Лоран де Суттер

Наркокапитализм. Жизнь в эпоху анестезии

This edition is published by arrangement with Polity Press Ltd., Cambridge Copyright © Laurent de Sutter, 2018

© Леонович М.А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Все дело в химических веществах.

Энди Уорхол[1]

Предисловие к русскому изданию

Публикация в 2017 г. «Наркокапитализма» стала моей второй попыткой бросить вызов истории философии с точки зрения современности, если считать первой «Теорию камикадзе», вышедшую за два года до этого. Работая над этой книгой, я ставил перед собой цель, с одной стороны, амбициозную, с другой – простую: подступиться к философской категории «бытия» с использованием средств того, что представляет собой один из самых банальных аспектов наших цивилизаций, иными словами, нашу потребность в заменителях. В рамках данной работы я выбрал ряд заменителей, относящихся к области химии (антидепрессанты, наркотики, снотворные, контрацептивы, анестетики), каждый из которых воплощает собой один из возможных углов атаки в вопросе бытия – и его политики. Моя гипотеза сводилась к тому, что в ежедневном использовании нами этих разнообразных веществ заложен некий принцип – принцип, который можно внедрить в идею всего остального, что определило бы условия человеческого существования, оставаясь при этом за рамками любых вопросов онтологического свойства. Это «остальное» в работе «Наркокапитализм» я назвал «возбуждением». Возбуждение неизменно считается признаком деградации – состоянием, в котором оказывается тот, кто не в состоянии владеть собой и далее быть самому себе хозяином, не выходить за рамки бытия. По поводу этого презрения можно было бы поведать целую историю, охватывающую широкий спектр явлений – от античного страха перед всем, что могло нарушить созерцательное спокойствие философа, до панического страха, обусловленного вторжением современных «масс» в XIX веке. В «Наркокапитализме» я решил привести лишь несколько примеров из самых разных областей, в первую очередь ставя перед собой задачу не столько установить тезис, обеспечивающий новое прочтение истории мысли, сколько предложить саму возможность такого прочтения. Но излагать выводы, которые из такого предложения можно извлечь, следует уже не мне, а тем, кто проявит к нему интерес сродни тому, что порождает в нашей душе манящая мечта. Так получилось, что после публикации «Наркокапитализма» его перевели на целый ряд языков, что обусловило соответствующее количество разногласий и столкновений, на мой взгляд, весьма и весьма продуктивных. Теперь же мне любопытно узнать, как это мое предложение воспримет русский читатель, самый просвещенный во всем мире, – как воспримет и как с ним поступит.

Лоран де Суттер

Благодарности

Спасибо

Саре Амари, Франко Берарди, Паскалю Шабо, Эвену Шардронне, Жилю Коллару, Нилу де Корту, Николасу Дешаму, Маргарите Ферри, Питеру Гудричу, Лине Хьорт, Джеральдине Жак, Эллиоту Карштадту, Моник Лабрун, Луизе Ламе, Од Ланселен, Камиль Луи, Софи Маринопулос, Лилие Айт Менгеллет, Барнаби Норману, Джорджу Оуэрсу, Бернарду Штиглеру, Джону Томпсону, Анри Труберу, Полу Янгу и Марион Зилио.

Пролог

Путь вниз

§ 0. ПАТЕНТ US4848

12 ноября 1846 года Чарльз Томпсон Джексон и Уильям Грин Мортон из Бостона подали патент в Ведомство по патентам США. Он получил номер 4848 и, как отмечалось в вводной части описания, предназначался для «усовершенствования хирургических операций»[2]. Усовершенствование, о котором идет речь, представляло собой новую методику, основанную на вдыхании паров диэтилового эфира пациентом перед началом операции, что должно было приводить к состоянию нечувствительности нервов и позволять хирургу работать, не причиняя ощутимой боли. Хотя этот вид продукта, как отмечали сами Джексон и Мортон, уже использовался в прошлом для уменьшения боли в той или иной мере, решение о вдыхании паров являлось беспрецедентным медицинским шагом. Вот почему они претендовали на защиту прав интеллектуальной собственности на разработанную ими процедуру; то, что они были лишь последним звеном в длинной цепи более или менее случайных открытий, не имело большого значения. Конечно, до эфира уже применялись другие формы ингаляционной анестезии – начиная с закиси азота, использованной английским химиком Хамфри Дэви в нескольких экспериментах до 1799 года – через двадцать лет после выделения этого вещества Джозефом Пристли[3]. Еще в 1818 году Майкл Фарадей, изобретатель клетки, носящей его имя, продемонстрировал анестезирующие свойства эфира – хотя ему не пришло в голову защитить патентом то, что казалось ему естественным явлением[4]. Более того, слова «анестетик» еще не существовало, в чем легко убедиться, прочтя патент Джексона и Мортона: вместо точно определенного понятия мы находим в нем туманные описательные выражения общего характера. Термин «анестетик» предложил Оливер Уэнделл Холмс – бостонский врач и рассказчик (чей сын станет величайшим судьей Верховного суда США), который в письме Мортону критиковал его намерение назвать свое изобретение «летеон»[5]. Аллюзия на богиню забвения Лету, дочь богини раздора Эриды, показалась Холмсу сомнительной – в конце концов, вдыхание эфира приводило не к амнезии, а к нечувствительности, и потому было не столько возвращением из мира мертвых, сколько пребыванием в мире живых. Так или иначе Ведомство по патентам США выдало Джексону и Мортону патент, о котором они просили, – и с этим наступила новая эпоха: эпоха анестезии.

Глава первая

Добро пожаловать в Прозакленд

§ 1. От симптома к синдрому

Когда в 1899 году Эмиль Крепелин опубликовал шестое издание своего учебника клинической психиатрии (Lehrbuch der Psychiatrie), он уже некоторое время был образцом научного успеха – образцом по меркам немецкой науки того времени[6]. В возрасте тридцати лет он стал профессором психиатрии в Дерптском университете (ныне Тартуский университет в Эстонии), быстро став заведующим кафедрой, а затем и пристроенной к ней больницей, которой он руководил, поддерживая строгую дисциплину. С момента выхода в свет первого издания Lehrbuch – в том же году, когда завершилась его хабилитация,[7] – Крепелин сформулировал свою программу, не оставив ни малейших сомнений: психиатрия должна войти в ряды экспериментальных наук и стремиться стать отраслью медицины. Для этого ей следовало отказаться от всякой метафизики, омрачавшей развитие психологии, и сосредоточиться на главном – понимании физических причин психических заболеваний[8]. Конечно, Крепелин был не единственным, кто утверждал, что привел область лечения душевных расстройств в соответствие с самыми основательными науками: его учитель Вильгельм Вундт сам принадлежал к давней традиции психиатров, мечтавших об объективном знании[9]. Но по крайней мере в одном он сильно выделялся среди своих предшественников, а именно, в стремлении установить полную клиническую картину основных форм психических заболеваний, чтобы наконец-то создать систему классификации. Он полагал, что, обратившись к наблюдению их физических причин, можно разрешить трудности, возникающие при анализе отдельных симптомов, которые он сгруппировал в большие семейства, названные им «синдромами»[10]. С публикацией каждого нового издания Lehrbuch из-под его пера выходили новые нозографические обозначения и классификационные схемы. В них вводились многочисленные категории, которые впоследствии пользовались большим успехом.

Одной из наиболее важных среди них, предложенной в четвертом издании трактата в 1893 году, была, конечно, «dementia praecox» – категория, охватывавшая каждый случай, в котором наблюдалось развитие «умственной слабости» в нехарактерном для этого возрасте. Хотя она была решительно переформулирована, наибольшее впечатление на читателей в 1899 году произвела не эта категория, а появление новой, детально описывавшей жесточайшую реакцию короткого замыкания – «маниакально-депрессивный психоз»[11].

§ 2. Когда бытие заблуждается

Неожиданно для тех, кто не знаком с его научной работой, Крепелин не стал давать определения «маниакально-депрессивного психоза», ограничившись описанием признаков, сгруппированных под этим названием. Таковые относились к физическому либо психическому типу, причем последний – очень широко представленный в описаниях Крепелина – включал «сенсорные расстройства» и «бредовые расстройства», «абулию» и «логорею»[12]. Ни один из этих симптомов по отдельности не показался бы новым; именно их объединение и уникальная временная протяженность, в том числе в нескольких поколениях, оправдывали изобретение категории «маниакально-депрессивного психоза». То, что «меланхолические» состояния могут иногда чередоваться с «маниакальными» состояниями, граничащими с одержимостью, еще в древности отмечалось теми, кто изучал человеческую душу, и это уже стало трюизмом. И Аретей Каппадокийский между первым и четвертым веками нашей эры, и Роберт Джеймс, составивший «Медицинский словарь» в середине восемнадцатого века, понимали, что, несмотря на их различия, меланхолия и мания являются двумя сторонами одной и той же болезни[13]. В каком-то смысле Крепелин был рад просто синтезировать эту историю в единую нозографическую категорию, которую он затем описал подробнее, чем кто-либо прежде, решительно привязав ее к материальной сфере. Для него «маниакально-депрессивный психоз» представлял интерес лишь тем, что вызывал заметные признаки – признаки, чей состав определенно указывал бы на лечение, которое требовалось назначить, если таковое вообще имелось. В этом вопросе Крепелина трудно назвать оптимистом; с годами его упор на физическом измерении психических заболеваний вынудил его отстаивать позиции, все больше склонявшиеся к евгенике и генетическому контролю над расами[14]. Как только было доказано, что физические характеристики передаются из поколения в поколение, ему стало ясно, что душевные болезни – или, по крайней мере, предрасположенность к их развитию – также передаются без надежды на выздоровление или избавление. Безумие было для пациента не случайностью, которую возможно пережить, а частью самого бытия (Sein), чье заблуждение (Irre) неумолимо продолжается даже за его пределами.

§ 3. Что такое возбуждение?

Хотя он не рискнул дать определение «маниакально-депрессивному психозу», один тревожный элемент неизменно появлялся всякий раз, когда Крепелин рассматривал симптомы болезни: «возбуждение». Каким бы ни был описываемый симптом, он дифференцировался в зависимости от «состояния возбуждения» пациента, которое могло иметь физические или психические проявления, быть положительным или отрицательным и связанным с «маниакальной» или «депрессивной» фазой. Внимание наблюдателя должен был привлечь не только сам симптом, но и его усиление «возбуждением», что в сочетании с другими симптомами того же порядка позволило бы классифицировать пациента как жертву «маниакально-депрессивного психоза»[15]. В какой-то момент, описывая «острую потребность пациента в деятельности», он сам признает это: «повышение возбудимости», усиливающее возбуждение как таковое, должно, «возможно», считаться «обязательным симптомом»[16]. Способность возбуждаться, а не столько само наблюдаемое «возбуждение», составляла неотъемлемую суть маниакально-депрессивного синдрома, как его понимал Крепелин: человек, пораженный болезнью, не мог усидеть на месте. Заблуждение бытия пациента не было ни линейным, ни плоским; оно происходило в виде колебания, движение и амплитуда которого оставались совершенно непредсказуемы, за исключением того, что они почти никогда не стабилизировались в какой-либо точке. Маниакально-депрессивный человек с большей вероятностью, чем другие, катался на онтологических американских горках и выходил из стабильного состояния бытия в неравновесное, причем столь же экстремальное, сколь и непрерывное. Другими словами, «маниакально-депрессивный психоз» являлся крайним состоянием бытия, отбросившего собственные конститутивные принципы, крайней степенью désêtre – расстройства бытия в форме непреодолимого искушения. Вот что беспокоило Крепелина: возбуждение для него означало разрыв в мироустройстве – режим интенсивности, бросающий вызов тому, как бытие пациента соотносится с миром, чтобы его можно было квалифицировать как нормальное. Поэтому, чтобы избавиться от болезни, следовало бороться со способностью пациента возбуждаться – то есть с телесным элементом, уводившим бытие в крайние области, где ни один нормальный человек не должен находиться слишком часто.

§ 4. Хлорал

Физикализм Крепелина мог бы оставаться курьезом где-то на задворках истории психиатрии, однако через несколько лет он превратился в стандартную установку при рассмотрении психических заболеваний в Европе, а позже и в США[17]. Эта задержка объясняется тем успехом, которым в Америке в начале XX века пользовался психоанализ, основанный на гипотезе, противоположной гипотезе Крепелина, о том, что областью психических заболеваний является психика, а ее средством познания – язык[18]. Если теория Крепелина в конечном счете и восторжествовала по ту сторону Атлантики, то лишь потому, что, вне зависимости от исходных гипотез, все соглашались с пунктом о методах лечения маниакально-депрессивного расстройства или, скорее, его главного симптома – возбуждения. Хотя Крепелин не давал никаких терапевтических советов в своих наблюдениях за «маниакально-депрессивным психозом», его клиническая практика, которую он передал своим преемникам, не оставляла места для сомнений по этому вопросу. Надо сказать, что доступный врачам арсенал средств незадолго до этого пополнился важными новшествами из мира химии, в число которых следует включить изобретение весьма практичного вещества – хлоралгидрата. Впервые синтезированный в 1831 году соотечественником Крепелина химиком Юстусом фон Либихом, хлоралгидрат (иногда ошибочно называемый просто «хлорал») был веществом, которое мог легко получить любой фармацевт, но эффекты которого впечатляли. Самый интересный из них для психиатров впервые официально зафиксировали в 1869 году: хлорал обладал свойствами весьма многообещающими в области анестезии и седативных средств, применявшихся, например, при лечении бессонницы[19]. Для директора психиатрической клиники, в ведении которого находилось восемьдесят коек, занятых пациентами, склонными к «возбуждению», подобное вещество наверняка представляло интерес в плане управления подопечными. Долгое время хлоралгидрат оставался одним из самых распространенных средств, доступных медсестрам и врачам, которые боролись с упрямыми пациентами, демонстрировавшими то, что эвфемистически называлось «психомоторной ажитацией»[20]. А для маниакально-депрессивных пациентов это было, в соответствии с пессимистической доктриной Крепелина, и вовсе единственным лечением, которое они могли надеяться получить.

§ 5. Силы дефляции

Маниакально-депрессивный человек не выздоравливает; все, что вы можете сделать, это попытаться успокоить его – убедиться, что испытываемое им возбуждение сведено к нулю в пользу вынужденной, но безвредной стабильности. Иначе говоря, с человеком, страдающим «маниакально-депрессивным психозом», вы можете в лучшем случае контролировать маниакальный элемент – включая то, что остается от него во время депрессивной фазы. Хороший маниакально-депрессивный пациент – это депрессивный пациент, то есть отделенный от неконтролируемой половины своего синдрома, той части, которая оправдывает его клиническую изоляцию, с пониманием того, что оказываемая ему помощь ограничивается охраной его беспокойного тела. С того момента, как хлоралгидрат стал использоваться преимущественно для подавления возбуждения, успех был обеспечен: если маниакальное возбуждение также означало телесную гиперестезию, то имело смысл исключить все ощущения, способные привести к ней. Динамика возбуждения являлась динамикой аффективного процесса: «психомоторная ажитация» возникала тогда, когда бытие пациента переполняли чувства и эмоции, заставляя его сходить с рельсов и вести себя безумно. Именно это и означает слово excitation (возбуждение): выход за пределы самого себя, выброшенность за рамки своего бытия, захваченность чем-то внешним, находящимся вне контроля пациента. Быть возбужденным – значит испытывать состояние, в котором вы не являетесь самим собой[21]. «Маниакально-депрессивный психоз» представлялся своего рода деонтологизацией, когда то, что влияет на бытие, отделяет его от самого себя в пользу игры непредсказуемых сил, которые в свою очередь угрожают затронуть других индивидов. Поэтому, чтобы бороться с ним, требовалось иметь возможность восстановить бытие в его пределах, заглушить зов внешнего, на который оно стремилось откликнуться, чтобы не допустить переживания эксцесса – переживания, которое, как предполагалось, было для него слишком трудным. Приятная анестезия, обеспечиваемая хлоралгидратом, могла удовлетворить этим требованиям; там, где бытие раздувалось сверх всякой меры, она могла вызвать его резкую дефляцию посредством устранения аффективных энергий, подпитывающих его инфляцию – расширение. Бесполезные ощущения заглушались, и в результате оставалась лишь своего рода непрерывная, туманная и ослабленная басовая партия, ритм которой внушал заблудшему бытию, что единственная дозволенная ему прогулка – это прогулка по территории больницы.

§ 6. Чувство отрешенности

Однако вовсе не хлоралгидрат обеспечил господство идей Крепелина в области «маниакально-депрессивного психоза». Потребовалось еще одно, более совершенное изобретение, прежде чем США согласились с его видением болезни. Этим изобретением стал синтез хлорпромазина Полем Шарпантье, химиком компании Rhône-Poulenc, изучавшим действие гистамина – молекулы, ответственной за многие аллергические реакции у людей[22]. Заметив, что антигистаминные препараты оказывают мощное воздействие на центральную нервную систему, он начал экспериментировать с различными формулами, чтобы использовать это действие, включая анестетический и седативный эффекты. 11 декабря 1950 года он назвал новейшую формулу, полученную из своих пробирок, «хлорпромазином», еще не зная, будет ли она иметь хоть малейшее применение, но надеясь, что она покажет некоторую эффективность в психиатрии[23]. Опыт на группе лабораторных крыс, которые внезапно перестали интересоваться чем-либо после приема вещества, подтвердил это почти сразу: наряду с анестезией и седацией хлорпромазин вызывал еще кое-что. Что именно, сформулировала друг доктора Анри Лабори, которая следила за исследованиями в Rhône-Poulenc, заявившая, что прием хлорпромазина вызывает у нее «чувство отрешенности»[24]. Потребовалось несколько лет дальнейших исследований, чтобы в этом убедиться, но вывод был неизбежен: действуя как депрессант на центральную нервную систему, хлорпромазин творил чудеса с состоянием психотических пациентов. Выведенный на рынок США в 1955 году компанией Smith, Kline & French под маркой торазин, он сразу же стал основным лекарством в психиатрических клиниках по всей стране, открыв новую эру в лечении психических заболеваний – даже если слово «лечение» здесь вряд ли уместно[25]. В процессе лечения хлорпромазин, в сущности, превращал принимающего его человека в пассивного наблюдателя своего психического состояния, не способного почувствовать, что на него как-то повлияли проходящие через него эмоции. Речь шла уже не об анестезии в хирургическом смысле этого слова, а о гораздо более глубокой операции – анестезии в смысле удаления связи между субъектом и его переживаниями, что лишало его удовольствия.

§ 7. Без удовольствия

Как и в случае хлоралгидрата, цель хлорпромазина не состояла в том, чтобы вылечить его потребителей; единственным ожидаемым эффектом было выравнивание ажитации, испытываемой пациентом, за исключением того, что ажитация, о которой здесь идет речь, была столь же аффективной, сколь и моторной[26]. Успех этой молекулы в одночасье привел к радикальному сдвигу в позиции американских психиатров, сводившемуся к идее о том, что проблему психических заболеваний невозможно решить без рассмотрения ее физического измерения. Психическое заболевание стало считаться, в первую очередь, не душевной болезнью, а расстройством нервной системы, и, даже если на его причины пока не удавалось воздействовать, теперь, по крайней мере, можно было устранить его самые нежелательные последствия как для пациентов, так и для окружающих[27]. То, что это устранение предполагало перевод заинтересованной стороны в новое состояние, где страдание заменялось безразличием, казалось приемлемой ценой за видимое возвращение души в некое спокойное состояние. Для людей, страдающих «маниакально-депрессивным психозом», или «биполярным расстройством», как мы его теперь называем, это подразумевало сценарий, весьма близкий к намеченному Крепелином и следовавшими за ним врачами[28]. Благодаря хлорпромазину и всем молекулам, созданным после него, манию удалось взять под контроль, а основные неудобства, связанные с депрессией, сделать безвредными – так, что пациенты смогли хоть немного наслаждаться жизнью. По правде говоря, в этом заключался парадокс: когда вы принимали хлорпромазин, единственное, чем можно было наслаждаться, это то, что наслаждаться нечем; единственным удовольствием было отсутствие удовольствия, своего рода нулевой градус аффективной жизни. Конечно, можно утверждать, что анестезия оставалась неполной, ведь потребители лекарства по крайней мере воспринимали тот факт, что они ничего не чувствуют; но этот вид метавосприятия ощущений тем не менее указывал на то, в какой мере они лишены чего-то. С точки зрения Крепелина, это что-то было лишь тем внешним, в котором пациент рисковал потерять свое бытие; по мнению внимательных наблюдателей, вырезалось все-таки важное измерение самого бытия – если предположить, что эта концепция имеет смысл. Тогда как хлоралгидрат позволял контролировать взрыв бытия, хлорпромазин делал возможным контроль над его имплозией – взрывом, направленным вовнутрь его самого.

§ 8. Несколько слов в защиту стабильности

Проблема депрессии всегда являлась вопросом онтологии, связанным с диспозицией бытия и тем, насколько эта диспозиция считалась или не считалась желательной в свете правил, норм или идей, происхождение которых оставалось туманным[29]. Таковые имелись и у Крепелина, терзаемого соображениями расовой чистоты; и у сторонников антидепрессантов, следовавших за компаниями Rhône-Poulenc и Smith, Kline & French (или, по крайней мере, они разделяли правила, нормы и идеи тех, с кем себя идентифицировали). Мы всегда имеем дело с концепциями, входящими в резонанс с концепциями эпохи; мы не имеем дела с концепциями, существенно отличающимися от тех, которые можно условно назвать «идеологией» времени. Для Крепелина, как и для сторонников применения хлорпромазина, было ясно, что главное – стабильность: основная забота всякого психиатра – положить конец заблуждениям, неконтролируемым колебаниям возбуждения. Требовалось утвердить необходимость бытия, и эта аффирмация сопровождалась защитой всего, что удерживало бытие в его границах, в двойном смысле замкнутости и постоянства, – то есть защитой всего, что мешало бытию разлететься во все стороны. Вопреки тому, что мы могли успеть подумать, утверждение необходимости бытия вовсе не было нейтральным тезисом – оно даже напоминало одно из древнейших призваний мета физики, а именно поддержание порядка в сущностях. Рассматривать бытие как категорию, стабильность которой может дать гарантии против внутренних и внешних сил, способных разрушить индивида, означало приписывать пациентам значительный горизонт нормальности. Вам надлежало быть – то есть отказать себе в потворстве смутным, зыбким, рассеянным состояниям (характерным для многих психических заболеваний), которые, возможно, что-то давали пациентам, несмотря на всю их странность и мимолетность. Вам надлежало обустроиться в бытии, чтобы также обустроиться во всем, что на нем держалось, – в первую очередь в том огромном фрагментарном теле, потенциальная нестабильность которого является источником стольких страхов даже среди сильных духом и которое зарождающаяся наука называла «обществом». Бытие было не только ключом к индивидуальному здоровью; оно также давало возможность защитить само социальное тело от дефектов, поражающих его членов.

§ 9. Побочные эффекты

Подтверждение того, что «лечение» пациентов основывалось на опасениях, выходивших за рамки их здоровья, можно было найти в побочных эффектах тех лекарств, которые им назначались, – и в легкости руки закона, регламентировавшей эту область[30]. Хотя хлоралгидрат в настоящее время относится к числу наиболее строго контролируемых веществ на Земле, к антидепрессантам власти относятся с поразительной терпимостью, несмотря на их крайне вредные возможные последствия. Их спектр очень широк и включает мышечные спазмы, замедление мыслительных процессов, парадоксальный риск зависимости, симптомы болезни Паркинсона, приступы акатизии и даже фатальное расстройство нервной системы. Но особенно красноречиво о том, как действуют антидепрессанты и нейролептики, в частности хлорпромазин, говорит тот факт, что большинство пациентов в конечном итоге страдают от ангедонии и сексуального бессилия[31]. Такой эффект отрешенности не просто может сделать невозможным физическое ощущение наслаждения: эта невозможность порой проявляется в полной утрате сексуального желания как движущей силы бытия. То, что человек может перестать чувствовать и желать, по-видимому, не представляет проблемы для врачей и государственных органов (или фармацевтических компаний); принято даже считать, что в этом и заключается высший смысл слова «выздоравливать». Но такое «выздоровление» – это совсем не здо́рово; это существование только в негативном режиме бытия, чья стабильность едва скрывает пустоту, а также страдание из-за невозможности страдать или чувствовать свое страдание, неизбежно приводящее к нисходящей спирали. То, что бытие, на котором основывает свои эксперименты химия «маниакально-депрессивного психоза», является бытием, характеризующимся астенией и импотенцией, потерей чувствительности или желаний, давно должно бы заставить нас усомниться в таком «выздоровлении». Если все это не смущает главных действующих лиц в психополитическом театре современной депрессии, то это, несомненно, потому, что они и не стремятся к иному результату – они не хотели бы, например, окончательно вылечить ее. Хлорпромазин до сих пор фигурирует в списке «лекарственных препаратов первой необходимости», который с 1977 года публикуется Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ) – в разделе «психические и поведенческие расстройства»[32].

§ 10. После биополитики

Когда в 1952 году было опубликовано первое издание Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM), основанного на модели, в которой использовалась классификационная схема, предложенная армией США во время Второй мировой войны, оно уже выглядело весьма основательно. На 130 страницах описывалось 106 психических расстройств, часть из которых была сгруппирована под заголовком «расстройства личности», чтобы отличить их от более клинического «невроза». Среди этих «расстройств» читатель тогда еще мог найти гомосексуальность, которая (подразумевавшая тогда травматические отношения между родителями и детьми) считалась «социопатическим» поведением[33]. Однако лишь в третьем издании DSM 1980 года наконец-то было четко изложено комитетом, ответственным за пересмотр руководства, которое теперь представлялось вспомогательным средством государственного регулирования. Этот пересмотр, осуществленный комитетом под председательством психиатра Роберта Спитцера, не мог скрыть того факта, что метод, использованный для систематизации руководства и приведения его в соответствие с международной практикой, основывался на особом понимании психических заболеваний. Это понимание называлось «неокрепелинским», поскольку теперь было установлено, что лучший способ борьбы с «психическими расстройствами» – связать каждую патологию с определенным синдромом[34]. Так окончательно утвердились идеи Крепелина: как только авторы DSM заявили о своей вере в них, мировая психиатрия обязана была следовать их примеру, а также выполнять их нормативные предписания. Классификационная система «психических расстройств» превратилась в инструмент управления человеческими ресурсами, с главной задачей выявить то, что ранее ставилось в укор гомосексуалистам. Диагноз психического заболевания превратился из диагноза, направленного на пациента, в серьезное обвинение, требующее, чтобы рассматриваемое «расстройство» постоянно находилось в зоне внимания государственных органов, – поскольку необходимо было остановить его распространение. Благодаря этому старая биополитика тела ограничилась сферой правительственного забвения; на мировую арену вышла психополитика, обосновавшаяся на ней всерьез и надолго[35].

Глава вторая

Наркокапитализм без границ

§ 11. Действуйте локально, думайте глобально

В годы, последовавшие за оформлением патента Джексона и Мортона на анестезию путем вдыхания диэтилового эфира, почти все заинтересовались перспективами, открывшимися благодаря изобретению наркоза, даже те, кто лишь хотел его раскритиковать[36]. Возможность погружать людей в сон, который ничто, даже самые страшные страдания, не могло потревожить, обещала значительную финансовую выгоду и гарантированную научную карьеру тому, кто предоставил бы самый лучший ее вариант. Бесчисленное множество веществ прошло соответствующие испытания, пока новое открытие не заставило замолчать тех, кто все еще считал общую анестезию опасной – наряду с другими методами, требующими величайшей филигранности. В 1860 году австрийский химик Альберт Ниманн выделил основной активный ингредиент из листьев коки, привезенных в Вену (великим авантюристом того времени) Карлом Шерцером, и сделал вывод о его совершенно беспрецедентных обезболивающих свойствах[37]. Тогда как диэтиловый эфир погружал вдыхавшего его человека в состояние полной бессознательности, кокаин производил длительный локализованный эффект – абсолютную, но ограниченную нечувствительность в месте нанесения или инъекции. Это известие вызвало необычайный энтузиазм сначала у ларингологов, начавших использовать кокаин в 1877 году, через двенадцать лет после того, как преемник Ниманна Вильгельм Лоссен развеял всякие сомнения насчет его алкалоидной природы[38]. В области офтальмологии эта новость также была встречена как благословение, подтверждением чему служил крайне теплый прием первой статьи на эту тему, опубликованной к ежегодной конференции Немецкого общества офтальмологов в Гейдельберге в 1884 году. Двадцатишестилетний ученый Карл Коллер сообщил об эффективности инъекций кокаина для обезболивания роговицы и конъюнктивы и о том, что можно представить себе другие применения вещества для утоления болей в области глаз[39]. Но Коллер проявил скромность: несмотря на успех своих экспериментов, он подчеркнул свой долг перед интуицией работавшего в той же больнице венского коллеги, который, по его словам, проследил «полную историю кокаина»[40]. Этот его коллега тогда еще не успел произвести на медицинское сообщество большого впечатления, хотя уже даже опубликовал статью на данную тему и сам начал исследования возможного офтальмологического применения кокаина, которые ему пришлось приостановить. Звали его Зигмунд Фрейд.

§ 12. «Uber coca»

В июле 1884 года Фрейд, который был всего на два года старше Коллера, опубликовал в журнале Zentralblatt für die gesamte Therapie результаты своих исследований терапевтического применения кокаина, основанные на экспериментах, проведенных им на собственной персоне[41]. После нескольких общих замечаний об истории растения кока, его использовании андскими народами и открытии содержащихся в нем активных ингредиентов, молодой психиатр перешел к обзору состояния медицинских знаний по этому вопросу[42]. По правде говоря, это был скорее панегирик, чем обзор, – столь сильно Фрейд подчеркивал удивительный характер наблюдений его предшественников, которые неизменно свидетельствовали о многих достоинствах, связанных с потреблением коки. Фрейд ни секунды не сомневался в том, что кокаин был, прежде всего, многообещающим. Именно это его эксперименты должны были решительно продемонстрировать тем, кто продолжал испытывать сомнения[43]. В течение двух месяцев он регулярно принимал 0,05 грамма cocainum muriaticum в виде однопроцентного водного раствора, фиксировал основные физиологические и психологические результаты и вынес исчерпывающий вердикт: кокаин представлял собой чудесный стимулятор, от которого не следовало ожидать никаких неприятных краткосрочных или среднесрочных побочных эффектов, позволявший выполнять длительные интеллектуальные или физические задачи без усилий и утомления. Что касается пациентов, то прием кокаина следовало рекомендовать при лечении желудочных заболеваний, кахексии, астмы, детоксикации от алкоголизма и морфиновой зависимости, не говоря уже о его афродизиатических и обезболивающих свойствах[44]. Но самое очевидное применение, на его взгляд, было связано с помощью тем, кто страдал от «функциональных состояний, называемых неврастенией», или нервного истощения[45]. В борьбе с депрессией нервной деятельности кокаин мог выступать супрессором, вызывая нечувствительность к «угнетающим элементам» и как бы дистанцируя субъекта от его органов тела – источников этой депрессии[46]. Кокаин действовал не только как телесный, но и как нервный анестетик, благодаря которому о нервной системе, поддерживающей психику, можно было забыть.

§ 13. Тем временем в Дармштадте

Как оказалось, Фрейд употреблял не просто какой-нибудь заурядный кокаин; как он упоминает в своей статье «Über Coca», это был «хлористоводородный кокаин, приготовленный Мерком в Дармштадте», – лучший в мире[47]. Вообще говоря, с тех пор, как Эммануэль Мерк возглавил фабрику при семейной аптеке в 1817 году, она превратилась в целую индустрию, специализирующуюся на производстве всех видов алкалоидов, служащих основой для всевозможных медицинских препаратов. Самым известным среди них была коммерческая версия активного компонента мака, который выделил другой фармацевт Фридрих Сертюрнер между 1803 и 1805 годами, а Жозеф-Луи Гей-Люссак назвал «морфином»; Мерк продавал его под своим собственным именем с 1827 года[48]. Что касается кокаина, то компания начала синтезировать его всего через два года после его открытия Ниманном, хотя долгое время он производился в мизерных количествах (менее 50 граммов в год в конце 1870-х годов). Тем не менее опыт компании Merck в области синтеза алкалоидов и исключительное качество продуктов, поступающих из ее лабораторий, сделали ее предпочтительным партнером для всех, кто занимается исследованиями в этой области. Фрейд был не единственным, кто обратился к Merck за поставками кокаина; Коллер также получил все необходимое для своих экспериментов от дармштадтской компании, как и Теодор Ашенбрандт, интересовавшийся его военным применением[49]. Любопытство, проявленное этими учеными, наряду с общей направленностью их исследований, в конечном счете заставило компанию обратить внимание на то, что она считала нишевым продуктом с минимальным коммерческим потенциалом. После публикации статьи Фрейда она спонсировала его исследование другого алкалоида – экгонина, присутствующего в листьях коки и имеющего близкую к кокаину структуру, но никаких убедительных результатов получено не было[50]. Это не помешало Merck начать кампанию по повышению осведомленности среди врачей о свойствах своего продукта путем рассылки в их хирургические отделения брошюр, восхваляющих его эффективность в лечении морфиновой зависимости. По-видимому, это сильно увеличило спрос: в 1883 году фабрика произвела 1,41 килограмма, а в 1885 уже 30 килограммов – при этом цена за этот же период выросла вчетверо[51].

§ 14. Меркский момент капитализма[52]

В годы после рекламной кампании Merck кокаин имел столь большой успех, что несколько конкурентов, таких как Бёрингер (Boehringer) и Кнолль (Knoll), также вышли на рынок, сделав Германию мировым лидером по его производству. В начале двадцатых годов было подсчитано, что почти весь объем перуанской коки проходил через Гамбург и что извлеченный кокаин составлял 80 процентов мировой торговли в этом секторе – торговли чрезвычайно прибыльной[53]. Хотя положения Версальского договора вынуждали власти Германии соблюдать правила Международной конвенции по опиуму, это лишь эпизодически касалось компании Merck и коллег; к середине тридцатых все вернулось в привычное русло. Merck заняла свое место во главе двух бизнес-картелей, стремившихся разделить мировой рынок наркотиков, одновременно укрепляя связи между представителями полномочных органов, один из которых назывался «конвенция по кокаину»[54]. Вопреки тому, что можно было бы предположить, приход к власти нацистов и осуществление систематических чисток среди наркозависимого населения не сильно изменили эту ситуацию, а в некоторых отношениях даже усугубили ее. С одной стороны, слово «кокаин» стало синонимом дегенерации – но достаточно было дать молекулам иное название и медицинское обоснование, как опасный наркотик вдруг оказался важным продуктом[55]. Более того, после начала Второй мировой войны некоторые из этих веществ сыграли решающую роль в военных победах вермахта, солдаты которого по приказу военных врачей потребляли производные амфетамина в огромных количествах. А предприятия, производившие кокаин, быстро обнаружили интересные альтернативы, например, оксикодон – производное алкалоида мака, чьи свойства, позволявшие ему служить заменой морфину, использовались компанией Merck с 1928 года. Между прочим, одним из лучших клиентов Merck был Теодор Морелль, личный врач Адольфа Гитлера, прописывавший ошеломительное количество продуктов из каталога компании – от глюкозы до оксикодона[56]. На протяжении полувека, несмотря на все большую очевидность опасности потребления опиума и производных коки, немецкий промышленный капитализм переживал один из величайших периодов эйфории.

§ 15. Рекламная страница

Следует, однако, добавить, что компания действовала не в одиночку; пока Коллер, Фрейд и Ашебрандт соблазнялись продукцией Merck, кокаин становился ценным союзником еще одного аспекта развития капитализма. В 1863 году, узнав об открытии Ниманна и заполучив работы итальянского врача Паоло Мантегацца (которые легли в основу исследований Фрейда), проживавший в Париже корсиканский фармацевт Анджело Мариани запустил на рынок новый продукт[57]. Он рекламировался как «тонизирующее вино» и представлял собой настой листьев коки на вине бордо – настой, высвобождавший из листьев алкалоиды, среди которых конечно же был «стимулятор» кокаин[58]. Мариани отнюдь не первым предложил такой вид напитка, однако именно он положил начало использованию схемы, которая обеспечит его успех и сделает «вино Мариани» одним из самых известных и высоко ценимых напитков конца девятнадцатого века. В эпоху, наводненную шарлатанами, которые навязывали публике самую разную дрянь посредством «анонсов» в газетах, требовалось придумать способ рекламы, который бы выделялся на фоне конкурентов. Мариани позаботился о том, чтобы крупнейшие знаменитости того времени, в том числе несколько пап и глав государств, получили в подарок ящики его вина, надеясь на ответную любезность, которую он мог бы использовать позже для продвижения своего продукта. Эта стратегия сработала настолько хорошо, что он составлял из заявлений своих именитых покровителей целые альбомы, иллюстрированные величайшими художниками того времени. Наряду с дополнительными продуктами и мероприятиями, которые он устраивал, это привело к тому, что о его вине говорили постоянно[59]. Как и в случае Merck, успех Мариани сразу же спровоцировал появление многих конкурентов, однако неоспоримое качество продукции корсиканца, а также его несравненный маркетинговый подход вскоре оставили их всех более или менее не у дел. Не пошло им на пользу и постепенное принятие законов, направленных на регулирование потребления алкоголя в США, одном из важнейших рынков для производителей «тонизирующего вина»; сам Мариани тоже от них пострадал, хотя его напиток с кокой продолжал продаваться там до 1910 года[60]. Некоторые, однако, смогли обойти запреты, ударившие по Мариани и его конкурентам, в первую очередь некий Джон Пембертон – производитель «французской винной коки» в Атланте, который в конечном итоге заменил вино сиропом и выпустил на рынок «кока-колу»[61].

§ 16. Кока-кольная сторона жизни[62]

Как и «вино Мариани», кока-кола, выпущенная Пембертоном в мае 1886 года, содержала эквивалент 10 миллиграммов кокаина на литр и якобы обладала теми же стимулирующими и тонизирующими свойствами – в ней недоставало только алкоголя[63]. Вместо того чтобы продавать ее как лекарство, фармацевт решил позиционировать ее как «освежающий напиток», который можно было купить в продуктовых магазинах; это оказалось не так успешно, как Пембертон надеялся, поэтому он продал свое изобретение незадолго до смерти от последствий морфиновой зависимости[64]. Последующий известный нам успех этого продукта стал следствием коммерческого гения Эйзы Кэндлера – бизнесмена, купившего название и рецептуру Coca-Cola у Пембертона и решившего в 1915 году придать бутылке особую форму, которая затем станет культовой. При этом в 1903 году Coca-Cola отказалась от кокаина, но продолжала включать в свою формулу настой из листьев коки, что она делает и сегодня благодаря уникальному исключению, фигурирующему в статье 27 Единой конвенции Организации Объединенных Наций о наркотических средствах 1961 года. Это исключение, разрешающее компании Coca-Cola импортировать листья коки из Боливии для собственного использования, поддержал Гарри Дж. Энслингер – один из самых неоднозначных деятелей в истории войны США с наркотиками[65]. Будучи первым главой Федерального бюро по борьбе с наркотиками, он никогда не переставал выставлять их, особенно марихуану, в самом худшем свете, прибегая к самым наглым дезинформационным приемам – при поддержке газет Уильяма Рэндольфа Херста и группы DuPont de Nemours. Скандалы на пустом месте, увязывание потребления наркотиков с «опасными» (то есть небелыми) сообществами и тому подобное составляло арсенал, при помощи которого Энслингер оправдывал свою работу и требовал увеличения финансирования департамента. Такие методы в конечном итоге положили конец его карьере, но президент Кеннеди все же успел назначить его представителем США в Комиссии ООН по наркотическим средствам[66]. Как ни парадоксально, именно благодаря этому человеку, воевавшему с наркотиками, одно из крупнейших предприятий, зарабатывавших на коке, смогло продолжать получать свое сырье – оттеснив при этом всех конкурентов. Однако, если задуматься, этот парадокс вполне логичен: он, как всегда, предполагал зависимость.

§ 17. Введение в экономическую фармакологию

От Merck до Coca-Cola, через Мариани и его подражателей: в начале развития промышленного капитализма кокаин играл роль, подобную той, которую он должен был играть для своих потребителей, – роль самого мощного стимулятора. Именно благодаря ему (и некоторым сопутствующим продуктам) современная фармацевтическая промышленность смогла подняться на ноги, а рынок средств от неврастении – стать настолько прибыльным, чтобы уничтожить мелких шарлатанов. Ясно, что подобное развитие не могло произойти без образования щекотливых серых зон, и, более того, кокаин всегда обнаруживается там, где современный капитализм наиболее подвержен подозрениям в коррупции, а именно, в его отношениях с государственными органами. Идет ли речь о той роли, которую наркотические вещества играли во время Второй мировой войны (и, шире, на протяжении всей истории войн ХХ века), или о том, как они скрывались под другими названиями в фармакопеях в мирное время – темная сторона современности без них немыслима. Постепенное вытеснение кокаина за рамки закона ничего не изменило: мировая экономика до сих пор держится только на деньгах, циркулирующих в ней от добычи, преобразования и продажи этого алкалоида. Во время кризиса субстандартного кредитования 2007 года именно прибыль от торговли кокаином позволила выжить банкам, чьи рискованные операции поставили их в трудное положение, пока те ждали, когда государство протянет им руку помощи. В течение нескольких месяцев, пока традиционные инвесторы выводили деньги из банков, только наркоторговцы продолжали накачивать наличность в систему, чтобы придать своим капиталам законный вид[67]. Промышленный капитализм не только стал возможен благодаря кокаину; ему же он поручил задачу своего спасения от самого себя, опьяненного собственной властью после поворота к финансизации, начавшейся (еще один парадокс) в тот же период, что и «война с наркотиками». Как тут не вспомнить об аргументах, выдвинутых Merck, когда дармштадтская компания пыталась убедить европейских врачей в том, что основная цель кокаина – лечение морфиновой зависимости, ведь это, с определенной точки зрения, не было ложью[68]. В обоих случаях мы имеем дело с ожиданием того, что яд сам станет противоядием.

§ 18. Отпусти, отпусти[69]

Фрейд считал, что его научные выводы неопровержимы: кокаин был веществом, основной эффект которого состоял в том, чтобы сделать возможной деятельность, которая была невозможна без него – в некотором роде дистанцируя субъекта ото всего, что ему мешало. Иначе говоря, кокаин управлял эффективностью: когда человек страдал от трудностей, связанных с депрессивным состоянием, или от физических нарушений, это вещество позволяло свести страдание на нет. Именно в этом смысле его можно назвать «стимулятором» (или, как в случае с вином Мариани, «тоником»): он побуждал к действию – действию, которое он одновременно стимулировал и обуславливал посредством устранения того, что этому стимулированию противилось. «Сопротивление» означало все, связанное с торможением, которое материя всегда способна запустить, или, скорее, с торможением, которое материя – например, тело и его органы – включает по самой своей природе и плотности. Благодаря кокаину место действия смещалось с физического тела в чистую волю, становясь проявлением умственных способностей, отделенных от каких-либо ограничений, кроме их собственной силы, как если бы материя являлась не чем иным, как их слугой. Когда Фрейд утверждал, что кокаин позволяет воссоздать «возбуждение» там, где оно, казалось, исчезло, он, несомненно, имел в виду именно это: продукт, который он по баснословной цене заказывал у Мерка, освобождал его от всего, что мешало ему действовать, а именно от самого себя. В любом случае самым важным было не наблюдаемое им явление абляции, а тот факт, что оно приводило к мобилизации: кокаин снова делал вас мобильным, активным, эффективным; он позволял выполнять самые трудные и неотложные задачи без малейших усилий. Короче говоря, кокаин был топливом для мозга – тем, что позволяло мозгу быть самим собой, пока остальная часть «Я» (тело) заперта в шкафу, чтобы он мог полностью отдаться наслаждению своей работой. Фрейд не стал утверждать, что употребление кокаина сделало его более умным или проницательным; он еще не достиг стадии мегаломании кокаиновой зависимости, но тем не менее намек на это присутствует в его работах на эту тему. В личной переписке со своей невестой Мартой он дал волю лирическому описанию того, что кокаин заставлял его делать на светских обедах; впрочем, его научные статьи получались не менее хвалебными[70].

§ 19. Из вещества того же, что наши сны[71]

То, что кокаин воплощал собой принцип субъективной эффективности и что этот принцип принимал форму некоей абстракции по отношению к материи и ее сдерживающей природе, был главным уроком, который можно извлечь из текстов Фрейда, посвященных данному веществу. Однако его отношения с компанией Merck и то, как она служила символом функционирования промышленного капитализма, должны заставить нас задуматься, не стояло ли за этим чего-то большего. В случае с кокаином речь идет о своеобразной логике отстраненности – этаком процессе всеобщей дематериализации, затрагивающем все измерения реальности, будь то субъект или социальная вселенная. Кокаин иллюстрирует принцип действенности изменчивого мира – мира, в котором ничто больше не имеет значения, кроме свободного применения сил, санкционированного забвением всего, что могло бы их сдерживать, в любой сфере. Более того, именно это и обнаружила история торговли кокаином: отсутствие каких-либо ограничений или правил, которые могли бы ей противостоять, или, по крайней мере, возможность игнорировать их, ведь теперь они утратили свою убедительность. Когда на пресс-конференции в 1971 году Ричард Никсон объявил «войну наркотикам», он прекрасно понимал, что она безнадежна, поскольку с каждой новой попыткой сдержать торговлю кокаином победа будет ускользать все дальше[72]. Возможно, именно это и было его целью: обеспечить начало некоего движения абстрактной борьбы без сущности или последовательности – чистого потока или чистой силы, голого жеста решения, не имеющего отношения к реальности, которой предполагалось противостоять. Симптоматично, что в том же 1971 году Никсон решил покончить с конвертируемостью доллара в золото, что положило конец Бреттон-Вудским соглашениям, поддерживавшим более или менее стабильную мировую экономику, и всякой связи между американскими деньгами и их стандартом[73]. Мировая экономическая система внезапно оказалась ввергнутой в своего рода пластиковое безумие, первым результатом которого стало развертывание финансовой системы, этой гигантской машины для производства денег без привязки к чему-либо помимо их собственной стоимости. Аналогично тому, как единственным последствием войны с наркотиками стало исчезновение остатков материального в торговле кокаином, демонтаж Бреттон-Вудской системы ознаменовал вступление капитализма в эпоху его дематериализации.

§ 20. НОЛЬ, НОЛЬ, НОЛЬ

В леденящем душу расследовании мафиозной кокаиновой экономики, опубликованном в 2013 году [роман «Ноль Ноль Ноль»], Роберто Савиано выдвинул еще более радикальную гипотезу, согласно которой то, что казалось совпадением, на самом деле является обычным порядком вещей[74]. Та роль, которую торговля кокаином играла в истории промышленного развития, а также та модель, которую это вещество представляло собой в повороте к финансизации, должны были бы заставить нас заподозрить, что дело не только в простой аморальности капитализма. О капитализме следует мыслить не столько как о системе, сопровождающей (и даже, в значительной мере, поддерживаемой) тот порошок, что очаровал Фрейда, а как о системе, полностью иннервируемой им – в том смысле, что он составляет ее энергию, ее сущность, ее цель и ее модель. Мало того, что международные финансы неотделимы от торговли наркотиками; все указывает на то, что это просто одно целое – как если бы их невозможно было разграничить. Об этом же свидетельствует и непоследовательность действий Никсона. Единственный капитализм – кокаиновый капитализм, точно так же, как кокаин существует только в экономической системе, соответствующей ему своей неустойчивостью, незаконностью, аддиктивностью и нематериальностью, то есть в абстрактной нервной системе, превратившейся в совершенное возбуждение. Всякий капитализм – это, с неизбежностью, наркокапитализм, то есть капитализм насквозь наркотический, чья возбудимость является лишь маниакальной обратной стороной депрессии, которую он никогда не прекращает производить, даже если представляется средством от нее. Конечно, это средство есть не что иное, как забвение – та самая абляция ощущения собственных органов, подчеркиваемая Фрейдом, которая в конечном счете нашла свою идеальную форму в анестезии, практикуемой каждый день на миллионах потребителей антидепрессантов. И, конечно, неслучайно большинство антидепрессантов на рынке имеют гораздо больше общего с кокаином, чем синтетическую природу и эффект потери чувствительности, вызываемый их потреблением. Перечитывая Фрейда, мы вправе были ожидать от кокаина именно то, что тревожные обитатели развалин глобального капитализма надеются получить от таблеток, которые они глотают с утра до ночи: ничего не чувствовать – прежде всего, не чувствовать своего желудка. Наркокапитализм – это капитализм наркоза, того принудительного сна, в который анестезиологи погружают своих пациентов, чтобы освободить их от всего, что мешает им оставаться эффективными в текущей ситуации, заставив их работать, работать и еще раз работать.

Глава третья

День без конца

§ 21. Конец бессоннице

Публикация в 1869 году книги, которую немецкий химик Оскар Либрейх решил посвятить описанию достоинств хлоралгидрата, произвела эффект, которого не ожидали ни он, ни его редактор: вещество в одночасье стало знаменитым[75]. Эта слава оказалась несколько щекотливой, поскольку она быстро распространилась за пределы узких кругов специалистов по химии и медицине в массы, всегда ищущие новые чудодейственные лекарства для борьбы со своими недугами. Одной из самых трудных считалась борьба с бессонницей: долгое время единственными средствами, доступными пациентам, оставались диеты, кровопускания или микстуры, больше напоминавшие колдовские снадобья[76]. Настоящие лекарства ограничивались различными видами наркотиков, извлекаемых из растений, самым известным из которых был лауданум – производное опиума, получившее свое название благодаря Парацельсу, который в шестнадцатом веке одним из первых экспериментировал с медицинскими свойствами мака. Проблема лауданума (и опиума в целом) заключалась в том, что он вызывал сильное привыкание, и среди его жертв было много известных личностей, в том числе Сэмюэл Тейлор Кольридж и Чарльз Диккенс, Томас де Квинси и Шарль Бодлер[77]. Открытие хлоралгидрата стало даром божьим: благодаря ему современная медицина наконец-то получила успокоительное средство, которое она могла использовать для лечения бессонницы, не беспокоясь о фатальных побочных эффектах, по крайней мере, так считалось некоторое время. Он широко применялся в психиатрических клиниках для успокоения маниакального «возбуждения» некоторых пациентов, а также чаще других назначался всем тем, кто не мог уснуть из-за неспособности забыться. Как и в случае с психическими заболеваниями, эти потребители хлоралгидрата искали своего рода покоя – уменьшения нервного возбуждения, ослабления «психомоторной ажитации» до ее абсолютного минимума. Это неслучайно: по мнению многих исследователей ночной жизни, существовала прямая связь между бессонницей и тем, что Крепелин позже назовет «маниакально-депрессивным психозом», как если бы первое можно было считать симптомом второго[78]. Долгое время моралисты и врачи полагали, что меланхолики, которые чаще всего обнаруживались среди женщин, детей и развратников, испытывали проблемы по ночам[79].

§ 22. Цена ночи

Хороший работник хорошо спит – для простого человека, завершившего свой труд по всем правилам, это представляется большей наградой, чем его жалованье; жертвами бессонницы становятся другие – бездельники, лодыри и лентяи. Таков стереотип, распространенный в медицинских кругах, и его истоки уходят в незапамятные времена: сон – отдых честного человека и мучение людей, предающихся всевозможным неприличиям. Для всех тех, кто благосклонно относился к развитию промышленного капитализма, эта оценка была своего рода принципом: фабрикантам требовались люди, которые крепко спали и потому могли беспрепятственно продолжать работу на следующий день. В «Капитале», опубликованном за два года до книги Либрейха о хлоралгидрате, Карл Маркс назвал процесс, в котором сон играл решающую роль, «воспроизводством рабочей силы»; другим его параметром, интересовавшим автора еще больше, была заработная плата[80]. Ночь и сопровождавшее ее вынужденное бездействие представляли собой ту цену, которую капиталисты готовы были заплатить, чтобы извлечь достаточную прибавочную стоимость из тех, кто трудился на них в течение дня, – и рабочим тоже приходилось ее платить. Из простого фактора, который следовало учитывать, ночь превратилась в решающий элемент установления капиталистического порядка; она отвечала за его плавное течение – или за его разупорядоченность. Но оставался вопрос: какая именно ночь? Как Маркс продемонстрировал в первом томе «Капитала», где он описал борьбу, связанную с определением продолжительности рабочего дня, весь вопрос о прибавочной стоимости, которую капиталист извлекает из рабочей силы, зависел от времени[81]. Чтобы появилась прибавочная стоимость, требовалось учитывать время, дополняющее период, необходимый для простого воспроизводства рабочей силы; именно это «дополнительное» время, по Марксу, стало главным ресурсом, который капитализм вырывал у рабочего[82]. Под «дополнительным» временем следует понимать время, за которое капиталист не платил, зная, что оно должно быть точно рассчитано, чтобы избыток «дополнительного» времени не превратился в период истощения рабочих из-за недостатка сна. Хотя он ничего не сказал об этом в своем трактате, ночь служила мерилом ценности труда, – тем, опираясь на что, капитализм претендовал на господство.

§ 23. Ius nocturnis

Однако посягательство на ночь сил порядка началось гораздо раньше середины девятнадцатого века; как далеко ни загляни в прошлое, ночь всегда представлялась некоей опасностью, единственное спасение от которой – сон. Например, на всем протяжении XVII века итальянские и немецкие юристы с одинаковой изобретательностью разрабатывали так называемое «ночное право», ius nocturnis – закон, главная цель которого состояла в формализации того, в какой мере ночь являлась опасной средой[83]. Чтобы доказать свою правоту, они обратились к сходству между словами nox (ночь) и noxa (вред), подразумевая, что в самом факте ночи есть что-то вредное или губительное[84]. В общем и целом эта ассоциация подтолкнула их счесть самоочевидным, что совершение предосудительного деяния ночью является наказуемым фактором – или, во всяком случае, представляет собой отягчающее обстоятельство по отношению к рассматриваемому акту. Это отягчающее обстоятельство могло даже оправдать убийство агрессора, если тот воспользовался тем, что бдительность жертвы сведена на нет сном, или же оно могло обернуться автоматической презумпцией предумышленности[85]. Однако самым любопытным моментом было не столько настоятельное требование юридических последствий перехода от дня к ночи, сколько то, как это требование основывалось на представлении последней как средоточия всякой опасности, от которой необходимо защищаться любой ценой. В фигурах знатоков ius nocturnis мы видим не юридическое открытие ночной среды, но ее становление как экологии вреда – экологии, которая, как не преминули подчеркнуть юристы, полна чудовищ[86]. Такое возвышение ночи до уровня природного заповедника злых духов, конечно, имело прецеденты, однако настойчивость, с которой прививалась идея об этом, можно сказать, зловещем измерении, позволяет предположить, что здесь скрывалось нечто большее. И это нечто – вторжение в ночь сил порядка, все более и более решительного желания превратить ее в территорию, на которую верховная власть распространяется в той же мере, что и на день, тогда как раньше ночь ускользала от нее. Ночь очень долго оставалась тайным пространством, где веселье и определенное представление об отдыхе скрывались от взоров хозяев и владельцев; теперь же эту таинственность надлежало покорить[87].

§ 24. Что такое просвещение на самом деле

Париж первым из всех городов принял решение об установке современной системы уличного освещения; в 1667 году новый генерал-лейтенант полиции Габриэль Николя де ла Рени издал указ о том, что каждая часть улицы должна освещаться стационарным фонарем[88]. Это стало его первым действием после назначения на новую должность Жаном-Батистом Кольбером, и оно положило начало как современной полиции, так и ночному управлению городом – словно первое и второе в конечном счете представляло собой одно и то же. Правда, поначалу устанавливались всего лишь фонари с двухфитильной свечой, защищенные от непогоды простым ветровым стеклом, а хитроумная сеть газовых уличных фонарей, испускающих свет через тонкую раму, появилась только в девятнадцатом веке. Но это не помешало ла Рени отпраздновать победу над парижской ночью, приказав в 1669 году отчеканить медаль со следующим девизом: «Urbis securitas et nitor» («Безопасность и порядочность города»)[89]. Идея ла Рени в действительности заключалась в том, чтобы очистить городские улицы во всех смыслах этого слова, то есть избавиться от всего, что делало его нечистым, неблагоприятным, опасным и трудным для управления, – особенно тогда, когда на дорогах становилось пусто. Для него обеспечение безопасности города означало обеспечение того, чтобы ночной отрезок времени перестал ускользать от его власти, а следовательно, и от власти короля; ночь тоже должна была признать всю полноту верховенства власти. Видеть, что граждане спят, – таково в конечном итоге было желание ла Рени; гражданам надлежало запереться в своих домах, а офицерам полиции – убедиться в этом, не обманываясь незаметностью живущих в тени. Чтобы ночь оставалась периодом для восстановления сил и способствовала дневной активности, она должна была делать это при полном свете – том самом свете, который историки задним числом назовут предвестником просвещенного века. Просвещение было не чем иным, как внедрением дня там, где он до тех пор не мог пролить свой свет; метод Рени не стал сюрпризом: Просвещение представляло собой полицейский надзор в сочетании с уличными фонарями. Прежде чем покончить с политическим или религиозным «обскурантизмом», требовалось сперва положить конец физическому мраку; именно за это ла Рени взялся с таким рвением, которому все аплодировали и благодаря которому он продержался на своем посту тридцать лет, хотя его могли сместить в любой момент[90].

§ 25. Путешествие в Уэбстер-Холл

Успех хлоралгидрата в конце девятнадцатого века можно истолковать как успех концепции ночи, подчиненной идее охраны правопорядка, согласно которой ночь считалась периодом для восстановления сил – а значит, и критерием морального разграничения работников на плохих и хороших. Однако, само собой разумеется, что эта концепция не могла не породить своей противоположности и что одновременное изобретение ночной полиции и уличного освещения сделало возможными новые способы времяпрепровождения, порой оставлявшие желать лучшего. Открытие первого современного ночного клуба «Уэбстер-Холл» в 1886 году в Нью-Йорке показало, в каком направлении развивались события – в направлении переосмысления оргии в эпоху электрического освещения и механического пианино[91]. Если старые таверны поддерживали такое же отношение с ночью, как любое жилище, то ночные клубы выступали маяками в темноте, совершенно не обязанными сторониться ее. Другими словами, появление ночного клуба означало появление способа апроприации ночного мира, направленного на избегание полиции или, скорее, обращение ее в свою пользу, учитывая то, что полиция стремилась очистить темноту от любой опасности. Причина долгого ожидания между установкой первых фонарей в городах и открытием первого ночного клуба заключалась в том, что уличному освещению не хватало яркости и эффективности, которых позволил достичь лишь переход на электричество. Использование угольного газа, а затем природного газа в начале девятнадцатого века уже несколько упростило задачу освещения городов, но именно повсеместное распространение электричества в 1880-х годах завершило завоевание ночи, превратив ее в пространство для жизни, сравнимое с любым другим[92]. Ночной клуб стал подтверждением такой жизни – жизни, которая, если присмотреться к потным лицам слишком нетрезвых танцоров, имела вид слегка искаженного симулякра. Если говорить о «Уэбстер-Холле», то нужно добавить, что в нем преобладали лица рабочих и воинственных левых, приходивших туда для проведения собраний, профсоюзных митингов или сбора средств для кооперативов[93]. Изобретение ночного клуба – это не только изобретение современной формы избытка; оно также подразумевало появление современной формы политики, отношение которой к существующему порядку было, мягко говоря, критическим.

§ 26. Политика возбуждения

Ночная светская жизнь долгое время оставалась частной жизнью, которой наслаждались те, чьи жилища имели гостиные и сады для сдерживания избытка, дозволенного приглашенным. Изобретение ночного клуба представляло собой этакий пролетарский ответ на частное присвоение праздника, способ вернуть веселью его публичный характер, когда гостей непременно приходит больше, чем значилось в списках хозяйки дома. Определяя, каким пространством являются ночные клубы, власти не ошиблись: они решили считать их «общественными пространствами», то есть такими, в которых должны действовать особые правила безопасности и приличий[94]. Поскольку ночь была одомашнена, следовало, конечно, разрешить новые виды деятельности – но при условии, что они не выйдут за узкие рамки дозволенного существующим порядком; если уж разрешать оргию, то пусть она будет сдержанной. Мы знаем, что первые ночные клубы служили местами встреч пролетарских рабочих – это желание ограничить любые эксцессы, возможные в клубах, являлось также желанием ограничить возможные причины этих эксцессов. Наряду с алкоголем, танцами и превратностями человеческих отношений, мы должны включить в их число причины, подразумевающие политическую форму возбуждения – заражение умов силами возмущения и их трансформацию в требования социальной справедливости. Ночной клуб, как место коллективного избытка, представлял собой среду, благоприятную для циркуляции всевозможных эмоций, которые одинаково легко вызывали драку из-за сексуальных похождений или закладывали основы всеобщей забастовки. Это стало неотъемлемой частью новых опасностей, возникавших из-за ночной охраны порядка: хотя невозможно было еще больше раздуть призрак демонов и духов, враждебных добрым спящим людям, вполне можно было заставить людей думать, будто они материализовались в новых телах. Эти тела составляли то, что демограф Луи Шевалье в 1958 году назвал «опасными классами», которые одновременно являлись «трудящимися классами» – рабочей силой, находящейся на службе у капиталистического собственника и приносящей ему доход[95]. «Безопасность и порядочность» города, которыми хвастался ла Рени, не устранили необходимости в ночных чудовищах, и клуб стал их зоопарком.

§ 27. Выпьем за Микки Финна

Обращение ночи восстановительной в ночь тревожную иллюстрируется еще одной парадоксальной странностью, связанной с особым использованием вещества, которое, как предполагалось, должно было вызывать восстановительный сон, – хлоралгидрата. Среди возможностей, открытых изобретением фон Либиха, была одна, не ускользнувшая от внимания мелких преступников: седативная сила хлоралгидрата возрастала экспоненциально, когда его смешивали с алкоголем[96]. Такой коктейль, похоже, открывал интересные перспективы для тех, кто надеялся без особых усилий грабить незадачливых ночных гуляк, давших понять, что у них тугой кошелек. Один из них так прославился применением этой смеси, что ее назвали в его честь. Управляющего салуном «Одинокая звезда» (Lone Star) в Чикаго по имени Микки Финн в 1903 году обвинили в том, что он накачивал наркотиками своих богатых клиентов, чтобы обчистить их, а затем выбросить в ближайший переулок. Проснувшись на следующее утро с пустыми карманами и страшной головной болью, жертвы ограбления ничего не помнили; Микки Финн обладал двойным преимуществом: он вызывал не только сон, но и очень полезную для злоумышленников амнезию[97]. Так, по крайней мере, гласит городская легенда, хотя нет ни одного документа, формально подтверждающего, что Финн занимался этой деятельностью, или что название напитка произошло от этой практики, или хотя бы того, что это название действительно относилось к такой смеси. С другой стороны, достоверно установлено, что практика усыпления людей в барах с целью более легкого отнятия их ценностей имела место в США еще с 1869 года, то есть незадолго до открытия седативных свойств хлоралгидрата[98]. Вместо награды честного человека сон теперь стал пространством, где таились новые угрозы – угрозы, с которыми вы ничего не могли поделать, поскольку по определению были не в состоянии их заметить. Из средства восстановления бытия сон превратился в средство его уничтожения – или, по крайней мере, порабощения враждебными силами, которые вечно нападали на него и сдержать которые (при удачном раскладе) могли только власти. Правдива эта городская легенда или нет, но воздержание от посещения заведений, где могли произойти неприятные события, вызванные употреблением Микки Финна, было элементарной предосторожностью: несмотря ни на что, ночь все-таки оставалась мрачной.

§ 28. Работяга XXI века

Сон был двойственен: он рассматривался как то, чему добропорядочные граждане могли предаваться без остатка, находясь под защитой бдительных сил порядка, и как нечто такое, что все же должно платить по счетам силам ночи. С одной стороны, ночь интегрировалась в сферу, находящуюся под властью государственных сил; с другой стороны, она все еще отбрасывала тень опасности, предостерегавшую разумных людей от риска, ведь никогда не знаешь, чего ожидать. История ночи в двадцатом веке постоянно колебалась между двумя полюсами этой ложной альтернативы, что можно увидеть в постепенном превращении ночных клубов в места развлечений, очищенные от всякой политической агитации. Даже в самый декадентский период 1970-х годов, когда кокаин падал с потолка «Студии 54» (Studio 54) в Нью-Йорке, завернутый в маленькие шарики, которые людям нужно было лопнуть, чтобы понюхать порошок, возбуждение оставалось уже лишь на поверхности. Ночной клуб стал местом сдерживания коллективного возбуждения – средством, позволяющим «воспроизводить рабочую силу» в то время, когда для облегчения этой задачи появилась возможность полагаться на определенные наркотики. В случае с кокаином, как и с амфетамином или МДМА («экстази»), вопрос заключался в двойной эффективности: эффективности самой оргии, а затем того, что позволяло вам прийти в себя, чтобы в следующий раз вновь окунуться в нее[99]. Наиболее ярко это иллюстрирует клуб, некоторое время считавшийся лучшим в мире, – «Бергхайн» (Berghain) в Берлине, который Михаэль Тойфеле и Норберт Торманн открыли в здании старой электростанции в 2003 году[100]. В «Бергхайне» происходили всего две вещи: танцы и секс – два вида физической активности, выполняемой в механистической ауре техно-музыки и под воздействием синтетических наркотиков. Если, по крайней мере, вам удавалось убедить Свена Марквардта, самого невозмутимого вышибалу на планете, что вы заслужили право войти, то есть заслужили поработать над своим расслаблением – вот парадокс, на который никто, кажется, не обращал внимания. Тогда как «Студия 54» и подражавшие ей клубы (такие как Palace в Париже в начале восьмидесятых) еще могли создавать иллюзию возбуждения, пусть даже и пустую, то «Бергхайн» совсем не притворялся: он был не чем иным, как метафорой состояния современного труда.

§ 29. Постсуточная гипотеза

Техническая и политическая колонизация ночи современностью не отделима от развития индустриального капитализма и связанной с ним формы верховной власти; в конечном счете она превратила его в еще одну разновидность дня. В своей книге «24/7» Джонатан Крэри, яростно обвиняющий капитализм в наступлении на сон, перечислил признаки, указывающие на то, что это только начало и что некоторые уже придумывают, как бы отодвинуть границы ночи еще дальше[101]. Среди предполагаемых сценариев, помимо возможности отражения солнечного света для окончательного изгнания тьмы и установления 24-часового рабочего дня, мы находим идею об устранении потребности в сне. Подобно тому, как во время Второй мировой войны немецкий генштаб распределял производные амфетамина среди солдат вермахта, чтоб те могли наступать несколько дней подряд без сна, специалисты в американской армии начинают изучать некоторые виды птиц, которые вообще почти не спят. Как подчеркивает Крэри, эти исследования наверняка будут иметь отклики – ведь мы знаем, что результаты военных испытаний имеют тенденцию позже импортироваться в гражданскую сферу (как это произошло с классификациями DSM)[102]. Однако Крэри забыл упомянуть, что эти отклики уже сейчас слышны в ритмах, под которые люди танцуют в ночных клубах, где цель многих – вступить в такое отношение с временем, при котором не важна смена дня и ночи. Как в случае с немецкими солдатами во время Второй мировой войны, а также солдатами большинства других вооруженных сил с тех пор, химические вещества используются для перераспределения суточного цикла, к которому так стремятся тусовщики – словно в этом его судьба. Выйти из цикла – таково общее желание танцоров, армейских офицеров и капиталистических предпринимателей; заново изобрести циклическую экологию, в которой до сих пор эволюционировал человек, чтобы заменить ее другой, сформированной в соответствии с вашей волей. Эта постсуточная экология является одновременно горизонтом ожиданий капитализма, стремящегося преумножить «дополнительное время», извлекаемое им из своей рабочей силы, и целью нового рынка, к которой он никогда не прекращал двигаться. В постсуточную эпоху всякое время обречено стать «дополнительным», то есть временем, единственным качеством которого является расположение за пределами того, что в нем не относится к навязчивому учету чистой ценности, стоимости без затрат.

§ 30. Всеобщий сомнамбулизм

«Бессонница», возможно, казалась еще одним словом, обозначавшим стремление вырваться из суточного цикла, но относилась к противоположности того, чего желали сторонники промышленного, а затем финансового капитализма. Бессонница делает вас неэффективным; она подразумевает низкую работоспособность – вот почему исследования того, как положить ей конец, продолжались на протяжении всего двадцатого века. Столь популярная модель отношения к ночи не имела ничего общего с ошеломленным индивидом, чье возбуждение требовало успокоения; напротив, были надежды на своего рода опеку над этим возбуждением. Требовалось найти способ включения в рабочую силу проявляемого индивидами возбуждения – так же, как умственных или физических способностей, в отношении которых оно являлось в некотором смысле усилительной мерой. Вместо бессонницы индивиды, населяющие постсуточную среду, должны были демонстрировать те же черты, что и субъекты другой категории, тоже узники своей ночи, но способные исключить ее воздействие: депрессивные. Однако отношение депрессивного человека к ночи, чистая эффективность без самосознания, анестезирующая эффективность, имели название – название, которое проекты полного превращения ночи в день дали новой действительности: сомнамбул. Сомнамбул [или лунатик] – это всякий, кто трансформирует сон в период эффективного действия, какими бы средствами это ни достигалось и каковы бы ни были последствия для субъекта и для реципиентов. Сомнамбулизм знаменует собой обращение ночи в день, трансформацию ее в пространство потенциальной эксплуатации – даже в модель того, чем должен являться каждый день, когда он всецело отдан принципу эффективности. Чтобы рассеять последние опасности, маячившие в ночи, начиная с коллективного возбуждения, следовало раз и навсегда устранить ночь как таковую или хотя бы связанный с ней особый тип обитания, а именно – сон. Поскольку действительно покончить с ночью не получится никогда, необходимо стремиться к превращению спящего во что-то другое, сочетая преимущества сна с преимуществами бодрствования, то есть анестезию и эффективность. Сомнамбул – идеальный кандидат, но не единственный.

Глава четвертая

Глотая таблетку

§ 31. Пиратство как метод

Когда 10 июня 1957 года Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) наконец разрешило фармацевтической компании G. D. Searle выпустить на рынок эновид – новое лекарство для лечения нарушений менструального цикла и предотвращения выкидышей – оно понятия не имело, что делает[103]. Многими годами ранее, под руководством (и на деньги) богатых ветеранов женского движения Маргарет Сэнгер, Кэтрин Маккормик и независимый эндокринолог Грегори Пинкус начали отдельные исследования, которые затем приведут к разработке этого продукта. Их изыскания фокусировались на свойствах конкретного вещества, которое, как показали предыдущие незавершенные работы, обладало ингибирующим действием на оплодотворение кроликов – прогестерона[104]. Интуиция подсказывала Пинкусу, что если этот гормон действует на кроликов, то он может оказывать такое же влияние и на людей, а это сулило решение проблемы, которую старательно пыталась скрыть послевоенная Америка, – высокой рождаемости. Поскольку в ту эпоху никто даже не помышлял о контроле рождаемости, не говоря уже о методах контрацепции помимо силы воли, то такое исследование было рискованным и, прежде всего, трудным с клинической точки зрения. Поэтому Пинкус позаботился о том, чтобы испытания этой молекулы, разработанной при поддержке химиков из G. D. Searle, которым удалось создать синтетическую версию гормона, проводились вне поля зрения американских моралистов. Благодаря связям в Пуэрто-Рико он смог проводить там испытания, которые ему не удалось бы организовать в Соединенных Штатах, хотя их результаты едва ли были убедительными и выявили многочисленные нежелательные последствия, вынудившие многих подопытных отказаться продолжать[105]. Это обстоятельство повлияло на него не больше, чем возражения церкви и пуритан или законы своей страны; он удовлетворился получением ответа на конкретный вопрос: прогестерон действительно подавлял зачатие у людей. Когда компания G. D. Searle получила разрешение на продажу эновида, FDA, таким образом, рассматривало препарат недостаточно протестированный, сомнительный и позиционировавшийся как что угодно, но только не как метод химической контрацепции[106]. Однако благодаря удачному информационному взаимодействию новости распространились молниеносно, позволив наконец провести запрещенные прежде тесты. Так появилась противозачаточная таблетка.

§ 32. Еще один скандал

В годы после выпуска эновида, а затем и его многочисленных конкурентов, люди реагировали на это активно и по-разному: одни превозносили его освободительный эффект, другие, наоборот, выражали сомнения. В 1969 году вышла книга феминистской журналистки Барбары Симан «The Doctor’s Case Against the Pill», предостерегавшая женщин об опасностях применения этого препарата[107]. Скандал, вызванный ею, а также книгой другого журналиста, Мортона Минца, под названием «The Pill: The Alarming Report», побудил сенатора-демократа Гейлор да Нельсона организовать серию слушаний по этому вопросу в Сенате США[108]. Это привело к ряду рекомендаций, включая требование о том, чтобы продукт сопровождался точной инструкцией по применению с перечислением возможных рисков[109]. Слушания в Конгрессе не помогли успокоить людей, злившихся на Пинкуса и G. D. Searle за их хитрую игру и считавших, что противозачаточная таблетка представляла собой неправедное вмешательство в деторождение. Их аргументы были довольно вескими: противозачаточная таблетка не только предполагала вмешательство, радикально менявшее функционирование организма, но и знаменовала собой начало новых отношений с медикаментами, поскольку впервые в истории ее принимали люди, ничем не болевшие[110]. В известном смысле все было как раз наоборот: приняв таблетку, вполне здоровая женщина делала себя больной, чтобы нарушить нормальное, даже необходимое, функционирование своих репродуктивных органов в пользу чего-то другого. Как нам с тех пор напоминали многие феминистки, этот вопрос вышел за рамки простых ограничений потребителей эновида (или любого другого продукта); он сигнализировал о вторжении новой социальной проблемы во внутренности женщин. Внезапно задача деторождения сменилась задачей контроля за деторождением – контроля, возможно, наиболее значимого для объединения людей, преследовавших цели, которые требовали от женщин контролировать себя. В самом деле, вовсе не удивительно, что среди сторонников контрацептивов обнаруживалось немало приверженцев социальной евгеники, людей вроде самой Сэнгер, чья позиция по этому вопросу была очень близка к позиции Крепелина[111].

§ 33. Немного этимологии

Нужно признать: способ действия противозачаточной таблетки напоминал взлом программы; в конце концов, это была первая масштабная попытка долгосрочного изменения гормонального равновесия человеческого тела. До того, как в 1902 году в Англии Уильям Бейлис и Эрнест Старлинг открыли секретин, люди не то чтобы находились в полном неведении относительно роли гормонов в функционировании человеческого организма, но самого этого слова еще не существовало: Старлинг изобрел его в 1905 году[112]. В Гёттингене в 1849 году Арнольд Бертольд сформулировал гипотезу о том, что должно быть вещество, определенно переносимое кровью, связывающее функционирование яичек с выражением мужских характеристик у петуха. Следовательно, существование различных химических мессенджеров, ответственных за передачу информации от одного органа к другому, как секретин от кишечника к поджелудочной железе, не было недавним открытием, но термин Старлинга описывал это явление лучше всего. На конференциях в Королевском колледже врачей в Лондоне, во время которых он употреблял это слово, он объяснил, в какой степени оно, по его мнению, подразумевает два совмещенных измерения: активности и координации. Гормон, как следует из греческой этимологии данного слова, – это вещество, «активирующее или возбуждающее» орган, чтобы обеспечить координацию его деятельности или роста с другим органом, расположенным в другой части тела[113]. Если говорить о прогестероне, гормональное действие которого было описано в 1923 году, то он обусловливает активацию яичниками остальной репродуктивной системы, что делает возможной нормальную беременность, а также усиливает сексуальное влечение. Манипулирование прогестероном, как это происходило в случае с формулой Пинкуса, таким образом означает манипулирование режимом координации органов и их «перепрограммирование» для других целей – или, скорее, вообще без какой-либо цели. Противозачаточная таблетка была приспособлением для дезорганизации женской репродуктивной системы – способом добиться ее расстройства там, где она имела тенденцию к чрезмерному функционированию, деактивировать ее, не принимая во внимание цену, которую придется заплатить за эту деактивацию. Дело в том, что при деактивации и дискоординации яичников и матки, противозачаточная таблетка также вызывала общее девозбуждение, проявлявшееся немедленно у очень многих женщин в виде исчезновения всякого сексуального желания[114].

§ 34. Экскурс в историю имипрамина

Все это, возможно, напоминает то, как работают антидепрессанты – не их способ терапевтического действия, но способ, которым они также привели к некоей форме перепрограммирования, основанной на притуплении всякого возбуждения. Это неслучайно: после эры хлорала открытие хлорпромазина стало продолжением исследования мира химических медиаторов – поскольку его эффективность основывалась на блокировании гистаминовых рецепторов в головном мозге. То же самое касалось главного конкурента хлорпромазина – имипрамина, антидепрессантные свойства которого открыл в 1957 году швейцарский психиатр Рональд Кун после того, как компания Geigy начала исследования антигистаминных препаратов и нашла это вещество в своих архивах[115]. Это не единственная компания, считавшая интересными скрытые свойства антигистаминных препаратов; Merck также финансировала исследования в этом направлении – особенно после того, как Rhône-Poulenc обнаружила золотую жилу хлорпромазина. В любом случае, как объяснил Кун в статье 1959 года, представленной в Исследовательском госпитале штата Иллинойс в Гейлсбурге, химия гистаминов в итоге привела к тому, что психически больные наконец-то получили шанс «выздороветь»[116]. Под этим он имел в виду освобождение от всего, что их беспокоило и, следовательно, вызывало их недееспособность, – и, главное, от всего, мешавшего им осознать свое состояние, ведь это, по его мнению, было самым серьезным из их симптомов. Имипрамин не только возвращал улыбку тем, кто ее потерял; эта улыбка также сопровождалась внезапным осознанием того, что она оставалась потерянной на протяжении длительного времени, хотя сначала нужно было выяснить, о какой улыбке идет речь. Эта улыбка не означала, объяснял Кун, что имипрамин следует считать стимулятором, ведь он лишь устранял определенное количество симптомов; если активизирующий эффект и наблюдался, то он был обусловлен именно этим устранением. Ситуация не сильно изменилась с изобретением новых поколений антидепрессантов в годы после выпуска хлорпромазина и имипрамина; ожидаемые эффекты были теми же, а способ действия идентичным. Он всегда предполагал реорганизацию поступления информации в мозг, чтобы определенные сообщения, которые прежде не могли пройти, начали передаваться[117].

§ 35. Чертовы датчане

В конце сентября 2016 года группа датских врачей опубликовала в онлайн-журнале JAMA Psychiatry результаты тринадцатилетнего исследования последствий приема противозачаточных таблеток, в котором приняли участие более миллиона женщин в возрасте от 24 до 64 лет[118]. Это исследование было мотивировано возможностью обнаружить потенциальную связь между использованием гормональной контрацепции и тем фактом, что от депрессии в Дании, как и в других странах, женщины, по-видимому, страдают чаще мужчин. Согласно результатам их исследования, теперь, похоже, следует считать доказанным, что использование противозачаточных таблеток действительно значительно повышает (до 80 % в самых молодых возрастных группах) риск развития депрессии[119]. Как и следовало ожидать, когда это исследование появилось, оно было воспринято очень критически многими представителями медицинской сферы, отмечавшими, что женщины в любом случае более подвержены депрессии, чем мужчины, из-за цикличности их гормональных пиков. Они не увидели здесь ничего нового: корреляция могла быть установлена и с женщинами, использовавшими другие методы контрацепции, или даже с теми, которые вообще не предохранялись, поскольку этот вопрос был в первую очередь биологическим[120]. Они слишком быстро отмахнулись от усилий датской команды и не учли должным образом масштабов наблюдаемого ими явления – явления, которое к тому же рассматривалось (без дальнейшего развития) в ходе слушаний, организованных сенатором Гейлором в 1970 году[121]. То, что простая возможность связи между употреблением противозачаточных таблеток и развитием депрессии вызвала столь истерическую реакцию со стороны медицинского истеблишмента, многое говорит о том, насколько далеко этот вопрос вышел за пределы строгих рамок индивидуального лечения. По правде говоря, причина коренилась в социальной и экономической политике: что произойдет, если женщины начнут отказываться от средств, предоставленных в их распоряжение теми, кто хочет для них самого лучшего, – при условии, что у них есть на это деньги? Дело в том, что, по мнению людей, проявлявших пристальный интерес к функционированию противозачаточных таблеток, депрессия играла важную роль: в регулировании выработки прогестерона речь шла именно о его депрессии [подавлении] с целью добиться, чтобы он не делал то, что от него обычно ожидается. Как и в случае с антидепрессантами, противозачаточная таблетка действовала примерно так же, как то, с чем она боролась.

§ 36. Гормональное состояние

Единственное различие между противозачаточными таблетками и антидепрессантами состояло в том, что первые служили для перепрограммирования гормонального функционирования вполне здоровых индивидов, то есть для преднамеренного изменения системы, которая была безупречна, за исключением ее чрезмерной производительности. В остальном же речь в обоих случаях шла о том, чтобы вернуть на рынок жизни людей, ранее исключенных из него, – либо из-за «психического заболевания», либо из-за нескольких беременностей, – и сделать так, чтобы их поведение не создавало проблем. Однако, если честно, это больше напоминало очистительную операцию: ее реальная цель состояла в превращении субъекта в чистое действующее тело, уменьшив тревоги, желания и риски, связанные с нормальным функционированием[122]. С этой точки зрения, действие противозачаточной таблетки можно считать моделью: если антропология, лежащая в основе настоящего, депрессивна, то состояние, которому подвергается эта антропология, действительно является состоянием гормональной активизации. Эта активизация представляет собой передний край наркокапиталистического психополитического исследования – способа, которым управление телами трансформировалось благодаря инструментам современной химии в управление психикой. Психополитическое перепрограммирование стало предпочтительным средством реинтеграции индивидов, создающих беспорядок во внутреннем пространстве мира производства, понимаемого как стандартный горизонт существования. То, что оно лишено счастья и желания, есть цена, которую нужно заплатить, если мы вообще хотим говорить о существовании; в век анестезии нет иного существования кроме психического аскетизма, связывающего судьбу тела с теми функциями, которые оно способно выполнять. Функционализация тела — возможно, это та максима, которая лучше всего очерчивает программу наркокапиталистической психополитики – если сразу же добавить, что речь идет о функционализации, затрагивающей индивида за индивидом, субъекта за субъектом. Потому что, как в случае с историей управления ночью и связанной с ней химии, так и в случае изобретения противозачаточной таблетки, предпочтительный способ действия основан на форме дискоординации, когда значение имеет то, что может быть подсчитано одно за другим. Эпоха анестезии – это эпоха химической организации разделения, эпоха, когда каждая проблема обязательно рассматривается как коренящаяся в самих пациентах, лишающихся возможности когда-либо воссоединиться с тем, что находится по другую сторону.

§ 37. Аполитизм контрацепции

Функционализация через дисфункцию: таков странный парадокс, лежавший в основе способа действия противозачаточной таблетки, выпущенной компанией G. D. Searle, а затем всеми теми, кто впоследствии пытался захватить часть рынка, – парадокс психополитики наркокапитализма. Этот парадокс, однако, был терпим лишь до тех пор, пока он оставался незамеченным, не претендуя на то, чтобы составить некую политику – во всяком случае, политику, дублирующую ту, которую явно сформулировали его защитники. Будь то евгенические идеи Сэнгер или стандарты эффективности, на которые ссылались врачи, работавшие на крупные фармацевтические группы, всегда существовала некая повестка, помимо вопроса о свободе женщин. Просто эта повестка всегда маскировалась под социальную рефлексию – как своего рода рационализирующий дискурс для того, что в противном случае оставалось бы в области не формулируемого, а следовательно, неуправляемого, опасного. Как и тогда, когда Пинкус и G. D. Searle поставили власти перед свершившимся фактом, врачи, прошедшие через болезненный опыт датского исследования 2016 года, считали, что способ действия противозачаточной таблетки самоочевиден. Считалось само собой разумеющимся, что гормональное решение вопроса контрацепции – лучшее и максимально объективное средство, на которое могли надеяться те, для кого важно предоставить женщинам доступ к надежным методам контроля над рождаемостью. То, что это приведет к массовому ущемлению прав женщин, использовавших таблетки, ничего не значило – это даже отрицалось: в конце концов, разве не было справедливо обратное, то есть что женщины могли вернуть себе право на свое тело? Однако если присмотреться, то именно это и происходило: речь шла об аутсорсинге определения программы, управляющей гормональным равновесием женщин, точно так же, как при «маниакально-депрессивном психозе» речь шла об аутсорсинге самого бытия. За грандиозными декларациями социальных намерений и гуманистическими обоснованиями скрывался общий процесс незаконного присвоения в форме сведения всего к его тавтологии: функция есть функция, тело есть тело, а бытие есть бытие. Наркокапиталистическая психополитика представлялась аполитичной функционализацией, одновременно делая политику основным элементом онтологии.

§ 38. Элементы антионтологии

Когда в 2008 году Беатрис Пресьядо (с тех пор ставшая Полем Пресьядо) опубликовала книгу «Testo Junkie», она показала, что для некоторых этот парадокс не остался незамеченным – и что настало время поставить под сомнение тавтологию, на которой основано гормональное состояние[123]. Чтобы избежать ловушек, расставленных фармацевтической отраслью и другими участниками наркокапиталистической психополитики в целом, требовалось также отмежеваться от того, с чем они ассоциировались. Как только стало понятно, что гормоны представляют собой логистическую сеть, при помощи которой организм координирует свои органы и активирует их функции, было абсурдно и дальше позволять кому-то вмешиваться в их работу, играя роль программиста без ведома тех, кто от этого страдал. Из средства экспроприации эго в форме сведения тела к эффективному бытию гормоны могли стать инструментом для исследования метаморфозы, направляющей тело к горизонтам, отличным от горизонтов эффективности, активности или «хорошего самочувствия». Они не только могли помочь переопределить отношение к гендерной идентичности, как это испытала на себе Пресьядо (ее опыт и описан в «Testo Junkie»), но также санкционировали все возможные перестройки соединений между органами и функциями. Гормоны могли привести к разрушению всего, на чем зиждется наркокапиталистическая психополитика, – в том смысле, что она опирается на попытку монополизировать факторы, определяющие гормональное состояние, даже если в нем не участвует ни один гормон[124]. Для этого пришлось бы изобрести совершенно новые способы применения (а значит, и получить новые знания), одновременно находя способы обойти крупные фармацевтические группы или правительственные учреждения. Уйти от «фармакопорнографии», о которой говорит Пресьядо, можно было только через изобретение гормональных методов взлома, хакинга (чтобы конкурировать с методами, уже внедренными изобретателями противозачаточной таблетки), и проведение новой линии фронта там, где, казалось, возобладал консенсус[125]. Тогда онтологическая объективность сторонников гормонального состояния уступила бы место форме антионтологии – стратегии разрушения основ психополитического дискурса, при которой каждая функция становится дисфункцией, а каждое бытие – собственным крахом. Бытия, которое вам предлагалось, никогда в действительности не существовало; это было не что иное, как категория порядка, которой надлежало подчинять индивидов.

§ 39. Гормоны и хактивизм

Послание Пресьядо было услышано; в 2015 году авторы манифеста ксенофеминизма («xénoféministe»), опубликованного на интернет-сайте коллектива Laboria Cuboniks, даже сделали его догматом веры: гормональный хакинг должен стать инструментом сопротивления[126]. Он, однако, должен был сопро вождаться дополнительным маневром: созданием в домашних условиях средств произ водства гормонов, чтобы положить конец монополии (и формам), установленной промышленным капитализмом. Не только активисты Laboria Cuboniks выступали за расширение DIY[127] в гормональную сферу; экспериментаторами в этой области могут считаться, среди прочих, художники Мэри Мэггик и Байрон Рич[128]. Если Мэггик (своего рода сборщица металлолома) смогла самостоятельно сделать противозачаточные таблетки, чтобы преодолеть трудности с их приобретением во время путешествий, значит это было по силам любому (точнее, любой), кто располагал необходимой информацией. Это всего лишь два примера, демонстрирующие не только то, как серьезно участники формирующейся альтернативной гормональной сцены восприняли доводы Пресьядо, но и то, что эта сцена выбрала активизм в качестве своей парадигмы действия. Это, опять же, показывает, насколько далеко данная проблема выходит за рамки медицины, охватывая целый комплекс политических и экономических проблем и вовлекая всех субъектов наркокапиталистической психополитики – вместе с их окружением. Более того, потребление гормонов является первым шагом в экологическом цикле, перераспределяющем потребленное в соответствии со способом выведения: гормоны выходят при мочеиспускании и циркулируют с мочой, становясь новой формой загрязнения[129]. Противозачаточная таблетка – это проблема далеко не только людей, ее принимающих, но и симптом общего состояния мира, где сходятся воедино антропология, экономика и экология, характеризующие эпоху анестезии как эпоху полубессознательной дезорганизации субъектов. Превращение противозачаточной таблетки в возможность для антионтологического опыта или перепрограммирования бытия в нечто, отказывающееся быть, как предположил Пресьядо, – это способ обмануть бесперебойную работу анестезирующей программы. Но у этого обмана была обратная сторона, которую обнажили тезисы Laboria Cuboniks и DIY-художников: он продолжал считать индивида за индивидом.

§ 40. Больше нас самих

Противозачаточная таблетка дискоординирует и деактивирует, но не только: она также снижает возбуждение; она берется заново сосредоточить субъектов на бытии, которым они должны являться, и на задаче, которую они, являясь бытием, должны выполнять, то есть на их работе или их социальной или семейной роли. Заблуждение, столь сильно пугав шее Крепелина, также беспокоило некоторых сторонников противозачаточной таблетки, ужасавшихся зрелищу массы женщин, неспособных контролировать свою сексуальность (или сексуальность своего партнера) и поэтому преждевременно губящих себя. Таким образом, интерес к противозачаточной таблетке, по их мнению, заключался в том, что она позволяла им найти решение проблемы траты гигантских ресурсов, человеческих невозвратных расходов, чистого избытка, который, как они не могли не думать, можно применить с пользой. Возбуждение, или феномен интенсивного выхода из эго, было тем, от чего следовало избавиться: вопрос заключался в приведении этого растрачивания в порядок, превращении его в инвестицию. Каждое действие требовалось учесть – вместо того, чтобы теряться в бесполезных жестах, требовавших вмешательства сил, которым могло найтись более достойное применение, как в случае с больными, успокоенными инъекциями хлоралгидрата. Лучшим способом сделать это была химическая анестезия: отделение субъектов от того, что позволяло им воспринимать, а значит, чувствовать игру сил, которые выталкивали их за пределы самих себя, возвращало их на уровень, где достигалась наибольшая эффективность. Это была эффективность не нарушаемая ничем, за исключением, возможно, различных трудно игнорируемых биологических потребностей, – например, суточного ритма, надежда на растяжение которого все-таки оставалась. Это может показаться кошмаром из воображения писателя, неравнодушного к антиутопиям, но только тогда, когда это представлено в таком свете; в остальное же время это очень метко называется «повседневной жизнью». Однако «повседневная жизнь» субъектов эпохи анестезии больше похожа на череду серых моментов с высоким уровнем нервозности, в течение которых иногда случаются происшествия, говорящие о том, что все могло бы быть иначе. Но изменение может произойти только двумя путями: либо через поиски субъекта, подозревающего, что анестезия не является неизбежностью, либо через заражение возбуждением, которое больше нас самих.

Глава пятая

Политика перевозбуждения

§ 41. Забытый бестселлер

В 1891 году в оглавлении к Archivio di psichiatria sociale — журналу под редакцией криминолога Чезаре Ломброзо – дважды фигурировало имя Сципиона Сигеле – двадцатитрехлетнего исследователя, преподававшего уголовное право в Университете Пизы[130]. Две статьи Сигеле быстро стали темой для разговоров. По крайней мере, о нем достаточно говорили, чтобы редактор опубликовал их длинную версию: книга под названием La folla delinquente («Преступная толпа») вышла в том же году и стала мировым бестселлером[131]. Под видом исследования в области «социальной психологии» книга Сигеле выражала озабоченность, разделяемую культурными людьми во всем мире, появлением новой сущности в социальной картографии. Эта сущность, которая, по общему мнению, отличалась раздражительностью и иррациональностью, была не чем иным, как современной толпой, совокупностью индивидов, которую породила урбанизация, связанная с развитием промышленного капитализма в западных странах. С точки зрения утонченных душ, туманная взвесь неудовлетворенных инстинктов, составляющая природу народных масс, не несла в себе ничего, кроме опасности: как показали недавние революции, никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Успех Сигеле объяснялся тем, что он впервые попытался придать более или менее законное выражение этой проблеме и предложить научный лексикон, который бы эвфемизировал то, что являлось, прежде всего, классовым рефлексом на обнаружение новой угрозы. Толпа способна на все: такой главный урок молодой криминолог извлек из своих наблюдений и обсуждения имевшихся на тот момент основных идей по этому вопросу, – например, идей Герберта Спенсера или Габриэля Тарда[132]. У Спенсера он перенял и слегка видоизменил мысль о том, что коллективное бытие с психологической точки зрения представляет собой нечто большее, чем аналогию с индивидуальным бытием; толпа – не просто совокупность, а вещь в себе[133]. У Тарда он почерпнул, что главной характеристикой этой вещи в себе является ее опасность: если толпа иррациональна и раздражительна, то она способна на все, неизбежно тяготеет к преступным действиям – и, следовательно, поскольку мы имеем дело с массами, часто остается безнаказанной[134]. Вот для чего требовалось попытаться понять толпу – чтобы положить конец безнаказанности, на которую она могла рассчитывать.

§ 42. От обеспокоенности к участию

Тезис о подразумеваемой преступности толпы не должен нас удивлять, ведь он вышел из-под пера того, кто представлял себя учеником Энрико Ферри – одного из трех основателей, наряду с Ломброзо, позитивистской школы криминологии[135]. Члены этой школы были одержимы тщательным перечислением всего, позволявшего установить коренные причины преступных явлений – того, каким образом совокупность обстоятельств или признаков непосредственно приводит к преступлению. Если Ломброзо, Ферри и их коллеги в первую очередь интересовались индивидуумами, то Сигеле открыл для области криминалистики коллективную сферу, что обусловило возникновение многих других профессий. Среди первых, кто прислушался к интуиции молодого исследователя, мы находим имя самого Тарда, повторившего тезисы его работы в 1892 году на состоявшейся в Брюсселе конференции под названием «Le crime des foules» («Преступление толпы»), тон которой был столь же обеспокоенным, как и тон книги Сигеле[136]. Публикация в следующем году доклада конференции в журнале La Revue des deux mondes побудила Сигеле вступить с социологом в переписку, наиболее важные письма из которой были напечатаны в 1901 году во втором издании французского перевода «Преступной толпы»[137]. Однако за десятилетний промежуток, разделяющий эти две публикации, взгляды Сигеле, как и Тарда, развились в направлении, которое ни один из них не мог в то время предвидеть: обеспокоенность, побуждавшая их первоначальные исследования, постепенно развивалась в положительный интерес[138]. Возможно, это стало результатом их диалога, но суть дела заключалась в том, что новое бытие, которым являлась толпа, можно рассматривать не только как простую массу индивидуальных влечений, способных абсолютно на все. Эта способность, какой бы она ни была, уже указывала на то, что в массовых феноменах на кону стоит нечто иное, относящееся исключительно к чистой силе; в книге, также опубликованной в 1901 году, под названием L’opinion et la foule [ «Общественное мнение и толпа»], Тард назвал это нечто «интересом»[139]. Тогда как толпа, описанная Сигеле, а затем Гюставом Ле Боном – чья книга 1895 года Psychologie des foules («Психология толпы») представляла собой плагиат труда итальянцев, – характеризовалась самозабвением, жертвой которого становился каждый индивид, «публика»[140], увлекавшая Тарда, предлагала каждому возможность исследовать страстные интересы, побуждавшие людей объединиться[141].

§ 43. Безумие толпы

Несмотря на этот сдвиг, предполагающий место для оптимизма в опасности толпы, существовал также элемент, не менявшийся от первых статей Сигеле до книги Тарда: термин для обозначения энергии, характеризующей жизнь толпы. Как предположил Сигеле, если толпа – просто более масштабное тело со своей психической жизнью, то этот термин мог одинаково хорошо применяться как к индивидуальной, так и к коллективной психологии: речь идет о термине «возбуждение». Отграничивая понятие «публика», введенное им в работе «Общественное мнение и толпа», Тард упоминал о том, что толпа никогда не перестает колебаться между «полюсами возбуждения и депрессии» – «как сумасшедшие», добавлял он[142]. Он не уточнил, что именно имел в виду, как будто понятие возбуждения было самоочевидным и не требовало определения; разговоры о возбуждении толпы или даже просто о возбуждении, считались общим местом психологии и физиологии. В самом деле, слово «возбуждение» в тематике коллективных движений уже имело свою историю, в которой оно делило сцену с другим словом для описания пассивного беспокойства – «энтузиазм», обозначавшим эмоцию верующих, охваченных превосходящей их силой[143]. Если слово «энтузиазм» использовалось для обозначения особого типа возвышенного, связанного с революционными событиями (именно так его понимали Иммануил Кант и Эдмунд Берк), то термин «возбуждение» применялся несколько иначе. В 1869 году Гюстав Флобер все еще мог говорить о том энтузиазме, который Фредерик Моро, герой «Воспитания чувств», видел в своем участии в событиях революции 1848 года – и который он, заразившись, испытал сам[144]. Но в конце XIX века все исходили из обратной логики: энтузиазм считался аффектом одержимости внешней силой, а возбуждение ассоциировалось скорее со стимуляцией внутренних сил – своего рода мобилизацией эго, для которой внешнее служило лишь предлогом. Именно это увлекало теоретиков толпы: то, как отдельные люди, собравшись вместе, выходили из себя, добровольно изгоняя себя из своих эго, чтобы затеряться в совокупности, членами которой они уже даже не являлись. Возбуждение означало изменение состояния – переход из состояния покоя в состояние активности, характеризующееся повышенным уровнем энергии.

§ 44. Эпистемология перехода

Появление возбуждения в центре теоретического механизма, созданного «психологом» толпы, можно объяснить тем, что в противоположность энтузиазму оно уже имело научную основу. Как вспоминал Сигеле в «Преступной толпе», возбуждение указывало на нечто, стоявшее выше всего физического, – даже телесно, как видно из того, что Спенсер основал свой анализ на транспозиции «физиологического закона Шарко»[145]. Согласно этому закону, мышечная деятельность, «возбуждаемая» внешней силой, немедленно модифицирует психические состояния субъекта, так что всякое физическое возбуждение сразу же превращается в возбуждение психическое[146]. Это оказалось очень кстати: благодаря концепции возбуждения стало возможно без труда переключаться с физического на психическое, а затем с коллективного на индивидуальное, как только стало понятно, что в основе этой операции лежит смена состояния, переход из одного состояния в другое. Возбуждение – это то, что позволяло пересекать границы (концептуальные, а также материальные), которые иначе не удалось бы преодолеть; оно произвело де-обособление того, что ранее было обособлено, делимитацию того, что ранее было ограничено. Единственным элементом, обязательно присутствовавшим при переходе из одной области в другую, было усиление интенсивности пересечения – от мышц к мозгу, затем от мозга индивида к тому, что имело место в случае толпы. Ничто так не тревожило наблюдателей за жизнью групп, как это: если каждое пересечение границы подразумевало увеличение энергетического уровня возбуждения, приходилось признать, что существует риск очень быстро потерять контроль. С этой точки зрения Сигеле был согласен с Крепелином, когда тот настаивал на необходимости всегда успокаивать пациентов, страдающих от «маниакально-депрессивного психоза», чтобы избежать превращения всей больницы в поле битвы. В клинической психиатрии, как и в социальной психологии, наибольшую опасность представляло постепенное заражение соседних пространств агентом, в высшей степени способным проникать в них – и делавшим это по своей природе. Если политическая деятельность имела смысл, то она состояла прежде всего в подавлении возбуждения и обеспечении того, чтобы элементы этих двух классов оставались разделенными.

§ 45. Фрейд спешит на помощь

За годы, последовавшие за публикацией второго издания «Преступной толпы», а также «Общественного мнения и толпы», параноидальное увлечение образом возбужденной толпы не иссякло, чему, надо сказать, способствовала все более бурная история. Зигмунд Фрейд сыграл в этом эпизодическую роль, когда в 1921 году опубликовал длинное эссе под названием Massenpsychologie und Ich-Analyse [ «Психология масс и анализ человеческого „Я”»], в котором взялся за вульгаризированный Гюставом Ле Боном тезис Сигеле, чтобы дать ему новую интерпретацию[147]. Хотя Фрейд стремился обосновать этот тезис в желании и в его связи со структурой человеческого нарциссизма, он все же в конечном итоге обратился к старым клише, отшлифованным его предшественниками, добавив немного популярной мифологии. По мнению Фрейда, главным в толпе являлось не что иное, как неожиданное возрождение «первобытной орды» – первобытного состояния человеческого существа в группах, преследуемых призраком «первобытного отца», которого упомянутая орда считает «эго-идеалом»[148]. То есть, пояснял Фрейд, происходит своего рода ритуальное празднество при переходе от индивида к толпе – эго-идеала, выработанного индивидом в качестве основного компонента структуры его нарциссизма, на идеал, воплощенный в лидере. Следовательно, мы должны заключить, что с точки зрения психической жизни отказ от «первобытной орды», возвращающейся в толпе, коренится в симптоматике, не так уж далекой от симптоматики маниакально-депрессивного психоза[149]. Почему? Просто потому, что для меланхолии в ее маниакальных фазах характерно, что эго субъекта восстает против требований своего эго-идеала – таким образом, что оно может захотеть обратиться к другому идеалу, более подходящему. Конечно, придя к этому выводу, Фрейд не мог удержаться от того, чтобы не воспользоваться терминологией возбуждения: если эго в конечном итоге поворачивается против своего эго-идеала, то это происходит потому, писал он, что оно «возбуждается до протеста дурным обращением со стороны своего идеала»[150]. Так, гипотеза Тарда, выдвинутая на одной из страниц «Общественного мнения и толпы» и предполагающая, что жизнь толпы можно трактовать как колебание между манией и депрессией, находит подтверждение у Фрейда: человек толпы является депрессивным в маниакальной фазе. Для полноты аналогии с анализом «маниакально-депрессивного психоза» Крепелина не хватало только упоминания хлоралгидрата (или другого седативного препарата того же типа).

§ 46. Быть никем

Фрейд, по-видимому, не принимал разграничение Тарда между «толпой» и «публикой»; его вполне устраивало негативное, основанное на влечении определение коллективной жизни индивидов, – и требовавшаяся для него концепция возбуждения. В этом он был не одинок: в годы, последовавшие за публикацией «Психологии масс и анализа человеческого „Я”», множество авторов придерживалось схожей линии в своих интерпретациях – в том числе Вильгельм Райх, Элиас Канетти, Герман Брох и Хосе Ортега-и-Гассет[151]. У каждого из них можно различить ностальгию по миру, где индивид столь же редок, сколь и рационален, – короче говоря, по миру, где статус индивида сохранялся за людьми, не позволявшими себе сдаться перед лицом своего эго-идеала, неизбежно мужественного и буржуазного. Индивидом был человеком, который не боялся своего эго-идеала, поскольку знал, что его эго не так уж далеко от него отстоит и даже почти полностью совпадает с ним; индивидом был человек, чей нарциссизм достаточно силен, чтобы опираться лишь на самого себя. Такой индивид, разумеется, никогда не позволил бы себе предаться выражению нарциссического распада, подразумеваемого участием в действиях толпы; он не чувствовал ни потребности, ни желания в этом – его положение ставило его выше эфемерных нарциссических возбуждений. То, что эта фигура, характеризующаяся совершенным совпадением между эго и эго-идеалом, представляла собой совершенный кошмар, по-видимому, не очень беспокоило Фрейда, который, надо заметить, организовал всю свою жизнь в соответствии с чрезвычайно целеустремленным программированием эго-идеала. Возможно, именно желание быть кем-то и обусловило его нелюбовь к толпе, отказ видеть в ней что-либо кроме притягательности примитивной орды и зарождавшегося в ней ресентимента. Правда, даже в той позитивной интерпретации, к которой в итоге пришел Тард («публика»), отказ от стремления быть кем-то составлял первое условие формирования новой сущности: участие в толпе всегда подразумевало превращение в «никто» (personne). К бесчисленным трансформациям, вызываемым возбуждением, следовало добавить ту, в результате которой индивид превращался в «некто» (une personne) – становился кем угодно, становился индивидом. Переход от индивида к толпе означал переход от онтологии к ее противоположности – антионтологии, главной характеристикой которой являлся отказ от бытия.

§ 47. Что для вас хорошо

Бытие – объективный партнер всякого надзора; на этой категории основано любое предприятие, нацеленное на установление порядка с четким распределением мест, и оно играет роль антропологического стандарта и экзистенциального горизонта[152]. В современном наркокапитализме это стандарт депрессии, понимаемой как дефляция возбуждения, а горизонт – это горизонт химической реорганизации, посредством которой такая дефляция может быть обращена в правило эффективности. Бытие – это область психополитики; нет никакого бытия вне дела упорядочивания аффектов, отделяющего субъекты от всего в них, что относится к дисфункциональному, по крайней мере, всего, что считается таковым в правилах и предписаниях наркокапитализма. Это означает, что в психокапитализме онтология становится областью заповеди: бытие становится областью того, что должно быть; esti, о котором говорил Джорджо Агамбен, становится областью esto; в то время как факт становится областью нормы и так далее, – в виде некоего чудовищного низвержения, при котором состояние и порядок вещей неразличимы[153]. Но эта неразличимость отнюдь не представляет себя операцией управления, каковой она на самом деле является, а выдвигает себя в качестве решения – способа регулирования всего в вашей жизни, что прежде было дерегулировано и что делало вас таким несчастным, таким несогласным с самим собой. Бытие в психополитике – это дар, предлагаемый каждому, кто чувствует себя разрозненным, кому возможность связующего решения представляется самой желанной вещью; бытие должно было стать тем объ-единением, к которому так стремятся разъ-единенные. Напротив, возбуждение должно было стать процессом, в ходе которого предотвращается это объединение; оно должно было стать тем, что делает невозможным воссоздание бытия субъектов – или, скорее, того, что делает невозможным реорганизацию в соответствии с замыслами бытия. Предупреждение здесь очевидно: ex-citare, как знал Крепелин, означало «выведение за пределы самого себя», изгнание за рамки бытия, которыми, как понималось, нужно ограничить себя, если вы хотели избежать разложения, вызванного депрессией. Единственное бытие – бытие девозбужденное; более того, давняя традиция не переставала втолковывать это беспутным душам, то есть не желавшим слушаться тех, кто знает, что для вас хорошо. Там, где царит возбуждение, утверждали они, нет места бытию; там, где царит возбуждение, есть только désêtre [небытие].

§ 48. Юридичность возбуждения

Возможно, нам следует пойти дальше: возбуждение – это не только выход из себя, приведение в движение, перемещение того, что фиксировано, изменение состояния; это также операция, посредством которой осуществляется такое перемещение: вызов или провокация. В римском юридическом словаре возбуждение могло также означать действие, которое было необходимо для раздела имущества в составе имения или посредством которого индивида привлекали к ответственности[154]. В десятом томе «Истории от основания города» Тита Ливия упоминается консул Публий Деций Мус, использовавший этот термин примерно в 340 году до н. э. в речи перед Сенатом по случаю своего избрания: способность возбуждать обозначала свободного человека[155]. Быть возбужденным, значит быть вызванным в трибунал и открыть свое бытие и свои поступки для рассмотрения суда; это значит подвергнуть свое бытие испытанию внешнего, чьи решения могли повлиять на вас – благоприятным или негативным образом. Тот факт, что возбуждение приводит в действие суд бытия, объясняет, почему теоретики толпы, врачеватели депрессии, охранители ночи и активисты контрацепции всегда относились к нему с подозрением. Возбуждение – это не только нарушение, от которого бытие вольно себя защищать, но и форма обвинения, способ обращения к бытию для привлечения его к ответственности за то, чем оно является, на чем держится и куда движется. Можно даже сказать, что возбуждение есть беспокойство бытия – то, что мешает ему удовлетвориться своей самоидентификацией; оно представляет собой возвращение тревоги туда, где должно царить спокойствие. Но существование связи между этой тревогой и состоянием свободы, даже если оно понимается в очень ограниченных терминах Римской республики, добавляет принципиально важный нюанс к сущности возбуждения: быть неудовлетворенным также значит быть свободным. С другой стороны, замкнуться в удовлетворенности бытием – значит отречься от одной из прерогатив свободного человека и положиться на волю кого-то другого, решающего за тебя, а это превращает свободу в бессодержательное означающее, в своего рода риторический талисман. Более того, именно таким образом возбуждение понимается всеми теми, по мнению кого с ним следует безжалостно бороться: вместе с испытанием выхода из эго весь порядок, основанный на продвижении бытия эго, ставится под сомнение, призывается к ответу.

§ 49. Наоборот

Противопоставляя «публику» «толпе» и, следовательно, логику углубления отмеченных страстью интересов их растворению в непрерывном процессе анонимного напряжения, Тард еще больше подчеркивает современное недоверие к возбуждению. Это особенно любопытно, поскольку он сам несколько раз настаивал на существовании режима интенсивности возбуждения, при котором оно превращается в свою противоположность и становится катализатором страстных интересов, способствующих появлению публики. Он назвал этот интенсивный режим «перевозбуждением»; существует перевозбуждение, когда движение возбуждения достигает такой силы, что вызывает своего рода феномен освобождения – подобно тому, как мы говорим о возможности «освобождения» от земного притяжения[156]. По правде говоря, Тард был более сдержан: три случая употребления слова «перевозбуждение» в «Общественном мнении и толпе» можно даже трактовать как судорожные выражения того страха, который может провоцироваться возбуждением в целом. Но дискомфорт Тарда уже свидетельствовал о том, что продемонстрированные им лексикологические колебания отражали нечто иное – отличное от недоверия, которое, возможно, больше относилось к сфере увлеченности. Перевозбуждение, как кульминацию процесса выхода из эго, можно считать современным вариантом амока (убийственной ярости, которая в некоторых малазийских племенах может овладеть индивидом) в той же мере, что и его противоположностью. Соблазн придерживаться первой интерпретации был велик: Крепелин сам опубликовал в 1904 году отчет о путешествии на Бали, в котором сравнивал амок с манией, наблюдаемой им у пациентов, страдавших «маниакально-депрессивным психозом»[157]. Однако можно было предположить, что интерес Тарда ко всему, что казалось процессом расширения круга вовлеченности, в который попадали индивиды, обязательно должен привести к переоценке возбуждения. С его точки зрения, «перевозбуждение», вероятно, указывало на то место, где вообразим контакт с энергией, на которую опиралась возможность упомянутого расширения – тот факт, что страстные интересы приводили ко все более крупным скоплениям людей. Для Тарда «перевозбуждение» означало силу заражения, свойственную отказу от любого отождествления с бытием, – его потенциальную виральность.

§ 50. Политика амока

Всякая толпа стремится стать крупнее; всякая толпа стремится выйти за свои пределы, чтобы неминуемо включить в себя все большее число индивидов; возбуждение – это название, данное принципу загрязнения, который обусловливает такое включение. Хотя, по Тарду, это могло касаться только «публики» – той разновидности толпы, которую он освободил от ярлыка толпы, – на самом деле это характеризовало каждую форму, как прекрасно понимали все те, для кого они представляли собой своего рода амальгаму. Единственная политика – это политика возбуждения, и всякая попытка покончить с возбуждением должна пониматься как попытка покончить с политикой, чтобы политика как средство проверки бытия индивидов не имела места[158]. В самом деле, ни в какой момент своего развития наркокапитализм не переставал доказывать необходимость сделать невозможной любую политику, продвигая антропологию, с которой можно было бы снять всякое возбуждение, а вместе с ним и возможность его вирализации. Выдвижение бытия в центр этой антропологии было не чем иным, как первой фазой жеста уничтожения всего, что могло напоминать переживание внешнего или движение к выходу. Сторонники этой антропологии знали: уход в пределы бытия означал конец всякой возможной политической агитации – если принять, что политика, как возбуждение, обязательно предполагает деидентификацию, выход за рамки бытия. Политика есть все, что ведет к коллапсу бытия, все, что демонстрирует нестабильность, неустойчивость, проницаемость, непоследовательность; политика есть все, что продолжает ускользать от режима порядка, посредством которого бытие может быть институциировано или гарантировано. Сказать, что нет никакой политики, кроме возбуждения, значит сказать, что нет никакой политики, кроме désêtre – есть только политика амока, того, что ускользает от контроля, сковывающего субъектов в пределах бытия. Идея о том, что политика сможет быть рациональным делом, с которым совместимы субъекты, освобожденные от движений возбуждения, является излюбленной мантрой наркокапитализма: она лучше всего укрепляет его власть над рассматриваемыми субъектами; она же и утверждает их в качестве субъектов. Следовательно, если мы хотим избавиться от наркокапитализма, мы должны сначала избавиться от этой идеи, а затем от всех сопутствующих ей психополитических аксессуаров, чтобы, наконец, смириться с тем, что составляет безумную основу каждой человеческой группы – безумием, единственно способным даровать нам надежду.

Эпилог

Путь наверх

§ 51. Век анекситации[159]

В тот день, когда Мортон и Джексон решили защитить патентом открытую ими новую технику хирургической помощи, они сделали нечто такое, важность чего трудно переоценить: заложили основы новой концепции субъекта. Веками боль оставалась препятствием, которое не удавалось обойти ни одному хирургу – своего рода стеной, сродни гравитации, мешавшей строителям самолетов[160]. Эту стену можно было рассматривать по-разному, но для хирургов лишь одно имело действительно важное значение: боль, испытываемая пациентами во время операции, делала их неуправляемыми. К трагедии чаще приводила не некомпетентность хирурга, а крики и движения человека, лежавшего на операционном столе и переживавшего этот период как пытку[161]. Благодаря методу, открытому Мортоном и Джексоном, об этой проблеме можно было забыть; теперь в операционной царило спокойствие, позволявшее хирургу практиковать свое искусство без влияния душевных (или телесных) страданий пациента на его работу. Анестезия превратила индивидов в субъектов посредством вмешательства химического метода, приведшего к ограничению всего, что в них относилось к миру «возбуждения» – это слово часто употребляли первооткрыватели данного метода[162]. Возможно, вместо открытия эпохи анестезии лучше было бы говорить об открытии эпохи анекситации – эпохи упразднения принципа одушевления индивидов, превращения их в простые тела, подлежащие исследованию и манипуляции. Благодаря анестезии хирурги обрели покой: анестезированное тело – это тело, которое не причиняет беспокойства и наконец-то совпадает с самим собой, то есть с тем, что от него ожидается в контексте его операбельности[163], его пригодности к операции. Следовательно, стать субъектом операции – значит стать более или менее организованной материей, материальной массой органов и плоти, готовой к фиксации, ремонту, ампутации, осмотру и так далее[164]. В то же время в политическом словаре появилось новое слово, прежде обозначавшее то, что мы в конечном итоге назвали «толпой»: слово «массы». Это не случайно; вместе с превращением предмета в материю происходило кое-что еще. Толпы должны были стать материей, чтобы вы могли забыть, что у них есть душа.

Примечания

1

Вероятно, имеется в виду его высказывание о том, что «симптом любви – нарушение баланса химических веществ внутри нас». – Прим. пер.

2

См. Roger Dachez, Histoire de la médecine, de l’Antiquité à nos jours [History of Medicine: From Antiquity to the Present], 2nd edn (Paris: Taillandier, 2012), p. 587. Подробнее см. Marguerite Zimmer, Histoire de l’anesthésie: Méthodes et techniques au XIXe siécle [History of Anesthesia: Methods and Techniques in the 19th Century] (Les Ulis: EDP Sciences, 2008), р. 64.

3

Dachez, Histoire de la médecine, р. 586.

4

Ibid., p. 588.

5

См. Miriam Rossiter Small, Oliver Wendell Holmes (New York: Twayne, 1962), p. 55. Цит. по https://en.wikipedia.org/wiki/History_of_general_anesthesia

6

См. Jacques Postel and Claude Quétel, Nouvelle histoire de la psychiatrie [A New History of Psychiatry] (Paris: Dunod, 2012), p. 224.

7

«Хабилитация» здесь означает квалификацию, необходимую для осуществления независимого университетского преподавания, а также получения должности профессора в университетах многих европейских стран, особенно в Германии, Австрии и Швейцарии.

8

Ibid., p. 225.

9

Ibid., p. 343.

10

Ibid., p. 225. См. Также Jacques Hochmann, Histoire de la psychiatrie (Paris: Presses universitaires de France, 2015).

11

Emil Kraepelin, Manic-Depressive Insanity and Paranoia [1913], trans. R. Mary Barclay (Edinburgh: E. & S. Livingstone, 1921).

12

Ibid.

13

See Claude Quétel, Histoire de la folie, de l’Antiquité а nos jours [History of Madness: From Antiquity to the Present], 2nd edn (Paris: Taillander, 2012). See also Claude Minois, Histoire du mal de vivre: De la mélancolie а la dépression [History of Unhappyness: From Melancholia to Depression] (Paris: La Martiniere, 2003); Mélancolies: De l’Antiquité au XXe siиcle [Melancholies: From Antiquity to the 20th Century], ed. Yves Hersant (Paris: Robert Laff ont, 2005); Patrick Dandrey, Anthologie de l’humeur noire: Écrits sur la mélancolie, d’Hippocrate а l’Encyclopédie [Anthology of Black Humour: Writings on Melancholia, from Hippocrates to the Encyclopedia] (Paris: Gallimard, 2005).

14

См. Martin Brüne, ‘On Self-Domestication, Psychiatry, and Eugenics’, Philosophy, Ethics, and Humanities, 2, 21, 2007, online.

15

Kraepelin, Manic-Depressive Insanity.

16

Ibid.

17

См. David Healy, The Antidepressant Era (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999).

18

Ibid.

19

On all this, see William H. Brock, Justus von Liebig: The Chemical Gatekeeper (Cambridge: Cambridge University Press, 1997).

20

См. Jean-Noël Missa, Naissance de la psychiatrie biologique: Histoire des traitements des maladies mentales au XXe sicle [The Birth of Biological Psychiatry: History of the Treatment of Mental Illnesses in the 20th Century] (Paris: Presses universitaires de France, 2006), p. 65.

21

См. ‘exciter’, in Le Robert, Dictionnaire historique de la langue franaise, ed. Alain Rey, vol.I: A/E (Paris: Le Robert, 2016), p. 1356.

22

См. Healy, The Antidepressant Era.

23

Ibid.

24

Ibid.

25

Ibid.

26

Ibid.

27

Ibid.

28

Ibid.

29

См. Mark Fisher, Ghosts of My Life: Writings on Depression, Hauntology and Lost Futures (Alresford: Zero, 2014).

30

Ibid., p. 375.

31

Полный список см. https://en.wikipedia.org/wiki/Antidepressant#Adverse_effects

32

Обновленный список можно скачать с сайта: www.who.int/medecines/publications/essential-medicines/18th_EML.pdf

33

https://en.wikipedia.org/wiki/Diagnostic_and_Statistical_Manual_of_Mental_Disorders

34

См. Healy, The Antidepressant Era.

35

Концепцию психополитики сформировал в 1955 году Кеннет Гофф – воинственный христианский антикоммунист, говоривший, что своим изобретением он обязан Лаврентию Берии, печально известному главе НКВД, якобы давшему следующее определение в руководстве, которым пользовались его помощники: «Искусство и наука утверждения и поддержания власти над умами и чувствами верных личностей, лидеров, офицеров и широких масс, а также покорения вражеских стран посредством “ментального исцеления“». Петер Слотердайк сделал эту концепцию одной из центральных в своих работах, но не уточнял ее значения; позднее Бюн-чхоль Хан предложил использовать ее как явный противовес концепции «биополитики» Мишеля Фуко: Byung Chul-han, Psychopolitik: Neoliberalismus und die neuen Machttechniken (Frankfurt: S. Fischer Verlag, 2014).

36

См. Zimmer, Histoire de l’anesthésie, p. 70.

37

Об истории открытия кокаина см. Paul Gootenberg, Andean Cocaine: The Making of a Global Drug (North Carolina: University of North Carolina Press, 2009).

38

Ibid.

39

Ibid.

40

См. Jean-Pierre Bailliart and Michel Faure, ‘Sigmund Freud et la naisance de l’anesthésie locale en ophtalmologie’, Histoire des sciences médicales, 19, 1, 1985, p. 30.

41

Sigmund Freud, ‘A propos de la coca’ [‘On Cocaine’], in Un peu de cocaпne pour me délier la langue [A Little Cocaine to Untie my Tongue], trans. into French by Marielle Roffi (Paris: Max Milo, 2005), p. 35. On what follows, see Florence Coblence, ‘Freud et la cocaine’, Revue franaise de psychanalyse, 66, 2, 2002, p. 371.

42

Freud, ‘A propos de la coca’.

43

Ibid., p. 48.

44

Ibid., p. 54.

45

Ibid., p. 57.

46

Ibid., p. 50.

47

Ibid., p. 48, n. 44.

48

См. Gootenberg, Andean Cocaine.

49

См. H. Richard Friman, ‘Germany and the Transformations of Cocaine, 1860–1920’, in Cocaine: Global Histories, ed. Paul Gootenberg (London and New York: Routledge, 1999), p. 83.

50

Freud, ‘A propos de la coca’, p. 69.

51

См. Gootenberg, Andean Cocaine.

52

В оригинале игра слов: Merck звучит так же, как mirk – темный, мрачный.

53

Ibid.

54

См. Norman Ohler, Blitzed: Drugs in Nazi Germany, trans. Shaun Whiteside (London: Penguin, 2016).

55

Ibid.

56

Ibid.

57

Aymon de Lestrange, Angelo Mariani, 1838–1914: Le vin de coca et la naissance de la publicité moderne [Angelo Mariani, 1838–1914: Coca Wine and the Birth of Modern Advertising] (Paris: Intervals, 2016), p. 29.

58

Ibid., p. 30.

59

Ibid., p. 70.

60

Ibid., p. 138.

61

See Mark Pendergast, For God, Country & Coca-Cola: The Definitive History of the Great American Soft Drink and the Company that Makes it, 3rd edn (New York: Basic Books, 2013), p. 20. For a more polemical account, see William Reymond, Coca-Cola: L’enqete interdite [Coca-Cola: The Forbidden Enquiry] (Paris: Flammarion, 2006), p. 44, which adds a few new elements to Pendergast’s account.

62

«The Coke Side of Life» – рекламный слоган компании Coca-Cola.

63

Pendergast, For God, Country & Coca-Cola, p. 53.

64

Ibid., p. 43.

65

On Anslinger, read John C. McWilliams, The Protectors: Anslinger and the Federal Bureau of Narcotics (1930–1962) (Newark: University of Delaware Press, 1990).

66

Ibid.

67

По крайней мере, именно такой тезис выдвинул Антонио Мариа Коста, исполнительный директор управления ООН по наркотикам и преступности, в интервью британской газете The Observer 13 декабря 2009 года. См. Rajeev Sival, ‘Drug Money Saved Banks in Global Crisis, Claims UN Advisor’, Guardian, 13 December 2009. На данный момент доказательства, о наличии которых заявлял Коста, не обнародованы. См. Joras Ferwarda, ‘The Eff ects of Money Laundering’, в Research Handbook on Money Laundering, ed. Brigitte Unger and Daan van der Linde (Cheltenham and Northampton: Edward Elgar, 2013), p. 40.

68

См. Friman, ‘Germany and the Transformations of Cocaine’, p. 90.

69

Let it go, let it go — песня из мультфильма «Холодное сердце», текст которой сильно перекликается с содержанием этой главы, а первое слово в ней – snow (снег) – на сленге означает «кокаин».

70

Sigmund Freud, ‘Lettres de Freud a Martha’ [‘Letters from Freud to Martha’], in Un peu de cocanne, p. 17.

71

Слова из «Бури» Шекспира: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны». Однако английское dreams – это не только «сны», но и «мечты».

72

See Johann Hari, Chasing the Scream: The First and Last Days of the War on Drugs (London: Bloomsbury, 2016). On the consequences of the ‘war on drugs’ in the Andes, see Frédéric Faux, Coca! Une enqukte dans les Andes (Arles: Actes Sud, 2015).

73

По истории и значению конца Бреттон-Вудской системы см. Yanis Varoufakis, And the Weak Suffer What They Must? Europe, Austerity, and the Threat to Global Stability (London: Bodley Head, 2016); Peter Sloterdij k, Apris nous le déluge: Les temps modernes comme expérience antigénéalogique [After Us, The Deluge: Modern Times as an Antigenealogical Experience], trans. into French by Olivier Mannoni (Paris: Payot, 2016), p. 178.

74

Roberto Saviano, Extra pure: Voyage dans l’économie de la cocanne, trans. into French by Vincent Raynaud (Paris: Gallimard, 2014). (NB. The English edition was published with the title Zerozerozero: Look at Cocaine and All You See Is Powder. Look Through Cocaine and You See the World (New York: Penguin, 2015).)

75

Oscar Liebreich, Das Chloralhydrat: Ein neues Hypnoticum und Anaestheticum und dessen Anwendung in der Medicin; eine Arzneimittel-Untersuchung (Berlin: Müller, 1869).

76

See Guillaume Garnier, L’oubli des peines: Une histoire du sommeil (1700–1850) [Forgetting Anguish: A History of Sleep (1700–1850)] (Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2013), p. 188.

77

Ibid., p. 195. See also Christian Le Marec, ‘Histoire de l’opium médicinale: Du pavot aux alcaloides de opium’ [‘History of Medicinal Opium: From the Poppy to Opium Alkaloids’], Douleurs: évaluation – diagnostique – traitements, 5, 2, 2004, p. 83.

78

Garnier, L’oubli des peines, p. 182.

79

Ibid., pp. 187–188.

80

Karl Marx, Capital, vol. I, trans. Ben Fowkes (London: Penguin, 1990), ch. 6.

81

Ibid.

82

Ibid.

83

See Alan Cabantous, Histoire de la nuit: XVIIe – XVIIIe siicle [History of the Night: 17th–18th Century] (Paris: Fayard, 2009), p. 140.

84

Ibid., p. 141.

85

Ibid., p. 143.

86

Ibid., p. 146.

87

Ibid.

88

Ibid., p. 249. See also Wolfgang Schivelbusch, Disenchanted Night: The Industrialisation of Light in the 19th Century (Berkeley: University of California Press, 1998); Eric le Nabour, La Reynie, le policier de Louis XIV [La Reynie: Louis XIV’s Policeman] (Paris: Perrin, 1993).

89

Cabantous, Histoire de la nuit, p. 250.

90

Le Nabour, La Reynie.

91

See Drew Durniak, ‘Where Music and Passion Are Always in Fashion’, Off the Grid, 18 July 2011, http://gvshp.org/blog/2011/07/18/where-music-and-passion-are-always-in-fashion. More generally, see Peter C. Baldwin, In the Watches of the Night: Life in the Nocturnal City, 1820–1930 (Chicago: University of Chicago Press, 2012).

92

Schivelbusch, Disenchanted Night.

93

«Уэбстер-Холл» все еще работал в этом качестве в 1910 году. Маргарет Сэнгер, продвигавшая противозачаточную таблетку, кормила там детей ста рабочих во время их забастовки на текстильной фабрике в Лоуренсе, штат Массачусетс. См. Steven Greenhouse, ‘New York, Cradle of Labor History’, The New York Times, 30 August 1996, www.nytimes/1996/08/30/arts/new-york-cradle-of-labor-history.html

94

See Marcela Iacub, Par un trou de la serrure: Une histoire de la pudeur publique (XIXe – XXIe siиcle) [Through the Keyhole: A History of Public Modesty (Paris: Fayard, 2008), p. 67.

95

Louis Chevalier, Classes laborieuses et classes dangereuses а Paris pendant la premiire moitié du XIXe siicle [The Working Classes and the Dangerous Classes in the First Half of the Nineteenth Century] [1958] (Paris: Perrin, 2007). On all this, read Jacques Ranciere, La nuit des prolétaires: Archive du rkve ouvrier [Night of. the Proletarians: Archives of the Worker Dream] (Paris: Fayard, 1981).

96

See James A. Inciardi, ‘The Changing Life of Mickey Finn: Some Notes on Chloral Hydrate down through the Ages’, Journal of Popular Culture, 11, 3, 1977, p. 591.

97

Ibid., p. 592.

98

Ibid., p. 593.

99

On the ‘biopolitics’ of speed and MDMA, see Pascal Nouvel, Histoire des amphetamines [History of Amphetamines] (Paris: Presses universitaires de France, 2009).

100

http://en.wikipedia.org/wiki/Berghain

101

Jonathan Crary, 24/7: Late Capitalism and the Ends of Sleep (New York: Verso Books, 2014).

102

Ibid.

103

См. Jonathan Eig, The Birth of the Pill: How Four Pioneers Reinvented Sex and Launched a Revolution (London: Pan Macmillan, 2014), p. 249.

104

Ibid., p. 58.

105

Ibid., p. 157.

106

Ibid., p. 258.

107

Barbara Seaman, The Doctor’s Case Against the Pill [1969], 2nd edn (Alameda: Hunter House, 1995).

108

Morton Mintz, The Pill: The Alarming Report (Boston: Beacon Press, 1970). On Nelson, see Bill Christoff erson, The Man from Clear Lake: Earth Day Founder Gaylord Nelson (Madison: University of Wisconsin Press, 2004). On the ‘Nelson Hearings’, see Elaine Tyler May, America and the Pill: A History of Promise, Peril, and Liberation (New York: Basic, 2010).

109

Ibid.

110

Ibid. Комментарий на эту тему см. в Claire Gino, ‘La pilule: Biologisation de la contraception et régulation sociale’ [‘The Pill: The Biologization of Contraception and Social Regulation’], Genre, sexualité et société, 12, Autumn 2014, http://gss.revues.org/3280

111

Библиография отношений между Сэнгер и движением евгеники в США в первой половине XX века обширна и варьируется от агиографии до демонизации. Самое свежее исследование, тяготеющее, скорее, к первой категории: Jean H. Baker’s Margaret Sanger, A Life of Passion (London: Macmillan, 2011).

112

См. John Henderson, A Life of Ernest Starling (London: Academic Press, 2005).

113

См. John Henderson, ‘Ernest Starling and “Hormones”: An Historical Commentary’, Journal of Endocrinology, 184, January 2005, p. 5.

114

On all this, see Holly Grigg-Spall, Sweetening the Pill, or How We Got Hooked on Hormonal Birth Control (Winchester, WA: Zero, 2013).

115

См. Healy, The Antidepressant Era.

116

Ibid.

117

Ibid.

118

Charlotte Wessel Skovlund, Lina Steinrud Morch, Lars Vedel Kessing and Ojvind Lidegaard, ‘Association of Hormonal Contraception with Depression’, JAMA Psychiatry, 73, 11, 2016, p. 1154.

119

Ibid., p. 1162.

120

См. Holly Grigg-Spall, ‘The Pill is Linked to Depression – and Doctors Can No Longer Ignore It’, Guardian, 3 October 2016, https://www.theguardian.com/com/mentisfree/2016/oct/03/pill-linked-depression-doctors-hormonal-contraceptives

121

Ibid.

122

См. Grigg-Spall, Sweetening the Pill, p. 177.

123

Beatriz Preciado, Testo Junkie: Sexe, drogue et biopolitique (Paris: Grasset, 2008), trans. into English from the Spanish by Bruce Benderson as Testo Junkie: Sex, Drugs and Biopolitics in the Pharmaco-pornographic Era (New York: The Feminist Press, 2013). Page references below are from the French version [trans. note].

124

Ibid., p. 138.

125

Ibid., p. 23.

126

Laboria Cuboniks, ‘Accélérer le féminisme’, in Accélération! ed. Laurent de Sutter (Paris: Presses universitaires de France, 2016), p. 253.

127

Do it yourself – сделай сам.

128

См. Ewen Chardronnet, ‘L’oeuf, la poule et les hormones DIY’, Makery, 18 May 2016, www.makery.info/2016/05/18/loeuf-la-poule-et-les-hormones-diy

129

Среди загрязняющих веществ, обнаруживаемых в воде, наряду с гормонами, попадающими в нее после употребления оральных контрацептивов, присутствуют также следы антидепрессантов. Об этом см. Kirsten Moore, Kimberley Inez McGuire, Rivka Gordon and Tracey Woodruff, ‘Birth Control Hormones in Water: Separating Myth from Fact’, Contraception, 84, 2, 2011, p. 115.

130

See Olivier Bosc, La foule criminelle: Politique et criminalité dans l’Europe du tournant du XIXe siicle [The Delinquent Crowd: Politics and Criminality in Europe at the Turn of the 19th Century] (Paris: Payard, 2007).

131

Ibid., p. xx. Французский перевод книги Сигеле появился в 1892 году. Указанные ниже страницы относятся ко второму изданию: Scipio Sighele, La foule criminelle [The Delinquent Crowd], trans. into French by Paul Vigny (Paris: Alcan, 1901).

132

Ibid., p. 40.

133

Ibid., p. 14.

134

Ibid., p. 39.

135

Bosc, La foule criminelle: Politique et criminalité.

136

See Dominique Reynié, ‘Gabriel Tarde, théoricien del’opinion’ [‘Gabriel Tarde: Theorist of Opinion’] in Gabriel Tarde, L’opinion et la foule (Paris: Presses universitaires de France, 1989), p. 7.

137

Sighele, La foule criminelle, p. 156.

138

Bosc, La foule criminelle: Politique et criminalité.

139

Tarde, L’opinion et la foule, p. 49.

140

Имеется в виду его «теория толпы и публики».

141

Ibid.

142

Ibid., p. 67.

143

По теме истории энтузиазма позвольте рекомендовать Laurent de Sutter, Théorie du kamikaze (Paris: Presses universitaires de France, 2016), p. 45.

144

Gustave Flaubert, L’éducation sentimentale [Sentimental Education] in Oeuvres, ed. Réné Dumesnil and Alfred Thibaudet, vol. II (Paris: Gallimard, 1936), p. 323, cited by Pierre Moscovici L’âge des foules: Un traité historique de psychologie des masses [The Age of Crowds: A Historical Treatise of Mass Psychology] (Paris: Fayard, 1985), p. 38.

145

Sighele, La foule criminelle. p. 75, n. 1.

146

Ibid.

147

Sigmund Freud, Group Psychology and the Analysis of the Ego, trans. James Strachey (New York: Boni and Liveright, 1922).

148

Ibid.

149

Ibid.

150

Ibid.

151

Wilhelm Reich, The Mass Psychology of Fascism, trans. Vincent Carfango (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1971); José Ortega y Gasset, The Revolt of the Masses, trans. anon. (New York and London: W. W. Norton, 1957); Hermann Broch, Théorie de la folie des masses (1930–51), trans. into French by Pierre Rusch and Didier Renault (Paris and Tel Aviv: l’Eclat, 2008); Elias Canetti, Crowds and Power [1960], trans. Carol Stewart (London: Phoenix, 2000).

152

О связях между бытием и полицией см. Laurent de Sutter, Poétique de la police (Aix-en-Provence and Cologne: Rouge Profond – Klostermann, 2017).

153

Giorgio Agamben, Opus Dei: An Archaeology of Duty, trans. Adam Kotsko (Stanford, CA: Stanford University Press, 2013). For a commentary, see Laurent de Sutter, ‘Contre Iurem: Sur les deux ontologies de Giorgio Agamben’ [‘Against Iurem: On the Two Ontologies of Giorgio Agamben’], forthcoming.

154

Alfred Ernout and Antoine Meillet, Dictionnaire étymologique de la langue latine. Histoire des mots [DFHJL], 4th edn (Paris: Klincksieck, 2001), p. 119.

155

Titus Livius, Histoire romaine, X, 8, 10.

156

Tarde, L’opinion et la foule, pp. 10, 13, 78.

157

See Luc Huff schmitt, ‘Kraepelin a Java’ [‘Kraepelin in Java’], Synapses, 86, 1992, p. 69.

158

Об этом см. Jodi Dean, Crowds and Party (London and New York: Verso, 2016), где подчеркивается любовная грань политики. Любопытно, что она совсем отсутствует в объемной книге Ernesto Laclau, On Populist Reason (New York: Verso, 2005).

159

Слияние терминов anaesthesia (анестезия) и excitation (возбуждение).

160

See Susan Buck-Morss, ‘Aesthetics and Anaesthetics: Walter Benjamin’s Artwork Essay Reconsidered’, October, 62, 1992.

161

Ibid.

162

Zimmer, Histoire de l’anesthésie.

163

Слово operability имеет довольно широкий спектр значений, в том числе «пригодность к эксплуатации», «управляемость» и т. п.

164

Buck-Morss, ‘Aesthetics and Anaesthetics’.

Content

Лоран де Суттер
Наркокапитализм. Жизнь в эпоху анестезии

Предисловие к русскому изданию

Благодарности

Пролог Путь вниз

Глава первая Добро пожаловать в Прозакленд

Глава вторая Наркокапитализм без границ

Глава третья День без конца

Глава четвертая Глотая таблетку

Глава пятая Политика перевозбуждения

Эпилог Путь наверх

Примечания