он взял бинокль и все увидел... У вас есть какие-нибудь подозрения?

Я покачал головой, для меня это было непостижимо.

— Во всяком случае, будьте в нашем распоряжении, пока не закончится расследование. Уголовный розыск тоже здесь, вас еще допросят.

— Если понадоблюсь, я целый день тут, на кладбище. В будке или где-нибудь на территории. Сегодня мне нужно вырыть одну могилу.

— По этому участку лучше не ходите, эксперты еще следы обрабатывают. Ни к чему не прикасайтесь, главных ворот не открывайте до полудня... пока не получите на то разрешение... В общем, желаю здравствовать.

Я пошел обратно к главным воротам и запер их еще изнутри на засов. Обращаясь к молодому полицейскому, стоявшему у калитки, я сказал:

— Ничего себе, сюрприз!

— Чего только не вытворяют люди от скуки, — ответил он. — Раньше хулиганы резали покрышки и ломали антенны, теперь размалевывают могильные плиты. Чего только не вытворяют, уму непостижимо.

Вернувшись к склепам, я стал наблюдать, как эксперты обрабатывают следы. Когда пастор вместе с двумя криминалистами в штатском подошел ко мне, я, не дожидаясь вопросов, заявил, что ничего не знаю и никаких предположений у меня нет...

— Н-да, — сказал один из криминалистов, — хорошенькое свинство.

Пастор был растерян, он стоял, безжизненно свесив руки, и сокрушенно качал головой.

С пожилым полицейским, который привел меня на кладбище, я отправился к будке за инструментами.

— А курить здесь разрешается? — спросил он по дороге.

— Курите спокойно, я тут покуриваю.

— Рюмка водки сейчас не помешала бы, даже натощак. После такой подлости... У меня ведь смена два часа назад кончилась.

— В будке есть водка, правда не моя, но могу вам налить.

— Пожалуй, не стоит, все-таки я еще при исполнении, лучше не рисковать... Когда я утром это увидел, прямо остолбенел. Вы, кажется, помоложе меня...

— Сорок пять, — сказал я.

— Почти на десять лет. То время я еще захватил, все помню, и вот сегодня спросил себя: это опять начинается или вообще не кончалось? Может, нам очень хорошо живется? Те, кто это натворил, — он обеими руками показал на оскверненные могилы, — наверняка слишком хорошо живут, они не знают, что такое черствый хлеб. Тут побывали избалованные мальчишки, поверьте моему опыту, я поседел на таких делах... Господи, а попробуй выложи начальству все начистоту, такая вонь подымется, — наш брат не раз пробовал. Я уже раскаивался, что после войны пошел в полицию. Лучше бы остался столяром или нанялся бы сторожем на кладбище, как вы.

— Но ваш коллега там, у калитки, считает...

— Считает, что это недоростки безобразничают. Пристрелялся он к ним, а ведь сам такой же. Только никто этого не замечает, потому что он форму носит... Да, работенки у вас теперь хватит; краску соскабливать — удовольствия мало, масляная, она, как клей, прилипает.

Спустя час на кладбище возникло оживление, сновали фотографы, репортеры, расспрашивали, щелкали камерами и то и дело восклицали:

— И это в нашем городе!

К полудню полиция покинула кладбище. Мне разрешили открыть главные ворота, перед которыми уже собралась толпа любопытных. Слух о происшедшем разнесся быстро.

Я наблюдал за людьми. Пожилые растерянно взирали на пачкотню, одни с нескрываемым испугом, другие с отвращением, а большинство скептически. И беспрерывно фотографировали. Репортеры задавали мне вопросы. Заметил ли я в последнее время что-нибудь необычное? Нет, ничего такого я не заметил — вход на кладбище свободный, в конце концов, а кто хочет, может ночью запросто перелезть через кирпичную стену. И вообще кладбище не какая-нибудь охраняемая крепость.

Во второй половине дня, получив разрешение от пастора (ему позвонили из полиции), я вооружился шпателем, железной щеткой, специальным растворителем для краски и приступил к делу. Некоторые посетители, не успевшие еще сфотографировать, стали возражать, а один старик сказал, что такой срам следует оставить на камнях навечно.

Вскоре опять пришел пастор. Он присел рядом со мной на могильную ограду. Я налил ему кофе из термоса. Когда он пил, руки его дрожали. Вид у него был еще более растерянный, нежели утром, даже какой-то затравленный. Он курил частыми затяжками, не обращая внимания на посетителей кладбища.

— Вы тоже не верите, что это злая проделка озорников, господин Штайнгрубер?

— Да, тоже не верю, господин пастор.

— А в газетах завтра сообщат, что шалопаи осквернили честь города. Разумеется, это чепуха. Или же трусость журналистов, а им следовало бы написать, причем со всей ясностью, что в нашей стране снова поднимают голову определенные элементы. Они еще не отваживаются выползти из своих нор, боятся света. В центре города еще не рискуют, пробуют сначала на отдаленных кладбищах. Но скоро переберутся в центр и устроят публичные собрания. Тогда уже будет слишком поздно. Эти элементы опять дудят в старые дудки, но эта музыка не для нас, господин Штайнгрубер.

— О каких элементах вы говорите, господин пастор?

— Газеты будут строить всякие догадки, — уклонился пастор от прямого ответа, — однако суть дела не раскроют, потому что в нашей стране все еще продолжают писать под девизом: не может быть того, чего не должно быть.

— Я знаю только одно, господин пастор, за этим кроется система. Сегодня это произошло здесь, завтра где-нибудь еще... И опять появляются люди, которые говорят: мы ничего этого не знали.

Пастор смотрел куда-то вдаль ничего не выражающим взглядом, голова его машинально качалась словно маятник.

— Видите ли, господин пастор, тут слова не помогут, даже когда они звучат с церковной кафедры. И если хотите знать, это одна из причин, почему я перестал посещать церковь.

— Ах, господин Штайнгрубер, неужели церковь должна устраивать в ризницах склады дубинок и револьверов? У нас, священников, одно оружие: слово... И слава богу, только оно.

— Может, это вас утешает, господин пастор, но не меня.

— Мне пора идти. Хороший у вас кофе.

Уже к вечеру пришла Хелен. Для меня это было неожиданно, хотя я не сомневался, что она придет. Я молча повел ее к заляпанным надгробиям, которые еще не начинал скоблить. На это, наверно, потребуется несколько недель, потому что краска проникла в поры старых камней, и неизвестно, удастся ли ее полностью удалить.

Хелен глотала подступившие к горлу слезы, я чувствовал, что она вот-вот расплачется.

— Боже мой, Лотар, у тебя на кладбище... Опять началось... Или никогда не кончалось.

Я взялся за тачку, которую оставил у могилы, чтобы отвезти на место. В другое время и в другом месте я бы усадил жену в тачку, как делал это иногда в нашем саду, и повез, а потом вывалил бы на траву. Жена хоть и визжала, но принимала шутку со смехом.

— Боже мой, Лотар, и это творится на наших глазах, в нашем городе, у тебя на кладбище, — сказала она, когда я убрал тачку.

— Ты считаешь, что наш город особенный? Нет, Хелен, он такой же, как другие, и так же восприимчив к заразе.

— Но в нашем городе есть памятники жертвам, и ставили их не для того, чтобы заполнять пустоты на недостроенных улицах.

— Тридцать лет — большой срок, Хелен.

— Наша Клаудия на такое не способна, — решительно заявила она.

Услышав имя дочери, я повел Хелен в свою каморку и показал картон с надписью:

— Вот, читай, ты с этим, кажется, уже сталкивалась.

Она тихо прочла вслух, четко выговаривая каждое слово:

— Как убрать жидов из Германии без шума? Через дымовую трубу!

— То же самое обсуждали тогда девочки в комнате у Клаудии, помнишь?

— Лотар, отвези меня домой, мне душно.

Тем не менее она взяла велосипед, на котором приехала из дому, оставив мне машину.

Мне показалось, что жена хотела сказать еще что-то важное, и я остановил ее:

— Хелен, в чем дело? Выкладывай.

— Возможно, я ошибаюсь, Лотар, не подумай, что я спятила, каждый может ошибиться, даже мать. В общем, сегодня я ехала трамваем в центр... Понимаешь, я иногда уверена, что Клаудия здесь, в городе...

— Бывает. Мне тоже порой лезут в голову самые невероятные мысли.

— Это не мысли, Лотар. Когда я вышла у Карштадта и повернула к Старому рынку, я увидела девушку, похожую на Клаудию как две капли воды. Видела ее какую-то секунду, не больше. Я остолбенела. А когда опомнилась и хотела броситься вслед за девушкой, подошел трамвай и все загородил. Потом уже было поздно, та девушка исчезла.

— Что ж, такие заблуждения случаются, мы уже как-то обсуждали это по другому поводу.

— Может, ты и прав, Лотар, наверно, я расклеилась, ведь день и ночь об этом думаю.

Я смотрел ей вслед, пока она не уехала с площади перед кладбищем.

— Замечтался? — Бюлер похлопал меня по плечу.

— Нет, думаю.

— Ну думай, думай. А я уже с полчаса тут, не хотел тебе мешать, вижу, ты с женой ходишь. Да, я давно ожидал, что что-нибудь да стрясется. Я ж тебе предсказывал, что работа здесь не такая спокойная, как кажется, но чтобы вот так, этого я не думал.

— И ты, конечно, знаешь, кто это сделал? — поддел я его.

— Конечно, знаю, Лотар, только не могу доказать.

— Бюлер, что бы ты делал на моем месте?

— Соскребал бы краску, понятно, больше ничего. Ну и еще поискал бы нору.

— Какую нору?

— Думаешь, они таскали бидоны с краской на себе, через стену, знаешь, сколько весит бидон, когда полный?.. Нет, здесь у них где-то должна быть нора... Поверь моему опыту, ну не в таком деле, а в других, как-нибудь расскажу, при случае. Знаешь, кладбище — самый надежный тайник, даже отчаянные храбрецы боятся ночью ходить на кладбище, для немцев оно по сей день самое священное место... Ладно, при удобном случае расскажу тебе, а сейчас надо домой, в семь ужин, не дай бог опоздаю, тигром набросится. Бабы, они такие, особенно моя старуха. Ну, пока.

Габи протирала окна, когда я ставил машину в гараж. Решив, что пора уже передать ей просьбу Франка, я перешел улицу и махнул Габи рукой, чтобы она слезла с подоконника.

Сначала Габи сделала вид, что не заметила моего знака, но потом все же спрыгнула на мягкий газон.

— Теперь снова блестят как зеркало, — сказала она Пфайферше.

— Они светятся, девочка.

Я отвел Габи в сторону.

— Ко мне заходил Франк, просит, чтобы ты вернулась домой. Прости и забудь. Ту он выгнал.

Пфайферша, услышав мои слова, крикнула:

— Выгнал, это хорошо!

Габи похлопывала себя замшевой тряпкой по бедру.

— Ага, простить и забыть, — протянула она. — Так вот, передай ему, что я плевать на него хотела.

— Правильно, Габи, молодец! Так ему, кобелю! — обрадовалась Пфайферша.

— Габи, образумься, ты нужна ему, — продолжал я не то уговаривать, не то убеждать ее. — Он сожалеет об этом.

— Ах, сожалеет. К чему себя обманывать, Лотар, сколько времени он будет сожалеть, надолго ли его хватит? Я нужна, чтобы постирать ему рубашки и подштанники. А через три недели он притащит новую вертихвостку. Может, теперь он меня и не выгонит, зато ляжет с этой бабой в постель при мне, на моих глазах. Я не железная, Лотар, я тоже человек. Ты его друг, тебе полагается так говорить. А я его жена, это нечто другое.

— Габи не уйдет отсюда. Только через мой труп! Так хорошо девочке никогда не жилось. — Старуха Пфайфер ядовито посмотрела на меня.

— Конечно, Пфайферуша, — послушно ответила Габи и пошла в дом.

«Пфайферуша» Габи произнесла таким же тоном, каким прежде произносила «Эберхардик».

Мое посредничество на этом кончилось. Меня удивило лишь, что ни одна из женщин не заговорила о событиях на кладбище. Не знали? Или их вообще не интересует происходящее вокруг?

Здесь мне больше нечего было делать. Я с тревогой подумал о том дне, когда Франк вломится в этот дом со скандалом и уведет Габи.

А он это сделает.

* * *

В начале октября на город обрушился ливень с градом, градины были размером с голубиное яйцо. Ненастье не пощадило и кладбища: вода и ветер ломали сучья, подмывали и выворачивали из рыхлого грунта могильные камни, сдували и уносили чуть ли не до самой кладбищенской стены венки со свежих могил, в ветвях кустов и деревьев развевались застрявшие ленты от венков.

Целых три дня я устранял наиболее страшные следы разорения.

Все газеты продолжали помещать читательские письма по поводу осквернения могил, хотя с того дня прошел уже почти месяц. Лишь один-единственный читатель поднял вопрос, не скрывается ли за этим какая-то политическая организация; остальные же просто рассуждали, что пачкать надгробия — стыд и срам, что это свидетельствует об отсутствии нравственного воспитания. А какой-то читатель написал, что в городе довольно много мрачных фасадов, вот их надо срочно оживить кистью и краской, но не кладбище, которое и без того в один прекрасный день станет местом воскресения.

Пастор вырезал из газет все заметки и читательские письма (я бы до этого никогда не додумался), наклеивал их на листы бумаги и складывал в папку. Потом заказал фотокопию вырезок и вручил ее мне со словами:

— Время от времени это надо перечитывать, дабы не забывать, где мы живем, в какой стране. Впереди тяжелые времена, господин Штайнгрубер, очень тяжелые, поверьте, мне подсказывает шестое чувство...

И тут я рассказал ему о Клаудии, о том, что она исчезла, что у жены навязчивая идея, будто дочь находится где-то в городе, что видела ее у трамвайной остановки в центре.

— Господин пастор, конечно, наш город не деревня, и все-таки бесследно скрыться тут невозможно. Если она решила жить вместе со своим другом, пожалуйста, мы с женой не какие-нибудь ханжи-проповедники, но зачем же сбегать и говорить, будто ей стало у нас слишком тесно.

— Вопрос вполне естественный... Походили бы со мной денек, когда я посещаю верующих на дому, увидели бы такой мир, о котором нигде не написано и который вряд ли кто знает. Я обязан выслушивать людей. Церковные обряды воспринимаются ныне лишь как обременительное приложение, но желание высказаться, излить то, что накопилось в душе, было всегда свойственно человеку, и многие делают это, теряя над собой всякий контроль... Увы, господин Штайнгрубер, за каждой стеной есть свой больной.

— Моя мать тоже так говорила, — улыбнулся я.

— Вы, наверно, хорошо относились к своей матери? — спросил он с интересом.

— Хуже некуда, господин пастор. Она была сварливой и неуступчивой до самоистязания. Всегда и во всем она считала себя обделенной. Если бы она, к примеру, мучилась жаждой, а рядом стояла бы бутылка вина, то она кричала бы: «Воды, воды!» — но к вину не притронулась бы, потому что его надо поберечь для лучших времен.

— Да, интересные уроки получаешь порой от матерей. Признаюсь вам честно: у меня с матерью хорошие отношения, особенно когда мы с ней не встречаемся. — Он расхохотался, как мальчишка, и ушел, не простившись.

Последнее время меня тянуло на участок кладбища, где были старые склепы, я чего-то искал там, сам не зная чего. Я понял, что если хочу найти ответ, то найду его там. Но ответ на что?

Бюлер сказал, что кладбище — хорошее убежище, что в случае крайней нужды тут можно некоторое время отсидеться. Но кому могло понадобиться теперь отсиживаться на кладбище?

Сегодня я вернулся домой на час раньше обычного и едва вошел в прихожую, как услышал доносившийся из кухни голос жены. Она пела.

Встретив мой вопросительный взгляд, Хелен показала на яркую открытку, лежавшую на столе: обсаженная цветами набережная Ниццы, небесно-голубое море, белые корабли в порту, словно игрушечные.

«Не волнуйтесь, у меня все хорошо. Днем работаю официанткой в большом отеле, вечерами мы выступаем на улицах и площадях. Все успеваю, совершенствуюсь во французском, зарабатываю больше, чем трачу.

Привет, ваша Клаудия»

— А Ницца — красивый город, — сказал я.

— Ах, видовые открытки всегда красивые. Где ты видел, чтобы на них показывали задворки или трущобы?

Жена подала мне хлеб, ветчину, хрен и принесла из подвала бутылку пива, за которой обычно я ходил сам.

— Я рада, что Клаудия не в городе, что я обозналась тогда, на остановке, — весело сказала она.

— Странная радость, — только и вымолвил я.

— Лотар, если бы она была в городе, мы извели бы себя, теряясь в догадках, почему она скрывается. А теперь никаких вопросов нет. Знаешь, все-таки молодежь имеет право поглядеть на мир.

Сиреневый куст уже нельзя было спасти, во время ненастья ствол сломался на высоте метра над землей. Пришлось выкопать его скрепя сердце. Как я гордился этим кустом, я же его посадил, когда он еще весь умещался на ладони.

На улице стемнело, я включил свет на террасе, и тут до меня донесся голос Пфайферши. Она ругалась. Я выбежал через палисадник на улицу и увидел Франка, стоявшего у дома напротив.

Ссора меня не касалась, но я все же пошел туда: в какой-то мере я чувствовал ответственность за этих двух женщин. Габи была неузнаваема: прячась за спиной тощей старухи, она осыпала Франка грязными ругательствами. Просто непостижимо, как могла перемениться эта кроткая женщина за какие-нибудь несколько недель.

В поселке было тихо, я насильно увел Франка, опасаясь, что на скандал сбежится народ.

У калитки Франк обернулся и крикнул:

— Я еще вернусь и, если не пойдешь со мной, всыплю так, что не обрадуешься!

Мне хотелось одного: как можно быстрее увести Франка к себе и утихомирить его.

Я только сейчас вспомнил, что еще не говорил с Франком о мазне на кладбище, но сказал о другом:

— Слушай, что же получается, ты ведь собирался сказать — «нет», а продолжаешь накручивать семьдесят часов в неделю. Что с тобой, выдохся?

— Ну как я могу сказать «нет», если Габи не возвращается, — чуть ли не плаксиво протянул он.

— Обратись в профсоюз и подними шум, разоблачи это безобразие со сверхурочными. Черт возьми, действуй же наконец, Франк, а не срывай свою злость на Габи.

— Лотар, ты рассуждаешь, как младенец. У нас тридцать шоферов, ни один не состоит в профсоюзе, и все они ведут себя так, будто каждый пожизненно зачислен в эту навозную контору как друг дома. Да что тут профсоюз поделает, раз шоферы в стороне, святых из себя корчат? Такую кучу идиотов я еще в жизни не встречал...

— Может, ты слишком однобоко на все смотришь?

— Я лицо заинтересованное, Лотар, поэтому имею право смотреть с одного боку. Вчера в газете прочитал объявление — требуются опалубщики... Сразу же помчался туда прямо на грузовике фирмы... Опоздал... Черт возьми, Лотар, нельзя же всю жизнь гонять по объявлениям... Ты был когда-нибудь у телефонной будки на Титаненгассе?.. Нет?.. Плохо ты знаешь свой район... Каждое утро, в семь, там уже стоит десяток парней, у каждого в одной руке газетный листок с объявлениями, в другой бутылка пива... Они тащат перед собой свои надежды, все равно как лоточник свой товар — шнурки, бритвенные лезвия, зубные щетки.

Мы стояли с Франком посреди улицы. Он уже хотел распрощаться, но я его задержал:

— Скоро выборы, Франк. Ты собираешься выставить свою кандидатуру или нет?

— Конечно, выставлю. Но почему вы, черти, хотите, чтобы я стал кандидатом? Куда ни приду, все пристают: Франк, выставляй свою кандидатуру... Почему не какой-нибудь учитель, служащий или адвокат, почему я, развозчик ящиков, почему именно я? Если уж выставлю, то только ради одного дела: Северного поселка. Для меня это самое важное, и ничего больше. То, что там замышляют, — это свинство, а я всегда был против свиней, хотя люблю свинину.

Бывали минуты, когда я ненавидел Франка, а иной раз завидовал ему. Детей у него не было — Габи, наверно, не могла рожать. Хотя у него был собственный дом, как и у меня, Франк никогда не стремился к наживе.

Франк был моим другом, а Габи нет. Она была лишь женой моего друга. Сегодня вечером я понял это.

* * *

Сузи умерла от большой дозы героина.

Хотя все местные газеты посвятили смерти Сузи, «красивой и застенчивой девушки», целые колонки, никто из читателей не узнал, что ее довело до этого. Сузи нашли утром в районе Шёнау прохожие, спешившие на работу. Она лежала в канаве. По пути в больницу девушка скончалась.

Я держал корзину, из которой участники погребальной церемонии брали букетики и бросали в могилу. Молодой пастор произнес краткое надгробное слово: он сказал о совращении молодежи, о поисках душевного равновесия, о тоске по идеалам. Для современной молодежи бог не более чем предмет меблировки, от которого не хочется отказываться, потому что он все же украшает комнату, но который тем не менее с легкостью выбросили бы на свалку.

Среди провожающих был Рупперт Швингхаммер.

Меня это немного удивило, ведь в эту пору он должен был находиться в Западном Берлине, на учебе.

Насколько я мог судить, класс, в котором училась дочь, явился на похороны в полном составе, только Клаудия отсутствовала. Но ведь о смерти подруги ее не могли известить так быстро, если, конечно, кто-нибудь знал ее адрес.

Рупперт был бледен, и, когда бросал букетик, мне показалось, что он стал меньше ростом с тех пор, как я его видел в последний раз.

Хелен тоже пришла на похороны. Ведь Сузи в течение многих лет бывала у нас дома, пекла в духовке кексы, а к рождеству коржики, она была веселой девчушкой, мы привязались к ней. Но сейчас мне вспомнилась другая Сузи, та, которая сидела на лестничной ступеньке и, плача, призналась, что не хотела учиться музыке, что это родители заставили ее.

И вот ее родители, как две тени, стоят у могилы, и у них уже нет слез.

Хелен к могиле не подошла, она, не отрываясь, смотрела на стоявший неподалеку платан с уже облетевшей листвой, словно там бог весть что творилось. Я заметил, что жена дрожала — так она была взволнована.

Я не мог в эту минуту оставить свой пост и подойти к ней, так как был обязан дождаться, пока последний провожающий покинет место погребения. Пастор уже начал обходить родственников умершей, каждому пожимал руку и выражал сочувствие, как вдруг Хелен закричала истошным голосом:

— Клаудия! Доченька!

Она устремилась в сторону платана, расталкивая провожающих, нерешительно и растерянно уступавших ей дорогу, и беспрерывно кричала:

— Клаудия! Клаудия!

Я умоляюще посмотрел на пастора. Он кивнул мне, и я, оставив корзину, бросился следом за женой. Пробежав метров тридцать, я окликнул Хелен, но в ответ лишь раздавалось:

— Клаудия!

Я бежал, продираясь сквозь живую изгородь, прыгая через могилы, топча цветы, сшибая вазы, и наконец у южной стены нагнал Хелен. Она стояла на куче земли возле свежевырытой могилы, обессиленная, и показывала на кирпичную стену. Я заметил, как кто-то перелезал через стену, однако кто — разглядеть не успел.

Клаудия носила длинные волосы, до плеч, а у той, что скрылась, была прическа под пажа.

Подбежав к стене, я попытался взобраться наверх, но это удалось мне лишь с четвертой попытки. Я перевесился на животе через стену и оглядел улицу: ни одного прохожего, только проезжающие машины. Но тут мне бросился в глаза стоявший напротив пикап. На его кузове была надпись: «Бальке — Автотранс. Чем унывать, лучше Бальке позвать!»

Пока я раздумывал, спрыгнуть мне на улицу или нет, пикап уехал.

Пришлось вернуться: Хелен нельзя было оставлять одну. Она сопротивлялась, когда я хотел ее увести.

— Почему Клаудия прячется от нас? Господи, ну что мы ей сделали? Зачем она постриглась?..

— Пойдем, Хелен. Клаудия в Ницце. Ты перенервничала, похороны, бедняжка Сузи...

— Оставь меня. Я верю своим глазам: через стену перелезла Клаудия, это так же точно, как то, что я ее мать.

У могилы еще стоял Рупперт, но, увидев нас, пошел к выходу следом за всеми. Пастор дожидался нас на главной аллее.

— Я сама доберусь домой, оставайся. — Голос Хелен окреп. — Тебе надо еще засыпать могилу. Бедная девочка.

— В таком состоянии нельзя садиться за руль, я тебя отвезу.

— Оставайся, Лотар, засыпь могилу. Мне все равно надо еще в библиотеку.

Не зная, на что решиться, я посмотрел на пастора. Он кивнул в знак согласия. Хелен легкой походкой направилась к воротам, ни разу не обернувшись.

— Что случилось, господин Штайнгрубер? — спросил пастор.

— У нее навязчивая идея, что она увидела нашу дочь. Честно признаться, я тоже в какой-то момент засомневался. Так с ума можно сойти.

— Значит, все же кто-то реальный, а не фантазия?

— Не фантазия. Вот это-то и сбило меня с толку. Через стену перелез не призрак, а живой человек.

— И тем не менее, господин Штайнгрубер, мы склонны порой видеть в людях то, что нам хочется видеть. У вас есть еще кофе в термосе?

Мы уселись в моей каморке на шаткие стулья. Как я ни старался больше не думать о происшедшем, перед моими глазами все время стояла кирпичная стена и женская фигура, без труда перемахнувшая через нее.

— Понятно, жена очень расстроена. Умершая была самой близкой подругой нашей Клаудии, мы ее любили как дочь, эту славную девочку... Знаете, господин пастор, я не из тех, кто кричит «караул!» и берется за ум только после того, как беда уже стряслась, но, когда я вижу, как гибнут молодые, я перестаю что-либо понимать и не хочу больше ничего понимать.

Отпив кофе, пастор долго в задумчивости смотрел на стаканчик, прежде чем ответил:

— Не сочтите, что я преуменьшаю значение этого случая, я вам глубоко сочувствую, господин Штайнгрубер, но скажите: вы когда-нибудь задумывались над тем, сколько человек ежегодно умирают от наркотиков? Пятьдесят? Четыреста! А сколько — от снотворных средств? Не меньше тысячи! А от алкоголя? Тысяч десять! А от курения?.. И кто-нибудь кричит об этом в прессе, кто-нибудь требует ввести более строгие законы? Нет. Да и зачем, ведь государство зарабатывает на этом за счет косвенного налога, зарабатывает на таблетках, на алкоголе, на никотине, зарабатывает прямо и косвенно — и на полном законном основании. Можете называть меня циником, но я считаю цинизмом то, что общественность поднимает шум, как сейчас, по поводу этой несчастной девушки... Господи помилуй! Ни один не поднял голоса, когда тысячи умирают от снотворного и от никотина, не говоря уж об алкоголе. Вот где цинизм, лицемерие, ибо государство вполне законно взимает с этого налоги.

— А если бы оно повысило налог на наркотики, и тоже вполне законно?

— Тогда пришлось бы легализовать наркотики, — пастор поднял стаканчик с кофе, как бы чокаясь со мной, — но оно, конечно, на это не пойдет, из моральных соображений. Чистейшее лицемерие, как видите. А по существу — презрение к людям.

— И вы это одобрили бы? — спросил я в растерянности.

— Этого я не говорил, господин. Штайнгрубер. Однажды вы меня спросили, почему такой человек, как я, стал священником. Я ответил, что по ряду причин. И одна из них наверняка в том, что наша система скоро настолько окостенеет, что никто больше не осмелится идти против рожна, выражаясь библейским языком, из страха вызвать чье-нибудь неудовольствие. И когда все падут духом, одни лишь священники посмеют не лицемерить, они, единственные, будут говорить правду, ибо правда — слово божие, есть и будет... А почему люди пали духом? Потому, что нет у них больше опоры. И не подумайте, что в бога веруют те, кто ходит по воскресеньям в церковь, с таким же успехом они могли бы ходить и в кабак... от старинных обычаев не хотят отказываться, пока не находят новых или лучших.

— Я не верю в бога, господин пастор, и неплохо чувствую себя при этом, так как знаю: все что ни делается, делается людьми. Вам же все время приходится проверять, от людей это исходит или от милосердного бога. И согласитесь, что мне куда легче, так как ваш бог, господин пастор, наверно, хороший простофиля, если позволяет людям перекладывать все на себя... А теперь, извините, мне надо засыпать могилу, не то какая-нибудь любопытная старушка сломает себе шею.

У платана, где жена якобы увидела Клаудию, я нашел черную кожаную перчатку, но даже не смог припомнить, были ли когда-нибудь у дочери такие.

Ничего особенного, если на кладбище нашлась чья-то перчатка, и ничего особенного, если на улице, у кладбищенской стены, остановился пикап, хотя бы он и из автопарка Бальке, и ничего особенного, если какой-то человек перелез через кирпичную стену. И все-таки в этом есть что-то странное.

* * *

Первое, что мне бросилось в глаза в просторной гостиной, к которой примыкал зимний сад со множеством экзотических растений, был огромный портрет Бисмарка, почти во всю стену против окна; широкая позолоченная рама еще больше подчеркивала его тяжеловесность.

Глядя на усатого канцлера, я невольно подумал, сколько же человек потребовалось, чтобы повесить эту махину.

Доктор Вурм, низенький резвый толстяк лет шестидесяти, пододвинул мне мягкий стул, причем поставил его так, чтобы в поле моего зрения постоянно был канцлер. Но почему-то чем больше я поглядывал на Бисмарка, тем сильнее проникался к нему симпатией, и мне порой казалось, будто старик по-приятельски подмигивает мне.

— Я пришел, господин доктор, не для того, чтобы обмениваться с вами любезностями. У моей дочери вы были учителем истории, поэтому я позвонил вам и вот пришел. Она исчезла, последней весточкой от нее — и пока единственной — была открытка из Ниццы. Жена считает, что в поисках нельзя ничем пренебрегать, и прежде всего надо узнать причины, побудившие Клаудию к бегству, хоть как-то объясняющие ее исчезновение. Даже если они покажутся самыми незначительными.

— Конечно, господин Штайнгрубер, для вас это происшествие трагично. Боюсь, что я тут вообще не сумею помочь, даже не представляю, чем могу быть вам полезен...

— Может, господин доктор, ну понимаете, молодежь иной раз высказывается, говорит о чем-нибудь со всей серьезностью, а мы, родители, это всерьез не принимаем.

— Господин Штайнгрубер, причина, побудившая вашу дочь к этому, кажется, мне ясна. Клаудия не прошла по конкурсу в училище, провалилась. Даже если потом не жаловалась и была веселой — так тоже бывает. Я не могу осуждать вашу дочь — кстати, хорошую ученицу — за то, что она отреклась от общества. Клаудия была, что называется, чистоплотным человеком. Чистоплотным во всех отношениях... Сейчас это не пользуется спросом. Так что же ей делать в нашем больном, коррумпированном обществе? На своих занятиях я всегда старался вносить поправки в некоторые фальсификации истории...

— Не понимаю вас, — перебил я его.

— Например, молодым людям внушают отвращение ко всему, что было в то двенадцатилетие. Но у молодежи были тогда по крайней мере идеалы, образцы, герои. А что у нее теперь?

— Ну война-то уж не была идеалом, — не сдержался я. Во мне с каждой минутой росла неприязнь к Вурму.

— Но ведь она была лишь прискорбной ошибкой, войны никто не хотел, кроме англичан, с их высокомерной ненасытностью, с их безграничной завистью ко всему немецкому: к немецкому прилежанию, немецкой изобретательности, немецкой дисциплине.

— И все это вы говорили в школе? — спросил я недоверчиво.

— Даже несколько больше, если позволите. Когда на вас обрушивается столько гадостей, брюзжания, невольно приходится защищаться, к этому обязывает моя профессия — в конце концов, я не булочками торгую, я учитель, моя задача знакомить с фактами, объяснять их, выявлять связи. Нельзя допускать, чтобы все втаптывали в грязь... Вы воевали, господин Штайнгрубер?

— Нет, был слишком молод. Знаете, у нас в роду все социал-демократы, в семье жены тоже. Можете себе представить, что...

— Ничего не имею против социал-демократов, хотя они не моя партия. Но среди них достаточно таких, которые со временем стали порядочными немцами и хотят покончить с этим декадентским обществом, немало среди них и таких, кто понял, что разумная военная политика по-прежнему является хребтом нации... На своих занятиях я всегда стремился преподносить молодым людям историю не так, как она освещается в учебниках — в официальных, для школ. Разумеется, я делал это осторожно, но интеллигентные ученики, как, скажем, ваша дочь, очень хорошо понимали меня.

— Что понимали? — спросил я и подумал, что этот человек явно из прошлого, не может быть таких в Германии теперь, откуда только он взялся.

— Значит, вы социал-демократ...

— Да, но в партии больше не состою, меня выгнали. Понимаете, господин доктор, случилось это...

— Приходите к нам, господин Штайнгрубер, год назад мы основали дружеский кружок, называется он — пока еще — Обществом нравственного обновления Германии. Не беспокойтесь: среди членов Общества есть и рабочие, немного, но все-таки есть. Мы не партия, еще нет, но тем не менее мы упорно работаем —у нас уже есть международные связи, — и в один прекрасный день Феникс возродится из пепла. Мы проводим разные мероприятия, устраиваем дискуссии, даже выпускаем собственный бюллетень с анализом социальных процессов в нашей стране. Приходите к нам, вы честный человек, такие нам нужны.

— Видите ли, господин доктор...

— Ну, не называйте меня все время «господин доктор», говорите просто Вурм[6]. Мои ученики окрестили меня «голым червяком» из-за лысины, некоторые зовут «солитером». А я посмеиваюсь. Ленточного червя можно укорачивать сколько угодно, лишь бы голова уцелела, тогда и червяк живой будет. — Он расхохотался, и смех его звучал будто удары по жести.

Я откланялся. Этот «червяк», с его резвостью и назойливостью, мне опротивел. Усатый канцлер взирал на меня сверху, словно хотел со мной побрататься.

По крайней мере года два я не бывал в библиотеке у Хелен. Я нашел жену у стола выдачи выговаривавшей что-то какому-то школьнику. Увидев меня, она вышла в зал.

— Ты, Лотар? Что случилось? — робко спросила Хелен вполголоса.

— Я был у этого доктора Вурма. Теперь мне понятно, почему ты не хотела к нему идти. Однажды ты спросила, не совершили ли мы какую-либо ошибку по отношению к дочери. Не знаю, ошиблась ли в чем ты, но себя я упрекаю в том, что ни разу не поинтересовался ее учителями.

И я рассказал о встрече с Вурмом.

Хелен пришла в ужас.

В ожидании, когда жена освободится, я уселся в углу читального зала и разглядывал посетителей. У книжных полок топталась преимущественно молодежь, были здесь несколько женщин и, конечно, пенсионеры, которых летом влечет в библиотеку прохлада, а зимой — тепло.

Пенсионеры и инвалиды стали мучением для сотрудников библиотеки. Два года назад библиотечное управление разослало всем филиалам циркуляр, в котором предписывалось удалять из помещения, где производится выдача книг, лиц, не предъявивших читательских билетов.

Хелен сказала тогда: «Что за глупость, не могу же я собственноручно выставлять старых людей на улицу. Ну приходят они, располагаются в зале, будто собираются читать газеты, многие в самом деле читают. Но большинство приходит только ради того, чтобы побеседовать: на улице слишком холодно, пивные еще не открылись, а в собственных четырех стенах тоска. К тому же они запросто могут приобрести читательские билеты, помешать им я не могу».

Последние полгода картина в библиотеке изменилась; кроме инвалидов, в читальный зал зачастили безработные — они хватали разложенные газеты и вырезали из них объявления. Каждый день Хелен поступали жалобы от постоянных читателей, которым по роду их профессии было необходимо читать эти газеты и журналы.

Хелен распорядилась вывесить в читальном зале плакаты, запрещавшие вырезать объявления. «Лица, замеченные в преднамеренной порче общественного имущества, будут привлечены к ответственности». На несколько недель положение улучшилось, но потом все стало по-прежнему.

Как-то Хелен поручила одной из сотрудниц сесть в зале и следить, чтобы газет не портили. Часа через два эта сотрудница пожаловалась Хелен, что молодые мужчины оскорбляют ее двусмысленными замечаниями.

Хелен покорилась судьбе.

«В другое время надо было бы радоваться, что людей одолела жадность к чтению. Но сейчас нам не до радости, — сказала она с горечью. — Это трагедия».

Глядя на читателей, я спрашивал себя, какие книги они берут на дом, что ожидают от них.

Хелен мне как-то сказала: «Это уже почти закон: чем больше безработных, тем больше книг берут на дом». И я вспомнил, что Паяц утверждал иное: чем больше безработных, тем больше посещают его кабак.

Дома я заглянул в почтовый ящик. Ничего.

На улице дул холодный сырой ветер. Дом Пфайферши выглядел в такую погоду еще недоступнее, чем обычно.

Усевшись за кухонный стол, я, к своему удивлению, обнаружил, что жена поставила третий прибор на то место, где всегда садилась дочь.

Отныне так будет каждый день, за каждой трапезой.

* * *

Я рыл могилу для шестилетнего мальчугана-турка: вчера утром он ехал на велосипеде в школу, налетел на трамвай и разбился насмерть.

Родители решили похоронить ребенка в Германии, не перевозить его в Турцию. Решение это далось им, наверно, нелегко.

Меня разыскал Осман и, поведав о несчастном случае, попросил узнать у пастора, можно ли похоронить на церковном кладбище сына магометанина. Пастор посоветовался со своим старшим коллегой и дал разрешение, позвонив мне по телефону. Пока мы с ним разговаривали, Осман сидел у нас на кухне и перебирал деревянные четки.

— Почему бы вам не отправить его самолетом в Анатолию? — спросил я Османа. — Ведь ты выиграл в лотерею, денег у тебя полно, мог бы дать своим землякам, — так или в долг.

— Я бы мог. Но я не отец ребенка.

— Отец ребенка такой же турок, как и ты.

— Турок-то турок, но он не мой друг, а мои деньги — это мои деньги, понимаешь, мы не одна большая семья.

Зарядивший с утра проливной дождь, временами с градом, осложнил мне работу. Рыть детскую могилку и без того было трудно: яма узкая, с киркой и совковой лопатой не развернешься, чем глубже, тем неудобнее орудовать инструментом. Одно утешение, что грунт не каменистый, под верхним почвенным слоем шел мергель и лёсс, хороню поддававшиеся кирке.

Желтая резиновая одежда на мне была вся заляпана, лопата и кирка скользили в руках. Окончив работу, я взял лежавшую у края могилы небольшую стремянку, опустил в яму и выбрался наверх. Получилась не могила, а какая-то дырка.

Наверху стоял Бюлер. От хлеставшего дождя и порывистого ветра он оборонялся большим черным зонтом.

Кладбище представляло собой унылое зрелище, деревья облысели, кусты и живые изгороди были похожи на грязные заборы.

— Еще окочуришься тут, — сказал я Бюлеру, не глядя на него. — В твоем возрасте сейчас бы лежать в постели, а не глазеть с утра, как другие работают... Правильно я выкопал?

— Как обученный могильщик. Раз каменщик взялся рыть могилы, все получается ровнехонько, хоть по отвесу, хоть по ватерпасу... Ступай переоденься, не то сам окочуришься, под резиной небось мокрый как мышь. Я эту робу никогда не надевал. Пошли в будку, там тепло.

В моей каморке гудела раскаленная чугунка, которую Бюлер растопил коксом прежде, чем сходить за мной.

Он протянул мне свою флягу с водкой, я опять отказался. Не могу привыкнуть к этому пойлу. А для старика это, кажется, стало потребностью: он приложился к горлышку, потом, наполнив колпачок фляжки, вылил его в кофе и стал шумно, с наслаждением, прихлебывать.

Бюлер с блаженным видом крутил усы и вообще производил впечатление человека, довольного всем на свете.

— Перед самым концом войны, — неожиданно начал он рассказ, — я тут прятал в склепе трех русских военнопленных, вернее, спрятал-то их мой отец. Он работал могильщиком по совместительству, в войну каждый был на все руки. Русские драпанули с работы и скрывались на кладбище, отец их обнаружил и велел лезть в склеп. Отощали они с голода — жуть, на лицах одни глаза да страх. Вообще-то они работали на шахте, под землей, а кроме того, бедняг еще заставляли вкалывать на полях, с полевых работ они и удрали. Господи, чего только не творили тогда с людьми... Так вот, ребята те ни за что не хотели залезать в склеп, испугались гробов — и смех, и горе. Я им жратву носил вечером, иногда ночью, на кладбище я ориентировался как дома, был я тогда в твоем возрасте, от армии освобожден по броне — работал на предприятии военного значения. Так вот, отец расшатал в склепе плиту, отодвинул и велел им спускаться, пригрозил, что, если не полезут, сдаст их полиции. Сидели они в могиле и днем и ночью, бедняги, оправлялись там же, вылезать опасно было: кругом всякие темные личности бродили, тоже скрывались — одни потому, что не хотели замараться в последний момент, другие оттого, что замарались чересчур, подлое было время, а кладбище оставалось, как всегда, самым надежным убежищем, разжиться-то на нем было нечем. Немцы скорее с голоду подохнут, чем будут сажать на кладбище капусту с картошкой. Оно для немцев священно. Ну и время было, ты ведь только самый копчик прихватил — тебе еще повезло.

— Неужели можно было вот так, без всякого, спрятать людей на кладбище?

— Если бы война еще затянулась, было бы, наверно, невозможно.

— Склеп как убежище, просто не верится.

— Самое что ни на есть надежное. Даже СС обходило кладбище стороной. Сейчас, конечно, многое в этой истории смешным кажется, а тогда... Плиты в склепе чертовски тяжелые, руками не сдвинешь, так я из бруса рычаг смастерил, оковал железом, прятать его было удобно.

— Ну а потом?

— Потом пришли американцы... или, может, англичане... Я сказал одному офицеру, привел его к склепу, сдвинул плиту, оттуда вонища... Офицер глаза вытаращил, когда три полутрупа на божий свет вылезли. Взял он их с собой, надавал жратвы, один парень тут же и загнулся — наверно, желудок лопнул, эти американцы... или англичане... спятили, ну как можно давать изголодавшимся сразу пол-окорока?

— А ты, — спросил я, — получил за это орден?

— Орден? Да ты что? Разве можно было говорить немцам, что я десять дней прятал русских в склепе, это же посчитали бы не геройством, а осквернением могилы, и очень может быть, что я угодил бы в тюрьму. До чего люди чудные, покойников не трожь, порядок есть порядок. Они скорей выдали бы трех русских эсэсовцам, чем дозволили бы им переночевать в склепе, да, да, Лотар, вот так-то... Сколько тебе еще до пенсии? Двадцать? Ну, если останешься тут, всякого насмотришься, кладбище — это ж дело психованное, чудной сюда народ ходит, чудной... Но вот русских тут больше не придется прятать, слава богу, времена те миновали.

Дохлебав кофе, старик принялся за свою табачную жвачку. Он и мне протянул жестянку, в которой, словно сардины, лежали рядышком черные колбаски. Я отказался: один их вид вызывал у меня тошноту.

Бюлер жевал с удовольствием.

— Зачем ты мне все это рассказал? — спросил я, глядя на него с любопытством.

— А что, не надо было? Не хочешь, больше вообще не буду рассказывать.

— Да нет, я не то имел в виду, — успокоил я его.

— К чему я тебе рассказал? Да к тому, что если это было возможно в войну, то возможно и теперь, сам знаешь, как просто вскрыть такой мавзолей, то есть, вообще говоря, работа тяжелая, но если надо или захочется... Склепов сейчас все меньше и меньше строят, заказывают редко, и не потому, что люди денег жалеют, нет, просто они настолько ненавидят друг друга при жизни, что после смерти не хотят лежать рядом.

— Если надо или захочется, — повторил я его слова. — Что ты этим хочешь сказать?

— Всякое бывает. Мне прятать нечего, пенсию перечисляют на сберкнижку. А думаю я вот что: ты почаще-ка заглядывай на участок, где склепы, присматривайся, может, что обнаружишь, а может, и ничего. Сегодня, к примеру, я нашел там пустое ведерко из-под краски, не в склепе, а за могильным камнем, листья с кустов облетели, сейчас видно там, где летом было не видать, вот так-то... Ну ладно, дождь кончился, пора домой, к моей милашке, сегодня слойки с яблоками и брусникой — стряпает она, что десять поваров. У тебя кофе тоже хороший, только пей его с водкой, еще лучше будет, — заключил он уходя.

Я долго смотрел на дверь, которую Бюлер с треском захлопнул за собой. Может, старик впал в детство и выдает вымысел за действительность? На сегодня я все сделал, можно было бы еще поставить ограждение у вырытой могилки, да кто в такую непогоду придет на кладбище?

Штормовой ветер облегчил мне работу — смел листву к стенам и живым изгородям; мне осталось лишь сгрести ее граблями в кучи и запихать в большие полиэтиленовые мешки. Раз в неделю приезжал грузовик из городского коммунального хозяйства и отвозил их на фабрику компостных удобрений. Ветер завывал в голых ветвях деревьев. Если зимой будет мало снега, работы поубавится, а если грянут морозы, то рыть могилы будет тяжко.

Только я собрался уходить, как в будку вошел пастор.

— Не дом, а проходной двор, — засмеялся я. — Один уходит, другой приходит.

— Отвезти вас домой? — спросил он. — Я на машине.

— Спасибо, господин пастор, не стоит. Я с удовольствием пройдусь.

Вкратце я рассказал ему историю, приключившуюся с Бюлером.

— Ну и что бы он делал с этим орденом, господин Штайнгрубер? Повесил бы на шею? Тогда еще не было орденов, а Большой крест за заслуги вряд ли бы ему сейчас нацепили. Да, эту историю я слышал от его покойной жены, я в то время еще был студентом, это она пекла для бедняг картофельные оладьи, картошки у них был полный подвал: шахтерские сады и огороды сплошь были засажены картофелем.

Поколебавшись, я спросил:

— Как вы думаете, господин пастор, можно ли кладбище, вернее, склеп использовать как убежище и теперь?

— Вполне возможно. Только зачем? Ведь сейчас другие времена.

На улице нам в лицо ударил ветер.

* * *

Франк выдвинул свою кандидатуру.

Выборы происходили в «Липе», Франка почти единогласно избрали председателем местной организации. Результаты голосования больше всех удивили самого Франка. Всеми уважаемый Баушульте, рекомендуя голосовать за кандидатуру Франка, подчеркнул, что именно в наше время важно, чтобы председателем был настоящий рабочий: это восстановит утраченное доверие. Хелен тоже выступила за Франка, хваля его за честность и старательность.

— Лотар, все с ума посходили, я председатель! — Франк поднес полный стакан пива к моему носу.

— Не прибедняйся, — ответил я и поздравил его по всей форме. Наверно, у меня был при этом довольно глупый вид. Я покосился на Паяца, стоявшего за стойкой, но он притворился, будто мой разговор с Франком ничуть его не интересует.

Франка чествовали даже те, кто не состоял в партии социал-демократов. Торжество было вечером в среду, вечер получился долгий и обошелся Франку недешево.

— За честь быть избранным приходится платить, — сказал он.

В первое из четырех воскресений перед рождеством Франк зашел к нам. Вид у него был такой, словно он собирался купить весь мир, дело оставалось за ценой.

Он интригующе оглядел нас:

— Знаете, что я сделал? Не отгадаете. Я сказал боссу «нет». Так точно, «нет». В четверг утром, еще с похмелья.

Хелен недоуменно смотрела на него. Я ей тогда не рассказал о нашем разговоре с Франком, не хотелось заводить с ней диспут на эту тему.

— Ну и как? — спросил я.

— У босса сперва отвисла челюсть, потом он захлопнул пасть и воссиял как майское солнышко. «Пожалуйста, — сказал он, — если не хотите ездить сверхурочно, не надо, почему вы не сказали мне об этом раньше? Если вообще не пожелаете больше сидеть за рулем, для вас найдется другая работа. В экспедиции, на погрузке, что вам по вкусу, пожалуйста».

— А ты? — спросил я.

— Как ездил, так и буду ездить. Не люблю топтаться на одном месте, скука. Но сверхурочно больше ни одного часу, все, и пошли они к... Знаешь, почему он меня не выгнал? Ну, подумай. Не может он выгнать председателя партийной организации, пусть даже местной, небольшой. Когда мы разговаривали с ним, он держал в руке газету, где были напечатаны мой портрет и заметка о том, что я прошел большинством голосов, только несколько было против. Он же не дурак. Понимаешь, если теперь кто-нибудь из наших начнет к нему придираться за его фокусы, он возьмет и скажет: а что вы, собственно, хотите, у меня работает даже ваш председатель.

— А как с Габи? — спросил я.

— С Габи?.. Может оставаться там, где сейчас.

Мы пили кофе и ели кекс, который испекла жена. На улице был ясный день, несмотря на то что уже начался декабрь, на деревьях кое-где сохранились листья. Вокруг дома я насыпал крысиного яду и поставил мышеловки; если верить старинной крестьянской примете, зима ожидалась суровая; мыши в моем саду, да и на кладбище так и шныряли. На прошлой неделе одна полевка даже пробралась в кухню и уселась перед холодильником. Я до сих пор еще слышу визг Хелен.

— Чем председатель должен заняться в первую очередь? — спросил Франк.

— Привлечением в партию новых членов, — ответила с улыбкой Хелен. — Ну и разумеется, пополнением кассы — это всегда производит благоприятное впечатление и сулит успех.

— Меня не спрашивай, Франк, я в твоем отряде больше не состою, — сказал я без сожаления.

— Не выдумывай, Лотар, ты всегда наш. Теперь снова будешь участвовать в собраниях как наблюдатель или просто как спутник своей жены, если тебе так больше нравится. Потом скажешь мне, что я, как председатель, неправильно сделал... С порядком ведения собрания никак не могу освоиться... Будешь надзирать за мной.

— Франк, выступи в защиту Северного поселка, — сказала Хелен, — не бойся, иди против муниципалитета, против некоторых товарищей по партии. На территории поселка собираются возводить многоэтажные дома, как ты знаешь, теперь у тебя есть кусочек власти, маленький кусочек, но иногда и его хватает.

— Против муниципалитета? — рассеянно спросил Франк. — Как вы себе это представляете?

— Напомнить тебе, что ты говорил перед выборами? — Я наклонился вперед и пристально посмотрел на него. — Если боишься, могу сделать почин, а ты поддержишь. Я сейчас могильщик на церковном кладбище, пользуюсь доверием, вожу знакомство со священниками, даже с таким, который носит бакенбарды... Короче, я вне подозрений. Понимаешь?

Франк тяжело поднялся, медленно подошел к окну и забарабанил по стеклу всеми десятью пальцами. Потом обернулся и громко сказал:

— Я видел Клаудию. — И, не дожидаясь, пока мы опомнимся, начал рассказывать: — Это было в пятницу, во второй половине дня. Доставил я груз на Саарландштрассе, пятый этаж, груз в картонной коробке, не тяжелый, но нести неудобно, лифта нет, чертыхаюсь и тащу наверх. Дверь открыла девушка, примерно в возрасте Клаудии, ну лет двадцати, сейчас у них не разберешь, сколько им, подписывает она мне накладную, а я смотрю в коридор, вижу, в глубине открылась дверь, из комнаты вышла другая девушка и спросила: «Кто звонил?» Я как услышал голос, обомлел, хотел сказать: «Здравствуй, Клаудия», но сдержался. Я убежден, что Клаудия меня узнала, наверняка узнала. Только у нее теперь другая прическа, короткая. Не знаю, заметила ли она, что я ее узнал. Она вернулась в комнату, я взял подписанную накладную и пошел вниз по лестнице, хотелось скатиться кубарем, но я шел спокойно... Вот так это было. Решил рассказать, чтобы потом не говорили, что я что-то скрыл от вас.

Жена медленно поднялась и, приблизившись к Франку, взяла его за руки:

— Франк, милый, повтори это еще раз, пожалуйста.

Отстранив Хелен, он направился к двери и по пути сунул мне бумажку:

— Вот, я записал адрес: Саарландштрассе... Теперь дело за тобой, Лотар.

Жена, опершись на подоконник, смотрела в сад. Она тяжело дышала. Я обнял ее за плечи.

— Поехали на Саарландитрассе, Франк дал мне адрес.

Она теребила носовой платок. Это всегда было у нее признаком сильного волнения.

— Нет, Лотар, — твердо сказала она. — Не поедем. Я больше не могу бегать за кем-то, кого нет, как тогда на похоронах Сузи... Я ее мать, и такого отношения к себе не заслужила... Мы ищем ее повсюду, беспокоим людей своими проблемами, гадаем, предполагаем, подозреваем... Почему бы нам не поискать в собственном доме, в комнате Клаудии? Перевернем там все вверх дном, ее комната не запретная же зона, в конце концов. Это наш дом. Пошли!

Выбежав из гостиной, она бросилась вверх по лестнице и отперла дверь в комнату дочери. Скрепя сердце я последовал за ней. Мы стояли у порога, не решаясь переступить его.

— Ну, чего ждать, начнем, Лотар! — энергично воскликнула жена.

Она открыла все ящики стола и платяной шкаф. Я лишь наблюдал за ней. Мне было как-то неловко, я чувствовал себя вором, пробравшимся в чужую квартиру.

Жена с трудом стала вытаскивать из шкафа большую картонную коробку. Прежде я полагал, что дочь складывала туда старые ноты. Хелен крикнула: «Да помоги же мне!» — и, не удержав коробку, уронила ее на пол рядом с пианино. Из коробки высыпались значки, флажки, вымпелы, кресты, эмблемы и прочая мишура коричневых времен — все, чем пыжилось коричневое прошлое.

Опомнившись от испуга, мы опустились на колени и с изумлением смотрели на этот хлам.

— Господи, — повторяла жена, — за что же такое? Лотар, ну скажи что-нибудь, может, нам это приснилось?

Но вот я снова увидел прежнюю Хелен — бодрую, энергичную; она сбежала по лестнице в подвал и через минуту вернулась со старым бумажным мешком из-под цемента. Я помог ей собрать весь хлам.

— И на барахло из жести и тряпок она тратила уйму денег, — возмущалась Хелен. — Лотар, меня тошнит от этой дряни и от собственной дочери.

Когда час спустя я уселся к телевизору посмотреть «Новости», в комнате Клаудии загудел пылесос.

Часть II

КТО РАЗОЖЖЕТ КОСТЕР?

Пфайферша вышла из своей крепости.

Но с чего это обеих женщин вдруг занесло на кладбище? Пфайферша уже давным-давно не выходит со двора, и на могиле у своего мужа она тоже не бывает. Да и незачем ей бывать: на белой гранитной раме лежит выпуклая гранитная плита с надписью «Георг Пфайфер».

Ни года рождения, ни года смерти.

Дождь отмывал выпуклую поверхность дочиста. Бюлер ее протирал, потом — преемник Бюлера и, наконец, я, когда она, бывало, испачкается.

Я стоял за высоким могильным камнем и глядел на обеих женщин. Габи вела Пфайфершу под руку и стрекотала без умолку.

Что им здесь понадобилось? Вот уже три недели я не заглядывал к Пфайферше и не знал, что происходит за стенами ее дома. На старухе была кроличья шубка, на Габи голубое вельветовое пальто со стоячим воротником.

Из их разговора я не мог понять ни единого слова, ветер подхватывал и уносил слова, но зато я видел, что обе они в прекрасном настроении.

Потом они направились к участку, отведенному под фамильные склепы, а я незаметно последовал за ними. Меня разбирало любопытство: ведь что ни говори, а если Пфайферша решила прогуляться, это уже само по себе сенсация.

Пфайферша остановилась перед старым склепом и придержала за руку Габи, которая хотела пройти мимо. Потом вдруг старуха возбужденно ткнула Габи в бок, указала на могилу, и обе женщины оцепенели.

И тут Габи с криком бросилась бежать, а Пфайферша, чуть помешкав, припустила следом. Вот уж не подумал бы, что старуха до сих пор так резва на ногу. Они бежали не к главному входу, а к южной калитке.

Спятили обе разом и заводятся одна от другой, их, наверно, и вообще-то нельзя выпускать из дома.

Я тоже поглядел на склеп.

Его покрывал мох, и мрамор на нем пожелтел, как пожелтели все камни, поставленные в самом начале века, и у стоявшего перед широкой могильной плитой ангела высотой в человеческий рост не хватало правой руки; сама могила обросла плющом, а вокруг склепа шла живая самшитовая изгородь, которую, если мне не изменяет память, летом подстригал садовник.

Самшит изгоняет дьявола и защищает от ударов молнии. У нас дома в кухне на стене за печкой всегда висел пучок самшита, чтобы защитить дом от злых духов.

Ничто вокруг склепа не привлекло моего внимания. Но ведь женщины без всякой причины не убежали бы в таком ужасе.

Из надписи, когда-то вызолоченной, следовало, что в этом склепе захоронено четыре человека: старший — в 1911 году, младший — в 1958, стало быть, почти двадцать лет назад, причем у троих была Фамилия Боймлер, а у четвертого — Тимм.

Я еще и еще обходил вокруг склепа, купленного в свое время, как видно, людьми с достатком, и наступал при этом на усики плюща, достававшие мне почти до колен.

Потом я обратил внимание на кусок дерна, который не лежал на своем месте, а был слегка сдвинут в сторону.

Вот уже девятнадцать лет за этой могилой никто не ухаживает, только изгородь подстригают; из кладбищенского журнала мне известно, что какая-то дальняя родственница в Америке ежегодно переводит на счет местного садоводства определенную сумму, чтобы могила содержалась в относительном порядке, но какое уж тут содержание, разве что садовник слегка подстрижет усики плюща, чтобы дорожки не зарастали.

Я оттащил в сторону отрезанный кусок дерна и увидел щель с ладонь шириной.

Из щели торчал брусок.

Я чуть сдвинул плиту и попытался вытащить брусок из склепа.

Вытащил же я лестницу.

В лестнице было четыре перекладины.

Я огляделся по сторонам, но никаких посетителей в этой части кладбища не обнаружил. Я так заровнял могилу, чтобы никто ничего не заметил. Вообще об этих склепах нынче мало кто заботился. Они охранялись государством как памятники старины. Здесь были монументы, камни и скульптуры, которым уже перевалило за сто лет.

Я отнес лестницу в будку, где держал свою утварь, и увидел, что в моей каморке сидит Бюлер, со скрипом выкручивает из бутылки пробку и нагло ухмыляется.

— Ну что, Лотар, так и не желаешь пропустить рюмашку? А иногда от нее большая польза бывает, сразу голова становится ясная.

Бюлер действовал мне на нервы: он приходил всякий раз, когда мне этого не хотелось.

— Ох и намучился ты, Лотар, как я погляжу. С покойниками порой хлопот бывает выше головы.

— А скажи-ка, Бюлер, в чьем это склепе ты прятал тогда трех русских?

— На котором большой Христос с терновым венцом и надписью: «О голова в кровавых ранах».

— Ты не мог бы сходить со мной кой-куда?

— Это в такую-то холодину! — запротестовал Бюлер, но последовал за мной охотно и, к моему великому удивлению, скалясь во весь рот.

Я подвел Бюлера к склепу, из которого достал лестницу.

— Ты знал кого-нибудь из людей, которые здесь лежат? — спросил я.

— Не могу же я знать всех покойников. Дело давнее. Последние похороны были в пятьдесят восьмом, скоро двадцать лет будет. А за могилой присматривает садоводство, ерунда какая, чего тут присматривать, они небось каждый год посылают в Америку здоровенный счет...

— Бюлер, в этой могиле кто-то ковырялся, — сказал я, напряженно следя за его реакцией.

— Верно, садовник, — отвечал он сухо. — Учти, с садовниками надо ладить, если тебе нужен приработок, и очень даже неплохой приработок. Господи, ты поглядел бы, какую прорву денег швыряют люди в пасть садоводству. Они у нас, знаешь какие богачи! Я так всегда говорю: крышку закрыл — и дело с концом. Покой тому, кто помер, покой тому, кто жив. — Он искоса поглядел на меня.

— Бюлер, а на кладбище бывают грабители?

Старик по-прежнему сохранял спокойствие. Он даже усмехнулся и передвинул табачную жвачку от одной щеки к другой.

— Чего тут грабить, Лотар? Покойникам нынче не дают с собой их драгоценности, уж наследнички похлопочут, чтобы ничего не ушло под землю, да они нынче палец отрубят покойнику, если кольцо иначе не снять. Уж я-то их навидался, сперва горько плачут, а потом за наследством скачут... Шантрапа. Никакого почтения к смерти.

— А скажи-ка, Бюлер, вот если ты, к примеру, вдруг обнаружишь, что одна могильная плита сдвинута, да вдобавок вытащишь из склепа лестницу, как ты тогда поступишь? Ну чего уставился? Отвечай.

С раздражающей меня медлительностью он дожевал свой табак и точно послал плевок в цель, на дорожку.

— Лестницу? Вроде той, что ты принес? Халтурщики ее делали, доложу я тебе. Перекладины на гвоздиках, тут немудрено и шею сломать. Нет, я не оставлял в склепе лестницу, когда прятал тех троих, чтобы они не разгуливали ночью по кладбищу... Знаешь, Лотар, если кто опускает в склеп лестницу даже такой вот халтурной работы, тот, стало быть, хочет что-то забрать или что-то принести... Брать там нечего, значит — принести... Так, так, стало быть, ты вытащил лестницу из этого склепа, так, так... Надо поглядеть.

— Спуститься туда? — спросил я.

— Нет, можешь просто лампой посветить, если сумеешь еще отодвинуть плиту, — буркнул он, и мне вдруг показалось, что старик надо мной смеется.

— Только не сегодня, в другой раз, — сказал я.

— Нехорошо откладывать, ты уж поверь мне, Лотар. Может, завтра этого здесь больше не будет.

— Чего не будет? — спросил я. Мне стало как-то не по себе, и я бы с удовольствием прикрикнул на старика, до того он меня разозлил.

— Этого самого, — ответил он спокойно и указал на склеп.

— Завтра, Бюлер, завтра наверняка посмотрим.

— Лотар, да что с тобой творится? С чего это ты наложил в штаны? Те, которые внизу, никого больше не съедят, их самих уже давным-давно съели.

— А мне все равно не по себе, — ответил я с каким-то неприятным чувством.

— Лотар! Да ты что?.. Испугался? Вначале у всех бывает такое чувство, словно желудок сжимается, я по себе знаю...

— Нет, нет, совсем не так, как ты думаешь, — ответил я, — уж скорей я боюсь того, что мы можем там найти.

— А что мы можем там найти? — спросил он.

— Видишь ли, Бюлер, точно я этого не знаю.

* * *

Зайдя однажды к Франку на кухню, я прямо остолбенел — до того она вся заросла грязью. Огрызки, сало и жирная копоть покрывали плиту, в обеих раковинах мойки горой громоздилась немытая посуда, в спертом воздухе пахло отбросами, окна тоже давным-давно не протирались. И ко всему до тошноты разило окурками.

— Ты можешь спокойно снять гардины, — сказал я Франку, — все равно через твои окна скоро ничего не будет видно... Поискал бы хоть уборщицу.

— Вот вернется Габи и все приберет, она наверняка вернется, когда старая ведьма отдаст концы, а этого уже недолго ждать.

Франк был в отличном расположении духа, напевал, насвистывал, он сдвинул грязную посуду на дальний конец кухонного стола и расстелил перед собой карту.

— Я все обмозговал насчет поселка и все досконально обдумал... Мы вручим городу свою резолюцию. Очень важно и тактически верно, чтобы против сноса выступила именно наша местная группа, ведь поселок-то наш.

— В этом ты весь: за чужие дела берешься с милой душой, а в личных шею ломаешь. Но кто не может управиться с личными делами, тому нечего браться за общественные... Советую тебе подумать об этом.

Он оторвал взгляд от плана и удивленно посмотрел на меня.

— Скажи-ка, Лотар, ты чего сюда пожаловал... меня заводить, что ли?

— Франк, послушай меня: выкати из гаража свою машину и поезжай на кладбище. А я махну на велосипеде к Бюлеру и вместе со стариком приеду туда же... Мы спустимся в один склеп... Да не пялься ты так, ты все правильно расслышал...

Он долго молча смотрел на меня, потом смахнул со стола план города.

— Ну так чего ты ждешь? — спросил он.

Садясь на велосипед, я услышал, как Франк заводит машину.

На звонок Бюлер открыл с такой поспешностью, словно дожидался моего звонка под дверью, и, прежде чем я успел вымолвить хоть слово, накинул куртку и последовал за мной на своем велосипеде. Он так налегал на педали, что мне, да еще против ветра, было нелегко за ним угнаться.

Возле маленькой чугунной калитки рядом с главным входом мы спрыгнули на землю и отвели велосипеды в будку. Подъехал Франк, и я сказал Бюллеру:

— Франк тоже с нами.

— А мне-то что? Болтал бы ты поменьше, — ответил старик.

Суббота выдалась холодная и сырая, и на кладбище было пустынно. Я люблю приходить на кладбище, когда знаю, что по его дорожкам не снуют многочисленные посетители. А иногда мне приятно сознавать, что я вообще здесь один-одинешенек: в такие минуты кажется, будто здесь все мое — и покойники, и камни, и самшитовые изгороди, и кладбищенская стена. Я не один раз собирался подсчитать, сколько кирпича пошло на эту стену. Из него, пожалуй, можно бы выстроить немало жилых домов.

Я нес кирку и лом, а Бюлер — газовый фонарь, и мы все трое не обменялись до могилы ни единым словом. Только завидев однорукого ангела, Франк не удержался от богохульства:

— Будь это не ангел, а человек, ему можно бы запросто пришить руку.

— Заткнись, — яростно прошипел Бюлер.

Бюлер работал споро и бесшумно — сказывался многолетний опыт. Сперва он отделил от камня самшит и плющ, затем приставил лом к пазу, а я вмешивался, только когда он дергал подбородком либо подавал мне знак каким-нибудь другим способом.

Я подвел свою кирку под плиту и начал сантиметр за сантиметром сдвигать ее.

За несколько минут мы так основательно сдвинули плиту, что мне безо всякого труда удалось бы пролезть через образовавшееся отверстие, но, только я хотел спуститься в склеп, Бюлер энергично придержал меня и сказал:

— Это уж мое дело... а ты возьми фонарь и подай мне, когда я буду внизу... только не пори горячку: кругом все спокойно, в такую поганую погоду на кладбище не забредет даже чокнутая старушка.

Бюлер лег на живот, спустил в отверстие ноги и медленно, рывками, сполз вниз. От моей помощи он отказался.

Потом я услышал, как Бюлер ступает по гробам. Звук был очень гулкий. Я подал ему фонарь.

— Ты чего-нибудь видишь? — спросил я.

— Спускайся, — потребовал он, не вдаваясь в объяснения.

Я съехал вниз. Бюлер подхватил меня, а когда я встал на гроб, меня так скрутило, что я с трудом удержал позыв к рвоте. В кругу света я увидел на редкость просторный склеп и в нем пять гробов.

— С деньгой были люди, — промолвил Бюлер, — гробы цинковые, работа солидная... Да, в прежние времена не халтурили, в прежние времена у ремесленников была своя гордость, а сейчас у них только и есть что счет в банке... Тогда еще слово «качество» писали с большой буквы.

Вдруг он цепко ухватил меня за руку и кивком указал на противоположную стену.

— Откуда здесь пять гробов, Бюлер, ты ведь говорил, что захоронение на четверых? — спросил я, все еще борясь с тошнотой.

— Здесь и есть четыре гроба, ты присмотрись как следует, хватит тебе класть в штаны.

То, что я принимал за пятый гроб, оказалось рядом небольших ящиков, которые стояли у стены, позади четвертого гроба, один на другом, так что с первого взгляда их вполне можно было принять за гроб.

— Ну, Лотар, ты это искал? — спросил Бюлер настороженно. Я вслух сосчитал до десяти. Ящиков было десять.

— Я ничего не искал, я просто догадывался, а почему — и сам не знаю.

Мы стояли вдвоем на первом гробе и разглядывали противоположную стену. Это был солидный склеп, выложенный красным клинкерным кирпичом. В нем было сыро и холодно. Тошнота меня отпустила, я больше не казался себе чужаком, нагло вторгшимся в мир, куда живые не должны входить, если не хотят пострадать.

Не оставалось никаких сомнений — это были те самые ящики, которые я перевозил по поручению Бальке.

— Ну, Лотар, ты нашел, что искал? — торжествующе спросил Бюлер.

— Да, это те самые ящики, я нашел, что искал... И все же это ни в какие ворота не лезет. Это мне снится. Ущипни меня, Бюлер.

— Вскрыть ящики? — спросил он.

— Незачем, я и так знаю, что в них. Давай вылезать.

Мне опять стало нехорошо, я стоял ногами на гробе, на покойнике, я стоял на гробе, в котором лежал человек, похороненный то ли двадцать, то ли пятьдесят лет назад. Но я пересилил себя... Я пошел по остальным гробам к ящикам, осветил их фонарем и сразу обнаружил тот, который Франк тогда бросил на цементный пол гаража и который я потом сколотил, так что все стало как прежде.

Все, что я видел, все, что нашел, было на самом деле, но в голове у меня это никак не укладывалось.

— Не сомневайся, Бюлер, ящики те самые, я их не искал, но я их нашел.

— А что в них? — спросил старик.

И тут я услышал сверху голос Франка:

— Кто-то идет прямо в нашу сторону... Ой, что мне делать? Эй вы, там, внизу, что мне делать?

— Хорошую мину! — отозвался Бюлер. — Лотар, значит, ты абсолютно уверен?.. А что в этих ящиках?

— Вылезай, Бюлер, пора уже.

Но Бюлер сперва помог вылезти мне — я уперся ногой в его сложенные перед животом ладони, а когда оказался наверху, вытащил его за руки.

Когда я помогал Бюлеру встать на ноги, над моим ухом раздался голос пастора:

— Господин Штайнгрубер заделался кладоискателем? Ну как, господин Штайнгрубер, нашли вы, что искали?

Я стоял перед ним, будто голый.

— Да, — с трудом выдавил я. Мне было очень стыдно, потому что я злоупотребил доверием пастора.

Бюлер же не обратил на пастора ни малейшего внимания, он начал преспокойно толкать плиту на прежнее место и при этом так громко стонал и кряхтел, словно вот-вот упадет замертво; я должен был ему помочь, но внезапное и совершенно неожиданное появление пастора пригвоздило меня к месту. Бюлер снова положил на могилу куски дерна, поросшие плющом и самшитом.

— Все еще трудитесь, господин Бюлер? — Это спросил пастор.

— Все еще тружусь, господин пастор. Вы ведь знаете: кот мышковать не перестанет, даже когда зубы растеряет. Натура — великое дело, господин пастор, против своей натуры не попрешь.

И, коснувшись пальцами полей шляпы, Бюлер ушел, оставив нас с Франком, просто-напросто взял да и ушел, словно это необычайное происшествие никак его не касалось. Уходя, он прихватил кирку и лом. Франк нерешительно последовал за ним.

А я оказался один на один с пастором и не знал, как мне оправдаться и как объяснить свое поведение.

— Итак? — спросил пастор. — Не пора ли вам, господин Штайнгрубер, проявить ко мне некоторое доверие?

— Там, внизу, стоят десять ящиков, — через силу выдавил я. Меня знобило.

— Может, вы сегодня вечером заглянете ко мне и расскажете все по порядку, надеюсь, вам ясно, что за свой проступок вы вполне можете угодить в тюрьму... Втайне от меня, знаете, по-моему, это не слишком-то порядочно с вашей стороны. — И тоном, не допускающим возражений, он закончил: — Вы вольны думать об этом все, что вам угодно, но покой усопших не должен быть здесь ничем потревожен. Вы можете и обо мне думать все, что вам угодно, но такова моя вера, и, если вам это кажется смешным, учтите: вас никто здесь не держит. Надеюсь, я выразил свою мысль достаточно ясно.

И он покинул меня.

Будка у меня стояла нетопленая, но зато мне навстречу хлынул теплой волной аромат кофе.

— Лотар, а ты знаешь, ведь за то, что мы сделали, сажают, — заявил Бюлер таким тоном, будто разговор шел о погоде или счастливых цифрах в лото.

— Перестань. Да перестань же ты наконец! — взвился я. — Мне и пастор минуту назад сказал то же самое. Катись отсюда, ступай в проповедники. Мне ты надоел. Видеть тебя больше не желаю.

— Бедный, бедный Лотар, — сказал Бюлер, а затем сделал то, чего никогда при мне не делал: он высморкался. Высморкался обстоятельно и солидно. Да еще чихнул без зазрения совести. — Ты чего говоришь, Лотар? Чтоб я перестал? Какое там перестать, когда сейчас только все и начинается... Можешь рассчитывать на меня.

* * *

Четыре года назад, выйдя на пенсию, Баушульте купил в нашем квартале дом с большим земельным участком, позади дома выстроил стеклянную теплицу в тридцать метров длиной и начал разводить орхидеи и другие редкие цветы.

Потом уже совсем случайно я узнал, что среди специалистов Баушульте считается великим умельцем по выращиванию экзотических растений и что ему удалось несколько скрещиваний, которые в кругу знатоков считались невозможными.

Еще когда я состоял в партии, он на собраниях садился рядом со мной и рисовал человечков на листе бумаги. Как-то, когда я с удивлением разглядывал его каракули, он объяснил мне, что рисование помогает ему сосредоточиться. В «Липе» он никогда не выпивал больше трех стаканов пива, даже если попадал в развеселую компанию и его заставляли пировать до утра. Многие его высмеивали, многие ненавидели.

Большой светло-коричневый лабрадор Баушульте лежал перед дверью теплицы, мне пришлось перешагнуть через него, потому что встать он не пожелал.

Баушульге возбужденно замахал руками, чтобы я поскорей закрыл дверь: он как раз высаживал рассаду. Потом он крикнул мне:

— Давай выкладывай! Уж верно, у тебя есть что-то на сердце, раз ты заявился ко мне в тропики.

— Долго рассказывать, — ответил я и уселся на опрокинутый ящик.

— А ты все-таки расскажи, цветы могут и подождать.

Я постарался по возможности сжато рассказать все с самого начала. При этом Баушульте не переставал любовно возиться со своими цветочками, время от времени он вытирал перепачканные в земле руки о длинный синий фартук.

Затем он чуть отступил назад и удовлетворенно поглядел на свою работу.

— Ишь ты каким сыщиком заделался, но теперь нам все это надо доказать. Пусть даже тебе известно, что́ там спрятано, все равно это еще ничего не значит... или значит очень немного... Да, вот, кстати, мы, помнится, ловили одного убийцу, впоследствии выяснилось, что он был наемный убийца; это случилось не здесь, а в Херне, мы шли за ним буквально по пятам, а на кладбище он вдруг исчез у нас из-под самого носа, словно сквозь землю провалился. И как ты думаешь, где мы его нашли? В мертвецкой, в открытом гробу, под белым кружевным покрывалом, наружу, выглядывали только ноги. Лежал себе как самый взаправдашний покойник... Но мне бросилось в глаза, что ботинки грязные. Скажи на милость, кто это у нас, в Германии, положит покойника в гроб в грязных ботинках?..

— Не рассказывай мне сейчас про свои успехи, Баушульте, ты не ослышался, я и впрямь заделалея сыщиком и к тебе пришел, потому что всю свою жизнь ты только и знал, что выслеживать людей...

— Хорошо сказано: выслеживать... Лотар, ты, пожалуйста, не воображай, будто полиция слепа на оба глаза, видеть-то она все видит, я хочу сказать — в твоем случае, но без сноровки, без доказательств, из одних предположений дела не построить, а там, где ничего нет, там и король не поможет... но вообще-то я с тобой согласен, они не дураки... эти люди... Скажи-ка, ты часом не получал каких-нибудь известий от своей дочери?.. Это я просто так спросил, это к делу не относится, вспомнилось и спросил, потому что ты всегда отмалчиваешься, когда речь заходит о твоей дочери... — Баушульте погладил лабрадора, который лизал его руку. Потом он набил трубку и хотел было поднести ее ко рту, но спохватился и сунул трубку в большой карман своего фартука. Здесь курить не полагалось: цветы очень чувствительны, а для Баушульте они вообще святыня. Он откинулся на батарею и с довольным видом оглядел свои посадки, поглаживая при этом собаку, которая издавала какие-то странные звуки.

— Нет, Лотар, это не психи, и не авантюристы, и даже не обычные преступники, это люди, которые точно знают, чего они хотят и когда именно. Зато мы не знаем, чего они хотят и когда именно. Хорошо, Лотар, я тебе помогу, само собой, это теперь не только твое личное дело, но и мое тоже, а я гляжу в оба. И для начала попытаюсь кое-что выведать... Но когда настанет срок, найдутся люди, которые тебе не поверят, потому что ты сам в свое время возил эти ящики... Уж так оно бывает на белом свете, самое простое кажется самым неправдоподобным...

— Неужели ты всерьез так думаешь?

— Я не думаю, потому что я тебя знаю, но в полиции служат и такие, которые ничего не видят дальше собственного носа, не говоря уж о том, чтобы думать... полицейский мундир — это не более как вид одежды, ума он не прибавляет; я по собственному опыту знаю, что чем выше у этих тупоголовых деятелей чин, тем больше они уверены в себе, они вообще всегда уверены, о чем бы ни шла речь...

— Я просто не знал, как мне быть, поэтому и пришел к тебе. Бюлер уже старый, ну а Франк...

— Франк?! — взвился Баушульте. — Этот чокнутый готов с вязальными спицами выйти против бульдозеров. Он хочет приостановить то, что приостановить невозможно. Он только сеет смуту в собственной партии, этот болван, и вот за такого болвана я голосовал, за такого заступался. Город продаст эту территорию частной строительной компании, за хорошие деньги продаст, не без того, а чтобы пресечь разговоры о подкупе, учреждена независимая комиссия...

— Баушульте, проснись, в этой независимой комиссии заседает тот же Бальке, а ему эта строительная компания уже давным-давно отвалила солидный куш... Он получит самый крупный заказ: вывозить разрушенные дома и доставлять материал для новых, причем заказ долгосрочный, может на все три года, потому что строительство на столько рассчитано, а может и больше чем на три, уж в строительном деле я кое-что смыслю.

— Лотар, да у тебя мозги запечатаны, что ли, чего ты, собственно, так заводишься? Северный поселок уже не спасти, и я не собираюсь поддерживать Франка, хотя мы соседи и старые товарищи по партии. Поверь моему слову, Франк просто болван, он хочет спасти то, что давно умерло. Внуши ты ему ради бога, что его растопчет собственная же партия, разве что похороны будут по первому разряду, как и положено для людей его ранга.

— Слушай, Баушульте, я не знаю, прав ли ты, но Франка мы должны поддерживать и как товарищи по партии, и прежде всего как соседи, мы не должны ставить ему палки в колеса.

— Франк — твой друг, я к нему тоже хорошо отношусь, иначе не стал бы публично за него заступаться, но пойми и ты, Лотар, дружба не должна ослеплять... Чего, по-твоему, хочет Франк? Спасти живущих там людей или при жизни заслужить право на памятник?

— В этом ты его упрекать не смеешь.

Выйдя из теплицы, Баушульте раскурил трубку. Собака тоже вышла вслед за нами. Жена Баушульте протирала окна их зимнего сада. Она была еще миниатюрнее, чем муж. Она улыбнулась нам, но такая же улыбка вполне могла адресоваться и собаке.

— Лотар, чтобы ты не заблуждался, учти: далеко не все хотят остаться в Северном поселке, а Франк хочет, чтобы там остались все. Это, как говорится, две большие разницы... Благоустройство старых домов будет стоить миллионы... а каков выигрыш? В этих домах даже подвалов нет, ты сам говорил мне однажды, что не хотел бы жить в доме без подвала... Кстати, большинство безработных живет именно там... вот ты и полюбопытствовал бы почему. Они же все от рождения заклеймены как асоциальный элемент только потому, что живут в Северном, — это безобразие, но это так...

— Да будет тебе, я и сам все это знаю, а рассказать я хотел вот что... Недавно я видел в пивной одного из твоей прежней бражки, щенок еще, он разглагольствовал у стойки. И знаешь, что он говорил? Школы, мол, у нас день ото дня все лучше, а безработных — все больше, вот стали бы школы малость похуже, тогда и безработных стало бы поменьше... Этот парень без году неделя как выпущен из школы. Тут даже Паяц перестал скалиться.

— Дураков во все времена хватало, — буркнул Баушульте, взволнованно попыхивая трубкой.

— Дураков?.. Не прячь голову в песок только потому, что этот щенок был из ваших... Дураки в мундире опасны, а все другие просто неприятны.

* * *

Год близился к концу.

Мы не стали наряжать елку, и если бы работа на кладбище не напоминала мне о предстоящем рождестве, сам бы я о нем и не вспомнил.

А погода стояла весенняя.

Только в сочельник утром я спохватился, что забыл купить подарок для Хелен. Поскольку в последнее время она любила накидывать поверх платья шаль с бахромой, я купил ей большой шелковый платок в крупных цветах, обернул его в подарочную бумагу и в первый день рождества положил этот пакет на ее тарелку.

Увидев мой подарок, она хлопнула себя по лбу, побежала наверх и вернулась с двумя пакетами. Один она дала мне. Я получил книгу Брема «Путешествия по Африке», а другой пакет она положила на тарелку Клаудии, так как до сих пор неизменно накрывала стол на троих.

Настроение у нас было далеко не праздничное, потому что после открытки из Ниццы мы ничего не знали о Клаудии, если не считать того случая, о котором рассказал нам Франк.

В тот же день мы с Хелен, не сговариваясъ, пошли гулять в сторону кладбища. Перед чугунной калиткой — главный вход на праздники запирали — мы повернули обратно. Мне было приятно снова, как прежде, погулять с Хелен.

На обратном пути я взял курс на пивную Паяца.

— Только не сегодня, Лотар, завтра — пожалуйста, а сегодня не оставляй меня одну.

Возвращаясь с далекой прогулки, мы остановились перед домом Пфайферши.

На голубой елке, которую я сам же и сажал, когда кто-то подарил ее Пфайферше, горели электрические свечи, Габи и старуха, держась за руки, пели перед освещенным деревом:

— О елочка, о елочка!

Мы оба, Хелен и я, с трудом удержались от смеха. Войдя в переднюю, я увидел на полу телеграмму, которая упала в щель для писем. Я поднял телеграмму, покачал на ладони и торопливо вскрыл: «Счастливых праздников тчк Клаудия».

Отправлена телеграмма была из Парижа.

Хелен взяла телеграмму у меня из рук, а я сказал:

— Хоть тысячу раз читай, слов не прибавится.

* * *

— В нашем городе что-то происходит, — сказал Франк.

— Что? — спросил я.

За окном буря дергала крыши и ставни, а на двери у Франка раскачивалась на шарнирах крышка от почтового ящика.

Я пришел к Франку, чтобы пригласить его встречать с нами Новый год — мы с Хелен единодушно решили не бросать Франка одного в квартире, где, между прочим, уже ничто не напоминало о том, какая тут была грязь всего несколько дней назад: теперь здесь царила тягостная чистота, все было расставлено по местам, а в кухонную мебель можно было глядеться, как в зеркало.

— У тебя что, новая любовь? — спросил я, указывая на свежевыстиранные гардины.

— В нашем городе что-то происходит, — загадочно повторил Франк, пуская кольца синего дыма из сигары и одновременно поглядывая на чистые гардины. Он достал из холодильника две бутылки пива и бутылку водки, открыл пиво, налил водку в рюмки: — С Новым годом, Лотар, — и чокнулся со мной.

Мы быстро опрокинули свои рюмки, я даже передернулся, такой противной показалась мне водка, и погрузились в молчание. После третьей рюмки Франк еще раз изрек:

— В нашем городе что-то происходит. Понимаешь, Лотар, они называют себя Обществом нравственного обновления Германии. Название красивое. Чего нельзя сказать про общество. Ты о нем слышал или ты, кроме своего кладбища, ничего больше знать не желаешь? Может, ты уже сам зарыт в землю?

— Я все слышал. И даже лично знаком с одним из них... А что тебя так беспокоит? Политических утопистов во все времена было и будет навалом.

— Что меня беспокоит? Меня беспокоит, в частности, твой вопрос: что тебя беспокоит? То же самое спрашивают мои товарищи по партии, когда я с ними об этом толкую, и сами же отвечают: дураков не стоит принимать всерьез.

— Ну так ты придешь к нам сегодня вечером? — спросил я и встал.

— Можешь не опасаться, что я приду пьяный, я буду трезвый как стеклышко, так и передай Хелен.

У дверей он задержал меня.

— Лотар, у меня есть план, если выгорит, можешь считать, что Северный поселок спасен. Я расскажу тебе обо всем подробно, когда буду знать больше, чем сейчас, а пока я знаю недостаточно, и все это в основном догадки.

На улице меня подхватил ветер. Я собирался еще зайти к Пфайферше, чтобы пригласить к нам и Габи. А вдруг они помирятся — ведь праздники настраивают на мирный лад. На голубой ели в саду у Пфайферши с самого рождества круглосуточно горели свечи; учитывая феноменальную скупость старухи, это было более чем странно.

Франк явился трезвый, как и обещал. С легким поклоном он вручил Хелен букет белых гвоздик. Мы пили земляничный крюшон, который я приготовил еще днем, и без интереса смотрели какое-то ревю по телевизору, пока Хелен его не выключила со словами:

— Просто наглость — делать такие передачи. Они думают, раз они сами малограмотные, значит, у них и зрители такие же.

Буря стихла так же неожиданно, как и началась.

В полночь небо над нашим поселком расцвело всеми цветами радуги, ракеты взлетали в небо и многокрасочными елками спускались на землю.

— Как в войну, только не так торжественно, — сказал Франк и засмеялся. Неожиданный звонок испугал нас. Хелен пошла открывать, и в комнате тотчас возникли Габи и Пфайферша. Вокруг шеи у них обвивались ленты серпантина, а волосы были усыпаны пестрыми кружочками конфетти, которые струей потекли на ковер.

Обе женщины были под хмельком. Габи обняла Франка и пожелала ему счастья в новом году, и Хелен не могла не предложить гостьям по бокалу крюшона. На старухе было голубое шелковое платье, которое явно знавало лучшие времена, на Габи — клетчатая юбка и травянисто-зеленый пуловер. Обе уселись на диван, словно это было в порядке вещей.

Впрочем, Габи тотчас вскочила и по собственному почину налила себе полный бокал крюшона. Франк встал и взял бокал у нее из рук со словами:

— Веди себя прилично, ты пьяна.

Габи обиделась и стала поднимать Пфайфершу с дивана, что ей не сразу удалось. Хелен с тревогой глядела на меня, опасаясь скандала. Обе женщины покинули наш дом, как и пришли — с пением и смехом. И только кружочки конфетти напоминали об их визите.

На улице все еще взлетали к небу ракеты и пестрыми букетами падали на землю.

— Хороший у вас дом, — сказал вдруг Франк ни с того ни с сего.

— А тебе кто велит рушить свой? — ответила Хелен с неожиданной резкостью.

В два часа ночи я проводил Франка до выхода из палисадника. К тому времени мы оба здорово захмелели.

Пока мы с Хелен раздевались перед сном, я наконец рассказал ей всю историю про ящики, с самого начала. А когда я договорил, Хелен села в кровати и озабоченно спросила:

— Скажи мне ради бога, что ты намерен делать со своим открытием?

— Ждать, Хелен, ждать.

— Чего ждать, кого ждать, ты дождешься, что все это обрушится на твою голову.

— Успокойся, Хелен, хоть и обрушится, да не убьет.

В постели мы обнялись так крепко, словно каждый из нас искал у другого защиты.

* * *

Франк отказался от должности шофера в экспедиционной фирме и ни с того ни с сего решил выехать из своего дома в нашем поселке и демонстративно перебраться в Северный. Сперва мы с Хелен растерялись от неожиданности, потом я начал его отговаривать:

— Франк, не будь дураком, ты же не можешь так, за здорово живешь, бросить свой дом, ведь ты, как и я, в кровь обдирал руки о каждый камень, из которого он сложен. От такого не отказываются, это ведь не просто недвижимость, это твоя родина, твоя жизнь...

— Будет тебе, Лотар. Я не вложил душу в этот дом, я строил, потому что все кругом строили, потому что не хотел отстать от других, потому что так полагалось, хотя и знал с самого начала, что выплачивать мне за него придется до конца моих дней... И кроме того, Лотар, я ведь могу сдать свой дом жильцам. За триста пятьдесят в месяц у меня любой снимет. А я перееду в Северный поселок. И знаешь почему? Тогда я окажусь в самой гуще событий, я — председатель местной организации партии, которая собирается проголосовать за снос, тогда люди почувствуют доверие ко мне, тогда они будут держаться вместе, тогда город не сможет распоряжаться поселком, как крестьянин — своей коровой: хочу дою, хочу забью.

— Франк, это все иллюзии.

— Я не питаю никаких иллюзий. А вот надежда у меня есть. Просто я поступаю наперекор традиции. Ведь обычно люди едва заслышат краешком уха, что через какое-то время на месте их поселка будут строить новые дома, обращаются в бегство по принципу: крысы бегут с тонущего корабля.

Я вместе с Франком обходил Северный поселок, иногда мы останавливались и внимательно разглядывали тот или иной дом, отремонтированный заботливыми руками: зеленые ставни с красными сердечками, на заднем дворе пристройка с голубятней под крышей, палисадник окружен новой оградой из штакетника, на кусты роз надеты полиэтиленовые мешки для защиты от мороза, в саду деревья тщательно подрезаны.

— И все это собираются уничтожить любители бетона. Надо же что-то предпринять, Лотар. Ведь это презрение к людям, а презрение к людям — это террор, террор под прикрытием закона... Ты понимаешь, о чем я...

— Я очень хорошо тебя понимаю, Франк, но один ты ничего не сделаешь, потому что каждый думает только о себе и о своих барышах.

Тем временем мы с Франком подошли к дому с небольшим садиком, у дома был запущенный, нежилой вид. Франк указал на него:

— Вот сюда я и въеду. Через три месяца этот дом не узнаешь. А ты мне будешь помогать. Чтобы два каменщика да не справились.

— А кто тебе дал разрешение на въезд?

— Я сам. А если без шуток, у меня есть один дружок в магистрате, он это дело оформил на свой страх и риск.

Мы обошли вокруг дома. Из него несколько дней назад выехало турецкое семейство, и внутри дома до сих пор не выветрился его дух... Фруктовые деревья в одичавшем саду были спилены и, возможно, пошли на дрова, потому что центрального отопления в этих домах не было, ограда местами завалилась, штакетник кое-где подгнил.

— Я буду тебе помогать после работы и по субботам, — сказал я Франку.

— А по воскресеньям будем шуровать внутри дома, тогда никто не скажет, что мы оскверняем праздник. Теперь ты знаешь, почему я отказался от места в экспедиционной фирме. Я устроился каменщиком, к тому же среди зимы. Значит, материал я буду иметь даром, он мне ни гроша не будет стоить. Если каждый день закидывать малую толику в багажник, ремонт обойдется дешево. Мы ведь оба специалисты в этом деле.

Я поехал вместе с Франком обратно, на Мариенкефервег, и зашел к нему. В квартире у Франка опять был хаос: кухня ломилась от немытой посуды, так же воняло отбросами и от спертого сырого воздуха сжимало грудь.

Я распахнул окно, порыв ветра поднял пыль и погнал ее через всю квартиру.

— Как ты можешь жить в таком свинарнике? — возмутился я.

— Чего ты волнуешься, не пойму, придет какая-нибудь, приберется, а я ей за это отслужу. Когда въедут съемщики, им заодно достанется и вся мебель. В новой квартире я устроюсь по-восточному, буду сидеть на полу: у немцев в квартирах слишком много лишнего.

— Ну, коли так, желаю удачи, а мне пора.

Габи мыла окна — в такой-то холод. Я поднял руку и помахал ей, потом вошел к ним в палисадник.

— Новости для меня? — взволнованно спросила Габи.

Я сам себе показался предателем, но, в конце концов, Габи до сих пор оставалась законной женой Франка и, следовательно, имела полное право знать, как Франк намерен распорядиться домом и имуществом.

— Франк переезжает. Он хочет снять запущенный дом в Северном поселке, а ваш сдать за триста пятьдесят марок в месяц.

— Франк всегда презирал надежное, будь то вещи или женщины. Спасибо, что предупредил.

Воскресенья для меня — это изнурительное накапливание секунд. Это мои сновидения и фантазии. Днем я вижу сны наяву, а ночью скрежещу зубами, да так громко, что возмущенная Хелен меня будит: она-де из-за меня проснулась и не может уснуть. Один раз она даже хотела перебраться в комнату Клаудии, но потом вернулась в нашу спальню, словно боясь осквернить комнату дочери.

В своих снах я вижу цветущие кладбища, но среди цветов лежат черепа, под ветром волнуются деревья, и на их ветвях раскачиваются скелеты. Это глубокие сны, я просыпаюсь весь в поту, либо меня будит Хелен и заставляет сменить мокрую от пота пижаму. Постельное белье она меняет теперь два раза в неделю, потому что от пота простыни начинают пахнуть кислым.

Сны могут быть до того страшными, что порой я вообще боюсь ложиться, боюсь собственных снов. Я вижу, как над кладбищем кружат алые голуби, в конце концов мне удается поймать одного, но только хочу его погладить, как выясняется, что это вовсе не голубь, а ворона, и она яростно клюется; еще я вижу, как девы в белых одеждах и с венком на голове плывут над кладбищем, но не затем, чтобы кого-то похоронить, а затем, чтобы кого-то выкопать, в их полете есть какая-то страшная красота. Я бросаюсь бежать, чтобы нагнать плывущих по воздуху дев, чтобы спросить у них, почему они выкапывают, а не закапывают. Бегу и нахожу только увядшие венки на дорожках, а старый Бюлер стоит передо мной, широко расставив ноги, смеется, сплевывает табачную жвачку на увядшие венки и говорит, что кладбищенский сторож, как правило, разучивается говорить с покойниками только через двадцать лет, потому что через двадцать лет покойники ему уже не отвечают. «Лотар, перестань кружиться, как слепень на лугу. Мертвые мертвы, здесь не поможет ни молитва, ни слезы, ни холодный камень».

Иногда я слышу во сне, как играет Клаудия, она играет па черном рояле, а рояль стоит на чьей-то могиле и украшен венками. Она играет, но ее пальцы при этом не касаются клавишей, а я сажусь у ее ног, и музыка смолкает, и слышен только глумливый хохот старого Бюлера, который невозмутимо передвигает свою жвачку от одной щеки к другой, а табачный сок сплевывает на могилы, и там, куда упадет плевок, из земли вырастают подсолнечники, их крупные цветы смыкаются над головой старика и укрывают его.

Потом я вижу себя в могильной яме, я рою ее голыми руками и бросаю землю через край, а когда поднимаю голову, надо мной пролетает Франк с целым домом в руках.

Избавившись от этих снов, я после завтрака нехотя сажусь на велосипед и еду на кладбище. Но подлинную свободу я ощущаю лишь тогда, когда отвинчиваю стаканчик с термоса и аромат крепкого кофе наполняет будку.

Как-то после одной такой пропотелой ночи Хелен мне сказала:

— Плохо человеку твоего возраста иметь дело только с покойниками. Не мудрено, что тебе снятся такие жуткие сны. Поискал бы ты себе работу где-нибудь еще, чтобы иметь дело с живыми людьми.

Когда на другой день я спросил у Франка, могу ли я устроиться к ним, он ответил отрицательно.

— Я и сам, может, только потому туда попал, что состою в партии. Даже если ты в этой партии самая мелкая сошка, все равно. Поверь, Лотар, тысячи людей сказали бы спасибо, доведись им получить твое место. Умирают во все времена, ты это учти.

Около середины февраля Франк переехал в свой дом в Северном поселке.

Я помогал ему переезжать.

Габи и Пфайферша глядели с противоположного тротуара, как мы грузили кое-что из мебели и несколько ящиков в нанятый для этой цели фургон.

Вдруг Габи стремглав бросилась через улицу и вырвала у Франка из рук старое грубошерстное пальто зеленого цвета.

— Ну нет, это ты не получишь, это пальто Эберхарда, оно принадлежит мне.

Франк безропотно отдал ей пальто.

На другой же день в его опустевший дом въехало семейство, состоявшее из отца, матери и троих детей. Соседи по этому поводу скривились и начали поносить Франка, который подложил им свинью, потому что у всех детей был такой вид, будто они только-только вылезли из грязевой ванны.

— Какой идиотизм! — возмущалась и Хелен. — Ты еще вспомнишь мои слова: бульдозеры просто раздавят его. Он пытается один удержать гору. Когда город примет решение снести поселок, он его снесет: в правлении всегда сидят люди, которые готовы шагать по трупам. Мы с тобой это знаем, и Франк тоже должен бы знать. Это ж надо, какой болван!

— Хелен, я ведь тоже поначалу не понял Франка, а теперь понимаю: нельзя безропотно все терпеть — мы ведь не овцы, в конце концов, хотя и овцы брыкаются, когда их стригут.

* * *

Каждый день я сколько мог присматривал за склепом и особенно за людьми, которые перед ним останавливались.

Кладбище выглядело совсем по-зимнему, я расчищал после снегопадов только главные аллеи, а тропинки к отдельным участкам протаптывали сами посетители, и повсюду, на могильных камнях, на фигурах ангелов, Христа, девы Марии, выросли белые снеговые шапки.

Снег приглушал даже самое тишину.

А я ждал: работа на кладбище приучает к терпеливости, вот я и ждал, что кто-нибудь будет себя подозрительно вести у моего склепа, спрашивается только, до каких пор мне ждать.

Франк обосновался в своем новом доме, он сидел в самой сердцевине поселка, как паук в паутине. Жители приходили к нему с жалобами и просьбами, а поскольку февраль выдался очень холодным и по улицам часто гулял ледяной ветер, Франк привел свой дом в порядок только изнутри. Я лишь изредка ему помогал.

На фронтоне своего дома он укрепил трехметровый флагшток: возвращаясь домой, он поднимал над домом синий флаг, уходя, спускал.

Когда бы я ни пришел к Франку, я всегда заставал его спокойным, уравновешенным, и почти всякий раз в компании. У него вечно толпился народ, люди сидели в пустых комнатах на дощатом полу, выложенном коврами, которые Франк по дешевке скупил у выехавшего турка.

Чем больше я интересовался жизнью Франка и его планами на будущее, тем меньше мне была по душе моя работа, порой вдруг казалось, будто что-то я упускаю, в чем-то просчитался, чего-то недополучил.

Я поймал себя на том, что кладу в свой рюкзачок кельму и ватерпас, хотя на кладбище они мне наверняка не потребуются.

И тут вдруг я повстречал на кладбище Бальке. Впервые.

Я заметил, что сначала он хотел уклониться от встречи, но, когда увидел, что это невозможно, если, конечно, не пробираться по сугробам, ринулся мне навстречу с распростертыми объятиями:

— Ну и работенку ты себе подыскал — тут и до ста лет дожить не фокус, когда все время на свежем воздухе. Я недаром говорю, бывают люди вроде кошек: как ни упадут — не разобьются.

— Эй, Бальке, Бальке, не суетись. Ты что-нибудь ищешь? Не могу ли я тебе помочь?

— У моей матери сегодня день рождения. Вот я и принес цветов на могилку. Ты же их знаешь, бабье — они все такие, жена говорит, положено да положено. Даже когда снегу навалило на полметра, я говорю ей, что снег красивей любых цветов. Но чего не сделаешь, лишь бы в доме была тишь да гладь да божья благодать.

— Я слышал, ты стал теперь важная птица, — сказал я, исподтишка разглядывая его.

— Почему это стал, еще чего, я всегда такой был, учти это.

— Ты теперь в комитете по благоустройству Северного поселка, я в газете читал.

— Эка важность. Деловой человек просто не имеет права уклоняться от некоторых поручений, даже когда наперед знает, что ни к чему хорошему это не приведет.

— Верно говоришь, Бальке, не имеет, особенно когда на этом можно недурно подзаработать.

— Только не завидуй, Лотар, только не завидуй, я человек деловой, я не могу выбирать себе клиентов по душе. Ты закладываешь покойников в землю, а я вкладываю деньги в живых людей — это и есть экономика... проще простого.

— А скажи-ка, Бальке, — и я пристально поглядел на него, — скажи-ка, куда, собственно, делись те ящики, за которыми ты, помнишь, присылал ко мне какого-то парня?

— Словом, Лотар, если ты захочешь переменить работу, я всегда к твоим услугам. Чем унывать, лучше Бальке позвать!

И он удалился, насвистывая.

Я пошел на северный конец кладбища, отыскал, где похоронена мать Бальке. На снегу лежала большая ветка сирени. Такая, должно быть, недешево стоит, а ведь уже через ночь она увянет и поблекнет. С вяза таращилась на меня круглоглазая ворона. Я согнал ее снежком.

— Ты зачем ее прогнал? Она ж тебе ничего не сделала, — сказал подоспевший Бюлер.

— Ты мне лучше вот что скажи: твоя жена не устраивает тебе скандалов из-за того, что ты каждый день здесь ошиваешься, да еще в такую погоду?

— Может, и устраивает. Женщины, они страсть как не любят, когда муж не приходит домой ночевать.

— Бюлер, Бюлер, постыдись... В твои-то годы...

В моей будке Бюлер внимательно оглядел доску, которую я сегодня же собирался вывесить перед главным входом; на доске были указаны новые часы работы кладбища, черными буквами на желтом фоне.

— Что-нибудь не так? — недоверчиво спросил я.

— Ты сам-то ее читал, Лотар? Ты видел параграф двенадцатый, раздел первый: «Категорически запрещается тревожить покой усопших»?

— Ну и что? — не понял я.

— Это же полный бред. Ведь мертвые ничего не слышат. Тебе когда-нибудь доводилось читать объявление, в котором говорилось бы: «Категорически запрещается тревожить покой живых»? Меня уже тридцать лет выводит из себя этот параграф. К покойникам относятся лучше, чем к живым... Ну, пойдем прибивать доску, я тебе подсоблю.

Бюлер помог мне укрепить доску на левом приворотном столбе. Потом он сказал:

— Не знаю, Лотар, обратил ли ты внимание, но я давно уже ночую на кладбище в твоей будке, вот почему моя старуха и злится.

Я чуть не выронил молоток.

— Бюлер, да ты спятил, ты ж меня под монастырь подведешь. Меня ж с работы попрут, если это дело выплывет наружу. Мне и то уже пастор сделал первое предупреждение...

— Я ведь тебе помочь хочу, пойми это. Они придут за своим добром, не будь я Бюлер... Никто не прячет вещи, чтобы от них избавиться, прячут то, что может понадобиться.

—А кто придет, тебе тоже известно, великий хитрец? — спросил я, все еще злясь на своевольного старика.

— Одним из них будет Бальке, помяни мое слово.

— Ерунда. Бальке чересчур предприниматель, не станет он с этим связываться.

— Сам не станет. Но у предпринимателей есть свои люди. Вот они-то и придут за добром. Сам Бальке мараться не станет, твоя правда.

— Бюлер, а зачем тебе понадобилось это знать?

— Зачем? Неужели непонятно? Затем, что я половину жизни проработал на этом кладбище.

С этими словами он ушел.

Вечером я пришел к пастору. В его кабинете — полки шли вдоль стен, доставали до потолка и все были забиты книгами, в простенке между окнами висел портрет Лютера, на письменном столе придавливал стопку писем полированный кусок базальта. Я раздумывал, доложить ему о ночевках Бюлера или не надо, но он уже и сам о них знал, а потому и заговорил очень решительно:

— Господин Штайнгрубер, до сих пор я молчал. О вашей находке я должен был сообщить вышестоящим органам, однако не сообщил. Это трактуется как грубое нарушение служебных обязанностей. Но я ведь знаю, что вы замешаны в этом деле, а кроме того, знаю, что вы не имеете никакого отношения к содержимому этих ящиков. А теперь извольте коротко и ясно ответить мне на вопрос, как вы это себе представляете в дальнейшем, ибо, если все откроется и станет известно, что я обо всем знал, на моей пасторской карьере можно будет поставить крест. Почему вы опасаетесь — либо не смеете — вместе со мной сообщить о своей находке в полицию, нет ли тут еще чего-нибудь, о чем вы умолчали? Что здесь происходит, почему Бюлер ночует в вашей будке? Господин Штайнгрубер, пока я пытаюсь вас понять, но рано или поздно настанет такой момент, когда решить эту проблему в одиночку будет уже невозможно. Может быть, вы мне не доверяете?.. Чего вы боитесь? Того ли, что, раз вы перевозили некоторые из этих ящиков, вам могут не поверить, будто вы ничего не знали об их содержимом?

— Может быть, господин пастор... Но дело не только в этом, я просто не знаю, чего боюсь, а раз я сам не знаю, то и вам сказать не могу.

— Вы имеете в виду свою дочь?

В кабинете вдруг воцарилась тягостная тишина. Я даже слышал свое дыхание. Как может этот пастор так невозмутимо рассуждать о том, о чем мне даже подумать страшно.

— Мне пора, господин пастор.

— Неужели вам так трудно ответить, господин Штайнгрубер? Ну ладно, я подожду еще немного, но с этого дня я вправе рассчитывать, что вы ничего больше не станете от меня утаивать; коль скоро я что-то покрываю, я должен быть посвящен решительно во все... Кстати, ваша дочь знает, что вы работаете кладбищенским сторожем?

— Откуда ей знать? Она ушла из дому девять месяцев назад, а писать мы ей не можем, потому что у нас нет ее адреса.

— Да, между прочим, церковный совет очень доволен вашей работой, на последнем заседании это еще раз подчеркивалось, даже мой коллега... хотя вы и не особенно с ним ладите. А Бюлеру передайте, пожалуйста: ночевать на кладбище — ни в коем случае.

Я заехал к Франку, потому что Хелен сегодня должна была вернуться позже обычного.

Синий флаг был поднят, а это значило, что Франк дома. Франк сидел на полу в своей пустой гостиной и держал в руках отпечатанный на гектографе лист бумаги.

— Ты что, никогда дверь не запираешь?

— А у меня украсть нечего. — И он протянул мне лист бумаги. — Это один знакомый составил, а цифры я получил благодаря утечке информации. Я это опубликую, то есть сперва, конечно, размножу и заставлю всех товарищей подписать.

Вот что было написано на листе:

«Как мне стало известно, городской совет намерен исключительно из соображений выгоды запродать частной компании Северный поселок, который в настоящее время на сто процентов является, включая занимаемую им территорию, общественной собственностью. В качестве причины выдвигается то обстоятельство, что город якобы не в состоянии больше нести расходы по содержанию поселка. Но если продать одноквартирные дома поселка их нынешним съемщикам, предоставив длительную рассрочку, люди сохранили бы родное гнездо, а земельные спекулянты остались бы с носом. Если бы каждый из съемщиков ежемесячно в течение двадцати лет выплачивал по сто пятьдесят марок, что по силам любому, включая стариков и инвалидов, это принесло бы городу восемь миллионов наличными, а двум тысячам жителей недвижимую собственность и спокойствие; если же поселок снести, а на его месте воздвигнуть высотные дома при оплате в среднем шестьсот марок за квартиру ежемесячно, частная компания ежегодно клала бы в карман четыре миллиона марок. Довольно произносить социальные речи, настала пора совершать социальные поступки. К этому остается добавить, что жители Северного поселка по традиции голосуют за СДПГ и что снос их домов не только подорвет доверие жителей к нашей партии, но и, возможно, толкнет их в объятия другой партии. Можем ли мы пойти на такой риск? Нет, и еще раз нет!..»

Франк взял у меня листок.

— Мы это дело размножим и сунем во все почтовые ящики, а каждый из членов местной партийной группы пусть лично поставит под этим свою подпись, пусть они поймут, что наша партия не может себе такое позволить, хотя те, другие, уже не сомневаются в успехе.

— Много на себя берешь, — сказал я с сомнением.

— Наша фракция в городском совете и местная партийная организация нашли мою виллу скандальной, но сделать они ничего не могут: я ее снял, а решение о сносе пока не принято. Больше всего их бесит мой синий флаг... будь он по крайней мере красным, против этого еще можно бы что-нибудь предпринять, но вот против синего...

— Не жалуйся, Франк, ты этого хотел и мог предвидеть, ты нарочно их дразнишь...

— Господи, Лотар, не разыгрывай из себя святого Флориана... Или ты хочешь защитить от меня мою партию... это ж надо, именно ты.

— Я тебя хочу защитить, Франк... Надеюсь, люди тебе когда-нибудь скажут спасибо, но ты ведь и сам знаешь: кто старается для людей, должен быть готов и к неблагодарности.

— Вот и мать твоя это твердила... Знаю, знаю, только не лезь в мои дела, я знаю, чего хочу, и я добьюсь своего, не мытьем, так ка́таньем, помяни мое слово.

Над домом на ветру реял флаг. Три километра от Северного поселка до «Липы» я одолел на велосипеде, да еще по насту, с великим трудом. Я решил заехать к Паяцу. Бюлер в одиночестве сидел за столом и читал газету. Я подсел к нему.

— Сегодня трое померло, вон в газете написано, — сказал Бюлер и придвинул мне страницу с местной хроникой.

— Ну и что? — не понял я.

— Как что? Неужели ты не читаешь объявления о смерти? — искренне удивился Бюлер. — Ничего себе могильщик, да для тебя эти объявления все равно что биржевой бюллетень. Ты их с утра должен читать... а эти трое, — и он указал на три извещения, — все попадут на твое кладбище. У тебя будет много работы. Но ничего, я тебе помогу: один ты не справиться, пуп надорвешь.

Я запротестовал.

— Да не бойся ты, денег я с тебя не возьму, я по доброй воле... из хорошего отношения, если хочешь знать.

— Ну ладно, Бюлер, тогда завтра утром начнем копать. И еще одно: с сегодняшнего дня ты уж, пожалуйста, спи в собственной постели. Пастор все знает... Нет, нет, я ему ничего не говорил, он и без меня все знал... Пастор категорически запретил... у меня будут большие неприятности, а ты ведь не хочешь, чтоб у меня были неприятности или, может, хочешь?

Дома, когда я поставил в гараж велосипед и опустил подъемные ворота, Хелен как раз прощалась в дверях с каким-то мужчиной, который, не задерживаясь и не удостоив меня взглядом, вскочил на свой велосипед и уехал.

— Это кто ж такой? — спросил я у Хелен.

— Он привез нам приглашение. На воскресенье. На одно собрание.

Я взял конверт, открыл его, там лежало приглашение Общества нравственного обновления Германии и стояла подпись: «Доктор Вурм».

Когда мы сели обедать, Хелен вдруг сказала с набитым ртом:

— Ничего не могу с собой поделать, от тебя пахнет смертью.

Я так растерялся, что даже отложил вилку.

Она поспешно схватила меня за руку:

— Я вовсе не то имела в виду, но тут я бессильна, порой от тебя и в самом деле пахнет кладбищем — впрочем, ничего удивительного здесь нет, каждая профессия имеет свой запах.

Я передвинул приглашение через стол поближе к Хелен и сказал:

— Ты как знаешь, а я пойду.

Она еще раз, более внимательно, прочитала приглашение и сказала:

— Мы оба пойдем, — причем сказала с нажимом, — да, кстати, старуха Пфайфер больна, Габи к нам заходила, она мне и сообщила об этом. Габи очень встревожена.

— Ты, главное дело, не тревожься, Габи ее выходит, барсучьим жиром, есть у нее такое тайное снадобье.

— Нехорошо с твоей стороны насмехаться над Габи, она не заслужила насмешек.

— Я знаю, Хелен, но не молиться же мне на нее из-за этого.

* * *

Мы были уверены, что зал встретит нас зияющей пустотой, но он был набит до отказа.

Франк, Хелен и я отыскали себе место в нише у запасного выхода. Молодой человек в поношенной куртке уступил Хелен свой стул, а мы с Франком прислонилиеь к стеке. Позади Хелен я вдруг увидел Баушульте. Хотя мы с Франком ему помахали, он не ответил на приветствие — то ли не заметил нас, то ли обиделся, так как мы не предупредили его, что тоже пойдем на это собрание.

На сцене стояли длинный стол, покрытый белой скатертью, и пять стульев. На стене позади стола висело широкое зеленое полотнище с белой надписью: «Заклятый враг Германии в ней и проживает, красные — вот наше бедствие». И чуть пониже, более мелким шрифтом: «Пора положить конец хозяйственной и политической распродаже нашей родины».

Франк и я одновременно указали друг другу на этот лозунг. Франк покрутил пальцем у виска. Хелен сидела выпрямившись и зажав руки между коленями. Баушульте тронул ее за плечо, чтобы привлечь ее внимание; Хелен вздрогнула, но, увидев Баушульте, улыбнулась.

На сцене возле боковой двери еще стоял черный рояль, а на рояле была пузатая ваза с большими ветками темно-красной сирени. На редкость красивый был букет.

Боковая дверь открылась, и на сцену гуськом вышли двадцать девушек; на них были одеты белые кружевные блузки и черные вельветовые юбки. Девушки с заученным проворством образовали полукруг перед роялем.

Раздались аплодисменты.

Когда аплодисменты стихли, через ту же дверь вошла девушка со стрижкой под пажа.

Это была Клаудия.

Поверх белой кружевной блузки у нее на плечи был накинут черный платок. Она села за рояль, сыграла несколько тактов, и хор девушек запел: «Нет страны прекрасней в это время...» Пели они очень хорошо, и смотреть на них было очень приятно.

Я даже не вскрикнул, и потолок зала не обрушился, и стены по-прежнему стояли отвесно, люди были люди, голоса были голоса, я только чувствовал, как обжигает мое лицо взгляд Франка. Поза Хелен оставалась такой же напряженной, но потом она с трудом поднялась со стула, подошла и тяжело привалилась ко мне. Она не дрожала, только губы у нее непрерывно двигались — это она беззвучно говорила.

Боже милостивый, думал я, ведь должно же что-то произойти, ведь этого быть не может, ведь сейчас от земного шара должен бы отломиться кусок.

Наконец я услышал голос Хелен:

— Лотар, значит, она в городе... Значит, она все время оставалась в городе...

— Да, — вмешался Франк, — она все время оставалась в городе, только вы с Лотаром не хотели верить, когда я рассказал вам про встречу на Саарландштрассе. Я тогда здорово на вас разозлился за то, что вы мне не поверили... Открой глаза, Хелен, вон она сидит за роялем и играет.

Когда хор допел свою песню, через боковую дверь на сцену вышли четверо мужчин и одна женщина; они сели за длинный, накрытый белым стол, не удостоив публику ни единым взглядом, и только доктор Вурм сразу поднялся на трибуну и встал перед микрофоном.

Мгновенно воцарилась тишина.

Доктор Вурм положил перед собой листки, которые держал в руке, и начал говорить в микрофон медленно и спокойно.

— Глубокоуважаемые дамы и господа, дорогая молодежь! Мы благодарим вас за то, что вы пришли. Переполненный зал — как я вижу, для многих даже не хватило стульев — служит лучшим доказательством того, что существует интерес и что назрела потребность что-то противопоставить господствующей политике. Необходима альтернатива. Причем я хотел бы подчеркнуть, что, говоря о господствующей политике, подразумеваю не только тех, кто сидит в правительстве, но и тех, кто, образно выражаясь, просиживает штаны в оппозиции, ибо и те и другие одинаково повинны в нравственном и национальном упадке нашего государства, а тем самым и нашего народа...

Жидкие аплодисменты.

— Мы выступаем против материальной и духовной коррупции, против лицемерия и тех мнимых политических схваток, которые ежедневно происходят в Бонне и которые должны убедить граждан, будто там разыгрываются доподлинные сражения, политические и общественные. Эти мнимые политические схватки столь же неубедительны, сколь и глупы, лидеров ведущих партий вполне можно поменять местами, а их программы — тем паче. Ныне правящий канцлер мог бы с тем же успехом представлять любую другую партию, с тем же успехом возглавлять любую оппозицию, поскольку в Бонне заседают политиканы, которых можно уподобить стеклоочистителям...

Аплодисменты чуть громче.

— Уважаемые сограждане, действие, которое разыгрывается там, на политической сцене, — это отрепетированный спектакль кукольного театра, мы же — его малолетние зрители, которым позволены выкрики с места, эти выкрики потом провозглашают свободой гражданина высказывать устно и письменно все, что он пожелает высказать, на деле же мы для этих господ не более как картонные мишени, в которые можно стрелять, сколько заблагорассудится...

Громкие аплодисменты.

— Не думайте, будто здесь, на сцене, собралась горстка сумасшедших. Всякий, кто не располагает аргументами, говорит своему противнику, что тот дурак либо сумасшедший. Пример истории учит нас, что, когда в Мюнхене зарождалось великое народное движение, у колыбели его тоже стояло всего лить семь человек...

Громкие аплодисменты, отдельные выкрики: «Позор!»

— Довольно экспериментов над нашими университетами! Университеты должны, как и прежде, стать очагом свободного и независимого исследования и преподавания, а не учебным плацем для политических крыс, и притом не серых, а красных...

Бурные аплодисменты, отдельные смешки.

— Всех студентов, которые занимаются политикой, надо гнать из университета взашей, всех преподавателей, которые пробуждают в детской душе сомнения, надо гнать из школы взашей. Этим молодым людям очень и очень пойдет на пользу добровольный рабочий фронт, тем более что каждый третий из них не занимается спортом и страдает нарушением осанки... И еще одно — пусть даже это вызовет смешки кое у кого из присутствующих — до сих пор остается в силе старая истина, точнее, старая народная мудрость, приложимая к экономике: у богатого князя и слугам рай, иначе сынам и дочерям отечества. Не думайте, будто перед вами просто кучка ничему не научившихся, выброшенных за борт неудачников, нет, наши идеи принадлежат молодежи, а следовательно, принадлежат будущему... и это прекрасное будущее.

Доктор Вурм указал на хор у рояля.

Громкие аплодисменты. Свист в зале, выражающий одобрение.

Девушки склонились перед публикой. Клаудия тоже приподнялась со своей вертушки и едва заметно кивнула.

— Ты знаешь тех, кто сидит за столом? — спросила меня Хелен на удивление спокойным голосом.

— Только двоих. Одного звать Оберман, он из Унны. Ты бы тоже должна его помнить, как «короля стрелков», он еще посылал тебе воздушный поцелуй, а другого звать Вайсман, он живет в Верле, фирма по доставке напитков, У него на фургонах написано: «Кто время зря не теряет — желто-синюю вызывает». Других я не знаю... а доктора Вурма ты и сама знаешь предостаточно.

Звучавшие с эстрады слова были для меня лишь звуками, лишенными смысла. Я перестал слушать, но глазами по-прежнему следил за происходящим.

Я толкнул Франка в бок:

— Так это и есть другая Германия?

— Нет, Лотар, другая Германия — на Востоке.

— А эта, на эстраде, какая же?

— Это старая Германия, — вмешалась Хелен.

— Или опять новая, — сказал Франк. — Новой Германии принадлежит будущее, и даже твоя собственная дочь подыгрывает ей на рояле.

Я готов был пристукнуть его за эти слова.

— Перестань, Франк, — взмолилась Хелен, — меня наизнанку выворачивает, когда я об этом думаю. Да и думать-то незачем, достаточно посмотреть.

Я обвел глазами зал. В нем было примерно поровну стариков и молодых, молодежь сидела в куртках, словно замерзла, большинству происходящее доставляло явное удовольствие, они издавали одобрительные выкрики, а среди тех, кто постарше, большая часть сосредоточенно слушала, о чем вещает доктор Вурм.

Там, на сцене, восседали Оберман из Унны, которому я возил ящики, и Вайсман; они улыбались, довольные собой.

Через боковой вход вошел Бальке и прислонился к стене рядом с дверью. Он внимательно вслушивался в слова, которые громко и отчетливо падали на наши головы из микрофона. По его лицу ничего нельзя было угадать.

— Господи, Франк, — сказала Хелен, — да что ж это за люди такие? Верят ли они сами в то, что говорят?

— Неважно, верят ли они, важно, верят ли им люди, которые сидят в зале.

И тут доктор Вурм закричал в микрофон:

— Пора положить конец непомерным требованиям профсоюзов, пора положить конец этому государству в государстве, ибо именно стратегия профсоюзов привела к такому росту безработицы. Эта клика, начисто лишенная чувства ответственности перед обществом, только и заботится, что о своей мошне.

Аплодисменты усилились, хотя и возгласы неодобрения тоже.

Двое парней, сидевших передо мной, заорали:

— Трепло! Подстрекатель! Враг профсоюзов!

Когда снова все стихло, доктор Вурм заклинающе воздел руки и, не теряя самообладания, продолжал:

— Я убеждаюсь, что говорю правду, по вашим аплодисментам, но я убеждаюсь, что говорю правду, и по злобным выкрикам кое-кого из присутствующих здесь, но этим мы пренебрежем, недаром до сих пор справедливо утверждение: если пнуть собаку, она укусит — со страху, разумеется... Друзья мои, надеюсь, мне дозволено будет так вас называть, не выглядя при этом слишком навязчивым, друзья мои, чтобы не оставалось сомнений: мы — мирная организация, мы только хотим приостановить нравственный упадок в нашей стране, с чем уже не способны либо не желают справиться большие партии. Мы хотим укрепить национальное самосознание народа, сделать жизнь более надежной, мы хотим выдвигать аргументы против идеологий, мы хотим убеждать, а не перекрикивать противников...

— Интересно, зачем им тогда пистолеты на кладбище? — спросил меня Франк.

Я вздрогнул, мне показалось, будто Франк выкрикнул это на весь зал.

— Это мы знаем, что у них есть оружие, — сказала Хелен.

— Но мы ничего не можем доказать, — вставил Франк. — Вот ты, Лотар, попробуй выйти на трибуну и заявить перед микрофоном, что тебе известно; тебя же просто засмеют... да, да, засмеют — и все тут.

— А ну, пошли отсюда, — сказал я. — Здесь дышать нечем. Такие собрания следовало бы запретить.

У бокового входа, через который мы собирались покинуть зал, все еще стоял Бальке. Он приветливо кивнул нам и спросил:

— Вы тоже здесь? Это разумно. Хочешь обо всем рассуждать, надо во всем участвовать.

Я собирался ответить, но Франк вытолкал меня из зала, а в коридоре я нос к носу столкнулся с молодым Швингхаммером.

— Рупперт?! — вскрикнула Хелен. — Вы откуда взялись?

— Да вот, хотел послушать, потому что три недели назад был на подобном собрании в Берлине; там дело кончилось дракой. Я всего несколько дней как вернулся домой. Отец попросил меня съездить, он получил приглашение.

— А почему ваш отец сам не приехал? — спросил я.

— Ну, господин Штайнгрубер, этого мой отец не может себе позволить.

— А Клаудия? — спросила Хелен.

— Фрау Штайнгрубер, поверьте, я даже не подозревал, что встречу ее здесь, когда я увидел ее на сцене, я пришел в ужас...

Дверь из зала приоткрылась, и я услышал, как доктор Вурм надсаживался в микрофон:

— Вот почему, уважаемые друзья, мы впервые обратились к широкой общественности... рискнули обратиться... Да, да, я не оговорился, именно рискнули, потому что сегодня за патриотический образ мыслей люди подвергаются угрозам и нападкам... Друзья, пора положить конец безымянному недовольству безмолвствующей толпы, настало время подняться и показать себя во весь рост... мы еще о себе заявим, и заявим в такое время, когда вооруженный до зубов враг на Востоке только и думает, как бы напасть на нас... А наши друзья на Западе? Можно ли их вообще считать друзьями? Для нас они враги, только другого сорта, потому что мы для них не более как аванпост, как окоп, где все мы будем принесены в жертву, чтобы им за большой лужей вольготней было жить, получать удовольствие от кока-колы и жвачки; они хотят указывать нам, как себя вести, что делать, чего не делать, а сами еще не выучились есть с ножом и вилкой...

Смех, аплодисменты.

— Хватит распродавать национальные интересы. Мы против Востока и против участи сателлита, которую уготовили нам наши западные дружки. Проснись, Германия!

Дверь снова захлопнулась. И тут Рупперт сказал:

— У меня есть предложение. После собрания я зайду туда и переговорю с Клаудией.

— Нет, не надо, — поспешно возразила Хелен.

В эту минуту я чувствовал себя так, будто собственная дочь избила и унизила меня, сердце обливалось кровью, когда я видел, как она сидит за роялем, со своей новой стрижкой, хорошенькая, но чужая.

На стоянке перед домом стояли две полицейские машины: одна — микроавтобус, другая — «фольксваген». В «фольксвагене» сидели два полицейских и курили.

Обратно мы возвращались на машине Франка: он нас привез, он нас и увез. Франк поднял над своим домом флаг, а мы с Хелен отправились дальше пешком, чтобы подышать свежим воздухом и немного размять ноги.

Когда Хелен открывала дверь, мы увидели пастора, выходящего из дома старухи Пфайфер. Я ждал, когда он поравняется с нами.

— Старая фрау Пфайфер при смерти, — сказал пастор.

Я пригласил пастора зайти к нам и рассказал ему, откуда мы пришли. Он уже знал о собрании, потому что кто-то из его прихожан, тоже получивших приглашение, успел ему рассказать.

— Господин Штайнгрубер, после всего, что я сегодня от вас услышал, и после того, как мне стали понятны некоторые обстоятельства, связанные с этими ящиками, у нас не остается другого выхода, кроме как поставить в известность полицию...

— Нет, господин пастор, сперва нам нужно узнать, насколько наша дочь в этом замешана и замешана ли вообще, до тех пор впутывать полицию не будем. Боже мой, мы с женой боимся даже подумать об этом, а мы-то всегда полагали, будто воспитали в нашей дочери иммунитет к таким вещам... всякие побрякушки на шее или там эмблему на мопеде мы не принимали всерьез. Да и не одна она была такая. Но чтобы это...

— С побрякушек-то все и начинается, — перебил меня пастор. — А теперь мне пора. Надо еще посетить верующих на дому.

Я проводил его до дверей и кивнул на дом Пфайферши:

— Там что, и в самом деле так плохо? Ее будут хоронить по церковному обряду?

— Я был у нее. Дом настолько велик, что в нем вполне могли бы разместиться три семейства и никто бы никому не мешал.

— Знаете, господин пастор, ребенком я всегда мечтал жить в замке. Как-то в воскресенье мы с родителями побывали в замке Нойкирхен. И вот с тех самых пор я хотел жить в замке, и чтобы вокруг замка шел глубокий ров, и чтобы по воде плавали черные лебеди, а через ров был перекинут подъемный мост, и чтобы слуга, завидев меня, всякий раз трубил в трубу.

— Красивая мечта, — сказал пастор. И удалился бодрым шагом.

Я долго глядел ему вслед, глядел, пока он не скрылся из виду.

Не успел я войти в дом, как звонок вернул меня к двери. Это была Габи.

— Вот, пастора нет, а она умирает, — сказала Габи.

Я взял Габи под руку и вместе с ней перешел через улицу. Впервые за много недель я снова переступил порог этого дома. Чувствовал я себя при этом не очень уверенно.

Старуха лежала в гостиной, на диване, превращенном в кровать, и я не мог скрыть свой испуг. Вид лежащей меня потряс.

У нее стала дубленая, как пергамент, кожа, обтягивавшая костлявое лицо, в глубоких впадинах глазниц поблескивали ясные глаза, нос заострился, седые волосы, обычно собранные в узел, разметались по синей клетчатой подушке.

«Не надо доживать до старости, — сказал однажды Бюлер, — умирать надо в молодые годы!»

Пфайферша пыталась знаками подозвать меня. Габи придвинула к дивану стул, но я не сразу решился сесть возле старухи, я чувствовал себя совершенно беспомощным.

Габи энергично взяла меня за плечи и усадила.

— Я сварю кофе, — сказала она, и секундой позже я услышал, как она возится на кухне.

Понять, что говорит Пфайферша, не было никакой возможности; из ее беззубого рта с трудом выползали какие-то звуки, которые мне приходилось переводить на человеческий язык, мне было очень не по себе, и все же я наклонился поближе к ее губам, чтобы хоть что-нибудь понять.

Меня, изо дня в день имеющего дело со смертью, вдруг сковал страх перед ней.

Пфайферша подняла руку, но рука тут же бессильно упала обратно на перину.

— Позаботьтесь о ней, — услышал я шепот старухи, — она славная девочка.

Старуха поперхнулась и захрипела, и тут я вспомнил, как она радовалась, что Эберхард умер, радовалась, а теперь сама лежит, высушенная смертью.

При мысли, что когда-нибудь и я буду вот так лежать, мне стало до того скверно, что желудок свела болезненная судорога. Бюлер прав, смерть отвратительно выглядит.

— Все улажено, — выдохнула старуха.

— Почему ты раньше не сказала мне, как она плоха? — спросил я Габи, когда та принесла кофе.

— Она не хотела, чтобы об этом кто-нибудь знал, даже ты.

Габи присела на край дивана, взяла руку старухи и стала ее гладить.

— Вот обрадуется Эберхард, что я так скоро выполнила наш уговор, — с трудом выдохнула старуха.

— Врач сказал, что дело идет к концу, пусть лучше умрет у себя в постели, чем по дороге в больницу. У нас все улажено. На прошлой неделе здесь был нотариус, мне не позволили присутствовать при их разговоре, мне не позволили даже позвонить ему от тебя, пришлось звонить из автомата, но, когда нотариус ушел, бабуся сказала, что все улажено и что она позаботилась обо мне.

— Да, да, все улажено, — донеслось из горы подушек.

— Она назначила меня единственной наследницей, — просто сказала Габи, не смущаясь присутствием старухи, и мне это показалось ужасным.

— Все улажено, — вновь донеслось из горы подушек, но это уже не был человеческий голос.

— Пока нотариус сидел у нее, она оставалась такой, как всегда, а когда он ушел, тут сразу все покатилось под гору.

— Извести ее старшего сына, — сказал я.

— Я знаю, все адреса в той книге на столе. Я всем разошлю телеграммы, внукам тоже, но только когда она умрет. Она хочет, чтоб ее сожгли. Лотар, прикинь, пожалуйста, сколько это все будет стоить. В верхнем ящике комода лежат деньги, я их даже не пересчитала, этими деньгами я должна заплатить за похороны, кремацию и все прочее.

— Это мне надо спокойно посчитать дома, у меня есть справочник с тарифами.

— А после кремации я должна пригласить людей в кафе. Это у нас с ней обговорено. По двадцать марок на человека, так она велела. Пятьдесят человек, и ни на одного больше. Но пятьдесят наверняка не придет.

— Я должен тебя оставить, Габи, Хелен даже не знает, где я.

— Ступай, Лотар, я позову тебя, когда все кончится.

— Нет, останьтесь, — сказала старуха неожиданно твердым голосом.

Я остался, потому что не посмел уйти.

Я сидел и ждал и старался не глядеть на умирающую. В комнате было холодно.

— Я пойду к себе, оденусь в черное, бабуленька на прошлой неделе позволила мне купить дорогой костюм... Да она умерла! — И Габи пальцами опустила веки в провалах глазниц и несколько секунд не отнимала пальцев. — Я переоденусь, позвоню от вас доктору и дам телеграммы. А еще нужно позвонить в похоронное бюро.

— Ну, это и я могу сделать.

— Я тебе потом верну деньги, когда ты получишь счет за телефон и будешь знать, сколько стоили разговоры и телеграммы.

Едва я вошел в кухню, Хелен спросила:

— Она умерла?

— Да, — ответил я, чувствуя, будто с меня сняли какую-то тяжесть.

— Очень было страшно? — опять спросила она.

— Ты знаешь, Хелен, время и в самом деле можно остановить.

— А как Габи?

— Спокойна. Мы должны все за нее сделать, позвонить и все такое. Мы не можем бросать ее одну, пока не объявится кто-нибудь из родственников... Да, последняя воля старухи, чтоб ее сожгли.

— Сожгли? Она ведь всегда боялась огня... До чего меняются взгляды, когда человек лежит при смерти... Да, кстати, тут без тебя три раза звонил телефон, а как только я снимала трубку, ее на том конце провода вешали.

— Это бывает, — сказал я.

— Но все-таки странно... Я вошью в черную юбку новую молнию, тогда мне не придется покупать себе платье к похоронам.

Я позвонил врачу, позвонил в похоронное бюро и дал телеграммы по адресам, которые Габи подчеркнула в адресной книге.

Когда я с этим управился, пришла Габи.

— Через час придут люди из похоронного бюро, а через полчаса врач, — сказал я ей.

— Лотар, а теперь подсчитай, пожалуйста, сколько это все должно стоить, чтоб меня не надули.

Габи расселась за кухонным столом и поглядела на занятую шитьем Хелен. Потом она принялась записывать в блокнот цифры, которые я диктовал ей из тарифного справочника:

— Содержание тела вплоть до кремации — 100 марок.

Услуги шести носильщиков — 165 марок.

Доставка живых цветов — 40 марок.

Кремация тела — 100 марок.

Захоронение урны — 350 марок.

Использование зала для панихиды — 50 марок.

Музыкальное сопровождение — 20 марок.

— Прикинь еще всякие мелочи... Короче, с приглашением гостей на поминки, даже если не подавать ничего, кроме кофе и пирожных, все равно получается на круг две тысячи марок.

Габи сложила в уме все цифры.

— Дорого выходит. Это нормальные цены или ты считал мне с какой-нибудь скидкой?

— Нет, Габи, для покойников скидки не бывает... Если ты захочешь захоронить урну на моем кладбище, к примеру — а я полагаю, что ты этого захочешь, — тогда присчитай еще место для могилы и цветы... Урну ты наверняка захочешь гранитную, с ее именем, золотыми буквами или нет? Вообще-то, этим должны бы заниматься родственники.

— Надеюсь, она оставила мне довольно наличными — я еще не подсчитала, сколько синих бумажек в пачке, — а из банка я смогу получить деньги, только когда будет вскрыто завещание, доверенности у меня нет, чеков я подписывать не моту... Скажи, а родственники не могут оспорить завещание?

— Родственники всегда оспаривают, — вмешалась Хелен, — они действуют по принципу: раз нам ничего не досталось, пусть и другим ничего не достанется.

— Но я ведь ухаживала за ней, я ее купала, я ее раздевала и одевала, я стригла ей ногти на руках и ногах, чистила вставную челюсть, кормила ее с ложечки, даже в уборную водила...

— Думаешь, родственников это интересует? Их интересуют только деньги, — нетерпеливо перебила Хелен.

— А что станет с домом? — спросила Габи плаксивым голосом.

— Зачем тебе нужен этот дворец? Продай его, и дело с концом. Тебе ведь придется выплатить детям их долю стоимости, этого не миновать, пусть даже ты единственная наследница, все равно нотариус... И вообще я бы подождала, пока будет вскрыто завещание, — сказала Хелен.

— Ну, я побежала, а то придет врач и не сможет войти в дом.

Однако Габи растерянно стояла посреди кухни и не трогалась с места. Отсутствующим взглядом она смотрела, как шьет Хелен.

— Можешь сегодня переночевать у нас, на диване в гостиной, — сказала Хелен.

— Нет, я уж пойду туда, не могу же я в последнюю ночь оставить ее одну, — сказала Габи. — Может, я снова перееду к Франку, — добавила она выходя.

Из кухонного окна я наблюдал, как Габи устало бредет через улицу.

— Мне и в самом деле любопытно, что сказано в завещании, — сказала Хелен, откладывая юбку.

— Да нам-то с тобой какое дело — мы-то все равно ничего не получим.

—А Габи даже не знает, как ей поступить с наследством, если, конечно, она его получит.

Пронзительно зазвонил телефон. Хелен вскочила, бросилась в переднюю, я слышал, как она несколько раз крикнула «Алло, алло, алло!», после чего вернулась на кухню в полном разочаровании.

— Лотар, это уже четвертый раз, как только я снимаю трубку, он ее кладет.

— Откуда ты знаешь, что это «он»?

— А разве я говорила «он»? — удивилась Хелен.

Телефон зазвонил снова.

— Теперь снимай ты, — испуганно сказала Хелен.

— Да пусть звонит, может, это повреждение на линии, помнишь, у нас как-то телефон трезвонил весь день?

Но несколько минут спустя опять раздался звонок, и Хелен умоляюще посмотрела на меня. Мне было здорово не по себе, когда я вышел в переднюю и снял трубку:

— Алло, я слушаю.

— Отец, мне надо с тобой поговорить, — раздался голос Клаудии. — С одним. Завтра в шесть вечера, у Паяца.

И Клаудия положила трубку, но я еще несколько раз прокричал: «Алло, алло, алло!»

— Он опять положил трубку? — спросила Хелен, глядя на меня расширенными глазами.

— Да. Наверно, все-таки повреждение на линии, — ответил я.

* * *

Сперва мне показалось, будто я ошибся дверью.

В пивной не было ни души, даже у стойки — и то никого. Я стоял, не решаясь закрыть за собой дверь, но тут раздался голос Паяца:

— Можешь смело входить, лучше один гость, чем ни одного.

Паяц налил мне пива, даже не поинтересовавшись, что́ я буду пить. Я искоса разглядывал его. Он нынче был серьезный, даже печальный, без вечной застывшей ухмылки на лице.

Снаружи через тусклые стекла пробивался свет уличного фонаря, день был пасмурный, а в пивной горела одна неоновая трубка над стойкой, где красовалась надпись: «Гость веселый — это клад, и ему хозяин рад». А над стеклянным шкафчиком позади стойки все еще висела деревянная дощечка с выжженным стишком: «Если злишься на жену, выпей рюмочку одну, а помиришься с женой — мало рюмочки одной».

Сегодня эти стишки не вызвали у меня улыбки, настроение было неподходящее. Мрачность Паяца заразила и меня, я даже похолодел от мысли, что спустя несколько минут передо мной появится Клаудия.

— Да, Лотар, так-то вот. Вдруг стоишь посреди своего заведения один-одинешенек... Ну пей. На здоровье...

— А что это сегодня случилось? И погода вроде не такая, чтоб людей очень уж тянуло на улицу.

— Сегодня? Ну ты даешь! Да это уже несколько месяцев тянется. Один ты ничего не замечаешь, потому что больше теперь бываешь на кладбище, чем в пивной. Если так и дальше пойдет, незачем будет починать новую бочку.

— Денег у людей нет.

— Денег? Вздор. Просто никто больше пить не хочет, и обедов берут теперь вдвое меньше — люди на другое тратят деньги: им подавай Австралию, Японию либо Флориду.

Наверно, ждать посетителей еще хуже, чем искать работу, подумалось мне.

— И как на грех именно теперь пивоварня повысила арендную плату. Ни с того ни с сего. На сто пятьдесят марок в месяц. Могли бы знать, что сбыт у всех упал. Но у них сила, они натравливают хозяев друг на дружку и разоряют половину, драться надо, только драться... Скверные времена настают, Лотар, а жена моя сидит на кухне, ждет, когда гости придут обедать, и глядит на остывшие шницеля.

Мы помолчали, я смотрел на свое выдыхающееся пиво, которое никак не лезло мне в глотку. Всякий раз, заслышав машину, Паяц вытягивал шею, а когда машина проезжала мимо, он разочарованно сникал.

— У тебя небось теперь дел невпроворот, большинство народу помирает в феврале... я ж говорю: покойники — они всегда прокормят, ты правильно сделал, что пошел работать на кладбище.

Трое молодых людей вошли в зал и прямиком потопали к игральному автомату. По семикратному щелканью я понял, что они опустили в прорезь двухмарковую монету.

— Три колы! — крикнул один.

Паяц угрюмо наполнил три стакана.

— Эти трое теперь битый час проторчат возле автомата, каждый со своим стаканом, — вот изволь на этом разбогатеть, — объяснил недовольный Паяц.

— Скажи спасибо, что хоть эти пришли.

— Я без них запросто мог бы обойтись. Ты только погляди на них. Это же наше будущее. Кончают школу, бездельничают, наглеют, сидят на шее у своих стариков, потом, глядишь, угонят у кого-нибудь машину, а там и банк ограбят...

— Должны же они хоть когда-нибудь что-нибудь делать, — попытался я придать разговору шутливый оттенок, но мне самому ни капельки не было смешно.

Паяц тоже оставался серьезным и мрачным и не сводил глаз с троих парней, словно опасался, как бы они чего не стащили.

Щелканье автомата за спиной меня раздражало — только что стояла такая приятная тишина.

— Выкинь автомат, избавишься и от этих типов, — сказал я.

— У меня еще на год договор с фирмой. А вдобавок мне хоть немного, да перепадает с этого: я получаю тридцать процентов. Как-никак синица в руки лучше, чем журавль в небе.

Я обернулся и поглядел на парней — все они были в джинсах и в черных куртках из искусственной кожи, и все выглядели как-то неухоженно, запах пота доставал до самой стойки. Некоторое время я наблюдал, как они азартно выстреливают шарик и самозабвенно провожают его глазами.

Вошли три дородных, хорошо одетых пожилых господина. Они молча поклонились и сели за большой дубовый стол в углу. Лицо Паяца чуть просветлело. Он налил три пивных стакана пильзенского и почтительно поднес гостям. Я слышал, как они заказывают что-то поесть. Паяц передал заказ жене на кухню.

— Выпей, Лотар, я угощаю. Видишь, дела опять идут в гору. — И он указал на поджидающих свой заказ господ. — А хорошо ведь, — и он снова указал на них, — родившись на свет, сразу угодить в готовую кровать и мочить шелковые пеленки.

— Хорошо, да скучно, — отозвался я.

— А знаешь, я бы не растерялся, если бы меня объявили наследником... ну скажем, наследником какого-нибудь епископа...

— Паяц, Паяц, ведь епископы не делают детей, какая у тебя грязная фантазия.

— Не делают? — Наконец-то к нему вернулась прежняя улыбка. — А почему? Не могут, что ли?

— Могут, конечно, не хуже, чем ты, но только им... им нельзя... по техническим причинам. — И я невольно рассмеялся.

— По техническим? — переспросил Паяц. — Они что, завод? Или шахта?

— Почти, хотя там столько воды откачивать не надо, — ответил я, прислушиваясь к голосу трех молодых людей, которые тем временем о чем-то заспорили. Спор становился все громче, и один из посетителей за угловым столом крикнул:

— Нельзя ли потише, молодые люди? Вы горланите, как на ярмарке.

Парень, который как раз сделал свой выстрел, спокойно ответил:

— Папаша, выпусти лишний пар, мы ведь не пристаем к вам из-за того, что вы забились в угол и помалкиваете.

Я встревожился, как бы не вышел скандал. Паяц высморкался в бумажный носовой платок и поднял глаза к потолку. Один из мужчин грузно вылез из-за стола и подошел к парням.

— Вам что, больше делать нечего, кроме как хулиганить в святое воскресенье?

— А вам что, — не сводя глаз с автомата, ответил молодой человек, — больше делать нечего, кроме как не хулиганить в святое воскресенье?

Покачивая головой, дородный господин вернулся за свой стол.

Стаканы с колой у парней были допиты только до половины.

— Кто эти три толстяка? — спросил я Паяца.

— Из пивоварни, они разъезжают по пивным и вынюхивают, оправданны ли жалобы хозяев на застой... Потом они представят в пивоварню отчет...

И тут рядом со мной возникла Клаудия.

Меня бросило в холод.

— Здравствуй, отец, — приветливо сказала она. — Давай лучше сядем, я не люблю торчать у стойки.

Мы сели в самый дальний угол. У Паяца до предела вытянулась шея.

— Ну скажи хоть словечко, ты ведь знал, что я когда-нибудь вернусь, — опять заговорила Клаудия.

— Знал. Но только не так.

Меня встревожил ее вид. Она заметно осунулась, пестрый платок, узлом завязанный под подбородком, делал ее лицо узким и строгим. Вид у нее был усталый и затравленный, глаза тусклые, взгляд блуждающий.

— Ты почему пришла сюда? — спросил я. — Ступай лучше к матери, она тебя ждет, — добавил я резким тоном, сам на себя удивляясь.

— Отец, только не вдавайся сейчас в патетику.

Я увидел, как в зал вошел Бюлер. Он остался у стойки, а меня не заметил.

— Отец, мне нужна твоя помощь.

— А где ты вообще живешь?

— Повсюду. Отец, мне нужен ты, нужна твоя помощь.

— Клаудия, я не понимаю, ты ведь сама хотела того, что сейчас имеешь... Да и чем я могу тебе помочь? — спросил я, с внезапным страхом ожидая ее ответа.

— Немногим. Тебе надо еще раз перевезти уже перевезенное. Ты меня понял?

— А куда?

— Мы тебе скажем. Тебе хорошо заплатят... Ты сделаешь это ради меня? — спросила она торопливо и взволнованно.

— А кто это: мы?

За все время разговора Клаудия ни разу не посмотрела на меня, а глядела мимо, на деревянную панель. Говорила она так тихо, словно боялась, что ее кто-нибудь услышит.

— Ты это сделаешь? Ради меня? Ты мне поможешь? Прошу тебя, отец, для меня это вопрос жизни и смерти.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Девушка, сидящая передо мной, пыталась спастись бегством, так я это понял.

— Вопрос жизни? Ничего не понимаю, — ответил я.

Клаудия зажгла сигарету и начала курить, торопливо, короткими затяжками.

Старик Бюлер заметил меня и направился было к моему столику, но, увидев Клаудию, повернул обратно и снова обосновался у стойки.

— Ну а люди, эти люди платят тебе за то, что ты играешь у них на рояле? — спросил я и сам подивился тому, как легко сорвались с моих губ ехидные слова.

— Эти люди живут на пожертвования, а не на взносы. Я знаю, что вы с мамой были на собрании.

— Представь себе, мы получили именное приглашение.

— Отец, мне нужны деньги, — вдруг сказала Клаудия. — И добавила неуверенно: — Десять тысяч марок.

Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что она, собственно, сказала. Сперва я просто прислушивался к ее словам, настолько чуждым, будто они вовсе относились не ко мне.

— Десять тысяч марок? — с расстановкой переспросил я. — Это целое состояние для кладбищенского сторожа... Ты ведь знаешь наше материальное положение, я долго был без работы, дом заложен...

— Ну заложен, заложен, а мне все равно нужно десять тысяч марок, мне очень нужно, не будь так нужно, я бы не стала тебя просить... Можно ведь заложить по второму разу, тебе любой банк без всякого даст ссуду, если ты скажешь, что надумал перестраивать дом либо расширять.

Неужели это моя дочь Клаудия, которую я знаю с первого дня жизни? С какой деловой хваткой она все это выложила!

— Ты всегда поносила дом, ради которого мы с твоей матерью выбивались из сил. Мы строили его и для тебя тоже, не только для нас двоих, как ты всегда утверждала, чтобы обеспечить тебя на крайний случай. Я и думать не думал, что так скоро настанет день, когда тебе захочется истратить это обеспечение.

— Не захочется, а придется.

— Я бы дал тебе деньги без всяких разговоров. Но книжка открыта на имя твоей матери, на меня правда есть доверенность, но, ты ведь знаешь, я ею не воспользуюсь.

— Значит, тебе легче увидеть меня за решеткой, чем помочь мне или отступить от своих высоких моральных принципов... Отец, мне очень нужны эти деньги.

Тут я вдруг от души пожалел свою дочь, но принудил себя оставаться твердым и сказал ей:

— Ты нас не спрашивала, когда ушла из дому, ты прислала нам открытку из Ниццы и телеграмму из Парижа — из мест, где ты не была...

— А вот была, к твоему сведению, — запальчиво перебила она.

— Ты написала, что у тебя все в порядке. Я твой отец, я хочу, я должен знать, почему моя дочь стала игрушкой в руках у этих людей.

— Ничьей игрушкой я не стала, — горячо возразила она.

— Тем хуже.

Я чувствовал, что мое терпение иссякает, что недалека та минута, когда мне захочется выплеснуть в крике свою боль и ярость.

— Клаудия, ты же всегда была такая рассудительная, почему теперь ты мчишься навстречу гибели, а может, уже и погибла?

Клаудия устало поднялась, лицо ее выражало неприкрытое разочарование. Больше всего мне сейчас хотелось вскочить и прижать ее к груди.

Она сказала, медленно выговаривая каждое слово:

— Ты совсем не хочешь войти в мое положение.

— Для начала неплохо бы рассказать, в чем оно заключается, это твое положение, — ответил я, продолжая сидеть.

Клаудия помешкала, обвела взглядом зал, словно что-то искала, и сказала все так же неторопливо и подчеркивая каждое слово:

— Тогда, отец, и я не стану тебя щадить.

— Щадить? — переспросил я. — Ты мне никак угрожаешь? Я вроде никого не убивал.

— Нет, отец, я тебя предостерегаю.

Я приподнялся, силой заставил ее сесть и начал уговаривать, стараясь не терять самообладания:

— Слушай, Клаудия, ну, допустим, я добуду деньги, а кто мне даст гарантию, что они достанутся именно тебе, а не этим людям? Ты ведь сама сказала, что они зависят от частных пожертвований... А теперь я и сам тебе пригрожу, Клаудия, я ведь знаю, к чему ты клонишь: они тебя послали, а может, ты пришла по собственному почину? Просто они не могли предвидеть, что я обнаружу этот склеп, можно сказать лучший тайник во всем городе, после того как я вдобавок несколько раньше узнал, чем набиты эти ящики. Я твой отец, Клаудия. Пока мое слово на кладбище чего-то стоит, все останется так, как есть, и там, где есть... Сперва мне надо разобраться, что это за ящики...

Она слушала меня, но взгляд ее блуждал по залу. Потом она зашептала, и я ощутил всю глубину ее страха:

— Только ты мог мне помочь, ты, и больше никто.

— Клаудия, — умолял я, — выговорись, расскажи все по порядку, тогда я смогу тебе помочь... Иначе выйдет, что я помогаю не тебе, а этой банде...

И тогда Клаудия вскочила и выбежала из пивной, которая тем временем незаметно наполнилась посетителями. Я не встал. Я не мог бежать за ней. Я все сказал.

Бюлер, поглядывавший на меня от стойки, вопросительно развел руками, я помахал ему: мне не хотелось сейчас быть одному и домой идти тоже не хотелось.

Бюлер подсел ко мне.

— Не сочти за нескромность, Лотар, но ты случайно не с дочкой сидел?

— Бюлер, у тебя ведь есть дочь?

— Дочь и двое внучат. А зять похоронен на нашем кладбище. Впрочем, это ты знаешь.

— Дочь... а чем она, собственно, занималась, я хочу сказать, раньше, как у вас все было?

— Моя дочь... ну, у нас было так... когда ей исполнилось девятнадцать, она вышла замуж, хотя мать ее отговаривала, ну а я не вмешивался, это женское дело. Потом за два года она родила двоих детей. Потом она каждое воскресенье приходила к нам со своими щенками, чтобы наесться досыта, а наевшись, начинала заливать, потому что ее ненаглядный Эгон — да, да, его и впрямь звали Эгон — каждое воскресенье либо надрывал глотку на стадионе, либо задирался с посетителями в пивной и пропивал на этом деле половину зарплаты. Когда детям сравнялось одному семь, другому шесть, ненаглядный Эгон на полном ходу вывалился из поезда, и ни одна живая душа не знает, как это произошло. Зато я знаю. Он в субботу возвращался откуда-то из другого города, где играла его драгоценная «Боруссия», по дороге в поезде он, разумеется, тоже пил и под конец надрался как последняя свинья и, вместо того чтобы открыть дверь туалета, спьяну открыл наружную дверь. Это случается даже и на трезвую голову. Два дня спустя какая-то парочка нашла его на железнодорожной насыпи. Вот так, Лотар, все приходится испытать.

— Это была моя дочь, — сказал я. — Ты прав: все приходится испытать.

— Могу тебе посочувствовать, Лотар, сегодняшняя молодежь, она... Одним лезет в голову всякая блажь, потому что у них работы нет, другим — потому, что им слишком хорошо живется.

— Бюлер, я все время задаю себе вопрос, что мы сделали не так, моя жена и я.

— Не ломай голову. Я все это уже пережил в двадцатые, четыре года ходил без работы, а меня прямо распирала силушка... мне стоило только глянуть на женщину, и уже... я могу понять молодых людей... Знаешь, Лотар, меня это, в общем, не касается, но, может быть... Речь случайно идет не о ящиках?.. Твоя дочь как-то с этим связана?

— Да, Бюлер, боюсь, что да...

— Твоя дочь... Господи, Лотар, что же ты теперь будешь делать? Это же ни одному человеку не под силу...

— Известить полицию? — спросил я, но моему голосу недоставало убежденности.

— Полицию? Вздор. После войны мы обходились своими силами, без полиции, а времена, видит бог, были поганей, чем теперешние, да и полиция была малость поумней, чем нынче.

— Перестань, Бюлер, теперь не послевоенные годы, просто ты этого не заметил.

— Не послевоенные? — Он искренне удивился. — А какие же тогда?.. Понимаешь, Лотар, меня это не касается, я старый человек, я ровесник века, и все же это меня касается. Они скоро придут, а ты уже подумал, как быть, если с ними будет твоя дочь?..

— Перестань. Мне даже и думать об этом нельзя.

— Почему ты ее так отпустил?.. Почему не проявил больше терпения? Она бы наверняка все тебе рассказала, уж ты поверь старику.

* * *

Хелен взволнованно металась по дорожкам кладбища, разыскивая меня.

Я как раз копал могилу и уже до пояса стоял в ней. Выронив лопату, я выскочил из недокопанной ямы и побежал ей навстречу.

— Лотар, пошли домой! — задыхаясь, выкрикнула она.

— В чем дело, Хелен? Ты сама не своя.

— Идем, Лотар, Габи забаррикадировалась... Идем, тебя она послушает.

Я бросил все как есть и побежал за ней прямо в своей треугольной накидке. На стоянке перед кладбищем стояла наша машина с открытыми дверцами и работающим мотором.

— Легкомысленно ты себя ведешь, — упрекнул я Хелен.

Когда мы уселись, она сказала с неприкрытым возмущением:

— Ни одного гвоздика ей не досталось... До чего же может дойти человеческая подлость...

Тут только я вспомнил, что сегодня у нотариуса должны были вскрыть завещание, совсем из головы вылетело, сегодня утром я, кстати, сам предложил Габи подвезти ее в город на своей машине, но она отказалась и вызвала по нашему телефону такси.

По дороге Хелен рассказала мне, в чем дело.

— Все досталось ее старшему сыну, все как есть. Около двенадцати Габи пришла ко мне в библиотеку, она держалась вполне спокойно, но я сразу почувствовала, что дело неладно, а тут и она сама мне рассказала. Она не бранилась, нет, и плакать тоже не плакала. Она просидела с полчаса у меня в кабинете, потом ушла, а на прощанье сказала: «Ничего, я им еще устрою представление». Спустя примерно час я встревожилась, села в машину и поехала домой. Остальное ты сам увидишь.

Во время кремации в зале крематория я впервые за много лет увидел сына Пфайферши, человека лет шестидесяти. Он не поздоровался за руку ни со мной, ни с Хелен, хотя, казалось бы, должен был знать, что все эти годы я поддерживал в порядке дом и сад его матери. Сложения он был богатырского, и вот теперь этот самый богатырь бросился мне навстречу, едва Хелен высадила меня перед домом Пфайферши.

— Ну и баба. Просто-напросто никого не впускает. Заперлась на все замки... Ну и баба. — При этом он потирал руки, словно происходящее доставляло ему удовольствие.

На улице толпились соседи, в палисаднике собралась родня: возмущенная жена наследника, два равнодушных мужчины лет по тридцать, оба с женами, и пятеро возбужденно бегающих любопытных ребятишек, от семи до десяти лет.

Все стояли и, задрав голову, глядели на второй этаж, где были распахнуты окна и раздавался голос Габи:

— Вон отсюда, пошли вон, проклятые охотники за наследством.

— Ну и баба, — сказал Пфайфер, — не баба, а динамит, такое просто надо повидать своими глазами.

Я крикнул:

— Габи, спустись! Все равно это не имеет смысла! Спустись, Габи, прошу тебя!

Я обошел дом, чтобы поискать какой-нибудь вход, и увидел на земле всевозможную кухонную утварь, которую Габи побросала из окна. Еще я нашел там перину. Я проверил, нет ли где случайно открытого подвального окна, но все было заперто, и дверь из подвала в сад тоже была закрыта. Тогда я начал соображать, нельзя ли добраться по водосточной трубе до какого-нибудь открытого окна, и тут обнаружил, что оконце чулана лишь слегка притворено, но в такое оконце мог пролезть разве что малый ребенок.

— Лотар, ну сделай же что-нибудь, — умоляла последовавшая за мной Хелен.

— Габи, — крикнул я, — подойди к окну!

— Ну и темперамент у этой женщины, ну и темперамент, — суетился Пфайфер, потирая руки.

— Да замолчите вы наконец! — рявкнул я.

Тут в окне показалось лицо Габи.

— Лотар, — крикнула она, — ты лучше не вмешивайся, это мое дело, она меня лишила наследства, понимаешь, лишила за то, что я, не жалея сил, ухаживала за ней! — возмущалась Габи.

— Габи, спустись, открой дверь, это не твой дом, спустись, не то я сам поднимусь к тебе и вытащу тебя!

Пфайфер, стоявший рядом, изрек:

— У меня к вам такое предложение, господин Штайнгрубер: дадим ей просто-напросто отбушевать — у нас ведь все равно снято несколько комнат в «Римском императоре», и нам безразлично, сегодня мы попадем в дом или завтра.

Когда я снова хотел обойти дом, чтобы, если удастся, проникнуть в него через окошко чулана, парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла Габи. Она плакала, плакала так горько, что все на ней ходило ходуном. Я взял ее за руку, подвел к Хелен, и Хелен пошла с ней через улицу к нашему дому.

Едва обе они скрылись за дверью, многочисленная родня, стряхнув оцепенение, хлынула в дом старухи.

— Хорошо получилось, — сказал Пфайфер. —Я вам очень признателен и сумею выразить свою признательность... Но меня вот что интересует, как по-вашему, эта женщина всерьез думала, что она единственная наследница?

— Я знаю только, что это говорила ей ваша мать. Вы мне лучше скажите, зачем было приглашать ее на вскрытие завещания, если ей вообще ничего не завещано?

— Охотно скажу: моя мать сделала добавление к завещанию, где выразила свою глубочайшую признательность этой женщине, и, для того чтобы завещание было юридически неуязвимо, нотариус должен был зачитать добавление в присутствии этой женщины, так мне, во всяком случае, кажется.

— Какое неслыханное великодушие проявила ваша матушка, внося свое дополнение. — С этими словами я ушел.

У нас в гостиной сидела Габи с зареванным лицом. Она все еще плакала.

— Ничего мне не завещала... как есть ничего... тридцать тысяч наличными... закладные...

Я не дослушал: в дверь позвонили. На пороге стоял Пфайфер, заполняя собой весь проем.

— Вы извините, я не знаю, какие вещи принадлежат лично этой милой женщине... Хорошо бы она сама их забрала... Вы понимаете, когда мы уже будем одни, понимаете...

— Понимаю, понимаю, — ответил я, — вещей у нее немного, с ее помощью я все унесу.

— Очень любезно с вашей стороны, благодарю... Что я еще хотел сказать... Да, эта милая женщина может по-прежнему жить в нашем доме, пока мы его не продали, на что он мне сдался, этот дом, тут столько надо перестраивать, чтобы он удовлетворил наши сегодняшние запросы; у меня дом есть, у моих детей тоже, я подыщу маклера, пусть он займется. А до тех пор она вполне может там жить.

— Хорошо, я ей передам, — ответил я и вернулся в дом. Габи все так же сидела в углу дивана и перекладывала скомканный платок из одной руки в другую.

— Дай мне водки, Хелен.

— Мы ее не держим.

— Ну ладно... Если бы она хоть разрешила мне остаться в доме...

— Скажи спасибо, что не разрешила, эта милая семейка устроила бы тебе сущий ад.

Тут я рывком поднял Габи с кушетки и сказал:

— А ну, поехали.

Я чуть ли не волоком протащил ее через весь дом и палисадник, затолкал в машину и тут же включил зажигание.

Габи безропотно все сносила. Только когда мы въехали в Северный поселок, она закричала:

— Нет, нет, Лотар, так нельзя, ты не должен так себя вести, нет и нет!

Франк был дома. На ветру плескался флаг.

И снова Габи безропотно последовала за мной. Франк увидел нас из окна, выбежал нам навстречу.

— В чем дело, Лотар? — спросил он.

Я энергично отодвинул его в сторону и вместе с Габи вошел в пустую гостиную.

Франк все еще стоял у дверей и растерянно глядел на нас. Я подошел к нему вплотную и сказал, повысив голос:

— Франк, вот это Габи. И она здесь останется. А если ты только посмеешь вторично ее выгнать, я надраю тебе твою поганую рожу.

После этого я направился к выходу, кипя от злости. Когда я был уже в передней, до меня донесся голос Габи:

— Франк, а где у тебя кухня? Я для начала сварю нам хороший кофе.

Дома Хелен молча протянула мне чек на пять тысяч марок. Чек был заполнен на имя Габи. Я вопросительно поглядел на Хелен.

— Пока тебя не было, сюда наведался Пфайфер.

— И ты взяла этот чек? Может, зря?

— А что мне было делать, порвать его, что ли?.. Уж лучше так, чем вовсе ничего... Да, еще он просил, чтоб мы ничего не рассказывали его семейству.

— Ну, тогда у него денег хватает, — сказал я и сунул чек в бумажник.

* * *

Теплые дни пробудили мой сад к новой жизни. Набухли почки, на газонах блестела свежая пленка росы, а сорняки так и призывали взяться за дело засучив рукава.

В палисаднике я разрыхлил землю под кустами. Сад снова начал доставлять мне радость, как и работа в саду, чего за время безработицы я никогда не испытывал.

От моих рук пахло теперь удобрением и землей.

Буквально за один день вокруг дома Пфайферши были возведены строительные леса. Адвокат, специалист по финансовым делам, практикующий в нашем городе, приобрел дом за четыреста тысяч.

Из газеты, а вовсе не от Франка я узнал, что городской совет окончательно и бесповоротно решил судьбу Северного поселка, опираясь на представленные заключения экспертов: обычные работы по благоустройству себя больше не оправдывают, а посему рекомендуется полный снос.

Консорциуму Северного поселка поручено, опираясь на уже проделанную предварительную работу, приступить к мерам по окончательному сносу старого поселка и планированию нового.

Эрнест Бальке, как лицо нейтральное, не принадлежащее ни к какой партии, избран председателем консорциума, а квартиросъемщикам заблаговременно сообщено о расторжении жилищных договоров с начала будущего года.

Заметка местного репортера о доме, в котором жил Франк, привлекла всеобщее внимание. На фотографии были изображены Франк и Габи при подъеме флага. Репортер осведомился, совместима ли, на взгляд партии, и в частности партийной фракции в городском совете, подобная провокация со стороны руководителя пусть даже первичной организации? Интересно, кто это вообще разрешил снять на договорных началах дом человеку, который сознательно выступает против решений своей партии, да к тому же и других подстрекает? Не иначе в городское управление затесались люди, которые недостаточно четко сознают, какие обязанности возлагает на них звание чиновника.

— Ты только подумай, и это пишет тип из моей партии, подпевала, никто из этой бражки не рискнет публично выступить против решений города. Шкуры продажные, они иногда даже сами не сознают, какие они продажные, — злился Франк.

— Чей хлеб жую, того и песенку пою, — заметил я.

— Нет, Лотар, тут я не уступлю, разве что их кран поднимет меня вместе с домом, — сказал Франк и рассмеялся, словно все это была веселая шутка.

— А каковы настроения в твоей поселковой группе? Они-то не струхнут?

— Ну, ты ведь знаешь, трусов всюду хватает... прибавь к этому партийную дисциплину... Да они ради этой дисциплины родную бабушку не пощадят. Но я надеюсь, что еще многие выступят с протестом... Хелен может тебе рассказать все подробности. Пришел бы ты к нам на собрание. Просто послушать. Против этого никто не сможет возразить.

— Нет Франк, они меня выгнали... такое не забывается. Но так, как ты себе это представляешь, у тебя не получится. Ты не можешь открыто выступить против решений совета, не то вылетишь, как вылетел я в свое время. Официально это теперь называется поведение, наносящее урон интересам партии. Все равно как раньше суд чести в прусской армии. Господи, куда ушли те времена, когда наш председатель в Бонне требовал: «Больше демократии!»

— Поживем — увидим. А если так не получится, тогда будем шантажировать Бальке... Метод малопочтенный, но действенный.

— Шантажировать? — не понял я.

— Лотар, у Бальке рыльце в пуху. Мы должны его прижать... Нам обоим известно, что Бальке имеет самое непосредственное отношение к ящикам. Вот с этого конца и возьмемся... вполне реальный путь.

Я заехал в библиотеку за Хелен — у нее были сегодня дела в Кёльне, и она оставила машину мне, потому что сама поехала поездом.

Я дошел до точки, я больше не мог молчать. Я рассказал Хелен про встречу с Клаудией у Паяца, сделав ударение на денежной просьбе, хотя и умолчал о том, как со мной разговаривала Клаудия, скрыл я также, как она скверно выглядела.

Хелен выслушала мой рассказ очень спокойно и ни разу меня не перебила. Потом вдруг сказала:

— Мы продадим пианино. Надо дать объявление в газете. И не возражай, пожалуйста... Я знаю, что ты хочешь сказать, но, если надо решить какую-нибудь проблему, нельзя ждать, пока тебе навяжут решение... И потом, ты теперь должен мне все сразу рассказывать, ты не должен меня щадить. Эту стадию я уже миновала... Интересно, сколько дадут за пианино... как по-твоему? А впрочем, все равно.

Мне хотелось побыть одному, поэтому я поднялся наверх и, к своему великому удивлению, обнаружил себя в комнате у Клаудии. Я провел рукой по клавишам, включил метроном, послушал его тиканье, сел на вертушку, погладил черное, полированное дерево. Потом я встал и остановил метроном и, поскольку беспокойство все еще не оставляло меня, спустился вниз, вышел из дому, а Хелен крикнул:

— Схожу в киоск, за сигаретами!

По дороге я миновал телефонную будку. Она стояла на площади, которая за последнее время стала излюбленным местом сборищ для безработных. Увидев несколько праздношатающихся, я удивился тому, как быстро забыл свои восемь месяцев безработицы, Заметно навеселе, они лихо отплясывали вокруг двух ящиков пива, каждый с открытой бутылкой в руке.

Киоскер, продававший мне сигареты, возмущался:

— Быть безработным уже само по себе скверно, но быть безработным и пьяным — это уж дальше ехать некуда. Надо бы полицию вызвать, с этим сбродом может справиться только полиция.

— Да пусть веселятся, вы продаете им пиво, чего ж вы волнуетесь.

Дома я застал пастора.

Заметив мое удивление, он поднялся со стула.

— Я просто заглянул по дороге. Проходил мимо. Мы славно побеседовали с вашей супругой.

Он попрощался, и я проводил его до выхода из палисадника, мне хотелось что-нибудь ему сказать, но от смущения я не находил слов.

Я принес лопату из подвала и начал перекапывать землю вокруг кустов. Через час Хелен позвала меня к столу.

— Пастор для тебя неподходящая компания.

— Неподходящая? А ты знаешь, что порой я узнаю от него то, о чем не пишут в газетах. Помнишь, когда в Карлсруэ средь бела дня произошло убийство, я кричал: «Убийца! Подлый убийца!» А он, знаешь, что мне на это ответил? «Но ведь это был не ваш человек, господин Штайнгрубер, и жил он не по вашим законам. Я ведь порой тоже сжимаю кулаки в карманах, а на другой день в церкви снова поднимаюсь на кафедру, чтобы вещать о вере, любви и надежде. Сила, мне данная, — в слове, слава богу, только в слове».

Хелен глядела на меня, широко раскрыв глаза и разинув рот.

— Он в самом деле так сказал?.. Ну тогда он тем более для тебя не компания. Он может говорить многое, чего ты не можешь. И уж во всяком случае, у него есть некоторая защита, которой нет у тебя.

— А скажи-ка, Хелен, правда, мы с тобой никогда до сих пор об этом не разговаривали, но, раз уж ты сейчас помянула некоторую защиту, скажи-ка, Хелен, если у нас когда-нибудь дойдет до того, что тебе запретят выдавать читателям именно те книги, которые ты охотнее всего рекомендуешь, как ты тогда поступишь?

Хелен промолчала и только глянула на меня испуганными глазами.

* * *

Перед левым приворотным столбом главного входа, там, где был вывешен распорядок работы кладбища, стояло несколько человек. Я сразу почуял неладное, уже по их бурной жестикуляции можно было догадаться, что они чем-то возмущены.

Когда я подъехал на велосипеде поближе к этой группе, какая-то пожилая женщина обернулась и прошипела:

— Вот что приходится сносить! Да мой Роберт от этого трижды перевернется в гробу.

Одно слово на желтой табличке было заклеено белой бумагой, так что это сразу бросалось в глаза. Кто-то заклеил слово «мертвых» и написал «живых».

Остряк какой выискался, подумал я, но на глазах у возмущенных людей должен был изображать такое же возмущение. Пожилой мужчина в зеленом грубошерстном пальто потребовал, чтобы я немедленно снял наклейку. Я попросил его вооружиться терпением, потому что мне надо сходить за теплой водой и растворителем, чтобы размягчить клей.

— Просто неслыханно! Что только сегодня вытворяет молодое хулиганье! Для них нет ничего святого! — услышал я чью-то брань за своей спиной.

Я пошел к себе в будку, причем пошел отнюдь не торопясь. Обязанности худо-бедно приходится исполнять, хотя лично я предпочел бы оставить все как есть.

В будке у окна стоял ухмыляющийся Бюлер.

— Старые перечницы разорались? Так я и знал.

На мгновение я лишился дара речи. Никогда бы не подумал, что Бюлер способен на такое. Я стал возле него у окна и невольно засмеялся вместе с ним.

— Ах, Лотар, Лотар! — воскликнул он c напуcкным негодованием. — Как ты можешь смеяться над людьми?! Вот уж не ожидал от тебя!

— Скажи-ка, Бюлер, что ты, собственно, при этом думал? Меня ведь рано или поздно из-за тебя попрут отсюда! — Я тоже проговорил это с напускным негодованием, изображая при этом крайнюю степень возмущения.

— Лотар, я просто хотел проверить, думают они хоть о чем-нибудь или нет. Но они ни о чем не думают. Они идут на кладбище, как волы в упряжке.

— Бюлер, ты несправедлив! Разве сам ты раньше о чем-нибудь думал? Ты ведь тоже шел, как вол в упряжке.

— А никто и не учил меня думать, я сам выучился, когда согнулся от работы в три погибели... Да, я положил тебе на стол десять марок, это за кофе, не то ты еще скажешь, что я прихлебатель...

— Давно пора, старый попрошайка, надеюсь, это была твоя последняя глупость... А теперь без шуток: у меня будут неприятности.

— Неприятности? Полно тебе, ты сидишь прочней прочного. Кстати, у меня в запасе есть еще одна шутка.

— Уймись.

— Одна малюсенькая шутка. Я велю своей старухе сшить мне красивый флаг... со свастикой...

Я невозмутимо спросил:

— А разве твоя старуха умеет шить?

— Само собой. И я не шучу. Мы положим флаг в склепе на ящики. Я бы дорого дал, чтобы посмотреть на их рожи, когда они полезут за своим добром. Смешно получится... почище, чем в кино.

— Бюлер, — сказал я, с трудом сдерживаясь, — Бюлер, выслушай меня внимательно. Я здесь, так сказать, единоличный представитель власти. И если ты это сделаешь, я своими руками перекину тебя через ограду. Ты меня понял?

— Лотар, по-моему, ты вообще не понимаешь шуток, тем более что я говорю вполне серьезно.

Я искоса, но очень внимательно посмотрел на старика. Черт возьми, а ведь Бюлер подал мне идею... совершенно безумную идею.

— Между прочим, неплохая мысль, — сказал я. — Передай своей жене, пусть сошьет не только флаг, но и штандарт... или нет, два флага и два штандарта... размеры я тебе дам... Она умеет шить на машинке?

— Для домашнего употребления в общем-то умеет, но, если надо прострочить по дуге, у нее получается угол.

— Я принесу тебе образец и размеры, она пусть купит материю, а деньги я ей верну.

Глядя на меня во все глаза, Бюлер с удивлением дослушал, а затем промямлил:

— Но я ведь и в самом деле просто хотел пошутить... Ты в своем уме?.. Как ты себя чувствуешь?

— Я еще никогда не был настолько в своем уме... Ты подбросил мне неплохую идейку, старик, а теперь ее надо воплотить в жизнь.

— Пошли, Лотар, я помогу тебе докопать могилу, я буду отгребать землю от края ямы, тогда тебе не придется так далеко бросать.

Но для начала я взял мокрую губку и стер шалость Бюлера с доски. Старик стоял рядом, как постороннее лицо, и глядел с безучастным видом.

Бюлер до сих пор ловко орудовал лопатой и мог бы еще дать сто очков вперед некоторым молодым. Раньше я не любил, когда Бюлер мне помогает. Поначалу я думал, что он делает это ради меня, но потом догадался, что он просто испытывает потребность немного поработать лопатой и ломом. Он никогда не ходил на прогулки со своими коллегами-пенсионерами, те ведь только и знают, что пережевывать старые времена, которые для них все равно как царство небесное. Его ровесники потихонечку умирали, скоро он останется один из своего поколения и доживет до двухтысячного года. Для меня Бюлер стал куском истории нашего города — не той истории, которую пишут, а той, которую рассказывают. Одна беда: люди, подобные Бюлеру, не пишут книг. А жаль.

— Гости пожаловали, — сказал старик и кивком указал на кого-то за моей спиной. Я выглянул из неглубокой еще ямы. К нам шествовал Бальке, да-да, именно шествовал, а поравнявшись с краем ямы, улыбнулся мне, так сказать, сверху вниз. Он по-прежнему был роскошно одет — двухцветные ботинки и фланелевый костюм.

— Вот послушался бы меня, не копал бы теперь могилы... Стал бы у меня десятником. Я теперь расширяю дело.

— Опять принес цветы на могилу? — спросил я.

— Часто ты ей цветы носишь... Верно, тоскуешь очень? — ехидно полюбопытствовал Бюлер.

— Надо же хоть когда-нибудь умаслить старую ведьму, — ответил Бальке, — уж кто-кто, а ты, Бюлер, должен бы об этом знать.

— Зря ты, Бальке, на меня так презрительно смотришь, я и сам знаю, что в десятники уже не гожусь. — И Бюлер широко ухмыльнулся.

— Молодец, Бюлер, главное — не сдаваться.

— А скажи-ка, Бальке, не отдал ли ты часом свое дело на откуп? С чего бы тебе иначе разгуливать тут средь бела дня... Да ты небось никогда толком и могилы-то не видел, загляни, полюбуйся, мергель во какой, с тебя бы сталось продать его за цемент... Загляни, загляни, сам еще будешь здесь лежать, хотя ты небось выложишь стены кирпичом... Мой тебе совет: скажи лучше, чтоб тебя заморозили — в Америке так теперь делают, я сам читал в газете, — а лет через сто тебя разморозят и станешь ты богачом... Да, чего только не бывает на белом свете.

Я догадался по виду Бальке, что он хотел бы поговорить со мной и что старик ему явно мешает. Но Бюлер прикинулся дурачком и совершенно не собирался оставлять нас одних.

— Тебе еще чего-нибудь нужно? — спросил я.

— Штайнгрубер, заглянул бы ты ко мне на днях.

— Без интереса мне это, — ответил я, — ты ведь сам говорил, что здесь и до ста лет дожить можно.

Бальке притронулся пальцами к шляпе и ушел.

— Лотар, — тут Бюлер подмигнул мне, — а ты заметил, как его карежило? Живот у него, видно, болит, газов полно, кольнешь — начинает шипеть... Хуже нет, когда живот болит, уж я-то знаю... Могила его мамаши...

— Да, могила его мамаши... Он, видно, нас за дураков считает...

— Хотя, надо тебе сказать, она была порядочной ведьмой. Тем не менее он исхитрился помаленьку выманить у нее все деньги, он даже уговорил ее продать поле и луг, а на эти деньги накупил грузовиков. Меняю луг на дизельный мотор! Потом он намалевал на бортах своих грузовиков: «Чем унывать, лучше Бальке позвать!» — и стал законченным капиталистом... Господи, и повезло ж ему, что его мамашу похоронили именно здесь.

* * *

Зайдя в субботу к Франку, я застал его в постели, он загрипповал, и Габи так его укутала, что виднелись только нос да глаза.

«Ей бы сиделкой работать», — мелькнуло у меня в голове.

Я сел на единственный стул в этом доме, но тотчас поднялся, потому что мое внимание привлекла небольшая картинка на стене, которой я никогда прежде не видел.

Это оказался чек на пять тысяч марок, тот, что Пфайфер передал для Габи.

— Я его взяла в рамку, — пояснила Габи, словно речь шла о самой заурядной фотографии.

Я выглянул из окна. На улице оживленно беседовало трое мужчин, они прошли несколько шагов, остановились и продолжали беседу. Один из них был Бальке.

— Что им здесь понадобилось? — спросила Габи. — Я про этих троих на улице. Они уже два дня здесь ошиваются, делят поселок на участки... за ними пожалуют бульдозеры, а может, и бомбы — все едино.

Франк сел в постели и слабым голосом сказал:

— Перестань талдычить про свои бомбы.

— Ты же сам говорил, что бомбы обходятся дешевле, чем экскаваторы и бульдозеры, — ласково ответила Габи.

— Помешалась на своих бомбах. Не слушай ее, Лотар... Бальке устроился, как червяк в сале. Сперва он на своих грузовиках вывезет все, что копилось сто лет, а потом на этих же грузовиках привезет все новое. Если здесь у них дело выгорит, Бальке, считай, на ближайшие годы обеспечен.

Франк откинулся на подушки, натужно и хрипло дыша. Ему и в самом деле было худо.

Габи схватила меня за плечи и слегка сжала их.

— Не мог бы ты убедить Франка, что нам надо перебраться отсюда в наш дом на Мариенкефервег.

— И не подумаю, — ответил Франк.

— Знаешь, Лотар, мне так хотелось бы вернуться в наш старый дом. Ты ведь тоже помогал его строить, а я вам всегда готовила поесть гороховый суп с копченой грудинкой... Сюда-то все равно придут бульдозеры. Поговори с людьми, которые живут в нашем доме: может, они по доброй воле выедут и нам не придется посылать им отказ.

Франк привстал, чтобы вылезти из постели, но Габи снова замотала его во все одеяла, и он покорился.

— Знаешь, Лотар, если поговорить с ними по-хорошему, они и сами выедут, они, правда, не очень чистоплотные и вообще грубые, но разговаривать с ними можно. А это все, — и она презрительно махнула рукой, — это все, потому что Франк собирался свить здесь новое гнездышко с очередной шлюхой... Теперь вот он заказал себе новую машину — «ауди», с четырьмя дверцами, а мои деньги брать не хочет. — И она показала на чек в рамке. — Но уж коль на то пошло, лучше новая машина, чем новая шлюха.

Мне захотелось погладить ее детскую головку, но в этот момент мимо дома опять прошел Бальке с двумя спутниками. И один из них, кивнув на синий флаг, расхохотался.

От Франка я поехал к Баушульте.

Я вытащил его из теплицы и сказал:

— Пойдем ко мне, я тебе кое-что покажу.

Когда я открыл дверь в свою будку, Баушульте даже отпрянул: на стене против двери от пола до потолка висел флаг, флаг со свастикой. Материя так и сверкала свежей краской.

— Ну как, недурная декорация? — услышали мы голос Бюлера. — Красота, кто понимает.

Бюлер прошел мимо нас к противоположной стенке, взялся за кончик флага и сказал:

— Ну и работка была, доложу я вам. Мне тоже пришлось помогать, чтоб шов был ровный. Моя половина бранилась на чем свет стоит, говорила, что мне пора в психушку. Она ведь умеет строчить только по прямой. Особо всматриваться не стоит, но ведь мы не для выставки шили. — Он помял материю, словно проверяя качество, и уже без всякой хвастливости добавил: — Было совсем непросто раздобыть материю трех цветов. И кроить тоже чертова работа. Да вдобавок поди втолкуй что-нибудь бабе, если эта баба прямо исходит от любопытства, а проговориться нельзя. Она у меня чуть не забастовала, но тут я ей пригрозил, что, если она не станет шить, я начну питаться на стороне. Это подействовало.

Баушульте опустился на стул и, не сводя глаз с флага, чуть заметно покачивал головой.

— Вы не могли бы мне объяснить, что означает этот балаган? — спросил он наконец, переводя взгляд с меня на Бюлера и с Бюлера обратно на меня.

— Ты его спроси, — сказал Бюлер, кивнув в мою сторону, — он дал мне такое задание, а я его не расспрашивал.

— У меня возник план. Мы устроим процессию, да такую, что люди ахнут. Тогда крысы должны будут выглянуть из своих нор, и тогда мне понадобится твоя помощь. Но поскольку мне понадобится твоя помощь, тебе понадобятся твои старые связи. А теперь поехали в твою теплицу, и по дороге я расскажу, что у меня за план.

* * *

Куда делись мои мечты?

С кем я сходился в жизни, на что возлагал надежды? Сначала я, переминаясь с ноги на ногу, ждал, когда мать даст мне бутерброд, который намазывает — в те времена я едва доставал головой до края стола. Я мечтал, чтобы слой масла на хлебе был в палец толщиной, но мать только замазывала поры на куске хлеба. Потом, когда толстый слой масла стал мне по карману, Хелен взяла да и перешла на маргарин.

Франка я впервые встретил в «Липе» и сразу почувствовал к нему симпатию, потому что, поглядев на меня, совершенно ему чужого человека, он приветственно поднял свой стакан, кивнул на мужчин, толпящихся у стойки, и громко сказал: «Гляжу на это стадо, и блевать хочется, вот только мне на них блевотины жалко».

Мы пили до полицейского часа, а после полуночи вместе с Паяцем пели: «Стою я ночью темной...» Уже на улице Франк обнял меня и заплетающимся языком мы поклялись друг другу в вечной дружбе.

На другой вечер Франк заехал за мной, и мы совершили паломничество по окрестным пивным. Мы шли пешком из центра города в северном направлении и на этом пути длиной около шести километров не пропустили ни одной пивнушки, но в каждой мы выпивали только по стакану пива.

Еще через день я начал работать в той же строительной фирме, что и Франк, но в моей жизни ничего не изменилось, просто фирма стала другая, и делал я то же самое, что и раньше, работая на других стройках: мы громоздили один год на другой, промазывая годовые швы цементным раствором, мы возводили кирпичные стены на пути к своему будущему, и все это время нас не оставляла надежда, что когда-нибудь все станет иначе.

Если мы бранили свою работу, Франк пускал в ход любимую присказку: «Спокойно, ребятки, хуже не будет, значит, будет лучше».

Если вдуматься, мы вытащили свой жребий в первый же трудовой день. С первого дня работы кто-то уже заботится о том, как мы будем жить, став пенсионерами. Делаются вычеты в счет пенсии, и это в таком возрасте, когда ты полон радостного ощущения собственной силы, уплачиваются взносы в счет болезней, которых у тебя нет и никогда не будет, заключаются страховые договоры, вынашиваются планы собственного домика, потом домик и в самом деле строится, из одной лишь неуверенности в завтрашнем дне, из одного лишь страха потерять то, чем ты никогда не владел и владеть не будешь, надежность — вот что определяет ход наших мыслей, жажда приключений отодвинута в сторону, задвинута подальше, свободу попирают ногами, на которых еще толком не выучились ходить, стремление к надежности вытесняет тягу к переменам, надежность становится той охапкой сена, которая подвешена у нас перед глазами, и мы себе трюхаем за ней, как тот осел, который никогда ее не ухватит, потому что подвешена она слишком далеко от его зубов, и вот он бежит и бежит, пока не угодит в болото, потому что не смотрит больше на дорогу, а смотрит только на охапку сена.

Когда Хелен стала приносить мне книги из своей библиотеки, это были поначалу путешествия, описания географических открытий, рассказы о других странах и народах. Я так вживался в эти книги, словно сам везде побывал. С каждой новой книгой моя тоска все росла; закрыв глаза, я грезил наяву: я видел перед собой страны и людей, обонял запах их кушаний, их пота, аромат их цветов, их урожая, задыхался от жары и дрожал от холода соответственно их климату. Потом мы на три недели слетали на Мальорку, и я забыл привезти свои мечты обратно из этого путешествия, а дома я сказал себе: «Неужели это и есть все, к чему я стремился?»

Но вскоре тоска вернулась снова. Когда я начал описывать Эберхарду будто бы Мальорку, а на самом деле не Мальорку, а Исландию, где я никогда не был и никогда не буду, но все равно я мог ее обонять, а если я вдобавок разглядывал иллюстрации, мне чудилось, будто я стою на горе, подо мной — подтеки серой и коричневой лавы, припорошенные снегом, а больше ни дерева, ни травы, ни птицы, только собственное дыхание нарушает тишину, а потом я спускаюсь в долину и вижу, как играет лосось в прозрачной воде. Там, думалось мне, и есть предел моих желаний. Там, где бывает настоящий холод и настоящие бури.

Незабываемые прекрасные часы, когда я рассказывал отцу Франка про Мальорку, а имел в виду Исландию!

Я не так уж стар, я мог бы бросить все, отправиться в Исландию, сперва автостопом по суше, затем по морю, мог бы наняться подручным кока на какой-нибудь корабль, мог бы питаться сырой рыбой и наконец-то узнать, какой вкус имеет свобода.

Почему я не порываю со своим окружением? Быть может, охапка сена перед моим носом стала для меня своего рода святыней, может, я уже молюсь на нее и приношу ей жертвы? Но что поделаешь, когда меня с молодых лет учили думать и жить по накатанной колее? Я начал завидовать молодым людям, которые на площади Старого рынка по теплым дням опускают босые ноги в фонтан Блезербруннен, которые смеются над будущим и плевать хотят на больничную кассу и на пенсию. А если им подсовывают охапку сена, они вынимают сено из ясель и, хорошенько растрепав, укладываются на нем спать. И на часы они при этом не смотрят. Я испытывал большую симпатию к этой молодежи. Как-то раз один такой паренек пришел к нам работать. За работой он пел, а когда явился мастер и запретил ему петь, он подтолкнул к нему тачку с раствором, коснулся пальцами своей засаленной шапчонки и ушел. Просто взял и ушел. Не поднимал шума, не огрызался, не ругал мастера, он только смеялся, а выйдя со строительной площадки, снова запел и так, с песней, шагал по пыльной дорожке к шоссе. Там он остановился и помахал нам своей шапчонкой. Мы стояли на лесах, я с завистью глядел ему вслед и был бы рад-радехонек уйти вместе с ним. Но я остался на лесах и не выпустил из рук кельму.

Когда мечты и надежность вступают в бой, победу всегда одерживает трусость.

И еще один такой появился однажды у нас на стройплощадке. Этому десятник приказал разобрать подмостки, составленные из легких металлических трубок, и перенести их к другому дому, чтобы возвести леса там. Разговор этот происходил утром, а в перерыв мы увидели, что он натворил: из трубок он соорудил себе каркас палатки, пустые мешки из-под цемента заменили ему брезент, он стоял перед входом и приглашал нас к себе на обед. В свой дворец.

А ему я даже и вслед глядеть не стал, потому что не захотел снова разочаровываться в себе. Вечером я высаживал у себя в саду кусты жасмина, которые мы с Франком выкопали на строительной площадке, чтобы освободить место для песка и щебня. Я всегда пытался найти замену тому, чем рад бы заняться, если б мог. С этого дня мой сад сделался для меня страной моих грез. Одно время мне казалось, что в партии я обрел цель жизни, но это скоро прошло, потому что подавляющее большинство тех, кто состоял в ней и поднимал руку «за» или «против», давно уже достигли своей цели — другими словами, стула, на котором удобно сидеть. Они были всем довольны, но, кто слишком долго бывает доволен, тот пресыщается.

А если кто-нибудь вставал с места и приводил аргументы против их спячки, они просыпались и хором кричали: «Не смей это говорить, не смей это делать, ты льешь воду на мельницу наших врагов». Они сами себе предписывают дисциплину, и пытаются прошибить лбом стену, и до крови разбивают себе лоб, и плачутся на свои раны, вместо того чтобы взорвать стену.

Когда, промолчав двадцать лет, я поднял руку, чтобы проголосовать против этой их дисциплины, кто-то, сидевший рядом со мной, продрал глаза и спросил: «А ты откуда взялся, что-то я тебя здесь ни разу не видел».

Остальные меня просто-напросто выставили.

Когда в передней я снял трубку и услышал взволнованный голос Клаудии, то сразу понял, чего ждал все эти дни и чего боялся.

— Приезжай завтра к десяти утра на плотину в Мёнеталь. Я буду ждать у киоска перед шлюзом. Только матери ничего не говори.

Я не успел возразить, как она уже повесила трубку. Еще несколько секунд я растерянно прижимал трубку к уху и прислушивался к тишине.

— Это была Клаудия? — спросила Хелен, когда я вернулся на кухню.

— Да, но все произошло так быстро, что я ни о чем не успел спросить. Завтра утром я должен с ней встретиться у плотины. В Мёнетале. Один.

— Лотар, ты что-то от меня скрываешь.

— Нет, ты ведь сама говорила, чтоб я тебя больше не щадил. Просто она просила ничего тебе не рассказывать.

— Лотар, привези ее с собой.

— Во всяком случае, постараюсь.

Я плохо спал этой ночью. В полусне я видел развалины плотины, видел, как английские бомбардировщики разбомбили ее и вода хлынула в долину, сметая все на своем пути, я видел, как вода уносит с собой пианино Клаудии, проданное за три тысячи одному семейству, где имелся шестилетний сынок, который в будущем должен был стать великим пианистом, а пока со страхом глядел на инструмент, когда пришел к нам вместе с родителями посмотреть на него.

На стоянке пониже плотины я ждал в машине, потому что десяти еще не было. И тут вдруг Клаудия постучала в боковое стекло.

За все время, пока мы шли по гребню плотины на другой берег водохранилища, а потом свернули на лесную тропинку, не было произнесено ни единого слова, я ни о чем не спрашивал, я просто шел за Клаудией.

На ней были джинсы, сандалеты, пушистая куртка и полотняная сумка через плечо.

— Нам еще далеко идти? — спросил я. — А то как бы дождь не пошел.

— За поворотом будет скамейка.

Не успели мы сесть, Клаудия достала из сумки бутерброды и принялась за еду.

— У меня сегодня еще ничего во рту не было, я очень рано ушла, — объяснила она.

— Откуда?

— Я работаю в Верле, у Вайсмана... И учти, то, что я расскажу тебе сейчас, — это никакие не выдумки. Каждое слово — правда, как правда, что напротив нас стоит вот эта сосна. Я завела тебя сюда, чтоб нам не помешали разговаривать... Я уже давно знала обеих девушек, ты их мельком видел в Кёльне, а рассказываю всю историю потому, что Луиджи больше нет в живых. С позавчерашнего дня. Луиджи был моим другом... Ты, верно, читал в газете о его смерти... Да, скажу сразу: в ночь на первое мая они вывезут ящики с кладбища.

— Кто вывезет?

— Я не знаю, кто за ними придет, но прийти они придут непременно... я это случайно узнала, подслушала по параллельному аппарату...

— А почему ты мне все это рассказываешь? — удивился я.

— Потому что Луиджи больше нет, вот почему.

И тут Клаудия рассказала мне свою историю, всю свою историю, а я дал ей выговориться и ни разу не перебил.

— С Алисой меня познакомили в Кёльне те две девушки, с которыми ты видел меня на площади перед собором, ну конечно же, я не была ни в Ницце, ни в Париже, я писала, другие отправляли, теперь это все очень просто... мне велели писать, они считали, что лучше посылать вам время от времени весточки, чтоб неприятностей не было; за весь год я не выезжала из Дортмунда, несколько раз, правда, бывала в Верле и в Тевтобургском лесу, но ведь это не в счет... Я жила с двумя девушками, и за год мы пять раз меняли жилье, переезд всякий раз был тщательно подготовлен, а один раз я сама была вынуждена сменить квартиру, потому что твой приятель Франк меня видел, я поняла, что он меня узнал и обо всем расскажет тебе... Да, так с чего, собственно, все началось... Началось так: мы заигрывали с солдатами перед казармой, сперва с бельгийцами в Кёльне, потом с нашими, с бундесверовцами, в Бергишланде, после этого солдаты помогали нам перелезать по ночам через заборы, а на другой день мы уже знали, где расположены склады оружия, что в них есть и как туда проникнуть... Мне всегда казалось, что там все на сто процентов охраняется, а на самом деле ничего там не охраняется... Я участвовала во всем этом сперва из любви к приключениям, я тогда еще не знала, что Алису приставил ко мне ее отец, как, впрочем, и к другим девушкам. Алиса — дочь того человека, у которого ты первый раз брал ящики в Кёльне-Линдентале... А я ввязалась в это просто так, мне хотелось что-нибудь испытать, все равно что, и при этом ни о чем не думать, а когда я узнала, что здесь происходит на самом деле, я могла, конечно, сказать «нет», и не сказала, в какой-то момент испугалась, но потом решила: в этой стране уже многое прогнило, нельзя сидеть сложа руки... Помнишь, ты однажды устроил скандал, когда я повесила на шею Железный крест, а на блузу пришила американские знаки различия, но это была просто-напросто мода, а вы возмущались, как это я могла при ваших-то политических взглядах, а вдобавок я каждый день слышала, что одна только ваша партия и права, и тут я возненавидела вашу партию... Я проходила обучение на одном крестьянском хуторе в Тевтобургском лесу, а потом меня в Дортмунде включили в группу, которая только формировалась... Явка была у доктора Вурма... Кстати, я ровно через час узнала, что ты побывал у него и знала содержание вашего разговора... Поначалу Вурм и в самом деле рассчитывал перетянуть тебя к нам, но позже он говорил, что с оборванцами не обсуждают парижские моды... Работа доставляла мне удовольствие, хотя порой я спрашивала себя: зачем оружие?.. Там были не одни пистолеты... Что у них на уме?.. Мне было приятно, что я кому-то нужна, это было настоящее товарищество... Один за всех, и все за одного... У меня не было настоящего друга, пока не появился Луиджи... С Руппертом у меня и не было ничего, он действовал мне на нервы. У них на вилле в его комнате висит портрет Энгельса, а под портретом Рупперт написал: «Тоже был сыном фабриканта»... Я и подумать не могла, а другие тем более, что ты приземлишься на этом кладбище... кладбище выбрал Вурм... он знает его с войны... Все сошло бы прекрасно, если бы один из наших не забыл второпях сдвинуть плиту... И ты все обнаружил... Луиджи приехал из Катании, не знаю, чем он там занимался, а когда я с ним познакомилась, он присматривал за доставкой напитков у Вайсмана, в Верле, над складом у него была своя комната... ящики он тоже развозил, как ты в свое время, а однажды он, как и ты, узнал, что в них лежит, и потребовал у Вайсмана объяснений и пригрозил, что заявит в полицию... Ему было не просто заявить в полицию, он жил у нас без разрешения... Ты наверняка читал в газете, что позавчера из Рура был выловлен труп с татуировкой на правой руке... В газете было написано, что сперва ему нанесли удар по голове, оказавшийся смертельным, а в воду бросили только потом... в легких не было воды. Луиджи не имел никаких друзей, кроме меня... Кто его станет искать? Столько итальянцев приезжает и уезжает, и все неофициально... Когда я прочла сообщение в газете, мне стало очень страшно... Я пошла к Вайсману и сказала, что хочу выйти из группы... Он ответил: выходи на здоровье, только сперва выполни условие договора... А я и не знала ни про какой договор, но он выложил его на стол с моей подписью, не подделанной, настоящей... А в договоре было сказано, что я получила десять тысяч марок на обучение от ферейна взаимопомощи... Я ему говорю: ваша бумага ничего не стоит, а он достал другую, тоже с моей подписью... Там было мое признание, в котором точно излагалось, где и как мы добывали оружие... Я ему сказала, что этим он мне угрожать не может, потому что, если я на себя заявлю, со мной полетит и вся организация... Но он только рассмеялся и прямо мне в лицо сказал, что не так-то все просто, потому что в Германии до сих пор больше доверяют почтенным коммерсантам, чем безработным девчонкам, которые к тому же сбежали из дому... Короче, десять тысяч марок на стол, либо эта бумажка будет отправлена по адресу, другого выбора у меня нет... В Верле, под бетонированным полом в складе напитков, у них главный арсенал, это обнаружил Луиджи и рассказал мне незадолго до своей смерти... А если ты теперь меня спросишь, почему я во всем этом участвовала, я тебе отвечу, что после неудачи в Кёльне я и не в таком могла бы участвовать... И еще одно: их больше, чем ты думаешь, и они опаснее, чем ты думаешь... В нашем городе они называют себя то Объединением, то Обществом нравственного обновления Германии, в других городах они называются по-другому, но они все на одно лицо... порой они маскируются под благотворительные организации, а развозит им все Бальке — у Бальке повсюду связи, и вообще ему легко, у него транспортная контора, она вне подозрений... А если ты меня спросишь, что они намерены делать с оружием, я тебе отвечу так: они не из тех, кто только говорит о перевороте, в один прекрасный день они его сделают, как ни утопично это звучит... А если ты познакомишься поближе с этими молодыми людьми, тебе станет не до смеха, они cool[7], они сделают все, чего от них потребуют, они донесут на собственных родителей... Причем эти люди не прячутся в подполье, они добропорядочные граждане, которых мы встречаем каждый день, как ни невероятно это звучит, и именно потому, что это звучит невероятно, их не принимают всерьез, и в этом их преимущество. Отец, заложи дом, лишь бы мне выбраться... Если уже не слишком поздно. Мне страшно... Мне надо вырваться... День и ночь у меня перед глазами стоит Луиджи...

Нам стало холодно сидеть, я взял Клаудию за руку, и мы побежали из леса прочь по гребню плотины на стоянку. Клаудия несколько раз оглядывалась по сторонам.

На плотине было много людей: они смотрели, как там, внизу, работают турбины.

Мирная картина.

Сев ко мне в машину, Клаудия не спросила, куда я ее везу, а я не сказал, что везу ее домой.

Время было послеобеденное, и я ничуть не удивился, застав Хелен дома. Она встретила нас внимательным взглядом и сказала так, словно мы с Клаудией просто съездили в город за покупками:

— Я приготовила поесть, вы наверняка еще ничего не ели.

Клаудия совсем выдохлась, она молча сидела на кухне, я видел, что она несколько раз пыталась заговорить, но в последний момент ее что-то удерживало.

Когда Хелен накрыла на стол, Клаудия сказала:

— Мне пора. Они будут меня искать...

Тут через окно влетел камень и шлепнулся прямо на стол. Разбилась одна тарелка, и один прибор упал на пол.

Я вскочил, выбежал из дому, но увидел только, какой марки была машина.

— Надо известить полицию, — сказала Хелен.

— Не надо полиции! — в отчаянии закричала Клаудия.

Я велел Клаудии следовать за мной. Она молча повиновалась. Мы пересекли сад и вышли на полевую тропинку, которая идет параллельно нашей улице и приводит к саду Баушульте. Вместе с Клаудией я перелез через изгородь, вошел в теплицу и сказал Баушульте:

— Дай мне твою машину, дело безотлагательное.

Баушульте взглянул на Клаудию и ответил:

— Машина в гараже, гараж не заперт, ключ в замке зажигания.

Баушульте держал в руках лупу и разглядывал листок какого-то растения:

— Тля. А я-то удивляюсь, почему он не растет... Между прочим, куда ты намерен ее отвезти?

— В Хаген. Там она будет в полной безопасности.

— Лотар, когда вернешься, расскажешь мне все, — сказал Баушульте, после чего с беспокойством поглядел на Клаудию и снова нагнулся с лупой над своим цветком.

— Хорошо, все расскажу, — пообещал я.

Ворота швингхаммеровской виллы были закрыты. Когда я назвал себя в микрофон, они бесшумно распахнулись.

Я остановился возле клумбы перед террасой.

От цветочной рабатки ко мне уже спешила фрау Швингхаммер, на ней был синий рабочий халат и резиновые перчатки. Я хотел объяснить причину своего появления, но она даже не стала слушать, а просто обняла Клаудию за плечи и повела в дом.

Я кинул взгляд на долину.

Какой красивый вид!

Если не знать, где это, можно подумать, что находишься в предгорьях Альп, а не среди нашпигованной заводами местности.

* * *

— Франк, пора действовать.

— Я знаю, Хелен прибегала за мной, когда ты был в Хагене... Я заколотил окно досками до прихода стекольщика... Но Хелен мне мало чего рассказала...

Франк доглодал кость, на которой совсем не осталось мяса, вытер жирные пальцы о свои рабочие штаны и велел Габи:

— Свари кофейку... и дай нам поговорить.

Он указал на шкафчик, который, собственно, был не шкафчик, а часть вешалки из передней, в гостиной же служил подставкой для телефона. Я впервые увидел у Франка телефонный аппарат, купленный, по всей видимости, у старьевщика. Но аппарат не был подключен, во всем поселке ни у кого не было телефона, и жители пользовались автоматами.

Габи поставила кофе на пол, и мне пришлось, хочешь не хочешь, сесть по-портновски. Габи не вышла из комнаты, она просто села на высокую, как в баре, табуретку у окна и уставилась на улицу.

— У меня в том шкафчике кое-что хранится, и Бальке это подпишет... подпишет, он ведь не дурак.

Я никак не отреагировал на этот намек и коротко передал ему все, что рассказала мне Клаудия. Франк сидел неподвижно и слушал. А Габи время от времени выражала свое удивление легким покашливанием. Кончил я так:

— Вот я и думал, что мы ночью все нагрянем ка кладбище, ты, я, Бюлер и Баушульте...

— Не доверяю я этому охотнику за скальпами. Оставь его лучше дома, — резко возразил Франк.

— Франк, он должен быть с нами, он столько знает, нужно, чтоб он был, может, он нужнее всех нас, вместе взятых... А я сейчас заеду к Бюлеру. Ну пока...

Я позвонил к Бюлеру, и старик открыл дверь, натягивая на плечи болтающиеся подтяжки.

— Заходь, — сказал он, — у нас нынче картофельные оладьи. Пахнет на весь дом.

— Хорошо пахнет, — подтвердил я.

Он заставил меня сесть с ними за стол. Всякий раз, когда я клал себе на тарелку поджаристую оладью и сдабривал ее яблочным повидлом, хозяйка поощрительно кивала.

— Пора действовать, — сказал я, — в ночь на первое мая...

— Ну да... А как ты себе это мыслишь?

Я изложил ему свой план, по которому мы, то есть он, я, Баушульте и Франк, с вечера засядем в моей будке на кладбище, а вмешаемся только, когда они откроют склеп.

Хозяйка продолжала колдовать у плиты и к нашему разговору не прислушивалась.

На стене над кушеткой висел коврик с изображением двух ангелов, которые вели за руку двух детишек, а под ними красовалась вышитая надпись: «Наставь меня на стезях моих...»

— Надо и пастора прихватить, — сказал Бюлер.

— Не впутывай ты его, он может угодить в пренеприятную историю, он и так уже сделал больше, чем мог.

— А насчет флага и двух штандартов, которые должна сшить моя жена, все остается в силе?

— Да, Бюлер, все остается в силе. Одно к другому не имеет отношения.

Бюлер проводил меня и во дворе указал на грушевое дерево:

— В прошлом году я собрал полтора центнера, в этом не сниму ни единой груши. Ее мой отец посадил, в двадцать восьмом, когда эти дома только еще заселялись, скоро ей пять десятков стукнет... Ничего себе возраст для дерева... А урожай как в лучшие годы... Лотар, а зачем тебе понадобились эти флаги?

— Потом, Бюлер, потом...

Я отогнал машину к Баушульте и ввел его в курс дела. Он с тревогой на меня поглядел:

— Лотар, не пори горячки, без полиции у вас ничего не выйдет.

— Не приплетай ты полицию к этому делу.

— Спятили вы оба, что ты, что Франк. Рано или поздно наступает такая минута, когда больше нельзя играть в индейцев...

— Уймись, Баушульте, мы с Франком не питаем никакого доверия к твоим прежним коллегам и знаем почему... Коллеги твои натасканы на левых, а не на правых, вот почему мы им и не доверяем... Не хочешь быть с нами, не надо, мы все обнародуем и все сделаем сами... Правда, на свой лад и к тому же так, что замолчать эту историю больше не удастся.

Баушульте сосал остывшую трубку и глядел куда-то вдаль.

— Ну ладно, управимся без них, но должен тебе прямо сказать: дело далеко не безопасное. Может, те люди, которых вы ждете, вообще не придут... Не будь ребенком, Лотар, камень, брошенный в окно твоей кухни, должен был послужить тебе предостережением, об этом уже судачит весь поселок, хорошо еще, что они не знают, в чем дело. Поверь моему слову, без полиции ты не обойдешься...

— Должен обойтись, — ответил я с некоторым раздражением.

— А пастор? — спросил он.

— Не надо его припутывать, он рискует потерять место, — сказал я.

— А ты себе представляешь, чем рискуем мы? — сердито спросил он, повернулся и ушел.

Хелен все прибрала, о камне напоминали теперь лишь треснувшая резолитовая столешница и наскоро заколоченное Франком окно.

— Стекольщик придет сегодня вечером, — сказала Хелен. — Лотар, ну и в историю мы угодили... Раньше мне было страшно, а теперь ни капельки...

— Сядь поближе, Хелен.

И я передал ей весь рассказ Клаудии. Хелен тоже меня не перебивала, как я в свое время не перебивал Клаудию. Лишь иногда она шумно вздыхала. Под конец я рассказал ей также о том, что мы затеяли с Франком, Бюлером и Баушульте.

— Чего хотят эти люди? — спросила она. — Жалкая кучка, а вот поди ж ты...

Клаудия говорила, что это целая сеть...

— Но пойми, Лотар, с одними пистолетами власть не свергают. Это ведь безумие... Неужели они настолько ничего не понимают?

— Учти, Хелен, мы точно знаем, чего они хотят. А пистолетами можно сеять страх и панику. Что ты скажешь, к примеру, если в один прекрасный день на партийное собрание заявится несколько типов и, угрожая пистолетами, помешают Франку выступить... Если это повторится раз и другой, люди напугаются, перестанут ходить на собрания, и так пойдет все дальше и дальше, и не только здесь, но и в других местах... А молодежь охотно участвует в подобных авантюрах, для них главное, чтоб было в чем участвовать, а поскольку большинство из них не способны политически мыслить, они и не видят, на что их толкают... Клаудия вот участвовала же... а ведь мы с тобой никаких ошибок не совершали. Она напугалась в последнюю минуту, хотя, конечно, толчком послужил этот Луиджи...

— Лотар, но ведь теперь им ничего не стоит рассчитать, что Клаудия не просто прячется, а что она хочет порвать с ними! — в отчаянии воскликнула Хелен.

— На этот риск мы вынуждены пойти. Пока она в безопасности.

— Лотар, а теперь мне опять страшно.

Ночь выдалась теплая.

Каждый из нас взял с собой карманный фонарик. Бюлер зажег газовый фонарь и прикрутил пламя, а окно моей будки завесил одеялом. Мы сидели вокруг стола и не глядели друг на друга.

Бюлер жевал табак, Франк выписывал фломастером круги на листе бумаги, а Баушульте поныхивал трубкой и выпускал в застойный воздух синие кольца дыма.

Я чуть-чуть приоткрыл окно, но Франк тут же его закрыл.

— Сегодня ночью я буду шантажировать Бальке, — заявил Франк.

— Если он придет, — отозвался я.

— Придет, придет, — заверил Баушульте.

Чем поздней становилось, тем больше мы нервничали, но каждый держал себя так, будто он самый спокойный из всех.

Ожидание невыносимо затягивалось, воздух стал совсем спертым, а Баушульте знай себе дымил трубкой. Мы сидели все в тех же позах и так же не глядели друг на друга, словно каждому было страшно взглянуть в лицо другого.

Вдруг Бюлер поднял голову, словно насторожившийся зверь, и прошептал:

— Вот и они... Пришли раньше, чем я думал.

Мы гуськом, крадучись, вышли из будки. Мы старались не ступать на усыпанные гравием дорожки, трава приглушала наши шаги.

— Ребята, без спешки, — шепнул Бюлер. — Они не так быстро управятся, я заделал верхнюю плиту.

Пригнувшись, мы двинулись к южной стене. Возле высокого платана, вокруг которого я несколько дней назад соорудил скамейки, Бюлер остановился и шепнул:

— Вон они.

Я ничего не мог разглядеть.

— Да вон же, — повторил Бюлер, — там.

Тут и я начал мало-помалу различать тени, которые двигались между надгробиями и живыми изгородями, но сосчитать, сколько их, не мог.

Меня начало мутить, но пути назад уже не было, дело слишком далеко зашло, чтобы теперь переигрывать.

— Оставайтесь здесь, — тихо проговорил Бюлер. С этими словами он исчез, прежде чем я успел его остановить. Бюлер бесшумно скользил между кустарником.

— Идем, — прошипел Франк, — нельзя пускать старика одного, он там опять глупостей наделает...

Пригибаясь, мы через несколько минут вынырнули около надгробья, за которым уже сидел на корточках Бюлер и которое находилось метрах в десяти от нашего склепа. Живая изгородь вокруг склепа и надгробный камень казались в ночной темноте высокими стенами.

Откуда-то донесся лязг сталкивающихся товарных вагонов. Лишь присев на корточки, я увидел, что у нашего склепа мелькают какие-то тени, услышал пыхтение, приглушенную брань, звяканье железа, треск и хруст.

По шоссе за южной стеной проехал грузовик, спугнув ночную тишину.

Голова Бюлера казалась мне светящимся шаром на фоне темного камня.

Тени у склепа выросли и слились воедино, они издавали кряхтение, обменивались тихими словами, которые мы не могли разобрать.

Булер опустился возле меня на колени и приглушенно захихикал.

— Я им затруднил работенку — продернул цепь через подъемное кольцо и приварил ее, пусть малость попотеют.

Франк толкнул меня в бок:

— До каких пор нам еще ждать?

— Пока они не достанут ящики, — ответил Бюлер. — Или, может, ты сам их хочешь доставать?

И тут раздался громкий металлический удар.

— Это они разбили цепь. Теперь осталось ждать от силы минут пятнадцать, если, конечно, они не халтурщики, — сказал Бюлер и, приподнявшись, выглянул поверх надгробного камня.

Я услышал шепот Баушульте:

— Когда я скажу: «Даешь», каждый из вас должен посветить им в лицо своим фонариком... А я сейчас вернусь, без меня ничего не делайте. — И Баушульте исчез в темноте.

Мы таращились на подвижные тени, по-прежнему не зная, сколько их там. Мы слышали, как трется железо о железо, как железо скребет по бетону, слышали стук и скрежет.

Неожиданно Баушульте снова возник перед нами.

— Их пятеро, — пропыхтел он.

Ноги у меня онемели, я болыше ничего не чувствовал, но и менять позу тоже не хотел, опасаясь выдать себя.

— Ты лучше сядь, — толкнул меня Бюлер, — не то упадешь, когда захочешь встать. Как вопьются в ноги тысячи иголок...

Что-то загромыхало, и снова стало тихо.

— А теперь они подняли плиту, — шепнул Бюлер.

Люди возле нашего склепа разговаривали теперь в полный голос: судя по всему, они почувствовали себя уверенней, хотя работали по-прежнему без света.

— А теперь что? — спросил я Баушульте. — Ты хоть кого-нибудь из них узнал?

— Не суетись. Никого я не узнал.

Я чувствовал, как с земли в мое тело проникает холод, как тысячи иголок впились в мои ноги, когда я наконец переменил позу. И тут раздался громкий возглас:

— Да тут флаг!

— Фла-аг? — Вот это был, без сомнения, голос Бальке.

Стало быть, он все-таки пришел. Я толкнул Бюлера в бок:

— Я ж тебе говорил, не лезь... Когда ты только успел это сделать?

— Не волнуйся... когда я приваривал цепь... Теперь они достают ящики... вы слышите?

И снова я услышал голос Бальке:

— В самом деле, флаг.

— Дерьмовая идея — прятать это добро на кладбище! — яростно выкрикнул чей-то молодой голос. — Банковский сейф был бы и надежней, и чище.

— Заткнись, — бросил Бальке.

И тут Баушульте вскочил и и скомандовал:

— Ни с места!

Свет от наших фонариков выхватил из темноты пять лиц. Удивление, написанное на них, было так велико, что они в первый момент словно приросли к месту.

Мы бросились к склепу и окружили их. Бальке стоял пригнувшись, словно хотел поднять с земли флаг, лежавший у его ног. Он сделал какое-то быстрое движение, но тут Франк так пнул его в подколенные ямки, что Бальке упал на колени.

Там еще оказалось четверо парней лет по двадцать, на них были коричневые куртки и рабочие рукавицы. Они глядели на Бальке и на нас, но свет от фонариков был так ярок, что они не могли понять, кто за ним прячется.

Когда к ним приблизился Бюлер, двое из них внезапно набросились на старика, я увидел как взлетели их руки и как старик рухнул на землю.

Тогда Баушульте выхватил из кармана револьвер и выстрелил три раза подряд. Мы окаменели. Парни оставили Бюлера, а Франк всей тяжестью своего тела навалился на Бальке.

Четверо парней припустили по кладбищу с такой скоростью, словно видели в темноте не хуже, чем днем.

Франк поднял Бальке с земли и заломил ему руки за спину. Бюлер же с невозмутимым видом обматывал грудь и плечи Бальке флагом.

— Пошли, Бальке, поговорить надо, — скомандовал Франк.

— Франк, ты что затеял? — встревоженно спросил я.

— Не спрашивай, пошли.

— Зачем ты взял револьвер? — спросил я Баушульте.

— Ты же сам видел, припугнуть их было необходимо, с четырьмя молодыми парнями нам бы ни в жизнь не справиться.

Франк толкал Бальке перед собой, а мы шли следом, не зная, что он затеял. Франк провел Бальке мимо моей будки к мертвецкой.

— Франк, куда ты идешь? — встревожился я.

— Лотар, у тебя ведь есть ключ, вот и отопри мертвецкую, да поживей, я не могу сейчас подать тебе письменное ходатайство.

Я отпер, и мы по очереди вошли в пустое и холодное помещение, где гулко отдавались наши шаги.

— Принеси стул, — скомандовал Франк. — Мне нужно поговорить с Бальке, а вы останетесь здесь, чтоб все слышать. Это может понадобиться.

— Но ведь здесь нельзя зажечь свет, — сказал я.

— Тогда мы перейдем в бывшую анатомичку, — ответил Франк, словно речь шла о чем-то совершенно обычном.

И вдруг в дверях возник пастор, хотя никто не слышал, как он подошел.

— Что здесь происходит? Что это были за выстрелы? Что это вообще значит? — И он указал на Бальке, а потом с осуждением взглянул на меня.

— Господин пастор, пожалуйста, не задавайте сейчас вопросов, — сказал Баушульте, — а вернитесь лучше к себе и ждите у телефона. Когда Бюлер постучит к вам в окно, позвоните в полицию и скажите, что на кладбище появились люди, которые что-то делают возле одного из склепов...

— Что вы затеяли? — снова спросил пастор.

— Очень вас прошу, поступите, как я сказал. Вы в самом скором времени обо всем узнаете... Не бойтесь, с этим человеком ничего не случится. Впрочем, одно я могу сказать уже сейчас: ящики принадлежат ему. — И он кивнул на Бальке.

Пастор стоял как раз между Бальке и Франком и переводил взгляд с одного на другого. Я не мог видеть выражение его лица, фонарики мы положили на кафельный пол и задернули толстые черные портьеры на стеклянных дверях.

— Ну ладно, я пойду, — сказал пастор, — я вам поверю, потому что это говорите вы, господин Баушульте, и я надеюсь, вы затем посвятите меня во все, что здесь уже произошло и еще произойдет. Но уговоримся заранее: я готов ждать ровно час, и не секундой больше.

Когда пастор ушел, Франк извлек из кармана какую-то бумажку.

— Итак, Бальке, ты можешь при желании сразу же отправиться домой, если, конечно, подпишешь сперва эту бумагу.

— Ничего я не подпишу...

— Ну зачем же так, ты ведь даже не знаешь, что в ней написано... Ты ведь председатель акционерного общества «Северная стройка», как называется сейчас этот консорциум; вы намерены снести Северный поселок, а потом на его месте выстроить новый, и если ты сейчас подпишешь бумажку, в которой будет сказано, сколько депутатов ты подмазал, чтобы Северный поселок продали, снесли и снова отстроили, а тебе поручили сперва вывозить строительный мусор, а потом доставлять строительный материал... У меня есть точная калькуляция, что ты должен был заработать на этом деле минимум три миллиона...

— Я ничего не подпишу, — сказал Бальке.

— Дальше, Франк, дальше, — торопил его Баушульте, — времени у нас в обрез.

Франк легонько пнул Бальке в ногу.

— Слушай, Бальке, я много недель дожидался этого часа, я знаю даже, кого ты подмазывал, здесь это все написано черным по белому. Депутату Кэнеру ты бесплатно возил стройматериал для его дома, депутату Рэддингофу ты даром возил лесоматериал для его бунгало, а депутату Бергермайеру ты задаром проложил к дому подъездную дорогу да еще сверх того подарил ему десять тысяч марок на память.

— Мелкая любезность, а десять тысяч марок — возвратная ссуда без процентов.

— А почему ты мне ничего не даешь взаймы без процентов? — спросил Бюлер.

— Не мешайся, Бюлер, — сказал Франк.

— Это шантаж, — пропыхтел Бальке.

— Можешь мне не объяснять. А бумагу ты подпишешь, потому что меньше чем через час пастор вызовет полицию, а здесь присутствуют четыре человека, которые подтвердят под присягой, что ты взломал склеп, где хранил свои ящики... Бальке, я не из-за тебя стараюсь, я стараюсь из-за этих депутатов, которые провели тебя в председатели, чтобы тебе подзаработать, чтобы им самим подзаработать... Будь же благоразумен, подпиши, у тебя нет другого выхода, просто ты этого еще не усек... подпиши!.. Ты только погляди, Бальке, ты никому не навязывался, они выбрали тебя председателем против твоей воли, чтобы им легче было продать поселок за гроши... В этой бумажке говорится, между прочим, что продажная цена одного квадратного метра пятнадцать марок, а акционерное общество «Северная стройка» рассчитывает, после того как поставят новые дома, продавать метр по тридцать пять марок... Подпиши, Бальке, тебе ничего не будет, ты всего только лишишься председательского места, а если не подпишешь, вдобавок угодишь за решетку... Там у склепа, между прочим, еще стоят ящики, ты никак про них забыл.

— Не с ума же я сошел, чтобы подписать свой смертный приговор, — пыхтел Бальке.

Франк, все время направлявший свет фонарика на бумагу, посветил теперь прямо в лицо Бальке.

Мы с Баушульте остались возле двери, а Бюлер стоял за спиной у Бальке.

Вдоль стены выстроились черные козлы, на которые ставят гробы с покойниками. Меня познабливало в этой голой комнате, после каждого произнесенного слова раздавалось негромкое эхо.

— А еще ты подпишешь, что турки, которые жили в Северном поселке, выехали только потому, что ты посулил каждому по тысяче марок, если они бросят все как есть, чтобы поселок скорей пришел в упадок. А еще ты подпишешь, что платил туркам, чтобы они били стекла в окошках, спиливали деревья и растаскивали заборы на дрова.

— Н-нет! — закричал Бальке и вскочил.

— А я бы подписал, — спокойно произнес Баушульте. — Ну ладно, Бюлер, ступай к пастору, скажи, пусть звонит в полицию.

Бальке снова рухнул на стул.

— Подпишу, — едва слышно выдохнул он.

Мне даже стало его жалко.

Франк опустился на колени, разгладил свою бумагу и заставил Бальке опуститься рядом с ним.

Бальке подписал.

А я его жалел, мне было стыдно, я даже избегал на него глядеть.

Франк взял подписанный лист и сунул его в бумажник.

— Благодарю тебя, Бальке. Я выручил тебя, а ты выручил меня, как это заведено между деловыми людьми.

Бальке устало поднялся на ноги и побрел к двери. Бюлер пошел следом, чтобы подать пастору условленный знак.

У ворот мы поджидали Бюлера, а когда он вернулся от пастора, вчетвером отправились домой.

По дороге Бюлер сказал:

— Будь у Паяца открыто, не худо бы зайти пропустить по рюмашке.

Мы проводили Бюлера до дому. Старик здорово устал. Ключ он забыл, пришлось звонить. Жена так быстро открыла, словно ждала за дверью. На ней был халат. Она прямо-таки втащила старика в дом и в сердцах повернула ключ.

— Любопытно бы послушать, что пастор рассказывает полиции, — сказал Франк и коротко хохотнул.

* * *

Нарушен покой мертвых.

Кладбище осквернено людьми, для которых нет ничего святого. Кладбище стало явкой для уголовников и политических экстремистов. Оружие, найденное на кладбище, — это не только постыдное осквернение божьей нивы, это еще и тяжкое оскорбление, нанесенное нашему городу. Новое поле деятельности уголовных и радикальных элементов. Прикажете теперь силам безопасности караулить с заряженными автоматами наши кладбища? Рухнули последние границы стыда — сегодня на кладбище найдено оружие, а завтра, того и гляди, выкинут из гробов тела усопших.

Так два дня спустя выглядели броские газетные заголовки, текст иллюстрировался фотографиями, и не только в местных газетах, но и в более крупных, с высказываниями пастора, с высказываниями полицейских, которые первыми совместно с пастором обнаружили открытый склеп.

Итак, пастор ничего не слышал, он сидел и работал у себя в кабинете. Потом, решив подышать свежим воздухом, вышел на балкон. Что-то показалось ему подозрительным, и он немедля известил полицию, поскольку из его кабинета, равно как и с балкона, кладбище хорошо просматривается; попутно напоминалось о том, что именно пастор известил полицию и в прошлый раз, когда могилы были осквернены позорными надписями, причем до сих пор неизвестно, кто это сделал. Необъяснимым, по сообщению газет, оставался до сих пор и тот факт, почему злоумышленник либо злоумышленники бросили ящики: вероятно, их что-то спугнуло — другого объяснения не подберешь.

Допрошен был также кладбищенский сторож Лотар Штайнгрубер. В протоколе допроса говорилось, что за последние дни он ничего подозрительного не замечал и, в частности, не наблюдал никаких изменений ни в могилах, ни в склепах. Обработка обнаруженных следов тоже не принесла сколько-нибудь ощутимых результатов, которые помогли бы сделать заключение, где именно следует искать преступников. Полиция столкнулась с неразрешимой загадкой.

Мы с удовольствием прихлебывали кофеек, покуда Габи зачитывала нам с Франком самое интересное из газет. Оба мы не могли удержаться от ухмылки, когда слышали нелепые догадки различных газет.

— Подожду еще денек-другой, а потом обнародую фотокопию признания Бальке, — сказал Франк, судя по всему чрезвычайно довольный тем, как развертываются события последних дней.

Но я был далеко не так радужно настроен, потому что теперь следовало осуществить мой замысел, иначе все пойдет прахом — люди очень забывчивы.

К нам заехал Баушульте и, когда Габи вышла на кухню, чтобы и ему принести чашечку кофе, сказал:

— Бюлер расхворался. У него такой прострел, что он даже двигаться не может. Бедный старик.

Потом он подошел к стене и полюбовался на чек, взятый в рамку и под стекло. С искренним удивлением покачал головой, но ничего не сказал.

— Ты зачем, собственно, явился? — спросил Франк, демонстративно глядя мимо Баушульте, в окно, будто там бог весть что происходит.

— Чтобы кое-что выяснить, — холодно ответил Баушульте. Он отступил от стены, тронул Франка за плечо и добавил: — Чтобы выяснить, что вы теперь собираетесь делать.

— Я думал, это и так ясно. Зачем было приходить и выяснять еще раз.

— Ничего не ясно, — сказал Баушульте, обстоятельно набивая свою трубку, а когда она задымила, принялся расхаживать по комнате, от двери к окну и обратно, — ничего не ясно, потому что вы оба хотите разного... Нет, Франк, ты уж дай мне договорить. Ты хочешь сохранить Северный поселок, сохранить всеми дозволенными и недозволенными средствами, ты ничем не гнушаешься, даже шантажом... А Лотар хочет разогнать некую организацию, некую шайку, с позволения сказать... Словом, для начала вам не худо бы выяснить, какие у вас общие планы... Вот ты, Франк, прилепился душой к Северному поселку, который уже не спасти... А Лотар хочет большего, он хочет доказать себе и остальным, что у нас существуют такие силы, которые, если не принимать их всерьез, в один прекрасный день заведут нашу страну туда, где мы уже однажды были... Поэтому Лотар мыслит шире, чем ты... Ты цепляешься за то, что уже нельзя спасти, и сам это понимаешь, но просто не хочешь в этом сознаться...

— Ты кончил? — нетерпеливо перебил его Франк.

— Еще нет. Так вот, если ты обнародуешь признание, которое подписал Бальке, самому Бальке придется уйти со сцены, без сомнения придется, и тем, кто замешан в этой истории, — тоже. Поднимется шум. Но в общем и целом это будет обыкновенная афера с подкупом и тому подобное, из тех, что каждый день случаются в нашей стране... Ну, выберут нового председателя акционерного общества «Северная стройка», ну будут новые делегаты в городском самоуправлении, но по существу ничего не изменится... для Северного поселка, который уже нельзя спасти, ни при Бальке, ни без Бальке. Поэтому для начала необходимо разворошить гнездо в Верле, а уж потом предавать гласности признание Бальке — одно с другим связано, и очень тесно. Пойми же это наконец.

— Паломничество в Верль? — съехидничал Франк. — Тоже мне паломники... И на черта вам этот Верль сдался?

— Франк, ты должен быть с нами, — вмешался я. — Баушульте прав, ключ ко всей истории находится в Верле, на складе напитков. Я уже рассказывал Баушульте, я и тебе рассказывал, о чем мне сообщила Клаудия, но у тебя в голове сидел только твой дурацкий шантаж... Да, да, представь себе, надо ехать в Верль, по мне, можешь называть это паломничеством, дело твое. Но цель нашего паломничества — разворошить гнездо, и гнездо опасное,

— А чтобы тебя успокоить, — примирительно завершил Баушульте, — у меня есть в полицайпрезидиуме хороший друг, и я посвятил его в это дело, рассказал ему все-все, что знаем мы, а не то, что стало достоянием гласности.

— А как вы это себе практически представляете? — с сомнением в голосе спросил Франк.

Я объяснил.

— Жена Бюлера сшила два флага и два штандарта... один флаг ты и сам видел — его Бюлер обмотал вокруг туловища Бальке. Мы возьмем напрокат машину, поедем в Верль и ликвидируем этот склад. Клаудия точно описала мне, где его искать. С ящиками мы вернемся в Дортмунд... А внимание общественности мы привлечем наверняка, потому что не заметить нас будет невозможно... с флагами-то. А уж положить нашу находку под сукно никому не удастся, особенно под то сукно, из-под которого мы ее достали... понял? И вот для этой цели нам нужно взять напрокат грузовик.

— Напрокат? С какой это стати? — закричал Франк. — У Бальке, слава тебе господи, грузовиков хватает, любого размера. Считайте, что я с вами. Вы поможете мне, я помогу вам. И все же вы затеяли безумное дело... Совершенно безумное... Можете не сомневаться, это будет мне стоить членства в партии.

* * *

Мы заехали за Бюлером к нему домой. Его пришлось подсаживать в машину, потому что из-за прострела он почти не мог двигаться. Наши уговоры не вставать с постели только пуще его раззадорили, он сказал — и тут мы не могли, да и не собирались, возражать, — что был с нами всегда, с первого дня, и желает быть до последнего.

Флаги, сшитые женой, Бюлер сунул в полиэтиленовый мешок, а мешок Франк забросил в кузов. Всю дорогу Бюлер сидел, привалясь к этому мягкому мешку. Древки для обоих штандартов Бюлер изготовил сам из двух старых карнизов для гардин, которые двадцать лет простояли у него в подвале без всякого применения, потому что вышли из моды.

Франк сидел за рулем машины, добытой у Бальке в хозяйстве: диспетчеру, с которым Франк был хорошо знаком, он наврал, будто его послал Бальке, а нужен-де ему грузовик с высокими бортами. Диспетчер, ни о чем не подозревая, выдал ему ключи зажигания и путевой лист.

Франк, Баушульте и я долго спорили, посвящать в наш замысел пастора или не надо. Но поскольку он уже так много нам помог, было бы нечестно скрыть от него эту поездку. Итак, я все рассказал пастору, и он тоже захотел поехать с нами.

На пасторе были светло-синие брюки и белая рубашка, он сел в кабину к Франку и сказал:

— День не очень хороший. Похоже, гроза собирается.

Франк ехал в Верль по старому федеральному шоссе номер один, через несколько километров за Унной свернул на шоссе поуже и поехал к югу на Харштранг. Поднявшись на Харштранг, вдруг свернул на проселочную дорогу и через несколько метров остановился.

Тут он вылез из машины.

— Франк, в чем дело? — удивленно спросил я из кузова.

Франк достал сигарету и лихорадочно закурил.

— Не знаю, Лотар, как-то мне не по себе. Вайсман этот, из Верля, не дурак же он. Если Бальке что-то пронюхал, он уже наверняка шепнул Вайсману. И потом, Лотар, твоя дочь, она... Зря это все, поверь моему слову, мы застанем пустое гнездо, мы сами себя выставим на посмешище. Нет, ничего у нас не выйдет, мы же не малые дети... Как мы раньше не додумались, Вайсман же не лунатик какой-нибудь, не мечтатель, ведь он тоже прочел в газете про ящики, брошенные на кладбище... Если он тот, за кого мы его принимаем, тогда...

— Франк, садись в машину, — сказал я, — назад теперь пути нет... А насчет Клаудии не тревожься, она в безопасности. Поехали.

По проселочной дороге нам навстречу полз трактор, и крестьянин ожесточенно замахал руками, потому что мы загородили ему проезд. Франк залез в машину и дал задний ход до шоссе, а крестьянин следовал на своем тракторе вплотную за нами и кричал что-то нечленораздельное.

Франк вернулся на федеральное шоссе номер один и уже прямиком поехал в Верль. Когда мы остановились перед большим складом, от него как раз отъезжали два груженных бутылками фургона.

На желто-синих фургончиках красовалась знакомая надпись: «Кто время зря не теряет — желто-синюю вызывает».

Вайсмана я до этого видел всего один раз, но сразу узнал и этот бесформенный живот, нависший над ремнем, и очки с толстыми стеклами.

Вайсман как раз вышел из здания склада и удивленно глядел на нас, когда мы с Баушульте соскакивали на землю.

Франк спрыгнул с подножки и решительным шагом подошел к Вайсману.

— Нас Бальке прислал. Надо перевезти ящики в Тевтобургский лес, да поскорей... после накладки на дортмундском кладбище.

Я закурил от волнения. Что-то сейчас произойдет. И пусть происходит поскорей, а то от этого спокойствия жуть берет.

Вайсман внимательно оглядел нас, потом бросил тревожный взгляд на свой дом.

— Ночевать мы здесь не собираемся, — горячился Франк.

— Как это понимать? — неприветливо ответил Вайсман. — Так каждый-всякий может потребовать, чтоб ему выдали товар, я вас вообще не знаю. Предъявите сперва документы. — И Вайсман испытующе поглядел на меня.

«Узнает он меня или нет? — подумалось мне. — Это может нам здорово навредить». И я слегка повернул голову.

— Бальке вообще не может присылать за товаром, это против уговора. Да и зачем перевозить товар на крестьянский хутор к этим оболтусам? С какой стати Бальке присылает мне совершенно посторонних людей, он должен был сперва позвонить, так дела не делают, это тоже против уговора... Кто вы вообще такие?.. Прошу вас удалиться с моего участка.

— Мы вместо Луиджи, — небрежно обронил я.

Вайсман тотчас изменился. Он вздрогнул, начал стискивать одной рукой другую, еще раз бросил взгляд на свой дом, словно ожидая помощи оттуда, поглядел на небо, а уж потом прямо мне в лицо:

— Уезжайте отсюда, уезжайте, — прошептал он.

— Бальке прислал нас за товаром, — нагло повторил Франк, — и без товара мы никуда не уедем. Если вы не желаете выдать нам его добровольно, мы возьмем силой... У нас время тоже не купленное... нам еще в Тевтобургский лес ехать, а если мы запоздаем, там встревожатся...

— Вы ведь сами знаете, как обстоят дела, — вмешался Баушульте, ткнув Вайсмана в грудь указательным пальцем правой руки. — Ну ладно, пошли, — обратился он к нам.

А Франк залез в машину, включил зажигание и заехал под крышу склада, где до самого потолка громоздились желтые и синие ящики с бутылками.

К чему это? — подумал я. От Клаудии мне было известно, что нужные нам ящики спрятаны под бетонированной крышкой, но, чтобы найти эту крышку, надо передвинуть все ящики с бутылками, а на это уйдет по меньшей мере полдня, хотя в складе имеется три автопогрузчика.

Над асфальтированным двором трепетал нагретый воздух, надвигалась гроза. Рубаха на животе у Вайсмана прилипла к телу, он то и дело утирал пот с лица. Он явно был растерян.

Пастор, тоже спрыгнувший на землю, не последовал за нами, а беспомощно топтался возле Вайсмана.

— Интересно, почуял он неладное или нет? — спросил я у Баушульте и кивком указал на Вайсмана.

Франк вылез из машины и растерянно огляделся.

— Ну, искать в этом складе все равно что искать иголку в стоге сена, — сказал Франк. Он разозлился и, уже не владея собой, крикнул: — Вайсман, идите же наконец сюда, пора грузить.

— Не погореть бы нам, — шепнул я Франку. Мне стало страшно.

— Не бойся, не погорим, чего ты сразу наложил в штаны... ведь сам видел... с Луиджи ты попал в цель... а ведь, наверно, сболтнул просто так... но главное — попал в цель, — невозмутимо отвечал Франк.

Вайсман недоверчиво приближался к нам, а пастор шел за ним следом, и я стал опасаться, как бы вдруг не вернулся один из фургончиков Вайсмана и не начал бы выгружать пустые бутылки и грузить полные.

— Вайсман, ну пошевеливайтесь же... Автопогрузчиком я и сам могу управлять. — С этими словами Франк фамильярно ткнул Вайсмана в бок.

Когда Вайсман и на это не отреагировал, не сделав ни малейшего поползновения нам помочь, Франк сел на автопогрузчик, завел мотор и поехал прямиком на Вайсмана. Тот испуганно отпрянул, а Франк захохотал.

— Немедленно слезайте, — крикнул Вайсман.

Франк раскрутил автопогрузчик, словно карусель, затем резко остановил, соскочил на землю и встал перед Вайсманом.

— Сколько раз говорить: нам некогда. Откуда грузить-то?

Тут Вайсман подбежал к воротам, нажал какую-то большую синюю кнопку, створки ворот из легкого металла бесшумно и медленно сомкнулись нам всем на удивление. Потом Вайсман вернулся и указал на штабель желтых ящиков, которых, по-видимому, давно уже никто не трогал, так как они все покрылись пылью. Франк начал переставлять их, каждый раз захватывая по шестнадцать ящиков, и делал это так ловко, словно всю свою жизнь ничем другим не занимался.

Вайсман стоял возле пастора и упорно разглядывал металлическую конструкцию стены.

Когда минут через пятнадцать, не удостоив ни единым взглядом никого из нас, Франк поднял с бетонного пола последние ящики, мы увидели прямоугольник размером примерно два на два метра, вровень с полом, серый, как бетон. Франк спрыгнул с автопогрузчика, и мы принялись с любопытством разглядывать прямоугольник, словно в ожидании бог весть каких сюрпризов.

— Открывай! — скомандовал Франк.

Но, повернув голову, я увидел, что Вайсман нацелился юркнуть в узкую боковую дверцу. Франк в несколько прыжков подскочил к двери как раз в ту минуту, когда Вайсман собирался захлопнуть ее у него перед носом; несмотря на сопротивление, Франк потащил Вайсмана назад к прямоугольнику. Он держал толстяка за загривок, а тот весь дрожал и ловил губами воздух.

Франк спокойно сказал:

— Это ты ловко придумал — улизнуть и оставить нас взаперти.

— Я к жене хотел, — причитал Вайсман, и мне вдруг стало его жаль. Бедняга, и сам толстяк, и стекла в очках толстые.

— Открывай! — скомандовал Франк тоном, не допускающим возражений. Но Вайсман не шелохнулся, он стоял перед нами зажмурившись и дрожал всем телом.

— Открывай! — взревел Франк.

— Нет, — ответил наконец Вайсман, — меня не обманешь, вы вовсе не от Бальке.

— Тогда позвоните доктору Вурму, — вдруг сказал Баушульте. — Пошли, я даже номер могу за вас набрать.

— Приятель, да не артачься же, прямо как дитя малое. Ты ведь и сам знаешь, что ящики на кладбище ухнули, что теперь нам нужны эти, не то ребятки в Тевтобургском лесу сядут на мель. Или, может, у тебя в мозгах сплошная кока-кола? Ну давай, давай, работай ножками. — Франк держался с Вайсманом за панибрата.

— Нет, не открою, только через мой труп, — вымученно хорохорился Вайсман.

— Значит, так, значит, не желаешь, — сказал Франк, и голос его стал угрожающе-любезным. — Раз уж ты помянул свой труп: а что, ежели мы кликнем Луиджи, он небось знает всю эту механику.

На Вайсмана снова напала дрожь, и лицо его покрылось испариной. Наконец он достал из брючного кармана связку ключей, приподнял на стене пластмассовый колпачок, про который я думал, что им для безопасности накрыта какая-нибудь штепсельная розетка, сунул в прорезь узенький ключик, повернул его один раз налево, потом дважды направо, и тут мы удивились еще больше: с одной стороны прямоугольник начал подниматься, бесшумно и медленно.

— Совсем как в кино, — раздался вдруг голос Бюлера.

Мы все были ошарашены происходящим, никто ничего подобного не ожидал.

Крышка поднялась так высоко, что образовала почти прямой угол с поверхностью пола, прямоугольник оказался толщиной с полметра, сделан из металла и покрыт бетоном.

— Господи, — повторил Бюлер, — совсем как в кино.

Вайсман выдернул ключ из прорези, и пластиковый колпачок снова прихлопнул ее. Баушульте указал на темную дыру:

— Это что такое?

Вайсман сперва глубоко вздохнул, потом ответил, причем не без гордости:

— Противоатомное убежище. Я его выстроил еще до того, как был построен склад. Стоило уйму денег. Крышка поднимается гидравлически, просто чудо техники... правда ведь?

— Спускайся, — потребовал Франк и легонько подтолкнул Вайсмана к дыре. По узкой алюминиевой лесенке Вайсман спустился в темную дыру, и через несколько секунд тьма озарилась дневным светом.

На Бюлера напал такой приступ кашля, что мне пришлось его поддержать. Старик скорчился и застонал от боли.

— Садись в кабину, — посоветовал я.

Бюлер послушался, пастор последовал за ним, а мы с Баушульте спустились вниз. Подземное помещение оказалось много шире, чем можно было предполагать, глядя на бетонный прямоугольник. Стены, пол и потолок тайника были обшиты матово поблескивающим металлом. Вдоль одной из стен длиной метров в десять стояли ящики различной длины и ширины. Стояли наши ящики.

— У меня пока не хватило денег, чтобы оборудовать бункер по всем правилам. Денег требуется уйма. Сюда столько всего нужно: консервы длительного хранения из расчета на полгода, запас кислорода из того же расчета, осветительные приборы, кондиционные устройства, кровати, посуда, канализация... но подводки уже все сделаны, свет, вода... все по инструкции.

Помещение освещалось приятным рассеянным светом: впечатление было такое, будто свет пробивается сквозь металлические стены. Я настолько растерялся, что даже забыл спросить, чего ради Вайсман надумал устраивать противоатомный бункер.

— Не хотелось бы мне здесь жить, — сказал Франк с напускной развязностью, но видно было, как он подавлен.

— Придется, так будешь, — ответил Вайсман и с нежностью погладил металлическую обшивку. По его виду можно было угадать, как он гордится тем, что сейчас нам демонстрирует. — В эти ненадежные времена надо сделать жизнь хоть немного надежнее, — пояснил Вайсман, — надо испробовать все возможности, чтобы после не в чем было себя упрекнуть. Когда я оборудую бункер по всем правилам, мы с женой проведем здесь одно-два воскресенья для пробы, на случай чего серьезного, заранее знать нельзя...

Мы переглянулись, словно не веря своим ушам. Баушульте, стоявший передо мной, был потрясен, а Франк покрутил пальцем у виска и замотал головой.

— На случай чего серьезного, — повторил Баушульте. Он хотел сказать это шутливо, но шутка получилась вымученная.

Франк схватил для начала один ящик, положил его на плечо и понес наверх. Мы выстроились цепочкой. Баушульте поднимал ящики с полу, я перехватывал их на середине лестницы, пастор относил к машине, а Франк укладывал в кузове, причем укладывал таким манером, будто выводил угол дома.

Минут через пятнадцать все ящики перекочевали из бункера в кузов, они оказались разного веса: длинные были легче, чем маленькие, квадратные, а когда Баушульте крикнул, что ящики кончились, мы с Франком спустились в бункер.

Посредине бункера с гордым видом стоял Вайсман. Пустое помещение казалось еще больше, чем на первый взгляд, но в нем все-таки было тепло — металлические стены хорошо его согревали.

Франк фамильярно подтолкнул Вайсмана:

— Ну, мы поехали. Открой нам ворота.

Вайсман поднялся из бункера вслед за нами, еще раз испытующе поглядел на меня, но ничего не сказал.

Оказалось, что Бюлер нас не послушался и опять залез в кузов, а пастор, который за все время не проронил ни звука, пристроился возле Бюлера на штабелях ящиков.

Франк и Баушульте сели в кабину, я подбежал к воротам и нажал большую синюю кнопку, как это делал Вайсман. Створки ворот разъехались медленно и бесшумно — они двигались на резиновых колесиках.

Когда Франк не спеша выехал за ворота, я залез в кузов. Лицо у меня взмокло от духоты, гроза нависла как раз над нами. Сверкнула молния.

На дворе стояли в ряд четыре фургончика для перевозки бутылок, покрытые желтым и синим лаком, пожилая женщина мыла крыльцо вайсмановского дома.

Когда Франк свернул на шоссе, я оглянулся и увидел Вайсмана в проеме складских ворот. Одинокий человек в большом проеме.

Он становился все меньше и меньше.

* * *

Мы еще не доехали до Унны, когда я обеими руками забарабанил в заднее окошко кабины. Баушульте оглянулся на мой стук, и я знаками дал понять, чтобы Франк остановился. Непрерывные стоны Бюлера меня встревожили. От самого Верля старик неподвижно лежал на мешке с флагами.

Франк съехал на обочину, выпрыгнул из кабины и вопросительно поглядел на меня.

— В чем дело, Лотар?

Я указал на Бюлера. Из уголков рта у старика бежала слюна.

— Надо бы сперва доставить его домой, — сказал я, озабоченно глядя на старика, который, казалось, не принимал больше никакого участия в том, что происходит вокруг него.

— У нас нет времени заезжать к нему домой, — решительно сказал Баушульте, который выпрыгнул из кабины вслед за Франком, чтобы узнать, почему я просил остановиться, а теперь с тревогой заглядывал через борт кузова... — Понимаешь, Лотар, мои люди давно ждут, мы и без того уже опаздываем...

Пожав плечами, Франк влез обратно в кабину, Баушульте — за ним, и машина тронулась. Я сел возле Бюлера, обхватил его за плечи и вопросительно взглянул на пастора, но тот лишь беспомощно развел руками, как бы желая сказать: «Я тоже ничем не могу помочь». Рубашка Бюлера была мокрая от пота и липла к рукам.

За Аплербеком Франк свернул с четырехрядного шоссе, ведущего на Нусбаумвег, и остановился перед спортплощадкой английского гарнизона, неподалеку от Вамбельского ипподрома.

Франк и Баушульте залезли к нам в кузов, я помог им поднять Бюлера с мешка и переложить его в другой угол.

— Остался бы он лучше дома, — не выдержал Франк.

— Но он не остался, — ответил я. — Вот ты хотел бы остаться? — Меня разбирала злость на Франка.

Привязав оба штандарта к древкам, Франк и Баушульте укрепили их в петлях по левую и правую сторону кабины, а древки со знаменами воткнули в петли на заднем борту кузова, так же слева и справа.

Баушульте остался в кузове.

Одна за другой мимо нас проехало несколько машин, все они резко тормозили, и сидевшие в них люди, поглазев на нас с удивлением, ехали дальше, ни одна не остановилась, никто не спросил, чем это мы занимаемся.

Франк снова сел за руль, и мы медленно покатили, скорость была ниже пятидесяти, хотя на Хельвеге разрешено пятьдесят.

Когда мы взяли курс на центр города, наша украшенная флагами машина тотчас привлекла к себе внимание.

«Господи, — подумал я, глядя на удивленные лица не верящих своим глазам прохожих, — что мы делаем? Это же безумие».

Мы ехали с запрещенными флагами через невыносимо душный город, ехали в его оживленный центр, к дому доктора Вурма.

Мы всецело положились на Баушульте, старый друг которого работал в полицайпрезидиуме, а потому обещал нам свою поддержку и беспрепятственный проезд.

Этот выезд с флагами придумал я, но вот поймут ли его как надо? Примет нас публика всерьез или сочтет безумными? Я был убежден, что поездка через весь город с такими запрещенными знаменами произведет на публику большее впечатление, чем исполненные самых добрых намерений, самого благородного негодования газетные статьи. Я встал на колени, чтобы мне лучше было видеть и сподручнее наблюдать.

Начался центр с оживленным движением.

Франк ехал так медленно, что при желании нас могла перегнать любая машина, но за нами образовался целый хвост. Если же какая-нибудь машина и догоняла нас, то все равно она некоторое время ехала рядом с нами, с той же скоростью. Шофер и его спутник, не веря своим глазам, глядели на наш выезд, некоторые стучали себя пальцем по лбу. Пешеходы останавливались и глазели на нас, дети и подростки сопровождали нас на велосипедах и мопедах.

Открывались окна, ошеломленные люди перевешивались через подоконники, а некоторые пешеходы, завидев нас, просто застывали посреди улицы.

Когда мы въехали на Гамбургерштрассе и Франк притормозил у светофора, со стороны Кайзербруннен донеслись вопли: «Хайль! Хайль!»

Старик на тротуаре погрозил нам кулаком и крикнул:

— Гангстеры!

Какая-то женщина спросила:

— Вы из какого ферейна? У вас листовки есть?..

Чем ближе мы подъезжали к центру, тем больше угроз раздавалось со стороны пешеходов.

Подростки на велосипедах и мопедах образовали вокруг нашей машины своего рода эскорт, они даже заняли трамвайные пути; из окон трамваев выглядывали удивленные и растерянные пассажиры, они толкали друг друга и указывали на нас.

Баушульте стоял, выпрямясь во весь рост, и держался за древко, а пастор сидел, прислонясь к ящикам, словно все происходящее не имело к нему никакого отношения.

Возле церкви святого Рейнольда перед нами возник первый полицейский на мотоцикле; он что-то сказал в свой приемопередатчик, сбросил скорость, поравнялся с Франком, что-то крикнул ему через опущенное стекло, после чего снова занял место перед нами.

Напротив церкви, у светофора, на мостовую с улюлюканьем хлынула молодежь, преградив нам путь; ребята взялись за руки и перекрыли живой цепью проезжую часть. Когда полицейский велел им освободить дорогу, они начали кричать:

— Нацисты, вон отсюда, вон из нашего города! Полиция берет под защиту нацистов! Полиция бьет социалистов!

Внезапно на тяжелых мотоциклах подъехали пятеро полицейских. Они в два счета разогнали молодых людей. Цепь распалась. Некоторые из них хотели было взобраться на нашу машину, но не смогли: мотоциклисты выстроились перед нами клином, и до Линденманштрассе Франк имел свободный проезд.

У себя за спиной я слышал возмущенные крики молодых людей:

— Полиция берет под защиту нацистов! Полиция бьет социалистов!

Слышать эти крики мне было очень больно.

«Хоть бы доехать поскорей, — с тоской думал я. — Так, должно быть, в старые времена чувствовали себя люди, которых прогоняли сквозь строй». Мне было от души жаль тех возмущенных людей, которые глядели нам вслед, словно не верили своим глазам.

Наконец, мы въехали на улицу Нейер Грабен и остановились перед домом доктора Вурма.

Я был в ужасе, но старался ничем не выдать своего состояния.

Перед домом доктора Вурма уже стояли три полицейские машины, большинство окон в соседних домах было распахнуто, так как полицейские, давно уже поджидавшие нас, разожгли любопытство жителей.

Когда люди увидели флаги на нашем грузовике, когда полицейские попрыгали со своих машин и окружили нас, некоторые зааплодировали и закричали «браво».

У них были все основания думать, что полиция специально нас поджидала, чтобы взять под стражу.

Баушульте первым спрыгнул с грузовика и у дверей вурмовского дома поздоровался с немолодым человеком в штатском. Этот человек ростом на две головы выше Баушульте, очевидно, и был его приятель из полицайпрезидиума. Он сказал нам:

— Вы приехали на час позже.

— Но все-таки приехали... У церкви святого Райнольда обстановка создалась крайне напряженная...

Двое полицейских вывели из дома доктора Вурма.

Я с облегчением привалился к плечу Франка.

— Вот видишь, на Баушульте всегда можно положиться... Но проделывать эту операцию еще раз мне бы не хотелось... Еще раз — ни за что, жутковато было. — Я обернулся и поглядел на Бюлера и на пастора.

— Ну, вылезай, старый греховодник, все уже позади! — крикнул я.

Мы с Франком подошли к машине. Я заглянул в кузов. Пастор держал правую руку Бюлера.

— Старик умер, — сказал он.

* * *

Какие чувства испытывают люди, которые знают, что роют могилу для самих себя и через несколько минут должны в нее лечь? Случалось ли им об этом разговаривать?

У них для этого не было времени.

Я сам копал могилу для Бюлера; взмахнув лопатой раза три, я устраивал себе небольшую передышку — мне было очень тяжело копать, а вдобавок все время чудилось, будто я копаю могилу для себя самого.

Бюлер был ровесником нашего века. Он всем сердцем принимал жизнь, а завтра его похоронят.

Пастор сидел на каменном бордюре соседней могилы и глядел, как я работаю. Я снял рубашку, пот бежал у меня по спине и скапливался под брючным ремнем. Всякий раз, бросая через край могильной ямы очередную лопату земли, я видел, что пастор сидит все в той же позе и безучастно глядит на деревья.

— Где милосердие, господин пастор? — спросил я.

— В смерти, — ответил он, ни секунды не помешкав.

Завтра капелла шахтеров в черной форме исполнит песню «Был у меня товарищ». Бюлер не хотел, чтобы его сжигали. А на могилу он хотел простую гранитную плиту с именем, годом рождения и годом смерти.

Пастор встал, подошел к яме и сверху посмотрел на меня. Я задрал голову, тоже посмотрел на него и хотел спросить, почему, с его точки зрения, смерть такое серьезное дело, но вместо этого сказал:

— Май будет холодный в этом году.

Я решил сделать перерыв.

— Пойдемте ко мне, господин пастор. — И я указал на свою будку.

Он дошел со мной до самой будки. Первое, что я увидел, войдя, была жестяная коробка на столе, в которой Бюлер обычно хранил свой табак. Только тут я спохватился, что за всю поездку в Верль и обратно Бюлер не закладывал в рот свою жвачку. Я взял коробку и бросил ее в помойное ведро.

— Подождите, господин пастор, — задержал я его, — я хочу вам еще кое-что сказать. Я хочу вам сказать, что отказываюсь от места. Когда завтра Бюлера засыплют землей, я перестану здесь работать. Такие, как я, снова требуются, не знаю только, надолго ли.

Пастор не выказал ни малейшего удивления, он кивнул, словно заранее знал, что я уйду.

— Я не могу вас удерживать, господин Штайнгрубер, но я убедительно прошу вас выполнить условие договора: вы должны предупредить о своем уходе не позже чем за месяц.

— А на этот месяц я возьму очередной отпуск, — сказал я.

— Вы считаете, это благородно по отношению ко мне? — спросил он.

— Кому как не вам понять меня, господин пастор? Завтра я зарою гроб Бюлера... Какую-нибудь замену мне вы наверняка найдете, сейчас многие ищут работу... и не только всякие подозрительные типы, но и люди, на которых вполне можно положиться.

Мы пошли к двери.

— Знаете, господин Штайнгрубер, те пять часов, что я провел в полицайпрезидиуме, были самые удивительные часы в моей жизни. Пока полиция снимала показания, мне временами казалось, будто я и есть обвиняемый, а вовсе не один из тех, кто помог разворошить это осиное гнездо... Но видит бог, дело того стоило. Главное, чтобы они не остановились теперь на полпути, я имею в виду тех, кто нас допрашивал... Газеты полны сообщений... Надеюсь, они и впредь будут полны ими, чтобы люди не погрузились в спячку и хоть что-то поняли...

— Про эти пять часов, господин пастор, я уже забыл.

Я проводил пастора до главного входа, мимо мертвецкой, где покоился Бюлер, умерший от сердечной недостаточности, как гласило медицинское заключение. Когда мы прощались, я сказал:

— Завтра я доведу могилу до предписанной глубины. Завтра, с самого утра.

Пастор направился к своему дому. Он шел твердым шагом.

Я глядел ему вслед и думал: хорошо бы таких людей, как он, было побольше, — людей, которые делают то, что считают правильным, и при этом не думают о том, как будет реагировать вышестоящая инстанция.

Вдалеке я увидел стрелу крана, поднимавшего какой-то груз. Хорошо, наверно, сидеть в кабине крана, видеть сверху всю землю и вырастающие на ней дома.

* * *

Хелен разложила по всей гостиной газеты: огромные заголовки сообщали о нашем выезде с флагами. Мы вслух цитировали друг другу отдельные выдержки из статей, прежде всего — жирный шрифт либо слова, на которые делался акцент:

Уникальная акция!..

Существует ли в Германии правый экстремизм?..

Что представляет собой находка: мальчишескую шалость или некий симптом?..

Единичный случай или верхушка айсберга?..

Куда смотрит комитет по охране конституции?..

Подрывная деятельность правых...

Как могло случиться, что двое штатских, один полицейский на пенсии, один инвалид и один пастор взяли на себя функции тайной полиции в нашей стране? Напоминаем, кстати, что именно наша газета уже несколько месяцев назад сообщала об оскорблениях, нанесенных гражданам еврейской национальности...

Кто стоит за этой историей с оружием?..

Политические деятели! Откройте глаза! Еще не поздно...

Существует ли на самом деле правая опасность? Акция с флагами, безумная по замыслу, была тем не менее всего лишь шуткой со стороны людей, которые пытаются убедить себя и нас в существовании правой опасности. Нет, наша демократия всегда на страже...

Кладбищенский сторож и каменщик, заручившись поддержкой леворадикального пастора, подняли шумиху...

Существуют ли в нашей стране неофашисты? Действительно ли оружие, обнаруженное сперва на кладбище, потом на складе напитков, свидетельствует о наличии правой опасности?..

Кто позволил этим людям разъезжать по стране с запрещенными флагами?.. Кто их прикрывает, кто в красных магистратах несет ответственность за то, что...

Это дело для уголовной полиции или для политической?

Побольше бы таких храбрецов...

Кто совращает нашу молодежь, кому принадлежит крестьянский хутор в пуще Тевтобургского леса?..

Совращать нашу молодежь? Никогда!..

Суровые меры против правых террористов...

У дверей позвонили, и через несколько секунд в комнату вошла Клаудия. Она кивнула на газеты и сказала:

— Тебе, должно быть, нелегко пришлось. Я читала все, господин Швингхаммер носил мне газеты... Я рада, что дело сдвинулось с мертвой точки... А потом, когда будет суд, вспомнят и про Луиджи... Ведь будет же суд, верно?..

Я много раз перечитывал газеты, и особенно отдельные слова, которые были напечатаны таким крупным и жирным шрифтом, что от них даже в глазах рябило. В некоторых статьях я вообще ничего не мог понять, потому что их авторы сами ничего не поняли; в других дело было представлено так, будто все это была просто шутка, и куда больше описывался наш выезд с флагами, чем обстоятельства, послужившие причиной выезда.

— Не могу я больше сидеть в Хагене, — заговорила Клаудия, и я лишь с трудом мог понять, о чем идет речь. — Дом в Хагене действует мне на нервы. Я сижу там взаперти. Дружелюбие этих людей, их заботливость — все действует мне на нервы, я не могу сделать ни шага, чтоб они не заметили...

— Клаудия, — перебил я дочь, — я отвез тебя к Швингхаммерам, и они не стали расспрашивать, зачем да почему. В наше время одно это кое-чего стоит, когда тебя не спрашивают, зачем и почему.

— Но теперь они спрашивают. — И Клаудия указала на газеты, которые Хелен начала собирать. — Сегодня утром по телефону я узнала от мамы, что вечером в «Липе» Франку придется держать ответ. Я хочу там быть.

— Нет, — ответил я, — оставайся здесь. Если дело дойдет до суда, у тебя будет достаточно возможностей высказаться... даже больше, чем желательно. И ты выскажешься.

У меня душа сейчас не лежала к спорам, и я пошел по тропинке к Баушульте. Баушульте против обыкновения оказался не в теплице. Когда я перелез через ограду, он помахал мне из окна своего зимнего сада. Зимний сад у него не уступал ботаническому.

Он вышел мне навстречу, в руках у него была газета.

— Моим коллегам в ближайшие дни придется здорово попотеть, если они захотят добраться до сути... А мне жаль тех ребят, которые попались на удочку Бальке и Вурма.

— Баушульте, я отказался от места. Бюлер — это мои последние похороны. Я больше видеть не могу кладбище.

Не сговариваясь, мы пошли по тропинке через уже зазеленевшие поля, где столько раз ходили с Франком. На небе как приклеенные зависли жаворонки, голубиная стая осыпала крышу старого, полуразрушенного амбара.

— На сегодня они уже задержали тридцать восемь молодых людей, — сказал Баушульте, и трудно было не услышать глубокую печаль в его голосе. — Теперь должно выясниться, что такое Бальке, Вурм и прочие — сам айсберг или только его верхушка... Боже мой, Лотар, бедные ребята.

— Да, слава богу, Клаудия успела выпрыгнуть, в последнюю минуту.

— Лотар, а теперь признаюсь тебе честно: я тогда далеко не геройски себя чувствовал, я дрожал самым натуральным образом. Не будь у меня приятеля в полиции, они бы нас и заграбастали, а не тех, других... Уж лучше и не думать о том, какая дрожь пробирала моего приятеля в полицайпрезидиуме.

* * *

Небольшой зал на двести мест, примыкающий непосредственно к пивной Паяца, был набит битком. От пивного зала его отделяет широкая раздвижная дверь. Всякие местные союзы, а также церковь используют его под свои собрания. А партии устраивают собрания в самой «Липе», там же играют свадьбы, празднуют конфирмации и прочие — семейные торжества, если квартира не вмещает всех приглашенных.

Когда Хелен, Баушульте и я вошли туда, у нас защипало глаза от густого сигаретного дыма. Обслуживали гостей две пожилые женщины в белых передниках и белых наколках.

Какой-то молодой человек, которого я впервые видел, уступил Хелен место, а мы с Баушульте так и остались стоять у двери. Прошло некоторое время, прежде чем я огляделся, начал узнавать лица, различать голоса.

За председательским столом Франк беседовал с журналистом, который сообщал в своей газете обо всех мероприятиях местного значения, будь то заседание клуба куроводов или союза гандболистов.

В зале царила какая-то напряженная атмосфера, причинявшая мне почти физические муки, сжимавшая горло, сковывавшая руки и ноги.

Франк встал, попрощался с журналистом и взял в руки микрофон, чтобы объявить собрание открытым. Но прежде чем ему удалось добиться тишины, со своего места поднялся какой-то человек и спокойно произнес:

— Товарищи! Председатель нашей группы в срочном порядке созвал нас. Кто читает газеты, поймет, почему он это сделал. Но, учитывая исключительную важность этого чрезвычайного собрания, я предложил бы удалить из зала нечленов нашей партии. Я знаю, это не совсем обычное предложение, но ведь и причина, по которой мы все здесь собрались, тоже не совсем обычная... я бы даже сказал — в высшей степени необычная...

Я хотел тотчас выйти, не дожидаясь, пока меня выставят, но Баушульте удержал меня, шепнув:

— Никуда ты не пойдешь.

И тут я услышал в микрофоне взволнованный голос Франка:

— Как заведено многолетней практикой, я пригласил также и прессу, потому что наша деятельность есть деятельность общественная и для общества. Тогда нам придется удалить и прессу... что было бы — видит бог — еще необычнее.

Тот же товарищ, который выдвинул предложение, взволнованно крикнул с места:

— Насколько я понял, здесь предстоят дебаты по персональному делу, а не рассмотрение деловых вопросов. На персональных делах пресса никогда не присутствовала... Словом, пусть нечлены партии очистят зал.

Пришлось Франку проголосовать это предложение. Я видел, что он вне себя от ярости, но держится отлично. Когда поставили на голосование, только немногие проголосовали против удаления нечленов партии, большинство же, подняв кверху синие членские билеты, проголосовали «за».

Человек двадцать покинули зал заседаний.

В пивном зале я сел у самой двери, чтобы хоть краем уха слышать, что за ней происходит.

Паяц, не дожидаясь заказа, поставил передо мной стакан пива. Он снова водрузил на лицо самую радостную из своих ухмылок, сегодня опять выдался такой вечер, которым он мог быть доволен: где много говорят, там много и пьют. Его заведение процветает.

Только сейчас я пожалел, что больше не состою в партии: слушая за дверью, я не имел никакой возможности повлиять на ход событий. Я беспомощно сидел перед своим пивом. Ах, как пригодился бы мне сейчас партийный билет!

От места у двери проку было мало, до меня долетали только отдельные звуки, не слова, и, даже когда кельнерши открывали дверь и я слышал целые слова, мне не удавалось связать их воедино.

Надо бы, ах, как надо иметь партийный билет, никогда Баушульте с Хелен не окажут на ход дебатов такого влияния, чтобы завоевать для Франка большинство.

Осман, заметивший мое беспокойство, подошел к моему столику и тихо сказал:

— Пошли. Тихонько пошли.

И я последовал за Османом через зал.

Во дворе он меня завел в какую-то пристройку, доверху набитую садовым инвентарем и старой мебелью, отодвинул от стены два стула, и моему взгляду открылось небольшое, вроде бойницы, оконце. Указав на него, он произнес:

— Ты не можешь много видеть, но можешь слышать все. Прошлый год работал у Паяца — делал ремонт, поэтому знаю.

Много лет назад, когда пивная Паяца была небольшим крестьянским хутором, эта пристройка служила курятником. Оконце было узкое, через него, должно быть, влетали и вылетали куры до того, как Паяц перестроил сарай в зал заседаний, потому что у стены до сих пор стояла лесенка-насест. Стекло в оконце было замазано синей краской.

Чуть приоткрыв оконце, я смог заглядывать в зал и все прекрасно слышать. Франк как раз зачитывал ту бумагу, которую подписал по его настоянию Бальке.

Я видел примерно треть зала. Некоторые лица были так близко, что я мог по ним догадаться, какое действие производят на них слова Франка.

Я оглянулся. Осман исчез.

После выступления Франка не поднялась, как я того ожидал, буря, напротив, в зале стояла тишина, пугающая тишина. Непонятная.

Через оконце я мог видеть Баушульте. С виду он казался вполне спокойным, но я понимал, как он огорчен. Должно же что-то произойти, думал я с не меньшим огорчением, но тут Франк снова заговорил:

— Дорогие товарищи, вот, собственно, и все, что я хотел вам сообщить... Я созвал это собрание, чтобы принять на нем резолюцию, которую мы отправим в наш городской совет, чтобы приостановить снос Северного поселка... Вы только что слышали, с помощью каких грязных уловок дают ход действиям, которые потом называются благоустройством... Мы слышали, почему некоторые из депутатов так рьяно выступают за снос и возведение новых домов... То, что после сноса должно быть выстроено на освободившейся территории, не только не дает жителям никаких преимуществ, но, напротив, приведет к трехкратному повышению квартирной платы... Мы слышали, с каким презрением относятся к нашим гражданам те люди, которые кричат на всех перекрестках, будто они пекутся исключительно о благе тех же граждан... И если мы, дорогие товарищи, не хотим утратить доверие своих избирателей, мы должны беспощадно вскрывать случаи постыдных сговоров за спиной у наших граждан... Проект Северного поселка убедительно показывает нам, как некоторые депутаты используют свой депутатский мандат в целях личного обогащения. Дорогие товарищи, время не ждет! Мы должны поднять на борьбу другие низовые организации, не заботясь о том, как обыграет это наш политический противник...

И вот тут-то поднялся шум.

Я восхищался Франком. Его уверенностью, его убедительной речью. Я гордился им, да, я гордился своим другом.

— А как насчет нацистских флагов? — выкрикнул кто-то. — Об этом ты не сказал нам ни словечка. Уж верно, у тебя есть причины замалчивать эту историю.

— Газеты только о том и пишут, — выкрикнул кто-то другой.

И тут все начали перекрикивать друг друга, а Франк из обвинителя превратился в обвиняемого. Я же торчал в бывшем курятнике и готов был с досады рвать на себе волосы, потому что без партбилета в кармане ничем не мог помочь Франку. Господи, до чего же глупы, до чего косны эти людишки!

— Чего ты вообще хочешь?! — горячился один. — И хватает же у человека наглости уговаривать нас, чтоб мы выступили против своих же товарищей в городском совете.

— Да еще разъезжать по городу с нацистскими флагами, — подхватил другой. — Это просто неслыханно, это...

Мне впору было пролезть через оконце, но через него не пролезла бы даже моя голова. Я приказывал себе: кричи, Лотар, кричи, что есть мочи!

Черт подери! Именно сейчас, когда надо было поддержать Франка, я беспомощно сидел в курятнике и мог только слушать, как несколько горлопанов и политических тупиц, которые ничего не поняли и никогда ничего не поймут, своими криками зажимают ему рот.

Наконец я снова услышал голос Франка и снова восхитился его спокойствием.

— Товарищи, я не могу сказать больше того, что полиция сочла нужным сообщить прессе и что потом было во всех газетах... Товарищи, прошу вас хоть на минуту задуматься: мы говорим сейчас не о нацистских флагах, а о сносе Северного поселка, полноценного жилого массива, который будет принесен в жертву интересам наживы, причем сами жертвы и оплатят этот снос...

Снова шум, выкрики.

А когда спокойствие было восстановлено, опять выступил с настойчивым призывом тот человек, который потребовал перед началом собрания удалить из зала посторонних и которого я до сих пор ни разу не видел на собраниях.

— Товарищи, товарищи, — увещевал он, — до чего мы докатимся, если примемся таким вот манером вытаскивать на люди свое грязное белье. Коль скоро мы займемся стиркой, нам не понадобятся зрители, как не понадобятся и те, кто производит стиральный порошок. Наш председатель не должен был разъезжать по городу с нацистскими флагами, он должен был сперва поставить в известность нас, своих товарищей по партии, чтобы мы и в узком кругу, и в различных партийных инстанциях предварительно все обсудили... Это больше чем злоупотребление нашим доверием, ибо до чего мы докатимся, если впредь каждый из нас будет затевать постирушку на свой страх и риск? Тогда нам и партия больше не нужна... Председатель, который публично разъезжает с нацистскими флагами, нам не годится. Такому председателю следует уйти с поста.

Во время всей этой речи Франк стоял перед микрофоном с ничего не выражающим лицом, он даже не попытался перебить оратора. Кто-то отодвинул Франка в сторону и не менее настойчиво заговорил в микрофон:

— Товарищи, а я хочу заступиться за нашего председателя. Ведь сейчас речь не о том, что нам известно из газет, а о том, что зачитал нам Франк и еще о резолюции. Речь не о нацистских флагах, речь о Северном поселке и о продажности депутатов от нашей партии... Согласен, этот выезд с флагами произвел странное впечатление, но иногда такие поступки просто необходимы для вскрытия того, что влиятельные круги предпочли бы утаить. И за это мы должны быть благодарны своему председателю. Я предлагаю теперь поставить на голосование предложенную Франком резолюцию, ведь, как все это ни грустно, только так мы сохраним доверие наших избирателей.

Лишь отдельные голоса поддержали его выступление.

А потом приступили к голосованию, и Франк не получил большинства. Когда объявили результаты, Франк потер глаза, словно просыпаясь от сна, спокойно оглядел зал и твердым шагом направился к двери.

Бедный Франк, подумалось мне. И вдруг я услышал у себя за спиной голос Паяца:

— Вылезай, Лотар, все кончилось... Эти люди никогда ничему не научатся, потому что до сих пор не умеют отличать говядину от конины.

Я вышел вслед за Паяцем.

В пивном зале у стойки я увидел Баушульте и Хелен. Хелен чуть не плакала, да и Баушульте я никогда не видел таким подавленным.

— Помяни мое слово, Лотар, — сказал он, — эти горлопаны подкуплены... Уж ты поверь мне, недаром я был двуногой ищейкой.

— Подкуплены? — удивился я. — Кем же?

— Кем? Ясней ясного. Нашими же собственными людьми. Для меня это как дважды два... Франк не должен был провести на этом собрании свою резолюцию, потому что его резолюция обрушила бы лавину, понимаешь, Лотар, а лавина погребла бы под собой некоторых товарищей, которые уже много лет как приросли к своим креслам.

— Я не могу в это поверить, Баушульте, не могу и не хочу... Как же нам тогда победить на выборах, с какими лицами мы покажемся избирателям, что они скажут. Да не одни же дураки живут на свете, черт подери!

— Зато легковерные, которые предпочитают думать, будто все это ложь, иначе им не во что будет верить.

У выхода стоял Паяц, левой рукой он, словно щит, держал на уровне груди поднос, а правую по очереди подал нам всем.

Такого еще здесь не видывали.

Инвалиды, которые без всякого выражения на лице стояли у могилы во время похорон, не приняли приглашения вдовы Бюлера прийти на поминки.

После того как капелла шахтеров в парадной форме исполнила песни «Счастливого подъема, выходит штейгер к нам» и «Был у меня товарищ», толпа у могилы тотчас распалась, инвалиды ушли. Они шли к главному входу сплоченной группой, шли, наклонясь вперед, словно одолевали встречный ветер. Несмотря на довольно теплую погоду, они были в зеленых грубошерстных пальто, которые резко отличались от строгой черной одежды всех остальных.

Надгробное слово пастор завершил словами: «И если что-то придавало нашей жизни цену, то это был труд и это было терпение».

Я начал засыпать могилу, а Франк и Баушульте стояли рядом и глядели, как падает земля на крышку гроба. Только когда могила была засыпана, Франк сказал:

— Сегодня утром я заявил, что отказываюсь от поста председателя и одновременно выхожу из партии, синий флаг на своем доме я опустил... как не бывало, все, точка.

Я оперся на лопату; ни Баушульте, ни Франк мне не помогали, а вот Бюлер, тот всегда помогал мне засыпать мертвых землей. Слова Франка словно доносились откуда-то издалека, и я подумал: «Надо же, Франк вышел из партии как раз в то время, когда я всерьез прикидывал, а не подать ли мне заявление, чтобы меня восстановили».

Пот тек по моему лицу, щипал тело под брючным ремнем. Птицы на деревьях не подавали голоса.

— Сегодня мой последний день на кладбище, — сказал я. — Теперь я появлюсь на нем только после того, как меня вынесут из моего дома ногами вперед... Вот увидите, я буду снова строить дома, на каменщиков теперь опять спрос.

— Разумно ли ты поступаешь? — засомневался Баушульте. — В наши дни нельзя безнаказанно бросать такое надежное место.

— Надежное? Будет тебе, Баушульте. Надежность бывает, только когда выйдешь на пенсию, уж кому это знать, как не тебе... Вывод печальный, но все-таки вывод.

Вернулся пастор, в облачении он выглядел много старше, и бакенбарды он подстриг, отчего лицо казалось более строгим. Он держал под мышкой Библию и молитвенник. Заняв место между Франком и Баушульте, он не проронил ни звука, и все трое молча смотрели, как я насыпал могильный холмик и водрузил на него деревянную подставку для венков. Я собрал венки, которые до поры до времени разложил по соседним могилам, чтобы они не мешали мне работать. Венков было немного, и на высокой подставке они имели довольно жалкий вид. У Бюлера не так уж много и друзей осталось, большинство умерло раньше, а те несколько, что еще доживали свой век, не покупали венков, считая это бессмысленной тратой денег.

— Значит, вы остаетесь при своем решении? — спросил пастор.

— Остаюсь, господин пастор. Я ухожу, и вы знаете почему.

— Я нашел вам замену на первое время, одного безработного испанца, до тех пор пока мы не подберем такого же добросовестного человека, каким были вы.

— Спасибо на добром слове. То, что мне еще причитается, можно перевести на мое имя, вот только документы я хотел бы получить уже завтра, когда отправлюсь на поиски работы.

Мы стояли вчетвером перед могилой и разглядывали венки. Надписи на лентах нельзя было прочесть, потому что ветер раскачивал ленты из стороны в сторону.

— Надо хотя бы ненадолго заглянуть на поминки, — сказал Баушульте, — это наш долг перед Бюлером. И перед его женой.

— Я переоденусь в своей будке. Подождите меня у ворот, — сказал я, и вдруг мне стало грустно оттого, что я навек расстаюсь с кладбищем.

Пастор медленно шел впереди, и это определяло темп наших шагов; впрочем, мы и без того не слишком торопились, мы могли вообще подождать, пока не появится кто-нибудь, кто объяснит, чего мы ждем.

Вдруг пастор остановился и сказал мне тоном почти торжественным:

— Когда начнется процесс против доктора Вурма и всех остальных, я, конечно же, ни от чего не отступлю и готов нести полную ответственность за все, что совершалось с моего молчаливого одобрения либо даже при моем участии... Не думайте, что я вас подведу. Мне все это будет нелегко, мои прихожане взбеленятся, возможно, потребуют моей отставки, но я рад, что был при этом, что мог что-то сделать... Не знаю, как мне все это выразить теперь, когда вы покидаете кладбище, именно теперь, когда я к вам так привык...

Баушульте надел цилиндр и, хотя пастор вовсе не к нему обращался, ответил:

— У вас и без того будет немало неприятностей с вашим церковным начальством. Желаю вам от всей души, чтобы там сыскалсея хоть один человек, который будет на вашей стороне.

— Да, да, конечно, — улыбнулся пастор, — неприятности у меня уже есть. — Он сказал это таким тоном, словно только что получил радостное известие.

Потом он подал мне руку:

— Большое спасибо, господин Штайнгрубер, мне было приятно, когда вы здесь работали, и я многому от вас научился...

— Я от вас тоже, — сказал я, и мне стало как-то неловко, когда он сказал, что чему-то у меня научился.

— А ваши документы я перешлю с курьером, чтобы вам зря не тратить время. У вас теперь другие заботы... Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать... — И пастор зашагал к воротам четким и упругим шагом, и талар бил его по ногам.

Завидев нас, Паяц сказал:

— Вы опоздали, все уже разошлись. Она всего-то и заказала два блюда с бутербродами — бутерброды расхватали вмиг, сами понимаете.

Мы втроем подошли к стойке и заказали по пиву. Я обвел глазами зал, но Османа не увидел, а мне хотелось его спросить, как он распорядился со своим выигрышем по лотерее, истратил ли деньги по мелочам или купил себе дом в Анатолии. Кто их поймет, этих турков.

— Зря ты выходишь из партии, — сказал я Франку и оперся локтями о стойку, — у кого еще есть характер, те в этой стране ниоткуда добровольно не уходят, а ждут, чтобы их выгнали.

— Так меня и выгнали бы, ведь моя партия никогда мне этого не простит, — ответил Франк, и вздохнул, но совсем не с грустью, а, скорее, с облегчением... — Понимаешь, Лотар, я задел их самое чувствительное место — деньги.

* * *

Бригада каменщиков, в которую я поступил, была коллективом, хорошо сработавшимся за много лет, предельный возраст ребят — тридцать с хвостиком, стало быть, я оказался всех старше, и в первое же утро, когда десятник привел меня к ним, все пятеро украдкой на меня поглядывали, смогу ли я выдержать их темп.

Они втайне наблюдали за мной, но ни один из них не устроил мне никакой каверзы, чтобы потом можно было меня высмеять, как принято высмеивать новичков и тем утверждать собственное превосходство.

Десятник представил меня следующим образом:

— Это новенький, о котором я вам говорил. Правда, глянец с него малость пооблез, но сердцевина еще крепкая.

Они глядели, как я вывожу кладку и к каким прибегаю хитростям, но очень скоро я догадался, что они нарочно работают быстрей обычного, чтобы меня оконфузить, чтобы я выбился из сил.

В обеденный перерыв они уже дружески мне кивали. Они были мной довольны, и я радовался, что до перерыва ни один из них не обозвал меня дедушкой.

После конца работы бригадир похлопал меня по плечу и сказал:

— Ты свой парень, мы не промахнулись, когда взяли тебя к себе, мы еще с тобой отстроим не один город... либо разрушим.

Вопрос был исчерпан, и я с облегчением вздохнул.

Мне было приятно услышать похвалу из его уст, я опасался не выдержать нарочно заданный ими темп — ведь, как правило, сдельные нормы рассчитаны так, что времени для отдыха почти не остается.

Господи, думал я, каких-нибудь два года я не работал на строительстве, а до чего вырос темп работы. Теперь совсем не оставалось времени, чтобы покалякать с соседом. Мы только и успевали, что перекинуться парой слов по делу. Но моих новых коллег это, казалось, ничуть не волновало, они это воспринимали как должное.

Наша стройплощадка была частью большого комплекса на южной окраине города, повыше Рура. По проекту мы должны были возвести тридцать одно- и многоквартирных домов, в том числе несколько шестиэтажных блоков. Поскольку для подрядных фирм были установлены очень жесткие сроки, это неизбежно отражалось и на сдельных нормах, от теперешнего темпа я просто изнемогал, каждый кирпич тянул, казалось, на сто килограммов, каждая кельма раствора весила, как полная ванна с водой...

И однако, я быстро и без особых усилий приспособился, словно никогда в жизни не был кладбищенским сторожем, который сам определяет и темп своей работы, и длительность отдыха. Только к вечеру я начал чувствовать, как болит спина, руки стали шершавые, будто наждачная бумага, я не мог держаться прямо, а ходил сгорбившись и бессильно свесив руки, словно обезьяна в зоопарке.

После конца рабочего дня я несколько минут постоял на лесах, глядя вниз, на долину Рура, на ближние горы Зауэрланда. Красивый вид, мирный, пусть даже внизу по шоссе, словно игрушечные, катятся машины, пусть даже высокие трубы изрыгают густой дым.

Разумно ли я поступил, отказавшись от спокойной работы на кладбище и сделавшись членом бригады, где я вечно буду опасаться, как бы мне не отстать от молодых.

Первый день кончился благополучно, а ведь первый день всегда самый трудный и всегда решающий.

Хелен вовсе не пришла в восторг от моего решения, но и возражать не стала, только если раньше она говорила: «В твоем возрасте еще можно сооружать небоскребы», то теперь высказывалась так: «После лета настанет зима. Тогда ты снова окажешься не у дел и еще пожалеешь о своем месте на кладбище. А когда снова настанет весна, мужчин твоего возраста поставят в хвост очереди, которая ждет работы. Впрочем, поступай, как считаешь нужным, мне приятней, когда ты находишься среди живых людей, хотя тебе и среди покойников было совсем не так плохо».

Я не решился ей сказать, что смерть Бюлера что-то во мне надломила, для чего я не подберу подходящего названия, я стеснялся говорить с ней о своих чувствах; она и поняла бы меня и в то же время не поняла. После смерти Бюлера по ночам меня снова стали мучить кошмары; однажды я проснулся весь в поту, мне приснились вскрытые склепы, из которых вылезали голые люди, которые смазывались маслом для загара и поглядывали на стоящее прямо над головой солнце.

А вот запах цемента и извести, камня и раствора доставлял мне наслаждение; в первые часы, проведенные на лесах, у меня было такое чувство, будто я вернулся из дальнего путешествия, и Хелен в честь моего возвращения приготовила на обед мое любимое блюдо.

— Спускайся, Лотар! Чего ты там размечтался? — позвал снизу бригадир.

Я стоял на лесах, я глядел на зеленую долину, я видел, как солнце на западе плоским блином приклеилось к небу, мне хотелось в одиночестве насладиться мыслью, что я снова строю дома для живых людей под небом, а не рою могилы для покойников, что я снова работаю для живых, у которых есть будущее, которые бегут либо за своими мечтами, либо прочь от них.

Я снова стал самим собой и радовался так, будто получил редкостный подарок, я словно десять лет сбросил с плеч, потому что мог не только работать на равных с ребятами, которые десятью годами моложе меня, а еще и потому, что эти самые ребята с уважением глядели, как работаю я.

Но тут я вздрогнул, услышав голос, который никогда в своей жизни не смогу забыть. Кто-то надсаживался:

— Вы чего это шабашите в такую рань?! Я же вам ясно сказал: до темноты! Я же вам ясно сказал: пока не окосеете! А ну шевелись, time is money! Залазь снова на леса!

Под звуки этого голоса я как оглушенный спустился с лесов и двинулся к вагончику, и, чем ближе я подходил, тем пронзительней этот голос бил о мои барабанные перепонки.

У крана плескались мои товарищи по бригаде, смывали с рук и тела пот, пыль и раствор. Они делали это спокойно, будто не слышали, как рядом кто-то разорялся.

Я спросил бригадира:

— Кто это там орет как сумасшедший?

— Не принимай его всерьез, это коммерческий подрядчик. Он всегда так разоряется в конце работы... Не думай о нем, но держи с ним ухо востро.

Я пустил на руки холодную струю, а сам оглянулся на дома, где еще работали кровельщики. Возле них стоял человек в застиранных джинсах и пестро вышитой кепчонке; он достал из старого, дребезжащего «фольксвагена» рулон чертежей и ткнул им в нос рабочему. Тот бросил на чертеж беглый взгляд, повернулся и пошел прочь. Человек застиранных джинсах был Бойерляйн.

Увидев его на таком близком расстоянии, я подумал: у нас в стране есть люди, которые похожи на рыб либо на кошек — одни умеют проскользнуть через ячейки любой сети, другие всегда удачно падают..Хорошо бы узнать, кто сплел сеть и кто подстелил им пуховики.

При содействии Баушульте мне удалось получить место на этой стройке. А почему именно на этой?

Из ларька неподалеку ученик привез на тачке два ящика пива, которое я по заведенному обычаю должен был поставить своей бригаде как новичок. Когда все шестеро уселись в кружок на чурбаки перед вагончиком с инструментом и приготовились пить, на середину круга вдруг выступил озабоченный, беспокойный Бойерляйн.

Я сразу догадался по его виду, что сейчас снова начнется крик, но остальные повернулись к нему с поднятыми бутылками, а бригадир потребовал, чтобы он тоже выпил.

— Скажи-ка, откуда я тебя знаю? — спросил он. — Я мог тебя где-нибудь видеть?

— Конечно, мог, — отозвался бригадир. — Портреты Лотара были в газетах, во всех газетах, будто он кинозвезда. Он был запечатлен возле флага со свастикой. Да-да, шеф, не смотри на меня так недоверчиво, это он самый, собственной персоной, видишь, какие знаменитости трудятся в нашей бригаде, поверить нельзя... и тем не менее это правда. Чистая правда.

— Из газеты, значит, — протянул с сомнением Бойерляйн. Потом он подсел к нам и взял бутылку, не спрашивая, кто угощает. А сделав первый глоток, повторил: — Из газеты? Верно, верно... Но все-таки я знаю тебя не из газеты... откуда-то еще... Впрочем, пустяки, не так уж это и важно. — Допив свою бутылку, Бойерляйн спросил: — Кто угощает-то? Он, что ли? — Бойерляйн ткнул пустой бутылкой в мою сторону. — Наша кинозвезда? — Он рассмеялся.

— Она самая, — подтвердил бригадир.

Все засмеялись, а Бойерляйн громче всех.

Потом он встал и безапелляционно заговорил:

— Так вот, друзья, с этого дня нам каждый день придется работать на час больше: если комплекс не будет завершен к началу октября, с нас сдерут здоровенную неустойку. И без возражений. Все лето придется работать по двенадцать часов, это не так уж и трудно, как же раньше люди работали по четырнадцать, да вдобавок еще плодили кучу детей? И без возражений. А зимой можно опять работать спустя рукава да валяться в обнимку с женой, с завтрашнего дня — по двенадцать часов. Деньжищ-то сколько огребете! И без возражений! — Он ушел, на полдороге обернулся и еще раз посмотрел на меня с подозрением. Его «фольксваген» так ревел на ходу, словно над нами кружился вертолет, передние крылья грохотали и лязгали.

Я помолчал, ожидая, что скажут другие насчет требований Бойерляйна, но они только задумчиво потягивали пиво. Когда бригадир поднялся и сунул в ящик пустые бутылки, все выжидательно уставились на него. Он же только и сказал:

— Ну как, все слышали? Лето будет длинное... И без возражений, господа хорошие!

Не иначе они сошли с ума, подумалось мне.

— Вы что, и в самом деле собираетесь работать по двенадцать часов? — недоверчиво спросил я. — Это же безумие, вы же костьми ляжете. А жить-то когда?

— А что нынче не безумие? — хмыкнул бригадир. — Лотар, дружище, да я год проходил без работы, я рад, что пальцы у меня опять перемазаны раствором... или ты боишься, что такая работа и такие темпы тебе уже не по силам?.. В твоем возрасте это неудивительно. Но тогда скажи сразу... Ты нам всем по душе, но, если ты думаешь, что не справишься, мы найдем себе другого.

— Да нет, просто я вспомнил про налоги. После всех вычетов от сверхурочных денег не много останется.

— Вот уж о чем не тревожься. Бойерляйн, он, знаешь, что за проныра каков ни есть, а сумеет повернуть дело так, чтоб мы получили свои денежки и чтоб финансовое ведомство не придралось... Один раз он чуть было не угодил за решетку, но и то выкрутился, — сказал бригадир, и в голосе его зазвучало искреннее уважение.

По дороге домой я понял, что о многом передумал за последние два года, а вот о Бойерляйне как-то позабыл.

В гостиной у нас сидела Габи, напротив нее Хелен, и обе с тревогой поглядели на меня, когда я, насвистывая, открыл дверь.

— Франк сидит дома и ревет, — сказала Габи плаксивым голосом, — они его выставили, потому что он пять дней не выходил на работу. Какая подлость: у него ведь дел было невпроворот.

Во взгляде Хелен тоже была мольба о помощи.

— Знаешь, Лотар, он зарыл свой флаг в саду. Франк говорит, мы завтра переедем обратно на Мариенкефервег... Лотар, иди к нему, ты ему нужен, он сидит дома и плачет... мы завтра переедем... Господи, когда же это кончится! Если бы Эберхард знал, — причитала Габи.

— Ступай домой, Габи, — сказала Хелен, — а Франку передай; что Лотар придет, обязательно придет, ему только надо принять душ и поесть, а потом он придет... Ступай, Габи.

— А что ж теперь с нами будет, теперь, когда мы переберемся на Мариенкефервег?..

— Габи, вы же не можете прямо завтра переехать, вы же не можете переехать в эту помойку, которую оставили после себя ваши съемщики.

— Ах, Хелен, мне уже доводилось жить на всяких помойках, — отвечала Габи, — я своими руками отремонтирую дом, я умею сама белить и клеить обои и вообще делать все, что полагается. Я все умею. Но Франку надо немедленно уехать из Северного, я за него просто боюсь, после всего, что было... К чему же нам тогда собственный дом... Правда, там теперь обои от стен отстают, но дом-то все равно наш, а в другом он зарыл флаг.

Габи грузно встала с места и ушла, не попрощавшись.

— У тебя усталый вид, — сказала Хелен.

— Правда? И все же я счастлив, что развязался с кладбищем.

— Ты мне не все сказал, Лотар, есть еще что-то.

— Ах да, — сказал я и тяжело плюхнулся в кресло. — На лето можешь поставить на мне крест. Я буду приходить домой только спать: мы будем работать, по двенадцать часов, а понадобится, то и в субботу тоже, чтобы фирме не платить неустойку...

— Лотар! — в ужасе вскрикнула Хелен.

— Знаешь, зря я не сказал Габи, чтобы Франк пришел к нам, им наверняка нужны еще люди, но тогда мне пришлось бы ему сказать, что там ошивается один тип в застиранных джинсах и вышитой кепчонке и что разъезжает этот тип на допотопном «фольксвагене» — просто удивительно, как эта развалюха до сих пор бегает.

— Лотар, — тревожно спросила Хелен, — Лотар, ты себя хорошо чувствуешь?

— Да, Хелен, хорошо.

— Тогда пошли в кухню. Картошка пересохнет, если ее слишком долго держать на плите.

Клаудия ушла окончательно. Она болыше не заглянула домой, только прислала из Хагена письмо:

«Мои дорогие! Я уезжаю в Берлин, уезжаю потому, что до сих пор боюсь. А еще потому, что не могу же я вечно жить в Хагене; я знаю, что всегда могу вернуться к вам, но пока мне этого не хочется. Я лучше поеду в Берлин, а когда успокоюсь, напишу вам письмо. Я побывала у одного дортмундского адвоката, господин Швингхаммер любезно отвез меня к нему и присутствовал при том, как я рассказала под протокол всю свою историю. Другими словами, то самое, дорогой отец, что я уже рассказывала тебе на плотине. Я еду в Берлин, чтобы избавиться от страха. На первых порах мне будет помогать Рупперт. Я больше не могу жить у них, а у вас еще не могу. Обнимаю вас.

Клаудия»

Кухонные часы громко тикали, холодильник громко гудел, а мы с Хелен сидели друг против друга, наши лица ничего не выражали, а когда я через стол придвинул письмо к Хелен, у нее вдруг хлынули слезы.

На дворе уже была ночь, но мы не зажигали света; руки у Хелен были холодные и влажные, я их сжимал, я их растирал своими руками.

Хелен встала и села ко мне на колени, и мы долго так сидели, обнявшись, и не разжали объятий, когда телефон в передней громко разорвал тишину. Хелен хотела подойти к аппарату, но я ее удерживал до тех пор, пока раздражающий звук не смолк сам по себе.

Дни проходили незаметно.

Я чего-то ждал, но не знал, чего именно. Со своих лесов я поглядывал на долину Рура, а порой принимался размахивать кельмой, потому что мало-помалу привык вести разговоры с самим собой. Товарищи тогда кричали: «Эй, Лотар, опять ты берешь воздух вместо раствора».

Дома в саду я искал себе работу, хотя работы было навалом.

Мы с Хелен почти не разговаривали в эти дни, только о самом необходимом, без слов пожимали друг другу руки, либо один утешающе трепал другого по плечу, а то еще сидели на кушетке, спина к спине, Хелен листала какую-нибудь книгу, а я глядел в стенку и на картину, которую Клаудия нарисовала в последнем классе и подарила Хелен ко дню рождения: картина изображала наполовину облетевшее дерево, ветви которого были унизаны множеством лиловых птичек. Работа на стройке совсем не оставляла свободного времени, чтобы навещать Франка. Франк успел за это время переехать в свой дом на Мариенкефервег и устроиться шофером в экспедиционной фирме, но не в той, где он работал прежде.

Когда ранним утром я ехал на работу, то всякий раз видел, как Габи протирает окна и приветственно машет мне тряпкой. Баушульте выстроил у себя в саду еще одну теплицу, но не спросил ни у меня, ни у Франка, не возьмемся ли мы забетонировать котлован и фундамент, да у меня, кстати, и времени бы не нашлось, слишком усталый я возвращался с работы.

Хелен вдруг набралась решимости и приготовила для меня комнату Клаудии.

— Пусть у тебя будет свой угол. Я знаю, ты всегда мечтал иметь отдельную комнату. У меня есть кабинет в библиотеке, дома мне отдельная комната ни к чему.

И я обосновался у Клаудии. Я все реже спускался в подвал к верстаку: я дожидался зимы с длинными вечерами, когда опять можно будет выкроить время и что-нибудь мастерить.

Месяца через полтора после того, как мы получили от Клаудии прощальное письмо, к нам зашел пастор, он был какой-то смущенный, и даже руки его выдавали беспокойство.

— Я тут навещал одних по соседству, — сказал он извиняющимся голосом, объясняя свое неожиданное вторжение.

На террасе он сел на стул, крытый белой масляной краской, и погрузился в молчание; он молчал и поглядывал на соседний сад, хотя ничего интересного там не было. Я же не хотел заговаривать первый.

Наконец пастор сказал:

— Вам это тоже надо посмотреть. Все произойдет в понедельник. Очень стоит увидеть своими глазами.

При этом он мог и не объяснять мне, что речь идет о Северном поселке.

— А стоит ли смотреть, как что-то разрушают? — спросил я. — Как сравнивают с землей поселок, где родилось и выросло несколько поколений?

— Думаю, что стоит, господин Штайнгрубер. В данном конкретном случае. Стоит посмотреть не ради того, что разоряют вообще, а ради того, как разоряют.

— Но мне тогда придется прогулять работу, — упорствовал я.

А ведь странно, подумал я, мне как-то стало наплевать на поселок с тех пор, как Франк больше там не живет, я даже удивился, что пастор вообще его поминает, хотя оттуда, кроме десятка турецких семейств, все давно выбрались.

Недели две назад я проехал через поселок, чтобы сократить путь, я проехал по той улице, где раньше жил Франк. Дома стали как заброшенные пещеры, сады одичали, словно джунгли, а все, что не было прибито либо привинчено, растаскали жители соседних поселков. То есть просто-напросто пришли и унесли все, что им могло пригодиться. А десять турецких семейств жили там, словно отверженные, среди распадающегося мира. Унылая картина —картина, которая и много часов спустя тревожила мои мысли, словно воплощение конца света.

— Вам не понадобится прогуливать, — сказал пастор. — То, что я рекомендую вам посмотреть, произойдет перед рассветом. Да, да, перед рассветом.

— Похоже на войну. — Я еще пытался шутить.

— Это и есть война, — серьезно ответил пастор. Он встал и приветливо кивнул Хелен, которая вышла на террасу и стояла в выжидательной позе.

— Итак, приглашаю вас пожаловать в Северный поселок, на южную опушку Амазонии, в понедельник к четырем утра.

Я хотел спросить у него, доволен ли он своим новым сторожем, но вопрос показался мне не совсем уместным. Хелен слышала весь наш разговор, мне ничего не понадобилось повторять, она попросила меня сходить к Франку и передать ему слова пастора.

Но Франк уже был в курсе, потому что пастор побывал у него перед тем, как зайти ко мне, а у Баушульте перед тем, как зайти к Франку.

— Никуда я не пойду, — сказал Франк, — и нечего пастору напускать таинственность... Я теперь хожу только к Паяцу. Люди не стоят того, чтобы для них стараться... Ослы, и больше ничего, сами роют себе могилу... Я сыт по горло, с меня хватит... Кто я такой, в конце концов... Одно утешение — вот выйду через несколько лет на пенсию и получу свободу, о которой всегда мечтал, тогда никто больше не посмеет мной командовать, буду жить, как Баушульте, цветочки разводить, только на крыше... — Франк говорил все это без горечи, но именно его спокойствие больше всего задевало. Он поглядел на меня, спросил: — Хочешь еще что-нибудь сказать? Нет? Ну и ладно.

Баушульте стоял перед своей новой теплицей, поглаживая собаку, а завидев меня, выкрикнул:

— Не знаю, о чем говорил пастор тебе, но я знаю не больше, так что можешь ни о чем не спрашивать.

Он вдумчиво набил трубку, словно ему оплачивали это занятие повременно, но раскуривать не стал, а просто начал сосать холодную трубку. Собака прыгала на него и подвывала.

А потом мы все-таки уговорились в понедельник с первым криком петуха прибыть на южную опушку Амазонии, даже Франка уломали. Франк поддался нехотя, ворчливо, но не исключено, что и его тоже разобрало любопытство, какие-такие чудеса собирается нам продемонстрировать пастор.

Ровно в четыре утра мы четверо — то есть пастор, Франк, Баушульте и я — стояли на южной опушке жиденького лесочка, который местные жители прозвали Амазонией, хотя никто не мог бы сказать, откуда взялось это название, возможно, его выдумали, потому что нигде поблизости вообще не было лесов. Было довольно прохладно, с востока робко поднималось на небо тусклое утро, вокруг нас стояла тишина, только дрозд громко запел, радуясь наступлению нового дня.

— День будет жаркий, — сказал пастор и жестами велел нам сойти с дороги. — Здесь мы только будем мешать, — пояснил он, хотя вокруг, насколько хватал глаз, не видно было ни души.

Мы подошли к кустам и сгрудились поплотней, словно хотели обогреть друг друга. Мне это показалось каким-то ребячеством — четыре взрослых мужика приперлись ни свет ни заря на опушку леса и чего-то ждут.

Пастор действовал мне на нервы, потому что то и дело поглядывал на часы, а в половине пятого воздел руки, словно призывая к молчанию. Впрочем, это был излишний призыв: за все время напряженного ожидания никто из нас не проронил ни слова.

И тут я услышал.

Позади Амазонии взревели моторы, первый — глухо, второй — звонче, а потом я сбился со счета, моторы ревели, и земля дрожала у нас под ногами, а еще через несколько секунд по обеим дорогам, что вели через лес к поселку, загрохотали бульдозеры, экскаваторы, скреперы, краны, а с кранов свисали большие чугунные ядра.

Тяжелые машины на полном ходу ворвались в поселок и принялись давить и крушить все, что ни подвернется. Словно танки, выкатились они из лесу, страшные и громогласные, словно танки, ворвались в поселок, они ломали заборы как спички, они выворачивали деревья с корнем, кругом все громыхало, скрежетало, трескалось. И падали стены домов под ударами чугунных ядер.

Я пришел в такой ужас, что зажал уши, да так и не отнял ладони, даже когда последние машины давным-давно проехали мимо.

Пастор оказался прав: это была война. Прохладным утром, среди мирного города, когда большинство людей еще только вставало с постели, чтобы собраться на работу.

Гибель вырвалась из небольшого лесочка, служившего островком для отдыха женщин и детей и для стариков, которые играли в карты либо в домино на столах, сколоченных из древесных чурбаков. Орудия сноса ринулись из Амазонии на поселок, как танки — в бой.

Это была война.

Пастор первым обрел дар речи:

— Это стоило увидеть. Это было запланировано на уровне генерального штаба. Им удалось до последней секунды сохранить готовящуюся операцию в тайне. Я узнал о ней от коллеги, а он — от одного из тех водителей, которые только что проехали мимо нас; водитель рассказал о ней моему коллеге после бурно проведенного вечера, когда у него в голове все перемешалось. Водитель, надо сказать, был очень горд своей ролью.

— На уровне генерального штаба? — переспросил я. — В каком смысле?

— В каком? А вот в каком: акционерное общество «Северная стройка», вероятно, опасалось, что в последний момент кто-нибудь да окажет сопротивление. Вот почему минувшей ночью все машины переехали с северной стороны Амазонии в глубь леса и заночевали на детской площадке... Водители спали в эту ночь в кабинах своих машин. Да, господа, это была генштабовская операция в мирное время... а что сейчас творится вон там, — он указал на поселок, над которым медленно расплывался огромный пыльный колпак, — это жестоко, это бесчеловечно, и это служит лишь чистогану...

Я больше не хотел смотреть, как дома уже после третьего-четвертого удара огромных неуклюжих машин рушились, словно карточные домики. Поливалки сбрызгивали пыль водой, но им так и не удалось связать густеющее облако пыли.

А тут подоспели первые зеваки. Заспанные и растерянные, глядели они на это представление.

Пастор сел в свою машину, которую припарковывал на боковой тропинке, и уехал, не сказав нам ни слова на прощание.

— Да, это стоило повидать, — сказал Франк, — это была война в мирное время. — И он тоже поспешил к своей машине, только на ходу оглянулся и крикнул хриплым голосом: — Лотар, теперь ты и сам видишь. Против танков люди бессильны.

Остались только мы двое: Баушульте и я, мы видели, как все выше поднимается над поселком пыльное облако, как оно становится шире и плотней, все плотней, скоро оно закроет солнце, которое висит на восточном небосводе, словно раскаленный спортивный диск; мы слышали, как рушатся стены, как бьют по ним чугунные ядра, как грохочут землеройные машины.

— Баушульте, — услышал я собственный голос, — мы сидим в кино и смотрим фильм ужасов.

— Это на самом деле происходит, это не кино, Лотар... Мне нехорошо, пойду лучше к своим цветам, они безгласные и красивые... Бесполезная красота.

— А я поеду на стройку. Может, дома, которые я сейчас строю, тоже придется когда-нибудь снести, если они начнут давать мало дохода.

— Само собой, Лотар, и так будет до тех пор, пока не издадут закон, что человеческое жилье неприкосновенно, как церковь.

Работник в этот день из меня был никудышный, мне все чудилось, будто тот кирпич, который я сейчас кладу на свежий раствор, вырывают у меня чужие руки, мне чудилось, будто я возвожу стену только для сноса, только для разрушения.

Зеленела долина, склоны по ту сторону Рура оделись туманом, словно кто-то накинул на природу прозрачное белое покрывало.

Значит, я стою на берегу реки? Если так, надо разжечь костер, а не ждать, пока кто-нибудь отнимет у меня спички, Мы и без того слишком долго ждали. Ожидание убивает, даже если мы продолжаем жить.

Сразу после работы, не пропустив обычной бутылочки пива, я поехал домой, и всю дорогу мне не давала покоя мысль, будто я строил дома для мертвецов.

Хелен ждала меня перед дверью.

Когда Хелен ждет перед дверью, это плохой знак. Она замахала мне с крыльца, чтоб я не ставил машину в гараж,

— Поезжай в Северный! — выкрикнула она и села рядом со мной.

— Что случилось?

— Поезжай и не спрашивай. Сейчас сам увидишь.

Весь Северный поселок обратился в сплошную труду развалин, как после бомбежки. Чудовища, уничтожившие поселок, скрылись, сражение завершилось победой — победой чистогана.

— Поставь машину здесь, — сказала Хелен. Она взяла меня за руку и повела на улицу, которая когда-то носила имя Лаубенвег и на которой когда-то обитал Франк: над крышей — синий флаг, под крышей — надежда на человеческое милосердие. От дома осталась только куча строительного мусора, метра в два высотой, а на самом верху кучи сидела Габи и плакала.

Я онемел при виде этой картины и так и стоял посреди бывшей улицы, не в силах пошевельнуться.

Потом Габи вдруг вскочила и начала голыми руками разгребать кучу. Она была в полном отчаянии.

Зрелище было страшное и нелепое.

— Сними ее, Лотар, ради бога, сними ее, — умоляла Хелен, стискивая мою руку.

Тут только я услышал вопли Габи:

— Куда вы дели мой чек? Где мой чек, гады проклятые, чтоб вам сдохнуть!

Я взобрался на тору мусора и стащил Габи вниз.

— Идем, Габи, я отвезу тебя домой.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы самому не завопить во все горло. На улице, на других кучах и перед нашей машиной стояли зеваки и хохотали-заливались над Габи.

Потом Габи послушно позволила отвезти себя в свой дом и только приговаривала:

— Всякий раз, когда мне нужен Франк, его нет дома...

— Ты лучше умойся сперва, — перебила Хелен, — посмотри в зеркало, на кого ты похожа.

Но Габи не шелохнулась, она грузно и апатично сидела на кушетке и смотрела прямо перед собой неподвижным взглядом, она даже не заметила, как мы оба вышли из комнаты.

А мы с Хелен поехали к Паяцу выпить пива.

Паяц обрадовался, когда нас увидел. Но мы не подошли к стойке, мы выбрали себе столик в самом дальнем и темном углу.

Хелен прижалась ко мне плечом, все стало как прежде, как в те времена, когда я заезжал за ней в библиотеку. Она не переменила позу, когда Паяц подошел к нам и спросил, чего мы хотим.

— Два пива, — сказала Хелен, — а света не надо.

— Но когда приходят гости и садятся в этот угол, я обязан зажечь свет.

— Ну, коли обязан, так зажги, нам это не помешает, — ответил я.

Когда я подносил стакан к губам, я увидел за свинцовыми стеклами мутного окна пейзаж, напоминавший долину, по дну которой течет и теряется в бесконечности широкая река.

— Твое здоровье, — сказала Хелен.

— Твое, — ответил я, и мы сдвинули стаканы.

1

Русский перевод: Поморин Ю., Юнге Р. Неонацисты. М., «Прогресс», 1980.

2

Время — деньги (англ.) — Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Проезд божьих коровок (нем.).

4

Аргентинская карточная игра.

5

Верхняя одежда протестантского священника.

6

Вурм — по-немецки «червь».

7

Холодный, бездушный (англ.).

Content

Макс фон дер Грюн
ЖАР ПОД ЗОЛОЙ

В БОРЬБЕ ПРОТИВ КОРИЧНЕВОЙ УГРОЗЫ

Часть I Я СТОЮ НА БЕРЕГУ РЕКИ

Часть II КТО РАЗОЖЖЕТ КОСТЕР?