Марин Монтгомери

Тайное становится явным

Женщинам, которые пережили физическую и душевную боль, потеряв ребенка во время беременности

© Marin Montgomery, 2020

© Коложвари М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

Элли

Десять лет назад

Я сижу на кухне – играю в карты с соседом бабушки, Мюрреем. Ему нравится помогать мне осваивать покер и джин рамми вместо обычных детских игр вроде «Уно» или «Девятки». Выглядит он интересно – волосы на его лысеющей голове немного темнее, чем усы. Он любит показывать, как может шевелить своими вставными зубами, не вынимая их изо рта. Как зачарованная, я во все глаза смотрю, как он вытаскивает штуку, которую зовет «мостом», и между зубами у него появляется огромная дырка. Проделывает он это все одним ловким движением руки, словно фокусник.

Звонит телефон, разом вырывая меня из транса. Мне всегда хотелось ответить на звонок, но в семь лет такой шанс выпадает редко. Сейчас же родителей рядом нет, так что я вижу в этом блестящую возможность и бегу к телефону, пока Мюррей не помешал.

– Здравствуйте! – кричу я в трубку. – Это дом Лафлинов.

Следует долгая пауза. Меня это совершенно не останавливает.

– Не подскажете, с кем я говорю?

Из телефонной трубки до меня с шипением доносится серьезный мужской голос.

– Могу ли я поговорить с Катрин Лафлин, пожалуйста?

– Секундочку, – произношу я и роняю трубку, она повисает на проводе. – Мам! – кричу я. – Мама! Тебе кто-то звонит!

Моя мама спит на диване. Ее рука свисает вниз, к полу, словно она хочет снова взять в пальцы сигарету, сейчас затушенную об жестяную консервную банку, стоящую неподалеку.

– Проснись, – прошу я и трясу маму за плечи. Она протестующе стонет.

– Малыш, хватит, – строго говорит она. – Дай маме спокойно поспать.

– Но тебе звонят!

– Я не могу сейчас подойти, – бормочет она. – Попроси передать сообщение. А лучше позови бабушку или Мюррея.

– Ладно, – соглашаюсь я, сама для себя притворяюсь, что не услышала последнюю часть, и бросаюсь назад на кухню. Когда я бегу, мои носки скользят по линолеуму.

– Она сейчас занята. Может, оставите свой номер телефона?

– Нет, это очень важно. В доме есть еще кто-то из взрослых, с кем я могу поговорить?

– Мой отец с нами больше не живет, – сообщаю я. Следует еще одна долгая пауза.

– А кто-то еще в доме есть?

Я жму плечами и смотрю на Мюррея, который теперь стоит прямо позади меня. Устав от взрослых и их дел, я пихаю трубку ему в руки. Он здоровается со звонящим, затем молча слушает. Черты лица Мюррея искривляются, но не в обычной для него забавной манере. Его губы искажаются в гримасе, а глаза закатываются, словно пытаются сбежать подальше, запасть, «задвинуться» глубже в голову.

– Мы вам перезвоним.

Закончив разговор, Мюррей очень осторожно вешает трубку на рычаг.

– Дорогуша, можешь убрать наши карты? – спрашивает он, подходя к столу. – И будет славно, если ты сбегаешь на заправочную станцию за колой и чем-нибудь вкусненьким.

Вручив мне пятидолларовую купюру, он подталкивает меня к двери, выгоняя на улицу, и даже забывает напомнить про то, чтобы я не говорила с незнакомыми людьми и смотрела по сторонам, прежде чем переходить дорогу. Произносит лишь:

– И не забудь постучаться в дверь, когда вернешься.

Шагая вниз по дороге, я мну в пальцах хрустящую бумагу – свидетельство того, что теперь я богата. Патрульная машина проезжает мимо и заворачивает за угол. Не знаю, что заставляет меня повернуть назад, но я поворачиваю и бегу к дому, спотыкаясь из-за развязанных шнурков. Деньги совсем позабыты – я вижу машину моего отца, припаркованную у дома. Ее проржавевшая выхлопная труба и грязный номерной знак покрыты слоем пыли.

– Папа! – кричу я.

Его челюсть подергивается, когда он замечает меня. Сначала я думаю, что совсем как у мамы, когда она выпьет, но потом понимаю – что-то не так. В глазах моего отца застыло странное дикое выражение напополам со страхом.

– Птенчик.

– Папочка, что ты тут делаешь?

– Я пришел поговорить с мамой и бабушкой.

– Ты за мной пришел? – радостно кричу я. – Мы пойдем в парк?

– Не сейчас, Птенчик. Я должен обсудить с ними кое-что важное, – объясняет он, затем берет меня за руку, и моя ладошка тонет в его огромной ладони. – Пойдем, малышка.

На улице начинают завывать полицейские сирены, и отец вталкивает меня в дом. Он с грохотом закрывает дверь и щелкает замком. Рядом с нами Мюррей. Он стоит около входа – мне показалось, что стоит уже давно. Его рука лежит на дверной ручке.

Внезапно папа выпускает мою руку и спешит к бабушке, сидящей на диване рядом с толком еще не проснувшейся мамой, и бабушка испуганно вскакивает на ноги. Она явно удивлена появлением моего отца, как и тем, что я почему-то пришла вместе с ним.

Папа делает к ней еще шаг, и бабушка ведет его на кухню – я не могу разобрать их приглушенные голоса. Рев сирен полицейских машин наполняет весь дом, заглушает любой другой звук, даже телевизор и радио. Затем слышится визг шин у подъездной дорожки.

Взгляд бабушки блуждает, останавливаясь то на маленьком кухонном окошке, то на раковине. Затем она смотрит на меня через плечо и говорит:

– Элли, марш в свою комнату.

Я ее не слушаю. Мои ноги словно приросли к зеленому лохматому ковру в гостиной, и я во все глаза смотрю на взрослых.

– Папочка?

Он быстро подходит ко мне, крепко обнимает, его поцелуй оставляет влажный след на щеке – обычно я это ненавижу, но сейчас это почему-то чувствуется правильным. Запах дезодоранта «Олд Спайс» липнет к коже.

– Послушай бабушку, Птенчик.

Раздается пронзительная трель дверного звонка, затем – громкие удары. Я слышу низкий голос, который произносит самые ужасные слова в этой части города:

– Это полиция!

Папа опирается на стол, продолжая шептать что-то бабушке. Мама неподвижно сидит на диване. Ее голубые глаза равнодушно следят за тем, как полицейские подходят к папе, сжимая в руках блестящие металлические браслеты.

– Я знала, что рано или поздно он кого-нибудь убьет, – бормочет мама и перекатывается на другой бок, спиной к папе. Спиной ко всем нам.

Так арестовывают моего отца. Я плачу, я кричу в голос, но двое мужчин – один из них молодой, другой уже начинает лысеть – не обращают на меня никакого внимания. Его заковывают в наручники и заталкивают в машину. Я стою и в ужасе смотрю, как его фланелевая рубашка и строительные ботинки исчезают из виду.

Глава 1

Элли

Наши дни

Надо мной нависает голубое, безоблачное небо, а впереди извивается лента асфальта и уходящее в бесконечность море травы. Я непроизвольно прикрываю глаза, когда из-за поворота появляется знакомый вид. Каждый раз он застает меня врасплох. Ты долго едешь по длинной прямой дороге, затем извилистый крутой поворот – и вот он, сложенный из кирпичей тюремный блок для мужчин-заключенных.

Я снова закрываю глаза и словно наяву вижу, как сотни мужчин колотят кулаками по бетонным стенам. На них нет рубашек – они обнажены по пояс, они режут руки о колючую проволоку, которой обнесен периметр, тщетно пытаясь найти выход. Должно быть, так и выглядит ад.

Обитатель такого места часто в чем-то подобен золотой рыбке, которую ты выиграл на городской ярмарке, – полуживая, она безучастно смотрит на тебя огромными глазами сквозь прозрачный полиэтиленовый пакетик. Ее судьба предрешена – остается только вяло трепыхаться в тепловатой воде в ожидании, когда ты вернешься домой и будешь вынужден бросить ее безжизненное, раздутое тело в унитаз и нажать на кнопку смыва.

Большинство заключенных заслужили свое место здесь, оказались в неволе совершенно не случайно. Но только не он. Он совершенно не заслужил быть запертым здесь с теми, кто действительно представляет опасность для общества.

Я скрещиваю руки и крепко обнимаю себя за локти, чтобы ненароком не потянуться к дверной ручке. По счастливому стечению обстоятельств ближайшая ко мне дверь сломана. Выкидываться из машины на полном ходу – не самая умная мысль на свете, но то, что меня сейчас ждет, кажется не более привлекательным. Мне придется пройти через всевозможные заборы, пропускные пункты, тюремных охранников, досмотры, через целую кучу комнат и коридоров, чтобы в конце концов сесть на неудобный стул и оказаться лицом к лицу с ним. И сейчас это пугает меня чуть не до смерти. Пугает сильнее всего, что было в моей жизни. Если он не сможет помочь…

Моя приемная мать, Диана, бросает на меня взгляд. Она носит бифокальные очки, когда водит машину, и в этих очках ее карие глаза выглядят огромными. То, что она решила подвезти меня до тюрьмы, удивительно. Диана ненавидит делать для меня что-то, что выходит за рамки ее опекунских обязательств.

«Вряд ли встречу с твоим отцом в тюрьме можно назвать веселым пикником», – проносится у меня в голове ее голос. Я имею право на одну встречу в месяц и всегда отмечаю их в календаре. Каждый раз она почему-то об этом забывает, и список ее бессмысленных оправданий все растет. Обычно мне приходится либо просить Джастина, моего парня – у него-то есть машина, либо не ехать вовсе.

– Ты в порядке? – спрашивает Диана, приглушая звук радио. Вместо звуков песни группы «Битлз», вещающей что-то о вчерашнем дне, машину заполняет звук белого шума. Вчерашний день меня занимает меньше, чем мое детство. Детство, в котором я бы сидела в одной машине с моими настоящими родителями, а не с этой странной женщиной, которую я не могу воспринимать как близкого человека.

Я знаю, что если попробую заговорить, мой голос сорвется, так что просто киваю. Не знаю, видит ли она мой жест. Ее беспокойство очевидно – я вижу, как напрягаются ее плечи, когда мы подъезжаем к знаку «Исправительное учреждение Хаббертон». Диана быстро дотрагивается до четок, свисающих с зеркала заднего вида, и затем одним быстрым плавным движением снова кладет руки на руль. Интересно, думаю я, какой унылый говнюк удостоился чести назвать своей фамилией тюрьму?

Не могу представить политика, который захотел бы, чтобы его имя запомнили по убогому зданию, построенному посреди никому не нужных, заброшенных полей. Я представляю себе реакцию какого-нибудь парня из трастового фонда, получившего в качестве наследства такой вот сюрприз, и едва удерживаюсь от того, чтобы рассмеяться. Перед моими глазами встает образ – Коннор Ноулз, самый богатый ученик из нашего двенадцатого класса, и его дедушка, который сообщает ему:

– Послушай, Коннор, я хочу оказать тебе настоящую честь. Подарить не какой-то там винтажный Корветт или недвижимость, или деньги. Гораздо лучше! Твое имя, выбитое на табличке, висящей на заборе из сетки, куда люди приходят умирать.

Я прикусываю губу, когда воображаемый Коннор Ноулз, рыжеволосый и веснушчатый, замирает с таким возмущенным лицом, будто весь его мир находится на грани катастрофы. Его ноздри яростно раздуваются от несправедливости и обиды – именно так он выглядел прошлым летом, когда кто-то случайно пролил пиво на его дорогущую рубашку-поло во время пенной вечеринки.

Диана совсем выключает радио, когда мы подъезжаем к забору, увенчанному заостренными наконечниками. Рядом с ним стоят угрюмые охранники с суровыми лицами. Мы обе замолкаем – количество оружия и общая серьезность обстановки вселяет испуг. Диана направляет машину через распахнутые проржавевшие ворота, прямо к зеленому знаку парковки, который возвышается вдали. Старый «бьюик» тяжеловесно сворачивает на дорогу, и Диана паркует его с гораздо большей осторожностью, чем требуется.

– Мне нужно покурить, – заявляет она, доставая полупустую пачку легкого кэмела с приборной панели. Затем распахивает дверь машины и, шаря в поисках зажигалки, продолжает: – Это место в тоску вгоняет. Я побуду пока в машине, ладно?

Я расстегиваю ремень безопасности, не сводя с нее взгляд, потом разворачиваюсь, чтобы поискать на заднем сиденье машины. Я не только ищу сумку: мне нужно выяснить, что собирается делать Диана, пока я навещаю папу. Наконец я нашариваю ремень своей сумки из искусственной кожи и, склоняясь ниже, заглядываю под коврик на полу машины и под пассажирское сиденье. И вот под ним нахожу искомое – маленькую металлическую фляжку.

– Диана, – строго говорю я. Она поворачивает ко мне голову и видит фляжку в моих руках. Диана пожимает плечами. Ее маленький секрет для меня давно уже не тайна – в конце концов, мы живем вместе. Тут сложно что-нибудь скрыть.

– Только глоточек, – говорит она сквозь сигарету, зажатую в губах. Я прикидываю варианты и решаю воспользоваться возможностью.

– Тогда я везу нас домой сама.

– У тебя прав нет.

– У меня есть права, – возражаю я. – У меня машины нет. Дай мне по крайней мере сесть за руль, пока мы не выедем на шоссе. Это дало бы мне около двенадцати миль пустой дороги – а значит, необходимую для меня практику.

– Ты хочешь, чтобы я разрешила тебе сесть за руль в месте, где стражей закона больше, чем нормальных людей?

– Это вряд ли, – указываю я на очевидное преувеличение. – Ну, или можешь пить и вести машину сама, подвергая нас всех опасности.

– Ладно, ладно, – неохотно соглашается Диана и тянется за фляжкой. – Но будешь лихачить – я сама сяду за руль.

Я хихикаю. Диана, читающая нотации о надлежащем вождении, – картина настолько же смешная, как и идея о наследовании тюрьмы. Если бы не я, она бы потеряла свои права еще несколько лет назад, когда выпивка стала постоянным спутником ее жизни. Выпивка и еще азартные игры.

– Что тут смешного? – выражает она свое недовольство, и морщинки над ее верхней губой становятся еще глубже, добавляя Диане возраста. Ей едва ли за пятьдесят, но выглядит она на все семьдесят. Курение не пошло ей на пользу, впрочем, как и алкоголь.

– Ничего, – выдавливаю я.

– Иди уже быстрее, – произносит Диана, обойдя блекло-бежевый «Бьюик-Лесабр», чтобы выпустить меня. Единственный способ открыть мою дверь – потянуть за ручку снаружи. Наши взгляды пересекаются, когда она делает приглашающий жест рукой – словно я какая-то особа королевских кровей на важном приеме. Затем Диана неловко опускает руку мне на плечо, выражая поддержку.

Я делаю последний решительный вздох и заставляю себя выйти из машины на бетонную дорогу. Тут же начинаю дрожать – наполовину от холодного ветра, наполовину от тревожного предчувствия. Сейчас мне предстоит не только войти в саму тюрьму – мне предстоит начать все-таки этот запоздалый разговор с отцом.

Нужное мне здание виднеется вдали, и я медленно иду вперед, то и дело оглядываясь на Диану через плечо. Сейчас она кажется вполовину меньше. Она сидит на капоте машины, словно зная, что мне необходимо, чтобы мне еще раз помахали рукой на прощание, иначе я просто сбегу.

Здесь четыре разных отделения – от тюрьмы общего режима до тюрьмы строгого режима, каждая находится в отдельном крыле. Я направляюсь к башенке общего режима, и мои ладони взмокли так, словно их натерли детским маслом. Я вытираю их о брюки, пока жду охранника, чтобы сообщить ему, что пришла повидаться с заключенным номер 107650. Имена здесь никакого значения не имеют – ты всего лишь еще один ублюдок на совести у работников тюрьмы. Я ничем не отличаюсь от прочих посетителей, и скучающий сотрудник исправительного учреждения почти на меня не смотрит, пока сканирует мои документы. Так же безразлично он проталкивает бейджик посетителя сквозь щель под стеклянной перегородкой.

Я жду, пока меня осмотрят. Охранница велит поднять руки и сканирует меня с помощью ручного металлоискателя. Ее затянутые в перчатки ладони толкают и тормошат меня, пока она проверяет, не пронесла ли я с собой что-нибудь. Дресс-код здесь строгий. Посетителям нельзя надевать одежду голубых цветов – такую обычно носят заключенные – или зеленого с коричневым – это уже цвета рабочей одежды сотрудников тюрьмы. Никаких сандалий или шлепок, никакой открытой одежды, минимум украшений – список можно продолжать бесконечно. Пронести сумку тоже не позволяется, так что я оставляю ее здесь, пишу свое имя и отказ от претензий.

Поток посетителей несет меня к зоне для свиданий. Ее легко можно было бы перепутать со школьной столовой – пластиковые стулья, царапины на столах, светло-голубая краска. На одной стене нарисованы люди, которые держатся за руки, у стены напротив стоят торговые автоматы.

Если встать у входа и постараться разглядеть получше, становится ясно, что картину рисовали заключенные, а посвящена она человеческому многообразию и важности доброты. Потом ты замечаешь несколько деревянных возвышений у дальней стены, каждое – со своим микрофоном, и начинаешь чувствовать себя как-то не в своей тарелке, потому что у каждого микрофона сидит охранник. Их специально учат высматривать контрабанду и вообще обращать внимание на все, что может показаться подозрительным. Если они заметят, как кто-нибудь нарушает правила, из микрофона раздастся первое и последнее предупреждение.

В первый раз со мной пришла Лоретта, моя бывшая социальная работница. Все время, что мы тут были, она пыталась запугать меня до смерти. Вооруженные охранники громко выкрикивали приказы, на меня сыпались нескончаемые правила – вроде того, что обниматься или целоваться разрешается исключительно в начале и в конце свидания. Когда охранник наорал на меня за то, что я попыталась подойти поближе, я не выдержала и слезы заструились по моему лицу.

Большинство свиданий так и проходит – члены семьи всхлипывают, пока заключенные беспомощно смотрят на них, неспособные ничем помочь, кроме как неловко похлопать их по руке. После первого неудачного свидания у меня ушло много времени на то, чтобы собраться с духом и вернуться. Отстраненная холодность тюремных порядков словно преследовала меня. Я даже прикидывалась больной, когда в школе устраивали какие-нибудь мероприятия – меня пугало все, хоть отдаленно похожее на строгую официальную систему тюрьмы Хаббертон. Сейчас же я сижу, скорчившись на жестком пластиковом стуле, и сверлю взглядом дверь. Моя нога выбивает по плитке пола нервную дробь. Иногда охранники приводят отца всего лишь через несколько минут, а иногда это занимает и весь час.

Он не сразу меня видит. Я наблюдаю за ним: как он идет, сгорбленный, голова опущена, ноги шаркают по полу, взгляд обращен вниз. Как только он переступает порог, его глаза, такого же голубого цвета, как и мои, немедленно начинают шарить по комнате. Наконец он замечает меня. Вот тогда мой отец снова становится человеком. Его плечи выпрямляются. Прибавить ходу ему не позволено, но теперь он шагает увереннее. Он дожидается, пока охранник займет свое место на стуле около микрофона и даст разрешение подойти ко мне. Отец одет в синие брюки и серую хлопковую футболку и пока стоит лицом ко мне, то ничем не отличается от какого-нибудь рабочего с фотографии сайта по поиску работы. Потом он поворачивается, и я вижу на его футболке номер – единственное, что выдает в нем заключенного. Дрожа, я встаю на ноги, всматриваюсь в его лицо. В его глаза – они немного светлее, чем мои – постепенно возвращаются краски. Они не такие яркие, какими когда-то были, но огонек надежды в его взгляде все еще теплится. Отец состарился – такие люди, как он, обычно старятся от избытка солнца, а он вроде как просто поизносился. Он никогда не говорил о том, что происходит с ним в тюрьме. Я стараюсь не представлять, как выглядит его рутинный день, и он никогда не поднимает эту тему сам.

– Элли!

Длинный, скорее даже долговязый, он быстро целует меня в щеку и заключает в объятия. В течение нескольких секунд я нахожусь в его крепких руках, чувствую, как он вдыхает запах моих волос, слышу, как он шепчет мое детское прозвище: «Птенчик». Отец пахнет табачным дымом и деревом гикори. Я знаю, что он учился здесь ремеслу. Сказал, что хочет стать плотником, когда выйдет. Ну что ж – отличное применение его знаниям.

– Садись, – говорит отец, подходя к столу, из-за которого я только что встала.

Мы меняемся местами – каждый заключенный должен сидеть лицом к охране, чтобы за ним было проще наблюдать.

– Пап… – произношу я так, что он настораживается.

– Что случилось? – сразу реагирует он и наклоняется вперед, но его руки лежат на столе – их должно быть видно все время.

– Сколько еще?

– Мою апелляцию не приняли.

– Так ч-что… – начинаю я, заикаясь. – Теперь все?

– По крайней мере, на ближайшие пару лет.

– Папа, я больше так не…

Будучи не в силах продолжать, я прикусываю костяшки. Ненавижу плакать, когда он рядом. Он ничего не может сделать, никак не может утешить, хотя сидит прямо напротив.

– Птенчик, – произносит он, взглядом умоляя меня прекратить, и быстро, пока никто не заметил его движения, украдкой вытирает мое лицо. – Ты же знаешь, я больше всего на свете хочу выйти отсюда. Быть с тобой.

– А в этот раз у нас все будет по-другому?

– Ну конечно, – заверяет он, виновато понурив голову. – Я не пил уже почти десять лет. И знаю, что испоганил твое детство.

– Ты помнишь это, папочка? – спрашиваю я, выставляя вперед руку.

Он смотрит, как я поворачиваю к нему свое запястье, и видит на нем чуть красную полоску шрама.

– Похоже на ожог или шрам от пореза.

– Знаешь, как я его заработала?

Он качает головой и предполагает, что я упала с велосипеда.

– Нет.

– Обожглась, когда делала макароны с сыром?

– Даже не близко.

Он жмет плечами и говорит, что сдается.

– Помнишь, как ты всегда носил с собой карманный нож? Обычно он лежал в заднем кармане твоих джинсов. А однажды ты забыл его в грузовике. Я решила немного поиграть и взяла нож, чтобы сделать стрижку своей кукле. Моей маленькой куколке Бриджет.

– И ты случайно порезалась? – подытоживает он.

– Почти, – говорю я, вздрагивая. Мои пальцы медленно очерчивают шрам. – Ты вернулся из магазина и очень расстроился, обнаружив на сиденье своего автомобиля кучу кукольных волос. Ты был зол, что я взяла нож и испортила куклу, и сказал, что покажешь мне, что может случиться, если играть с острыми предметами. – Тут я подношу руку к его лицу, чтобы он мог как следует изучить ее. – Мне было шесть.

Он ненадолго закрывает глаза, после чего на них проступают слезы.

– Я знаю, что подвел тебя, но я все еще твой отец.

– Ты понимаешь, почему мне так тяжело поверить, что ты ничего ей не делал?

– Элизабет… – начинает он и пытается осторожно усадить меня назад на стул, но я никак не могу удержать себя в руках. Этот день полностью меня опустошил.

– Нет. Я больше так не могу, – заверяю я и начинаю плакать.

– Вот поэтому я так хочу выйти отсюда. Я хочу показать, что действительно изменился, справился со своей вспыльчивостью. Что бросил пить. Это мне совсем не шло на пользу. Я хочу начать все сначала, Птенчик. Но тебе нужно немного помочь мне все исправить, – говорит он, понижая голос. – Нам нужно найти новые улики. Свежие улики. Или, что лучше, чтобы кто-то сменил свои показания.

– Но показания ведь нельзя менять.

– Рассказ – это всего лишь вопрос точки зрения. Свидетели могут передумать, рассказать историю по-другому…

– И тогда что?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, – произносит он, тянется к моей руке и отдергивает ее назад, когда охранник одергивает его по микрофону. – Нужно, чтобы ты…

Я резко поднимаю руку, прерывая его. У меня есть новости. Вообще мне следует их рассказать но вместо этого я хочу запихать их себе в глотку. Он может передумать и насчет колледжа, и насчет того, чтобы жить со мной, и я боюсь, что если не расскажу ему все сейчас, у меня больше никогда не хватит смелости это сделать.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Ладно.

– Это… Это тяжело.

Его глаза пристально вглядываются в мои, и я отвожу взгляд, переводя его на соседний столик, где какая-то латиноамериканка заходится в рыданиях.

– Элизабет, что бы ни случилось, я пойму.

– Я так рада, что вокруг нас сейчас куча народу, – неслышно шепчу я.

– Что ты говоришь? – тревожно переспрашивает он. – Почему ты рада?

– Нет, ничего.

На его лице отражается боль. Он откидывается на спинку кресла, и я открываю рот, чтобы наконец-то сказать ему правду, когда вдруг громкий скрежет пронзает комнату. Звучит так, будто по полу тащат стул, затем разносится какой-то треск. Я спрыгиваю со стула, ныряю под столешницу в поисках укрытия и даже ударяюсь об нее головой. Я озираюсь, расширенными от ужаса глазами ищу источник этого звука. Как будто кто-то пронес пистолет или еще какое оружие. Папа тоже здесь, под столом, лицом к лицу со мной, и я слышу, как он шепчет:

– Мне противно просить об этом, но она – наш единственный выход.

Из динамиков разносится голос, быстро выпаливающий инструкции – заключенным выстроиться в ряд у стены, посетителям собраться у стены напротив.

– Ты хочешь, чтобы я нашла ее? – с немалым удивлением спрашиваю я. – Да она даже видеть меня не захочет.

– У нас нет других вариантов. Она единственная, кто может помочь.

– И она мне не навредит?

– Нет. Мне – да, но не тебе, – заверяет он, берет меня за руку и добавляет: – Она винит меня. Не тебя.

– К стене, – командует крепко сложенный охранник и тыкает ботинком папу в спину, заставляя его встать. – На сегодня посещение окончено.

Выбираясь из-под стола, я своими глазами вижу, что «свободный» и «заключенный» – понятия, легко меняющиеся местами. Я смотрю, как отец встает в строй, пока сама присоединяюсь к другой группе людей. Все вместе мы беспомощно смотрим, как лица тех, кого мы любим, исчезают за сталью и стеклом. Это не первый раз, когда подобное происходит. Пару месяцев назад кто-то притащил контрабанду, и часы посещений были отменены. Сегодняшние виновники – тощий белый парень, уже закованный в наручники, и еще более тощая женщина, прижимающая к окровавленному носу ладонь. Охрана ведет ее в медпункт. Она изменила? Попросила о разводе? Или, может быть, узнала, что у него есть любовница? Папа одними губами говорит мне: «Я люблю тебя», и его уводят в камеру. Наш разговор остается неоконченным. Вся наша жизнь – одна прерванная беседа за другой, нерегулярная переписка и нечастые посещения. Я так много знаю о нем – и еще больше о нем не знаю. Направляясь назад к Диане, я вдруг понимаю, что смогла избежать разговора, которого так боялась, но не испытываю облегчения, а чувствую, что в груди разливается ощущение несправедливости. Совсем как тогда, когда отца приговорили к двадцати годам тюрьмы и я поняла, что он больше не будет частью моей жизни.

Я напоминаю себе, что после этого ничего особенно и не изменилось.

Глава 2

Шарлотта

Ранний вечер. Последние лучи солнца над Канзасом исчезают вместе с последним глотком Пино-нуар. Я наклоняю бутылку, чтобы налить себе еще, но в бокал стекает всего лишь несколько капель. Я горестно качаю головой, раздумывая над своей способностью поглощать обильное количество вина в рекордно короткие сроки. Затем недолго оплакиваю потерю еще одной бутылки. Дзынь! И она отправляется в мусорное ведро.

Телефон разражается пронзительной трелью, отвлекая меня от дел. Мои руки сжимают тесто куда сильнее, чем надо, и я перевожу взгляд на телефон. Любой миллениал мгновенно возненавидел бы это старомодное чудовище. Он бы отлично вписался в музейную коллекцию, но вместо этого все еще гордо красуется на стене в моем доме. Мои студенты – а преподаю я английскую литературу в общественном колледже – поверить не могут, что я пользуюсь стационарным телефоном. Когда же я говорю, что отказалась от электронной почты в пользу настоящих бумажных писем, они и вовсе стонут в протесте.

Рискну ли я снять трубку? Мой пульс подскакивает, сердце в груди начинает стучать просто бешено – я приближаюсь к панике. С телефоном у меня сложные отношения, постоянно сменяющиеся от любви до ненависти. Я неизбежно в нем нуждаюсь и ужасно боюсь того голоса, который могу услышать в трубке.

Глубокий вдох. Нужно сделать глубокий вдох. «Но только никакой гипервентиляции легких», – напоминаю я себе. Психотерапевт советовала мне найти что-нибудь, на чем можно сфокусировать внимание. Я решаю сосредоточиться на ощущении липковатого теста в ладонях. И замираю на месте, не решаясь посмотреть на автоопределитель номера. Телефон трезвонит еще пару раз и затихает. Сейчас включится автоответчик.

Я выдыхаю скопившийся в легких воздух в тот же момент, когда ее певучий голос заполняет кухню.

– Шарлотта, это я. Знаю, прошло много времени, но мне нужно с тобой поговорить. Это срочно. Я собираюсь тебя навестить, раз уж ты ни разу не удосужилась мне перезвонить, но никак не могу определиться, стоит ли мне прийти к тебе домой или лучше на работу. Сообщи, как тебе больше нравится.

В кухне повисает молчание. Я крепко зажмуриваюсь, из последних сил хватаюсь за гладкую поверхность столешницы.

Просто сотри это сообщение.

Я поднимаю глаза к потолку. Она никогда не придет. Ее не существует и она не может тебе навредить. Я повторяю это шепотом, снова и снова, словно мантру. Каждое слово стараюсь произносить особенно четко, все они мерно скатываются с моего языка.

Мои занятия сценарной речи прерывает громкий писк. От неожиданности я подпрыгиваю на месте. Духовка. Духовка разогрелась, а печенье еще даже и близко не готово. Я возвращаюсь к тесту – разделяю его на меньшие порции, мну и скручиваю. С тестом я могу делать что угодно – а вот с ней, к сожалению, нет.

На ум приходит слово «манипулировать», и я с яростью впечатываю кружок теста в поверхность разделочного стола. Тесто оседает неуклюжей кучкой, и я вздыхаю. Мне следует начать сначала, и в этот раз стоит быть аккуратнее.

Когда я уже выкладываю печенье на противень, вдруг начинает дребезжать стеклянная дверь. Этот угрожающий звук мгновенно выводит меня из равновесия. Гроза надвигается, как и обещал сегодняшний прогноз погоды, и первые раскаты грома наполняют меня тяжелым чувством тревоги. Я тяну в сторону легкие кремовые шторы и выглядываю из кухни на задний вход.

Задний двор засажен елями. Еще там есть одна огромная сосна. Все вместе похоже на маленький лес, и обычно я только рада и тени, и тому, как хвойные ветви поглощают звук, отрезая от меня шум дорожного трафика. Теперь же мне кажется, что зловещие тени так и тянут свои узловатые конечности, стремясь схватить любого встречного. Я трясу головой и, словно гиена, захожусь хохотом над тем, что мне вообще пришла в голову мысль о злобных деревьях, жаждущих куда-нибудь меня утащить.

Затем я возвращаюсь к противню с печеньем. Проворно открываю духовку и ставлю в нее противень, стараясь подражать тому, как это делала моя мать. Но сколько я ни бьюсь, мне все равно никогда не воссоздать тот уют, по которому я так тоскую. Вот бы она была тут, со мной, на кухне, чтобы разделить стакан холодного молока и приятную беседу.

Вспышка молнии застает меня врасплох. Электрические лампочки мигают – все разом. Поддавшись тревоге, я поднимаю глаза к бронзовой подвеске и некоторое время рассматриваю ее блестящую, отполированную поверхность. Затем спешу к заднему входу и задерживаю дыхание, прежде чем подергать за ручку двери и проверить, хорошо ли она закрыта. Аварийный набор со всем необходимым на случай непогоды рядом, в кладовке, и я быстро нахожу желтый фонарик. Его твердая пластиковая ручка успокаивающе ложится в мою ладонь. Интересно, батарейки еще работают? Нажимаю на кнопку, чтобы проверить, и свет заливает комнату. Можно вздохнуть с облегчением. На всякий случай еще перекладываю предметы на кухонном столе, проверяя, чтобы все было под рукой.

Вроде бы я оставляла включенным телевизор в гостиной, но из нее не доносится ни звука. Может, выключила? А переднюю входную дверь я закрыла? Не могу вспомнить ни того, ни другого. Мысленно воспроизвожу все свои действия, отбивая пальцами по столешнице в беспокойном темпе. Я готова поклясться, что телевизор был включен, – мне нравится, когда кто-то говорит на заднем плане.

Перевожу взгляд на разделочный стол и осторожно беру с него самый длинный и острый нож, который только тут есть. Медленно, на цыпочках, сдерживая рвущееся из груди дыхание, крадусь через весь дом к входной двери. Как только я убеждаюсь, что тяжелая входная дверь прочно заперта, с моих губ срывается вздох облегчения. Для верности проверяю задвижку и замок – все закрыто на совесть.

Осторожность никогда не повредит. Нож на всякий случай оставляю при себе.

Телевизор у меня висит над камином. На его экране мигает надпись «Без звука». Я включаю звук как раз в тот момент, когда в программу вещания втискивается экстренное сообщение.

– Национальная метеорологическая служба предупреждает о сильной грозе в округе Седжвик. Вероятен ущерб, вызванный градом, сильными порывами ветра и внезапным паводком. Мы настоятельно рекомендуем пользоваться автомобилем только в случае крайней необходимости. Метеорологи также предупреждают о возможном торнадо. Не выключайте телевизор и ждите дальнейших объявлений.

Я начинаю дрожать и поплотнее обхватываю себя руками, стараясь успокоиться. На коже выступают мурашки. Буря – это еще один страх, вдобавок в бездонную копилку ко всем остальным. Подхожу к окнам и раздвигаю жалюзи, чтобы взглянуть на потемневшее небо. Тяжелые, словно поглощающие свет дождевые облака появились из ниоткуда, как будто их просто пририсовали прямо поверх солнечного неба. Они смотрятся чужеродно и зловеще. Еще минуту назад надо мной была только бесконечная лазурь, а теперь на город опустилась темнота и клубящиеся низкие тучи – отсюда и до самого горизонта.

Я зажигаю спичкой несколько свечей – вдруг откажет электричество.

Вспыхивает небо, и я как зачарованная смотрю на то, как легко бежит среди облаков ветвящаяся молния, словно в каком-то танце, где каждый изо всех сил старается впечатлить своего партнера. Тишину разрывает очередной низкий грохот, и окна дрожат в унисон.

Погода совсем как жизнь – меняется за считанные секунды, и ты ничего с этим не поделаешь. Вдыхаю полной грудью, пытаясь не поддаться переполняющей меня давящей тоске. Затем с силой выдыхаю и закрываю глаза – как меня учила психотерапевт.

– Не пытайся игнорировать то, что тебя беспокоит, Шарлотта, – вспоминаю я ее слова. – Воспринимай неблагоприятное как возможность чему-то научиться. Попытайся отследить источник плохих эмоций, а не обесценивай их.

Как будто от воспоминаний так легко отмахнуться! Как будто вдохни-выдохни, и они исчезнут… Неужели так бывает? Особенно с теми, самыми неприятными воспоминаниями, которые разрушают тебя и тех, кто тебе дорог.

Когда я снова открываю глаза, то чувствую, как твердая деревянная рукоять давит мне куда-то под ребра. Морщась, я возвращаюсь на кухню и, прежде чем положить нож на место, некоторое время смотрю на свое отражение в его отполированной до блеска стали.

Если что и может помочь мне успокоиться, так это витающий на кухне аромат. Я глубоко вдыхаю запах свежего печенья. И каким-то образом чувствую, что сейчас мама совсем рядом. Мерцающий свет свечей и запах корицы с ванилью – это полная противоположность бушующей за окном буре, ассоциирующаяся только с теплом и уютом.

Мне посчастливилось получить в наследство приличную сумму, на которую я купила большой участок земли в милом районе – Плезантон-Лейк, Озеро Плезантон. Жить тут – словно жить в маленькой деревушке под боком у стремительно развивающегося мегаполиса. Дорожки, огибающие красивое искусственное озеро. Жильцы местных домов рыбачат с маленьких лодочек или катаются на катамаранах. Словно свой собственный городок, только без города, если так можно выразиться. Место, где не происходит ничего плохого. Настоящий рай на земле, и мне здесь очень нравится.

Но только не когда я боюсь. А боюсь я множества вещей. Сказать, что я заволновалась, когда Ной решил, что его новая работа стоит того, чтобы перебраться поближе к аэропорту, – это ничего не сказать. Особенно потому, что теперь он все больше живет в гостиничных номерах. Работа его преимущественно состоит из командировок, а аэропорт всего в получасе езды – существенное преимущество, учитывая, как сейчас разрастаются пригороды и как много времени обычно занимает дорога.

Обратная сторона всего этого – Ноя практически не бывает дома. Сложно не чувствовать свою обиду и, ну, одиночество. Я постоянно напоминаю себе, что мне просто тяжело дается быть самой по себе, да еще и следить за домом.

Одиночество – это для меня что-то другое, непохожее на то, как бывает у других. Ты можешь быть окружен людьми и все еще чувствовать себя абсолютно одиноким.

Когда такое происходит, я бесчисленные часы провожу у своего роскошного камина, читая пылкие любовные романы – полную противоположность того, чему я обычно учу. Обычно я читаю лекции по Толстому, а также рассказываю студентам о других классиках и их произведениях, например о романе «Как закалялась сталь». Персонажи книг становятся моими друзьями и врагами, а их обреченные на провал романы и запретная любовь, для обретения которой необходимо пройти всевозможные препятствия, – частью событий, где я в своем воображении принимаю самое живое участие.

Для меня это способ сбежать. Просто грандиозный побег из своей собственной жизни, которую я так отчаянно пытаюсь воссоздать – и здесь, в этой фантазии, меня никто не может остановить.

Он скоро вернется домой, так что заканчивай себя жалеть, командую я себе.

Я обхожу кухню кругом, чтобы выключить духовку и поставить противень с печеньем на стол – чтобы немного остыло. Еще один оглушающий рокот грома сотрясает дом, и белая вспышка раскалывает небеса надвое, ярко осветив водоворот облаков. И все затихает, кроме громкого стука дождевых капель по крыше.

Сначала я даже не слышу стук в дверь, но последовавшие за ним громкие удары точно привлекают мое внимание. И вот я медленно закрываю кран под непрекращающийся стук, разносящийся буквально по всему дому.

– Что еще за… – бормочу я, вытирая мокрые руки кухонным полотенцем. Это, наверное, тент на заднем дворе хлопает на ветру, стуча в стену дома. Ну или буря подобралась неожиданно близко. Решив, что это всего лишь буря, я принимаюсь перекладывать печенье на тарелку, а затем отправляю силиконовый лист для выпечки в раковину – немного отмокнуть. И тут по дому разносится звук дверного звонка.

Я выглядываю в окно, напевая под нос детскую колыбельную – обычно меня это успокаивает. Затем в смешанных чувствах оглядываюсь через плечо, прикусив губу. Пытаюсь как-то уложить все это в голове и не начать выдумывать ужасы о том, почему кто-то вообще объявился на моем пороге в такой поздний час. Может, это почтальон? Или, испугавшись грозы, собака сорвалась с привязи, а хозяин теперь отчаянно пытается найти своего питомца…Но чувство беспокойства уже прочно поселилось во мне и оказывает на меня сильное влияние, словно удар под дых. Прошлое никогда не даст мне забыть, что за мной действительно могут следить… Или попытаться ослабить мою бдительность, когда я наиболее уязвима. Я снова хватаюсь за мясницкий нож и оборачиваю его полотенцем.

Перед тем, как войти в гостиную, я медлю. Машинально смотрю на дверь в подвал – нужно убедиться, что она прочно заперта. Это моя старая привычка, которую вряд ли можно изжить. Так что, гулко сглотнув, я внимательно осматриваю свою самую нелюбимую часть дома – ту, которой я всеми силами избегаю. Считаю до десяти и снова крадусь на цыпочках по старому дубовому паркету – тон-в-тон подобранному к каминной полке. Беззвучно приближаюсь к двери – и к тому неизвестному, что ждет меня за ней. Яростные раскаты грома звучат в унисон с моим бешено стучащим сердцем.

Еще пара отдельных ударов в дверь, затем более продолжительный стук.

Обычно я полностью довольна тем, что тяжелые шторы закрывают окна по обеим сторонам двери, – это бережет меня от любопытных взглядов с улицы. Но сегодня эти же самые шторы не дают мне понять, кто притаился за порогом. Я трогаю задвижку, как будто ее металлическая поверхность хоть как-то поможет мне развеять мои сомнения. Упираясь лбом в дверной косяк, я молюсь всем богам, чтобы из-за двери мне сейчас ответил Ной. Единственное, что у меня получается из себя выдавить, это неуверенное «Кто там?» Мой голос так тих, что даже не заглушает репортера, вещающего с экрана телевизора о торнадо.

– Мне нужна помощь! – раздается пронзительный женский голос из-за двери. – Ну пожалуйста!

– Кто это? – выговариваю я. Я все еще по эту сторону тяжелой двери, и нож, пусть и скрытый полотенцем, со мной.

– Погода все хуже и хуже, – продолжает умолять женщина. – Пожалуйста, можете меня впустить?

Я закрываю глаза. Может быть, кто-то ехал на машине и попал в передрягу? Моя рука тянется к груди, между ключицами, туда, где висит дорогой мне крестик. Я быстро бормочу молитву, сжимая его в руке, и снова спрашиваю, кто это.

Я знаю, что внешняя дверь с антимоскитной сеткой закрыта, и это немного меня успокаивает. Я отпираю задвижку и медленно открываю дверь, готовая лицом к лицу встретиться с внешним миром. Ливень на улице такой, что мое лицо мгновенно становится мокрым даже несмотря на сетку. Я нажимаю на выключатель, чтобы зажечь свет на крыльце, и вглядываюсь в фигуру моего незваного гостя.

Незнакомая мне женщина в низко надвинутом капюшоне стоит, склонив голову, ее рука сжата в кулак – она явно собиралась снова постучать.

– Я гуляла тут неподалеку.

– Вы вооружены?

– В смысле, нет ли у меня пистолета?

– Да.

– Нету.

– Откуда вы тут взялись?

– Я шла от озера, – отвечает она несчастным голосом. – И увидела свет в вашем доме.

Слабое мерцание фонаря едва позволяет разглядеть ее бордовую толстовку и сгорбленные плечи. Затем она выпрямляется и смотрит прямо на меня, и я делаю шаг назад. Ее глаза ярко-синие, будто выточены из лазурита. Она младше, чем мне казалось, скорее подросток, чем взрослая женщина – кожа гладкая, без единого следа морщин, женственное лицо. Волос, правда, под капюшоном не видно.

– Мне не хочется вам мешать, но я тут застряла. – Она обезоруживающе поднимает руки, желая показать, что в ней нет ничего угрожающего. – И буря все усиливается.

– Ладно… – Мой голос неуверенно обрывается. Я не хочу быть грубой, но я ведь не знаю эту девочку. И я не из тех людей, которые с радостью впускают в свой дом незнакомцев. Что, если это все спланировано? Но она явно промокла насквозь. Крупные капли воды стекают по лицу, следы туши прочертили линии на щеках.

– Я хожу в старшую школу Плезантона, – продолжает девочка и указывает куда-то в сторону начала улицы. – И когда я шла домой, разыгралась буря.

Еще раз всматриваюсь в бушующую на улице непогоду. Порыв ветра тут же швыряет стену дождя мне в лицо и заставляет дверь мелко задрожать.

Я медленно открываю замок и делаю большой шаг назад.

– Заходи.

Я делаю приглашающий жест рукой. Другая моя рука крепко вцепляется в дверь, а ногти глубоко впиваются в древесину. Я пытаюсь совладать с дыханием, пока думаю, что совсем не удивлюсь, если позже найду на этом месте глубокие царапины.

Когда я пыталась помочь кому-то в прошлый раз, ничего хорошего не вышло. Я просто надеюсь, что в этот раз мне не придется об этом пожалеть. В конце концов, тогда – это тогда, а сейчас – это сейчас. И я не злой человек, просто осторожная.

Я ощущаю легкую вину за то, что так долго оставила девочку мокнуть на улице под ледяным дождем, а потому слабо улыбаюсь, но все же стараюсь при этом держаться подальше. Я смотрю ей в глаза.

– Просто на всякий случай. У меня в доме есть тревожная кнопка.

Она выглядит озадаченной, словно не вполне понимает, кто именно должен будет воспользоваться этой кнопкой – я или она.

Я покрепче оборачиваю нож полотенцем, скрывая его от чужих глаз, и прижимаю его к себе – просто на всякий случай.

Глава 3

Элли

– Извините.

Я неуверенно переступаю через порог. Меня колотит дрожь. Я не уверена, стоит ли так усердно извиняться, но, кажется, это немного разряжает повисшую в воздухе напряженную атмосферу. Хозяйка дома – сейчас она стоит рядом со мной, слева – явственно боится меня. Я здесь нежеланный гость, к чему я уже должна была бы привыкнуть. Но, честно говоря, если бы я сделала то же, что сделала в свое время она, если бы у меня было такое же прошлое, как у нее, я бы тоже не обрадовалась визиту неожиданных гостей.

Найти ее было легко, даже несмотря на то, что она успела сменить фамилию. Судя по фотографиям на полке – сменила на фамилию мужа, а не просто взяла псевдоним. Ну, я так и подозревала.

Думаю, она считает, что ее никто не ищет. Что ее постыдный маленький секрет в полной безопасности. Хотя, знаете, всегда говорят, что так люди и попадаются – когда считают, что все уже успокоилось и можно больше не волноваться. Когда ослабляют бдительность.

Я до ужаса напугана и поэтому больно щипаю себя за руку, чтобы немного собраться с мыслями. Мне следует быть очень милой и вежливой. Мне нельзя позволить сболтнуть лишнего. Мы не видели друг друга уже очень долго, и я не хочу, чтобы все мои старания пошли прахом.

– Глупо было сегодня идти домой пешком. Но я и понятия не имела, что начнется этот хренов ливень.

Вот черт. Что это я…Может, она не выносит, когда люди сквернословят? И считает, что наше поколение просто кучка дегенератов?

Выражение ее лица никак не меняется, а взгляд сосредоточен на моем лице. Она прижимает к себе что-то типа детского одеяльца или небольшого покрывальца. Никаких детских фотографий не видно. Но, может, ребенок у нее все-таки есть?

– Я вообще люблю ходить пешком. Помогает успокоиться. Особенно после проклятых школьных экзаменов. Кому вообще нужна эта алгебра? В общем, было солнечно, а потом – бац! – началась эта буря. Буквально из ниоткуда.

Просто прекрасно. Теперь я несу какой-то бред.

Она какое-то время неподвижно стоит, а потом резко срывается с места. Я тем временем продолжаю капать водой на ее дорогой ковер самого нелепого вида. Вот уж правда, быть богатым – не обязательно означает иметь хороший вкус.

– Ты вся вымокла, – сообщает она. Прямо Капитан Очевидность.

Она подходит поближе. Честно говоря, выглядит она совсем не так, как я думала, основываясь на старом найденном фотоальбоме. Запомнила я ее тоже иначе, но ничего удивительного. Когда вы не видите человека долгие годы, то в голове остается не подверженная времени картинка, не имеющая уже отношения к действительности. Найти ее фотографии вообще было сложно. И никаких фоток сегодняшних дней, сколько бы я ни пыталась их выкопать. И никаких сведений в социальных сетях – по крайней мере, я не смогла их найти. Даже на сайте колледжа вместо фотографии рядом с ее именем красовалось пустое место.

В ее карамельного цвета волосах отражается мерцающий свет свечей. Я насчитала четыре таких, пока осторожно осматривала большую гостиную. Глаза шоколадного цвета пристально следят за каждым моим шагом. Еще я думала, она будет выше, но она возвышается надо мной всего-то сантиметров на пять– а я сама довольно низенькая.

По правде говоря, я ожидала встретить чудовище, но ее маскировка оказалась великолепной. Она выглядит абсолютно обычной, совершенно нормальной женщиной. Кажется, именно такое говорят о большинстве социопатов. «Обычная» – слово, которое описывает ее просто идеально.

Я сдвигаю капюшон с головы и откидываю назад мокрые волосы, прилипшие к щекам. А толстовку оставляю застегнутой, словно в случае чего это сможет меня защитить.

– Так ты пешком шла? – спрашивает женщина. – И никакого велосипеда? Или скутера?

– Нет. Своими ногами, – подтверждаю я и указываю вниз.

Мои джинсы тоже промокли насквозь, и жесткая ткань натирает кожу.

Женщина вытягивает руку, как будто ждет, что я ей сейчас что-то отдам. Может, она хочет, чтобы я сняла мокрую одежду? Хотя сомневаюсь, что ей понравилось бы к ней прикасаться. Она из секонд-хенда, так можно и чумой заразиться.

Как будто прочитав мои мысли, она опускает протянутую руку и делает шаг назад. Затем открывает рот, собираясь что-то сказать, и я жду, но она молчит – то ли не может выдавить ни слова, то ли не может собраться с мыслями. Так что она просто закрывает рот обратно и обходит вокруг меня… Ее взгляд неотрывно устремлен в мою сторону, словно лазерный прицел. Дикость какая-то.

– Вы разрешите мне остаться? – вежливо спрашиваю я. Но на вопрос она не отвечает, только выдавливает улыбку.

– Давай-ка посадим тебя поближе к огню, чтобы ты обсохла.

Встревоженная донельзя, я следую за ней и вдруг замечаю, что за мной остаются влажные следы подошв.

– Черт, – смущенно говорю я. – Извините. Мне нужно было снять кеды.

Она созерцает мокрые отпечатки на полу с таким видом, словно внутри ее всю передергивает.

– Не беда. Все в порядке. Пол помыть нетрудно, – заверяет она, потом кивает на мою толстовку, все еще стараясь держаться подальше. – Я положу ее в сушилку, ладно?

Я чувствую, что мое лицо заливается жаркой краской.

– Э-э, нет, спасибо. Я просто у огня посижу, хорошо?

– Сейчас я принесу тебе полотенце, – говорит она, вроде обратив внимание на то, что я стучу зубами. – Ты, наверное, совсем замерзла. Присаживайся поудобнее. – Затем она мгновение колеблется и добавляет, что найдет для меня что-нибудь сухое переодеться.

– Спасибо. – Мне совсем не хочется испортить обивку ее плюшевого кресла мокрой одеждой, так что я просто сажусь на пол рядом с камином и протягиваю к огню ладони. Мои замерзшие руки все покрыты маленькими пупырышками.

Она окидывает меня долгим взглядом, а потом поворачивается и торопливо уходит куда-то по коридору. Я тем временем оглядываю место, в котором оказалась. Выглядит впечатляюще. Двухэтажный кирпичный дом – на верхний этаж, обнесенный балюстрадой, ведет кованая железная лестница. Под потолком висит дорогая люстра, похоже, что от Сваровски. Вообще весь шикарный дом оформлен в серых и темно-синих тонах, с редкими вспышками желтого акцента. Очень модно, но не мой стиль. Ну или, может, я просто слишком привыкла к нашему дому, разномастную обновку для которого мы покупаем на гаражных распродажах, и теперь мое чувство вкуса безнадежно утеряно.

Вот странно – она вроде бы ушла, но меня все никак не отпускает какое-то необычное ощущение, будто я спиной чувствую ее бдительный взгляд. Затем она возвращается с пушистым полотенцем в руках, и я вижу, что ей не по себе. Так что решаю сгладить острые углы и начать беседу первой. Даже начинаю протягивать руку, но потом думаю, что она может не захотеть ее пожимать, и в итоге делаю какой-то полувзмах ладонью.

– Кстати, меня зовут Элли.

Она кивает, передавая мне полотенце.

– Шарлотта.

Я неловко вытираю лицо, беспокоясь, что тушь оставит следы на египетском хлопке. Холод никак не хочет отпускать, и я все еще дрожу. Это привлекает ее внимание.

– Давай я хотя бы что-нибудь найду, чтобы ты переоделась, – бормочет она, прикусывая губу.

Она снова выходит из комнаты, и я принимаюсь растирать замерзшие руки. Запах пылающего дерева и исходящий от него жар вгоняют в сон. Внезапно я чувствую себя смертельно уставшей, и глаза с трудом получается держать открытыми. Огонь лижет защитное стекло перед камином, а я стараюсь не обращать внимания на застарелое беспокойство. На волнение о том, к чему может привести близкий личный контакт с этой женщиной.

А потом в комнату врывается аппетитный запах, и мой рот наполняется слюной. Я поворачиваю голову и замечаю тарелку с печеньем, которая стоит на столе в кухне, видной мне через дверной проем. Я отвожу глаза, стараясь игнорировать грызущий меня голод, и щиплю себя за запястье. У меня появляется вопрос, всегда ли будет так? Или когда-нибудь я буду твердо знать, что и когда я буду есть?

Спустя какую-то секунду я вижу Шарлотту. Загадочного свертка ткани в ее руках больше нет, зато теперь она несет мне мужскую футболку и шерстяные носки. Я видела ее фотографии с каким-то мужчиной, так что, может быть, это его одежда. На фото он казался… скучным. На всех он был во фланелевой рубашке и лыжном жилете, прямо заправский любитель активного отдыха, но что-то в нем казалось каким-то ненастоящим. Интересно, он вообще лыжами хоть раз в жизни занимался? Ну хотя бы в том лесочке за их домом?

Скорее всего, нет. Слишком слащавый, что ли. Работает на корпорацию, получает кругленькую сумму с шестью нулями в год, а в гараже держит БМВ. Иначе как бы они себе позволили такой роскошный дом? На деньги с учительской зарплаты сложно воплотить идеалы американской мечты. По крайней мере, конкретно этой американской мечты – рекламный щит на шоссе утверждает, что застройка этого района началась в середине шестидесятых.

Шарлотта сует мне в руки вещи и снова слабо улыбается.

– Вот, держи, Элли. Я же правильно запомнила? Элли?

– Спасибо, – улыбаюсь я в ответ. – Да, вы правильно запомнили.

Развязываю шнурки на серых кедах и сдираю с ног мокрые заношенные носки. Шевелю пальцами, чтобы вернуть им чувствительность. Затем вытираю мокрые ноги полотенцем и натягиваю предложенные мне шерстяные носки.

– Если ты хочешь переодеть футболку в ванной, то она ниже по коридору, – показывает направление Шарлотта. Я вдруг ощущаю неловкость, понимая, что выгляжу словно крыса, выползшая из канализации. Не то чтобы ее мнение для меня что-то значит – мне вообще всегда было все равно на чужое мнение, но меня бесит, когда люди считают меня отбросом общества.

Я встаю, и Шарлотта делает шаг назад, чтобы дать мне пройти. Она снова держит между нами расстояние. Ее пальцы нервно переплетены в замок.

Чувствуя ее взгляд спиной, я иду вниз по коридору и тихо закрываю за собой дверь ванной комнаты. Затем быстро пишу сообщение своему парню, Джастину, – надо дать ему знать, что я в безопасности. Я сказала ему, что буду писать примерно каждые полчаса, и даже сбросила геолокацию, чтобы он знал, куда именно нестись меня спасать.

Я расстегиваю свою темно-красную толстовку. Она промокла насквозь вместе с футболкой, а футболка липнет к лифчику не хуже пластыря. Буквально с трудом срываю с себя мокрую одежду. Обращаю внимание, что футболка, которую мне принесла Шарлотта, не в пример дороже моей собственной. Она даже как-то по-другому ощущается на коже.

Смотрю на свое отражение в зеркальной поверхности шкафчика – красные глаза, влажная кожа – и чувствую острое желание открыть его и поискать аптечку. Рецептурные препараты отлично служат двум целям: они унимают боль и помогают разжиться дополнительными деньгами.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Моя рука замирает, вцепившись в покрытую орнаментом ручку.

Она ведь начнет беспокоиться, если я тут задержусь. И я совсем не хочу, чтобы она слетела с катушек, особенно учитывая творящийся на улице кошмар. Я напоминаю себе о необходимости быть терпеливой и приглаживаю свои непослушные светлые волосы, прежде чем открыть дверь.

Затем открываю дверь и чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Чего я точно не ожидала, так это того, что Шарлотта будет караулить меня под дверью с сурово сложенными на груди руками. Точь-в-точь офицер полиции, которому я сейчас обязана сдать образец мочи, а он только и ждет, чтобы заковать меня в наручники за употребление наркотиков.

Я натянуто улыбаюсь, чувствуя небывалое облегчение от того, что решила все-таки не рыться по ее шкафчикам, и благодарю ее за одежду. Шарлотта только кивает.

– Я не хотела тебя напугать, просто… – наконец начинает она, хмуря брови. Я снова замечаю, что она прижимает к себе сверток из ткани. Мы смотрим друг на друга, не двигаясь, в ожидании, что кто-то сделает первый шаг.

Шарлотта уступает первой и возвращается назад, к камину.

– Иди, погрейся у огня, – зовет она и машет мне рукой. Я подхожу, сажусь поближе к камину, а она опускается на серый плюшевый диван, заваленный подушками. Телевизор забивает повисшую между нами тишину бессмысленной болтовней.

В этот раз первой снова заговаривает Шарлотта, спрашивает, в этом ли районе я живу. И выглядит практически разочарованной, когда я отрицательно качаю головой.

– Нет, но мне тут очень нравится. Особенно ваш дом. Я не только из-за включенного света к вам постучалась. Еще потому, что у вас лучший почтовый ящик.

– Почтовый ящик?..

– На нем моя любимая птица.

– Павлин?

– Ну да, это звучит глупо… Я просто часто хожу мимо вашего дома, и он для меня как ориентир – полпути до автобусной остановки.

Шарлотта выглядит польщенной.

– Этот ящик мне мама подарила, вроде как в шутку. Но я к нему прикипела, – объясняет она и коротко смеется. – Удивительно, как соседи еще не подали жалобу, что я порчу стиль всей улицы.

Этот почтовый ящик стоит на птичьих лапках, сам он весь в голубых и фиолетовых перьях. Еще у него глаза сияют, как велосипедные фликеры. Никогда ничего подобного не видела.

– А мне кажется, он классный. И у вас вообще отличный дом.

После этих слов мои губы вдруг горестно искривляются. Потому что я должна была расти в таком доме. С обоими родителями. И чтобы все было спокойно и ясно.

– Спасибо, – отрешенно произносит Шарлотта. Может быть, я сказала лишнего? Я срочно пытаюсь придумать, как мне разрядить возникшее напряжение. Что вообще любят люди в пригородах? Сказать что-нибудь хорошее про семью и детей? Я смотрю на ее безымянный палец и замечаю тонкое бриллиантовое кольцо. Ну что ж, неплохая возможность.

– Красивый мужчина. Как его зовут? – меняю я тему и киваю на один из снимков, где Шарлотта рядом с каким-то брюнетом. Они крепко обнимают друг друга, глаза у них сверкают – ну или, может, просто чуть стеклянные, потому что они выпили… А вот фото рядом явно очень старое. Они стоят на каком-то стадионе, наверное, еще в колледже, одеты в одинаковые футбольные майки и широко улыбаются в объектив камеры. Мужчина выглядит совсем не так, как я себе представляла. Интересно, тот ли это парень, из-за которого все пошло наперекосяк?

– Ной, – отвечает она, и ее голос смягчается. – Это мой Ной.

– Вы отличная пара, – отмечаю я и принимаюсь растирать шею полотенцем.

– Я его очень люблю.

Теперь, когда речь зашла об этом Ное, Шарлотта словно засветилась изнутри. На ее лице расцвела широкая улыбка.

Ну что ж, теперь я хоть вижу ее преимущество. По крайней мере, у нее идеальные зубы. С улыбкой на губах она даже похожа на достойного человека, а не на угрюмую ведьму.

Вот только она кто угодно, но не достойный человек.

Шарлотта подходит к окну и отодвигает штору, чтобы выглянуть в окно. Я смотрю туда же – дождь потихоньку начинает утихать. Она переводит взгляд на меня, и лицо у нее такое, будто она принимает тяжелое жизненное решение.

– Пока мы тут ждем… Я печенье испекла. Хочешь попробовать?

– С удовольствием.

– А что-нибудь попить? Молоко пойдет? – кричит она из кухни.

– Да, спасибо, – отвечаю я и слышу, как с грохотом открывается и закрывается посудный шкафчик. Позвякивает стекло, а затем Шарлотта возникает из ниоткуда с тарелкой – прямо заправская степфордская жена. Я робко принимаю из ее рук стакан молока и одну-единственную печеньку, хотя сейчас съела бы таких целую тарелку.

– Выглядит просто восхитительно. Они из чего?

– Домашний рецепт, – улыбается Шарлотта. – Сникердудль. Мамин любимый.

Я удивленно наклоняю голову набок. Понятия не имею, что это. Название вообще похоже не на еду, а на какую-нибудь новомодную породу собак, скрещенную с пуделем. Я часто вижу, как такие носятся по нашим улицам, словно маленькие пушистые пони.

– Сахарное печенье с корицей, – объясняет Шарлотта.

– Так вот чем так вкусно пахло.

Я решаю, что это лучшее печенье в моей жизни, когда торопливо прожевываю первый кусок. Хватаю с тарелки еще одно, едва закончив с первым – то есть очень, очень быстро. Второе жую уже медленнее, не забывая запивать молоком. Между мной и Шарлоттой на какое-то время повисает тишина, нарушаемая только бормочущим телевизором.

– Кажется, тебе понравился рецепт моей мамы?

– Просто объедение, – заверяю я. Мой живот вдруг издает урчание, и мы обе смеемся. – Думаю, мой желудок согласен.

– А в какой части города ты живешь?

– Минутах в пятнадцати отсюда.

Я слизываю с губ остатки корицы и сахара, уставившись в пламя камина.

Шарлотта хлопает себя ладонями по коленям, словно сейчас собирается встать и сказать, что я уже засиделась и мне пора идти.

– Тебя подбросить до автобусной остановки?

– Да я дойду без проблем, просто хочу подождать, пока дождь утихнет.

Она бормочет что-то в ответ, но ее слова заглушает громкий рев сирен. На секунду я замираю, опасаясь, что это снова патрульная машина. Затем вспоминаю, что сейчас даже не в своем районе, так что беспокоиться не о чем.

И без того крайне серьезный голос диктора, вещающего что-то с экрана телевизора, приобретает даже тревожный оттенок. Он советует всем зрителям немедленно найти укрытие – так что нам с Шарлоттой еще придется побыть вместе. Внизу экрана мигает красная точка экстренного предупреждения – неподалеку замечено торнадо, будьте осторожны.

Шарлотту начинает трясти, и я кидаю на нее обеспокоенный взгляд. Судя по всему, у нас есть шанс увидеть волшебника страны Оз собственными глазами. Но я понятия не имею, чего Шарлотта так беспокоится-то. Это я тут застряла со злобной ведьмой. Честно говоря, не знаю, что меня больше пугает – перспектива застрять в подвале с этой чокнутой или то, что дом может рухнуть прямо мне на голову.

– Вы в порядке? – спрашиваю я.

– Мне не по душе подвалы.

Да мне они тоже не особо нравятся.

– Все будет хорошо, это просто меры предосторожности, – уверенно произношу я и ставлю тарелку с крошками, оставшимися от печенья, на столик. – Я думаю, ничего страшного не случится. Мы даже заметить не успеем, как все закончится.

– Я пойду поищу фонарик.

Она устремляется на кухню, и я глубоко вздыхаю. Что же хуже – оказаться с Шарлоттой в подвале или получить на свою голову торнадо? Оба варианта могут обернуться катастрофой.

Шарлотта довольно быстро вновь появляется в моем поле зрения – теперь с чемоданчиком для инструментов и пластиковым фонариком. Она принимается возиться с металлическим замком на двери – надо полагать, эта дверь и ведет в подвал. Затем она оборачивается на меня, явно недоумевая, почему я застыла на месте как вкопанная. Я открываю рот.

– Почему дверь заперта? – произношу я, не успев вовремя прикусить язык. Хорошо еще, что я не развила свою мысль, не спросила, почему дверь заперта на огромный навесной замок.

– Дверь? – переспрашивает Шарлотта. – Это странно? Ну, наверное, немного странно… Просто там… Много вещей, которые могут навредить.

Ее руки трясутся так, будто к ним привязан моторчик. Я пытаюсь не чокнуться окончательно и тщательно рассмотреть отрицательные (буквально все) и положительные (буквально ни одной) перспективы спуска в подвал вместе с Шарлоттой. Сирена звучит все громче и громче, вызывая головную боль. Я с силой растираю лицо ладонью. Нет, черта с два я с ней туда пойду. Мой взгляд мечется от Шарлотты к входной двери, и паника пульсирует в такт с ударами сердца.

Мне надо бежать.

Глава 4

Шарлотта

Я открываю дверь, щелкаю выключателем и делаю глубокий вдох. Лампочка начинает мигать, как только я делаю первые шаги вниз по лестнице, а затем и вовсе выключается. Я остаюсь одна, в темноте, посредине лестницы, и меня окружают силуэты мебели, накрытой чехлами от пыли, и картонные коробки. Словно призраки.

Мое прошлое надвигается на меня всепоглощающе, словно волна, и я вздрагиваю. Я не могу здесь оставаться и совершенно точно не могу привести сюда девочку. Мне остается только со стоном развернуться и направиться вверх по лестнице. С грохотом захлопываю за собой дверь и с удивлением обнаруживаю, что Элли не сдвинулась ни на шаг.

– Без света внизу небезопасно. Не хочу, чтобы ты споткнулась и упала.

Она стоит пугающе неподвижно. Все ее тело словно светится в слабом сиянии тлеющих свечей. Она похожа на восковую фигуру.

– Вы не в-возражаете, – заикается она, – если я просто спрячусь в ванной? Там вроде бы нет окон.

– Конечно. Это самое безопасное место на первом этаже. В остальных помещениях окна, даже в прачечной.

Мы кое-как добираемся до маленькой ванной комнаты. Электричества нет, но мне удается примостить фонарик на тумбе рядом с раковиной. Я располагаюсь у двери, привалившись к ней спиной, а Элли забивается в угол неподалеку от унитаза.

Ветер завывает все громче, ветви деревьев скребут по стенам дома, вдалеке завывает сирена. Тут не поговоришь, даже если захочется, поэтому мы молчим.

Мои нервы натянуты до предела, как бы я ни пыталась сосредоточиться и взять себя в руки. Я боюсь, что у меня случится паника (а вместе с ней и гипервентиляция) в таком маленьком помещении – пусть даже это и комната моего собственного дома. Плитка под моими ладонями успокаивающе холодная, и я пальцем рисую на ней кружок, чтобы вернуть себе чувство реальности. Другой рукой нашариваю стену – шершавая поверхность обоев резко контрастирует с гладким полом. Еще одно упражнение, которому меня научила психотерапевт. Чтобы вернуть себе контроль над ситуацией.

Но у меня все под контролем, доктор! У меня все под контролем!

Еще неплохо помогает необходимость сосредоточиться на окружающих. В данном случае – на незнакомке, сидящей напротив меня. Я принимаюсь рассматривать Элли, она сосредоточенно грызет ногти.

– Нервы шалят?

– Просто привычка, – сразу отвечает она, пожимает плечами и с озадаченным видом сует руки в карманы толстовки. – Я даже не заметила, пока вы не сказали.

– Я раньше сосала палец, признаюсь я и нервно притоптываю ногой по полу.

– В смысле, в детстве? Да все дети так делают.

Элли шарит рукой в кармане джинсов и в конце концов выуживает из него телефон.

– Я, наверное, попрошу, чтобы меня забрали на машине.

– Не стоит, это опасно. Видела, что на улице творится?

Элли клацает по экрану, и вспышка на ее телефоне загорается на манер фонарика. Ванную заливает яркий свет.

– А вы не переживаете о своем муже? – спрашивает она, глядя на меня в упор.

– Ной сейчас в Техасе, – произношу я и тут же хлопаю себя ладонью по лбу. Вот же идиотка! И прижимаюсь к стене плотнее.

Нельзя было ничего говорить этой девочке. Она может меня ограбить или даже просто рассказать своим друзьям, что я тут совсем одна, и они меня ограбят. Я недавно по НБС видела сюжет про такое.

Тяжело быть одной целую неделю. Я раньше даже и не подозревала, что буду так скучать – даже не по Ною конкретно, а просто по кому-то, на кого можно опереться. Разговор по телефону – это совсем не то. По нему не выходит ни близости, ни открытости.

– Он вернется чуть позже… То есть рано утром. Но я рада, что он не попал в эту бурю.

Я складываю руки на коленях, пытаясь скрыть, как меня потряхивает.

– А ты?

– Что? Ездила ли я куда-нибудь?

– Нет. У тебя есть парень? – я слегка запинаюсь. Было бы невежливо так сходу предполагать. – Или девушка?

Элли открывает рот, чтобы ответить, но вдруг замирает, прислушиваясь. Сирена наконец замолкла.

– Вроде стихло, – с улыбкой отмечает она. – Пожалуй, попробую поймать автобус.

– Сомневаюсь, что автобусы ходят во время торнадо. – Мои ладони вновь нашаривают шершавую поверхность стены, и найдя в ней опору, я встаю на ноги. – Давай я подброшу тебя на машине. Не стоит идти пешком в такую погоду.

– Нет. Нет, не надо. – Элли снова прячет руки в карманы. – Вы и так сделали достаточно.

– Ты всегда ездишь на автобусе?

– Обычно да. Или пешком хожу.

– И твои родители не против?

– Мой папа работает по ночам, а за детьми кому-то надо приглядывать. Мне так проще добираться. Ну или иногда я могу своего парня попросить помочь.

– Ты кого-нибудь здесь знаешь?

– В этом районе? – уточняет Элли, слегка приподняв брови. – Нет, никого. Мне просто нравится гулять здесь, у озера. Так тихо и спокойно.

– Наверное, у тебя дома шумно? – интересуюсь я. Не хочется быть слишком настырной, но мне действительно интересно.

– А, вы про братьев и сестер? – смеется Элли. – Да, у меня есть младшие. Каждый день какая-нибудь сцена. И все постоянно дерутся – из-за телевизора там или очереди в ванную.

– Слушай, я не дам тебе идти домой пешком. У меня есть непромокаемый плащ, думаю, тебе он будет как раз.

– Вы слишком добры.

– Сейчас я соберусь… И дам тебе печенья в дорогу. Еще я недавно сделала мятных корочек, будешь?

– Э-э… А у мяты есть корки?

– Да нет же, – отвечаю я и тихонько прокашливаюсь. – Это такие домашние конфеты из шоколада и мяты.

– Если это так же вкусно, как и печенье, глупо было бы отказываться.

– Эх, будь мама рядом, она бы оценила твой лестный отзыв о ее выпечке.

– У нее настоящий талант. Вот бы моя мама хоть немного интересовалась кухней и всем таким, – мечтательно произносит Элли, закатывая глаза. – Она до сих пор не может разобраться с микроволновкой. Может, ваша мама могла бы научить мою хотя бы основам?

– Хорошо было бы. – Мои губы начинают предательски дрожать, и я быстро извиняюсь. – Прости, я немного расчувствовалась… Просто она умерла несколько лет назад. Мне до сих пор непросто заниматься тем, что она так любила делать сама.

Элли топчется с ноги на ногу и неловко теребит молнию толстовки.

– Я очень сочувствую. Непросто кого-то терять.

– Ты ведь не по своему опыту говоришь?

– Нет, – говорит она и прикусывает губу. – К счастью, нет.

– Сколько тебе?

– Семнадцать.

– Везет тебе. Я бы что угодно отдала за то, чтобы снова стать молодой.

Ее лицо принимает странное выражение: что-то среднее между усмешкой и неодобрением. Она смотрит на меня исподлобья, словно вот-вот начнет спор, но потом вдруг выражение ее лица меняется, и губы складываются в тонкую прямую линию.

– О да. Мне так везет.

Глава 5

Элли

Внутри своей головы я почти что кричу ей, чтобы она наконец унялась. И так вгрызаюсь в свой палец, что чуть не откусываю его, только бы сдержать рвущиеся с языка ругательства. Просто поверить не могу, что она пытается меня разжалобить!

Я молча смотрю, как она проверяет окна, входную дверь, задний вход – все ли закрыто. Ну да, когда у тебя такой страшный секрет, неизменно чувствуешь себя виноватой. А она даже понятия не имеет, что ее худший ночной кошмар стоит прямо перед ней, посреди ее гостиной. Притвориться, что меня застал врасплох ливень, чтобы пробраться к ней в дом – это вообще было легче легкого.

Я следую за ней в прихожую, а оттуда – в гараж на три машины. Среди украшений для газона и одинокой газонокосилки припаркован угольно-черный джип. Два других парковочных места пусты. У стены ютится пара поставленных друг на друга коробок, на стеллаже рядом вперемешку свалены садовые инструменты и чистящие средства для дома.

Я распахиваю пассажирскую дверь и как бы между делом спрашиваю:

– А когда Ной возвращается?

– Ну, кажется, он прилетает около девяти, – отвечает Шарлотта и почесывает в затылке. – Мне не нужно его подвозить, я просто жду, когда он приедет и откроет дверь.

– А он часто в разъездах?

Шарлотта начинает кивать, но резко останавливается. Ее глаза устремляются на экран камеры заднего вида.

– Вы с ним ни разу не ездили? Уверена, он бывал в каких-нибудь классных местах!

– Можно было бы, наверное… – Она принимается стучать пальцами по рулю. – У него не очень много свободного времени, так что мне бы пришлось развлекаться самой.

Небо – зловещего темного оттенка. Луну не видно – ее скрывает зеленовато-серая пелена облаков. Надеюсь, сирены штормового предупреждения будут молчать и дальше.

Шарлотта прерывает мои скомканные мысли.

– Твое имя, – говорит она. – Это же сокращение?

– Нет, моя мама была одержима Элли Макферсон. Это такая модель. Я, правда, на нее вообще не похожа, – улыбаюсь я. Лицо Шарлотты почему-то мрачнеет.

– Тебе подходит. Хотя вообще-то ты больше смахиваешь на молодую Клаудию Шиффер.

– Спасибо, – бормочу я. Понятия не имею, кто это. – А Шарлотта? Это семейное имя?

– Меня назвали в честь Шарлотты Бронте.

– Я еще думала пошутить про «Паутину Шарлотты», – откликаюсь я. Пока мне не имеет смысла говорить, что это просто отличное имя, учитывая сеть лжи, которую она так ловко сплела. Вместо этого я добавляю: – Это же писательница? Написала «Маленьких женщин», так?

– Нет. – На ее лице написано разочарование тем фактом, что я совсем не разбираюсь в мертвых писательницах. – Самая известная ее книга – «Джейн Эйр».

– А дети у вас есть? Мне показалось, что у вас в руках было детское одеяльце, когда я вас увидела.

– Скоро будут, я уверена, – отвечает она и кивает на радио. – Может, музыку включим? Выбери, что хочешь.

Я вращаю колесико настройки и нахожу радиостанцию, крутящую популярные музыкальные чарты. Мы молчим под тихий звук из колонок, только скрипят дворники да шумят под шинами потоки воды.

– Куда повернуть?

Помедлив, я указываю на восток.

– Вот здесь налево. На автостраду и выезжайте к Элмору.

– К Элмору?

– Нет, – быстро поправляюсь я. – Извините, я имела в виду Ларчвуд-авеню.

Шарлотта кажется обрадованной этому изменению. Элмор – суровый район с высоким уровнем преступности и наркоторговцами на каждом углу.

– Кем работает твой отец?

– Наркотиками торгует, – убийственно шучу я. Шарлотта мгновенно приобретает обеспокоенный вид. – Да я же несерьезно. Он доктор. Врач скорой помощи.

– Здорово, что он помогает людям, – успокаивается она. – А я ведь почти поверила, что он наркоторговец. А в какой больнице он работает?

– В Ковенанте.

– А мама дома с младшими детьми?

– Ну, вообще-то она моя приемная мать. – После некоторой паузы я добавляю: – Она медсестра. Они на работе познакомились.

Глаза Шарлотты немного расширяются.

– Ты говорила, у вас еще дети, младшие. Много?

– Двое. Мальчики уже от нее родились, так что у нас большая разница в возрасте.

Не хочу я больше о своей семье говорить. Шарлотта, похоже, замечает, и меняет тему.

– Знаешь, меня всегда восхищали люди, которые занимаются медициной. А я сама терпеть не могу вида крови и всего такого.

– Серьезно? – удивляюсь я, приподнимая брови. – Я бы и не подумала.

Шарлотта бросает на меня заинтересованный взгляд.

– Это почему?

Мне хочется сказать что-нибудь типа «Да потому что ты социопатка». Но я не могу такое произнести. Потому что она понятия не имеет, что я все знаю и про нее, и про ее дерьмовое прошлое, так тесно переплетенное с моим.

– Ну, я просто думала, что люди со временем привыкают… Типа чувствительность к неприятным вещам снижается. К тому же, – добавляю я, поднимая пакет с печеньем, – пациенты были бы от вас просто в восторге.

Шарлотта смеется, и ее плечи немного расслабляются.

– Ой, вот здесь поверните, – вставляю я и показываю на дорогу. – Третий дома слева.

Взгляд Шарлотты останавливается на синем доме с остроконечной крышей и красными ставнями.

– Какой милый дом. Мне очень нравится стиль кейп-код.

– Ага. Вот и моей приемной маме тоже.

Она притормаживает джип и сворачивает на подъездную дорогу. Мансардные окна дома сияют мягким светом, так и маня внутрь.

– Хочешь, я поговорю с твоей мамой? – Шарлотта паркует машину. – Не хочу, чтобы она думала, что ты была одна на улице во время урагана.

– Ее дома нет.

– Но свет же горит…

– Все ушли к бабушке, – объясняю я и пожимаю плечами. – Мама ненавидит оставаться одна в такую погоду, а отец на работе.

– Может, мне ей позвонить?

– Я ей уже написала смс.

– Хорошо, я тогда просто подожду. Хочу убедиться, что ты спокойно доберешься до дома.

Я издаю стон.

– Вам совсем необязательно так беспокоиться!

– Все в порядке, – улыбается она. – Было приятно познакомиться, Элли.

– Большое спасибо за помощь, миссис…

– Ой, нет, даже не пытайся называть меня миссис!

– Хорошо. Спасибо, Шарлотта, – произношу я и тут вдруг вспоминаю, что на мне все еще чужая одежда. – Нужно отдать вам носки и плащ.

– Оставь себе.

– Нет. Что вы, нет.

– Да ладно тебе, у меня этих носков просто куча, да и плащей предостаточно. И у Ноя тоже, он даже не заметит, что футболка пропала. Ничего страшного.

Я выскальзываю из машины и осторожно закрываю за собой дверь, чтобы случайно ею не хлопнуть. Дождь утих и теперь просто моросит сверху, пока я трусцой бегу к боковому входу у гаража. У двери сломана ручка, и, как ни старайся, ее вечно нельзя закрыть до конца.

Шарлотта выглядит милой. Очень милой и немного нервной.

В точности как человек, который что-то скрывает.

Может быть, мой отец хоть раз в жизни сказал правду. И если он прав, то, может, мне стоит перестать беспокоиться из-за его апелляции.

Я с трудом сглатываю.

Потому что если он прав, если Шарлотта действительно виновна, то беспокоиться мне сейчас следует о себе.

Глава 6

Шарлотта

Следующим утром я прибираюсь в гостиной – стираю пыль с оконных рам и протираю безворсовой тряпкой стеклянную поверхность журнального столика. В этот момент я и натыкаюсь на незнакомую скомканную футболку под диваном. На ней название какой-то музыкальной группы – я о такой даже не слышала, современная поп-культура для меня вообще загадка. У меня свой собственный мирок, в котором я живу, так, кажется, говорят. Быть самой по себе безопаснее.

Итак, я нашла женскую футболку, и она не моя. Я немедленно начинаю паниковать. Здесь была Лорен? Ной что, привел эту дрянь в мой дом? Руки у меня начинают трястись, и я сжимаю кулаки, готовая выкинуть эту гадость в мусорку. Ну или сжечь.

Вместо этого я кладу ее на диван. Затем в ярости срываю со стен все фотографии, запихиваю все фоторамки в коробку и забрасываю в гараж. С каждой минутой я злюсь только больше и больше. Как он вообще может продолжать так со мной поступать?! В знак протеста срываю с пальца обручальное кольцо и злобно запихиваю его в карман. Затем с размаху пинаю шину своего джипа. Тут двери гаража открываются и меня заливает светом фар въезжающего БМВ. Я стою, уперев руки в бока, пот стекает по моему лицу – время более чем неподходящее. Ной, сидящий за рулем, выглядит настолько же удивленным, как и я. Он ударяет по тормозам, и я отхожу в сторону, чтобы позволить ему припарковаться.

– Ной, – окликаю его я, как только он открывает дверь. Потом опускаю руки и продолжаю: – Не знала, что ты сегодня вернешься.

– Звучит так, будто ты мне не рада, – уверяет он и выбирается из машины, волоча за собой дипломат и чемодан. – Сюрприз!

– Действительно сюрприз. Но приятный.

– Что ты вообще делаешь в гараже? Ты же ненавидишь темноту. И почему у тебя вид такой, как будто ты меня сейчас зарежешь?

Он довольно точно подметил мое желание, но я решаю это просто проигнорировать.

– Да нет, ничего. Мусор выношу.

Мне не хватает духу даже посмотреть в сторону коробки, где сейчас лежат все наши фотографии. Ной целует меня.

– Очень рад тебя видеть.

Я так сильно пытаюсь выдавить улыбку, что лицо начинает болеть.

– Взаимно.

– Правда, я не могу с тобой остаться.

– Неужели?

– Совсем не могу, – вздыхает он и морщит лоб во вполне правдоподобном огорчении. – Мне нужно ехать в Джерси. Одному из наших партнеров нужно помочь с неудачной сделкой.

Я стараюсь ничем не выдать своих чувств – сочетания отчаянной потребности и одиночества. Ной ненавидит, когда я начинаю жаловаться на то, что он никак не может исправить. Ну и это его работа, он ее любит, точно так же, как я люблю свою работу – особенно когда студенты проникаются классикой и спорят об Остин или Дефо. Ной не устает об этом напоминать.

Поэтому я стараюсь говорить спокойным тоном, пока мы вместе возвращаемся в дом. Но затягивать тоже нельзя – иначе в итоге это выльется в многочасовой скандал с битьем посуды. Я должна выяснить, откуда взялась эта проклятая футболка.

Вещи Ной оставляет в прихожей. Я окликаю его в тот момент, когда он потягивается, разминая спину.

– У меня вопрос.

– Конечно, милая.

Я натягиваю на лицо фальшивую улыбку и сажусь на диван – прямо посередине. В то место, знаете, где подушки немного проваливаются, и которого большинство людей избегает. А мне нравится.

– Лорен случайно не заходила?

Обычно загорелая кожа Ноя приобретает красный оттенок.

– Шарлотта.

– Я вот что нашла, – сообщаю я и вручаю ему скомканную футболку. Он медленно разворачивает ее и внимательно осматривает.

– Это… футболка с логотипом «Джонас Бразерс».

Я внимательно изучаю его лицо, но не вижу ни намека на усмешку.

– «Джонас Бразерс», Чарли. Ты вообще знаешь, кто это?

– Без понятия, – жму я плечами. Он начинает хихикать, затем, не в силах сдержаться, разражается хохотом и обессиленно опускается на стул.

– Да ты меня разыграть пытаешься.

– Я не понимаю, что здесь смешногою – Теперь краснеть начинаю уже я.

– Чарли, «Джонас Бразерс» – это бой-бенд. По ним подростки фанатеют. Ну то есть, конечно, теперь они постарше, но Лорен бы такую футболку точно не купила.

Веселое выражение на лице Ноя сменяется на серьезное – даже, наверное, какое-то предупреждающее.

– Может, хватит уже постоянно ее вспоминать? Вести себя так, будто я притащил ее в наш дом? Ты же знаешь, у нас все кончено. Я сказал тебе это кучу раз. Все кончено. Навсегда. Совсем.

Я киваю. Это вообще все, что я сейчас могу делать – кивать. Ведь только что завелась из-за ерунды и начала обвинять Ноя, не основываясь вообще ни на чем.

– Может, ты звала кого-нибудь помочь прибраться? Или к нам кто-то заходил?

Ной знает, что я не люблю, когда в дом приходят чужие люди, но… Девочка под дождем. Элли. Видимо, у меня старческий маразм начинается, а мне всего тридцать пять.

– Я постараюсь побыстрее закрыть эту сделку, – обещает Ной и аккуратно убирает прядь волос с моего лица. – А потом мы поедем в отпуск. Куда-нибудь в тропики, где белый песок…

– И много-много пины колада, – заканчиваю я.

– Ты в порядке? – спрашивает он уже мягким голосом. – Я слышал, что вчера было торнадо. Попытался тебе позвонить, но, видимо, связь вырубило.

– У меня был гость.

– Таинственный владелец футболки? – сразу предполагает он и в шутку пихает меня кулаком в плечо.

– Я требую адвоката, – хихикаю я в ответ.

– Так кто это был?

– О, это был незнакомец, постучавшийся в дверь вместе с раскатами грома…

– Что, прямо посреди бури?

– Страшно, да?

– А то.

– Я открыла дверь – а там девочка-подросток. Вся вымокла насквозь. Ей нужно было где-то пересидеть грозу. Вообще она довольно милая. Я ее потом до дома подвезла.

– Чарли, это не очень-то безопасно.

– Да она безобидная. Просто ученица старших классов. Ты же знаешь, какие у нас бывают проблемы во время штормового предупреждения.

– Ну еще бы, – согласно начинает он, но вдруг его голос слегка сбивается. – Но я не могу защитить тебя, когда я далеко отсюда.

Я решаю не обращать на это внимания – смысла в этом нет. Ной редко бывает дома, и мне не хочется снова начинать ссору по этому поводу. Просто иногда мне кажется, что я страдаю из-за его отсутствия рядом со мной больше, чем радуюсь его возвращению.

– Она такая молодая невинная девушка… Я даже старой себя почувствовала. Сразу вспомнила, как мы с тобой впервые встретились.

– На первом году учебы в колледже. Ты еще спорила о стирке с моим соседом по комнате.

– Он вообще-то считал, что можно просто занять стиральную машинку и уйти по своим делам, даже не удосужившись кинуть вещи в сушилку! А мы почему-то должны его ждать.

– Я был на твоей стороне! Ну, пока ты не ввалилась в нашу комнату и не бросила на мою кровать кучу мокрого белья, потому что думала, что это его кровать.

Ной зарывается рукой в мои волосы.

– Я хотела преподать ему урок.

– У тебя получилось, – заверяет он и касается моих губ. – У тебя всегда хорошо получалось учить других людей… Правильному и неправильному.

Я и это его заявление решаю оставить без внимания. Глаза Ноя орехового цвета, с коричневыми крапинками – по моему мнению, это одна из его лучших черт. Я пристально всматриваюсь в эти глаза некоторое время, прежде чем задаю мучавший меня вопрос.

– Мне интересно… – начинаю я и осекаюсь, затем сжимаю кулаки и заставляю себя продолжить. – Ты жалеешь о том, что у нас случилось?

– Ты о чем?

– Что мы были недостаточно осторожны…

– Это был один раз. Больше месяца назад, – замечает Ной и как-то странно на меня смотрит. – Почему я вообще должен жалеть о том, что мы занимались любовью?

– Потому что мы не… Потому что мы не предохранялись.

– Я об этом не беспокоюсь, и ты не должна. Что будет, то будет. – В его кармане начинает жужжать телефон, и Ной бросает взгляд на наручные часы. – К сожалению, мне нужно быстро в душ и выезжать в аэропорт. Хочешь присоединяться?

– Конечно, – улыбаюсь я. Ной галантно подает мне руку, и мы отправляемся в душ.

Когда Ной уезжает, я принимаюсь за стирку. Не трогаю только простыни – они все еще пахнут Ноем, его уникальным запахом дорогого одеколона и пота. Футболку Элли я тоже кидаю в машинку, внутренне посмеиваясь над своими утренними переживаниями. Закончив с делами, поднимаюсь наверх.

На втором этаже у нас гостевая спальня, кабинет, ну и еще одна спальня. И последняя дверь слева, которая всегда закрыта, как и положено. Но я не уверена, заперта ли она.

Дверная ручка словно обжигает мне руку. Я проверяю, прочно ли закрыт замок, – да, прочно, как и замок на двери в подвал – и возвращаюсь в прачечную, чтобы сложить вещи в сушилку. Свежепостиранная футболка Элли пахнет весенней свежестью – так написано на бутылке ополаскивателя для ткани. Что ж, запах приятнее, чем застарелый аромат табачного дыма, которым футболка пахла до этого. Интересно, это Элли курит?

Потом я складываю одежду, все еще теплую после сушилки, и в мою голову закрадывается мысль. Может, грызть ногти – это далеко не худшая привычка Элли?

Пожалуй, мне стоило взять ее номер телефона. Это, конечно, было бы очень странно, но теперь у меня есть чужая футболка, которую я не могу вернуть. А я чувствую, что должна отдать ее назад: я помню, как в колледже у меня была футболка, купленная после концерта, которую я всегда надевала на экзамены. Моя счастливая футболка. То есть, на самом деле это была футболка Ноя, на ней еще был логотип Нирваны, но я бы весь кампус перевернула, если бы футболка пропала, когда на носу важный тест. Некоторое время я прикидываю, смогла бы я сейчас найти дорогу к дому Элли, и в конце концов решаю, что попытаться стоит. Но сначала нужно съездить за покупками.

– Ларчвуд-авеню, кажется, – бормочу я себе под нос, пока сворачиваю на дорогу. Тихо говорит радио.

Сейчас, при свете дня, я понимаю, что на этой улице далеко не один дом в стиле кейп-код, и все они выглядят абсолютно одинаково. Все, что я успела разглядеть под вчерашним дождем – это то, что у нужного мне дома были ярко-красные ставни и такая же красная дверь.

Чувство дежавю приходит, когда я уже съезжаю на подъездную дорожку. Вместе с этим возникает ощущение неловкости от моего внезапного вторжения. Но я все равно паркую джип и выключаю двигатель, а потом ступаю на вымощенную камнями тропинку. Двор выглядит симпатично: все очень ухоженное, газон тщательно подстрижен, а над всем этим великолепием нависает огромный вяз. Чуть вдали виднеется линия аккуратно высаженных кустов. Я, конечно, никакой не ботаник, но сама занимаюсь садом и знаю – это бересклет. Осенью его листья становятся кроваво-красными. Отлично оттеняет цвет дома. Правда, к лету бересклет снова станет зеленым.

У входа меня встречает коврик с приветственной надписью, на двери висит симпатичный венок, а прямо в его середине – дверной молоток. Я касаюсь его бронзовой поверхности, делаю последний глубокий вздох – и дыхание застревает в горле. Я действительно нервничаю. Плохо у меня выходит общаться с людьми.

Но я строго напоминаю себе, что сама решила прийти сюда. Сделать доброе дело, вернуть футболку Элли. Я должна чувствовать, что все делаю правильно.

Дверной молоток с громким стуком ударяется о дверь, и я машинально притопываю ногой. В доме кто-то немедленно начинает плакать, и это выбивает меня из колеи. Элли, конечно, говорила о младших братьях, но я не думала, что они настолько маленькие.

Дверь распахивается, из дома на меня смотрит изможденная женщина с ребенком на руках. Внешность у нее совсем не европейская, но Элли и сама говорила, что это приемная мать, а не родная.

На меня мрачно взирает маленькая пухленькая азиатка и ее крошечный ребенок. Точнее, два ребенка – еще один, постарше, выглядывает из-за ноги.

– Я же только что уложила его спать.

Ее веки устало подрагивают. Кажется, что с младенцем ей приходится нелегко.

– Простите за беспокойство, я…

– Что вы продаете? – прерывает меня женщина. Она раздраженно сдувает с лица прядку, выбившуюся из неряшливого хвоста. Выглядит она лет на тридцать пять, одета просто – джинсы, рубашка, босые ноги. Как две капли воды похожий на нее ребенок повис на ней, ухватившись за ногу.

– Нет, нет, я ничего не продаю. – Я вдруг начинаю чувствовать себя ужасно глупо, потому что держу в руках футболку, которую протягиваю ей, словно волхв, принесший дары. – Я просто хотела отдать футболку Элли.

– Элли?

– Ну да, Элли.

Я уже успела посмотреть на номер дома – 1812 – и внимательно изучила гараж. Это был точно тот дом, в который вчера вошла Элли.

– Простите, но кто такая Элли?

Я чувствую, что ничего не понимаю.

– Я вчера привозила сюда девочку… – объясняю я и потерянно смотрю через плечо на улицу. – Это же Ларчвуд, да?

– Да, это Ларчвуд-авеню.

– Девочка-подросток… Блондинка, зовут Элли. Она тут не живет?

– Я совершенно точно называла своих детей сама, и Элли среди них нет, – вздыхает женщина. – А можем мы решить, что Элли – это имя моей свекрови, и вы ее отсюда увезете?

Я даже не знаю, что мне на это сказать. Поэтому решаю переключить свое внимание на детей.

– У вас такие чудесные дети.

Я вообще очень люблю детей, особенно маленьких. У них такие крошечные ручки и ножки, маленькие пухленькие личики – просто воплощение невинности.

Женщина передо мной постепенно начинает терять терпение и, кажется, подумывает о том, чтобы просто захлопнуть дверь прямо перед моим носом. Она смотрит назад, в дом, всем своим видом показывая – она очень занята. А тут еще и старший ребенок начинает щипать ее за ногу.

– Ладно, ясно – Элли тут нет. Может быть, вы знаете какую-нибудь Элли на этой улице? Я могла ошибиться с адресом.

– Нет, – сразу отвечает женщина и морщится. – По крайней мере, я такого не помню. Мы тут уже семь лет живем, и я никогда не слышала ни о какой Элли.

– Но я видела, как она заходила внутрь… – начинаю возражать я и замолкаю под ее убийственным взглядом.

– Во время вчерашнего шторма? Мы все были дома, даже мой муж.

– Черт. Наверное, я вчера неправильно разобрала адрес…

– Ничего. Вчера была тяжелая ночь, еще и это торнадо. Я думала, нам вообще подвал затопит.

– Было так темно, – бормочу я, – наверное, я просто запуталась. И дом был очень похож.

– Попробуйте на соседней улице. Там есть парочка похожих. Может, на самом деле это был Ларчмонт, а не Ларчвуд.

Я благодарю ее за уделенное мне время, даже не пытаясь спорить, что улица совершенно точно была именно эта, да и дом тоже. Я видела, как Элли входила в эту самую дверь. Но в чем смысл спорить с вымотавшейся матерью о чужом подростке, которого тут даже нет? Элли здесь не живет, вот что важно.

Но почему она мне соврала? И если настоящие хозяева дома о ней не знают, то куда она вообще пошла?

Я забираюсь обратно в машину и снова аккуратно складываю футболку, прежде чем положить ее на заднее сиденье.

Может быть, Элли испугалась, что чужая женщина узнает, где она живет.

Да, конечно, так и было. Чувствую себя идиоткой. Пусть я и предложила ее подвезти, она вряд ли хотела, чтобы я заявилась к ней домой. Но если тут она не живет, то где ее искать?

В конечном итоге выходит, я застряла с чужой футболкой – футболкой с логотипом группы, о которой я даже никогда и не слышала.

Глава 7

Элли

Будильник разражается веселой музыкой в стиле кантри. Я кантри ненавижу, а потому это идеальный выбор мелодии: хочешь не хочешь, а встать придется – хотя бы чтобы вырубить будильник.

Сегодня это, правда, не срабатывает. Мои глаза закрываются сами собой, и я ожесточенно их тру. Потом потягиваюсь и скатываюсь на пол с комковатого матраса. Его мне приходится засовывать в шкаф, когда я ухожу в школу.

Это просто ужас, а не место. Впрочем, даже тут лучше, чем жить на улице, а я не дочь олигархов, так что выбирать не приходится.

Внимательно смотрю на часы и понимаю, что снова опаздываю. Видимо, я несколько раз подряд нажала на кнопку «поспать еще десять минут» – и в конце концов проспала. Что ж, еще одно замечание в мое личное дело. У меня выпускной год, и в школе почему-то совсем не рады, что я пропускаю первое занятие минимум раз в неделю. Особенно, когда появиться нужно всего на четырех, три из которых – полнейшая ерунда. Физкультура. Изобразительное искусство. Самоподготовка.

Я вздыхаю, представляя, как директор Митчум набросится на меня, стоит мне только появиться. Он и эта его склочная секретарша.

К счастью, Дианы уже нет дома, так что отчитывать она меня не будет. Обычно она проверяет мою успеваемость, но мне откровенно плевать. Скоро служба опеки не сможет больше за мной следить, а у нее кроме меня и так уже двое подопечных. Они мои младшие братья – одному десять, другому одиннадцать, и мне пришлось отдать им свою двухъярусную кровать, потому что Диане вдруг стукнуло в голову получать соцвыплаты за трех сирот сразу, а не за одну меня. Так что месяца два назад они объявились, и я переехала на диван, а скоро и вообще не смогу тут остаться. Я просто устала просыпаться от боли в спине, так что поспрашивала в округе, нет ли у кого ненужного матраса. Оказалось, о чудо, наш сосед как раз собирался вывозить свой на мусорку. Так у меня появилось хоть немного нормальное спальное место.

Главное – плотно застилать его простынями. Я вообще стараюсь не думать, чем на нем занимались прежние владельцы. Есть вещи, которым следует оставаться тайной.

У нас же у всех есть тайны, верно?

Диана самозабвенно предается трем порокам – пьянству, курению и азартным играм. В принципе, ей весьма успешно удается заниматься всем этим одновременно – и только в перерывах она иногда работает в магазине на кассе.

Вся квартира давно пропахла сигаретами и кошачьим лотком – при этом кошки давно не видно, а когда она еще была с нами, я понятия не имела, как ее звали. Скорее всего, никак.

Словом, из Дианы никудышная домохозяйка и еще более никудышный повар. Как мать, она тоже не выдерживает никакой критики. Но зато она хорошо притворяется, когда надо изобразить, что ты все это отлично умеешь.

Еды у нас никогда не бывает, так что я даже не пытаюсь ее искать. На прошлой неделе решила все же испытать судьбу, но после тщательных поисков на кухне обнаружились только упаковки из-под лапши, пара банок консервированного супа и дохлая крыса. Мальчикам я тогда разогрела суп, и на этом вся еда кончилась, а тем, чтобы прикупить новой, так никто и не озаботился.

Сейчас они в школе – уезжают каждое утро на автобусе. Диана-то в это время обычно на работе или в казино.

Я проверяю, не звонил ли мне кто-нибудь, пока я спала. Телефон у меня вообще появился только потому, что Диане так удобнее. Когда в казино начинается самая жара и она не хочет уходить, она звонит мне, чтобы я забрала детей из школы. Ну и еще, конечно, я забираю ее, когда она напивается и не может вести машину сама.

В общем, выгодно это в первую очередь ей, да и телефон у меня старый, но все же лучше, чем совсем ничего.

К счастью, Шарлотта дала мне в дорогу печенья и эти свои мятные корочки, так что я накидываю на плечи спасительный желтый плащ (тоже доставшийся мне от Шарлотты) и принимаюсь за завтрак, пока жду следующего автобуса. Она ведь сама мне отдала плащ, так? Так что я буду им пользоваться. В конце концов, он ведь действительно очень теплый и удобный. Сейчас мне это нужно. Да и вообще, учитывая, сколько проблем она нам доставила, плащ – это меньшее, что она может для меня сделать.

Наконец-то я все-таки добираюсь до школы. Теперь надо незаметно проскользнуть мимо кабинета директора. Школьный секретарь, миссис Марш, с успехом могла бы сделать карьеру тюремного надзирателя. Она пристально следит за тем, как я пробираюсь вперед по коридору – точь-в-точь ястреб, выслеживающий мышь. В какой-то момент тишину коридора разрывает гнусавый голос:

– Элизабет?

Вот же блин! Я порываюсь сбежать, но поздно – она меня заметила. Мне ничего не остается, кроме как развернуться и потащиться назад, к ней.

– Элизабет? – повторяет она и упирает руки в бока, прямо поверх своих огромных бедер. Диана бы назвала их «детородными».

– Да? – откликаюсь я, пытаясь прикинуться, что только-только вышла из класса и уже возвращаюсь назад.

– Ты опоздала, – оповещает Марш и стучит пальцем по наручным часам. – Второй урок начался полчаса назад!

– Я в туалет вышла. Вы же понимаете, – я поднимаю брови. – Проблемы по женской части.

– Мистер Робертс про тебя уже сообщил. Ты не пришла на первый урок. Это еще одно замечание в твое личное дело.

Я только глаза закатываю.

– Спасибо, что держите в курсе.

– Вечно ты свой норов показываешь.

– Миссис Марш, Диана постоянно встает слишком поздно, так что мне приходится ехать на автобусе. Что вы от меня-то хотите? Она у нас взрослая.

– В таком случае мне придется снова вызвать ее в школу.

– Ну и отлично.

– Иди со мной, – приказывает она тоном, с которым просто невозможно спорить. Так что я с неохотой отправляюсь за ней – совать голову в пасть льву. Она снимает трубку телефона и заносит палец над клавишами набора.

– Ее номер телефона?

– Вы что, ей сейчас звонить собрались?

– Естественно, – она бросает на меня мрачный взгляд поверх очков в крупной оправе. – Или она слишком занята, чтобы следить за тем, чтобы ты не прогуливала занятия в выпускном классе?

– Она на работе, – вздыхаю я. – Странно, что у вас ее номер телефона на быстром наборе не записан.

– Может быть, если ее разок оторвать от работы, она наконец-то найдет время решить вопросы с твоими прогулами, – говорит Марш, понижая голос, и я даже слышу в нем некий намек на человечность. – Элизабет, ты же такая умная. У тебя столько возможностей. Я хочу, чтобы ты чего-то добилась. В колледж поступила. Директор Митчум говорит, что ты даже не подала заявление на обучение.

– У меня нет денег.

– Ты можешь получить стипендию, – предлагает Марш, – взять образовательный кредит.

– Да кто мне даст стипендию? Я еле-еле на двойки не скатываюсь. А влезать в долги – нет, спасибо.

– Я же знаю, что ты можешь постараться все исправить.

– Ничего я уже не могу исправить. Я безнадежна.

– Тебе семнадцать, Элизабет. У тебя вся жизнь впереди.

Я слишком устала с ней спорить, а к горлу подкатывает тошнота. Меньше всего мне хочется, чтобы меня стошнило прямо перед кабинетом директора. Вся эта ситуация нервирует меня все сильнее и сильнее. У меня даже возникает странное, ирреальное ощущение, что на самом деле я стою где-то в стороне и наблюдаю за разворачивающимся разговором издали.

– А чем Джастин планирует заниматься после окончания школы?

Джастин Пенс – это мой парень. Насколько мне известно, у него, как и у меня, вообще нет никаких вменяемых планов. Если точнее, то я надеюсь найти работу и как-нибудь себе жить потихоньку, ничего необычного. А у него в голове грандиозные идеи – в частности, уехать на другой конец Америки и стать новым Тони Хоуком.

– Все еще размышляет, – говорю я и с трудом сглатываю тошноту.

– По крайней мере, он такой красавчик, что точно нигде не пропадет.

Марш пытается улыбнуться, но в итоге лицо у нее выходит такое, будто она страдает от запора.

Джастин действительно невероятно красивый парень. Такой, образно говоря, типичный серфер с берегов Калифорнии. Длинные светлые волосы, зеленые глаза и дьявольски привлекательные черты лица. Как будто с рекламы белья от Кельвина Кляйна сошел. Добавьте к этому еще рост за сто восемьдесят сантиметров и телосложение человека, который привык работать на свалке металлолома.

Больно даже думать о том, что он собирается бросить меня и уехать жить своей прекрасной жизнью. Он – та скала, за которую я отчаянно цепляюсь, пытаясь пережить кораблекрушение под названием «жизнь». Без него я бы давно пошла ко дну.

Я выпрямляюсь на стуле и подношу руку ко рту, пытаясь сдержать тошноту. Марш начинает смотреть на меня с беспокойством.

– С тобой все хорошо? – осведомляется она и подталкивает ко мне мусорную корзину. – Тебя тошнит?

Уголком глаза я вижу замершую в дверном проеме женщину. Я могу разглядеть ее одежду, богато выглядящую даже на беглый взгляд, и отлично уложенную прическу. Наверное, какая-нибудь председательница родительского комитета. Мне откровенно плевать, так что я даже не оборачиваюсь.

И хорошо, потому что в этот самый момент я вываливаю весь свой завтрак на всеобщее обозрение. Ну, по крайней мере, печенье было вкусным. Пока оно не пошло не в ту сторону.

– Я могу вам чем-то помочь? – строго спрашивает Марш у посетительницы.

– Нет, я уже нашла то, что искала.

Голос. Это ее голос.

Теперь я уже просто боюсь оглядываться назад и закрываю глаза, молясь, чтобы она исчезла. Я не хочу видеть ни содержимое мусорной корзины, ни эту женщину.

Какого черта Шарлотта вообще делает в этой школе? И как она меня нашла? Я же сказала ей, что хожу в совершенно другую школу! Я вообще не сказала ей ни слова правды о своей жизни!

– Ты в порядке?

Кто-то сует мне в руки платок. Я вытираю лицо, киваю и наконец рискую открыть слезящиеся глаза, смело встречая ошеломленный взгляд Шарлотты. Та вертит головой, словно сова, и никак не может решить, на кого ей смотреть – на меня или на миссис Марш.

– Элли, – шепчет Шарлотта.

Не на шутку встревоженная, я покрепче вцепляюсь в свой потрепанный рюкзак.

– Вы что, знакомы? – спрашивает миссис Марш, которая выглядит совершенно сбитой с толку. Я даже рада слышать удивление в ее обычно сухом тоне голоса. Марш вообще довольно любопытная дама. По крайней мере, пока мы будем разбираться, все забудут, что меня только что стошнило прямо у них на глазах.

Шарлотта улыбается, и выражение ее лица сменяется на облегчение. Я нечасто такое наблюдаю – Диана всегда демонстрирует мне только свое презрение.

– Это моя тетушка, – мрачно бурчу я Марш.

– И с каких это пор у тебя есть тетя?

– Это сестра Дианы. Тетя Шарлотта.

– Да ну? – удивляется она и вздергивает подбородок. – Они же не похожи.

– Наполовину сестра, – быстро поясняю я, чтобы сгладить ситуацию. И с ухмылкой добавляю: – По-моему, очевидно, кому из них достались хорошие гены.

– Выглядит она довольно молодо, – подмечает Марш, постукивая пальцем по своему бугристому подбородку.

– Э-э, – пытается что-то сказать Шарлотта, но тут же замолкает, будучи не в силах закончить фразу. Актриса из нее не очень. Я думала, она неплохо врет – учитывая, как она смогла извратить правду, будучи свидетелем.

– Наполовину сестра, – повторяю я. – Диана на работе, так что она решила занести мне обед.

Я опускаю тот факт, что ни разу не видела, чтобы Диана приносила хоть какие-то деньги с работы, а у Шарлотты, судя по тому, что я о ней нарыла, есть и работа, и деньги.

– Я забыла деньги на обед, – продолжаю я и поворачиваюсь к Шарлотте. – Ты же мне обед принесла?

Все, что она может сделать под пристальным взглядом Марш, – это кивнуть.

– Надеюсь, ты принесла имбирный эль и крекеры.

Шарлотта делает неуверенный шаг навстречу мне.

– Ты в порядке?

– Нет. По-моему, я заболела.

– Иди-ка ты лучше домой, – неожиданно предлагает Марш. Она, конечно, регулярно видит учеников, которые пытаются придумать какую угодно историю, лишь бы слинять с уроков, но даже она не может считать, что я притворяюсь, после того как меня вывернуло прямо у нее на глазах. – Если хочешь, то можешь идти, а я пока обсужу твою посещаемость.

Я начинаю активно мотать головой, выражая свое несогласие.

– Ну уж нет.

– Тогда я скажу то же самое, что уже говорила тебе. – Марш поправляет очки, и ее глаза за их линзами кажутся просто огромными. – Пожалуйста, передайте Диане, что если Элизабет продолжит опаздывать, то школу она не закончит. И передайте Диане письмо. Она должна его прочитать и подписать.

Шарлотта молча смотрит на нас, не в силах что-либо сказать.

– Так продолжаться не может, – не успокаивается Марш. – Очень важно, чтобы она приходила на занятия вовремя, это…

– Это напрямую отражается на ее успехах, – заканчивает Шарлотта. – Разумеется.

Она неловко хлопает меня по плечу. Ну уж нет, дамочка. Я абсолютно инстинктивно вырываюсь из ее хватки.

– Еще одно опоздание или прогул – и ты будешь отстранена от занятий на неделю, – заявляет Марш и печально демонстрирует нам пестрящие отметками записи о моей посещаемости. – Это последнее предупреждение, юная леди.

Марш отдает мне конверт с письмом для Дианы – к счастью, он запечатан, так что Шарлотта никак не сможет в него подглядеть. Я встаю на шаткие ноги и запихиваю конверт в рюкзак.

– А что насчет болезни? – интересуется Шарлотта и с беспокойством разглядывает мою больную физиономию.

– Я вижу, что ей нехорошо. Если завтра не станет лучше, надо будет позвонить в школу и предупредить до начала первого урока.

После этих слов Марш поворачивается ко мне и голос ее смягчается.

– Поправляйтесь, юная леди.

Затем она снова переводит взгляд на Шарлотту и открывает рот, чтобы что-то сказать, но, к счастью, быстро его закрывает. Прежде чем Шарлотта начнет снова мямлить, я вылетаю из кабинета и слышу за спиной ее торопливые шаги.

– И что это было? – шепчет она мне, пока мы идем по коридору.

– Ничего, – угрюмо отвечаю я. – Обычный школьный день.

– Мне жаль, что тебе стало плохо, – отмечает Шарлотта и снова касается моего плеча, а я морщусь от ее прикосновения. – Мы можем поговорить?

Я продолжаю идти, не обращая на нее внимания, и останавливаюсь только возле нашего с Джастином школьного шкафчика.

– Что вы здесь делаете? – шиплю я, резко разворачиваясь и глядя ей в лицо.

– Ты не хочешь объяснить, что происходит?

– Вы про школьного секретаря? – уточняю я и жму плечами. – Я опоздала в школу. Мне тяжело вставать в последнее время, а сегодня я вообще отвратно себя чувствую.

– Нет, я не про это. Я пыталась тебя найти, и…

– Найти меня? – в крайнем удивлении спрашиваю я, просто отказываясь в это верить. – Где?

– В доме…

– В каком еще доме?

– На Ларчвуд-авеню.

Я начинаю говорить тише.

– А, ну да. Это мой дом. Вы бы сначала позвонили, – говорю я, прекрасно зная, что у нее нет никаких способов со мной связаться.

– Да, конечно, – не возражает она, но на ее лице написано непоколебимое упорство. – Но я поговорила с женщиной, которая там живет, и она тебя не знает.

– И что?

– То, что я высадила тебя у порога и видела, как ты входишь в заднюю дверь.

– И?

– Ты заставила меня привезти тебя к дому, в котором ты не живешь.

– Это дом друзей.

– У них нет детей твоего возраста. Только младенец и ребенок совсем чуть-чуть постарше.

– Я у них няней работаю.

Шарлотта окидывает меня взглядом.

– Хорошо. Как их зовут?

Я лишь молча смотрю на нее.

– Это была третья по счету школа, которую я посетила за сегодня. Если бы ты совершенно случайно не стояла в том кабинете, я бы тебя вообще не нашла.

– Вы что, серьезно? – опять крайне удивляюсь я, чувствуя, как меня заливает краской. – Да это просто нелепо! Я вас даже не знаю!

– Ты сама объявилась на пороге моего дома!

– Да. Потому что мне нужна была помощь. Если бы я знала, что вы меня выслеживать начнете… – Я в отчаянии запускаю руку в собственные спутанные волосы. – Я не хочу, чтобы меня преследовала сумасшедшая!

Лицо Шарлотты меняется, когда я называю ее сумасшедшей. Наверное, задето ее больное место. Она осторожно протягивает мне полиэтиленовый пакет.

– Я ее постирала.

– Да о чем…

– Твою футболку. Подумала, что ты будешь рада получить ее назад.

– Вы могли бы ее себе оставить, но спасибо, – упрямо говорю я.

– Почему у тебя в шкафчике нет плакатов «Джонас Бразерс»? – выдает она и не обращает никакого внимания на мой удивленный взгляд.

– Потому что это шкафчик моего парня. Мы им вместе пользуемся.

– Ты всегда называешь свою приемную мать по имени?

– Знаете, это вообще не ваше дело, – возмущаюсь я и прикусываю губу. – Но спасибо, что вернули футболку.

– Я беспокоилась, что с тобой что-то случилось, – громко говорит Шарлотта. – Я видела, как ты вошла в этот гараж! А потом ты словно в воздухе испарилась…

Учитель высовывает из кабинета лысую голову и мрачно на нас смотрит.

– Говорите потише.

– Я испугалась, – переходит на шепот Шарлотта. – Просто ты такая юная и хорошенькая, и я… Мне не следовало сюда приходить, это было неправильно, – вздыхает она. – Ты права, это совсем не мое дело.

Она похожа на воздушный шарик, который только что лопнул, и теперь она мягко обмякает, теряя всякую форму.

– Шарлотта…

Она впихивает пакет мне в руки, разворачивается на каблуках и идет в сторону выхода, а я просто стою и смотрю, как ее фигура медленно удаляется, растворяясь в ярком солнечном свете.

Глава 8

Шарлотта

Я вылетаю на улицу и спешу к своему джипу, на ходу утирая злые слезы. Устроившись на водительском сиденье, еще некоторое время не двигаюсь с места, только расстроенно смотрю на парковочную площадку, все еще мокрую от луж после вчерашнего дождя.

Будучи женщиной, я, конечно же, понимаю, почему Элли хочет скрыть свою жизнь от незнакомого человека. Да я лучше всех могу это понять. Но чувство обиды никуда не уходит – я предоставила ей убежище, помогла ей, а в ответ она весь вечер вешала мне на уши лапшу.

Чего вообще может так бояться семнадцатилетняя девушка, что ей приходится врать в ответ на самые банальные вопросы? Многие подростки делятся в интернете каждой подробностью своей жизни – как будто им интересен сам процесс, привлекает само занятие. Чуть ли не каждый час их жизни задокументирован и выставлен на публику. И даже самые обыденные моменты их существования обязательно должны быть прокомментированы, будь это фотография тыквенного латте, который он взяли в Старбаксе, или селфи в каком-нибудь необычном месте.

Может, у Элли проблемы дома? Она упомянула, что ее отец женился на медсестре, с которой вместе работал. Может, дело было в плохо закончившейся интрижке, которая в итоге разлучила ее с родной матерью?

Ну да, я понимаю, для нее я совершенно чужой человек. Но я чувствую к ней что-то вроде материнского инстинкта – ощущение, которое сложно правильно описать. Я вижу боль в ее голубых глазах. Что-то в ней кажется мне очень знакомым, но я не могу точно сказать, что именно.

Конечно, странно так говорить, но может быть, на самом деле мы похожи больше, чем кажется, и дело в этом?

Звонит телефон, и я беру его в руки, чтобы ответить.

– Шарлотта, это доктор Эверетт. Хочу узнать, скоро ли вы приедете.

Черт. Совсем забыла, мне же сегодня на прием. Бросаю быстрый взгляд на часы.

– Пожалуйста, можете подождать двадцать минут?

– Конечно. Камилла ушла по делам, так что заходите сразу в кабинет.

– Спасибо.

Я бросаю телефон и спешно завожу машину. Разворачиваясь и выезжая на улицу, понимаю, что мои движения слишком уж суетливые и отрывистые.

Ну же, Шарлотта, соберись!

Вскоре я подъезжаю к невзрачному зданию медицинского центра, небольшому домику, которые активно строили по всему городу в середине прошлого столетия, и торопливо иду к кабинету доктора Мередит Эверетт. Камиллы действительно нет на посту, так что я прохожу мимо и рывком распахиваю приоткрытую дверь.

– Заходите.

– Здравствуйте, доктор Эверетт.

– Добрый день, Шарлотта. У вас все в порядке? – спрашивает она, а ее бледно-голубые глаза смотрят на меня с явным беспокойством. – Кажется, вы очень спешили.

Волосы у доктора Эверетт уже поседели, что явно контрастирует с ее смуглой кожей, но не делает ее старой, – скорее, придает ей исполненный достоинства вид.

Я падаю на кожаный диван и киваю.

– Непредвиденные обстоятельства.

– Сейчас я к вам вернусь, – обещает доктор Эверетт, закрывает ноутбук и отходит к окну, чтобы опустить жалюзи. – Вы не против?

– Нет, – отвечаю я, опускаю голову на спинку кресла и закрываю глаза.

– Я знаю, что вам не очень нравится темнота, – с этими словами она щелкает выключателем, и рядом со мной загорается лампа.

– Все в порядке. У меня все равно голова побаливает.

– Как вы себя чувствуете на лекарствах?

– День на день не приходится. Но учитывая, сколько у меня фобий, то, что я хоть что-то могу делать, уже здорово.

Я все еще держу глаза закрытыми и могу только слышать, как доктор Эверетт пробирается к своему креслу и начинает шелестеть страницами блокнота.

– Как вы считаете, лекарства помогают вам снизить тревожность?

– Мне кажется, что да.

– Я знаю, что в вашей жизни было много потрясений, – говорит она. – Но вы продолжаете терапию и посещаете все сеансы. Я очень горжусь вами и очень вам признательна.

– Это мне следует вас благодарить, – отвечаю я. – И думаю, у нас с Ноем все налаживается… Ну, то есть, все было хорошо до сегодняшнего дня.

Ручка Эверетт зависает над бумагой.

– Вы хотите рассказать подробнее?

– Мне кажется, я беременна.

– Это же чудесная новость! – Ее голос становится выше на октаву, хотя она пытается скрыть радостное возбуждение. Доктор Эверетт вообще не позволяет эмоциям брать верх над рассудком, и за это я ее очень уважаю. Она сдержана, но очень приветлива. – Мы начали заниматься месяца два назад, так? И вы уже успели упомянуть, что хотели бы завести ребенка.

– Это еще не точно. – Я боюсь, что звучу слишком легкомысленно, и я точно чувствую себя именно такой. – Но все признаки налицо.

– Вы уже рассказали Ною?

– Он сказал, что будет, то будет.

– И что вы сейчас чувствуете? – спрашивает она. – Воодушевление? Уязвимость? Надежду?

Я неожиданно смущаюсь и прячу лицо за руками.

– Наверное, все это вместе. Ной часто в разъездах, но я надеюсь, что он сможет чаще бывать дома, если у нас появится малыш. Поэтому я не так сильно эмоционально отстранена, как в прошлый раз.

– В прошлый раз в вашей истории были ведь еще и другие отношения, верно? – осторожно спрашивает она, сверяясь с записями.

Согласно киваю, но развивать тему не хочу. Я рассказала хорошие новости и не хочу портить их, вороша воспоминания, которые выворачивают душу. Пусть хотя бы раз хорошие и плохие эмоции не осаждают меня одновременно.

– В конце сессии мы обсудим, что делать с вашими препаратами: как они могут повлиять на вашу беременность и что вам вообще следует принимать. И очень важно, чтобы вы продолжили посещать наши сессии, – у вас будут скакать гормоны и крайне вероятно, что ваши фобии и страхи из прошлого могут усилиться.

– Да, конечно.

– Пока что давайте вернемся к тому, почему вы опоздали.

– Я… Оказалась в затруднительном положении.

– То есть?

– Я поняла, как сильно не доверяю людям. И они мне тоже, – сообщаю я, затем некоторое время молчу, собираясь с мыслями. – Я совершенно необоснованно обвинила Ноя в измене… По крайней мере, в этот раз.

– Так? – поощряет меня доктор Эверетт.

– Эта женщина… выкинуть ее из головы не могу.

– Вы сейчас, – начинает доктор Эверетт и еще раз сверяется с записями, – про Лорен говорите?

– Да, – вздыхаю я.

– И почему вы вспомнили ее сегодня, и как это связано с потерей доверия к вашему мужу?

– Я думала, она была в нашем доме.

– Внутри вашего дома?

– Да.

Я вдруг представляю, как она роется в моих шкафчиках, как прикасается к нашим с Ноем личным вещам, и во мне просыпается гнев. Я неловко ерзаю на месте.

– Меня посетило такое угнетающее чувство… Как будто мы вернулись к тому, с чего начали, и неясно, смогу ли я вообще снова пройти через все это, – делюсь я и пожимаю плечами. – Я ощущала себя беспомощной.

Она указывает на мое обручальное кольцо.

– Он ваш муж.

Я тоже перевожу взгляд на кольцо и некоторое время рассматриваю, как свет от лампы искрит в его бриллиантовых гранях.

– Но…

– Почему все время какое-то «но»? – мягко прерывает меня доктор Эверетт.

– Она отобрала у меня Ноя, когда я отчаянно нуждалась в нем.

– Вы это так видите?

– Нет, не я это так вижу. Это так и есть, и это основано на фактах, а не на моем личном мнении.

Я смотрю, как она перелистывает записи.

– Вы вините Лорен больше, чем Ноя?

– Да, – я смахиваю с рукава несуществующую пылинку. – Это она тут агрессор.

– Давайте обсудим это событие. Почему Лорен единственная, кто в нем виноват? – Доктор Эверетт пристально смотрит на меня своими бездонно-голубыми глазами. – Почему Ной не ответственен? Я не хочу быть грубой, он все-таки ваш супруг. Просто пытаюсь понять.

– Это нормальный вопрос, – слабо улыбаюсь я. – Мы были пьяны, и Ной, и я. Мы тогда праздновали, и Лорен должна была остаться у нас. Так что я думала, что все будет нормально, и просто сказала им идти домой, а я проверю, чтобы наш друг благополучно уехал. Я их обоих знаю еще с колледжа и доверяла им – пока не вошла в спальню и не увидела их в постели.

После этих слов я понимаю, что плачу – это все еще слишком тяжело для меня. Тот момент быстро воссоздается в моей памяти: я вхожу в темную спальню, на моем лице написан ужас, потому что я слышу, как стонет Ной, и еще слышу этот странный гортанный звук. И понимаю, что этого не должно быть, этого не должно происходить в моей кровати. Ошеломленная, я говорю себе, что ошибаюсь, что Лорен, наверное, привела кого-то с собой, – я просто отказываюсь это принимать. Потому что это в итоге подрывает мое доверие, мою собственную преданность и верность. Это не говоря об эмоциональном ущербе, который мне тогда нанесли.

Доктор Эверетт наклоняется, чтобы передать мне салфетку. И снова дежавю – я вспоминаю, как давала салфетку Элли.

– Вы чувствуете, что Лорен сделала это вам назло?

– Да, – соглашаюсь я, утираю мокрые щеки и нервно тру нос. Затем продолжаю: – Еще тогда она пыталась приударить за Ноем, а я просто игнорировала все признаки. Друзья мне сказали, что он ей нравится, что я должна за ними приглядывать, но мне казалось, она никогда так со мной не поступит. Даже если это правда. Господи, да мы же в одной комнате жили. Мы были подругами.

– И сейчас вы боитесь, что история повторится, что она каким-то образом снова окажется у вас дома, в вашей кровати, претендуя на вашего мужа?

– Честно? Да. Я не хочу, чтобы она вообще больше появлялась в моей жизни. В наших с ним жизнях.

– Но почему вы вспомнили об этом сегодня, Шарлотта? – спрашивает Эверетт. – Вам показалось, что возможная беременность как-то вернет ее в вашу жизнь?

– Я знаю, как много для нее значат дети.

– И у нее их нет?

– Насколько мне известно, у нее не может быть детей. Что-то с яичниками.

– Хорошо, вернемся к моему вопросу, – настаивает она и кликает ручкой. – Как это все связано с вами?

– Я боюсь, что у нее все еще есть чувства к Ною.

– Или, может быть, у Ноя все еще есть чувства к ней? – мягко спрашивает доктор. Я пытаюсь разобраться в своих ощущениях и понимаю, что ее слова отзываются во мне болью правды.

– Что вам нужно, чтобы вы снова начали доверять своему мужу? – задает доктор следующий вопрос и наклоняется ко мне. – Я хочу, чтобы вы сказали это вслух. Подведите для себя черту, Шарлотта.

– Мне нужно знать, что они не общаются.

– А еще?

– Чтобы он чаще был рядом со мной, – отвечаю я, осознаю, что это довольно расплывчато, и уточняю: – и физически, и эмоционально.

– И учитывая беременность, вы нуждаетесь в том, чтобы чувствовать себя уверенно. Так?

– Да, конечно, – соглашаюсь я и расстроенно зарываюсь руками в волосы. Голова теперь болит так, словно кто-то расколол мне череп и стучит прямо по полушариям мозга. – Я должна знать, что моя семья в порядке. Что не произойдет ничего, что может ее снова разрушить. И я понимаю, что ничего вечного нет, но уже слишком устала чувствовать себя одинокой.

– Да, но у вас кое-что есть, Шарлотта. Свои собственные способы справляться с трудностями, копинговые стратегии. Мне уже явно видно, что за время нашего общения вы стали сильнее, что вы успешно прикладываете усилия, чтобы пройти через эту ситуацию и оставить ее позади, а это далеко не легко. Я восхищаюсь вашей способностью прощать.

Я киваю и так сильно сжимаю салфетку в своей руке, что она рвется.

– Лорен больше не стоит на пути вашего счастья. Только вы сами, Шарлотта.

Нас прерывает настойчивый писк таймера, в очередной раз сигнализирующего о том, что сессия уже закончена. Я даже с некоторым трудом встаю с дивана.

– Мы продолжим на следующей неделе. Пожалуйста, подумайте о том, как Лорен повлияла на вашу способность быть счастливой.

Я нахожу кошелек и выуживаю из него купюры – всегда плачу наличными – и передаю триста долларов за сессию. Неудивительно, что доктор Эверетт так радуется, что я продолжаю ходить на терапию.

– Да, конечно. Спасибо, доктор Эверетт.

– Давайте обсудим прием препаратов, хорошо?

И она объясняет, что можно принимать во время беременности, а что имеет побочные эффекты, и напоследок легонько пожимает мне руку.

– И если вам понадобится помощь – обязательно позвоните.

Глава 9

Элли

Шарлотта стремительно покидает сцену, а я с размаху прикладываюсь головой о холодную металлическую дверцу шкафчика.

Какая же я тупая идиотка! Какого черта я вообще делаю? Мне нужна Шарлотта. Она – мой единственный выход. Как я собираюсь подружиться с ней, если сама же ее и оттолкнула?

Я снова вышла из себя – как всегда, в своей излюбленной манере. Как моя мама любит говорить – словно слон в посудной лавке. Уничтожила все, чего добивалась. Полностью испоганила свой план меньше, чем за сутки.

Мне нужно как-то все исправить, притом срочно.

Я выбегаю на парковку, но не могу найти черный джип Шарлотты. Проверяю, не припарковалась ли она на учительском месте, или не остановилась ли случайно у ворот, где родители обычно по-быстрому высаживают детей. Не-а. Судя по всему, она сорвалась с места и уехала, как только села в машину. Вот черт. Я сжимаю кулаки. Облажалась я просто грандиозно.

Поскольку задерживаться в школе мне больше не надо, я оставляю Джастину записку в шкафчике, чтобы он зашел ко мне после занятий, и ухожу. Добравшись домой, сворачиваюсь калачиком и отключаюсь, и меня не тревожит даже надсадный лай соседского ротвейлера.

Потом меня все-таки будит грохот входной двери. Я бросаю взгляд на старые уродливые часы, донельзя глупо смотрящиеся в нашей гостиной, и понимаю, что проспала весь день. Наверное, это пришли мелкие. Сейчас ворвутся в комнату – лучащиеся энтузиазмом и энергией, как и всегда. Я натягиваю на лицо улыбку.

И у нас, конечно же, нет ничего, чем я могла бы их покормить. Как же меня все это достало! Ожесточенно грохаю кулаком по шкафчику рядом, вымещая свою злость. Старый, неказистый, со сломанными ручками – он буквально физическое воплощение моей плачевной жизни.

Как оказалось, на самом деле пришел Джастин. Все как всегда – рваные джинсы, черные кеды и кривая ухмылка. И, конечно же, под мышкой у него скейтборд, который он держит бережно, словно младенца. Джастин входит в комнату и аккуратно прислоняет его к стене у двери.

– Где же ты была, женщина? – театрально произносит он и наклоняется ко мне для поцелуя. Обычно я этому только рада, но сегодня мне становится тошно только от запаха его сигарет, смешанного с одеколоном. Я уворачиваюсь, и он целует мою щеку.

– Мне нехорошо.

– Вот блин, хреново. Грипп или просто простыла?

Я вяло улыбаюсь.

– Ну, меня стошнило сегодня прямо у Марш.

– М-да, жесть. А ты довольно горячая… – отмечает он и кладет руку мне на лоб, – Ах да, и температура еще.

Я хихикаю. Джастин всегда найдет способ повысить мне настроение, хотя и говорит какую-то тупую хрень.

– Мне что-нибудь сделать?

– А ты можешь сделать так, чтобы еда каким-нибудь образом появилась сама собой? У нас ведь хоть шаром покати.

– У тебя телефон работает?

– Нет, – закатываю я глаза. – Сегодня деньги на счету кончились. А ты не сможешь мне достать еще одну карточку для оплаты?

– Хорошо, что он работал хотя бы во время вчерашнего шторма.

– Это да.

– Диана – просто гадина, – бормочет Джастин. – Ладно, посмотрим, что тут можно сделать, – заверяет он и нежно проводит рукой по моим волосам. – Почему бы тебе не остаться у меня?

– У твоего брата? – вздыхаю я. – И где мы будем спать?

– Там же, где сплю я, – говорит он и пожимает плечами. – Возьмем надувной матрас, будем лежать и обниматься. И всегда будем вместе.

Он притягивает меня в объятия – такой уверенный в своих словах. Но дела Джастина идут не лучше, чем мои. Пару месяцев назад его выставили из дома – он вступился за мать, которую постоянно избивает его отец, и тот как с цепи сорвался. Теперь он зависает со своим братом, Брэдом, который снимает вместе с тремя друзьями дом, полный марихуаны, грязных носков и просроченной китайской еды. «Спальня» Джастина – это дряхлый диван, оставленный прошлыми жильцами, который он перетащил с веранды в дом. На нем больше пятен, чем на моей абстракции для школьного проекта по росписи ткани. Некоторые из них – пролитое пиво, это можно понять по запаху, но все остальные более чем подозрительны. Каждый мой визит в это место за последние месяцы оборачивался сущим кошмаром. Там всегда холодно – обогреватель просто не способен прогреть такой большой дом целиком. Дом полон щелей, из которых тянет холодным воздухом. Мы пытались заткнуть их одеялами, но щелей слишком много, а одеял слишком мало, так что из этой затеи ничего не вышло. И это еще не все – все те несколько раз, что я останавливалась у Джастина, в доме каждую ночь гремела тяжелая музыка, оглушительно пахло травкой, а под утро у меня нещадно драло горло, потому что даже под одеялом было ужасно холодно. Наверное, потому я и заболела. Словом, даже несмотря на то, что холодная зима уже позади, меня всю передергивает от мысли еще хоть раз остаться у Джастина.

– Я подумаю, – отвечаю я, не желая слишком сильно ранить его чувства.

Мы смотрим какое-то ток-шоу – в доме нет кабельного телевидения, поэтому выбор у нас небольшой, но я могу думать только о том, как загладить вину перед Шарлоттой. В какой-то момент меня, видимо, все же сморил сон, потому что когда я открываю глаза, то понимаю, что сижу одна, с одеялом, наброшенным на плечи, а на пыльном столике рядом со мной стоит миска куриного супа. Джастин принес несколько пачек лапши и для мальчишек, и я улыбаюсь. Приятно, что он об этом подумал.

На следующий день я чувствую себя вроде бы в порядке, но потом вдруг ощущаю подступившую к горлу тошноту. В итоге я провожу день, курсируя между туалетом и кроватью, где периодически забываюсь сном. И даже чувствуя себя донельзя уставшей и больной, я отчаянно пытаюсь придумать план, как помириться с Шарлоттой. Это вопрос жизненной необходимости. Я должна найти способ извиниться за свою грубость и поблагодарить ее за помощь. Поскольку деньги на моем телефоне кончились, позвонить я ей не могу, да и номер, который я нашла в сети, больше не обслуживается – наверное, это ее старый мобильник.

И я чертовски не хочу писать ей письмо на рабочий е-мейл. Это уже будет наглым вторжением в ее частную жизнь – она же не сказала мне, где именно она работает. Я не хочу напугать ее еще сильнее – она и так очень осторожничает.

Так что я возвращаюсь на место преступления – то есть, к месту нашей первой встречи, и нажимаю кнопку дверного звонка, надеясь, что она откроет, и я смогу перед ней извиниться. Но дверь мне никто не открывает. Я всматриваюсь в окна, но и там ничего не происходит – словно она даже не попыталась выглянуть из-за шторы, чтобы посмотреть, кто звонит в ее дверь.

В итоге я пишу полное благодарностей письмо и оставляю его в почтовом ящике-павлине. Разглядывая это цветастое птичье безумие, мысленно умоляю его доставить Шарлотте письмо в целости-сохранности и как можно скорее.

Потом я совсем отчаиваюсь и решаю найти расписание Шарлотты и заявиться прямо к ней на занятие. Впрочем, тут же напоминаю себе, что это невозможно. Так делают только психи, и Шарлотта этого не оценит. Она точно задастся вопросом – а почему это тебе так важно ее найти?

В одну из следующих ночей я лежу без сна на своем матрасе, свернувшись под старым одеялом с нарисованным на нем Человеком-Пауком, которое я одолжила у мальчишек. Я лежу и пялюсь на свежепостиранную кучу одежды, сложенную на диване, – Диана принесла домой немного четвертаков из казино, и я смогла сходить в прачечную. Не знаю, выиграла ли она их или это просто сдача с того, что она уже промотала. Я не спрашивала, потому что даже не хочу знать.

В самом низу кучи проглядывает ярко-желтая ткань.

Я победно щелкаю пальцами. Вот он, мой шанс – плащ Шарлотты. Да, она сказала мне его оставить, но теперь я просто обязана вернуть его.

Но вот как это сделать, у меня нет ни малейшей идеи. Шарлотта неуловима, словно призрак. Пока сходила с ума от нетерпения, я обошла всю округу около озера, несколько раз прошлась мимо ее дома – и ни разу не видела, чтобы кто-то заезжал или выезжал из ее двора. Думаю, ее соседи уже начали волноваться, что какая-то девица постоянно приходит к Шарлотте и впустую стучит в ее входную дверь. Я, конечно, стараюсь смешиваться с толпой, но ничего не могу поделать с тем, что резко выделяюсь среди этих людей. Однажды, в очередной раз бесцельно шатаясь около озера, я услышала оживленную дискуссию двух женщин – они обсуждали предстоящую поездку на Багамские острова. Когда они подошли поближе, я пристроилась позади, чтобы подслушать.

– А что с Домино? – спросила та, что была ниже ростом и в плотно обтягивающих спортивных брюках. – После того, как ты в прошлый раз везла его на самолете туда и обратно, он сбросил пять килограммов и жутко кашлял.

– Картерсы рассказали, что есть такое приложение, которое показывает тебе сиделок для собак в твоем районе, – отвечает вторая, и я вся обращаюсь в слух, – Так что можно найти кого-то, кто сможет приходить в твой дом приглядеть за собакой и все такое. Мы собираемся попробовать. Может, что-то выгорит.

Женщины сменяют тему и принимаются обсуждать, как муж какой-то их подруги переспал с новой тренершей по пилатесу и прочую бессмысленную хренотень, но меня это уже мало волнует. Меня переполняет восторг, и я перехожу на бег, не в силах сдержать ликования. Вскоре я оставляю этих двоих у себя за спиной.

Работа, за которую мне не только заплатят, но которая еще и даст мне полное основание спокойно разгуливать по району Шарлотты? Да это же просто отлично!

Единственная проблема в этом случае – телефон, на котором нет ни гроша. Но у меня появляется одна идея – если сказать Диане, что у меня есть работа, с которой я смогу оплачивать наши счета, возможно, она согласится помощь. Я твердо решаю настроиться и спокойно поговорить с ней тем же вечером.

Сначала она воспринимает мое предложение со скепсисом.

– Людям что, действительно нужно, чтобы кто-то сидел с их домашними животными? – Ее очки съезжают с переносицы, когда она недоверчиво морщит нос.

– Да, – говорю я. – Давай я тебе приложение покажу.

Диана позволяет мне скачать приложение на ее телефон, чтобы она могла просмотреть список сиделок для питомцев и убедиться сама.

– Да чтоб меня, – начинает она и улыбается своей типичной улыбкой, которая больше смахивает на насмешку. – Ладно, я заплачу за твой телефон.

Еще Диана предлагает мне вполне замечательную идею: написать в профиле о том, как я успешно управлялась с соседской дворнягой и непородистой домашней кошкой. Написать просто для того, чтобы казаться опытнее. Я решаю воспользоваться советом, даже немного преувеличиваю свои достоинства, а также вписываю откровенную ложь о том, что раньше работала в зоомагазине, но теперь он закрылся. Заодно указываю, что долгое время работала нянькой для детей. Может, мне это зачтется?

Потом обновляю настройки и задерживаю дыхание. Вместо почтового индекса своего района, вписываю индекс района Шарлотты и получаю длинный список своих потенциальных клиентов. Появляется еще идея, отражаю ее – поскольку графика у меня нет и я легко могу оставаться у них дома, чтобы следить за животными, я еще могла бы и за домом присматривать или там цветы поливать. Двойная выгода.

Мне приходится отказаться от нескольких предложений, которые слишком далеко от нужного мне места, еще приходится выдумать несколько отмазок для тех, кто хотел бы оставить своего питомца в моей квартире.

Подходящие для себя варианты принимаю и стараюсь относиться к заданиям со всей ответственностью. В течение следующих двух недель я время от времени останавливаюсь у дома Шарлотты и звоню в дверь. Каждый раз мне никто не отвечает – честно говоря, думаю, что они с Ноем уехали в отпуск. Дом тих и пуст, свет не горит, а ящик-павлин доверху набит письмами.

Один из моих клиентов поручает мне присматривать за терьером по кличке Бенджи. Дом находится всего в паре улиц от дома Шарлотты. Выгуливая Бенджи, я каждый день прохожу мимо ее дома – иногда и несколько раз. Пес только рад – ему нравится тщательно обнюхивать ее безупречный газон. Я всегда тщательно за ним убираю – не хочу потом получить негативный отзыв или жалобы от соседей.

Следить за Бенджи мне предстоит долго – больше двух недель. В один из таких дней я, как всегда, выгуливаю Бенджи, пока он деловито обнюхивает заборы. Когда он останавливается и задирает ногу, чтобы пометить куст, мое внимание привлекает грохот и следующий за ним скрип гаражной двери.

Это медленно открывается гараж Шарлотты. Она дает задний ход, чтобы развернуться, и мои ноги начинают трястись. Сейчас или никогда. Мне надоело вечно носить с собой ее чертов плащ, надеясь, что сегодня я наконец-то ее встречу. Я вытаскиваю его из рюкзака и бросаюсь к дому Шарлотты, Бенджи прыжками несется за мной следом, считая, что я решила поиграть с ним в догонялки.

Я выхожу на подъездную дорожку и останавливаюсь, но Шарлотта не замечает меня, пока я не встаю прямо перед ее джипом, размахивая желтым плащом, словно флагом. Набрав в грудь воздуха, я кричу:

– Подождите!

После непродолжительных терзаний стекло автомобильного окна наконец-то опускается. Хоть медленно, но все равно здорово.

– Что, во имя всего святого…

– Подождите! Пожалуйста, подождите, – с этими словами я кидаюсь к водительскому сиденью. – У меня ваш плащ.

Я боюсь, что Шарлотта поднимет стекло до того, как мне удастся его отдать, так что замираю на месте с плащом в вытянутых руках – самое что ни на есть выразительное предложение о перемирии.

Шарлотта некоторое время озадачено на меня смотрит.

– Все в порядке, оставь себе. Тебе не нужно было сюда ехать только для того, чтобы отдать эту штуку.

– Но он же не мой. Это ваш плащ.

Повисает напряженное молчание. Мы таращимся друг на друга, пока Шарлотта не замечает десятикилограммовую собаку, лающую из-за моей спины, и не переводит взгляд на нее.

– Оставь себе.

– Мне очень жаль, – говорю я. Бенджи еще раз гавкает.

– Он твой?

– Нет, – отвечаю я и чувствую, что краснею. – Я собачья сиделка.

– В моем районе?

– Ну да. Я много с кем из ваших соседей познакомилась, пока гуляла у озера. Потом кое-кому понадобилось срочно посидеть с собакой, и я согласилась, – рассказываю я и усмехаюсь, – Неплохой способ подзаработать.

Она кивает, переводит взгляд на боковое зеркало и снимает ладонь с рычага коробки передач.

– Постойте, – быстро начинаю говорить я, – мне очень жаль, что я так себя повела. Вы были ко мне очень добры, а я поступила как последняя гадина.

Ее лицо напрягается.

– Все хорошо, Элли. Ты права: я тебе совсем чужой человек.

– Нет, совсем нет, – возражаю я и пожимаю плечами. – Вы мне очень помогли, сделали для меня столько хорошего, и я этого совсем не заслужила.

– Что было, то прошло, – машет рукой Шарлотта.

– Я очень переживаю, что вы на меня злитесь.

Она резко выруливает на улицу.

– Не стоит. Я не так важна, чтобы из-за этого переживать. – Она смотрит на электронные часы на приборной панели. – Мне пора, я опаздываю на встречу.

– Мы можем поговорить потом?

– О чем?

– Я хочу задать вам несколько вопросов.

Костяшки ее пальцев белеют, а во взгляде проскакивает тревога.

– Зачем?

– Это для моей школы… Домоводство.

– Они что, все еще его преподают?

– Ну, теперь это называется более политически корректно, – хмыкаю я, – жизненные навыки.

– И для чего я тебе понадобилась?

– Ваше печенье, – объясняю я, похлопывая себя по животу. – Буквально лучшее, которое я пробовала. Да, я набрала пару килограммов, когда съела его в один присест. Я должна выбрать семейный рецепт, знаете, с какой-то историей, приготовить его и принести в класс на пробу. И напечатать интервью о том, кому он принадлежит и почему это важно.

– Попроси кого-нибудь из твоей семьи.

– Никто не умеет готовить. Я же не могу принести макароны с сыром и распинаться о том, как они много для меня значат.

– Не думаю, что я могу помочь, – Шарлотта прикусывает губу. – Мне до сих пор больно говорить о маме.

Бенджи вдруг громко тявкает, а потом и вовсе начинает рычать – мимо пробежал кролик. Он так сильно тянет поводок, что мне приходится идти за ним. Иначе он попросту уронит меня и потащит за собой.

– Хорошего дня, – желает мне Шарлотта. Затем, выезжая на улицу, добавляет: – И удачи с собакой.

Я бегу за Бенджи, а джип Шарлотты тем временем набирает скорость и исчезает за поворотом – а вместе с ним и все мои шансы на успех.

Я же пинаю землю и яростно комкаю желтый плащ.

Глава 10

Шарлотта

Я ставлю на плиту чайник и принимаюсь нетерпеливо барабанить пальцами по кухонному столу. Сейчас вечер пятницы – самое время пойти поужинать или сходить в кино. Ну или просто провести эти несколько часов в кругу семьи.

Но Ной застрял в аэропорту из-за отмененного рейса, а я, как всегда, практически безнадежно сижу дома одна. К тому же еще и весь день чувствую себя прямо скажем неважно – наверное, из-за токсикоза.

Я с такой силой опускаю чашку на стол, что ее керамическая ручка трескается. Настроение у меня хуже некуда.

Я просто хочу иметь хоть какой-то повод выйти из дома – чтобы можно было вылезти из своих пижамных штанов, уже чем-то заляпанных, и надеть что-нибудь красивое. Хочу, чтобы мы с Ноем поехали в город где-нибудь посидеть.

От студенческих эссе, которые мне нужно проверить, уже болят глаза. Я отправляю исправленные работы назад и возвращаюсь на диван. На душе неспокойно. Мои пальцы словно сами собой начинают стучать по клавишам ноутбука, и я с удивлением смотрю на то, что сейчас напечатала в строке поиска. Лорен Уайлдер.

Выскакивает ее фотография – темно-каштановые волосы, модная стрижка в стиле боб. У нее все еще спортивная подтянутая фигура и прежняя слегка кривоватая улыбка. В графе «профессия» значится «акушерка». Кроющаяся в этом ирония чуть не заставляет меня рассмеяться. Ну да, если своих детей у тебя никогда не будет, почему бы тебе не помогать другим их рожать.

Старая привычка берет свое, прежде чем я успеваю остановиться, и я нервно вбиваю в поле ввода еще одно имя из прошлого. И тут же рефлекторно осматриваюсь – словно он может появиться прямо из воздуха посреди моей гостиной. Мой взгляд падает на дверную задвижку – надежно ли она заперта?

Щеки краснеют, когда я представляю, что сказала бы доктор Эверетт, будь она сейчас в комнате. Особенно хорошо представляется разочарованный взгляд, выражающий все, что она думает о моих способах убить время.

Джонатан Рэндалл. На экране всплывает статья за статьей.

«В Канзасе осужден мужчина с долгой историей безрассудного поведения»

«Мужчина, недавно обвиненный в ДТП со смертельным исходом, теперь обвиняется в покушении на убийство»

«Семейное насилие, закончившееся убийством»

Кровь стремительно приливает к голове, меня мгновенно охватывает чувство отчаяния. Я подтягиваю ноги к груди и прячу лицо в ладонях, частит пульс: я чувствую, как начинается паническая атака.

Звонит телефон, и я срываюсь с места. Слава богу, можно на что-то отвлечься. Раньше, пока еще не накрутила себя, я оставила Ною сообщение на голосовую почту. Так что, будучи уверенной, что он мне перезвонил, я даже не смотрю на экран телефона. Он сам сказал, что наберет меня перед тем, как сесть на самолет.

Но до того, как я успеваю сказать хоть слово, из трубки звучит гортанный, мурлыкающий голос – совсем не голос Ноя.

– Наконец-то мы можем поговорить, дорогуша.

Мой желудок падает куда-то вниз, как будто я только что заложила мертвую петлю на американских горках. Притом несколько раз подряд.

– Нэнси, – удивляюсь я и сжимаю пальцы. – Как ты нашла мой номер в этот раз? Я только что его сменила. Снова.

– Я надеюсь, скоро ты поумнеешь и перестанешь пытаться сменить номер, раз уж мне каждый раз удается найти новый, – тут же выдает она, затем раздраженно вздыхает. – И вообще, разве можно так разговаривать с собственной матерью?

– Моя мать мертва, – холодно отвечаю я.

– Ты всегда была немного мелодраматична.

– Что ты хочешь, Нэнси?

– Чтобы ты перестала меня игнорировать, – хмуро говорит она. – Как долго ты собираешься меня винить?

– Ты написала ему письмо.

– Он в тюрьме уже десять лет, Шарлотта.

– Этого слишком мало.

– Ребенку нужен ее отец.

– У нас был ребенок, которому нужен был отец, – я говорю все громче. – А ему почти что сошло все с рук из-за тебя.

– Я сказала правду, – твердит она, а затем указывает: – он провел там достаточно времени.

– Это только ты так думаешь.

– А на психотерапии тебе ничего не говорят о необходимости прощать?

Я ничего не отвечаю, и между нами повисает напряженное молчание.

– Не надо больше обо мне беспокоиться, Нэнси. У меня все нормально. Но когда мы разговариваем, то каждый раз начинаем ворошить прошлое, а я не могу больше на него оглядываться. Уверена, ты можешь меня понять. Так что я пойду, ладно?

И не дожидаясь ответа, я вешаю трубку. Потом отключаю телефон и запихиваю его под диванную подушку. Скорчившись на диване, я волей-неволей представляю себе то утро одиннадцать лет назад. Тогда мы с мамой все еще были родными людьми.

На дворе стоит середина января. Проснувшись, я понимаю, что электричество во всем доме накрылось. Сначала я звоню электрику, а потом, сразу же после этого, своему парню – Джонатану. Меня переадресовывают на автоответчик, как будто телефон отключен. Я звоню снова. Ночью Джонатан всегда ставит телефон на зарядку, но, может быть, электричество вырубилось еще ночью?

Мне нужно согреться и выпить чашку кофе, так что я быстро чищу зубы, шнурую ботинки и выдвигаюсь на машине к дому своей матери – благо до него всего несколько километров. Снегоуборщики еще не успели добраться до нашей улицы, заканчивающейся тупиком, так что дорога скользкая ото льда. Обычно путь занимает минут пять, но мне приходится сильно сбросить скорость, так что я добираюсь все двадцать пять минут.

Весь мир выцвел – остался только белый лабиринт, составленный из долгих километров блеклого пейзажа. Я включаю обогрев на полную мощность и растираю одетые в перчатки ладони, не забывая выискивать взглядом блестящие участки льда на дороге. В некоторых местах лед почернел от грязи, его можно просто не разглядеть, и тогда автомобиль пойдет юзом.

Я думаю, именно это и случилось с моей жизнью в тот день. Все полностью пошло юзом.

Когда я наконец добираюсь до матери, дверь ее уютного домика тут же распахивается. На ее лице беспокойство сменяется жалостью.

– О господи! Слава богу, ты в порядке! – ее ладонь покоится на груди, у сердца, и я вижу золотой крестик, выбившийся из-под свитера с высоким горлом.

– Да, – говорю я, стряхивая снег с ботинок, – электричество отключили и у нас жутко холодно, но все в порядке.

– Я как услышала новости, сразу же попыталась тебе позвонить. Весь час пыталась.

Мне вручают чашку горячего кофе, и я с благодарностью подношу ее к своим потрескавшимся губам.

– У меня было желание поехать к тебе, но ты же знаешь, в такую погоду я становлюсь развалиной.

Я сажусь на диван и тут же утопаю в его мягких подушках. Уютная маленькая гостиная наполнена приятным теплом, в камине романтично трещат поленья, в воздухе витает аромат корицы. Убаюканная всем этим, я старательно игнорирую беспокойство в ее голосе.

– Надеюсь, скоро починят электричество. Я не могу дозвониться до Джонатана. Странно, что он вообще так рано уехал.

Лицо мамы становится озадаченным.

– Боже, дорогуша. Я думала, ты поэтому и пришла.

– Да нет, у нас просто отопление выключилось, – повторяю я и крепче сжимаю чашку. – Так здорово погреться у камина.

– Он тебе вот-вот позвонит.

– Ты о чем?

– Его по новостям показывали.

Я окончательно перестаю понимать, что происходит.

– Мама, ты вообще о чем?

– Произошел несчастный случай.

Я парализована ужасом. В голову лезут мысли о том, что мой парень сейчас может быть смертельно ранен, и меня начинает трясти.

– О чем ты? Какой еще несчастный случай? Да говори же ты! – кричу я. – Что случилось?

– Он жив, но он кого-то ранил… Довольно сильно ранил, кажется. Так сказали в новостях.

– Как?

– Он был пьян, Шарлотта.

– Мам, ты всегда так говоришь.

– Шарлотта Роуз, это не мое мнение, это факт. Он вел машину пьяным и сбил женщину.

– Когда? – Мне кажется, что пол подо мной качается. Может, вообще в Канзасе землетрясение? К тому же, посередине зимы? – Он ранен?

– Этим утром.

– Была же буря, просто ужасная, кто угодно мог бы…

– Шарлотта, он в тюрьме. У него сломана рука, но эта девушка… Врачи не уверены, что смогут ей помочь, – мама берет меня за руку и крепко сжимает ее. – И еще, Шарлотта. Женщина, которую он сбил – она была беременна. Уже на девятом месяце. Скорее всего, ни она, ни ее ребенок не выживут.

Вся дрожа, я силой стряхиваю с себя это тяжелое воспоминание. Почти машинально поглаживаю рукой свой собственный живот, и осознание того, что я собираюсь подарить кому-то жизнь в этом жестоком и неумолимом мире, заставляет меня задуматься. Такие мысли поглощают, и я говорю сама себе – не надо прыгать в эту кроличью нору, Шарлотта, это твоя старая жизнь.

Потом я сажусь и беру в руки ноутбук. Экран мигает, загораясь, и глаза тут же натыкаются на заголовок ужасающей статьи.

«Мужчина обвиняется в непредумышленном убийстве и смерти еще нерожденного ребенка»

Нетвердо встаю на ноги. Пол подо мной как будто дрожит. Плохо понимая, что происходит, я медленно бреду на кухню и нашариваю на полке стакан, чтобы запить таблетку – голова просто раскалывается.

По моему телу проходит странная, дрожащая пульсация – будто невидимый Джонатан где-то рядом трясет меня, словно тряпичную куклу. Вдруг я понимаю, что слышу протестующий стон, который доносится откуда-то из-под пола, и наваливаюсь на раковину всем весом. Этот звук доносится из подвала.

Я прикрываю дверь на кухню и нащупываю замок на двери подвала, ключ от которого висит на моей цепочке с крестиком. Мне удается справиться с дверью, и я застываю на пороге, уставившись вниз на лестницу. Сейчас она вселяет в меня ужас.

Остальной дом обжит, аккуратно и со вкусом обставлен. Но вот подвал… Подвал незакончен, пуст, нетронут. Я не знаю, что мне делать.

Не выдержав, захлопываю дверь и с бешеной скоростью принимаюсь закрывать замок трясущимися руками. Понимаю, что должна спуститься, но эти воспоминания…

Отступаю от двери, словно боюсь, что она поглотит меня целиком, и зажмуриваюсь, силясь не упасть в обморок.

– Я могу это сделать, могу это сделать, могу это сделать, – усердно повторяю я.

Но всем нутром ощущаю, что не готова.

И, сползая по стене, твержу, сбиваясь от тяжелого дыхания:

– Я не могу. Я не могу. Я не могу.

Глава 11

Элли

Сегодня мой последний день с Бенджи, а завтра из отпуска вернутся его хозяева. Кажется, они говорили, что улетают на Карибы, но я плохо запомнила. С точки зрения жительницы Среднего Запада любой остров – просто точка на карте. Точка на карте, куда я никогда не смогу попасть.

Напоследок треплю Бенджи по животу и угощаю его собачьим печеньем, потом запираю дверь и прячу ключ в маленький ящичек на улице. Он закрыт на замок, так что все будет в порядке.

Провожу ладонью по лицу, отслеживая свежие царапины, которые я умудрилась получить вчера, когда мы с мальчишками устроили гонки монстр-каров. Один из гонщиков не справился с управлением, и машинка влетела мне прямо в лицо… А потом по мне еще и проехались грязными ногтями.

Ну, мне казалось, что смысл был в том, чтобы придерживаться гоночной трассы, которую я соорудила из картона и раскрасила так, чтобы она выглядела совсем как настоящая. Пацан оправдывался тем, что просто немножко съехал с дороги. Думаю, тут еще был виноват и Джастин, который всю дорогу предлагал им прийти к финишной черте какими-нибудь замысловатыми способами, а поскольку с мальчишками ему всегда удавалось отлично находить общий язык, они с радостью последовали его советам.

Потом мы еще долго обсуждали, как важно с уважением относиться к другим людям. Еще мне к лицу насильно приложили пакет с мороженым горошком, чтобы не осталось синяка.

Я прохожу мимо автобусной остановки, хотя прекрасно знаю, что в этом районе остался только последний вечерний рейс. Почему-то в этой части города автобусы перестают ходить раньше всего. Может, чтобы держать подальше сброд типа меня?

Я сую руки в карманы, сжимая пальцы вокруг металлической пряжки.

Сейчас или никогда. Мне нельзя отступать. Я трусцой бегу по улице, чувствуя, как колотится сердце. Прежде чем добраться до дома Шарлотты, я наматываю парочку лишних кругов. А затем истерически начинаю барабанить в дверь и орать – до тех пор, пока я не слышу ее робкие, испуганные шаги.

– Помогите мне! Шарлотта, пожалуйста, помогите… – внутри дома мелькает свет, и я сгибаюсь, упираясь ладонями в колени, чтобы отдышаться. – Это я, Элли! Пожалуйста, помогите… – рыдаю я, остервенело стуча в ее тяжелую дверь. Болят сбитые костяшки. Свет на крыльце начинает мигать.

Шарлотта приоткрывает дверь.

– Что происходит? – натянутым голосом спрашивает она. В принципе, я ее понимаю – сейчас пятница, половина одиннадцатого ночи, и это снова я.

– Элли, – продолжает она, потирая глаза. – Что такое?

Шарлотта смотрит мне за спину, словно ждет, что я привела на ее порог банду головорезов – или, по крайней мере, очередную бурю.

Я выпрямляюсь и вытаскиваю красный поводок из кармана.

– Бенджи… Он сбежал… О боже, он сбежал! – причитаю я и хватаюсь за перила, как будто без них мне никак не устоять.

– Кто? Кто сбежал?

– Собака, – выдавливаю я, – собака, за которой я присматривала. Его хозяева вернутся уже завтра, а он сбежал! – продолжаю лепетать я и сую поводок прямо ей под нос. – Он побежал к озеру, – всхлипываю я, – на нас бросилась другая собака, помесь овчарки, и я выпустила бедняжку Бенджи… Его же ранят.

Шарлотта обеспокоено просит описать эту подлую собаку.

– Может, это собака О’Конноров? Они живут чуть ниже по улице, в белом доме. У них немецкая овчарка, – она открывает дверь и переступает через порог, а потом замирает на своем дверном коврике.

– Нет, эту я раньше видела.

– Она тебя укусила?

– Вы про это? – безразлично спрашиваю я и вяло тру щеку. – Поцарапала. Какая разница, мне нужно найти Бенджи! Дети его так любят!

– Эта собака за ним погналась?

– Сначала да, но потом его позвал хозяин, и он побежал к нему. Я не смогла поймать Бенджи! Он куда-то убежал. – Вся дрожа, я шмыгаю носом. – Его хозяева меня убьют… А если с ним что-нибудь случится? Ему же всего год…

– Погоди-ка, – пытается успокоить меня она и поднимает руку. – Успокойся и сделай глубокий вдох.

– Простите, что я вас беспокою. Я знаю, уже поздно, просто… Я не знаю, кто еще мог бы мне помочь, и вы живете так близко.

– В какую сторону он убежал? – Шарлотта машет рукой, чтобы я шла за ней, и идет на кухню. – К деревьям, где лес, или к домам?

– К деревьям.

– У тебя есть какие-нибудь собачьи лакомства?

– Немного его любимого собачьего печенья.

– Хорошо, давай разделимся. – Шарлотта достает пару ботинок, чтобы обуться.

– Вы правда мне поможете? О господи! Спасибо вам, Шарлотта! – вздыхаю я. – Вы просто моя спасительница.

– Не радуйся раньше времени, – осаждает меня она. – Сначала найдем твоего Бенджи.

– Как думаете, с ним что-нибудь случилось? – старательно прикидываюсь я и прижимаю ладонь к глазам. – Это просто какой-то кошмар. Нельзя было мне брать на себя такую ответственность. Я же вечно все порчу.

– Элли, все будет хорошо. Труднее всего будет уговорить его пойти домой, но раз у тебя есть собачье печенье, то и тут больших проблем быть не должно.

– Вы правы, – бормочу я. – Просто нужно его найти.

– Я пойду осмотрю лес, хорошо? Не хочу, чтобы ты там бродила, там легко потеряться в темноте. А ты иди осмотри другую часть района, – говорит она и принимается копаться в аварийном наборе. – На, возьми фонарик, а я буду себе светить телефоном. Дай мне пару собачьих печенек, и мы быстро справимся.

– А что делать, когда мы его найдем? Как мы свяжемся?

– Позвони или напиши мне. У тебя же телефон с собой?

– Да.

Трясущимися руками я вытаскиваю телефон. Шарлотта начинает диктовать мне номер, но замолкает, когда ее взгляд останавливается на моих дрожащих пальцах. Кажется, ей становится меня жалко, и она вынимает телефон из моих рук.

– Давай, лучше я сама пошлю на свой номер сообщение. Так ты точно не наберешь случайно кого-то еще.

И вот она уже бежит к лесу. Фонарик-вспышка на телефоне, которым она подсвечивает себе дорогу, еле виден в темноте.

Так что я разворачиваюсь и тоже бегу в противоположную сторону, во все горло зову «пропавшую» собаку и лучом фонаря шарю по траве в ее поисках. Так я обхожу весь район, уже без особого энтузиазма выкрикивая его кличку. К дому его владельцев я на всякий случай не приближаюсь – не хочу, чтобы соседи потом наябедничали, что я потеряла их собаку. Это точно обвалит мой рейтинг в пять звезд, и не видать мне работы.

В конце концов я возвращаюсь к Бенджи, защелкиваю на его ошейнике карабин поводка и напоследок пробегаюсь с ним вокруг домов еще раз.

Потом выжидаю минут двадцать, прежде чем решаю, что настала пора заснять его и послать фото Шарлотте. Она отвечает мне улыбающимся смайликом. Я говорю ей, что отведу Бенджи домой, а потом зайду к ней.

Шарлотта открывает дверь раньше, чем я успеваю постучать.

– Рада, что ты его нашла. Я уже думала, у нас ничего не выйдет.

– Я тоже рада, – соглашаюсь я и пожимаю плечами. – У собак удивительный инстинкт находить свой дом. Представляете, он ждал меня там, как будто ничего не случилось.

– Можешь забрать назад, – она передает мне собачьи лакомства. – Ты сегодня остаешься с ним дома?

– Да, в последний раз.

Больше Шарлотта ничего больше не спрашивает и вообще неловко молчит – наверное, из-за того, как все вышло в прошлый раз.

– Может, я угощу вас завтраком? Чтобы отблагодарить вас за все.

– Мне очень приятно, но нет, спасибо. Завтра приезжает Ной, – отказывается Шарлота, должно быть заметив мой удрученный вид. – Ты, наверное, проголодалась после всех этих поисковых операций? Я умираю с голоду.

Я не обращала на это внимания, но теперь, когда Шарлотта спросила, мой желудок издал громкое урчание.

– Больше, чем я думала.

– Тогда пойдем в мое любимое кафе. Открыто круглые сутки, а в меню полным-полно вкусной вредной еды, – приглашает Шарлотта и хватает сумочку. – Мне надо прогуляться, я в этом доме уже с ума схожу.

Мы забираемся в ее джип. Машина набирает скорость, и тут звонит телефон. На умном экране джипа появляется имя – Ной.

– Не возражаешь, если я отвечу?

– Конечно, нет, – говорю я, пялясь в окно и изо всех сил притворяясь, что я не подслушиваю их разговор. Шарлотта нажимает кнопку на руле.

– Привет, Ной.

– Чарли, все хорошо? Я получил твое сообщение.

– Да, просто отопительный котел странно себя ведет. Издает какое-то дребезжание.

– Скорее всего, это воздуховод. Я вызову кого-нибудь посмотреть на выходных.

– А ты не посмотришь?

– Нет, – громко вздыхает он. – Прости, Чарли. Самолет наконец-то сел – после очередной задержки, но мне срочно надо возвращаться и утрясти кое-какие дела.

Я вижу, как ее лицо сникает.

– Какие еще дела?

– Мне нужно, чтобы подписали кучу бумаг. Встретиться с юристами – должно все пройти гладко. Я забронирую себе билет, надеюсь, что вернусь к тебе к вечеру воскресенья. Я же тебя не разбудил?

Шарлотта криво ухмыляется – так она выглядит чуть менее грустной.

– Нет, нет. Я сейчас еду в «Закусочную на Тридцать шестой». Жажду воссоединиться с их знаменитым жареным сыром.

Она даже говорит сейчас по-другому, как-то моложе, что ли. Это делает ее не такой серьезной, как обычно.

Ной присвистывает.

– Да, черт возьми, в этом они хороши. – Тут откуда-то с заднего плана доносится резкий голос женщины, говорящей через усилитель. – Объявили посадку. Скоро увидимся.

– Хорошего полета.

– Ага. Не забудь поспать. Люблю тебя.

На этом приятный баритон Ноя пропадает, и его заменяет «Любовь нельзя купить» от Битлз, которую крутят по радио.

Даже я знаю эту песню.

Глава 12

Шарлотта

В «Закусочной» мы с Элли выбираем столик подальше. Сегодня тут удивительно много народу. Какие-то подростки швыряются друг в друга бумажными обертками от трубочек, и те медленно летают в воздухе. Рядом сидит группка практикующих «послеразвлекательный отдых». Я так зову людей, которые вернулись из кино или театра и решили завершить вечер хорошим ужином. А еще тут есть несколько пенсионеров из дома престарелых через дорогу – видимо, устали вечно жевать только рисовый пудинг и жидкий творог.

Элли радостно ныряет за столик винно-красного цвета. Его поверхность украшена серебряными блестками и в свете ламп смотрится очень эффектно.

– Тут такое классное ретро! – восхищается она. Затем Элли сосредоточено просматривает меню – я замечаю, что особое внимание она уделяет впечатляющему выбору мороженого.

– Мне лично нравится банановый коктейль на солодовом молоке, – широко улыбаюсь я. – И тут делают лучшую картошку фри в городе. У них она получается хрустящей, а не размякает, как у других.

Поскольку наш прошлый разговор с Элли закончился скандалом, я не знаю, как теперь начать беседу, и о чем вообще можно говорить, а о чем нет. Так что молча пристально вглядываюсь в меню, хотя точно знаю, что в итоге закажу жареный сыр.

Элли решает последовать моему совету и заказывает солодовый коктейль. Ее глаза прикованы к древнему музыкальному автомату, который под завязку нагружен старыми песнями – Бадди Холли, Ритчи Валенс и все такое. Эта закусочная вообще известна за свой ретро-стиль: молочные коктейли на солоде, черно-белая плитка пола и зеркальные потолки.

– Шарлотта? – отвлекает меня Элли. – А чем занимается Ной?

– Работает в инвестиционной компании, в сфере недвижимости. Она управляет недвижимостью по всей территории США. Иногда даже и за границей.

– Ого. Звучит солидно, – комментирует она и складывает руки на коленях. – В общем, он занимается бумажной работой. И, наверное, много ездит в командировки.

– Судебными процессами, – поясняю я. – Он часто занят. И сама понимаешь, это не работа по обычному графику, так что его часто выдергивают в последнюю минуту и отправляют в командировку.

– Вам грустно, наверное, когда он уезжает?

– Немного, но я знаю, что он старается для нашей семьи, и…

Тут я останавливаюсь, понимая, что сейчас скажу лишнего. Так что вместо этого заканчиваю нейтрально: «И нашего будущего». Затем возвращаюсь к изучению меню, но Элли окликает меня снова.

– М-м? – отвечаю я, не переводя на нее взгляд. Официантка приносит нам воду и молочные коктейли – банановый мне и клубничный Элли. Мы обе решили взять по тарелке жареного сыра и томатного супа, а картошку разделить напополам.

– Шарлотта?

– Да? – откликаюсь я, все-таки смотрю на Элли и вижу, что ее глаза переполнены слезами.

– Простите меня, – произносит она и нервно теребит браслет на тонком запястье. – Я несправедливо вызверилась на вас, когда вы пришли ко мне в школу. Спасибо, что вернули мне футболку. И спасибо, что разрешили мне переждать у вас бурю. Это действительно было очень здорово.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я, не зная, что теперь делать. Я могу спросить у нее что-то личное, что-то из ее жизни, или это снова приведет к ссоре? В конце концов я решаю, что пусть лучше Элли сама выбирает линию разговора, и берусь за ложку. Мне больше нравится есть молочный коктейль так, а не пить его через трубочку.

Какое-то время мы молчим, расправляясь с нашими молочными коктейлями.

– Я просто… – начинает потом Элли и густо краснеет. – Мне не нравится, где я живу.

– Почему?

– Я бы хотела жить в этом домике в стиле кейп-код. Или в вашем районе. Но мой дом очень далек от этого.

– Так тебе просто нравятся дома, которые лучше твоего?

– Не совсем, – говорит Элли и опускает взгляд. – Я живу в квартире. В Элморе.

– Ладно. – Я не знаю, что это за место, но голос, которым говорит Элли, подсказывает, что ничего хорошего там ждать не приходится. – Там настолько плохо?

– Это опасное место. Жестокое.

– А тебе всего семнадцать, верно?

– Ну да. Правда, иногда я себя на все сорок семь чувствую, – сообщает она и начинает барабанить пальцами по сияющей столешнице. – А сколько лет вам?

– Неприлично спрашивать женщину о ее возрасте.

– Но вы же меня спросили.

– Ты подросток, – объясняю я и тыкаю пальцем в свой лоб. – Вот когда у тебя появятся морщины, уже можно будет начинать скрывать свой возраст.

Элли морщит нос.

– Что-то я у вас морщин не вижу.

– Приму это за комплимент, – смеюсь я. – Мне за тридцать.

– А мне про себя рассказывать вообще не нравится, – пытается оправдаться Элли и пожимает плечами. – Каждый раз чувствую, что ничего стоящего упоминания-то и нет.

Беседу прерывает официантка с подносом еды наперевес, и наш стол заполняется тарелками и суповыми мисками. Рот наполняется слюной, стоит мне откусить лишь маленький кусочек их фирменного жареного сыра.

– Как же вкусно, – бормочу я. Элли определенно разделяет мои чувства – она поглощает суп так быстро, что я еще даже не успеваю взять ложку, как ее миска пустеет.

Я решаюсь продолжить разговор, хотя ощущение у меня такое, будто я хожу по минному полю.

– Ты живешь с обоими родителями? – задаю я вопрос, а затем понижаю голос, чтобы продолжить: – Или это слишком личное?

– Нет, все в порядке, – качает головой Элли. – Папа умер своей смертью, а мама погибла в автокатастрофе, когда я была совсем маленькая.

Не отрывая взгляда от картошки фри, она мрачно поясняет, что раньше люди не очень заботились о том, чтобы пристегнуть ремень безопасности.

– Какой кошмар, – ужасаюсь я и даже неосознанно сжимаю в руке салфетку. – Такая молодая и уже потеряла родителей…

Откровение Элли тронуло меня буквально до глубины души. Я с трудом сдерживаю слезы, и мир становится чуточку размытым.

– Я хорошо понимаю тебя, – шепчу я. – Я скучаю по своей маме каждый день. Тяжело, когда родных нет рядом.

– Ваши родители умерли? – спрашивает Элли, пережевывая картошку.

– Да, и поверь, с возрастом это не легче, – заверяю ее я, поливая свою картошку кетчупом. Хорошо, что мои руки сейчас чем-то заняты – так она не увидит, как они дрожат. – Родители всегда нужны. Это словно твоя гавань в вечном хаосе.

– А Ной?

– Ну, он для меня тоже как гавань, но в другом смысле.

– Нет, я хотела сказать… – смущенно перебивает меня Элли. – А вы не хотите стать родителями? Завести детей?

– Хотим. Но пока не сложилось, – вздыхаю я. – Случится, когда случится.

Элли делает глоток воды, и когда она снова заговаривает, то тщательно избегает моего взгляда.

– Вы хороший человек, Шарлотта.

– Почему ты вдруг это говоришь?

– Просто знаю. Вы столько раз мне помогли, а вы ведь даже меня не знаете. И я вела себя как последняя гадина, но вы все равно от меня не отвернулись. – Она слабо улыбается и наконец-то рискует посмотреть мне в глаза. – Надеюсь, я смогу отплатить вам тем же.

– Ну конечно, – заверяю я и похлопываю ее по руке. – И меня это в любом случае совсем не волнует.

– Начну с того, что заплачу за наш поздний ужин, – заявляет Элли и выхватывает у официантки счет еще до того, как я успеваю на него взглянуть. – По-моему, отличный старт.

Глава 13

Элли

Мы встаем, и Шарлотта подхватывает свою кожаную сумочку. На ней написано имя дизайнера, которое я и вовек не смогу произнести. Готова поклясться, всем людям со сложными именами на роду написано сделать карьеру в мире моды. Чем сложнее произнести, тем дороже. Девчонки из школы от таких штук тащатся.

– Лафлин.

Это моя фамилия. Вот черт. Я делаю вид, что ничего не слышу.

– Лафлин! – еще громче. Прямо с чувством. Шарлотта поворачивает голову, заинтересованная криками этой девицы. Моего настоящего имени она не знает – или, по крайней мере, никогда об этом не говорила, так что, думаю, эти вопли ее просто раздражают.

Я не могу ни скрыть румянец, волной затапливающий шею, ни убежать, ведь мы сидим далеко от входа, поэтому я делаю то, что сделал бы на моем месте любой ни в чем не повинный человек. Ныряю под стол, притворяясь, будто что-то обронила.

– Ты что-то потеряла? – недоуменно спрашивает Шарлотта. – Тебе помочь?

– Уронила счет. Я сама справлюсь.

– Не говори ерунды.

Пока я, скорчившись, прячусь под столом – количество упавшей на пол еды тут просто немереное! – я слышу, как приближаются шаги. Снова разносится женский голос, теперь уже совсем рядом.

Твою-то мать! В общем, я сижу на полу, извернувшись под странным углом, и только кеды торчат из-под стола.

– Элизабет Лафлин, какого черта ты делаешь под столом? Еду ищешь? Я знаю, тебе приходится нелегко, но имей немного самоуважения!

Этот визгливый голос я узнаю всегда и везде. В конце концов, его обладательница – мой заклятый враг.

Вести беседу в такой позе не очень удобно, и я прерывисто отвечаю:

– Искала объедки, чтобы собрать тебе ланч. А то слышала, от тебя сбежала очередная горничная.

– Вы что, знакомы? – раздается голос Шарлотты. Если ненавидеть кого-то считается за знакомство – то мы просто лучшие друзья.

Я выбираюсь из-под стола, чтобы нос к носу встретиться с самым эгоистичным человеком на планете Земля, Кортни Керр. Сегодня она щеголяет в шелковом топе, юбке-карандаше и замшевых туфлях на шпильке. Она складывает выкрашенные помадой красного цвета губы в лукавую улыбку.

– Привет, я Кортни Керр, – объявляет она и протягивает загорелую руку Шарлотте для рукопожатия. Затем бросает взгляд на отвратительные ярко-золотые часы Шарлотты и воркующим голосом продолжает: – Кстати, я просто в восторге от ваших часов Тиффани. Все, что они выпускают, – просто на века в моде. Папочка недавно подарил мне браслет от Тиффани, и он теперь мой любимый… Пока что.

– Благодарю, – произносит Шарлотта и с нежностью во взгляде касается черного ремешка своих часов. – У меня хороший муж, – добавляет она и, поворачиваясь ко мне, спрашивает: – Вы в одном классе?

– Ага. Большую часть жизни ходим в одну школу, – отвечает Кортни и пихает меня локтем. – Правда, Элизабет?

– К моему великому сожалению.

– Это твоя новая мама? – язвит Кортни и принимается вертеть браслет от Фенди на своем костлявом запястье. – Что, приемная семья снова от тебя отказалась? Кажется, в твоем случае прослеживается определенная закономерность.

– Тебя сюда Брендон привел на свидание? – парирую я. – Я понимаю, он не хочет, чтобы тебя увидели его друзья, да и место дешевое, идеально для…

Тут Кортни явно теряет весь свой задор и скучнеет лицом. А я ойкаю и зажимаю себе рукой рот.

– Точно. Он же бросил тебя на прошлой неделе. Прости, пожалуйста.

– Хорошо, что мы заговорили о друзьях. Ты же вместе с ними пришла? – снова вступает в разговор Кортни, откидывая за плечи свои длинные светлые волосы. – Ой, точно, откуда у тебя вообще друзья?

Вопрос меня уязвляет, потому что это правда – друзей у меня нет. Я никогда бы не смогла пригласить кого-то в свою нищую квартиру, и все свободное время я провожу с Джастином или же вообще в полном одиночестве. Ну или нянчу других детей, которых забирает себе Диана.

Шарлотта, кажется, зачарована нашей беседой. Ее глаза так и бегают туда-сюда, словно она смотрит теннисный матч. Кто же в этом гейме будет подавать мяч, а кто ловко отобьет его? Только вместо мяча дымящаяся куча дерьма.

Я решаю игнорировать Кортни, поэтому, разворачиваясь, отхожу от нее и Шарлотты. Дойдя до барной стойки, плачу по счету, все больше раздражаясь и от того, что Шарлотта все еще о чем-то болтает с этой идиоткой, и от того, что Кортни может ей рассказать.

Никто из них не собирается уходить, так что мне приходится вернуться к столику. Я как будто и не отходила – они беседуют, как давно потерявшие друг друга и только что вновь повстречавшиеся друзья.

Пока я неловко топчусь с ноги на ногу на черно-белом плиточном полу, Шарлотта успевает пообещать Кортни, что подбросит ее до дома. Я сразу сую руки в карманы, потому что больше всего мне хочется ткнуть Шарлотту локтем в ребра.

– Ты скажешь маме, что я тебя привезу? – осведомляется Шарлотта и улыбается сначала мне, а затем и Кортни.

– Конечно, – пожимает плечами она. – Думаю, проще будет сначала подвезти Э-ли-за-бет, – она мерзко тянет мое имя, – поскольку она живет по пути в мою часть города.

Кажется, Шарлотта не уловила этот снобистский выпад – о том, что Кортни-то живет в богатой, благополучной части города.

– Если у тебя такие богатые родители, что же тебе машину не купят? – высказываюсь я и тут же поворачиваюсь к Шарлотте. – Нет, давайте не будем подвозить меня первой, Шарлотта. Я хочу убедиться, что Кортни вам ничего не сделает. Она у нас немножко психопатка, – поясняю я и кидаю на нее злобный взгляд. – И что я успела пропустить? Когда это мы решили подвезти Кортни?

– Не мы решили, а я решила, – отвечает Шарлотта и успокаивающе хлопает меня по плечу. – И раз уж ты сегодня присматриваешь за собакой в моем районе, мы и правда сначала подбросим Кортни.

Мы направляемся в сторону выхода – уже все вместе.

– Какого хрена ты творишь, Кортни? – шиплю я.

– Всего лишь постигаю новые стороны твоей жизни, – ухмыляется Кортни. – И радуйся, что не Джастина.

Когда она произносит это, мне приходится бросить все силы на то, чтобы сдержаться и не зарядить ей по морде. Больше всего на свете я хочу стереть эту самодовольную усмешку с ее лица.

– Я на переднем, – объявляет Кортни, как только мы подходим к машине, и спешит к двери. Я забираюсь на заднее сиденье и яростно застегиваю ремень безопасности.

– Спасибо за ужин, Элизабет, – надменно улыбается Шарлотта. Я только хмурю брови.

Кортни никак не затыкается, и я перестаю обращать на нее внимание, вслушиваясь в дорожный шум. За окном медленно проплывает темный город.

Вдруг позади нас вспыхивает яркий свет фар, и разносится пронзительный вой полицейских сирен. Я инстинктивно хочу сжаться, спрятаться от этого звука – как раньше, когда я еще была ребенком.

Вместо этого я ощупываю свое запястье и нахожу шрам от ножа. Помогает вспомнить, что сейчас эти сирены пришли совсем не по мою душу.

Забавно. Когда-то я думала, что слово «полиция» крепко связано с такими понятиями, как «безопасность» и «надежность». Что они ловят плохих парней и мошенников, что они с гордостью носят знак Почета. Да, а потом моего отца загребли, и с тех пор я уже не так уверена в том, что они оказывают общественности услугу.

Я закрываю глаза, и меня затягивают мысли – мысли о том ужасном дне, худшем, наверное, в моей жизни. Дне, который кончился воем сирен, отрядом полиции и наручниками.

– Я что, превысила скорость? – спрашивает Шарлотта, ни к кому конкретно не обращаясь. В зеркале заднего вида отражается ее полное ужаса лицо. Полицейская машина наседает на нас, ожидая, когда мы наконец остановимся. – Что я сделала? – недоумевает Шарлотта и с силой растирает лицо ладонью. – Что я вообще могла сделать не так?

Мне бы хотелось сказать, что я точно знаю, что именно она сделала, но Кортни здесь – и все еще болтает без умолку. Я прикусываю губу. Во рту появляется металлический привкус крови – все лучше, чем если я сейчас сорвусь и наору на Шарлотту, выложив ей все свои карты.

Потому что я знаю все.

А Шарлотта, кажется, забыла, что правду похоронить нельзя. Любая ложь рано или поздно выйдет на поверхность.

От стыда она вся покраснела.

– Я что, не заметила какой-то дорожный знак?

Кортни молчит, лишь жмет плечами, больше занятая тем, чтобы справиться с пачкой жвачки.

– Сейчас уже так поздно… Может, я слишком мало постояла у знака «Стоп»? – бормочет Шарлотта, сбрасывая скорость и сворачивая на обочину. Под шинами шуршит гравий. Машина останавливается, и Шарлотта включает аварийные фары.

– Возможно, – начинаю я, – это потому что Кортни, как всегда, невозможно заткнуть, если не запихать ей что-нибудь в глотку.

Кортни оглядывается на меня через плечо и начинает открывать коробочку со жвачкой.

– Жвачки хочешь?

– Допустим.

Она трясет упаковку рядом с ухом и жмет плечами.

– Ой, извини. Кажется, я успела все съесть. Очень грубо с моей стороны, особенно учитывая, что тебе реально нужно освежить дыхание. Надеюсь, ты таким ртом Джастина не целуешь.

– Девочки, – строго говорит Шарлотта, – вы можете вести себя потише?

Стараясь откровенно не ухмыляться над трясущимися руками Шарлотты, я опускаю ресницы, пытаясь уберечь глаза от оскорбительно-яркого света фар полицейской машины.

Они ее что, запугать пытаются?

Она явно не привыкла к такому. Забавно, но нас бы вообще здесь не было, если бы Шарлотта не была в таком восторге от властей и запретительных ордеров.

Она опускает стекло, пригнув голову. Слышится громкий шорох шагов по гравию, машину освещает луч фонаря, зажатого в руке у полицейского. Шарлотта здоровается.

У него черные с проседью волосы и стрижка коротким ежиком. К лацкану приколот бронзовый значок, но света слишком мало, и я не могу разобрать имени. Особенно когда он начинает светить фонариком прямо мне в глаза.

Времени на формальную вежливость этот парень не тратит.

– Куда вы направляетесь?

– Везу этих девочек домой.

– А едете вы откуда?

– Мы ходили поужинать.

– В бар? – с намеком спрашивает полицейский.

– Нет, в «Закусочную на Тридцать шестой», – отвечает Шарлотта, и ее рука взмывает с колен в воздух. – Они только в старшей школе учатся, сэр.

– Но вы-то нет.

– Да. Но я не пила.

Полицейский кажется довольным ее ответами и переходит к следующему пункту.

– Номер лицензии, страховки и регистрации, мэм.

– У меня что, габаритные фонари не работают?

– Нет, – произносит он и указывает в сторону багажника. – Давайте я вам кое-что покажу.

– Хорошо, я расстегну ремень безопасности?

– Ага. Давайте за мной, посмотрим на машину.

– Вы в порядке? – шепчет нам Шарлотта. Мы киваем, и она уходит. Я тут же опускаю автомобильное стекло, чтобы лучше слышать, что происходит.

Луч фонаря выхватывает номерной знак машины, и полицейский указывает на маленькую наклейку в углу.

– Регистрация вашего джипа истекла в январе.

Я слышу, как Шарлотта возражает:

– Я думала, регистрация действует два года. Мы всегда выбирали продление на такой срок.

– Нет. Здесь четко указаны месяц и год, – парирует он и снисходительно хмыкает, как бы говоря «Ох уж эти женщины». Дальше полицейский просит документы на машину, так что я пихаю Кортни, очень занятую своим мобильным телефоном.

– Открой бардачок и дай ей документы.

– Чего? Какие документы?

– Серьезно? – жутко удивляюсь я. – Ты что, не знаешь, какие документы нужно возить с собой в машине?

– Прости, Элизабет, но у тебя опыта с общения с копами куда как больше. Но ты не беспокойся – когда папочка купит мне на день рождения машину, я обязательно попрошу тебя все мне объяснить, – выдает она, закатывая глаза. А после небольшой паузы продолжает: – Ты знаешь, я даже на ней прямо к твоему трейлеру приеду.

Прежде чем я успеваю заехать ей по плечу, она наклоняется вперед и принимается копаться в ворохе бумаг. Я в это время подглядываю за копом и Шарлоттой в зеркало заднего вида, но меня отвлекает изумленный вздох Кортни. Она резко захлопывает дверцу бардачка.

– Что? – спрашиваю я. – Что там?

– Там что-то твердое… Похоже на пистолет.

– Пистолет? – крайне удивляюсь я и неожиданно даже для самой себя пинаю спинку ее сиденья. – И ты что, его там оставила?

– А что я, по-твоему, должна сделать?

Я собираюсь велеть ей снова открыть бардачок, но тут до меня доносится шорох гравия и звук приближающихся голосов. Затем Шарлотта забирается обратно в машину, пока полицейский придерживает дверь. Она бросает нервный взгляд на дверцу бардачка.

– Все хорошо? – ровным голосом спрашиваю я.

– Просроченные номерные знаки.

Полицейский кладет руку на кобуру пистолета.

– Могу я увидеть документы на машину?

– Конечно, сейчас, – отвечает Шарлотта. Я с невинным видом перегибаюсь через Кортни, которая раздражающе громко чавкает жвачкой.

– Вам помочь бардачок открыть?

Но прежде чем я успеваю повернуть защелку, Шарлотта хватает меня за запястье и раздраженно шипит, что она сама.

– Хорошо, ладно! – отвечаю я и выдергиваю руку. – Как скажете.

Бардачок Шарлотта не трогает – она достает документы из центральной консоли и с натянутой улыбкой протягивает их полиции. Она изо всех сил пытается сделать вид, что ничего особенного не происходит.

– Держите.

Шарлотта вручает ему лицензию на машину и регистрацию, потом принимается копаться в кошельке в поисках канзасского удостоверения личности. Полицейский быстро пролистывает ее документы и возвращает назад.

– Не буду выписывать вам штраф. Времени это займет слишком много, и вам все равно придется заплатить пенни, когда вы будете обновлять номерные знаки. Так что езжайте домой и не забудьте этим заняться.

– Конечно, офицер Армстронг, – соглашается Шарлотта и дарит ему свою лучшую улыбку. – Мой муж бы ужасно разозлился, если бы я за это получила штраф.

Я вижу, что она сцепляет руки, чтобы мы не заметили, как сильно они трясутся.

– И сделайте это завтра! – напоследок рявкает он. Шарлотта кивает, стараясь удержать улыбку.

– Еще раз спасибо, офицер Армстронг, – говорит она ему в спину. Впрочем, он уже развернулся и направился к патрульной машине.

Шарлотта запихивает документы обратно в центральную консоль, прячет в кошелек удостоверение личности и переключает внимание на нас.

– Фух. Чуть не попалась, – бормочет она и выключает аварийные огни. – Простите, что сорвалась, девочки.

Шарлотта через зеркало заднего вида следит за тем, как полицейская машина выезжает обратно на шоссе.

– Делов-то, – жмет плечами Кортни.

– Я знаю, что обычно люди держат документы в бардачке, но я их там никогда не храню.

– Почему нет? – спрашиваю я.

– Просто привычка.

– Вы себя так вели, словно из бардачка на нас что-то ужасное выскочит, – возражаю я, приподнимая брови. – Вы там наркотики прячете, что ли?

– Конечно же нет.

Кортни тянется к бардачку, и я спешу ее отвлечь. А лучший способ привлечь внимание Кортни – это оказать внимание ей.

– Эй, Кортни. Где ты купила свои туфли?

И она немедленно начинает болтать про туфли и про то, какие магазины ей больше всего нравятся. Я немедленно перестаю ее слушать и просто рассматриваю раскинувшееся перед нами шоссе. Обычно здесь очень оживленно, но сейчас дорога полупустая, поскольку поздно. Так мы едем, и я сколупываю лак с ногтей – старая и скверная привычка, от которой я не могу избавиться.

Когда Кортни наконец затыкается – наверное, ей все же надо набрать в грудь воздуха, чтобы не задохнуться от непрекращающейся болтовни, – я прошу Шарлотту включить радио. Она включает радиостанцию, на которой крутят сегодняшние хиты, и Кортни принимается кивать головой в такт мелодии, а я беззвучно подпеваю словам.

Шарлотта, кажется, успокоилась, и ее руки расслаблено лежат на руле. По крайней мере, теперь можно не беспокоиться, что она свалится в припадке.

Заполнившая машину тишина нарушается только один раз – когда Кортни объясняет Шарлотте, как доехать до ее дома.

Их дом это целый миниатюрный особняк. Внешне он – копия дома Джорджа Вашингтона, включая красную крышу, вычурное крыльцо и не менее вычурные колонны. Одна только круговая подъездная дорожка у них занимает половину площади парковки около того многоквартирного дома, в котором живу я. Расстилающийся во все стороны газон вызывает такое ощущение, что ты не в середине города, а посреди чьих-то фермерских угодий.

Не хватает только реки, в которой Кортни можно было бы утопить, но, думаю, у нее найдется бассейн с подогревом.

Шарлотта паркуется и оборачивается на Кортни.

– Ты не возражаешь, если я зайду с тобой и поговорю с кем-то из твоих родителей? Я хочу предупредить их, что меня остановила полиция, пока я везла тебя домой.

Кортни поднимает взгляд от телефона.

– Да ничего же не случилось. Мой папа юрист, так что его это вообще не волнует.

– По крайней мере, позволь мне извиниться.

– Да пожалуйста, – пожимает она плечами. – Но папа скорее всего, сейчас работает в своем кабинете. Он вообще постоянно работает, поэтому он меня и не смог подвезти сам.

– Я могу поговорить с твоей мамой…

Кортни прикусывает губу и возражает:

– Она, э-э, спит. Ложится где-то в девять.

Я выбираюсь из машины и захлопываю дверь.

– Мне плевать, с кем вы там будете говорить, но можешь нас хотя бы впустить? – мрачно спрашиваю я. – Мне нужно в туалет.

Кортни одаривает меня убийственным взглядом, но покорно открывает входную дверь. Судя по всему, она хочет мне что-то сказать, но не желает, чтобы слышала Шарлотта. Так что сквозь зубы цедит:

– Только не смей ходить по дому. Не хочу просить папочку вызывать команду дезинсекторов.

Я салютую ей в ответ перед тем, как развернуться. И слышу, как они с Шарлоттой стучат в дверь – должно быть, это кабинет ее отца.

Ванная комната у них размером, наверное, со всю мою квартиру. И еще в ней есть биде – и это на мгновение выбивает меня из колеи.

Когда я выхожу, то первым делом вижу Шарлотту, которая пожимает руку какому-то мужчине. Ну, то есть, отцу Кортни. Выглядит он совсем не так, как я ожидала.

Я-то представляла его дряхлым стариком, лысым таким, как папаша Уорбукс из «Сиротки Энни». А на самом деле он – вылитая зеленоглазая версия Грегори Пека. Действительно похож – не только очками в черепаховой оправе и неуловимой схожестью с Аттикусом Финчем из «Убить пересмешника». Мы этот фильм недавно смотрели на уроке по американской литературе, когда проходили Харпер Ли.

Кортни нигде не видно, и я решаю, что она пошла спать. Ну и хорошо. Чем меньше я ее вижу, тем радостнее на душе. Подходить ко взрослым мне не хочется, так что я направляюсь на улицу, к джипу. Пытаюсь как можно тише закрыть за собой дверь и вдруг чувствую, как ко мне что-то прикасается. Кортни.

– Я думала, ты в доме.

– Очевидно, что нет, – презрительно отвечает она. – Я забыла сумочку в джипе, и не хочу, чтобы ты украла мой браслет от Фенди. – Тут она кладет руку мне на плечо.

– Но знаешь что? Это не значит, что я не украду твоего парня. А хочешь, обменяемся?

Я стряхиваю упавшую на меня прядь ее длинных волос.

– Что-то они у тебя кажутся прямо искусственными.

Прежде чем Кортни успевает ответить, появляется Шарлотта.

– Кортни, у тебя такой замечательный отец! Почему ты мне не сказала, что он известный адвокат по уголовным делам?

– Да я и сама не знала, – отвечает она и косится в сторону закрывшейся двери. – Чтобы его о чем-то спросить, нужно сначала предварительно записаться.

Затем она смотрит на наши недоуменные лица и закатывает глаза.

– Да хорош, я же пошутила. Он лучший папа в мире, – заверяет она и касается моей руки. – Так здорово, когда у тебя есть папа, правда, Элизабет? – Кортни притворно вздыхает и заговорщически понижает голос. – Ой, прости. Это было так… Я лучше пойду посплю.

Тут она поворачивается и заключает Шарлотту в объятия.

– Большое спасибо за то, что подвезли до дома. И спасибо за то, что спасли меня от того надоедливого парня. Вы просто душка.

Она подмигивает мне поверх плеча Шарлотты, и в ответ я показываю ей средний палец.

Прощаться друг с другом не в наших традициях, так что когда мы с Шарлоттой переступаем порог, Кортни тут же захлопывает дверь и щелкает замком.

– И что это было? – выдыхаю я, когда устраиваюсь на переднем сиденье. Теперь оно пахнет духами Кортни.

– Что именно?

– Почему мы вообще решили подвезти эту уродку домой?

– Она пыталась отделаться от одного парня. Он был слишком настойчив с ней. К тому же, вы из одной школы, я подумала, это будет вежливо с моей стороны.

– Сомневаюсь, что хоть кто-то может быть слишком настойчив с Кортни, – бурчу я.

– Если бы вы поменялись местами, хочется надеяться, кто-нибудь сделал бы то же самое и для тебя. По правде говоря, – произносит Шарлотта и стучит пальцем по своим губам. – Кажется, именно это я и сделала когда-то.

– Да вы настоящий добрый самаритянин, – отмечаю я и медленно выдыхаю.

Шарлотта оставляет мою реплику без внимания.

Как же меня все бесит. Больше всего на свете я хочу поскорее отделаться от нее, да вообще от всех, и лечь спать. Я еле удерживаю глаза открытыми.

– Так как правильно? – Шарлотта склоняет голову набок. – Элли или Элизабет?

– Элизабет мое полное имя, но все зовут меня Элли, – безразлично отвечаю я.

– Если тебя все зовут Элли, почему Кортни так не делает?

– Потому что до недавнего времени все называли меня Элизабет. А потом кто-то однажды назвал меня Элли, и с тех пор мои друзья зовут меня только так.

Мы едем в тишине и спокойствии. Только на въезде в свой район Шарлотта прерывает молчание и спрашивает, на какую улицу меня отвезти.

– Гровер, – называю я и указываю на длинный тупик впереди. – Поверните на Форрестер-стрит и держитесь левой стороны. Дом третий справа.

Машина медленно катится по пустой улице. Все окна давно погасли, и единственные огни – это уличные фонари. Дом, за которым я присматриваю, – большое двухэтажное здание с балконом, выглядывающим на передний двор. Впрочем, по сравнению с роскошным особняком Кортни он выглядит маленьким. Зато газон украшают клумбы, а дорожку обрамляют красивые кусты роз.

– Чей это дом? – спрашивает Шарлотта, сворачивая на подъездную дорожку.

– Ламбертов, – говорю я. – Тодд и Марджори Ламберты.

– Никогда о них не слышала. Впрочем, тут с две сотни домов наберется, нельзя знать всех.

– У вас, наверное, самый большой район, который я когда-либо видела.

И я на всякий случай напоминаю ей завтра заняться номерными знаками.

– Такое забудешь, как же, – сетует Шарлотта и прикрывает лицо рукой. – Ной ужасно рассердится. – Затем она кивает на входную дверь. – Я подожду, пока ты не войдешь внутрь. И запри хорошенько замок.

Ответив «Конечно», я собираюсь уже войти, но Шарлотта вдруг окликает меня.

– Элли, – говорит она. – Всегда полезно, чтобы кто-то задолжал тебе услугу. Особенно если это твой враг.

Понятия не имею, что мне на это ответить. – и вообще звучит это как-то зловеще. Я просто киваю.

Шарлотта стоит у машины, как и обещала, и смотрит, как я запираю за собой входную дверь. Но и тогда сразу не уезжает.

Я стою у окна второго этажа и смотрю, как Шарлотта молча разглядывает дом.

Глава 14

Шарлотта

Я остаюсь у дома и после того, как Элли в безопасности добирается до него, стою и жду, пристально рассматривая двухэтажное здание, пока в окне не загорается свет.

Что-то в поведении Элли отзывается в моей памяти, но я никак не возьму в толк, что именно. Может, то, как она вечно держится – колючая, но удивительно стойкая. Что-то очень и очень знакомое в том, как она грызет ногти и как отрывает заусенцы у ногтей, как она с вроде бы безразличием робко смотрит мне в глаза.

Ее глаза вообще говорят о многом.

Я крепче стискиваю руль, пытаясь прорваться через завесу собственной памяти, и тщательно сосредотачиваюсь, силясь уловить ускользающую мысль. Где-то в стороне раздается пронзительный лай, спустя мгновение другая собака принимается оглушительно гавкать в ответ, и я сдаюсь. Мысль уплывает.

Мне ничего не остается, кроме как свернуть к своему дому – месту, где в последнее время я чувствую себя как-то странно, словно в ловушке.

Что за удивительная череда событий!

Сначала сбежала собака.

Потом одноклассница Элли, которая зовет ее совершенно другим именем.

Просроченная регистрация номерных знаков.

Бардачок.

Мне стоит быть осторожнее. Я не привыкла, чтобы в моей машине был кто-то, кроме меня, а если мы с Ноем куда-то едем, то обычно берем его автомобиль.

Мне стоит помнить о бардачке – и о том, что его невозможно запереть. В этот раз мне повезло.

Но как бы я объяснила двум девочкам, почему я вожу с собой эту штуку? Мне бы пришлось вспоминать свое прошлое и запретительный ордер, и свои лихорадочные отношения с бывшим.

Я открываю бардачок и нащупываю в его глубине мешочек из темно-зеленой ткани. Одно только прикосновение вызывает у меня глубокое чувство отвращения – но вместе с этим и дарит ощущение спокойствия. Как бы я ни ненавидела таскать с собой оружие, с ним я чувствую себя в безопасности.

Сегодня мне это особенно необходимо, так что я забираю пистолет с собой в дом и кладу его на тумбочку у кровати – так спокойнее. Вечная работа Ноя доставляет мне много проблем, но хуже всего – спать одной. Когда наступает ночь, меня тут же начинает преследовать гнетущее чувство опасности, ощущение, что на меня нападут из-за угла.

Я складываю руки на животе. Теперь мне предстоит защищать не только себя, но и еще одну человеческую жизнь – и мой страх от этого только усиливается. На самом деле, я испытываю довольно смешанные чувства – тут и радостное предвкушение, и волнение, и переживания о том, когда и как именно мне стоит рассказать Ною про ребенка. Я тщетно пытаюсь уснуть, но сон не приходит.

Мне стоит сделать тест на беременность и удивить его сразу по приезду или подождать, пока он разберется с наиболее срочными делами? Или вон люди часто делают миленькие объявления в Инстаграме о событиях своей жизни – с громкими заголовками, хэштегами и всем таким. Может, и мне нужно что-то подобное?

Я беспокойно ворочаюсь в кровати и в конце концов понимаю, что уснуть мне не удастся. Тогда я сажусь в кровати с ноутбуком и принимаюсь пролистывать картинки в интернете, ища вдохновения.

Но кое-что все-таки меня беспокоит. Точнее – кое-кто.

Элли, она же Элизабет Лафлин.

Она просто девочка, которая совершенно случайно постучалась именно в мой дом, ведь так? Мне хочется так думать, но что-то в этой истории гложет меня, лишая сна. Кто же она, и почему мне кажется, что она прочно связана с моим прошлым, а также с настоящим и даже будущим?

Я воскрешаю ее в своей памяти, словно перебираю фотографии – с разных углов, из разного времени, с разным выражением лица. Мне не по себе от того, что Элли, кажется, очень заинтересована в моем доме – безо всякой на то веской причины, кроме ее желания убежать от собственного дома и собственной жизни. Да, ей нравится озеро и ей нравится этот район – но в городе существует множество мест, в которых можно хорошо провести время на природе, и до них не придется битый час ехать на автобусе. А теперь она, значит, работает сиделкой для домашних животных именно здесь – просто так? Элли объяснила, что ее попросили, но не слишком ли много совпадений?

Я редко верю людям на слово и скорее предпочитаю выяснять их скрытые мотивы. Может, это действительно у меня проблемы с доверием?

Надо сказать, что вытащить из Кортни информацию оказалось легче легкого – хотя времени у меня было немного, только те несколько минут, когда Элли отошла оплатить счет. Язык у этой девочки без костей – я бы ей секретов доверять не стала. Зато с ней определенно было бы весело поиграть в «Испорченный телефон».

Я хихикаю, представляя, что она бы могла выдать.

И для заклятой соперницы Кортни знает удивительно много об Элизабет Лафлин. Наверное, так и бывает, если ты учишься с кем-то в школе с первого класса. Всегда знаешь сплетни о тех, с кем приходится находиться рядом так долго. В конце концов, и я тоже могу что-нибудь вспомнить о своих одноклассниках.

Итак, Кортни и Элизабет выросли вместе – они ходят в одну и ту же школу. И я успела узнать, что когда-то Элизабет была очень прилежной ученицей – более того, ее приняли в программу для развитых и одаренных учеников, и она занималась углубленным изучением предметов, пока однажды просто… Не перестала стараться. Стала вечно опаздывать или вовсе не приходить в школу – сложно назвать это как-то иначе, кроме как отсутствием усилий.

Я лежу и думаю над всем этим, разглядывая потолок. Выглаженные простыни сейчас кажутся жесткими.

Элли не понимает, что, оказывая услугу Кортни, я на самом деле пыталась помочь ей самой. Может, Элли и не понравится эта идея, но я уверена – проведи они вместе немного времени, и обнаружится, что общего у них все-таки больше, чем кажется.

Я напоминаю себе, что так же раньше думала о Лорен. И чем это обернулось…

Любопытство вытесняет последние мысли о сне. Если Элли постоянно вмешивается в мою жизнь, почему бы мне не сделать то же самое? Я не привыкла, чтобы посторонние люди вот так запросто оказывались в моем доме, в моей машине, со мной за ужином. И я даже не знаю, кто вообще эта девочка.

Я открываю поисковик. Использую сразу оба имени – и Элли, и Элизабет Лафлин, и даже пробую писать их по-всякому. У меня есть и ее номер – казалось бы, это должно облегчить поиски, но нет, я ничего не нахожу, и это заставляет меня беспокоиться.

Каждый подростк в наши дни пользуется социальными сетями – а зачастую и несколькими. Я ни разу не слышала, чтобы кому-то ее возраста удалось ни разу не засветиться в сети, но о ней ничего, все упоминания словно вычищены. Ничего нет ни в Фейсбуке, ни в Инстаграме, ни в Тиктоке, ни в Твиттере. Не упоминается она и на сайте школы – никаких внеклассных активностей или фотографий, где могло бы случайно оказаться ее лицо.

Все, что удалось найти – это только прошлогодняя статья в школьной газете. Какой-то опрос, где учеников старшей школы просили ответить, кем бы они хотели стать. Элли сообщила, что она хотела бы сделать карьеру судьи, чтобы иметь возможность «бороться со злом с помощью чего-то хорошего». А на вопрос о том, в какой колледж или университет она хотела бы поступить, ответила: «Еще не решила».

Мне кажется, она что-то скрывает, и это ужасно меня настораживает. Поэтому-то я и не стремлюсь общаться с людьми.

Я протягиваю руку снова дотронуться до зеленого вельветового мешочка – просто чтобы не забыть, что он рядом.

Сон никак не приходит. Я волнуюсь и накручиваю себя из-за Элли – или Элизабет – и с этого момента решаю, что просто обязана узнать, кто она и чего хочет.

Все ведь чего-то хотят. Но что от меня хочет получить Элизабет Лафлин?

В воздуховоде снова что-то шумит, выдергивая меня из мыслей. Звук такой сильный, что эхом раздается в вентиляции, и я только обеспокоенно вздыхаю. Завтра же утром надо будет позвонить, чтобы прислали кого-нибудь проверить, что там сломалось. Еще одно дело, которым приходится заниматься самой, когда уезжает Ной.

Пока он там наматывает тысячи полетных миль, дом без его внимания начинает нуждаться в дорогостоящем ремонте. Ной говорил, что починит неисправность сам, если успеет вернуться домой, но нам так редко удается провести время вместе… Мне совсем не хочется, чтобы он занимался ремонтом вместо того, чтобы уделить внимание мне.

Потому что мы тоже уже давно сломаны. Это нам нужно время, чтобы все починить.

Рассеянно вертя в руках цепочку, я думаю о том, что единственное, с чем в наших отношениях никогда не было проблем – это со страстью.

У Ноя просто чудесные руки. Я представляю, как его пальцы перебирают мои волосы, как он пробуждает во мне жгучее желание своими ласковыми касаниями.

Мои щеки пылают от стыда, и я прячу лицо в подушку.

Я определенно не хочу рассказывать своим детям, как именно мы их заводили.

В голову приходит еще одно воспоминание: летний вечер, мы играем в «Правду или действие» – и в итоге все заканчивается тем, что мы, обнаженные, лежим на капоте его машины, припаркованной посреди поля. Вслед за этим приходит воспоминание о колледже – как мы сбегали на кукурузное поле, чтобы выпить по пиву и выкурить косячок под бескрайним звездным небом.

Тут я, похоже, наконец все-таки засыпаю. Следующее, что я помню, это звук тяжелых шагов за дверью. С бешено колотящимся сердцем я инстинктивно тянусь к зеленому мешочку, лежащему на тумбочке. Адреналина сейчас во мне столько, что я могла бы пробежать целый марафон.

Медленно скрипит открывающаяся дверь. Затуманенным взглядом я всматриваюсь в темную тишину, густо окутавшую комнату.

И затем я вижу очертания его фигуры. Джонатан.

Не может быть, чтобы это было правдой!

Захлебываясь в рыданиях, я беспорядочно пытаюсь схватить первое, что попадется под руку. С тумбочки летят вещи. Затем мои руки прижимаются к телу, и сквозь собственные громкие всхлипы я слышу голос.

– Чарли! Это я. Я просто хотел сделать сюрприз, – воодушевленно сообщает Ной, хватает меня за плечи и крепко сжимает.

Хватая ртом воздух, я отвешиваю ему заслуженную пощечину. Затем оглядываюсь в поисках электронных часов и задаю ему вопрос:

– Что ты вообще тут делаешь?

– Сейчас четыре утра. Я успел на ночной рейс, – поясняет Ной, щелкает выключателем, и лампа у кровати загорается, заливая комнату бледным светом. – Все в порядке? Ты словно призрака увидела.

Я чувствую запах алкоголя – пахнет водкой, которую подают в самолетах.

– Так и было.

– Я что, настолько бледный? – безуспешно пытается пошутить Ной. Думаю, он и сам знает, что попытка была жалкой. – Ты думала, что здесь он?

Мы никогда не называем его по имени.

– Да.

Какой смысл это скрывать? Я запускаю пальцы в свои спутавшиеся волосы.

– Я должен был подумать об этом, – как-то невнятно произносит Ной. – Я просто не хотел звонить, чтобы не разбудить тебя.

Выдержав некоторую паузу, Ной продолжает и даже недоуменно морщит нос:

– Слушай, я заметил, что со стен пропали наши фотографии… Чарли, где наши фото?

Затем он принимается что-то бессвязно бубнить про то, что было темно и что он там что-то себе вообразил.

– Я занимаюсь перестановкой, – объясняю я и тру глаза, прогоняя остатки сна. – Ну, как все прошло?

– Хорошо, как мы и ожидали, – отвечает он и сдирает с шеи душащий его галстук. – Жду не дождусь, когда все закончится.

– А дальше что?

– Пока не знаю. Как только что-то прояснится, сразу же тебе скажу. – Ной забирается в кровать, даже не озаботившись тем, чтобы убрать покрывало. Он просто ложится поверх и заключает меня в объятия. – Почему ты о нем вообще думаешь? Ты так давно о нем не вспоминала. Это из-за твоей терапии?

– Вроде того, – сипло говорю я. – Да еще и Нэнси названивает.

Ной присвистывает.

– А твоя мать любит, чтобы в ней нуждались.

– Я не могу ее простить за то, что она с ним говорила, – признаю я и тяжело сглатываю. – Как будто она забыла, как сильно когда-то его ненавидела. Словно она специально пытается разрушить мою жизнь. Думаю, она очень расстроилась, что отец оставил мне достаточно большое наследство, чтобы я смогла купить наш дом.

– Да нет, не выдумывай. Она, конечно, одинокая старушка, но не мстительная, – вступается он и снова замолкает. – Мне всегда было интересно… Но если это ни к месту или если ты не хочешь об этом говорить, я пойму. И все-таки, почему?

Я жду, когда Ной продолжит, но его вопрос повисает в воздухе, и я заканчиваю вопрос за него.

– Почему я простила тебя, но не могу простить собственную мать?

Это очень сложный вопрос. Сложный и тяжелый – настолько тяжелый, что сдавливает мне сердце. Я ждала подобного разговора годами, но случай никогда не представлялся. И вот я наконец-то добилась своего – и теперь хочу, чтобы этого никогда не случалось.

У нас с Ноем все более или менее в порядке. Зачем раскачивать лодку?

– Тебе нужно было напиться, чтобы об этом поговорить?

На это Ной не отвечает. Вместо этого он говорит:

– Я оставил тебя одну, когда был так нужен.

– Да.

– Я и есть та причина, что…

– Я тебя не виню.

Он кладет подрагивающую ладонь на мое колено, и его пальцы обрисовывают контур одного из множества шрамов.

– Зато я виню. Ты бы не осталась одна, наедине с его гневом, если бы я был там, чтобы тебя защитить. Я…

Пытаюсь его перебить, но он поднимает в воздух трясущуюся руку.

– Нет, дай мне договорить. Я должен это сказать. Оно сводит меня с ума, отдаляет нас друг от друга. То, что я сделал с тобой, было эгоистично и безответственно. Я подвел тебя. Не смог тебя защитить.

Мои глаза наполняются слезами. Прошлое буквально пригибает меня к земле – эта неподъемная ноша, которую мне так долго приходилось тащить на себе одной.

– Прости меня, Чарли, – произносит Ной. Он так близко, что наши лица почти соприкасаются. – Мне так жаль, что меня не было рядом. Я столько хочу тебе рассказать, сказать, наконец, правду, но пока что не могу. Все еще не готов. Но я справлюсь. Скоро.

Мы набрасываемся друг на друга, даже не озаботившись тем, чтобы избавиться от одежды, в отчаянной попытке страстью добиться прощения – и искупления.

Когда наутро я просыпаюсь, Ноя уже нет – словно его и не было вовсе, и все это мне только приснилось. Наверное, так бы я и решила, вот только на кровати все еще лежат его носки и помятый галстук.

Ну и еще он прислал смс, в которой сообщил, что пошел купить кофе и бейглов к завтраку. Когда Ноя нет, холодильник обычно пустует – я не вижу смысла закупаться продуктами на одну себя.

Чувствую прилив оптимизма. Ной признал свою вину, и я надеюсь, что это станет для нас новым шагом. Впрочем, загадывать на будущее никакого желания у меня нет. Мы похоронили наше прошлое и просто пытались жить дальше, но этот груз тянул нас назад, всегда оставаясь незримым воспоминанием о том, как мы друг друга подвели.

Почему-то именно сегодня мне нестерпимо хочется заглянуть в ту коробку, которую я спрятала в подвале. Мне хочется решить этот вопрос раз и навсегда.

– Я могу это сделать, я могу это сделать, я могу это сделать, – речитативом повторяю я. Это всего лишь подвал.

Неспешно отпираю замок и замираю у входа, пытаясь дышать медленно и размеренно – так, как меня учили на семинаре по медитации. После долгой паузы все-таки решаюсь повернуть дверную ручку и делаю глубокий вздох.

Наш дом обычно пахнет ванилью и сандалом. Но подвала это не касается – на меня накатывает сырой запах плесени.

Я заставляю себя сделать шаг, и мой пульс тут же канонадой отдает в ушах. Буквально замираю на месте, не в силах ни идти дальше, ни развернуться и сбежать. Меня словно приклеили к паркету.

Мои губы начинают дрожать. Я почти парализована ужасом.

Обычно у меня получается взять себя в руки и захлопнуть дверь, отрезав себя от всех мучительных воспоминаний, связанных с этим местом. Но не сегодня – сегодня я словно застыла, неспособная пошевелиться. Мне слышен грохот двери гаража за спиной, затем голос Ноя нарушает могильную тишину.

– Что ты делаешь, Чарли? – с ноткой беспокойства спрашивает он.

– Я… Мне нужно спуститься вниз.

– Шарлотта… – Ной треплет меня по голове, словно непослушного ребенка. – Пойду накрою на стол.

Я все еще не могу заставить себя сделать даже шаг, так что просто стою и жду, пока Ной вернется.

Он не понимает всей силы моего ужаса. Да, он знает, что у меня развилась фобия подвалов и тесных пространств, но при этом и понятия не имеет, какую панику я испытываю, как каменеет все мое тело, стоит мне только подумать о том, чтобы спуститься вниз. Вдруг он нежно касается моей шеи.

– Давай я пойду первым, Чарли.

Я вздыхаю с облегчением. Ной направляется вниз, а я безмолвно следую за звуком его шагов, вытирая слезы. Меня переполняет благодарность, смешанная со страхом. Когда мы спускаемся вниз, Ной притягивает меня к себе, заключая в объятия, и мы оба просто всхлипываем, оглушенные нахлынувшими воспоминаниями.

– Ты вообще говорила ему обо мне – ну, до суда? – шепчет он мне на ухо.

– Нет. Я не смогла бы, – шепотом отвечаю я, ощущая тепло его влажной щеки. – Знала, что он может прийти в ярость. И не думаю, что это хоть что-то бы изменило. Он все равно бы это сделал.

– Я не хотел тебе верить.

Услышав эти слова, отталкиваю Ноя и смотрю ему прямо в глаза.

– Не хотел верить во что?

– Что кто-то мог такое с тобой сделать. Что ты вообще могла оказаться в такой ситуации. Я был двадцатипятилетним идиотом. Думал, что такое бывает только в мелодрамах и сюжетах «Неразгаданных тайн».

– Оно здесь, – выдавливаю я сквозь рыдания. – Все, что осталось с тех времен. И сонограммы ребенка…

Ной берет меня за руку, пока я неживым взглядом смотрю на коробку, давно позабытую в углу. Коробку с бесценными воспоминаниями о том, что у меня могло бы быть. Детская кроватка. Другие безделушки, которые я не решилась выкинуть.

Моя первая настоящая потеря. Наша с Ноем первая настоящая потеря.

Я закрываю глаза, представляя, какой бы у нас мог быть малыш – у него были бы глаза такого же орехового цвета, как и у Ноя, и его рост, но моя улыбка и звонкий смех. Чудесный мальчик, сочетающий в себе наши лучшие черты. Его бы звали Эдвард Ной. Эдвард – в честь моего отца, поистине царственное имя – так я его себе всегда и представляла.

Отец, может, и был холоден и непреклонен, и, пожалуй, являл собой воплощение суровой любви. Но он всегда заботился о своей семье и ставил ее на первое место. Этим его качеством я просто восхищалась. Мой отец был преданным и достойным человеком. Он занимал пост мэра в городе, где я выросла, и всегда яростно боролся за то, во что действительно верил.

Когда он умер, мне было всего девятнадцать – это второй курс колледжа. Мы с Ноем были знакомы всего год, но даже тогда у меня складывалось такое впечатление, словно мы знаем друг друга всю жизнь. Ной тогда для меня был практически святым – человеком, которому я всегда могу выплакаться.

Он сопровождал меня на похоронах, и в его объятиях я чувствовала себя немного лучше. Ной всегда был склонен защищать и опекать других, и только благодаря этому я смогла как-то пережить эти ужасные дни. Он был моим якорем – в толпе, на кладбище, на параде в честь моего отца. Когда я чувствовала, что больше не справляюсь с эмоциями, Ной позволял мне поплакать и посмеяться, а главное – выразить мучившую меня боль.

Я подбираю деревянную табличку с высеченным на ней именем: «Эдвард Ной».

– Ты знаешь, почему я выбрала это имя?

Ной выглядит сбитым с толку.

– Это что, вопрос с подвохом?

– Нет. Конечно, ты знаешь, чьи это имена. Но ты знаешь, почему я их выбрала?

Он садится на пустой ящик из-под бутылок с молоком и притягивает меня к себе на колени, но ничего не отвечает.

– Помнишь ту неделю, когда умер мой отец?

– Помню, что мы подолгу бывали дома у твоих родителей, – бормочет Ной. – Занимались всей этой подготовкой. Много чем еще.

– Ты защищал меня. Прикрывал. Тогда мои чувства к тебе и изменились – я влюбилась в тебя.

– А мы ведь тогда были только друзьями.

Я тянусь назад, за спину, чтобы прикоснуться к его колючей щеке.

– А когда ты в меня влюбился?

– Тогда все было как-то перепутано. В колледже я был просто идиотом, путающим похоть с любовью. Знаешь, говорят, что мальчишки дольше взрослеют.

– Эдвард Ной – это имя, рожденное из любви. Оно объединяет двух самых важных мужчин в моей жизни: один покинул ее, а другой знаменует собой новое начало.

Нам обоим известно – этому не суждено было случиться. Воцаряется тишина, только изредка нарушаемая грохотом в отопительной системе.

Наконец я открываю рот, чтобы рассказать Ною все, но тут же передумываю. Больше всего на свете мне хочется велеть своему мужу перенести детские вещи из подвала в дом. Сказать ему, что у нас появился второй шанс.

Но я не могу. Все еще не готова.

Еще слишком рано, я хочу побыть наедине со своей тайной еще немножко.

– Раз уж мы тут, я посмотрю, что с котлом, – говорит Ной, ерошит мне волосы и целует в щеку.

– Спасибо.

Прежде чем уйти, я бросаю последний прощальный взгляд на коробку.

И теперь, оставляя Ноя у себя за спиной, чувствую, что мы наконец стали ближе – впервые за долгое-долгое время.

Глава 15

Элли

Наступает понедельник, и вот я сижу и жду, когда закончится мой последний урок. Из плюсов – мне удалось купить в торговом автомате кукурузных чипсов. В последнее время меня то одолевает дикое чувство голода, то внезапно тянет в сон. Иногда я не могу решить, чего я больше хочу – лечь вздремнуть или заточить чизбургер.

В итоге сосредоточиться на американской литературе кажется невыполнимой задачей. Продираться сквозь тексты давно уже мертвых авторов, да еще и анализировать то, что они пытались этим сказать, – просто охренеть как скучно. Мир давно уже движется вперед безо всякого их участия.

Я запускаю руку в карман, надеясь, что Диана не пыталась мне дозвониться. Мальчишки вчера умудрились утопить мой телефон в раковине. Они, видите ли, проводили эксперимент – как долго нужно продержать мобильник под водой, прежде чем он отрубится. К сожалению, в итоге из воды телефон вынуть «забыли», и теперь он в принципе не включается.

Мрачно рассматривая свою тетрадку, я вдруг осознаю, что с идеей зарабатывать тем, чтобы сидеть с собаками, придется попрощаться – по крайней мере, в ближайшее время. Настроение падает еще ниже. Я так сосредоточенно обдумываю, как еще можно заработать денег, что даже не слышу, как меня окликают. Я давно уже отношусь к голосу учителя, распинающегося про «Скотный двор» Джорджа Оруэлла, как в фоновому шуму. Без обид, Оруэлл, но ты и в помине не такой интересный, как Шарлотта, занимающая все мои мысли. Когда я потянулась к бардачку, в ее глазах застыл ужас – при всех прочих равных, ситуация была практически комедийной. Шарлотта явно не хотела, чтобы коп увидел этот ее пистолет. Наверное, у нее и документов-то на него нет.

Но потом она натравила на меня Кортни, и это уже было ни разу не забавно.

– Элизабет, – мягко повторяет мистер Мюллер, – вы можете ответить на вопрос?

Я молча смотрю на него, постукивая ручкой по тетради. У многих моих одноклассников есть эти дорогущие макбуки. Предполагается, что они используют их для конспектов – но на самом деле я вижу, что большинство листает смешные мемы в Инстаграме или смотрят Ютуб с выключенным звуком. Мне бы так.

В моей тетради больше почеркушек, чем, собственно, конспекта. Именно потому у меня по литературе и стоит оценка «Слабо». В общем, я в смущении качаю головой. Свою книгу, купленную на честно заработанные на собаках деньги, я оставила в машине Шарлотты – специально, чтобы у нас снова был повод встретиться. Нельзя, чтобы мы снова потеряли связь – особенно теперь, когда ей известно мое настоящее имя. Уверена, она будет чувствовать ответственность, если не вернет мне необходимую для учебы книгу, и я завалю предмет.

– Давайте я повторю. Я спрашивал, что вы думаете по поводу песни «Скоты Англии».

Отсутствующее выражение на моем лице с легкостью выдает, что я ни черта об этом не думаю. Какой-то идиот с задней парты принимается хрюкать, другой поддерживает его, издав лошадиное ржание. Я не решаюсь обернуться.

– Животные на скотном дворе разучили эту песню. Я спрашиваю, почему они это сделали?

Я молчу как рыба. До мистера Мюллера наконец-то доходит, что я не в состоянии ответить на вопрос, и он в раздражении дергает себя за галстук. Есть у него такая странная привычка, и я каждый раз удивляюсь, как он до сих пор умудрился не задушить себя насмерть.

Вздыхая, он переключает свое внимание на другого несчастного, и я возвращаюсь к мыслям о Шарлотте.

Все мои подозрение начинают оправдываться.

Неужели она действительно не та, за кого себя выдает?

А может, дело не только в пистолете? Вдруг она прячет в бардачке какие-нибудь чеки или документы, которые не хочет никому показывать? Что-то из ее прошлого?

Хм-м. Я начинаю задумчиво грызть колпачок шариковой ручки. Что бы там ни было, я должна посмотреть – в конце концов, это может помочь моему делу.

Еще тогда я могла притвориться, что ничего не понимаю. Могла оттолкнуть ее руку, вытащить пушку, сдать ее копам. Это было бы так просто. И я бы с радостью так и поступила.

Но сейчас еще не время. Шарлотта понятия не имеет, как она испоганила всю мою жизнь. И что хуже всего, даже если бы она и знала, ей было бы плевать.

Вот и долгожданный звонок с урока. Я спешно хватаю свои вещи.

То, что творится в моей жизни, гораздо интереснее, чем какая-то идиотская политическая повесть родом из 1940 года. Мистер Мюллер пытается привлечь мое внимание – он явно жаждет со мной поговорить, но я проношусь мимо, пригнув голову. К счастью, между мной и мистером Мюллером встал какой-то заучка и начал заливать про свои мысли насчет Оруэлла.

Мне без проблем удается покинуть стены школы. Первое, что бросается мне в глаза, это угольно-черный джип, припаркованный неподалеку от бордюра. Мне даже и в голову не приходит, что джип тот самый, поэтому я просто прохожу мимо и направляюсь дальше по улице.

Тут же раздается громкий автомобильный гудок, и я, вздрогнув, оборачиваюсь. За рулем джипа сидит женщина в черных очках. Заметив мой взгляд, она машет рукой, подзывая меня поближе.

Шарлотта.

Что же, это было быстро. Я подхожу к машине, изображая удивление, и Шарлотта опускает стекло. То, что ты сирота, редко дает тебе хоть какие-то преимущества, но с Шарлоттой это работает. Я могу обвести ее вокруг пальца, просто заставив почувствовать себя виноватой. Я еще не до конца выяснила, что работает на ней лучше всего, но точно установила – она любит решать чужие проблемы. Это позволяет ей не чувствовать угрызения совести.

– Привет, – произносит Шарлотта и слабо машет рукой.

– Здрасьте, – реагирую я и заправляю за ухо прядь волос. – Что-то случилось?

– Нет, все в порядке. Просто ты книжку забыла. Я решила, что она нужна тебе для школы, – объясняет Шарлотта, пожимая плечами. – Я хотела заехать в тот дом, где ты сидела с собакой, но потом вспомнила, что там ты больше не работаешь.

– То есть, вы не думаете, что я могу читать Оруэлла просто для себя? – спрашиваю я с улыбкой, а затем принимаю книгу из ее рук и засовываю в рюкзак. – Спасибо.

– Сомневаюсь. Ты же ненавидишь читать, – отвечает Шарлотта и косится в зеркало заднего вида. – Я пыталась позвонить…

– Но мой телефон умер, – закачиваю я за нее.

– Почему ты его не зарядишь?

– Если бы все было так просто. Он не просто умер, он совсем умер.

– Я что-то упустила? – смеется Шарлотта. – Технологии успели смениться, а я и не заметила?

– Да сломался он.

– Ты же не кинула его в Кортни?

Я бросаю на Шарлотту мрачный взгляд.

– Вы поосторожнее с предложениями-то.

– Как хорошо, что на мне сейчас солнечные очки.

Я закидываю рюкзак за спину, говорю Шарлотте, что телефон утонул, и объясняю ей про мальчишек с их дурацким экспериментом.

– Ой, – реагирует Шарлотта. – Какое дорогостоящее вышло исследование.

Я в ответ только морщусь.

– И не то чтобы я теперь могу отобрать у них деньги на кино. У нас вообще нет денег.

Шарлотта переводит взгляд на выходящего из школьных дверей парня – высокого, тощего, в рваных джинсах и толстовке, разрисованной черепами.

– В школе дети теперь так одеваются?

– Ага, – предельно кратко отвечаю я. У меня духу не хватает объяснить, что вообще-то это мой парень, Джастин.

Во взгляде Шарлотты читается отвращение, смешанное с любопытством. Тем временем Джастин прыгает на скейтборд и что-то кричит своему однокласснику, который одет примерно в том же стиле, и еще у него одна рука забита татуировками.

– А он не слишком молод, чтобы делать тату? Первый молодой человек зато такой симпатичный. Только бы ему джинсы подтянуть, может, нужно купить ремень… – размышляет Шарлотта, и ее голос становится все тише. – Ты его знаешь?

– Э-э, – глубокомысленно отвечаю я, тоскливо разглядывая спину Джастина. – А Ной приехал?

– Приехал, но этим утром уехал обратно, – говорит Шарлотта и застенчиво улыбается. А потом открывает изнутри дверь около пассажирского сиденья и продолжает – Ты не могла бы оказать мне одну услугу? Мне не помешала бы помощь. Будет весело.

– Ладно, – соглашаюсь я, просачиваюсь внутрь и захлопываю дверь. Не похоже, чтобы Джастин меня заметил, так что я и не пытаюсь привлечь его внимание. Просто с улыбкой смотрю, как он сосредоточенно едет на скейте к бетонной лестнице. Я знаю этот целеустремленный взгляд – он означает, что Джастин собирается выполнить трюк под названием «Бэксайд».

– Я записалась к парикмахеру, и мне пригодилось бы твое мнение.

– Серьезно?

– Тебе нужно кому-нибудь позвонить и сказать, где ты? – интересуется Шарлотта и на секунду отводит взгляд от дороги, чтобы указать на свой мобильник, лежащий на центральной консоли. – Можешь взять мой телефон.

– Нет, все в порядке. А как вы хотите подстричься?

– Я совершенно не знаю. Я привыкла к своей стрижке, но она уже начинает мне надоедать.

– А что нравится Ною? – задумчиво спрашиваю я. – Ему нравится, когда волосы подлиннее? Или вот лучше – каких знаменитостей он считает симпатичными?

– Он предпочитает блондинок, – с озорной улыбкой отвечает Шарлотта и подмигивает мне. – Но я склоняю его на более темную сторону.

Я хихикаю. За окном проносится город – мы въезжаем в его благополучную часть. Мы еще немного говорим – о том, как прошли выходные и все такое, прежде чем Шарлотта останавливается на парковке рядом с элитным салоном. Я редко вижу подобные. Мой вариант – это когда на витрине парикмахерской написано, какие стрижки можно получить со скидкой.

– Только не злись… – начинает Шарлотта. Мои глаза округляются. Когда люди произносят такие слова, обычно подразумевается, что вот сейчас-то ты и разозлишься.

– Шарлотта?

– Я позвонила и спросила, могут ли тебя принять.

– В смысле? Это еще зачем?

– Подстричь и немного осветлить.

У меня внутри все переворачивается, словно я только что прокатилась на карусели.

– Очень мило с вашей стороны, но… Но я привыкла стричься в определенном месте.

– У тебя есть стилист?

– Да-а, – мямлю я, нервно дергая себя за спутанные пряди волос. – Я просто сегодня не расчесывалась.

– Я не хотела тебя обидеть.

– Все нормально, просто, ну, это же очень дорогой салон.

– Ты и не должна платить сама.

Я стремительно выпрыгиваю из машины и присаживаюсь на корточки, делая вид, что у меня развязался шнурок. Вся эта ситуация ужасно меня напрягает.

– Нет. Вы и так столько для меня сделали.

Шарлотта сдвигает очки на лоб.

– Разве ты совсем не хочешь себя побаловать?

– Дело не в этом, – отвечаю я и делаю глубокий вдох. – Я просто не люблю быть у кого-то в долгу, вот и все.

– Ты не будешь мне ничего должна, – широко улыбается Шарлотта. – Это честный обмен. Ты мне помогаешь выбрать стрижку, а я всего лишь возвращаю тебе услугу.

– У них там для этого специальные люди есть. Зачем вам понадобилась я?

Что-то здесь не так. Почему Шарлотте понадобилось затащить меня в этот салон?

Раздается трель сотового телефона. Когда Шарлотта смотрит на экран и замечает номер, ее брови хмуро сходятся к переносице.

– Все в порядке?

– Да, ничего важного, – утверждает она, закатывает глаза и переводит телефон в беззвучный режим, а затем и вовсе убирает его в сумку. – Какой-то чужой номер. Вечно звонят с какой-то рекламой.

Шарлотта распахивает дверь, вынуждая меня войти в салон первой. Нас встречает роскошная люстра и витрины, полные дорогостоящих средств, которые занимают большую часть зала. Да тут бутылочка шампуня стоит дороже, чем стрижка для всей моей семьи разом.

К нам тут же направляется темноволосая женщина, которая хватает Шарлотту за руку с таким довольным видом, будто это ее давняя подруга.

– Привет, Шарлотта.

Они приветственно обнимаются, и Шарлотта представляет меня своей стилистке – Марине. Марина же предлагает нам по стакану воды с лимоном и ведет к парикмахерскому креслу.

– Твоей стилисткой сегодня будет Энджел, она сейчас подойдет.

С этими словами Марина усаживает меня в кресло, у которого лежит куча журналов со звездными сплетнями, и возвращается к Шарлотте. Они немедленно начинают болтать. От волнения они повышают голос на добрую октаву каждый раз, когда находят особенно интригующую тему – притом чаще всего одновременно.

Наконец за моей спиной появляется Энджел и сразу переходит к делу.

– Здравствуй, Элли, – произносит она, поймав мой взгляд через зеркало. – Я так понимаю, мы делаем осветление и стрижку?

– Если подумать, – начинаю я и делаю паузу, чтобы Марина успела отвести Шарлотту подальше – они отправились за шампунем, – то просто подровняйте кончики. И массаж головы, если можно.

Энджел подмигивает и принимается за работу. Я же откидываюсь в кресле и наблюдаю за этим в зеркало, потягивая свою воду с лимоном.

Постепенно мое отражение теряет прежнее сходство – словно я превращаюсь в совершенно незнакомого человека.

Глава 16

Шарлотта

В салоне мы провели больше времени, чем я предполагала, – целых три часа. Но, пожалуй, довольная улыбка Элли того стоила.

– Никогда бы не подумала, что массаж головы заставит меня почувствовать себя совершенно другим человеком, – замечает она. Я смахиваю с ее щеки прилипший волосок.

– Выглядишь просто замечательно. Эта стрижка очень подходит к твоей форме лица.

Мы садимся в машину, и я осторожно выруливаю с парковки, глядя на экран парковочной камеры. Как и всегда в такие моменты, в голову начинают лезть мысли о всех срочных делах.

– Не возражаешь, если мы еще кое-куда заедем?

– Все что угодно, лишь бы не писать эссе по «Алой букве».

– Меньше всего на свете я хочу отвлекать тебя от эссе, – хмыкаю я. – Но много времени это не займет. Мне нужно заскочить в магазин – за выходные Ной съел буквально все в доме.

До супермаркета мы едем в тишине – но это не неловкая тишина, а скорее тишина, которая появляется, когда людям комфортно просто молчать, а не пытаться заполнить пустоту разговором.

– Зайдешь со мной?

– Не возражаете, если я останусь в машине? – отказывается Элли и закрывает глаза. – Я что-то вымоталась. Так и тянет в сон.

– Это все массаж головы и сушиар для волос, – объясняю я и тянусь к системе зажигания. – Я тогда оставлю ключи, чтобы не выключать обогрев. Скоро вернусь.

Элли откидывается на спинку кресла.

– Я, наверное, уже усну, когда вы вернетесь.

– На здоровье.

Я спешу в магазин, чувствуя себя виноватой за то, что задержала Элли так надолго. Под глазами у нее виднеются темные круги, словно она не спала несколько дней к ряду. Может, у нее мононуклеоз, «болезнь поцелуев»? У меня такой был в старшей школе – правда, из-за того, что мы с подругой ели из одной посуды. Во мне просыпается материнский инстинкт – мне жаль эту девочку.

Хотелось бы мне поговорить о ее приемной семье, но я не осмелюсь этого сделать, пока не буду уверена, что она действительно готова мне об этом рассказать. В конце концов, это Элли должна захотеть мне открыться, а не мне следует тянуть из нее клещами информацию на весьма личные темы.

Меня тревожит то, что я совершенно ничего о ней не знаю. Но, может, если я покажу, что мне можно доверять, она немного вылезет из своей скорлупы и откроется мне?

Впрочем, я напоминаю себе, что норма для Элли и норма для всех остальных это не совсем одно и то же. Потому я и хочу сделать для нее что-то хорошее – дать ей возможность действительно побыть ребенком, а не спешить домой, чтобы нянчить чужих детей и гулять с чужими собаками.

Я кладу в тележку чай, немного меда, упаковку молока и буханку хлеба. Подумав, добавляю еще бананы и пачку хлопьев, и тогда уже иду к выходу.

На пути мне встречается стенд «Планирование семьи».

Ну что, Чарли, ты готова?

На меня вдруг накатывает волна эйфории, словно я под кайфом. Впрочем, столь же быстро она и уходит, оставляя после себя чувство разбитости.

Время пришло. Мне следует точно знать, что происходит.

Трясущимися руками я кидаю в тележку несколько тестов на беременность – что, в принципе, перебор, но сейчас меня это не волнует. На упаковке написано, что они определяют гормоны беременности на более раннем сроке, чем другие марки. Глядя на их цену, я надеюсь, что это правда.

Когда кассир заканчивает пробивать последнюю упаковку, я вдруг осознаю, что забыла кошелек в машине. За моей спиной уже собралась очередь, а я стою и в смущении хлопаю по карманам – пусто.

Прикусив губу, я перерываю свою сумочку – и, к своему облегчению, в одном из карманов нахожу кредитку, которую храню на всякий случай.

Из магазина я выхожу в нервном предвкушении. Может быть, мы с Ноем скоро станем родителями – эта мысль и радует меня, и заставляет беспокоиться. Но мне пора уже прояснить этот вопрос – особенно потому, что мой небольшой животик медленно увеличивается. Я не могу и дальше избегать реальности.

Я замечаю, что слишком спешу, и замедляю свой шаг. И как только подхожу к джипу, то вижу странную картину. Задняя дверь широко открыта, и на сиденьи, лицом вниз, лежит человек.

Мой рот раскрывается в безмолвном вопле ужаса. Я стою, как вкопанная, и просто смотрю на неподвижное тело, лежащее в моем автомобиле.

А затем тело чудесным образом оживает. Я понимаю, что на самом деле это Элли, которая сейчас перевернулась с живота на бок. Она замечает меня и вскрикивает от ужаса, а затем стремительно краснеет.

– Что ты делаешь на заднем сиденьи? – произношу я. Не могу сказать, что слишком расстроена, но очень сбита с толку.

А потом я понимаю, что она пытается нащупать что-то, запустив ладонь в щель между сиденьями, и пакеты вываливаются из моих внезапно ослабевших рук.

– Это не то, что вы думаете.

– А что я, по-твоему, думаю? – спрашиваю я. – Книгу я тебе вернула. Что ты тут ищешь?

– Кортни попросила меня поискать ее читательский билет. Говорит, что выронила его из сумки – и я подумала, может, он завалился за сиденья.

– У Кортни была маленькая сумочка на запястье. Она ехала на переднем сиденьи, и никакие ее вещи не могли оказаться на заднем, – ледяным голосом говорю я. – Что у тебя в карманах?

Ее лицо становится совсем ярко-красным. Виноватым.

– Ничего.

– Тогда покажи мне их.

– Мне слишком стыдно, – с трудом сглотнув, отвечает Элли.

– Что там?

Я не двигаюсь с места, отрезая ей всякий путь к отступлению.

– Я знаю, вы будете плохо обо мне думать.

– Я прошу тебя еще раз – скажи мне, что ты искала? Мой кошелек?

– Шарлотта… Конечно же нет.

– Тогда что? – требовательно спрашиваю я.

– Ничего. Правда.

Я раздраженно поднимаю с асфальта пакеты с продуктами и закидываю их в машину.

– Как Кортни могла потерять свой читательский билет на заднем сиденьи, если она сидела впереди, Элли? Это абсолютно глупое оправдание. Могла бы и получше придумать.

– Я знаю, – говорит она.

Я морщу нос в отвращении.

– В центральной консоли у меня лежат двадцатки, думаю, ты это заметила, – отмечаю я и пожимаю плечами. – И я забыла в машине кошелек, так что, полагаю, его ты тоже уже обчистила.

Элли мнется с ноги на ногу, ее взгляд беспорядочно шарит по парковке.

– Почему бы и не взять то, что плохо лежит, да? – спрашиваю я.

– Это воровство. Я не ворую.

Я качаю головой.

– Где мой кошелек?

– На заднем сиденье. – Элли указывает куда-то за водительское кресло. – На полу.

– Дай его мне.

Я нетерпеливо притоптываю ногой, пока она поднимает его с пола. Мне кажется, что Элли слишком медлит, так что я вырываю кошелек из ее рук и внимательно изучаю содержимое под ее взволнованным взглядом.

– Садись, – холодно командую я, обходя джип, чтобы сесть за руль. Элли повинуется и застегивает ремень безопасности, понуро повесив голову.

– Что? – спрашиваю я. Я не слышу, что она говорит, – только вижу, как шевелятся ее губы.

– Я просто хотела взять немного мелочи, чтобы купить что-нибудь из долларового меню. Так я точно знаю, что не делаю никому ничего плохого и вообще не порчу себе карму. Вроде как когда оставляешь на чай на заправочной станции.

– Ладно. – Это все, что я могу сказать. Я засовываю кошелек в сумку и кидаю ее на заднее сиденье, к пакетам из продуктового. – Куда мне тебя отвезти, раз уж ты больше не сидишь с собаками?

Элли молчит, уставившись вперед. Тусклые фонари на парковке придают всему происходящему какой-то жутковатый вид.

– Думаю, нам лучше больше не видеться, – наконец резко говорю я.

– Нет, – шепчет Элли. – Шарлотта, пожалуйста. Я не собиралась у вас красть.

Она поворачивает ко мне голову, и я вижу слезы, текущие по ее щекам.

– Я ценю в людях честность. Возможность им доверять. Их хорошие намерения. А тебе доверять я не могу.

– Простите, – умоляет она и хватается за мою руку. – Мне так стыдно.

Мои губы сжаты в тонкую линию. Я выезжаю с парковки и пробегаюсь пальцами по сенсорной панели управления, включая радио, чтобы как-то разбавить гнетущую тишину.

Элли громко зовет меня по имени, но я не откликаюсь – мой взгляд прикован к виднеющимся вдали огонькам несущихся по трассе машин.

Она выдерживает пару минут этой тягостной тишины, а затем раздосадованно выключает радио.

– Прости, – говорю я и тянусь к панели управления, – но я вообще-то слушала.

И тогда из Элли начинают литься слова.

– Мы с Кортни нашли пистолет в бардачке, и теперь его там нет, так что я обыскала джип, чтобы проверить, не спрятан ли он где-то еще, но ничего не нашла.

Я стараюсь сохранить лицо. Такое ощущение, что я бегу через минное поле – и со всех сторон взрываются бомбы, и конца-края этому не видно. Иногда мне кажется, что разговоры с Элли – это странный микс игры «Где Уолли?» и угадайки.

– Я искала ваш пистолет, – выпаливает Элли. – Пожалуйста, простите меня.

Я вдавливаю тормоз, резко сворачиваю с шоссе в какой-то переулок и еду, пока не упираюсь в тупик. Джип вздрагивает, останавливаясь, и я разворачиваюсь к Элли.

– Что это значит – ты искала пистолет?

– Когда вас остановила полиция, мы нашли пистолет в бардачке.

Я резко выдыхаю, запустив руку в волосы.

– И?

– И его там нет.

– Я знаю, я теперь держу его в другом месте. Нельзя оставлять такую вещь там, где любой может ее взять. – говорю я и опускаю руки на колени. – Это я виновата, что не убрала его.

– Он на вас зарегистрирован?

– Конечно, – удивляюсь я и недоуменно смотрю на нее. – Элли, я ношу его для самозащиты, ничего незаконного в этом нет.

Услышав от нее предельно краткое «Почему?», я перекладываю руки на руль.

– Почему у меня есть пистолет? По многим причинам. В основном – потому что в моей жизни были отношения, которые закончились насилием.

– И вы боитесь, что этот человек вас найдет? – Элли прикусывает губу. – Это мужчина?

– Возможно. И да, это мужчина.

– Мне стоит беспокоиться?

– С какой это стати? – опять удивляюсь я и недоуменно поднимаю брови.

– Не знаю. Потому что я с вами знакома, например.

– Нет, ничего такого не случится.

– Этот человек живет здесь? В нашем городе?

– Нет. – Я снова завожу мотор. – Тебе незачем бояться. Это взрослые проблемы, и они… Разрешились. Оружие – просто для защиты, и я положила его в надежное место под замок. Тебе не о чем беспокоиться.

– Хорошо, – соглашается Элли, откидывает голову на подголовник и закрывает глаза.

– Все хорошо?

– Ага.

Я решаю оставить ее в покое, и через пару минут слышу тихий храп – Элли уснула. Вот черт. Я же даже не знаю, где она живет. Да, я ей не доверяю, но что-то внутри меня отзывается, когда я смотрю на нее. Она кажется мне знакомой – просто я все еще не поняла, почему или на кого.

Впереди я вижу какую-то забегаловку – кажется, единственное место, которое открыто в такой поздний час. Мне нестерпимо хочется в туалет, а Элли уснула, так что я решаю остановиться.

Должно быть, она совсем вымоталась – даже не шевельнулась, когда я парковала машину. Ключи я оставляю на месте.

Я захожу в забегаловку – воспользоваться уборной и заказать нам ужин, а когда возвращаюсь назад, чтобы разбудить Элли, меня ждет сюрприз.

Элли больше не спит на переднем сиденье моей машины. Она пропала.

Глава 17

Элли

Мои кеды облеплены мокрой грязью – пытаясь оторваться от Шарлотты, я сначала спустилась в овраг, а потом вскарабкалась по склону холма. К счастью, впереди я замечаю заправку и направляюсь туда.

По моим щекам текут слезы, и я легко уговариваю кассира дать мне воспользоваться его телефоном.

Я все испоганила. Теперь Шарлотта думает, что я лживая дрянь, и мне уже не удастся завоевать ее доверие.

Сначала я звоню Диане, но она не подходит к телефону. Странно, такое случается редко. Кассир сверлит мою спину взглядом, так что я торопливо набираю Джастина.

– Слушай, ты не можешь просто так занимать телефонную линию.

– Только одну минуту, – прошу я и поднимаю в воздух руку. – Пожалуйста.

К счастью, Джастин отвечает и заспанным голосом обещает, что заберет меня через двадцать минут. Делать нечего – я выхожу на улицу и жду, съежившись на холодном ветру, пока кассир наконец не проникается ко мне жалостью и не зовет меня внутрь.

Джастин приезжает только через час. Его древняя развалюха, которую он по какому-то недоразумению называет «машиной», громыхает как проклятая. Я спешу забраться внутрь – зубы стиснуты, кулаки сжаты. На переднем сиденьи валяется его рубашка, и я злобно швыряю ее назад. Когда следом отправляется его скейтборд, Джастин подает голос.

– Малыш, осторожнее.

– Ты сказал двадцать минут.

– Прости. Мне пришлось дожидаться, пока друзья моего брата сдвинут свою машину. Эти идиоты припарковались так, что выехать было невозможно.

– Прошло больше часа!

– Прости меня, – повторяет Джастин и пытается меня успокоить, поглаживая по колену. – Что вообще происходит?

– Все и сразу.

– Хочешь переночевать сегодня у меня?

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу. Мне нужно проверить, как там мальчишки. Дианы, кажется, нет дома, и ее телефон не отвечает.

– Она всегда где-то шляется, – мрачно говорит Джастин. – Ей бы пора привыкнуть, что тебя может и не быть дома.

– Ну, скоро ей придется с этим смириться.

Джастин давит на газ, и машина набирает ход.

– Что она вообще планирует делать, когда мы уедем?

– В смысле «будем жить вместе»?

– Ну, я мыслил масштабами покрупнее.

– То есть?

– Запад.

– Какой еще запад? – я поднимаю брови и набираю в грудь воздуха.

– Калифорния, – поясняет он и слегка тянет меня за ухо. – Западное побережье. Лучшее побережье!

– И как мы собираемся переехать в Калифорнию? Жить там дорого. Мы даже тут квартиру снять не сможем.

Джастин с гордостью указывает себе за спину, на скейтборд.

– Калифорния бы отлично помогла моей карьере.

– А что, если нам что-то помешает?

– Что, например? – уточняет он и приглушает звук отчаянно вибрирующей стереосистемы. – Твой отец, что ли?

– Ты хочешь пожениться? Не сейчас, вообще. Завести детей? – спрашиваю я.

– Малыш, я не знаю. Я пытаюсь для начала хотя бы со старшей школой справиться. – Он осторожно обгоняет медлительный грузовик. – Когда-нибудь, конечно, хочу. Но не в ближайшее время.

– Если я окажусь беременна, что ты сделаешь?

Джастин ничего не отвечает, но его руки крепче сжимают руль. Я знаю, что он меня слушает, поэтому продолжаю.

– Ты захочешь, чтобы мы воспитали ребенка сами? Или отдали на усыновление? Или ты захочешь, чтобы я сделала аборт?

– Господи, Элизабет, да что сегодня с тобой такое? Откуда все эти вопросы? – Его обычно приятное лицо искажается некрасивой гримасой, будто кто-то подложил ему под нос тухлятину. – Ты просишь тебя подвезти, а потом начинаешь засыпать меня гипотетическими предположениями?

Я смотрю только на свои руки, на туго переплетенные, сцепленные пальцы. В такой же тугой узел сейчас завязан мой желудок.

– Элизабет, – обращается ко мне Джастин и резко останавливает машину на парковке у моего дома. – Посмотри на меня.

Ну, во всяком случае, на Джастина мне смотреть гораздо приятнее, чем на свою улицу. Хорошо, что сейчас уже ночь. Мой убогий дом в темноте выглядит чуть менее отвратительно – можно разглядеть только очертания переполненных мусорных баков и заброшенных ржавых машин, которые годятся лишь на металлолом.

Джастин берет меня за подбородок, и его голос смягчается.

– Малыш, давай посмотрим на вещи реально. Ты живешь с приемной мамой в крошечной квартирке вместе с тремя, а иногда и четырьмя другими людьми одновременно. У тебя даже собственной спальни нет. Я живу в каком-то импровизированном студенческом братстве среди людей, которые выращивают травку. Просто представь себе это. Мы, с рыдающим младенцем, спим на веранде под грохочущую музыку этих идиотов.

Он морщится. Мои глаза жгут слезы – Джастин прав.

– Разве ты не хочешь чего-то большего? – продолжает он, экспрессивно взмахнув рукой. – У нас за душой нет ни гроша. Я работаю на свалке металлолома, ты не работаешь вообще, потому что Диана держит тебя за няньку.

– Но я начала…

Джастин качает головой, обрывая меня.

– Это не важно, – говорит он и нежно вытирает слезы с моих щек. – Я очень хочу выбраться из этой дыры. Побывать где-то еще, жить рядом с пляжем, там, где хорошая погода. Начать жить по-настоящему. Добиться чего-то – ну, знаешь, кроме очередного шрама от ненормального мужика моей матери. – Джастин осторожно убирает прядку волос, прилипшую к мокрой от слез щеке, и целует меня в лоб. – Твои волосы выглядят просто чудесно. Тебе очень идет.

– Спасибо, – бормочу я. Затем расстегиваю ремень безопасности и выбираюсь из машины под пристальным и очень печальным взглядом Джастина.

– Элизабет! – окликает он меня, когда я уже почти добираюсь до двери. Я останавливаюсь не сразу, постепенно замедляю шаг. У меня нет желания поворачиваться, нет желания слышать то, что он собирается сказать.

Потому что глубоко внутри я уже и так это знаю.

Наконец, я заставляю себя обернуться. В глазах Джастина стоят слезы, и я вижу в них отражение боли и какой-то глубокой внутренней пустоты.

Я знаю это, потому что чувствую то же самое.

– Единственное, что я знаю – это то, что я люблю тебя. Никогда в этом не сомневайся, ясно? Но все это заставило меня задуматься о том, насколько у нас вообще все серьезно. Я не хочу тебя ни в чем сдерживать. Равно как и наоборот. Скейтбординг – это для меня все, ты же знаешь. Я хочу, чтобы моей жизни никогда не коснулись пустота и бессмысленность.

Мне слишком плохо, я даже не могу говорить, поэтому только киваю.

– Элизабет, я считаю, мы должны сделать паузу в отношениях. Позволить себе побыть просто подростками.

Я просто молча разворачиваюсь, чувствуя, что весь мой мир только что рухнул, и бегу к лестнице, ни разу не оглянувшись назад.

Глава 18

Шарлотта

Вечер оставил после себя усталость и острое чувство вины. Боюсь, что я отреагировала слишком остро. Я ведь совсем не собиралась ни кричать на Элли, ни пугать ее.

С другой стороны, чувствую я раскаяние или нет – дело десятое. Я не терплю воровства, и неважно, хорошие ли были у нее намерения или нет. И мне необходимо иметь возможность доверять человеку. Элли, конечно, вряд ли поймет, почему для меня некоторые вещи гораздо важнее, чем для большинства других людей.

Когда я возвращаюсь домой, то сразу поднимаюсь в кабинет, не задержавшись даже для того, чтобы выпить чаю с лавандой и ромашкой, который я всегда завариваю перед сном. Я переодеваюсь из платья в пижамные штаны и одалживаю у Ноя футболку, прежде чем сесть за стол и заняться работой. Мне нужно поставить оценки, но я никак не могу сосредоточиться. Мысли постоянно уплывают, и мне приходится по нескольку раз перечитывать один и тот же абзац. Слова как будто расплываются у меня перед глазами.

Шкатулка Пандоры. Мне не следует ее открывать.

Но чему еще может доверять женщина, если не своему чутью? Я заношу руки над клавиатурой и медлю несколько секунд, но все же решаюсь. Пальцы колет, словно от слабых разрядов тока. Застыв в напряженной, неестественной позе, я наконец вбиваю его пароль.

Ной, конечно, и понятия не имеет, что у меня есть его пароль. Он бы пришел в бешенство, если бы узнал, и это окончательно разрушило бы любое доверие между нами.

Но я должна знать. Чутье говорит мне, что я права.

Я заслуживаю того, чтобы знать.

Мы ведь скоро можем стать родителями, да? Я вцепляюсь в эту мысль, как в оправдание. Я просто хочу понимать, есть ли мне о чем беспокоиться.

Я захожу в его почту. Со времени моей последней проверки в его почте накопилось порядка полусотни новых сообщений – все заголовки выделены жирным шрифтом, значит, Ной их еще не открывал. Большинство просто спам, но когда я пролистываю страничку вниз, то мой взгляд натыкается на имя. Я вижу его сразу – как если бы оно было написано огромными красными буквами.

Это письмо от нее.

Экран расплывается бессмысленной кучей слов. Я зажмуриваюсь – чтобы собраться с силами и пережить нахлынувшую боль, а также чтобы даже краем глаза не увидеть, что она успела понаписать. Я тру затылок. Голова, кажется, сейчас расколется от боли. Когда же до Лорен наконец-то дойдет?

Я в ярости вдавливаю кнопку «Удалить» и скидываю письмо в мусорную корзину, где ему и место, а потом очищаю ее, навсегда стирая все следы существования этого проклятого сообщения. Как жаль, что я не могу сделать то же самое с Лорен. Просто навсегда удалить и из наших мыслей, и из нашей жизни.

Почему она не может принять, что мы счастливы вместе?

Ее сообщения всегда одни и те же, беспорядочные и спутанные. Мысли она выражает с трудом, и даже слова пишет с ошибками, но идея читается четко. Лорен хочет Ноя, и она отказывается принимать в качестве ответа слово «нет».

Я беспомощно встаю из-за стола и хватаю с широкого подоконника подушку. Пол словно качается у меня под ногами.

Мои ногти глубоко уходят в шелковую ткань. Хотелось бы мне так же разорвать эту незримую нить, навсегда связавшую вместе меня, Лорен и Ноя.

Я прижимаю подушку к лицу и испускаю дикий, яростный крик, затем бросаю ее на кровать. Сжав кулаки, я изо всех сил колочу по подушке, без перерыва наношу один удар за другим.

Под конец немного успокаиваюсь. Чувствую себя опустошенной, как выжатый лимон. Понимаю, что вся эта ложь, вся эта несусветная чушь, которой меня пичкают все, кому не лень, полностью истощила мои силы.

Совсем не так я представляла себе свою жизнь. Одна мысль о том, что мне приходится проверять почту Ноя, уже выводит меня из себя.

Я размышляю, что мне стоит ответить – и стоит ли делать это в принципе. Не хочу, чтобы Ной знал о том, что я видела ее письма.

Может, мне стоит пригрозить ей запретительным ордером?

В какой-то момент я говорю сама себе, что она не заслуживает того, чтобы столько о ней думать. Призываю себя отвлечься от этих мыслей, прекратить их развивать. Объясняю себе, что так всем будет только лучше.

Пытаясь переключиться, я беру в руки телефон, но тут же возвращаю его на место. Элли сказала, что ее мобильный сломался, так что звонить ей не имеет смысла. Да и сейчас поздняя ночь, и где бы она ни была, будить я ее не хочу.

Глава 19

Элли

Мы живем на четвертом этаже. Я начинаю выдыхаться уже на втором лестничном пролете, а, вваливаясь в квартиру, вообще с трудом перевожу дыхание.

Диана лежит в отключке на диване, завернувшись в покрывало. Храпит она при этом, как лошадь, да еще и в соседней комнате шумит забытый телевизор. Я переворачиваю все вверх дном, пытаясь отыскать пульт, и в конце концов обнаруживаю его в пустой пачке из-под чипсов.

В голову лезут тоскливые мысли. Интересно, каково это – когда у тебя есть мама, которой можно пожаловаться? Рассказать о своей жизни?

Хотя бы приемная.

Свою родную мать я почти не помню. Последний раз я видела ее в семь лет – так что, выходит, без нее живу уже дольше, чем жила с ней. Да и, честно говоря, последние мои воспоминания о ней не из счастливых.

Я решаю проверить, как там мальчишки. К счастью, все в порядке – оба мирно спят в кроватях, так что я выключаю ночник, примостившийся на истрепанном жизнью комоде, и собираюсь выйти из комнаты. И тут же наступаю на игрушечный монстр-трак. Вспомнив все известные мне ругательства, я, хромая, все-таки покидаю комнату и закрываю за собой дверь, сжимая в руках проклятую машинку. И хотя мне до смерти хочется швырнуть ее в окно, я сдерживаюсь и аккуратно кладу ее на кухонную стойку.

Наконец-то у меня появилась реальная возможность разложить матрас и лечь спать. Так я и делаю – сворачиваюсь клубочком под одеялом и прикрываю опухшие веки. На глаза тут же наворачиваются слезы. Я лежу и беззвучно плачу, пока меня наконец не утягивает в сон.

Просыпаюсь я от болезненного пинка в плечо. И только глубже зарываюсь в одеяло.

– Просыпайся, – хрипло командует Диана. – А ну вставай!

Еще один толчок – в этот раз посильнее. Приоткрываю один глаз и натыкаюсь взглядом на босую ногу Дианы, которая стоит прямо перед моим носом.

Я издаю протестующий стон.

– Во-первых, юная леди, почти полвосьмого утра. Во-вторых, я хочу, чтобы ты вечером сходила обналичить чек.

Больше всего мне хочется зажать уши, чтобы не слышать этого злобного гундежа.

– Почему ты сама не сходишь? – сонно бормочу я.

– У меня на счету овердрафт.

– А занять ты не можешь?

Диана пинает меня пяткой.

– А ты не можешь заткнуться и сделать то, что тебе велено? Да боже ж мой, я тебе крышу над головой дала, а ты ведешь себя как последняя дрянь.

– Хорошо, – вздыхаю я, откатываясь от нее подальше. – Только замолчи уже.

Бывает Диана, которую еще можно переносить, а бывает и ее похмельная версия. Сейчас я попала на краткий промежуток времени под названием «сразу после запоя, но до того, как она успела снова принять». Иначе говоря: когда она наиболее раздражительная и злобная.

– А что случилось с твоими волосами? – присвистывает Диана. – Твой дружок-идиот обкорнал тебя посреди ночи, чтобы вы могли играть близняшек?

– Нет, по-моему, это кто-то из мальчишек. Сказали, что ты следующая на очереди.

Я все жду, что мне вот-вот прилетит затрещина, но мне сейчас на все настолько плевать, что я даже не открываю глаза.

– Вставай уже, черт бы тебя побрал, – снова возмущается Диана и, шатаясь, отходит. – Или я тебе такой фингал поставлю, что ты из дома выйти не посмеешь.

– Рискни, – мрачно говорю я, протирая заспанные глаза. Ее угрозы меня давно не пугают. Прежде всего, она мелкая и тщедушная. Да и пьет она, по-моему, потому, что не в состоянии дать кому бы то ни было отпор.

Я сажусь, показав спине Дианы язык. Мой взгляд следует за тараканом, медленно ползущим через кухню.

Мерзость какая. Нужно купить средство от насекомых и попробовать как-то от них избавиться. В таком клоповнике, как наш дом, надеяться на помощь домовладельца бессмысленно.

Я закрываюсь в ванной, чтобы по-быстрому принять душ. Волосы стараюсь не трогать – не хочу разрушить вчерашнюю прическу. Когда же я возвращаюсь на кухню, Диана уже сидит за хлипким кухонным столом. Он же письменный стол, он же кладовая, он же склад вещей – места у нас в квартире не так уж и много. В руках у нее бутылка пива, рядом – стопка текилы, а изо рта свисает извечная сигарета.

– Да у тебя тут завтрак чемпионов, – замечаю я, зашнуровывая кеды. – Ты не хочешь сначала поесть?

– А что, ты принесла домой продуктов? – вызывающе спрашивает Диана.

– Мне казалось, ты здесь взрослая.

– Тебе уже семнадцать. Самое время найти работу, – бросает Диана и стряхивает пепел на конверт, который я сначала приняла за обычную газету. – Эта твоя собачья хрень была неплохим началом, но на постоянное занятие вряд ли годится.

– Вот блин, – бормочу я. Это конверт, проштампованный исправительным учреждением, и я ясно вижу на нем свое имя. Я выдергиваю конверт из-под руки Дианы и заменяю его грязной чашкой, стоявшей в раковине. Диана продолжает истошно нудеть, как заведенная.

– Тебе скоро стукнет восемнадцать. Если не найдешь работу и не начнешь платить за съем – вылетишь отсюда как миленькая. Мне за тебя денег никто давать уже не будет.

– А как же мальчишки?

– А что с ними?

– За ними же нужно следить.

– Не дождешься. Они прекрасно справятся и сами. Ты прекрасно знаешь, что я ради вас надрываюсь на работе, а государство мне за детей даже почти и не платит, – она откидывается на спинку хлипкого металлического стула и с силой бьет кулаком по столешнице. Пепел на сигарете осыпается. – Быть приемным родителем – неблагодарное дело.

– Конечно, мисс Ханниган, – говорю я, явно намекая на сумасшедшую, вечно пьяную воспитательницу приюта из мюзикла «Энни». Диана бросает на меня угрожающий взгляд. – А что? Вы с ней просто одно лицо.

И прежде, чем она успеет чем-нибудь в меня швырнуть – обычно выбор падает на что-нибудь дешевое, но легко бьющееся, я хватаю рюкзак и смываюсь. Письмо я пихаю в рюкзак, так его и не открыв. Сейчас у меня просто духу на это не хватит – плохих новостей за последнее время и так было предостаточно. Еще одной порции мне просто не выдержать.

У меня получается успеть на автобус, идущий до школы. Остальные пассажиры выглядят не менее потрепанными жизнью, чем я. Кто-то сидит в наушниках, пытаясь отрешиться от городского шума, кто-то уставился в телефон, кто-то читает. Остальные достают друг друга.

Уставившись в заляпанное автобусное окно, я думаю об отце – точнее, о его вспыльчивом характере. В голове всплывает картинка, мое первое воспоминание о силе его гнева.

Конечно, меня и до этого могли отшлепать, но в тот раз… Тогда я впервые поняла, что такое насилие.

Мне шесть, мы едва сводим концы с концами. Родители снимают маленький домик в северной части города. Я сплю на зеленой раскладушке, стоящей в маленькой кухне, совмещенной с гостиной, которая разделяет две крохотных спаленки. Катрина – это моя мама – еще не подсела на тяжелые наркотики, но частенько курит травку и не слишком-то стремится работать. Отец весь день работает на стройке, но долгими ночами он любит приложиться к бутылке. Тогда-то его внутренние демоны и выходят на свободу.

Каждую ночь мусорное ведро под завязку заполняется пустыми бутылками. Каждое утро отец уезжает на работу еще до рассвета, чтобы вернуться домой с наступлением темноты. Его уже арестовывали за вождение в нетрезвом виде – в его крови было в два раза больше промилле, чем допустимо по закону. Права у него отобрали, но на работу он все же ездит.

Они часто ссорились, но хуже всего приходилось в тех случаях, когда отец был пьян, а мать – под кайфом. Именно такая ситуация и сложилась той самой ночью.

Картина до сих пор столь явно стоит перед моими глазами, словно это произошло вчера, нет, словно я прямо сейчас вижу ее из автобусного окна.

Ссора начинается за ужином. Я сижу между ними, словно крохотный посредник. Мой отец вне себя, потому что мать слишком неосмотрительно тратит семейный бюджет.

– Катрина, у нас нет денег на это дерьмо, – возмущается он, а его взгляд прикован к мешочку, набитому травкой. – Хватит уже.

– У нас были бы деньги, – запальчиво возражает она, – если бы тебя не поймали за вождением в нетрезвом виде.

– Ты снова начинаешь?

– Это просто какой-то идиотизм, – продолжет она и вдруг нехорошо ухмыляется. – А что, если тебя поймают за вождением без прав? Ну? Что тогда? Мы вообще будем в полной заднице.

– Посмотрите, какая умная. И все равно тратит мои деньги на наркоту.

– Это не твои деньги.

– Ладно, хорошо. Наши деньги.

– Надо было выходить за Билли Торпа. Жила бы себе припеваючи…

– Ну опять. Билли то, Билли это. Иди и найди своего ненормального Билли, раз он тебе так нравится.

– Я просто говорю, что…

– Я прекрасно знаю, что ты там говоришь, – прерывает ее отец, и его взгляд становится жестоким. – Ты хочешь трахнуть Билли Торпа.

– Прекрати! – возмущается мама. На ее лице написано отвращение. Она указывает на меня пальцем. – Здесь же наша дочь!

Отец переводит на меня мутный взгляд.

– Ты знаешь, что такое «трахаться», Элизабет?

Я нервно катаю консервированные горошины по тарелке. Вся дрожа, я качаю головой, до смерти боясь ответить на этот вопрос неправильно. Все, что я знаю, – это плохое слово.

– Видишь, все в порядке, – делает вывод отец и пожимает плечами. Затем он просит маму передать тарелку с ветчиной, и голос у него безмятежный. Я с облегчением вздыхаю. Кажется, пронесло. Некоторое время мы все сидим в молчании.

А потом я задаю своей матери вопрос – без какой-либо задней мысли.

– Мам? Это то, чем вы занимаетесь, когда тот парень приходит к нам домой и вы потом издаете странные звуки?

И я проглатываю свой давно уже остывший горошек. Мама стремительно бледнеет, а отец приоткрывает рот – я вижу блеск его серебристых коронок.

– Что? – Стул протестующе скрипит, когда отец резко разворачивается. – О чем ты, Птенчик? Что за мужчина…

Мама быстро его перебивает.

– Да не слушай ты ее, – говорит она, откидывая волосы за плечи. – Она просто слишком много смотрит этот чертов телевизор.

Но ее с головой выдает застывший в глазах ужас.

– Что за мужчина? – снова спрашивает отец. Я жму плечами.

– Просто какой-то милый мужчина. Мамочка вместе с ним стонет, – подтверждаю я. И добавляю убийственное: – А если я сижу тихо, то он дает мне конфетку.

Никогда я больше не видела, чтобы отец так стремительно впадал в ярость – даже когда он бил меня ремнем. Я отодвигаю стул как раз вовремя – в следующую секунду отец обрушивает на стол удар, отправляя его в полет через всю кухоньку. Мама оказывается прижатой к стене.

– Катрина, о чем, мать твою, она говорит?

– Я не знаю, – лепечет мама и пытается освободиться, отодвинуть стол в сторону, но отец крепко его держит.

– Ты еще и занималась этим при моей дочери?!

Мама смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами и молчит. Отец надвигается на нее, одним плавным движением выдергивает из-под нее стул – и мать просто сползает по стене на цветастый линолеум. Он так крепко сжимает спинку стула, что я боюсь, что дерево вот-вот разлетится в щепки.

– Я спрашиваю еще раз, Катрина, – практически кричит отец, а его громадная ладонь крепко хватает мамин подбородок, заставляя ее поднять голову. – Кого ты приводишь в мой дом?

– Никого, – шепчет мама. Она плачет, и в ее голубых глазах плещется ужас.

Я тоже напугана. Никогда в жизни я еще не была так напугана… Напугана настолько, что по моей ноге начинает течь теплая струя мочи.

– Папа! – кричу я. – Не трогай мамочку!

Воздух становится словно каким-то густым. Я все повторяю и повторяю:

– Пожалуйста! Папочка, пожалуйста…

Он даже не поворачивается в мою сторону – его взгляд словно намертво прикован к лицу моей матери.

– Все хорошо, Птенчик. Ты не сделала ничего плохого.

– Но мамочка…

– Мамочка вела себя очень плохо. А если мамочка ведет себя плохо, ее нужно наказать, – объясняет он и снова сильно сжимает ее подбородок. – Так ведь, Катрина?

– Нет… ты с ума сошел! Перестань! – визжит мама.

– Кто этот мужчина, Катрина?

– Пожалуйста. Пожалуйста, не надо, – повторяет она, а по ее лицу текут слезы. – Хотя бы не у нее на глазах. Пожалуйста.

Большим пальцем отец вытирает с ее щек мокрые дорожки.

– Кто он?

Мама только мотает головой, снова и снова, ее взгляд беспорядочно скачет по комнате в поисках спасения. Спасения, которого не наступит. Вдруг ее глаза останавливаются на телефоне, и она легонько кивает – давай, позвони кому-нибудь, позови на помощь.

– Даже не думай двинуться, Птенчик, – говорит отец через плечо. А в следующий момент он с силой отвешивает маме пощечину. – Я задал тебе вопрос, Кэт.

Повисает мучительно долгая пауза. Мне кажется, что проходит вечность, хотя на самом деле, наверное, не больше пары секунд. Они просто смотрят друг на друга. Отец не ослабляет хватки – наоборот, он начинает наматывать ее длинные светлые волосы на свой кулак. И когда он с силой дергает их, мама сдается.

– Роберт.

– Роберт? Робби, наш домовладелец?

Его напряженная челюсть обмякает, а руки медленно опускаются.

– Вот, значит, почему тебе хватало и на арендную плату, и на травку…

Мама молчит. А он сжимает руку в кулак и бьет ее. Снова и снова. Все, что я вижу, – это лишь красные капли брызжущей крови.

Рыдая в полный голос, я вскакиваю, опрокинув стул, ловлю рукав его фланелевой рубашки своими маленькими ладошками – и он отбрасывает меня назад взмахом руки. Там, скорчившись под столом, я всхлипываю, закрывая руками глаза. А потом начинаю кричать. Вернее даже орать, как резаная, во всю силу своих легких.

Отцу все равно. Он подается вперед, сжимает руками мамину шею и стискивает ее с такой силой, словно хочет убить. Думаю, ей тоже становится это понятно. Ее зрачки расширяются от ужаса, к разбитому лицу приливает кровь. Я смотрю, как отец душит мою мать. Как ее глаза медленно мутнеют, пока я раз за разом колочу его по спине кулачками, но он, словно бешеный бык, раззадоренный красной тряпкой, не останавливается, пока мама наконец не обмякает в его руках.

Глаза закрыты, тело безжизненно лежит на полу. Я думаю, что она мертва, хотя позже выяснится, что она просто была без сознания. Все это моя вина.

Костлявый локоть, упершийся мне в бок, вырывает меня из мыслей. Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с доброжелательно улыбающейся старушкой.

– Дорогая, я часто вижу тебя в этом автобусе, и ты всегда выходишь на этой остановке.

– Спасибо, – шепчу я в ответ и подхватываю рюкзак. – Вы совершенно правы.

Что мне стало совершенно ясно после разговора с Дианой – это то, что мне надо как-то вымолить прощение у Шарлотты, даже если придется кланяться ей в ноги.

Но не будет же все настолько плохо, верно?

Будет, мысленно отвечаю я себе.

В конце концов, ведь это из-за нее я застряла здесь, с Дианой.

Глава 20

Шарлотта

Сейчас только середина дня, и впереди меня ждет проверка работ остальных моих классов, но глаза у меня уже устали. Их словно огнем жжет.

Может, это один из признаков беременности, думаю я, растирая горящие веки. Удержать глаза открытыми становится все сложнее и сложнее.

Может, мне подремать часок? Да. И сделать тест на беременность. Пора уже, Чарли, перестань откладывать.

Я спускаюсь в гараж и взглядом нахожу коробку наших с Ноем фотографий. Говорю себе, что хватит наказывать его за Лорен. И вроде даже действительно убеждаю себя в этом. Поэтому собираюсь вернуть фотографии в дом, и еще достаю из шкатулки с драгоценностями обручальное кольцо, чтобы надеть его на безымянный палец.

Дома вешаю на стену фотографию в рамке – ту, свадебную, на которой Ной одет в смокинг, и отступаю на шаг назад, чтобы полюбоваться. Да, Ной выглядит просто роскошно. И сколько ей, восемь лет? Просто невероятно.

Я улыбаюсь, разглядывая сфотографированного Ноя, и машинально кручу на пальце обручальное кольцо. Вот он, широко улыбается, в своем этом кривоватом галстуке-бабочке. Смотрит хитро, как человек, хранящий большой и очень важный секрет, который принадлежит только ему одному.

Я напоминаю себе, что скоро он будет дома и мне станет гораздо лучше, все образуется.

Я оглядываюсь на пакеты с продуктами, которые так и не разобрала с прошлого вечера. Понимаю, что время давно пришло. Распаковываю цветастую коробочку и вижу тест на беременность. Сразу отправляюсь в ванную комнату, но как только захожу туда, раздается пронзительная трель дверного звонка. Вздыхая, кладу так и не использованный тест на раковину.

На прошлой неделе я заказала кое-что в магазине – должно быть, это доставка. Удивительно быстро, надо сказать. На сайте ведь значилось, что товар еще не успел прибыть на склад. Может, это знак, что я и правда беременна?

Я нервно заламываю руки, не зная, как поступить – открыть дверь или сначала все-таки сделать тест на беременность? Если я никак не подам виду, что я дома, курьер просто оставит посылку у порога. Но вместо этого я иду к двери.

– Кто там? – почему-то шепчу я, да еще и так тихо, что и сама себя не слышу, не то что таинственный посетитель. К тому же, в гостиной работает телевизор, заглушая все звуки.

– Это я, Элли, – раздается из-за двери, и стук в дверь становится громче. – Шарлотта, вы дома?

Я медленно приоткрываю тяжелую штору и выглядываю из-за нее.

Мне нравится наблюдать за людьми – особенно, когда они об этом не подозревают. Я тщательно ее рассматриваю: волосы все еще кажутся уложенными после вчерашнего визита в парикмахерскую, на ней свитер не по размеру, леггинсы и грязные кеды. Решительный взгляд, прямая спина – разительный контраст с ее обычным сгорбленным видом.

Я тяну за задвижку и открываю дверь. Мы смотрим друг на друга через дверную сетку от насекомых.

– Мы можем поговорить?

– Слушай, я знаю, что вчера слишком сильно отреагировала…

– Нет. Я это заслужила. Вы меня совсем не знаете.

– Ты права. Совсем не знаю, – соглашаюсь я и задумчиво тру подбородок. – Ладно, можешь войти. Но я считаю, нам следует держать дружескую дистанцию.

Глаза Элли округляются.

– В каком это смысле?

Я молча смотрю на Элли сквозь сетку. Мне хочется держаться от нее подальше – пусть она пугает меня уже далеко не так, как тогда, в день нашей первой встречи, но мне все еще нужно личное пространство.

Я открываю сетку и киваю в сторону гостиной.

– Проходи, садись.

– В этот раз я точно сниму обувь, – пытается шутить Элли. Пока она развязывает шнурки, я усаживаюсь на свое любимое место посередине дивана, между подушками. Элли садится на стул. Времени на обмен любезностями она не тратит.

– Что вы имели в виду под «дистанцией», Шарлотта?

– Элли… – начинаю я. – Во-первых, это все просто нелепо. – Я выдергиваю нитку из диванной подушки во внезапном приступе нервозности. – Ты мне нравишься. Я думаю, ты хороший человек…

– Но вы думаете, что я не из вашего круга? Вроде как отброс общества?

– Что? – удивляюсь я, качаю головой и отбрасываю в сторону подушку. – Я не это собиралась сказать.

Элли внимательно на меня смотрит. Ее нижняя губа начинает дрожать, а я продолжаю:

– Мне хотелось сказать, что я довольно закрытый человек. Мне сложно доверять людям. Хорошо это или плохо – не важно, но я мало кого допускаю в свою жизнь и четко устанавливаю границы.

– И нам нужно установить границы?

– Мой психотерапевт считает, что границы… полезная штука, – продолжаю я и легонько хлопаю себя по лбу. – И это как раз то, о чем мне не стоило тебе говорить, потому что я ничего о тебе не знаю. Ты просто появилась на пороге моего дома в разгар шторма и рассказала выдуманную историю своей жизни. И пока все, что ты мне рассказывала, звучит как литературный роман.

– Да, я солгала, – неожиданно звучно говорит Элли, – о некоторых аспектах моей жизни. Но не о всех. Думаю, вы помните, что Кортни сказала, что я приемная – это правда. Я живу с женщиной по имени Диана и еще двумя детьми, над которыми она взяла опеку.

– Твои родители правда погибли?

– Да.

– Твоя приемная мама правда медсестра?

– Нет, скорее совсем наоборот, – говорит Элли. – Можно сказать, она бы отлично вписалась в больницу, но только в качестве пациентки.

– То есть?

– Она абсолютно безалаберная.

Я все еще ничего не понимаю, так что Элли продолжает объяснять.

– Диана не плохой человек. Она просто не знает, что делать с жизнью, и пытается справиться согласно собственному разумению. Безрассудно тратит деньги и живет только сегодняшним днем. Я ее не виню. В основном мне ее просто жалко. Я знаю, что она не специально игнорирует наши самые базовые потребности. Просто Диана неспособна заботиться даже о самой себе, не то что о детях.

– Тогда у нее и не должно быть детей, – зло говорю я. Элли не спорит. Я вижу, что она расстроена.

Ничего не знаю о службе опеки, но я уверена, что Элли пыталась сделать все, что ее в силах, но никто ей не помог исправить эту ситуацию.

– Чем она зарабатывает на жизнь? – спрашиваю я.

– Работает в продажах.

– Она замужем? Или, может, у нее есть кто-то, кто может помочь? В смысле, какие-то отношения?

– Когда как. Но сейчас – нет.

– С кем ты жила, когда умерли твои мама с папой? – выдаю я и снова берусь за подушку. – Это, конечно, не мое дело, просто мне интересно, сразу ли ты попала под опеку.

– Я жила с бабушкой, пока она не умерла, – отвечает Элли, потом мы обе какое-то время молчим, погруженные в свои мысли. Затем Элли вновь подает голос, – Она скончалась вскоре после смерти отца. Для нее все это было слишком тяжело – у нее и так были проблемы со здоровьем, а когда моих родителей не стало, она просто не выдержала. Мне повезло, что она вообще взяла меня к себе и заботилась, сколько смогла.

– Спасибо, что рассказала, – говорю я и искренне ей улыбаюсь. – Правда. Я знаю, что тяжело говорить на такие сложные темы.

– Почему вы ходите на психотерапию?

Не могу понять, сочувствует ли она мне и пытается узнать получше, или просто спрашивает, что в голову взбредет? Я решаю подумать об этом позже.

– Когда появляется возможность обсудить то, что тебя мучает, становится легче. Мой психотерапевт любит термин «багаж прошлого» – так вот, чтобы от него избавиться, надо уметь уживаться со своими собственными демонами, – рассказываю я и замечаю, что Элли явно не нравится этот разговор. Пожалуй, нам следует отвлечься от всех этих серьезных тем. – Прости, я сегодня не очень радушная хозяйка. Хочешь чего-нибудь попить?

– Э-э… Да, если можно.

– Чай, газировка, вода?

– Воду, пожалуйста.

– Бутилированную будешь?

– Давайте лучше я сама принесу, Шарлотта, – предлагает она и встает, не дожидаясь ответа. – Вам что-нибудь нужно?

– Мне тоже воду. В холодильнике есть холодная.

И я откидываюсь на диван, умиротворенно сложив руки на животе.

Глава 21

Элли

Я иду на кухню. По сравнению с прошлым разом выглядит она совсем по-другому – тепло и уютно, как-то по-домашнему, несмотря на огромные размеры. В солнечном свете вещи вообще видятся не так, как посреди бури, когда ты чувствуешь себя так, словно находишься в сцене из фильме ужасов. Подвал и невменяемая хозяйка дома прилагаются.

Лучи солнца проникают сквозь полуоткрытые жалюзи и ложатся на пол ровными сияющими полосами. Маленькое окошко над кухонной раковиной выходит на поросший травой задний двор.

Я даже засмотрелась на этот вид – трава, деревья, выкрашенный в кремовый цвет забор. Знаете, такой, как из детских мечт. Счастливый брак. Двое детей. Собака. Дом. И белый штакетный забор для полноты картины.

Мой взгляд привлекает розово-голубая коробочка, лежащая на кухонном столе. Я вытаскиваю из холодильника пару бутылок воды – надо заметить, что холодильник у Шарлотты полупустой, – и ставлю их на стол. Одну из них я открываю и делаю большой глоток, рассматривая ту самую коробочку.

Тест на беременность.

Она что, знает?

Я со стыдом перевожу взгляд вниз, на свой живот, который я все это время пытаюсь скрыть свитерами на размер больше и мешковатыми джинсами.

Видимо, не очень успешно. Если уж Шарлотта заметила, то все остальные давно уже все поняли.

Я трясу головой. Это неважно. Важно то, что если она решила купить для меня эти тесты, то по одной конкретной причине.

Но когда я получше присматриваюсь к содержимому коробочки, то понимаю, что один из тестов отсутствует.

– Нашла воду? – кричит Шарлотта из гостиной, пока я пялюсь на тесты. От неожиданности я даже подпрыгиваю на месте.

– Да, – выдавливаю я.

Так это Шарлотта, возможно, беременна? Ну ничего себе. Прямо в голове не укладывается. Впрочем, мне и не до этого.

Нужно взять тест на беременность, приказываю я сама себе. Тебе необходимо точно узнать, что происходит. Нельзя больше это игнорировать.

Шарлотта вообще заметит, что один из тестов пропал? У нее их целая куча. Вот рядом лежит еще одна не открытая коробочка.

Я не даю себе времени передумать – просто хватаю тест, засовываю его за пояс леггинсов и прикрываю свитером, а потом возвращаюсь в гостиную. Протягиваю Шарлотте бутылку воды и широко улыбаюсь, надеясь, что она ничего не заподозрила.

– Можно мне воспользоваться туалетом?

И я направляюсь в знакомую мне ванную комнату первого этажа, но меня останавливает Шарлотта.

– Подожди! Он, э-э, сломался, – смущенно говорит она. Ее щеки краснеют. – Там смыв, он, в общем, плохо работает.

– А…

– Просто поднимись на второй этаж, там тоже есть ванная комната.

– Хорошо, спасибо.

Неспешно поднимаясь по лестнице, я придерживаюсь за перила – в последнее время я стала легко выдыхаться. Второй этаж в доме Шарлотты открытый – она может поднять голову и в любой момент увидеть, как я иду по коридору. Словно под микроскопом.

Первая дверь широко открыта. Кажется, это гостевая спальня – в ней идеально чисто, но очень пусто. Стоит только двуспальная кровать, а также шкаф и тумбочка.

Телевизор внизу начинает шуметь громче, чем раньше, и я вздрагиваю.

Следующая дверь прикрыта, но сквозь щель я вижу, что это кабинет. Окно в этой комнате большое, на низком широком подоконнике лежат подушки. У одной из стен стоит стол. На нем две маленьких таблички – та, что слева, с надписью «Беспорядок для женщины», на правой надпись «Мужская рабочая обстановка». Выглядит кабинет и впрямь как-то очень по-мужски, что ли. Красное дерево – или это дуб? На стенах фотографии каких-то спортсменов и красивых старинных автомобилей. Через всю соседнюю стену тянется книжная полка, заставленная увесистыми книжными томами. Хемингуэй чередуется с Сильвией Плат. Но мой взгляд цепляет совсем не это, а фотография посередине – и на ней модно разодетые Ной и Шарлотта.

Боясь, что она решит, что я тут шпионю (что, по сути, именно так и есть), крадусь обратно в коридор. К счастью, Шарлотты на втором этаже пока нигде не видно. Пробую третью дверную ручку. Заперто. Хм-м. Я трясу ручку, но ничего не происходит.

С этажа ниже доносится шум текущей воды.

Я отправляюсь назад и наконец нахожу ванную комнату. Я о таких только читала в журналах – в ней две двери, через одну можно войти в ванную комнату из коридора, а другая ведет в гостевую спальню.

Убедившись, что обе двери прочно закрыты, я делаю еще один глоток из бутылки с водой и медленно обхожу помещение. Потом останавливаюсь у зеркала и пытаюсь как-то приободриться. Говорю себе, что это просто тест и завалить его никак нельзя.

Да, но он может быть положительным. Может оказаться, что я беременна, мрачно напоминаю я себе.

Я стараюсь не думать о том, что будет, если тест окажется положительным… Особенно учитывая то, что мой парень только что бросил меня, а еще я вот-вот выйду из программы опеки.

Ты и так уже все знаешь, верно?

Да. Просто я сейчас в стадии отрицания.

Руки у меня трясутся, пока я неуклюже пытаюсь удержать тест над унитазом. Ничего не выходит, и в конце концов мне приходится начать тихонечко напевать, чтобы заставить себя пописать. В процессе я чуть не роняю тест в воду.

У этого теста электронный экранчик, и утверждается, что точность у него такая же высокая, как если сделать тест у гинеколога.

Черт. И что теперь? Сейчас нужно просто успокоиться и подождать. Я смотрю на свое отражение в зеркале, и в конце концов просто закатываю глаза. Сжимаю зубы, не в силах переносить это нервозное чувство ожидания, и кладу пропитанный мочой тест на край раковины.

Работал бы у меня телефон, я могла бы поиграть во что-нибудь или поискать работу собачьей сиделкой.

Или поискать информацию об агентствах по усыновлению.

Меня снова накрывает осознанием, что Джастин меня бросил. Что теперь я беременна – и совершенно одна. Я начинаю психовать все больше и больше. Сцепляю руки, не зная, куда их деть, и в конце концов выхожу из ванной – никакого желания сидеть и ждать у меня нет. По крайней мере, в спальне был балкон, с которого открывается чудесный вид на озеро. Выхожу на него, вдыхая холодный весенний воздух. Солнце приятно греет кожу, как бы говоря, что ничего страшного, скоро лето.

Я судорожно сжимаю витые железные перила и замираю на месте, погруженная в свои невеселые мысли. И даже не слышу шагов Шарлотты – вообще не замечаю ее до тех пор, пока она не начинает стучать в балконную дверь. Ну елки-палки!

– Все хорошо? – спрашивает Шарлотта. Она стоит, положив руку на дверной косяк – к счастью, не подходит ближе, давая мне немного пространства.

– Да, простите, – как можно спокойнее отвечаю я, стараясь скрыть свои чувства. – Даже не представляла, что у вас такой шикарный вид на озеро.

– Впечатляюще, да? – произносит Шарлотта. – Люблю смотреть за людьми. Кто-то кормит птиц, кто-то совершает пробежку… И в озеро каждый год запускают рыбу, так что скоро и рыбачить начнут.

Просто нечестно, что Шарлотта может в любое время выйти на берег озера, а мой отец гниет в тюрьме.

– Сверху все совсем по-другому смотрится, – говорю я вместо этого. – В смысле, мне озеро никогда раньше не казалось большим. А отсюда оно выглядит просто огромным.

– Ну что, пойдем вниз? – спрашивает Шарлотта. Мне приходится выйти за ней из комнаты. Попутно я замечаю, что она очень тщательно закрывает за собой двери.

Вот она задергивает тонкие газовые занавески… Я начинаю краснеть. Мне нужно забрать тест на беременность, прежде чем Шарлотта увидит его.

– Подождите, я только схожу высморкаюсь. Я сама потом спущусь вниз.

И я спешно ретируюсь в ванную комнату, где с экранчика теста мне невинно подмигивает плюс. Положительный.

По моему лицу катятся крупные капли пота. Желудок внезапно бунтует, я ощущаю, как к горлу подступает скудный завтрак, и падаю перед унитазом на колени.

Потом встаю, полощу рот, утираю его и допиваю оставшуюся воду. Продолжать таскать с собой уже использованный тест довольно глупо, так что я аккуратно запихиваю его в упаковку и прячу в мусорную корзину – в картонной упаковке из-под зубной пасты, под горой мятых салфеток.

Когда выхожу из ванной, слышу шаги Шарлотты этажом ниже. Но что действительно странно – это то, что до меня доносится звук смыва, а она сама сказала мне, что туалет сломан.

Голова у меня кружится – и от тошноты, и от результатов этого чертового теста. Когда я медленно спускаюсь по лестнице, то встречаюсь взглядом с Шарлоттой, выходящей из туалета. Она утирает рот рукой.

Интересно, у нее тоже токсикоз, как и у меня?

– Все хорошо?

– Да, все в порядке, – слабо улыбается мне Шарлотта.

– Разве вы не сказали, что туалет сломался? – обличительно спрашиваю я. Шарлотта выглядит ошарашенной моим тоном.

– Просто нужно было вернуть на место эту маленькую штучку… Такую пластиковую штуковину в бачке, – объясняет она. На моем лице отражается непонимание, и Шарлотта трясет головой. – Неважно. Я не знаю, как она на самом деле называется. Ной мне по Скайпу показал, что надо сделать.

Теперь я чувствую себя идиоткой. Я хочу спросить, когда Ной снова приедет, но не уверена, стоит ли. После моего опрометчивого вопроса Шарлотту как подменили – плечи сгорбились, губы сжаты в тонкую прямую линию.

– Я собираюсь пойти прилечь. Ты ведь доберешься сама?

– Да, конечно, – отвечаю я, натягивая кеды. – Спасибо, что согласились поговорить со мной.

– Приятно было повидаться, Элли. – Шарлотта улыбается, но ее глаза остаются холодными. – Приятного тебе вечера и удачи.

– Шарлотта… – зову я ее и она оборачивается ко мне. – У нас все в порядке?

– Да.

Она стоит, подбоченившись, и молча смотрит, как я тяну за задвижку и открываю дверь. На прощание я киваю.

В мыслях полная неразбериха, меня одолевает вопрос – что мне делать дальше? Я знаю, что мне нужно поговорить с Джастином, но сама мысль об этом меня ужасает.

Это будет правильно. Он должен знать.

Вопрос только когда. Мне нужно решить, когда сказать Джастину.

Еще не решив точно, чем мне заняться и куда податься, я ловлю первый автобус. Перспектива вернуться к себе домой звучит угнетающе, но ехать на разговор с Джастином и того хуже.

Я напоминаю себе, что он мне нужен. В конце концов, я же не сама собой забеременела. Мы, может, и расстались, но он же был моим парнем весь этот год.

Ага, вот только он хотел прямо противоположного – не таких серьезных отношений.

Да чтоб его… Это и его ответственность тоже.

Всю дорогу я грызу и так уже скверно выглядящие ногти. В конце концов решаю перехватить Джастина до его смены, которая начинается в пять вечера.

К сожалению, это означает, что мне приходится трижды пересаживаться с маршрута на маршрут, чтобы добраться до окраины города, где и находится свалка металлолома. Но даже сейчас я все еще в нескольких километрах от нужного мне места, топчусь на конечной автобусной остановке. Мне остается только надеяться, что кто-нибудь даст мне мобильник, чтобы я могла позвонить.

Иногда другие пассажиры добродушны и готовы помочь. Иногда – готовы убить за косой взгляд. Настроение толпы зависит от многих факторов – принял ты вовремя таблетки или нет, удалось ли пообедать, возвращаешься ли ты домой из поездки – и из какой поездки. В конце концов, какая за окном погода.

Мужчина, которого я прошу одолжить мне телефон, сначала крепко сжимает его в кулаке, готовый дать мне отпор. Очевидно, он решил, что я собираюсь его украсть. Потом, правда, он видит слезы в моих глазах и немного смягчается.

Я скрещиваю на удачу пальцы и под жалостливым взглядом хозяина телефона набираю номер Джастина. Надеюсь, что он не занят сейчас со скейтбордом – иначе велик шанс, что его телефон валяется где-то в сумке и он ни за что его не услышит.

Но нет, Джастин берет трубку почти сразу же, словно ждет звонка. Говорит он низко и очень чувственно.

– Привет, красотка, – соблазнительно шепчет он.

– Привет, я на заправке около свалки металлолома.

– А, Элизабет? Ты откуда звонишь?

Я понимаю, что он это не меня ожидал услышать, и мое сердце болезненно сжимается. Как быстро, оказывается, пропадают чувства.

– Это важно? – с трудом шепчу я. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Элизабет, если это по поводу вчерашнего… – начинает он уже своим обычным, нормальным голосом. – Я сказал то, что сказал. Я люблю тебя, но мы сейчас не можем быть вместе.

Чувство такое, как будто я вату жую. Горло пересохло. Его слова – словно удар под дых, особенно потому, что в моем чреве сейчас растет ребенок.

– Да, я поняла. Но это важно. Пожалуйста.

Он еще возражает. В этот момент у меня только одно желание – отпинать его.

– Пожалуйста, Джастин. Ты не опоздаешь на работу, обещаю.

– Ладно, сейчас подъеду.

Я отдаю телефон обратно своему попутчику, и он кивает, как будто прекрасно все понимает.

Я жду снаружи павильона, пиная камешки. Старую тарахтелку Джастина я слышу даже раньше, чем могу ее увидеть. Джастин паркуется и открывает для меня сломанную дверь. Я проскальзываю внутрь.

– Как делишки, Элизабет? – начинает он. Это его приветствие такое банальное, такое детское, что мне хочется заорать. Я, конечно, удерживаюсь, просто сжимаю руки. Кутикулы у ногтей обкусаны и кровоточат. – Просто скажи, что стряслось. Малыш, уверен, не все так плохо.

– Я сделала тест, потому что…

– По какому предмету? – прерывает меня Джастин, абсолютно равнодушный к тому, что я пытаюсь сказать. Я делаю глубокий вдох.

– У меня не было месячных несколько месяцев, и сегодня я сделала тест…

– И ты мне говоришь только сейчас? – крайне удивляется он, и его глаза в неверии расширяются. – Ты беременна?

– Да, я беременна.

– И ты говоришь мне только сейчас?

– А тебе никогда не было интересно, почему у меня с Рождества месячных нет?

– Да я и внимания не обращал, – признает Джастин и трясет головой. – Быть того не может…

– Еще как может.

– Ты просто пытаешься мной манипулировать.

– Что? – я откидываю голову на спинку сиденья. – Серьезно? Да у меня нет ни одной причины тобой манипулировать.

– Я понимаю, тебе просто нужно, чтобы у тебя кто-то был, – вздыхает Джастин. – Я хотел расстаться… Думал, мы оба хотим расстаться – и ты вдруг выдаешь мне вот это.

– Я пыталась… – с тяжелым вздохом говорю я. – Прошлой ночью я пыталась тебе рассказать.

– Ты знала и ничего мне не сказала?

– Тогда я еще не сделала тест, – объясняю я. – Хотя вообще-то то, что ты не заметил никаких признаков, немного настораживает.

– То есть ты сегодня сходила к врачу, и тебе сказали, что ты стопроцентно беременна?

– Я еще не была у врача. Это был тест на беременность из магазина.

– Так что это не точно? – с облегчением спрашивает Джастин.

– Джастин… – теперь вздыхаю уже я. – Это электронный тест. Они настолько же точные, как и врачебные тесты.

– И сколько ты сделала?

– Один.

– Может, он сломался, – упрямо говорит Джастин.

– В смысле, дефектный? Ну, может… – Я кладу ладонь на его плечо. – Но, честно говоря, я в этом сомневаюсь. Ты что, не заметил, что меня постоянно тошнит? Что я устаю? Что я набираю вес?

– Я думал, это просто стресс, – отвечает Джастин и прикусывает губу. – Как давно ты уже беременна, как ты думаешь?

– Думаю, около четырнадцати или шестнадцати недель. Но чтобы знать точно, нужно сходить к врачу.

– Сколько? Что, настолько давно? – ужасается Джастин и после того, как я жму плечами, переходит на шепот: – Ты хочешь его оставить?

– Я не знаю… Все это слишком неожиданно.

– Да, но у тебя-то было время подумать, – хмыкает он. – Теперь понятно, почему ты мне задавала все эти дурацкие вопросы. Блин, я даже ничего и не заподозрил. Как ты вообще собираешься обеспечивать ребенка?

– Ты имеешь в виду, как мы с тобой будем обеспечивать ребенка? – саркастически уточняю я.

– Элизабет, я ничего этого не хочу.

– Ты себя так ведешь, как будто я это сделала без твоего участия. Насколько я помню, ты присутствовал при зачатии.

– Я использовал презерватив.

– Когда как, – возражаю я и устало тру лоб. – Джастин, сейчас это не главное. Я не хочу с тобой ругаться. Все уже случилось. Я уже залетела.

– Ты не можешь попросить Диану дать денег на…

Я быстро его обрываю.

– Почему это я должна ее просить? Это не ее проблема.

Джастин с силой опускает кулак на приборную панель.

– Потому что у меня прямо сейчас нет денег, чтобы об этом позаботиться.

– Я даже не знаю, хочу ли я вообще делать аборт.

– Этот вариант у нас должен быть в списке приори…

– Почему бы нам не обсудить все варианты? – перебиваю его я.

– Я уже сказал – нам не стоит заводить ребенка.

– А я не считаю это достаточной причиной, – заявляю я и выскакиваю из машины. – Знаешь что, вообще забудь обо мне. Мне от тебя ничего не надо.

И я с грохотом захлопываю дверь, разворачиваюсь и ухожу – не зная, ни куда я иду, ни как далеко смогу пройти. Во мне клокочет ярость, тело сотрясают сдавленные рыдания. Джастин заводит машину и нагоняет меня.

– Дай я хотя бы тебя до дома подвезу.

– Нет. – Я зло пинаю камень, и он отлетает в бок его машины. – Оставь меня в покое!

Чтобы отвязаться от него, я перелезаю через невысокий заборчик, ограждающий чье-то поле. Мне кажется, что каждый мускул моего тела уже ноет от боли, кажется, что я уже часами продираюсь сквозь высокую траву и грязь… А на самом деле прошло, наверное, всего минут тридцать. Я задыхаюсь и жутко хочу пить. Вдалеке виднеется старая ферма, и я иду к ней.

Хозяйка – женщина с выдающимся бюстом – сжаливается надо мной и пускает внутрь. Так что я ужинаю в компании ее семьи, состоящей из еще пять человек. Я уже и успела забыть, что такое семейный ужин.

Была бы у меня семья… Нет, не так.

Когда у меня будет семья, мы всегда будем ужинать вместе, даю я себе торжественную клятву.

После того как мы съедаем десерт – пирог с заварным кремом – ее муж сажает меня и младшую дочь в машину и подбрасывает назад, в город. Им нужно заглянуть в магазин, так что нам по пути.

В этот раз я даже не пытаюсь выдумать чужой адрес и не думаю о том, чтобы попросить высадить меня в районе Шарлотты или у моего любимого домика в стиле кейп-код. Я слишком устала.

Я просто прихожу домой и ложусь на покрытый пятнами ковер, не удосуживаясь разложить матрас или хотя бы достать подушку.

Засыпаю я мгновенно.

Глава 22

Шарлотта

Странное чувство – как будто тебя только что отругали. Я хочу, чтобы Элли ушла, и притворяюсь, что собираюсь спать. Ее обвиняющий тон задевает меня за живое – я сразу вспоминаю свою жизнь с Джонатаном.

Я и наверх-то ее отправила, чтобы она не заметила тест на беременность и не начала задавать вопросов. Ной заслуживает первым узнать новости об этом, а он вернется домой этим вечером.

И Элли вообще не имеет никакого права об этом знать, пока мы с Ноем не решим, что готовы рассказать окружающим. У нее свои собственные секреты, а у меня свои.

Возможно, я уж слишком осторожничаю, но все же решаю сделать второй тест – чтобы точно быть уверенной. Пока жду, беру в руки коробочку, чтобы перечитать инструкцию и убедиться, что все делаю правильно.

Мысленно даже упрекаю себя за такую неуверенность.

Странно… Я только что взяла из упаковки второй тест, и он был последним, а ведь их должно быть три. Я трясу коробочку, но из нее вываливается только белый листочек с инструкцией.

Ошибка при расфасовке?

Нет. Слишком уж много совпадений.

Элли в последнее время нездоровится. Она выглядит уставшей, под глазами залегли круги, ее тошнит, и она вечно ходит в мешковатой одежде, скрывающей тело.

С другой стороны, она все-таки подросток, напоминаю я себе. Но все же… Когда я подошла к Элли сегодня, она выглядела ошарашенной, словно только что узнала что-то неожиданное. И она очень уж много времени провела наверху.

Интересно, оставила ли она улики?

Я спешу наверх, перепрыгивая через ступеньку, и врываюсь в ванную комнату. Все выглядит как обычно – за исключением мусорной корзины, заполненной смятыми салфетками и картонкой из-под зубной пасты. И в этой картонной коробочке что-то есть.

Да, я вижу выглядывающий уголок теста на беременность.

Да, это чья-то чужая личная жизнь, но я все равно решаю проверить. И когда бросаю взгляд на экранчик теста, то понимаю, почему она была так напугана и вспыльчива. Тест положительный, его ни с чем не спутаешь.

Нажимая на смыв унитаза, я понимаю, что мне жалко Элли. Тяжело узнать, что ты беременна, когда ты учишься в старшей школе.

Я помню то время, когда у меня случился первый выкидыш. Когда ты одинока и так молода… Это очень тяжело.

Внизу дребезжит дверь гаража, и я выныриваю из своих мыслей.

– Дорогая? – кричит Ной. – Я поставлю БМВ на место справа? Приближается шторм, и я не хочу снова ехать на автомойку.

– Конечно, – выражая свое согласие, я выхожу из-за двери и перегибаюсь через перила второго этажа. – Тебе тоже привет, – поддразниваю я его, прежде чем спуститься по лестнице вниз.

– Не думай, что я забуду поздороваться. – Ной наклоняется ко мне, когда у него появляется возможность меня поцеловать, и его руки нежно ложатся на мое лицо. Я прижимаюсь к нему в ответ, и мы некоторое время стоим, обнявшись. Затем Ной бросает на меня заинтересованный взгляд. – Ты прямо сияешь, Чарли. Расскажешь, что хорошего успело случиться?

– Ты, – с широкой улыбкой признаю я.

– Очень интересно узнать, что же я сделал, – произносит Ной и ласково треплет меня за щеки, прежде чем вновь уйти в гараж. Я наблюдаю, как он вытаскивает из машины свой дипломат.

– Я заполучила тебя на всю ночь? – интересуюсь я, невинно хлопая ресницами.

– Разумеется.

– Замечательно, потому что другого ответа я бы и не приняла.

Ной оставляет дипломат у двери, подмигивает мне и на руках относит в спальню.

Мы только что закончили заниматься любовью. Я выпутываюсь из рук Ноя, чтобы встать.

– Я сейчас вернусь, – смущенно говорю я. – Хочу взять что-нибудь попить.

– Чарли, принесешь мне воды? Ты пробуждаешь во мне жажду, – со смешком говорит Ной, глядя, как я выхожу из ванной в шелковом халатике. Затем он присвистывает, оглядывая меня. – Похоже, у нас намечается второй раунд.

Я возвращаюсь в спальню с бокалами для шампанского и двумя бутылками – одна с яблочным сидром, другая – с шампанским Моэт. Приподняв брови, Ной похлопывает по сатиновым простыням, предлагая мне сесть.

– Какой у нас чудный вечер. Чем я такое заслужил?

– Скоро узнаешь, – обещаю я и вручаю ему бутылку шампанского. Он открывает его с победным хлопком, попутно облив и нас. Ной наливает бокал для меня, но я качаю головой.

– Я не буду, – объявляю я и киваю на яблочный сидр. – Мне вот это.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – Ной игриво кладет руку мне на лоб. – Это новая резолюция? Безалкогольная неделя?

Я коварно улыбаюсь и достаю из-за спины положительный тест на беременность.

– Что это? – спрашивает Ной.

– Причина моего счастья. Нашего счастья. Давай я произнесу тост.

Ной смотрит на меня с испугом, а я продолжаю:

– За счастье и здоровье, и, конечно, за нашу новую маленькую радость. Я с гордостью вступаю в эту новую главу нашей жизни, и уверена, что в этот раз все сложится так, как должно. Потому что время решает все.

– Ты беременна?

Явно ошарашенный, Ной крепко стискивает в руке бокал с шампанским.

– Да, – с большим достоинством отвечаю я, сажусь на кровать и перекидываю через Ноя ноги. – Ты в порядке?

Какое-то время он просто сидит, закрыв глаза и потирая ладонью лицо.

– Я… Шокирован, Чарли.

– О боже, – со стоном говорю я. – Ты сейчас не хочешь ребенка, да?

– Чарли, – начинает он и переставляет наши бокалы на тумбочку. – Просто сейчас все происходит как-то сразу. Я вообще тоже приехал с новостью, хотел рассказать тебе о своем повышении…

– Что? – восклицаю я. – Это же чудесно. У нас теперь две замечательные новости, достойные настоящего праздника!

– Не то чтобы, – поправляет меня он и нежно берет за руку. Потом просит посмотреть на него, и я заглядываю в его глаза, блестящие от слез, а он добавляет: – Меня хотят отправить в Токио.

– Ну ладно, – соглашаюсь я и пожимаю плечами. – В международной поездке нет ничего плохого.

– Это как минимум на полгода.

– Что? Что ты такое говоришь? – Я морщусь и закрываю руками уши – сама идея того, что Ной меня покинет, да еще и уедет за границу, ужасает. – Ты меня оставишь тут? Одну?

Я выпрямляюсь, уперевшись спиной в спинку кровати.

– Это все еще не точно, – вдруг обнадеживает Ной и переплетает свои пальцы с моими. – Прости. Я не хотел, чтобы это так звучало. Просто сейчас я ошарашен. Это очень неожиданная новость, и я не знаю, что и думать. Мне нужна минутка, чтобы собраться, хорошо?

– Ты снова о прошлом? Мы больше не можем позволить этому влиять на нашу жизнь, – объявляю я и с неожиданной уверенностью продолжаю: – У нас все будет хорошо.

– Я знаю, – медленно кивает Ной. – Но я просто испуган. Это было очень болезненно, Чарли. Я не хочу преуменьшить твои страдания, но это и меня потрепало.

– Я знаю, – заверяю я, крепко сжимаю его руку и чувствую, что ладонь у него мокрая от пота.

Ной берет тест и разглядывает его поближе.

– Это просто чудо, дорогая, – наконец говорит он и притягивает меня в свои объятия.

Наверное, я так и уснула. А когда проснулась, то была в постели одна. Сатиновые простыни холодные на ощупь, словно рядом и не было никакого Ноя.

В ванной шумит душ, а в воздухе разносится запах свежесваренного кофе. К счастью, сегодня этот запах не вызывает у меня никаких неприятных ощущений – чему я очень рада.

Я наливаю Ною чашечку кофе и стучусь в дверь ванной комнаты. Дверь тут же открывается – Ной стоит передо мной в одном только полотенце, обернутом вокруг бедер.

– С добрым утром, красавица, – произносит он и ерошит мне волосы, когда я передаю ему чашку.

– А уже утро? – сонно бормочу я.

– Почти. Пять утра, – сообщает он и касается моего подбородка кончиками пальцев. – Иди-ка ты в постель. Мамочке нужен отдых.

– Мне нравится, как это звучит.

Я украдкой любуюсь на себя в зеркало: кожа у меня чистая и яркая, и я словно сияю.

– Я, кажется, уснула как сурок, – замечаю я, пока бреду к раковине. Там я чищу зубы, наблюдая за подтянутым Ноем в зеркале. Вот он начинает одеваться, вот натягивает на себя сшитый на заказ костюм… Должна сказать – к мужчинам в костюме у меня слабость.

Я осторожно тяну его за полосатый галстук и спрашиваю:

– А у тебя найдется время для второго раунда?

– Да если бы…. А то мне нужно лететь в Ла-Гуардию, – со смехом отвечает Ной и с пылом целует меня. Я закрываю глаза, наслаждаясь вкусом мятного ополаскивателя для рта и ароматом его лосьона.

– Ты даже распаковаться не успел.

– У меня в машине есть смена свежей одежды. Так что ничего страшного.

– Хорошо, просто брось грязную в стирку, ладно? Я занесу вещи в химчистку после того, как схожу к врачу.

– Ты просто лучшая мамочка, – он игриво шлепает меня по ягодицам. – Постой, ты к врачу пойдешь? Без меня?

– Только сегодня, – заверяю я и поднимаю вверх указательный палец. – Нужно сделать анализ крови – ну, чтобы подтвердить тест.

Ной раздраженно вертит на запястье часы.

– Мне стоит поменять билеты и сходить с тобой.

– А ты можешь? – умоляюще спрашиваю я. – Я бы хотела, чтобы мы пошли вместе.

– Думаю, да. Дай мне минутку, посмотрим, что тут можно сделать.

Тут его телефон начинает жужжать, и Ной переводит на него утомленный взгляд. Он выходит из комнаты на несколько минут, и возвращается явственно разочарованным. Вокруг рта залегли хмурые складки.

– Я хочу пойти с тобой на следующий прием.

Я вижу, что Ной и сам устал постоянно быть в разъездах. С этим нужно что-то делать, и я надеюсь, наш ребенок поможет ему осознать – он нужен нам здесь, а не где-то на другом конце земного шара.

– Пожалуйста, – просит он и берет меня за руку. – Можно я пойду с тобой на следующий прием?

– Разумеется. Мне нужно будет сделать ультразвук.

Прежде чем выйти за дверь, Ной в нерешительности останавливается и поворачивает ко мне голову.

– Шарлотта?

– Да?

– Чей это черный мерседес? Я его иногда здесь вижу.

Во рту становится сухо.

– Какой еще черный мерседес?

– Он припаркован на улице, прямо напротив нашего дома.

– Без понятия, – отвечаю я, начиная беспокоиться. – Думаешь, есть о чем переживать?

– Да нет, – говорит Ной. – Я просто думал, ты знаешь, чей он.

– Странно, что я не заметила. Ты же знаешь, обычно я больше других обращаю внимание на то, что происходит вокруг.

Глава 23

Элли

Автомобиль Шарлотты стоит около автобусной остановки, прямо за школой. Она приветственно взмахивает рукой, как только видит меня, и я вздрагиваю. Мне ужасающе неловко.

Вокруг начинают расползаться слухи, и сегодня мне становится очевидно, что я больше не могу скрыть свою беременность. Так что, честно говоря, сегодня я не в настроении общаться со взрослыми. Особенно потому, что Шарлотта почему-то рада встрече – в отличие от меня.

– Привет, Элли. Заскочишь со мной перекусить?

– Не могу.

– Жалко. Ты сегодня уже куда-то идешь?

– Я сейчас занята, – говорю я и прикусываю губу.

– А как насчет завтра?

– Шарлотта… – вздыхаю я.

– Что?

– На меня сейчас куча всего навалилось. Сейчас не лучшее время.

– Ладно. Можно я тебе попозже позвоню?

– Конечно, звоните сколько хотите, – я забрасываю рюкзак на плечо. – Попадете на автоответчик, правда, но можете оставить мне сообщение. На которое я никогда не отвечу, потому что у меня нет гребаного телефона.

Она отшатывается, словно я только что врезала ей по морде.

– Прости, что?

– У меня деньги сами собой не появляются. Я не гребаная Кортни и не ваш будущий несчастный ребенок.

– Да неужели, юная леди? – стальной голос Шарлотты дрожит от ярости. – А мне вот кажется, что у тебя просто настроение не задалось – примерно после того, как ты украла тест на беременность и оказалось, что это единственный тест, который тебе удалось успешно пройти.

Мне кажется, что от злости у меня сейчас искры из глаз посыплются. И все же, даже в своем гормонально-неустойчивом состоянии я должна признать: за прямотой Шарлотты скрывается и немного уважения.

– Я увидела несколько тестов на кухонном столе, – бормочу я. – Ну что, вас стоит поздравлять?

– А я видела твой. Так что скажи-ка мне, почему ты не объяснила, какого черта с тобой происходит? – все в том же крайнем возмущении восклицает она и указывает на меня пальцем. – Почему-то я же с тобой так не поступала.

– Как «так»?

– Не демонстрировала всем вокруг свой дерьмовый характер, потому что жизнь оказалась несправедливой.

– Да вы сами ко мне приехали, – раздраженно отвечаю я. Затем делаю глубокий вздох – мне надо взять себя в руки, нельзя снова говорить не подумав. Я не хочу поссориться с Шарлоттой, наоборот, хочу, чтобы она была на моей стороне – по крайней мере, сейчас. – Вы потому сюда и пришли, да?

– Почему?

– Потому что вам не терпится меня облагодетельствовать.

– Давай договоримся, – говорит Шарлотта. – Мы обе перестаем предполагать, что другие люди думают и чувствуют. Это ни к чему хорошему не приводит.

От удивления я приоткрываю рот.

– Зачем тогда вы хотите помочь абсолютно незнакомому человеку?

– Потому что я чувствую в тебе родственную душу. Ты не просто так появилась на пороге моего дома. У этого был какой-то смысл. Считай это судьбой или предназначением, если хочешь.

«Ну или полностью подстроенным событием», – мысленно воплю я.

Больше всего мне хочется наорать на Шарлотту. Послать ее куда подальше. Но я не могу – слова моего отца громко звучат в моей голове, словно кто-то включил прямое радиовещание. Пока справедливость не будет восстановлена – желательно в форме тарелки с дерьмом, на которой имя Шарлотты написано витиеватыми завитушками – я должна наладить с ней отношения.

Но если она беременна, то сделать это все будет в сто раз сложнее.

В горле становится сухо. Как я вообще должна ему объяснить, что Шарлотта залетела?

Я вцепляюсь в лямку рюкзака.

А что если… Он ведь сильно расстроится – сильнее, чем когда узнает, что я беременна. Я могу воспользоваться этим – рассказать ему сразу две новости, и отвлечь его внимание от моих проблем.

К остановке подъезжает автобус. Я говорю: «Мне пора». Шарлотта переводит взгляд на толпу людей, штурмующих автобус, – многие явно не имеют постоянной работы, некоторые так вообще бездомные, и лицо у нее слегка кривится.

– Может, тебя подвезти?

– Нет, – говорю я. – Вы были правы.

Шарлотта вопросительно склоняет голову набок.

– В чем?

– Мы должны перестать вмешиваться в жизнь друг друга, – я морщу нос. – Знаете, через пару месяцев я уже буду на их месте. Нищая. Так что вам лучше держаться подальше. Возвращайтесь в свой круг общения.

У Шарлотты такое лицо, словно она сейчас заплачет – или, может, словно она унюхала что-то мерзкое.

– Это несправедливо.

– Жизнь вообще несправедливая. Это уж я вам точно могу сказать.

– Я хочу помочь, – Шарлотта открывает дверь. – Перестань спорить и садись. Дай я хотя бы подвезу тебя до дома.

– Господи. Ладно.

– Где ты живешь?

Я молча указываю вслед уезжающему автобусу.

– Не возражаешь, если мы сначала зайдем поесть? – осведомляется Шарлотта и включает поворотник. – Неподалеку есть замечательное кафе.

– Если хотите.

Я делаю вид, будто на самом деле не умираю с голоду, хотя в животе у меня тут же бурчит.

Я отворачиваюсь к окну. Разбушевавшийся ветер гоняет по улице газеты и бумажные стаканчики из-под кофе, и я слежу за тем, как они мчатся наперегонки, словно куда-то спешат.

В кафе мы берем заказ у стойки, а затем находим столик. Диванчики тут старые и отделаны коричневым кожзамом. В зале практически никого нет – для обеда уже слишком поздно, а для ужина еще слишком рано.

– Интересно, а тут есть скидки для пенсионеров? – вслух думаю я.

– Не знаю. А ты считаешь, в дешевых забегаловках бывают акции? – в тон мне отвечает Шарлотта.

Какое-то время мы молчим, сосредоточившись на сэндвичах. Я заказала себе просто огромную порцию – ее бы и на троих человек хватило, а значит, остатками я смогу накормить мальчишек.

– Итак, вы?.. – спрашиваю я, нарушая затянувшуюся тишину.

– Я что?

– Беременны? В интересном положении? Ждете ребенка?

– Сегодня я ходила к гинекологу, и он подтвердил, что я действительно беременна, – говорит она, и глаза у нее сияют. – Срок почти двенадцать недель.

– Черт возьми, – изрекаю я, стараясь добавить в голос побольше восторга. – Поздравляю, Шарлотта.

– Спасибо.

– Ной уже знает?

– Да. Я сказала ему прошлым вечером.

– Но он с вами к врачу не пошел?

– К сожалению, он не смог. Но в следующий раз мы пойдем вместе. Ультразвук все равно ведь гораздо важнее.

– Это хорошая новость. А вы вообще догадывались?..

– Ну, сюрпризом это не стало, – Шарлотта приподнимает брови. – Но, думаю, твоя беременность стала неожиданностью?

– Нет. В смысле, произошло это случайно, но я уже давно все понимала. Просто не хотела признавать.

Я отпиваю воды и решаю, что настало время извиниться.

– Мне не стоило говорить вам такие вещи. Просто день у меня был дерьмовый, и я очень напугана, – признаю я и мрачно усмехаюсь. – Да нет, не просто напугана. Я в полном ужасе.

– Отец ребенка – вы с ним состоите в отношениях?

Задав этот вопрос, Шарлотта неловко ерзает на месте. Неужели она не знает, что уместно говорить в таких случаях и какие вопросы можно задавать? Мне прямо не по себе – мы ведь с Джастином расстались, и мне тяжело об этом говорить.

– Помните парня, которого вы недавно заметили?

Лицо Шарлотты принимает то самое озадаченное выражение, которое возникает, когда ты не знаешь, что ответить на вопрос учителя.

– Ну, мы видели у школы двух парней со скейтбордами, – поясняю я.

– А, ты про это! – наконец вспоминает Шарлотта. – Тот, что с татуировками?

– Нет, другой. Высокий и симпатичный.

– Да?

– Ну, это мой парень, Джастин, – заочно представляю его я, и к моим глазам подступают слезы. – Точнее, бывший парень.

Шарлотта протягивает мне пачку салфеток.

– Это просто полный кошмар, – констатирую я и утыкаюсь лбом в сложенные на столе руки. – Мы только что расстались.

– Из-за беременности?

– Вроде того. Все довольно запутанно.

– Он же не делал тебе больно? – Шарлотта своим пристальным взглядом словно мне прямо в душу смотрит. Меня это нервирует – почему-то у меня возникает ощущение, что она действительно может прочитать мои мысли.

– Нет. Не физически точно, – заверяю я и, не успев подумать, ляпаю: – Этого мне уже в жизни хватило.

– Кого ты имеешь в виду? – понижает голос Шарлотта. – Диану?

– Нет.

– С тобой что-то произошло в детстве? И тебя отдали под опеку до того, как умерли родители?

– Да нет же, – еще больше раздражаюсь я и запускаю руку в волосы. – В любом случае, с этим давно покончено.

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Просто мой папа… У него был сложный характер.

Тут Шарлотта открывает рот, чтобы спросить еще что-то, но я ее перебиваю:

– Но мой парень, то есть мой бывший… Он не склонен к насилию. У нас были совсем другие проблемы.

Шарлотта потирает лицо.

– Я кое-что знаю о проблемах в отношениях. Знаю из своих прошлых отношений.

Это мой шанс заставить Шарлотту открыться. Мне нельзя его упустить – другого такого может и не подвернуться. Сейчас она уязвима – это заметно по ее меланхоличному взгляду.

– Вы не выглядите… Я не хочу вас обидеть, просто не похоже, чтобы вы были очень счастливы по поводу беременности, – признаю я и небрежно спрашиваю: – Вы ее не хотели?

Вопрос застает ее врасплох. Я вижу в ее глазах тень вины.

– Или, – посильнее надавливаю я, – Ной этому не обрадовался?

– Нет, нет, ничего подобного, – Шарлотта трясет головой, словно пытается убедить прежде всего саму себя. – Когда-то давно я была в отношениях… И это была полнейшая неразбериха. Знаешь, такая смесь из страсти, непредсказуемости и ревности…

Я молчу, опасаясь, что если хоть пошевелюсь, Шарлотта больше ничего мне не расскажет. Она мягко продолжает: – Вот тогда для нас обоих это стало невыносимо. И мы были молоды… Мы были очень молоды.

– Когда это было?

– Около десяти лет назад, – отвечает она и едва слышно бормочет: – Мы потеряли ребенка.

– Вы с Ноем?

То, что я сейчас вижу, похоже на неожиданное обрушение дома, – словно ты вдруг смотришь на мешанину обломков на месте того, что еще совсем недавно было величественным зданием. Шарлотта же полностью опустошена своим откровением или даже буквально раздавлена им. Я не могу выдержать этот взгляд и отвожу глаза в сторону, чувствуя внезапный прилив стыда.

– Нет.

– Значит, это был ребенок от бывшего мужа?

– Господи, нет, – с явным раздражением произносит она, и ее прямо передергивает. – Если бы мы были женаты, все было бы только хуже.

– Этот человек бил вашего ребенка?

Версию моего отца я слышала множество раз и теперь хочу узнать версию Шарлотты. Знаете, как говорят, что у каждой истории есть две стороны, а правда лежит где-то между ними?

Шарлотта с трудом сглатывает. Ее глаза полны ужаса.

– Он… Ребенок еще не родился. Я была на седьмом месяце беременности.

– То есть он вас не бил?

– Нет. То есть, да, именно так я потеряла ребенка. У нас была жуткая ссора, и он толкнул меня… Я свалилась в подвал – головой вниз.

– О господи, Шарлотта… – ужасаюсь я и откидываюсь на спинку дивана. – И что с вами случилось?

– У меня открылось кровотечение. Случился выкидыш. У меня сломалось запястье, было много синяков и порезов, но это не так важно. Моего ребенка… ребенка спасти не удалось.

Я передаю ей салфетки и спрашиваю, получил ли тот парень по заслугам?

– Нет.

– Его не посадили в тюрьму?

– Нет, – устало отвечает Шарлотта.

– Вы звонили в полицию?

– Иногда. Наши ссоры, бывало, перерастали в драку. Но в тот раз я не позвонила.

– Разве его не нужно за это посадить?

Шарлотта сжимает зубы.

– У меня не было желания его видеть. Той ночью он ушел и, слава богу, больше не возвращался. Я не знаю, где он сейчас. Может быть, и в другом штате А может…

Сделав непродолжительную, но выразительную паузу, Шарлотта сжимает стакан с водой и переключается на другую мысль: – Поэтому я так беспокоюсь за свою безопасность. Как будто вечно жду, что он вернется и прикончит меня.

Я недоверчиво смотрю на нее. Шарлотте, наверное, кажется, что я просто впечатлена ее рассказом. На самом же деле я просто не понимаю, зачем она соврала о моем отце.

– Ной знает об этом человеке?

– Да, – отвечает она, и ее голос дрожит. – Поэтому мы оба так беспокоимся о моей беременности.

Она промокает салфеткой лицо. Глаза у нее красные от слез, тушь потекла.

– Я понимаю, Элли, в твоей жизни сейчас происходят непростые перемены, – грустно улыбается Шарлотта. – Но на самом деле дети – это счастье. Ты уже говорила с Джастином по поводу того, что вы будете делать?

Я тяжело вздыхаю:

– Я не уверена, что хочу сохранить беременность.

И как только я произношу эти слова вслух, то тут же ощущаю себя просто ужасным человеком – сказать такое после трагической истории Шарлотты о ее собственной неудавшейся беременности! Но я быстро вспоминаю, что Шарлотта, вообще-то, чудовищная лгунья. Все, что она рассказала, – не более, чем выдуманная история. Да, слезливая, но от этого не более правдивая. Она просто строит из себя жертву.

От чувства вины все равно сложно куда-то деться. Я складываю руки на свой растущий живот и начинаю всхлипывать.

– Джастин не хочет, чтобы я оставляла ребенка, – говорю я и вся напрягаюсь, ожидая ее гневной отповеди. Лицемерного осуждения в стиле я-лучше-чем-ты.

Но ничего не происходит, и на лице Шарлотты отражается удивление, а вовсе не гнев.

– Элли, это сложное решение, я понимаю. И я понимаю, что у тебя проблемы дома и ты только что рассталась со своим парнем, – говорит она и дотрагивается до крестика, висящего на шее, словно возносит небесам беззвучную молитву. – Просто подумай и о других вариантах. Есть множество семей, которые не могут зачать ребенка, и они будут просто счастливы усыновить твоего. Пусть лучше аборт будет твоим последним вариантом, а не первым.

– Хорошо.

– Ты уже была у врача?

– Нет, я пока не успела записаться, – краснея, признаю я. – У меня только государственная медицинская страховка, и тогда мне придется рассказать Диане. Ее обязательно уведомят.

– Элли, – серьезно говорит Шарлотта, – тебе понадобится помощь, чтобы со всем этим справиться.

– Я знаю.

– Тогда почему ты не хочешь ей рассказать? Ты боишься ее реакции?

Я принимаюсь нервно постукивать пальцами по исцарапанной столешнице.

– Я боюсь, что она вышвырнет меня из дома.

На лице Шарлотты отражается изумление, граничащее с ужасом. Она даже случайно опрокидывает стакан с водой.

– Разве она может это сделать?

– В ближайшие пару месяцев – нет. Пока мне не стукнет восемнадцать.

– Тогда пока что об этом не беспокойся. С этим можно разобраться потом. Тебе обязательно нужно обследоваться. Давай я попробую записать тебя в ту же больницу, куда хожу сама.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Потом мы еще немного болтаем на ничего не значащие темы, но разговор быстро затихает – мы слишком поглощены собственными проблемами. В конце концов я прошу Шарлотту подбросить меня до библиотеки в нескольких кварталах от дома.

По лестнице я поднимаюсь медленно и совсем выбиваюсь из сил. Когда подхожу к двери квартиры, слышу чей-то мужской голос – наверное, очередной кавалер Дианы. Но нет. Я тихо ставлю рюкзак на пол, наблюдая очаровательную картину – Джастин играет с мальчишками. Меня они не видят.

Ощущение такое, будто осколки моего сердца болью засели в грудной клетке.

– Вот что значит «разбитое сердце», – громко вздыхаю я.

Ничего не понимаю. Мне что, все это кажется?

Я озадаченно моргаю.

Долго оставаться незамеченной мне не суждено – и вот уже мальчишки подбегают, чтобы обнять меня.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я у Джастина, покрепче прижимая к себе детей. Джастин не отвечает – вместо этого он велит мальчишкам чистить зубы и отправляться в постель.

Как ни странно, они не спорят – просто молча исчезают в ванной комнате.

Я сажусь на диван, стараясь держаться от Джастина подальше.

– Зачем ты пришел? Решил, что упустишь свой шанс на счастливую семейную жизнь? – начинаю я, а затем дикторским тоном, словно даю объявление, произношу: – К девушке прилагается один собственный ребенок и двое дополнительных! Опции в виде материальных благ в комплекте не предусмотрены!

– Ну хватит, Элизабет, – вступает в диалог Джастин, зеленые глаза которого сверкают гневом. – Ты себе такую жизнь не просила – она тебе досталась без права выбора.

– И чтобы не чувствовать себя обремененным, ты сделал то же, что и все остальные люди в моей жизни, – глумливо говорю я. – Ушел.

– Я был неправ, – признает он и нервно дергает себя за прядь светлых волос. – Я не должен был так реагировать. Потому и пришел. Прости меня.

Я не придаю его извинению никакого значения.

– Как все узнали, что я беременна?

– Ты о чем? – удивляется Джастин и указывает на мой живот. – По-моему, кое-что и так выдает тебя с головой.

– Я бы согласилась, если бы не одно но. Слух пополз по школе сразу после того, как я рассказала об этом тебе.

Джастин принимается разглядывать свое уродливое кольцо, которое он выточил на свалке из обрезка стальной трубы.

– Итак. Кому ты рассказал?

– О том, что мы расстались или о беременности?

– И о том, и о другом.

– Никому.

Надо сказать, что лжец из Джастина просто ужасный – он всегда дотрагивается до лица, когда говорит неправду. Сейчас он постукивает по носу.

– Джастин Пенс, не лги мне.

– Клинту.

– А Клинт встречается с подругой Кортни, с Шиной, верно?

– Без понятия.

Снова стучит по носу. Снова лжет.

– Ладно, – произношу я, и Джастин с облегчением вздыхает, радуясь передышке. Но я тут же снова начинаю говорить: – Помнишь, я позвонила тебе тогда вечером, до работы. Ты сказал: «Привет, красотка».

– Ага.

– И ты обращался не ко мне.

– С чего ты это взяла?

– Джастин, ты понятия не имел, что я могу тебе позвонить. Мой телефон сломан, и я набрала тебя с абсолютно чужого номера, – рассуждаю я и легонько подталкиваю его коленом. – Зачем ты пытаешься мне соврать? Ты же выше этого.

Его лицо краснеет.

– Хорошо. Я думал, что мне звонит Кортни.

– То есть ты теперь ее зовешь «красоткой»?

Моя кровь буквально закипает. Наверное, именно так чувствует себя курица в пароварке. Ощущение, что я сейчас просто-напросто взорвусь.

– Ничего такого. У нее просто были билеты на концерт, и они были мне нужны.

– А-а, так вот оно что… – выговариваю я с непрекрытым отвращением. – Ты собирался пойти на концерт с Кортни Керр, демоном во плоти, которого каким-то чудом занесло в Америку, в то время как я беременна твоим ребенком? И прозябаю тут в бедности.

Я вскакиваю на ноги, и на меня накатывает головокружение.

– Знаешь что, убирайся нахрен из моей квартиры и из моей жизни. Между нами все кончено.

– Я не собирался с ней никуда идти, Элизабет. Просто у нее были билеты. Они даже не мне были нужны, а моему брату, – он медленно опускает выставленную вперед руку, прося немного успокоиться. – Да, я не хочу обзаводиться ребенком в свой выпускной год, но это не значит, что мне на тебя плевать. Просто вся эта взрослая хрень здорово меня пугает.

– А меня, по-твоему, это все не пугает? – выдаю я, чувствуя, что меня трясет. – Это я тут, черт возьми, вот-вот потеряю крышу над головой!

– Я пришел сюда в том числе и поэтому. У меня есть идея.

Джастин наклоняется ко мне. Я ожидаю, что сейчас он обнимет меня, скажет, что любит, пообещает, что поддержит любое принятое мной решение. Словом – хоть раз сделает что-то правильно. Но Джастин просто мрачно на меня смотрит.

– Если ты не собираешься ограбить банк, то вряд ли можешь мне как-то помочь, – говорю я, ожидая, что Джастин хотя бы улыбнется. Но лицо у него остается все таким же серьезным и застывшим. – Джастин?

– Ты говорила о женщине, к которой ты пытаешься втереться в доверие, чтобы вытащить своего отца из тюрьмы. Она богата, так?

– Ну, она живет в Плезантон-Лейк, – отвечаю я и снова сажусь на диван. – Она определенно не из бедных.

– Она носит с собой наличку? Банковские карты? Может, что-то ценное?

– Я видела только обручальное кольцо, – говорю я. Затем, не подумав, рассказываю и о часах, которые так понравились Кортни. Потом до меня доходит.

– А что ты вообще предлагаешь? – спрашиваю я. Выражение лица у меня, наверное, сейчас очень глупое.

– Не притворяйся дурочкой, малыш, – возбужденно говорит Джастин. – Мы просто провернем два дела одновременно! – он хватает меня за коленку. – Ограбим ее, и ты продолжишь пытаться освободить своего отца из тюрьмы.

– Ничего не выйдет. Я только что узнала, что она беременна.

– Ты шутишь, что ли? Быть не может, – высказывает он, потом смотрит на меня и понимает, что я совсем не шучу. – Она правда беременна?

– Ага. Она мне только что сказала, – отвечаю я. – Слишком рискованно ее грабить. Я не хочу, чтобы на моей совести было нападение на беременную женщину.

– Нам необязательно ее вообще трогать, – отмечает он и задумчиво постукивает пальцем по подбородку. – У нее в доме есть камеры?

– Лично я не видела. Не думаю, что они ей нужны. Она редко выходит из дома.

– Тебе стоит начать обращать на такие вещи внимание, – советует мне Джастин, указывая на собственные глаза и уши. – Держи ухо востро. И начни делать заметки. Какая у нее фамилия?

– Коберн. Но я уже искала ее в интернете, у нее нет никаких соцсетей. Даже на странице ее факультета практически ничего не написано.

– Элизабет, нам нужно постараться. Ты хочешь новый телефон? Денег? – он прихлопывает в ладони. – Одежду для нашего ребенка?

– Это просто низко, – я бросаю на него сердитый взгляд. – Мы оба понимаем, что ты на себя эту ответственность брать не хочешь.

Джастин даже не спорит – сложно поспорить с правдой.

– Ты не хочешь отомстить этой гадюке? – изрекает он, и в его словах сквозит горечь. – Это из-за нее у тебя нет ни отца, ни матери. Ты никогда не думала, что если бы вокруг этого дела не было столько шумихи, твоя мать не наложила бы на себя руки?

Поверить не могу, что Джастин это сказал.

Конечно, иногда я думала об этом. Иногда даже кричала.

Но никто никогда не говорил мне этого прямо в лицо.

– Посмотри на меня, – говорю я Джастину и наклоняюсь, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. Его слова ранили меня в самое сердце. – Меня очень пугает мысль о ребенке.

– Я знаю. Меня тоже.

Я с размаху отвешиваю ему пощечину.

– Но даже не смей говорить со мной о Катрине в таком тоне. Ты меня понял?

– Да, – шепчет он. – Я не хотел тебя обидеть.

– Меня не волнует, что ты собрался делать с гребаной Шарлоттой Коберн, но даже не смей использовать против меня мою же семью. Не смей пытаться заставить меня сделать что-нибудь якобы ради них. Я беременна из-за тебя. Ты трахал Кортни Керр – думаешь, я не знаю?

– Я этого не делал. Я бы никогда так с тобой не поступил.

Я чувствую на лице его теплое дыхание.

– Отправь мальчишек в постель, – приказываю я, – и скажи им, что больше они тебя не увидят.

– Элизабет, ты не можешь…

– Еще как могу.

Мне и так бесконечно приходится выслушивать от взрослых кучу лжи и недомолвок. От тех самых людей, которые вроде как должны нести за меня ответственность.

Я думаю о Шарлотте, которая беззастенчиво лжет мне прямо в лицо. Заявляет, что ее трагическое падение с лестницы было виной моего отца, а не ее собственной.

И о своем отце, хроническом алкоголике, избивавшем свою жену. Абсолютнейший гандибобер с этими его пустыми обещаниями возродить нашу семью.

Но Джастин ведь совсем не такой. Как он мог? Почему?

Я никогда не думала, что однажды он станет одним из них.

Он был центром моей вселенной – единственной причиной, по которой я действительно хотела как-то выбраться из всего этого дерьма. А стал кратером, в который я упала. Беспросветной депрессией, в которую скатилась моя жизнь.

Я даже смотреть на него не могу. Просто отступаю назад и поворачиваюсь лицом к стене. Джастин пытается возражать, что-то говорит мне, но в конце концов замолкает. Я чувствую легкое прикосновение к плечу, а затем его шаги удаляются в сторону комнаты мальчишек.

Я не в силах больше держаться на ногах, так что делаю лучшее, что вообще могу сделать в такой ситуации, – ложусь на пол, прижимаю к лицу подушку и отключаюсь. Я отрешаюсь от звука бормочущего телевизора, от голоса Джастина, читающего мальчишкам сказку на ночь, от дикого, гортанного воя рыдающей девушки.

Джастин входит в гостиную и вырывает из моих рук подушку. И только сейчас, когда он с ужасом смотрит на меня, я понимаю – этот вой издавала я сама.

Глава 24

Шарлотта

На выходных меня захватывает идея разжиться чем-нибудь для благоустройства дома. Он, конечно, сравнительно новый, но я все равно люблю прочесывать блошиные рынки и антикварные магазинчики в поисках ламп Тиффани или тарелок, идеально сочетающихся со стилем кухни.

Мой антиквар работает на другом конце города – туда я и еду. Сегодня я копаюсь в старинных книгах – хочу подобрать несколько первых книжных изданий в детскую. Когда я возвращаюсь домой, то вижу в гараже машину Ноя.

Странно.

Я проверяю телефон – может, он мне звонил, а я не заметила? Но нет ни пропущенных звонков, ни сообщений.

Я открываю дверь с озадаченным видом. Раньше Ной всегда говорил, когда будет дома.

– Что это? – спрашивает Ной откуда-то сверху. Я испуганно вздрагиваю. Задираю голову, встречаюсь с ним взглядом.

– Ты о чем?

– Вот это мое фото на стене.

– Я перевесила некоторые фотографии, – объясняю я, а потом хихикаю: – Что, не нравится, каким молодым ты на ней выглядишь?

– Воспоминания давно забытых времен, – качает головой Ной. – Чарли, нам нужно поговорить.

– Может, ты хотя бы поцелуешь меня сначала? – поддразниваю его я.

– В этом и проблема. Мне пора бежать, иначе я опоздаю на самолет.

– Так ты не останешься? – изумляюсь я, но все же стараюсь скрыть разочарование. – Я думала, мы немного побудем вместе до того…

– Не могу, – прерывает меня Ной, хватаясь за чемодан. – Я уже собрался.

– Да ты даже вещи не успел распаковать, – отмечаю я и киваю на его дорожную сумку. – Ной, тебе нужна хотя бы свежая одежда.

– Сейчас вернусь, – говорит Ной и раздраженно вздыхает. Когда он злится, его глаза из ореховых становятся зелеными. – Нужно зарядку взять.

Я остаюсь стоять в дверях, не сводя с Ноя взгляда. Узел на галстуке у него ослаб, трехдневная щетина делает его старше – и придает какой-то изможденный вид.

А еще я знаю – если он пытается отдалиться от нас, от наших отношений, значит, что-то его беспокоит. Или кто-то.

Я стискиваю зубы. Он ведь не общался с Лорен?

Ной наконец спускается по лестнице, и я скрещиваю руки на груди.

– Как надолго ты уезжаешь? – спрашиваю я, стараясь. чтобы мой голос звучал бодро, но он начинает дрожать, как только я протягиваю руку, чтобы коснуться щеки Ноя.

– Ты правда хочешь знать? – осведомляется Ной, вкладывает мне в ладонь ключи от своей машины, да так и замирает, держа мою руку в своей. – Об этом я и хочу с тобой поговорить.

– Нет. Не хочу.

– Меня повысили, – начинает он, устало потирая глаза. Я вижу, что он тоже расстроен. – Невыносимо быть так далеко отсюда, когда я тебе нужен. Я смертельно от всего этого устал, – вздыхает Ной. – Пока не закроем сделку, я еще смогу приезжать на пару дней. Но потом – мне придется уехать месяца на три, может, даже на полгода. Как минимум.

Он останавливается перед зеркалом, чтобы поправить сбившийся галстук.

– Что? – Я чувствую, как кровь отливает от лица. – Ты же несерьезно?

– Сейчас мы занимаемся огромным конгломератом. Может, в процессе меня переведут в Нью-Йорк, но это максимум.

Ной ставит свою сумку для ноутбука поверх чемодана, а затем ласково берет меня за руку.

– Пока ты не сказала, что беременна, я хотел предложить тебе поехать со мной, Чарли. Это чудесная новость, правда, просто время… Время не самое подходящее. У нас часто так бывает. Я понимаю, что ты не можешь поехать в Японию, когда беременна.

– Ты хотел, чтобы я поехала с тобой? – удивляюсь я. Ной кивает.

– Не знаю. Чувствую, что с тобой что-то происходит. Словно ты мне чего-то не договариваешь. Я не хочу, чтобы у тебя был кто-то еще.

Мои глаза наполняются слезами.

– Даже не смей так обо мне думать, – возмущаюсь я. А затем шепчу: – Я же чувствую.

– Что чувствуешь?

– Ты снова отдаляешься.

– Не глупи, – возмущается Ной и сжимает мою ладонь. – И пожалуйста, давай не будем ссориться. Ты знаешь, как я это не люблю.

– Ты кому-нибудь рассказывал наши новости?

– Какие из? – улыбается он, целуя мне руку.

– Как я тебя вообще выношу? – со стоном произношу я. Ной притягивает меня ближе в свои объятия, прижимается грудью к моей спине.

– Я всегда с тобой, Чарли. Просто сейчас мы не сможем проводить много времени вместе, как бы нам обоим этого ни хотелось. Прости.

– Ты любишь свою работу. И я это уважаю.

– Мне надоело разрываться пополам. Это очень выматывает.

Тут телефон Ноя тренькает, словно подтверждая его слова.

– Тебе же дадут отпуск, правда?

– Когда все кончится.

– Ну, значит, я подожду – Я стараюсь быть сильной и независимой, но слезы уже начинают течь у меня по щекам. – Скоро ты будешь нам очень нужен.

– Я знаю.

– Давай я отвезу тебя в аэропорт.

– Нет, все в порядке, Чарли. У тебя сегодня еще дела. Я заказал такси, оно едет.

– Но так бы мы еще немного побыли вместе…

Его телефон нетерпеливо пиликает.

С ним, пожалуй, соревноваться так же трудно, как и с Лорен. И каждый из нас – я, она, работа Ноя – пытается выиграть первое место в его жизни.

– Мне нужно ответить на целую кучу рабочих писем, – говорит Ной мрачно, но потом его голос смягчается. – Все будет хорошо, Чарли. Мы сможем созвониться по скайпу на выходных.

К дому подъезжает черный линкольн. Ной крепко обнимает меня на прощание, шепчет «Люблю тебя» мне на ухо и уходит.

Я смотрю, как водитель открывает багажник, загружает сумки Ноя в машину и открывает перед ним заднюю дверь.

И вот Ной исчезает за тонированными стеклами, а я стою и напряженно смотрю, как машина растворяется за поворотом. Мои руки снова машинально ложатся на живот.

Мне вспоминается один похожий день, и я болезненно морщусь. Было пасмурно, день тоже стоял весенний. И я так же боялась будущего, как и сейчас. Правда, было это десять лет назад.

Я сажусь в мягкие объятия дивана и прикрываю глаза. В памяти снова всплывает мое прошлое.

Тогда было не начало беременности, как сейчас, а уже ближе к концу – около шести месяцев. Мы с Ноем не общались несколько месяцев. Его помолвка уже разорвана, но мы еще не вместе – за исключением, может, нескольких страстных ночей – и я все еще живу в аду со своим бывшим, Джонатаном.

Я с надеждой сжимаю в руке телефон, словно спасительный круг. Сейчас, наверное, так и есть. Сердце готово выпрыгнуть из груди, пока я жду два долгих гудка, прежде чем мне наконец отвечает мужской голос. Шепотом произношу: «Это я».

– Кто «я»?

Кажется, он не злится – по крайней мере, готов играть в нашу глупую телефонную игру. Я прикусываю губу.

– Ну, ты знаешь. Я.

– А-а! Я тебя помню. Конечно. – Его голос становится хриплым. – Ну и как у тебя дела, таинственная незнакомка?

– Я беременна.

– Что?

– Да-да. Рожаю где-то через пару месяцев.

– Боже правый. Поздравляю! – говорит Ной, и его голос становится на октаву выше. – А мы, знаешь, все так же. С ребенком не выходит.

– Спасибо за поздравление, – благодарю я, закрывая глаза. – И мне очень жаль. Я знаю, как вы хотите детей.

– Я скучаю по тебе.

– Да знаю, я тоже, – вздыхаю я. – Как у вас вообще дела?

– Ну, вообще-то, Шарлотта… Знаешь, мы тайно обвенчались.

Земля уходит у меня из-под ног. Я оседаю на пол, сползая по стене, телефон выпадает из моей ослабевшей руки. Я не способна ни переварить эту новость, ни уж тем более сказать хоть слово.

Ной раз за разом повторяет мое имя. Я подбираю трубку и подношу ее к уху.

– Шарлотта, ты тут? Все в порядке?

– Я… Я не знаю, что и сказать.

– Черт. Нужно было сказать тебе раньше. Не так ты об этом должна была узнать.

С моих губ срывается громкое бульканье.

– Боже, Чарли, что с тобой?

Я крепко зажмуриваюсь.

– Мне нужна твоя помощь.

И так моя жизнь навсегда изменилась.

Но это было тогда, а не сейчас. Сейчас все по-другому. Я должна заставить это воспоминание вернуться туда, где ему и место, – в прошлое.

История повторяется, и от этого мне не по себе. Чувствуя подступающую тошноту, я ложусь в постель, где и провожу оставшееся до вечера время. Кое-как мне даже удается выпить чашку бульона с тостом и немного травяного чая.

Мне стоит заняться работой, но не сейчас. Сейчас я должна точно узнать, что происходит. Я иду в кабинет Ноя.

В почтовый ящик Ноя пришло еще одно письмо, и на этот раз оно уже прочитано. Лорен отправила его прошлой ночью.

Мои пальцы ложатся на край монитора и крепко сжимаются. Я борюсь с желанием швырнуть его через всю комнату.

Ной ей ответил?

Задержав дыхание, я проверяю папку отправленных сообщений – слава богу, пусто. Он ничего ей не написал. По крайней мере, пока.

И я решаю, что с этого дня буду проверять его почту еще внимательнее.

Глава 25

Элли

Как только добираюсь до квартиры, обессиленная после марш-броска на четвертый этаж, я бросаюсь к унитазу, где меня выворачивает наизнанку. Диана дома – сидит на диване и дымит как паровоз.

– Да что это с тобой? – громко спрашивает она, не вставая с места. Я не успела закрыть дверь, так что все происходит прямо у нее на виду.

Меня всю колотит.

– Кажется, подхватила кишечный грипп, – сиплю я, сотрясаясь от сухих позывов.

– Что? – кричит она, наконец-то сподобившись слегка приглушить телевизор. Я закатываю глаза и поднимаюсь с колен. Ноги подгибаются, и мне приходится облокотиться на тошнотворно-зеленую стену, чтобы немного отдышаться.

Когда я вытираю рот рукой, до меня доносится кисловатый запах рвоты, и от этого меня снова сгибает пополам. Я снова бросаюсь к унитазу.

Потом меня немного отпускает. Краем глаза я замечаю силуэт Дианы – она стоит за моим плечом, облокотившись на дверной косяк.

– О господи, да ты же беременна, – удрученно говорит она.

– А? – Я смотрю на нее в ответ как можно более непонимающим взглядом. По спине течет пот.

– Не акай тут мне. Ты залетела! – она мрачно указывает на меня тлеющим сигаретным окурком. – Я это выражение лица знаю. И все признаки налицо.

– Да что ты там знаешь, – бормочу я и устало закрываю глаза, не желая на нее смотреть. Диана поворачивает ручку крана, и я слышу звук текущей воды. Что-то холодное касается моего лба.

Она там спятила, что ли?

Я открываю глаза, не понимая, что происходит, и вижу Диану, держащую у моего лица смоченную холодной водой тряпку.

– Ты же знаешь, что не можешь остаться здесь с ребенком, – ласково говорит она. Я киваю. – У нас просто нет места.

– Знаю, Диана, – буквально со стоном соглашаюсь я. – Я прекрасно это понимаю.

– Хотелось бы мне сделать для тебя больше…

– Больше чем что? Чем это? – презрительно спрашиваю я и взмахом руки обвожу нашу убогую обстановку. – Да где угодно лучше, чем здесь.

– Ну, здесь у тебя хотя бы есть крыша над головой, и ты не живешь на улице.

– Скоро я именно там и окажусь, – подавленно говорю я.

– Ну, может быть, мы что-нибудь придумаем. Найдешь работу, сможешь платить аренду, – рассуждает она, выпячивая нижнюю губу. – Папаша ребенка – этот выскочка-скейтбордист? Красивый такой?

– Джастин? – спрашиваю я. – Ты про Джастина?

– Ага, этот, – соглашается она и снова взмахивает в воздухе сигаретой. – Я же помню, он еще хочет сделать что-то со своим скейтбордом.

И Диана прихлопывает в ладоши, радостная, что так хорошо все помнит. Мне приходится срочно ловить тряпку, пока мой импровизированный компресс не полетел в унитаз.

– Он собирается тебе помогать?

– Диана… – начинаю я и с трудом сглатываю. – Нет никакого папаши. Я не беременна. Это просто грипп, у нас полкласса болеет.

– Ну конечно, – отвечает Диана, не сводя с меня пристального взгляда. Я вижу каждую морщинку на ее преждевременно состарившемся от никотина и алкоголя лице.

– Можно мне в твоей кровати поспать? Я неважно себя чувствую.

Мне крайне неприятно говорить это Диане. Но я чувствую себя смертельно вымотавшейся, мне даже глаза сложно держать открытыми, каким бы нервным ни был наш с Дианой разговор. Я бы могла лечь на пол прямо тут, в крошечной ванной комнатке размером со шкаф, и проспать несколько дней. Или даже несколько лет, как Рип ван Винкль.

– Ну, если ты правда заразилась «гриппом», как ты уверяешь, – говорит Диана, закавычивая свои слова жестом, – то нет. Мне нельзя болеть, у меня сегодня вечером смена.

Она отбирает у меня уже ненужную мокрую тряпку.

– Иди отдохни. Попозже ты должна будешь присмотреть за мальчишками.

Она выходит из ванной и захлопывает за собой дверь, заставляя хлипкую дверную раму издать тяжкий стон. Я нашариваю рукой край раковины и с трудом поднимаюсь на ноги. Взгляд тут же падает на запятнанную поверхность – все в этом доме видало лучшие дни. Можно даже викторину устроить – какой ящик в тумбе под раковиной откроется, а какой давно уже насмерть заклинило.

Вкус во рту стоит просто отвратительный. Я долго тру язык зубной щеткой и полощу рот ополаскивателем, стараясь избавиться от привкуса рвоты и желчи.

Когда я заканчиваю, то все еще чувствую себя неважно и просто опускаюсь на блеклый линолеум. Из гостиной доносится шум телевизора – показывают какую-то мыльную оперу, которую Диана выкрутила на максимальную громкость.

Я обхватываю колени руками и сворачиваюсь в клубок на стареньком коврике для ванной. Потом стаскиваю с крючка полотенце, чтобы накрыться им, словно пледом.

Диана что-то громко выговаривает телевизору – или, может быть, кричит на меня из-за двери. Мне все равно. Я закрываю глаза и медленно соскальзываю в сон.

В этом сне я почему-то вижу Шарлотту и своего отца. Их силуэты пляшут перед моими глазами, они оба чего-то от меня хотят, и выражения лиц у них совершенно разные, но в то же время искажены одинаково гротескно.

Они что-то пытаются у меня узнать, задают одни и те же вопросы, снова и снова, по кругу, но никто не слышит, что я отвечаю – словно кто-то забрал мой голос.

Не в силах больше этого выносить, я кричу во весь голос, прижимая к ушам ладони, но они не перестают. Шарлотта и мой отец продолжают свой бессмысленный, односторонний разговор. Я кричу все громче и громче, а они говорят все быстрее и быстрее, до тех пор, пока наши голоса не сливаются в одну неразборчивую какофонию.

Затем я вдруг оказываюсь в пустой темной комнате на холодном бетонном полу. Потолок начинает двигаться – и двигается он ко мне, медленно сокращая расстояние. Сантиметр за сантиметром потолок ползет на меня, и вот я уже могу дотронуться до него вытянутой дрожащей рукой.

Я упираюсь в потолок ладонью, и вдруг он оказывается совсем близко, так, что я упираюсь в него уже носом. А он продолжает свое неумолимое движение. Запах краски и сигаретного дыма забивает мне ноздри, тяжесть потолка выдавливает последний воздух из легких. Я хочу закричать, но не могу.

И тут я резко просыпаюсь. На моей груди сидит один из мальчишек – из-за этого мне и казалось, что я задыхаюсь. Увидев, что я больше не сплю, он начинает тянуть меня за волосы и хихикать.

– Почему ты спишь в ванной, глупенькая?

– Такая вот я дурачина, – отвечаю я и принимаюсь его щекотать. – Так, слезай с меня, и я сделаю вам чего-нибудь пожевать.

– А у нас разве еда есть?

Этот вопрос разбивает мне сердце. Я даже задумываюсь над тем, что, может, идея Джастина не так уж и плоха.

– Скоро у нас будет целая куча еды, – обещаю я и щелкаю его по носу. Встаю я, придерживаясь за вешалку для полотенец. Правда, придерживаясь очень осторожно, потому что не хочу вырвать эту ржавую рухлядь из стены.

– Нам что-то под дверью оставили, – мальчишка хватает меня за руку. – Пойдем, покажу!

И он крадется к входной двери на цыпочках, сложив пальцы пистолетиком – должно быть, мы на секретной миссии. Мы добираемся до коридора, и он пристально осматривается, выискивая злодеев, притаившихся по углам.

Наконец мы открываем дверь.

– Вот, – говорит мальчишка, указав пальцем вниз, на полиэтиленовый пакет, перевязанный бечевкой. Он лежит на грязном дверном коврике, о существовании которого я до сегодняшнего дня и не подозревала.

Ну чудесно. Джастин что, занес вещи, которые я когда-то оставляла у него дома? Чтобы я точно не забыла, что мы расстались?

Глаза снова наполняются слезами, и я быстро вытираю их тыльной стороной руки. Нет, это не мог быть Джастин. Сейчас начало учебной недели, и у него полным-полно занятий – я прекрасно знаю его расписание.

Может, это наши соседи, как всегда, забыли донести мусор до бака? У одного из них, помнится, есть терьер, за которым он не любит убирать и который вечно начинает драку с питбулем, живущим этажом ниже. Никак не могут решить, кто из них главнее. А мне кажется, этот терьер здорово смахивает на Диану.

Я осторожно дотрагиваюсь до пакета, словно опасаясь, что он может меня укусить. К счастью, собачьим дерьмом не пахнет. Наверное, просто чей-то мусор.

Я решаю выкинуть пакет в мусорный бак – правда, мне придется лицом к лицу встретиться с кишащими там крысами и тараканами.

И все-таки я решаю на всякий случай заглянуть в пакет – может, кто-то оставил объедки, еще годные в пищу?

Внутри меня ждет быстро нацарапанная записка от соседа о том, что на парковке кто-то спрашивал, где нас найти. В районах типа нашего соседи предпочитают сами отнести посылку к чьей-то двери – никто не хочет случайно сдать ближнего своего копам или кому похуже.

А под запиской лежит маленькая картонная коробочка. Мне начинает становиться не по себе. Внутри еще одна коробочка – белая и гладкая. Телефон.

Не мой телефон, старый и сломанный – нет, я держу в своих руках модель не в пример круче, и, к тому же, абсолютно новую.

Не знаю, что удивляет меня больше – что его не успели украсть или то, что я в принципе обнаружила на пороге своей квартиры новенький телефон. Наверное, остальные жильцы подумали то же, что и я, – либо это мусор, либо собачье дерьмо. Никто бы не додумался оставить без присмотра подарок в таком месте.

Прижимая посылку к груди, я думаю, что со стороны Джастина это очень мило. Но почему он сам-то ее не занес? И вдруг я обращаю внимания на вложенную в коробку бумажку.

«Если ты беременна, то без телефона никак не обойтись. Я добавила твой номер телефона в свой тарифный план, так что сим-карту можешь не менять.

Целую. Шарлотта»

Челюсть у меня отвисает. Я даже почти чувствую себя виноватой, ведь всего лишь прошлым вечером обсуждала с Джастином, как бы нам ограбить эту женщину.

Этим вечером, через несколько дней после торжественного прибытия телефона, я сижу дома – помогаю мальчишкам с уроками. Дианы, как всегда, нет. Скорее всего, сейчас она проигрывает свою копеечную зарплату в казино.

До этого я успела загнать мальчишек в душ, не забыв выяснить, есть ли у нас вообще мыло, которым можно помыться. Диана к гигиене относится весьма снисходительно и никогда не проверяет, чем мальчишки на самом деле занимаются, когда отправляются в ванну. А они в этом вопросе ничем не отличаются от большинства своих сверстников, и мочалка для них подобна карам египетским. В конце концов, душ ведь занимает целых пять минут, которые можно потратить на игру с машинками или обстреливание соседских пацанов из игрушечных пистолетиков.

Лежащий на столе телефон начинает жужжать. Наверное, это снова звонит Джастин со своим очередным криминальным планом. Мы договорились – никаких смс на тему Шарлотты. Это будет слишком очевидный след к нам, если с ней что-нибудь случится.

Я не очень хочу говорить с Джастином, когда мальчишки сидят рядом, поэтому замираю, не решаясь ответить на звонок. Но потом понимаю, что звонит не Джастин, – этот номер мне вообще не известен. Я в таких случаях никогда не отвечаю. Диана раньше вечно давала коллекторам мой номер в надежде, что они начнут донимать меня, а не ее. Телефон замолкает.

Я мрачно смотрю на его потухший экран. Ну что, будешь звонить еще?

В этот самый момент телефон снова начинает жужжать, а экран загорается. И на нем все тот же неизвестный мне абонент. Я показываю ему язык и поворачиваюсь назад, к мальчишкам. Телефон жужжит снова.

– Да чтоб тебя, – бормочу я. Один из мальчишек поднимает голову от своей математики и закатывает глаза.

– Тебе звонят, глупенькая.

– Это Джастин? – спрашивает другой. И вот уже они наперебой талдычат, что хотят поговорить с Джастином. Потом звонко дают друг другу «пять» и устремляют на меня просящие взгляды.

– А ну шуш, – командую я и указываю на их домашнюю работу. – Займитесь лучше своей домашкой.

Мальчишки обмениваются разочарованными взглядами, вздыхают и утыкаются обратно в учебники. Я принимаю вызов.

– Алло? – говорю я злобно. Я уверена, что это очередной взбешенный Дианой коммунальщик.

– Здравствуйте. Я говорю с Элизабет Лафлин?

– Для коллектора вы как-то очень вежливо говорите, – замечаю я и бросаю взгляд на часы. – И не слишком ли поздно для звонка?

– Я не коллектор и звоню не по поводу долгов.

– Ну надо же, – отпускаю я и кусаю ногти. – Так почему вы хотите с ней поговорить?

– С кем?

– С Дианой.

– Меня зовут офицер Махони, и я ищу Элизабет Лафлин.

Я ошарашенно молчу, пытаясь переварить эту новость. У полиции есть мой номер телефона. Откуда?

Я нервно озираюсь. Джастин что, правда ограбил Шарлотту?

– Ладно, – подрагивающим голосом говорю я и на подгибающихся ногах добираюсь до стула. Мне необходимо присесть.

Твою мать. Должно быть, Джастина поймали. Я теперь соучастница? Неужели он сказал, что я его сообщник – или как там в телевизоре говорят?

– Так вы Элизабет Лафлин?

– Да, – признаю я и вытираю потные ладони о штаны. – Все хорошо?

– Боюсь, что нет.

Я крепко сжимаю телефон, ожидая, что мне вот-вот скажут об аресте Джастина Пенса.

С другой стороны, у Шарлотты сегодня нет занятий, а грабить ее дома было бы глупо, а значит, могут звонить по поводу Дианы. Ее все еще нет, и с утра она была пьяна в стельку. Вряд ли она протрезвела. И как мне теперь забирать ее домой? Если ей впаяли вождение в нетрезвом виде, то мы влипли. Может, она наконец попалась?

А еще это может быть по поводу моего отца.

Я делаю глубокий вдох и спрашиваю:

– Диане нужна помощь? Она хочет со мной поговорить?

Офицер Махони шепотом задает кому-то вопрос, прикрыв рукой трубку. Я слишком сильно сжимаю зубы, и кутикула начинает кровоточить. Я морщусь.

– Нет, – говорит офицер Махони. – Дианы здесь нет. Женщину зовут Шарлотта. Шарлотта Коберн.

Джастин что, прокололся и сдал меня? Я начинаю злиться. Я ничего не делала!

– Что случилось? – спрашиваю я, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

– Шарлотта попросила связаться с вами.

Наступает пауза – офицер ждет, пока я подтвержу, что действительно ее знаю. Моя мокрая от пота рубашка буквально прилипла к спине. Я, в свою очередь, жду, когда офицер продолжит. Он в какой-то момент просто устает ждать моих слов и продолжает: – Она попала в небольшое происшествие…

– Она в порядке? – перебиваю я.

– Да, с ней все хорошо. Легкие повреждения, ничего опасного.

– Вы звонили Ною?

– Кому?

– Ее мужу, – объясняю я. – Почему вы позвонили мне, а не ее мужу, Ною?

– Его нет в городе. Шарлотта сказала, что вы второй в списке человек, которому можно позвонить.

– О, – отвечаю я. Мальчишки тем временем уже потеряли всякий интерес к учебе и теперь швыряют друг в друга карандашами. Я сурово хмурю на них брови и отправляюсь в их комнату, чтобы они не подслушали разговор.

Офицер, кажется, ждет, что сейчас я засыплю его вопросами, но я даже не знаю, что следует говорить в таких случаях.

– Нам бы хотелось, чтобы вы приехали в участок.

– Зачем? – выпаливаю я. Затем быстро пытаюсь исправиться: – То есть, я сегодня с детьми сижу. Может, я могу как-то помочь из дома? Шарлотта хочет со мной поговорить?

– Конечно, но было бы лучше, если бы вы все-таки приехали. Шарлотта сильно потрясена. Мы расскажем подробнее, когда вы приедете.

Они снова о чем-то приглушенно говорят. Потом доносится шорох. Может, это все уловка? Может, они пытаются заманить меня в участок, чтобы устроить допрос?

– А вот и она, – сообщает офицер Махони. – Сейчас с вами поговорит Шарлотта.

Дальше, все, что я слышу, – это лишь жалобные всхлипы. Шарлотта что-то говорит, но ее слова тонут в рыданиях.

– Шарлотта, – повторяю я ее имя несколько раз. – Шарлотта, пожалуйста, успокойтесь. Я не понимаю, что вы говорите.

Она пытается объяснить мне, что случилось, но не может выдавить ни слова – только беспрестанно заикается. В конце концов офицер Махони отстраняет ее от телефона после трех бесплодных попыток.

– Элизабет?

– Да.

– Она сейчас не в лучшем состоянии. Пусть лучше сначала соберется с мыслями и успокоится.

– Хорошо.

– У вас есть права?

– В смысле, водительские?

– Да.

– У меня нет машины, – смущенно говорю я. Экзамен-то я, конечно, сдала, но практики у меня никакой не было. Диана позволяет мне вести машину только в том случае, если она слишком пьяна, чтобы самой сесть за руль. Есть еще, конечно, машина у Джастина. Но эта рухлядь старше меня, и каждую неделю с ней случается какая-нибудь новая неполадка. И коробку передач у нее постоянно заклинивает.

– Ничего страшного. Я отправлю к вам патрульную машину, чтобы вас довезли до участка.

– А что насчет мальчишек, с которыми я сижу?

– Кроме вас в доме есть взрослые?

Я закатываю глаза.

– Нет.

– Когда дома будут ваши родители? Или опекун?

Как объяснить офицеру полиции, что в этой квартире только ты единственный родитель и опекун? Смысла врать мне нет.

– Не могу точно сказать. Давайте я позвоню и уточню у их мамы.

– Вы не против отвезти Шарлотту домой? – спрашивает офицер Махони. – Мой напарник привез ее машину к участку. Лучше бы ей не садиться за руль в таком состоянии. Мы предложили сами отвезти ее, но она попросила позвонить вам. Насколько я понимаю, Шарлотта беременна, так что я не хочу расстраивать ее еще сильнее.

Затем он уточняет мой адрес и даже пару раз переспрашивает, чтобы убедиться, что записал его верно.

– Офицер Спарроу будет через пятнадцать минут. Номер машины – 1070.

Я быстро набираю Джастина, пока загоняю мальчишек в ванную, чтобы они почистили зубы и переоделись в пижамы. Джастин не отвечает.

Потом я иду к Сандре, нашей соседке снизу. Иногда, если другого выхода у меня не остается, я прошу ее посидеть с мальчиками. Она живет со своим парнем, и по ночам тот всегда работает.

Затем я пишу Диане записку, отправляю мальчишек к Сандре и спускаюсь вниз.

Джастин все еще не отвечает.

Офицер Спарроу вылезает из машины и приветствует меня. Думаю, ему не впервой приезжать в этот район. Полицию постоянно сюда вызывают по уйме причин – вандализм, вооруженные нападения, домашнее насилие.

– Что случилось с Шарлоттой? – спрашиваю я, когда патрульная машина трогается с места.

– Шарлотту ограбили.

Я ожидаю услышать, что ограбили у колледжа, но нет.

– На парковке у продуктового магазина, на углу Двенадцатой улицы и Мелчер-стрит, – продолжает офицер.

– Это ведь в нескольких километрах отсюда? – пораженно спрашиваю я. Этот магазин находится в нашей части города – крайне далеко от дорогих супермаркетов, которыми должна пользоваться Шарлотта. Что она тут забыла, да еще и ночью?

Меня это беспокоит. Я пытаюсь списать мучающее меня тяжелое чувство в груди на изжогу, но на самом деле мои мысли вот о чем.

А вдруг Шарлотта решила купить продукты здесь, в этом районе потому, что хотела привезти их мне? Потому что она знала, что денег у нас нет, и со мной живут еще двое маленьких детей, которых нечем кормить?

В горле у меня пересыхает, словно я песка в рот набрала.

– Вы поймали грабителя?

– Нет. Шарлотта в состоянии шока, так что не может дать подробные показания. Мы надеемся, что с тобой она успокоится и сможет лучше описать человека, который на нее напал.

– И вы уверены, что она была в магазине на Мелчер-стрит?

Спарроу скашивает на меня взгляд.

– Да. Ты туда ходишь?

– Иногда. Потому что я рядом живу, но она-то нет.

– Кажется, ты знаешь, как себя вести в таких районах. Но все-таки будь осторожнее на парковках. Обращай внимание на то, что происходит вокруг. Не вынимай на улице телефон и почаще осматривайся. Ну и паркуйся только в хорошо освещенных местах.

– Да я здесь выросла, – говорю я, согласно кивая при этом. – А она-то что вообще в этом магазине забыла? Она живет рядом, – я делаю на этом особый акцент, – с гораздо более дорогими и безопасными магазинами.

– Сказала, что у нее были какие-то дела, – говорит Спарроу и бросает на меня еще один взгляд. – Думаю, она хотела занести тебе продуктов. Сказала, что у нее в Мидоуларке живет друг. Думаю, она имела в виду тебя.

– Ну теперь я себя дерьмом чувствую, – бормочу я.

– Проблемы дома? – дружелюбно спрашивает Спарроу.

Он даже не представляет, насколько я себя сейчас ненавижу. Шарлотта попыталась сделать для меня что-то хорошее – и вот куда это ее привело.

Я запускаю руку под рукав и наощупь нахожу шрам, который обычно прячу под кожаным браслетом. Обвожу его выпуклую линию, чувствуя, что я все это заслужила. Поганый характер моего отца губил жизни всех людей, с которыми он был связан. И этот шрам – просто еще одно напоминание о его дурном нраве. И сейчас я задаюсь вопросом – а что, если Шарлотта невиновна? Что, если я просто продолжаю портить жизнь травмированной беременной женщине, очень эмоционально уязвимой при этом?

Спарроу прерывает мой поток мыслей.

– Я не пытаюсь тебя осуждать и уж тем более не пытаюсь лезть не в свое дело. Я просто тоже тут вырос. Мама сидела на наркотиках.

Он с чувством хлопает рукой по рулю.

– Так что мы должны держаться вместе. Особенно, когда вокруг столько болванов.

– Как вы вообще смогли выбраться из этой дыры?

– У меня в школе был наставник. Мой тренер, он мне задницу каждый день надирал. Ненавидел я его иногда просто жутко. Зато в итоге получил стипендию за успехи в баскетболе и попал в колледж. Слава господу, – произносит он и быстро поднимает глаза к небу.

– У меня оценки слишком плохие для колледжа.

– Старшая школа – еще не главное. Ты все равно можешь поступить.

– Наверное.

Я решаю не добавлять, что ко всему прочему я еще беременна, на грани вылета из школы, и вот-вот выйду из программы по опеке. Я спешу сменить тему, пока Спарроу не задал новых вопросов.

– С Шарлоттой все будет хорошо? – задаю я вопрос и нервно ерзаю в кресле, беспокоясь о ее ребенке. Я сказала Джастину, чтобы он не смел делать ничего, что может угрожать ее беременности. Да, Шарлотта, может, и наделала бед моей семье, но если с ребенком что-то случилось – я такого не вынесу.

– Да. Ей просто нужно немного времени, чтобы оправиться. Она до смерти перепугалась. Шарлотта не из нашего теста сделана, понимаешь, о чем я? – хмыкает офицер. – Очень милая женщина. Видно, что жилось ей всегда хорошо. Счастливица.

Мне хочется сказать ему о Джонатане Рэндалле. Об известном по газетам канзаском суде. Но пусть он лучше как-нибудь прочитает про Шарлотту Коберн сам.

Спарроу паркуется возле участка, рядом с черным джипом Шарлотты.

– Представь, что на тебя кто-нибудь напал, – замечает он. Мне хочется ответить, что тут даже представлять не придется, но я молчу. Просто боюсь, что когда я войду в полицейский участок, мне тут же впаяют статью.

Я засовываю руки в карманы и медленно следую за Спарроу.

Глава 26

Шарлотта

Крепко сцепив дрожащие руки, я сижу на неудобном складном стуле в кабинете – если, конечно, его так можно назвать. Это клаустрофобически маленькое помещение, способное активировать мои самые сильные страхи и опасения.

Я слышу, как в дверь позади меня входят офицер Спарроу и Элли. Офицер Махони привстает со своего стула, чтобы их поприветствовать, в то время как я остаюсь неподвижно сидеть, смотря в пространство перед собой. Он взмахивает рукой, указывая на соседний стул, заваленный бумагами.

– Здравствуй, Элизабет, спасибо, что приехала. Спарроу, освободишь для Элизабет немного места? – спрашивает Махони, видя, что стол, как и стул, едва проглядывает из-под бумаг и папок.

– Сейчас сделаем, – отвечает офицер Спарроу и одним движением смахивает со стула все лишнее, а затем отходит к стене и облокачивается на нее плечом.

Элли неуверенно садится на краешек стула. Спина у нее неестественно прямая, взгляд мечется по крошечному кабинету. Я смотрю на нее глазами, полными слез. Интересно, у меня сильно опухло лицо? Сейчас на моей левой щеке красуется синяк, который наверняка станет пурпурным к тому времени, как мне предоставится возможность посмотреть в зеркало.

– Спасибо, что пришла, – шепчу я Элли. Она ошарашенно рассматривает мои перебинтованные руки, потом наклоняется поближе.

– О боже. Что случилось?

– Спарроу объяснил вам, что произошло? – спрашивает Махони, переводя взгляд с Элли на своего коллегу.

– Да, – отвечает Элли.

– Нападавший толкнул Шарлотту в битое стекло. – Махони морщится, взглянув на мои руки. Плечи у меня начинают трястись. – К счастью, обошлось без швов. И ключи от машины были у нее в руках, так что автомобиль не тронули.

– Так что, все дело в машине? – спрашивает Элли. Махони в ответ пожимает плечами.

– До конца не ясно – подозреваемый быстро сбежал. Но похоже на то.

Я снова заливаюсь слезами, и меня просят еще раз повторить показания, чтобы удостоверится, что все детали внесены верно. Я спрашиваю у Элли, хочет ли она все это слышать. Она кивает и говорит: «Я здесь, чтобы вас поддержать».

Пока я отвечаю на вопросы офицеров, Элли сидит совершенно неподвижно, словно боится пошевелиться. Думаю, тут и есть доля вины Махони – он изо всех сил старается сделать голос помягче, но в результате почему-то его интонации становятся только более сердитыми. Он не поднимает взгляда от своих заметок.

– Это произошло около половины десятого вечера, рядом с продуктовым магазином «Ван Хессен», на углу Двенадцатой и Мелчер-стрит?

– Да.

– Вы вышли из магазина, когда неизвестный подозреваемый схватил вас в нескольких метрах от вашего черного джипа, номерной знак KTZ013?

Я киваю.

– Вас дернули за капюшон куртки, и после этого вы впервые увидели нападавшего?

– Да, – соглашаюсь я и делаю глубокий вдох. – Меня резко развернули лицом. На этом человеке была лыжная маска, черная или темно-синяя. Скорее все-таки черная. Одежда вся черная: рубашка с длинными рукавами, штаны-карго, военные ботинки и перчатки.

Махони продолжает свои вопросы.

– Вас ударили кулаком в район левой скулы и потребовали поднять руки. Верно?

– Д-да, – отвечаю я и прикусываю нижнюю губу, стараясь лучше вспомнить произошедшее. – Когда я не отреагировала, потому что была, ну, в шоке, то на меня наставили пистолет и приказали снять мое обручальное кольцо и часы от Тиффани. Еще снять цепочку с крестиком.

Мысль о том, что я потеряла свои украшения, заставляет меня дрожать. Не из-за цены, а из-за связанных с ними воспоминаний, которые для меня были куда важнее.

– В руке у меня был телефон и кошелек. Их я тоже отдала, – добавляю я.

– Это был настоящий пистолет? – вмешивается Спарроу. – Вы заметили какие-то особенности, может быть, модель?

– Я плохо разбираюсь в оружии. Мне показалось, что настоящий. Но я ничего в этом не смыслю.

Я чувствую, как к лицу приливает кровь. Элли не сводит с меня пристального взгляда, ее челюсти плотно сжаты.

– Что случилось дальше?

– Мне велели отдать ключи от джипа. Но тут я увидела, как из магазина выходит работник – наверное, на перекур. И я начала кричать. Тогда меня толкнули на землю.

– И ранения на ваших ладонях получены не в ходе ограбления непосредственно, но потому что вы упали на стекло, верно? – уточняет Махони и отодвигает от себя полупустую чашку кофе. Я замечаю, что у него этих стаканов и чашек целый ряд – и большинство наполовину недопитые.

– Да, я упала на стекло. Кажется, бутылочное.

– Как выглядел этот человек?

Я закрываю глаза, а Элли вкладывает мне в ладонь салфетку. Я киваю в знак благодарности и сморкаюсь.

– Я не знаю. Мне кажется, это был мужчина – он был выше и крупнее меня, но точно сказать не могу. Но выглядел этот человек крепко сложенным.

– Вы заметили что-нибудь необычное там, где на вас напали? Или, может быть, где вы припарковались? Там было освещение? – спрашивает Спарроу.

– Меня затащили за пикап бордового цвета, освещения там не было. Было темно, и я боялась, что у грабителя могут быть… другие намерения. Помню только, как кричала, что я беременна.

Я качаю головой. Даже представить страшно, что могло бы случиться. Спарроу и Махони обмениваются взглядами. Спарроу с чувством бьет по стене кулаком, затем в сердцах выдает: «Черт, ну и выбрал же он время, чтобы вас ограбить».

Я оборачиваюсь через плечо, чтобы на него посмотреть, и он торопливо добавляет: «Это неправильно прозвучало, мэм. Не то чтобы в любое другое время вас можно было грабить, мэм, я просто имел в виду…»

– Я понимаю, что вы имели в виду, – слабо улыбаюсь я ему.

– Грабитель носил какие-нибудь украшения? Серьги, цепочку? И вы рассмотрели его глаза?

– Никаких украшений я не видела. Глаза, кажется, были зелеными, – отвечаю я и тру лицо ладонью. Затем говорю: – Мы, вообще, скоро закончим? Я очень устала и хочу спать. Хотя сегодня мне это вряд ли удастся… Но в любом случае я хочу пойти домой и лечь.

– Конечно, – соглашается Спарроу. Махони поднимает взгляд от бумаг и устремляет его на Элли.

– Элизабет, вы сможете отвезти Шарлотту домой на ее машине?

Я едва заметно ей улыбаюсь.

– Прости, что я тебя во все это впутала, но я вряд ли смогу сама сесть за руль.

– Я понимаю, – Элли ерзает на стуле. – Хорошо, я поведу машину.

– Спасибо за помощь, джентльмены.

Дальше мне рассказывают, как лучше подать заявление в страховую компанию насчет украденных ценностей, и сообщают, что подробный отчет будет готов после того, как они зададут вопросы работнику магазина, который помешал грабителю.

Махони встает – на сей раз в полный рост.

– Мы со Спарроу проводим вас.

Мы следуем за офицерами и через заднюю дверь выходим из красного кирпичного здания полицейского департамента на парковку. Махони передает Элли ключи от моей машины и велит проследить, чтобы я приложила к синяку ледяной компресс. Спарроу же улыбается и вежливо похлопывает меня по плечу.

– Мы будем держать вас в курсе дела.

Элли садится за руль, и я замечаю, что движения у нее неуверенные. Она медленно регулирует под себя боковые зеркала и сиденье, словно оттягивает наступление того момента, когда ей придется завести машину.

– А ты сможешь вести машину? – вздыхаю я. – Надо было сначала спросить, хочешь ли ты вообще вести чужой автомобиль. Наверное, нужно было просто вызвать такси… Просто ты живешь рядом.

Элли боязливо включает заднюю передачу.

– Нет, все в порядке. Просто я не очень к этому привыкла.

– У тебя же есть права? – осторожно спрашиваю я. – И ты умеешь водить?

– Ага, – отвечает Элли и осторожно дает автомобилю задний ход, поглядывая через плечо. С камерой заднего вида она явно не знакома. Когда та начинает пиликать, Элли тут же испуганно вдавливает тормоз.

– Постой-ка минутку, – говорю я и показываю Элли, как пользоваться камерой заднего вида, на какие кнопки нужно нажимать и что означают символы на экране. Ее лицо смягчается, и она улыбается с явным облегчением.

– Ты часто садишься за руль? – спрашиваю я.

– Не слишком, – подумав, отвечает Элли. – Своей машины у меня нет. Да и эта больше, чем та, к которой я привыкла.

– Тебе будет удобнее ехать по шоссе или срезать?

– Без разницы. Как быстрее?

– Хорошо, сейчас выберем кратчайший маршрут, – обещаю я и нажимаю на кнопку «Домой» во встроенной системе навигации. На экране вспыхивает карта. – Просто делай то, что говорит голосовой навигатор.

Мы едем в молчании – не считая, конечно, редких указаний навигатора. Я хочу дать Элли время привыкнуть к ощущениям. Когда мне кажется, что она уже освоилась, я нарушаю тишину.

– Твоя приемная мама вообще пускала тебя за руль?

– Обычно нет, – говорит Элли, не отрывая взгляда от дороги. – Нам нужно остановиться где-нибудь по пути?

– Нет, – отвечаю я и осторожно дотрагиваюсь до синяка. – Просто езжай домой.

Элли останавливает машину на красный свет и пользуется моментом, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Зачем вы были в этом магазине?

– В смысле? – я поднимаю брови. – Ходила за продуктами. Думаю, они все еще лежат там, где я их уронила.

– Да, но почему вы выбрали магазин на углу Двенадцатой и Мелчер-стрит? Это скверное место, – произносит Элли и медленно убирает ногу с педали газа.

– Мне там нравится тайская еда. Хотела взять… Ладно, на самом деле я хотела занести продуктов тебе. Ты говорила, что Диана не слишком хорошо вас кормит.

Элли резко втапливает педаль тормоза, и меня бросает вперед.

– Шарлотта, вы уже столько для меня сделали. Пожалуйста, не надо беспокоиться за меня. Или за мальчишек, или за ребенка…

– У тебя на подходе малыш, о котором нужно беспокоиться, – возражаю я и откидываюсь в кресле, сложив на живот руки.

– А ваш ребенок… Вы с ним в порядке?

– Надеюсь. Это было страшно, но закончилось все быстро. Слава богу, что тот сотрудник вышел на улицу…

Меня прямо передергивает при мысли о том, что все могло бы сложиться куда как печальнее. Я снова и снова мысленно говорю себе не думать об этом.

Тут Элли выворачивает руль, чуть не задев машину в соседнем ряду.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я, смотря на ее трясущиеся руки.

– Да, просто не привыкла водить, – с легкостью произносит она, но смотрит прямо перед собой, на дорогу. – Лучше мне помолчать и сосредоточиться.

Мы снова сидим в молчании, постепенно добираясь до благополучной части города. Улицы становятся шире, дома – больше, а дворики – просторнее и явно ухоженнее. Шаткие деревянные заборы сменяются коваными оградами, а названия районов звучат все более и более шикарно. Айрон-Гейт, Вуден Коув, Виллы Брадбури. И наконец, Плезантон-Лейк.

Элли медленно тормозит у ворот и тянется к цифровой панели.

– Какой код?

Я показываю на электронный ключ, лежащий за солнцезащитным щитком в машине.

– Просто нажми на черную кнопку, и ворота откроются. А ты вообще хоть раз была в старшей школе Плезантона?

Следуя моим указаниям, Элли осторожно проезжает через отворившиеся ворота. Вот мы и снова в Плезантон-Лейк.

– Так что насчет Плезантона? – спрашиваю я снова. – Ну, раз уж ты соврала, что ходишь здесь в школу?

– Однажды мы играли против них в волейбольном матче.

– Ты занимаешься спортом? – удивленно спрашиваю я.

– Больше нет. Раньше занималась.

– Только волейболом и больше ничем?

– Еще бегала, – отвечает Элли. Машина под ее управлением крайне медленно тащится по проезду. Когда фары высвечивают цветастого павлина – мой почтовый ящик, Элли притормаживает.

Дом погружен в мрачную, недружелюбную темноту – никакого сравнения с яркими огнями въезда в район.

Мне вспоминается другая похожая ночь – за исключением, конечно, погоды.

– Почему ты бросила спорт?

– Мы не могли позволить себе такие траты. К тому же, кто-то должен присматривать за мальчишками.

– Но тебе ведь нравилось заниматься?

– Не у всех есть богатые красивые дома, – бурчит Элли. – К слову, мне нужно срочно найти работу.

Она открывает гараж нажатием еще одной кнопки и осторожно паркуется, а затем тщательно проверяет, точно ли она поставила машину на ручник. Выключив фары, она кладет ключи мне на колени.

– Я не хотела так говорить, – произносит Элли. – Просто… Неважно. Извините, – она зарывается пальцами в свои волосы. – Просто меня так злит, что с вами такое случилось. Это ужасно, а я просто сволочь. Я чувствую себя виноватой из-за того, что вы для меня столько делаете – и в итоге получаете вот это.

– Знаешь, просто… – я замолкаю, но потом начинаю снова: – я так всего боюсь.

В слабом свете гаражных огней мои перебинтованные руки кажутся призрачными. Я тянусь к крестику, всегда висящему на моей шее, но пальцы ничего не находят.

– Но грустнее всего то, что мир каждый раз доказывает – я боюсь не зря.

Глава 27

Элли

Я нехотя захожу в дом и с таким раздражением скидываю кеды, что они отлетают в стену.

Не стоило мне срываться на Шарлотте – теперь я чувствую себя виноватой. Чтобы как-то приглушить это чувство, я спрашиваю, нужна ли ей помощь. Шарлотта не отвечает, и мне приходится окликнуть ее еще раз.

В доме темно, хоть глаз выколи. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти Шарлотту, и в конце концов замечаю нечеткую тень на диване в гостиной. Шарлотта неподвижно сидит в самом его центре.

Обычно это место кажется уютным и домашним, но сейчас, в плотном мраке, от этой умиротворяющей атмосферы не осталось и следа. Шарлотту, едва различимую в темноте, словно облаком окружает страдание.

Джастин так мне и не перезвонил. Я места себе не нахожу. О чем, черт побери, он вообще думал?

Интересно, Шарлотта сможет его опознать? Да, глаза у него зеленые, но, может, лыжная маска действительно помогла скрыть черты его лица?

– Не могла бы ты включить камин? – доносится мрачный голос Шарлотты. – Я пойду выпью парацетамола.

– Нет, сидите, – прошу я и буквально крадусь к камину. – Где у вас лекарства?

Шарлотта молча показывает себе за плечо, в сторону уборной. Я нажимаю на кнопку зажигания газового камина, и пламя вскоре разгорается.

– Тот коп сказал приложить к синяку что-нибудь холодное. У вас есть пакет со льдом?

– Может быть, в морозилке.

Я нахожу в шкафчике ванной комнаты парацетамол и прихватываю с собой полотенце. В него заворачиваю пакет со льдом. Еще надо взять бутылку воды.

Возвращаюсь в темную гостиную и вручаю все это Шарлотте. Странно, что она не включила хотя бы торшер.

– Может, вам свет зажечь?

Она коротко качает головой.

– Камина достаточно.

Шарлотта запивает таблетки водой. Вздрогнув, прикладывает к щеке ледяной компресс и бормочет что-то не очень внятное в знак благодарности. Я стою перед ней, не зная, что еще я могу сделать. Может, просто уйти, сказав, что сейчас меня подвезет до дома друг? Но пока я все это обдумываю, Шарлотта вдруг хлопает по дивану рядом с собой.

– Не посидишь рядом?

Честно говоря, физические контакты – не мой конек. Ощущая неловкость, я замираю на месте, а потом делаю шаг назад и сажусь в кресло, тут же утопая в его мягких подушках.

Шарлотта изнуренно улыбается.

– Ну или в кресле. Извини, – говорит она, пожимая плечами. – Иногда я почему-то забываю о чужом личном пространстве. Хотя я сама не слишком люблю, когда в него вторгаются… Наверное, сейчас мне просто одиноко. И страшно.

Я пытаюсь сформулировать подходящий ответ.

– Может, вы хотите поговорить с Ноем? – предлагаю я и протягиваю ей свой телефон. – Вот, возьмите, он все равно ваш. Или, хотите, я ему сама позвоню?

– Ной сейчас в Нью-Йорке, и там уже поздно. Я попросила полицию оставить ему сообщение на автоответчик. Конечно, он не обрадуется, что узнал так поздно, но хоть что-то.

– Должно быть, он сильно за вас волнуется, когда уезжает, – задумчиво говорю я и поджимаю под себя ноги. – Наверное, вам тяжело, что он так часто в разъездах.

– Да, тяжело, – соглашается Шарлотта. Ее плечи явно напрягаются, и я понимаю, что попала на больную тему. – Мне сложно с этим сжиться. Наверное, нужно вступить в какой-нибудь клуб. В книжный, например. Или пойти на уроки кулинарии. Или садоводства. Словом, чем-то себя занять.

– Мне казалось, вы много работаете, – вставляю я.

– Да, – не спорит Шарлотта и немного перемещает ледяной компресс. – Я очень люблю преподавать.

– Так вот почему вы такая умная.

– В каком смысле?

– Ну, вы кажетесь очень образованным человеком.

– Я хороша только в литературе. Я в основном только ею и занимаюсь.

– А у меня с этим не ладится.

– С чтением?

– Да, мне сосредоточиться сложно.

– Бывает. Мне кажется, пытаться делать то, что тебе абсолютно неинтересно, – смерти подобно, – говорит Шарлотта. Потом она облизывает губы и вдруг шепчет: – К слову о смерти… Сегодня мне показалось, что у меня перед глазами промелькнула вся жизнь. Очень странное ощущение, как будто я оказалась где-то снаружи своего тела и смотрела на все это со стороны. И время как будто замедлилось.

– Это из-за пистолета вы так испугались?

– Не думаю. Просто из-за всей ситуации в целом, – говорит она и неотрывно смотрит в огонь. – Но это заставило меня задуматься – а зачем я вообще притащила пистолет в дом…

Затем едва слышно она бормочет:

– Что ни делай – получается ерунда.

– Почему вы соврали… – начинаю я, но как только эти слова срываются с моего языка, я уже сожалею о сказанном. Шарлотта резко поворачивается ко мне, и я сразу исправляюсь: – Не так выразилась. Я хотела спросить – почему вы не сказали полиции о том, что у вас есть пистолет? Что вы и раньше видели вблизи оружие?

– Потому что тогда бы мне пришлось говорить о своем прошлом, – отвечает Шарлотта, устремив свой очень пронзительный взгляд прямо на меня. – Представь, что тебе приходится переживать худшие события твоей жизни снова и снова. Просто из-за того, что ты связалась не с тем человеком. И это больше не твой личный секрет и не твоя личная боль. Потому что кто угодно может найти в интернете про тебя все.

– Вы же сказали, что парень, который с вами это сделал, бесследно исчез? – притворяюсь я, будто ничего не понимаю. – Или я не так поняла?

Лицо Шарлотты напрягается – этот вопрос ей явно неприятен.

– Я не хотела, чтобы ты что-нибудь искала об этом случае. Обо мне.

– Почему? – удивленно спрашиваю я, наклоняя голову.

– Потому что ты начала бы задавать вопросы. Захотела бы поговорить, – вздыхает она.. – А у меня нет желания ворошить прошлое. Понимаешь, о чем я?

Я хочу найти изъян в ее логике, но не могу. Кто вообще захочет, чтобы окружающие постоянно копались в твоем болезненном прошлом? Задавали вопросы о том, о чем ты хочешь забыть? Постоянно напоминали, кем ты был, игнорируя тебя настоящего?

Я пока не готова использовать в отношении Шарлотты слово «невинная», но из того, что я вижу, напрашивается вывод – ей просто в свое время не повезло.

Наверное, я слишком громко вздыхаю, потому что Шарлотта кидает на меня удивленный взгляд.

Я не слишком от нее отличаюсь, верно? Мне тоже не повезло. Ни с отцом, ни с матерью. Такая вот у меня наследственность.

– Чего вы испугались, когда… – тут телефонный звонок прерывает мой вопрос, и, к моему удивлению, Шарлотта поднимается с дивана и уходит на кухню. Я оглядываюсь через плечо – вот она встала у кухонной двери, прислонившись к косяку плечом, и тихим голосом говорит по стационарному телефону. Я и не подозревала, что они еще существуют – и уж тем более, что мне доведется увидеть такой.

С другой стороны, это довольно предусмотрительно – всегда есть запасной телефон на случай, если твой украли.

Я слышу, как она говорит:

– Хорошая мысль, спасибо. Подожди, пожалуйста.

Я притворяюсь, что увлечена журналом, который нашла в плетеной корзинке, стоящей рядом с креслом, и вовремя: Шарлотта входит в гостиную.

– Ной напомнил, что грабитель может попробовать воспользоваться моими кредитками. Не передашь мне ноутбук, пожалуйста?

Шарлотта оглядывает комнату, пытаясь вспомнить, где же она его оставила.

– Хм-м… Наверное, он наверху, в кабинете. Вторая дверь слева.

– Конечно, я сейчас.

Я поднимаюсь на второй этаж. Сначала пробую соседнюю дверь – но она все еще закрыта, как и в прошлый раз. Так что мне ничего не остается, кроме как войти в кабинет. На широком подоконнике я замечаю полосатую сумку для ноутбука, рядом лежат очки для чтения.

Оглядываюсь на дверь, решаю ее прикрыть, чтобы Шарлотта не могла увидеть меня снизу, и замираю у порога, прислушиваясь к ее приглушенному голосу. Отлично – она с кем-то разговаривает.

Я открываю дверь шкафа. На верхней полке стоят несколько коробок, и одна сразу бросается мне в глаза – в отличие от остальных, она никак не подписана.

Встаю на цыпочки, но мои пальцы едва-едва дотягиваются до края полки. Я подпрыгиваю, раз, другой, и наконец мне удается схватиться за угол коробки и сдвинуть ее к себе. Теперь, когда ее край торчит с полки, я могу ее подцепить. С пыхтением сдвигаю коробку с места, тяну ее на себя – и вот она уже летит с полки вниз.

Я внутренне к этому готова, но среагировать должным образом все же не успеваю – пытаюсь поймать коробку, но она с громким стуком падает на пол. Я замираю, опасаясь, что сейчас оттуда свалится что-нибудь еще. Все тихо.

На мгновение я испытываю облегчение, но тут же вспоминаю, что вообще-то я сейчас над спальней Шарлотты, и скорее всего, она уже спешит наверх, чтобы выяснить, что это за грохот. Вот черт.

Я крадусь к двери и выглядываю в щель, ожидая увидеть ее разгневанное лицо, но пока все замечательно – коридор пуст.

Коробка закрыта и перемотана коричневым упаковочным скотчем, так что открыть ее незаметно невозможно – потом нужно будет снова ее заклеить. Пытаюсь найти нужный мне скотч в ящиках письменного стола, но большинство из них закрыты, а в тех, что удается открыть, я нахожу только обычный, прозрачный скотч.

Отношу сумку с ноутбуком Шарлотты вниз и оставляю ее на журнальном столике. Она все еще на кухне, разговаривает, так что я незаметно крадусь в гараж, чтобы поискать упаковочный скотч. К счастью, мне удается довольно быстро найти рулон нужного цвета, оставленный на пластиковом контейнере.

Я возвращаюсь в дом, заготовив оправдание на случай, если столкнусь с Шарлоттой. Скажу, что у меня в кедах дырка, и мне нужен скотч, чтобы ее заклеить.

Я нервничаю, и мне нестерпимо хочется взбежать вверх по лестнице, чтобы побыстрее с этим покончить, но так я только привлеку к себе лишнее внимание. Поэтому крадусь в кабинет, неслышно прикрываю дверь шкафа и отношу коробку в ванную комнату. Там закрываю дверь на замок и осторожно, чтобы не повредить картон, начинаю разрезать скотч.

В желудке тяжело ворочается страх, плечи сводит от напряжения.

Наконец, я срываю последний кусочек скотча и аккуратно снимаю крышку коробки. Внутри лежит детская сонограмма, датированная 2010 годом – как и должна быть. Только вот отцом значится не Джонатан Рэндалл, а Ной Уайлдер.

Я перебираю бумаги и нахожу еще несколько пожелтевших от времени документов, которые ясно указывают – судя по результатам теста на отцовство, ребенок от Ноя.

У меня сжимается сердце. Вот как мой отец получил срок? Он узнал, что ребенок не от него, и сорвался на Шарлотте? И почему Шарлотта сказала мне, что ребенок был от Джонатана, а не от Ноя?

Я вздыхаю. Чем больше я обо всем этом узнаю, тем больше верю, что мой отец действительно виновен. Это делу уж точно не поможет.

Я начинаю чувствовать, что вся эта затея в принципе безнадежна. В этой истории столько давно уже похороненных в памяти фактов и полуправды, что никто никогда не разберется, кто же на самом деле был виноват – все немножко да ответственны за то, что в итоге случилось.

Нет никакой простой и понятной картины, и это меня пугает. Я боюсь, что отец лжет мне. Или что он так долго верил в свою собственную версию событий, что правда для него исказилась, стала неясной и расплывчатой. С его взрывным характером было невозможно совладать – я сама множество раз была этому свидетельницей. Потом я вспоминаю, что Шарлотта тоже лжет – она говорила всем, что ребенок от Джонатана.

Я снова заклеиваю коробку скотчем и прислушиваюсь к звукам из коридора. Вроде бы все тихо – даже как-то тревожно тихо. Я решаю сначала проверить, точно ли в коридоре никого нет, и уже только потом выносить коробку. Мне остается только порадоваться, что я до этого додумалась, потому что, едва открыв дверь, я встречаюсь взглядом с Шарлоттой, стоящей у лестницы этажом ниже.

– Ты в порядке? – спрашивает она, нахмурившись. – Тебя долго не было.

Меня начинает трясти, и я хватаюсь за дверь.

– Меня тошнит, – со стоном говорю я.

– Я скоро спущусь, – и я указываю на журнальный столик. – Ноутбук я принесла.

На лице Шарлотты проявляется облегчение, словно все это время она думала, что я взяла ее компьютер в заложники.

– Спасибо большое, – говорит она. – Приходи, когда станет полегче.

Я дожидаюсь, пока она уйдет в спальню, и быстро возвращаю коробку на верхнюю полку. Когда я спускаюсь вниз, Шарлотта уже сидит перед телевизором и смотрит в экран отсутствующим взглядом. Она молчит и вообще никак не реагирует на мое появление. Я зову ее по имени, она даже не шевелится. Я снова окликаю ее. Тогда она дергается, словно ее ударили. Я делаю несколько осторожных шагов вперед, словно подбираюсь к собаке, которая боится людей. Шарлотта и впрямь выглядит как загнанный в клетку зверь, который вот-вот на тебя бросится.

– Может быть, отнести лед обратно в морозилку? – спрашиваю я. Сидеть на месте мне сейчас не хочется, надо чем-то заняться.

Шарлотта передает мне пакет со льдом, и я спрашиваю, не заварить ли ей чаю. Кажется, Шарлотта уже пришла в себя, по крайней мере ее состояние «как в трансе» явно пропало.

– Да, будь так добра. Можешь просто подогреть в микроволновке горячей воды и потом налить в чашку. Чай с ромашкой и лавандой в кухонном шкафчике, в том, что над раковиной. – После небольшой паузы она добавляет: – И сделай себе тоже чаю, хорошо, Элли?

Я вдруг замечаю, что фотография Шарлотты и Ноя с футбольного матча вернулась на свое законное место. Притворяюсь, что прибираюсь на столике, чтобы иметь возможность посмотреть на фотографию поближе – и краем глаза последить за Шарлоттой.

– Вы повесили ее назад? – спрашиваю я.

– Ага, – отвечает Шарлотта, кажется, не совсем понимая, о чем ее спрашивают. Ее внимание полностью сосредоточено на ноутбуке.

Я считаю щелчки клавиш и внимательно смотрю за движением ее пальцев, пытаясь понять, какой у нее пароль, но она печатает слишком быстро.

Так что я иду на кухню. Там опираюсь на стол, чтобы собраться с мыслями, и снова вспоминаю о Джастине. Где он взял пушку? Он же скейтбордист, мечтающий оказаться на пляже и всю жизнь заниматься серфингом, а не гангстер.

Наверное, спросил у соседей своего брата. Если знать правильных людей, то раздобыть пистолет не так уж и трудно.

Или это было совпадение, и на нее напал кто-то еще? Джастин бы не пытался угнать ее автомобиль, и к тому же, как бы он вообще выследил ее до магазина?

Я лезу за телефоном, чтобы снова набрать Джастина, но быстро оставляю эту мысль. Не рядом с Шарлоттой.

Меня ужасно бесит, что Джастин может оказаться тем самым грабителем. И очень расстраивает, что отец ничего не рассказал мне про то, что ребенок Шарлотты был не от него. Когда я не в духе, у меня все валится из рук, и сегодня не исключение – я случайно роняю чашку, и она разлетается на сотни маленьких осколков.

А может, папа ничего об этом не знал?

Шарлотта громко спрашивает, все ли у меня хорошо.

Мне нужно поговорить с отцом Шарлотты и, может быть, с ее матерью. Или с Ноем. С кем-то, кто может объяснить, что творится в этом прибабахнутом доме с его темными заморочками и секретами.

Интересно, догадывается ли Шарлотта, кто я? Меня дрожь пробирает при мысли о том моменте, когда она узнает, что, общаясь со мной, она все это время общалась с дочерью человека, от которого всю свою жизнь пыталась убежать. С дочерью Джонатана Рэндалла.

Нельзя об этом думать.

Я отыскиваю совок и щетку, опускаюсь на колени, чтобы подмести осколки, и чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы. Пытаясь отвлечься, я начинаю мычать себе под нос песенку.

Ну, я определенно испытала некий катарсис, разбив эту чертову чашку, верно? Я выкидываю осколки в мусорное ведро.

– Все в порядке? – Шарлотта обеспокоенно поднимает голову, когда я возвращаюсь в гостиную с чаем. Я смущенно протягиваю ей чашку.

– Да кое-что случилось.

– С тобой все хорошо?

– Да, – я краснею. – Но я разбила вашу кофейную чашку.

– Ничего страшного, куплю новую. Ты же не поранилась?

– Нет.

– Нужно подмести?

– Не-а, я все сама подмела, – отвечаю я, пожимая плечами. – Нашла совок и щетку.

Шарлотта сидит на диване, поджав под себя ноги, и задумчиво смотрит в огонь. Кажется, телевизор она включила только ради того, чтобы заполнить тишину.

Чай мы пьем молча. По крайней мере, первое время, а потом Шарлотта произносит что-то настолько тихо и неразборчиво, что мне приходится просить ее повторить.

– Диана была не против, что ты уехала? – переспрашивает она и выключает телевизор.

– Понятия не имею.

– Она дома? – продолжает расспросы Шарлотта. – Ты ей сказала, почему тебе надо было уйти?

– У нее и без меня достаточно проблем.

– Прости, Элли, я снова лезу не в свое дело… – признает она и потирает опухшую щеку. – Забудь. Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– Я очень устала, и мне надо проверить, как там мальчишки.

– Ой, они же не остались дома одни? – Шарлотта выглядит очень смущенной расстроенной. – Мне определенно не стоило тебе звонить. Это было слишком эгоистично с моей стороны. Прости меня.

Сначала я допиваю чай, не зная, что и сказать. Затем отбрасываю с лица волосы и говорю: – Хватит извиняться. Ничего страшного не случилось, так что давайте перестанем заниматься самобичеванием.

– Да, просто… Думаю, неприятно чувствовать, что всем плевать на то, что у тебя есть свои дела.

– Да пофиг, – бросаю я и кидаю взгляд на свой телефон. – Я правда очень устала. Не возражаете, если я поеду домой?

– Конечно, езжай. Я тебе сейчас такси закажу. Ой, нет. У меня же телефон украли. Можешь заказать такси сама, а я дам тебе немного денег?

На кухне снова начинает звенеть телефон. «Я сейчас», – произносит она и уходит к телефону. Вскоре с кухни снова доносится ее приглушенный шепот. Затем все затихает, и я решаю, что разговор закончен, но тут Шарлотта начинает говорить снова – на этот раз громко и настойчиво, словно о чем-то споря.

Я не отрываю взгляда от ноутбука, лежащего на диване. Но его крышка плотно закрыта, так что подсмотреть не получится.

Я иду обуваться. Шарлотты все еще нет, так что я принимаюсь разглядывать себя в зеркало. Щеки у меня почему-то красные, а на груди выскочила россыпь прыщей. До меня доносится голос Шарлотты.

– Хорошо, да. Я так и сделаю. Доброй ночи.

Она возвращается в гостиную, не находит меня там и выходит в прихожую.

– Я тут подумала… Может быть, ты останешься на ночь? Я сегодня немного не в себе. Свободная комната у меня, конечно, есть… Я рассказала о тебе Ною, и он предложил спросить. – Шарлотта выдавливает слабую улыбку. – Нам обоим было бы приятно, если бы ты сегодня осталась здесь. Да и вообще, для спокойствия, так сказать. То есть, наверное, сначала нужно было спросить… Ты не против остаться?

Под пристальным взглядом Шарлотты мне становится неловко. Она чем-то даже похожа на грустного щеночка из приюта. Смотрит большими печальными глазами в надежде, что кто-нибудь о ней позаботится.

Мне, конечно, не слишком приятно проводить с ней время, но следует сказать, что этот дом куда как лучше моей квартирки. У себя я бы сейчас спала на дряхлом матрасе. Диана не позволяет мне спать в ее кровати, даже когда ее нет дома.

Я как-то раз попробовала. Больше я такую ошибку не повторю. Вернувшись домой, Диана выволокла меня из постели за волосы и дала такую затрещину, что синяк не сходил с лица неделю.

Мальчишки сейчас у Сандры, так что за них беспокоиться не стоит. Да и мне сейчас больше всего хочется лечь спать, а не ехать на другой конец города. Мысль о сне на уютном диване возле теплого камина кажется крайне заманчивой.

Шарлотта, наверное, замечает, что глаза у меня закрываются, потому что она быстро спрашивает: «Тебе нужно что-нибудь, или сразу ляжешь?»

– Зубная щетка?

– Да, конечно. Второй шкафчик слева в ванной комнате. Там должна лежать неоткрытая упаковка.

– И можно мне одеяло, чтобы поспать на диване?

– Ты серьезно? – удивляется она и смотрит на меня так, словно я внезапно отрастила вторую голову. Даже как-то сердито. Черт, я ведь ничего не напутала? Может, она ожидает, что я буду спать с ней в одной кровати и чутко охранять ее сон?

– Ты не будешь спать на диване, Элли, – объясняет она и указывает на второй этаж. – Как ты помнишь, наверху есть гостевая комната с прекрасным видом из окна. В ванной комнате, которой ты пользовалась в прошлый раз, есть зубная щетка, паста и полотенца. В общем, все необходимое.

– Здорово. Спасибо.

– Тебе надо зарядить телефон? Может, будильник поставить? – спрашивает она и смотрит на часы. – Во сколько тебе нужно встать, чтобы успеть в школу?

– Если мне можно будет принять тут душ, то я просто поставлю будильник на без пятнадцати семь. Если выйду в полвосьмого, то успею.

– А мы успеем позавтракать? – наклоняет голову Шарлотта. – Элли, тебе нужно хорошо питаться.

Тон у нее выходит слишком суровым, и она пытается смягчить впечатление, ласково похлопав меня по плечу.

– Нам обеим нужно следить за питанием. Дети должны получать все необходимые вещества. Завтрак – это очень важно.

– Знаю, – киваю я. Я замечаю, что белые бинты на руках Шарлотты начинают покрываться красными пятнами. – Шарлотта?

– Да?

– Вам бы их поменять, – говорю я, показывая на ее забинтованную ладонь. – У вас раны кровоточат.

Шарлотта со стоном прижимает к себе руку.

– Доброй ночи, Элли.

Я поднимаюсь по лестнице наверх, остановившись только один раз – чтобы пронаблюдать, как Шарлотта по нескольку раз дергает ручки дверей и окон, удостоверяясь, что они плотно закрыты. Затем она включает сигнализацию – я даже и не знала, что она тут есть, панель спрятана в углу. Раздается пронзительный писк.

Я слишком устала, чтобы умываться, поэтому просто чищу зубы и сворачиваюсь на роскошных простынях под уютным одеялом.

Это самый приятный сон в моей жизни, но длится он, к сожалению, слишком недолго.

Глава 28

Шарлотта

После того, как Элли в третий раз откладывает будильник на попозже, я решаю постучаться.

– Уходите, – мрачно бурчит она из-за двери. Да, кажется, Элли совсем не утренняя пташка.

– Вот уж нет, – говорю я нараспев. – Проснись и пой!

– Никогда не понимала смысл этих слов.

– Я могу войти?

– Я не одета! – раздается крик мне в ответ.

– Элли, у тебя есть десять секунд, чтобы открыть мне дверь, – предупреждаю я. – Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть…

– Ладно, ладно. Входите, – разрешает она, и я открываю дверь. – Как вы догадались? – Элли снимает подушку с лица.

– Что если я не войду, ты снова уснешь? Я тоже когда-то была подростком, – объясняю я и прищелкиваю на нее языком. – Мне тебе спеть? Моя мама всегда будила меня, прыгая ко мне на кровать.

– Ну уж нет, – стонет Элли.

– Не беспокойся, я так делать не буду. Просто вылью на тебя стакан воды.

Элли снова прижимает к лицу подушку. И бормочет через нее:

– Вы так со мной не поступите. Мне всегда было тяжело вставать по утрам. А у вас еще и постель такая удобная… Без кофе я все равно что зомби.

– Элли, подъем. Пошли завтракать, – зову я, отбираю у нее подушку и слышу протестующее ворчание.

Я решаю раздвинуть шторы – может быть, яркое весеннее солнце поможет Элли проснуться. Я выглядываю из окна на озеро.

– Мое окно выходит на эту же сторону, – говорю я. – Прямо во внутренний дворик.

Сейчас на мне черные спортивные штаны и толстовка, а волосы собраны в растрепанный пучок. Бинты я уже сняла, и теперь видны рваные порезы, тянущиеся через ладони.

– Вы тут так и будете стоять?

– Пока ты не встанешь – буду.

– Я не одета.

– Я повернусь спиной, – предлагаю я и скрещиваю руки на груди. Элли драматически вздыхает, садится и в шутку швыряет в меня цветастой подушкой. В отражении стекла я вижу, во что она одета.

– Канзасский университет? – хмыкаю я. На ней действительно футболка с символом спортивной команды университета Канзаса – дикий кот, готовящийся к прыжку.

– Да, я в шкафчике ее нашла, спасибо.

– Дикий кот Вилли! – восклицаю я и кидаю подушку обратно на кровать. – Лучшее время в моей жизни!

– Вы там встретили своего мужа?

– Ага, – говорю я, улыбаясь. – Так что у меня к этой команде особое отношение.

Я замечаю, что телефон Элли мигает светодиодом пропущенного вызова – наверное, ей звонила Диана. Или, может быть, ее бывший парень?

– Поторопись, – говорю я. – А то не успеешь позавтракать перед школой.

И я выхожу, закрыв за собой дверь, чтобы дать ей спокойно собраться. Я жду, пока она уйдет в душ и включит воду, и захожу в комнату.

Телефон Элли заблокирован, но первые строчки сообщений на экране высвечиваются – как и имя абонента.

«Джастин: Нам надо поговорить».

И второе, от него же: «Тебя сегодня подбросить к отцу?»

К отцу?

Я думала, что ее отец мертв.

Может, у нее есть отчим?

Но ведь она сказала, что никого, кроме Дианы, у нее нет…

Вода перестает шуметь, и я тихо выскальзываю из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Когда я собираю Элли обед в школу, мои руки трясутся. Я решаю приготовить завтрак, но сосредоточиться мне трудно, так что поначалу я сжигаю тост.

Приходится начинать заново. Я мешаю на сковородке яйца и выкидываю почерневший тост в мусорку. Как раз в это время на кухню заходит Элли и принюхивается.

– У вас что-то сгорело?

– Да, но я не буду заставлять тебя есть подгоревший тост. Сейчас переделаю, – обещаю я и указываю лопаточкой на стул. – Садись, сейчас будет завтрак.

Элли довольно мне улыбается. Мне кажется, беременность ей очень даже идет.

– Спасибо.

На ней вчерашняя одежда. Я чувствую себя виноватой за то, что сегодня утром переодеться ей не удастся.

– Может, тебе дать одеть что-нибудь другое?

– Нет, все нормально, – жмет плечами Элли. – У меня сегодня только один урок. Да и вчера я в школе в другой одежде была.

– Может, тебя потом подвезти домой?

– Спасибо, я сама разберусь, – заверяет она и принимается за тост. – И спасибо за завтрак.

Я наливаю ей апельсинового сока.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Элли, уплетая яичницу.

– Получше, хотя мне все еще не по себе, – делюсь я и смущенно ей улыбаюсь. – Надеюсь, смогу поесть. Живот у меня немного побаливает.

– Прекрасно вас понимаю.

– Мы сможем выйти минут через десять?

Мне как раз удается запихнуть в себя кусочек хлеба, когда раздается громкий стук в дверь. Мы с Элли обмениваемся удивленными взглядами.

– Ной вернулся?

– Он обычно не заходит через переднюю дверь.

Поначалу во мне загорается огонек надежды. Неужели Ной сел на самолет, как только услышал о том, что произошло вчера? Но потом я вспоминаю, что вчера же украли мой кошелек, мои кредитки, мое удостоверение личности. А в удостоверении личности указан мой адрес.

Слышится еще один тяжелый удар в дверь.

Я где-то читала, что большинство ограблений случается рано утром.

Меня охватывает дурное предчувствие, и я отступаю к стене. Пытаюсь нащупать на шее крестик, но пальцы находят только голую кожу.

Человек, который ограбил меня вчера вечером, теперь пришел в мой дом? Ему не хватило моих украшений? Моих кредиток? Моего рассудка, в конце концов?

Я прячусь в углу, прижавшись спиной к стене. Трясу головой, стараясь прочистить мысли.

В голове тут же всплывает недавний разговор с Ноем. Он говорил, что заметил рядом с нашим домом машину – дорогую машину, припаркованную напротив. И выражение лица у него было мрачное.

Кто-то следит за домом? Может, это все как-то связано между собой?

– Шарлотта? – зовет меня Элли, но я не шевелюсь. – Мне подойти к двери?

– Не думаю, что нам стоит это делать, – говорю я, но Элли все равно встает и медленно приближается ко входу. – Просто не открывай дверь – я еще не отключила сигнализацию.

– Это полиция, – объясняет Элли.

– Что? – с ужасом спрашиваю я.

– Сами посмотрите.

Кажется, до окна я добираюсь целую вечность. В конце концов все-таки выглядываю из-за занавески, склонившись над плечом Элли.

Около моего дома действительно припаркована патрульная машина. Двое мужчин стоят у порога, и одеты они в костюмы, а не в свою обычную полицейскую форму.

Да что тут вообще…

Мы с Элли, кажется, обе не перевариваем полицию – как будто есть что скрывать. Мои руки трясутся, когда я открываю дверную задвижку, а Элли пятится назад и в итоге наступает мне на ногу.

Они меня арестуют?

Мужчины, очевидно, замечают движение за шторами, и дверной звонок снова оживает – словно предупреждает нас о чем-то плохом.

– Мне нужно выключить сигнализацию.

Элли выглядит словно призрак, от ее лица отхлынула вся кровь. Мне приходится обходить ее кругом – она неподвижно замерла на месте.

– Элли, – я дотрагиваюсь до ее руки. – Ты готова пойти в школу?

Она все еще не шевелится, так что я деликатно отодвигаю ее в сторону, чтобы открыть дверь и поприветствовать полицейских.

Когда я здороваюсь, моя рука тянется к ключицам, и я снова остро ощущаю потерю. Мне очень не хватает моего крестика. Каждая моя встреча с полицией – напоминание, что я все еще скрываюсь, пусть и делаю это на самом видном месте. Я повторяю себе, что они тут для того, чтобы разобраться с ограблением, они не причинят мне никакого вреда.

– Добрый день, мэм. Вы миссис Коберн? – спрашивает тот, что пониже и с залысинами. Я киваю, вцепившись в дверной косяк.

– Шарлотта Коберн? – уточняет второй, тот, на котором коричневый костюм и черные мокасины. Это ужасающее сочетание в немалой мере определяет дисгармонию в его облике. Впрочем ее проявлению способствуют и многие другие детали его внешнего вида. Так, например, уши у него слишком большие, нос слишком узкий, а глаза маленькие и слишком близко посажены.

Я киваю во второй раз, еще крепче вцепляясь в дверь.

– Меня зовут детектив Уильямс, а это детектив Роджерс, – представляется тот, что пониже. Узел его галстука ослаблен, и для детектива он выглядит как-то слишком измученно. Второй, Роджерс, повыше и худой как палка. Волосы у него песочно-светлого цвета. Он выглядит лет на десять младше Уильямса – наверное, ему около сорока.

– Мы можем зайти ненадолго? – спрашивает Роджерс, демонстрируя свой значок.

– Да, конечно, – соглашаюсь я, открываю дверь пошире и приглашаю их зайти. – Вам что-нибудь принести? Чаю или кофе?

Элли все еще стоит совершенно без движения, словно статуя греческой богини.

– Это Элизабет, – представляю я ее, словно это все объясняет. Элли кое-как выдавливает приветствие, и детективы кивают ей в ответ.

– Нет, ничего не нужно, – отвечает Роджерс за них обоих. Уильямс захлопывает рот, так и не успев ничего сказать. Думаю, он хотел попросить хотя бы чашечку кофе. Выглядит он вымотавшимся. Детективы расследуют убийства, а преступники нарушают закон не по графику. Кто вообще слышал о серийном маньяке, который убивает в строго отведенные часы?

Я жестом указываю на софу, предлагая им сесть. Элли нервно переминается с ноги на ногу – и я вдруг осознаю, о чем она думает. Как ей добраться до школы?

Поблагодарив меня, Уильямс садится с одного края дивана, откидываясь на мягкие подушки, а Роджерс занимает противоположный угол.

Они до удивительного друг на друга не похожи. Роджерс садится на самый край сиденья, выставив длинные ноги, на которых узорчатые носки торчат из-под слишком коротких брючин. Уильямс, напротив, разваливается на диване с таким комфортом, словно это его собственный дом.

– Одну минуту, джентльмены, – говорю я, затем поворачиваюсь к Элли и киваю на кухню. – Я сделала тебе обед, он лежит на столе. Автобусы сейчас ходят или тебя подвезти?

Кинув взгляд на телефон, она отвечает, что все еще успеет, если поторопится.

– Хорошо, – соглашаюсь я и похлопываю ее по плечу. – Если автобус все-таки уйдет без тебя, даже не смей прогуливать школу. Просто вернись назад, и я тебя подброшу.

Элли бросает на детективов последний взгляд и удаляется на кухню. Я же сажусь на стул напротив них, стараясь следить за тем, чтобы не начать нервно притоптывать ногой. Уильямс достает блокнот и ручку, и начинает.

– Вас прошлой ночью ограбили?

– Да, – подтверждаю я и сцепляю руки на коленях. – Но почему не пришел офицер Махони или офицер Спарроу? Они принимали у меня все показания.

– Мы хотели поговорить с вами, а у Махони сейчас выходной, а у Спарроу смена начинается позже.

Уильямс постукивает блокнотом по колену, пока Роджерс объясняет, почему их назначили на это дело.

– Махони просил проведать вас, – заканчивает Уильямс.

– Проведать? – удивленно переспрашиваю я. Моя рука в очередной раз устремляется к ключицам. Роджерс приподнимает бровь.

– Он, мягко говоря, обеспокоен.

– Чем? Что преступник скрылся?

– Этим тоже. И вашей безопасностью, – говорит Роджерс. – Такая женщина, как вы, не должна ходить в подобных районах в одиночку.

– Женщина, как я… – опять повторяю я, но тут Уильямс прерывает меня, посылая Роджерсу убийственный взгляд.

– Мы ни коим образом не хотим вас обидеть, просто это опасный район, как вы, к сожалению, вчера убедились сами. Вы ведь настоящая леди, которая живет в приличной части города. И здесь точно есть все, что вам может понадобиться.

Я смотрю на них с подозрением. Наступает неловкая тишина.

Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я понимаю, что вы говорите все это из добрых побуждений, – отмечаю я, и они согласно кивают головами.

– Что вы хотите узнать? Я думала, что ответила на все вопросы в участке, – спокойным тоном говорю я.

– Да, конечно, – улыбается мне Роджерс, и я замечаю, что нижние зубы у него кривые. – Но дело серьезное. Ваше ограб… хм… происшествие – третье за этот месяц.

– Рядом с этим магазином, – заканчивает за него Уильямс. От неожиданности я приоткрываю рот.

– И почему никто не предупредил людей?

– В новостях это упоминали, но, боюсь, дирекция магазина не слишком настроена рассказывать об этом направо и налево. Покупателям такое не нравится.

– Да мне плевать. Они не могут так поступать. Знамо бы дело, я бы взяла с собой перцовый баллончик или пистолет. Что-то для самозащиты.

– У нападавшего было оружие, верно?

– Да, – отвечаю я.

– Охранник нашел кое-что этим утром.

– Правда? – заинтересовываюсь я – Мое обручальное кольцо?

– К сожалению, нет, – отвечает Роджерс. – Украшения не нашли – их редко удается отыскать.

Уильямс вытаскивает из кармана что-то тонкое.

– Мой телефон!

Экран разбит – на нем расползлась паутинка трещин, но заменить его будет несложно.

– Мы нашли кое-что еще.

Теперь я уже не высказываю предположений, молчу, ожидая, когда Уильямс продолжит.

– Пистолет, – заканчивает он.

– Вы нашли пистолет? – переспрашиваю я. – Вы можете снять с него отпечатки пальцев?

– Разумеется, но тут есть одна деталь, которая выбивается из картины. Пистолет зарегистрирован на Джонатана Рэндалла. Вот только Джонатан Рэндалл сейчас находится в тюрьме.

Как будто я сама об этом не знаю! И, думаю, я догадываюсь, что он скажет дальше.

– И когда мы подняли архивы, то установили вашу с ним связь.

Я стремительно встаю на ноги и, не говоря не слова, бросаюсь в ванную комнату.

Глава 29

Элли

Шарлотта бежит в ванную. Я хорошо могу это видеть, потому что прячусь в углу на кухне, надеясь, что про меня все забудут.

Выходит у меня это не очень хорошо – я сдавленно ахаю и едва успеваю зажать себе рот рукой. Копы нашли пистолет, принадлежащий Джонатану Рэндаллу? Как эта штука могла там оказаться, когда отец в тюрьме?

Только если… Ну нет, он не стал бы пытаться вмешиваться в ее жизнь таким способом, особенно когда я пытаюсь с ней подружиться. Я трясу головой. Папа, конечно, много раз причинял людям боль, но он не стал бы ставить меня в такое опасное положение специально.

Или стал бы? Может, он хотел, чтобы ее напугали и она обратилась ко мне за поддержкой? Нашла бы во мне друга?

Из ванны доносится звук рвотных позывов. Меня тоже начинает подташнивать.

Я торопливо хватаю со стола ланч и спешу выйти из дома.

– Приятно было познакомиться, – прощаюсь я с копами. Никак не могу совладать с голосом – он выходит у меня слишком высоким. Детективы чуть ли не вздрагивают от неожиданности, словно и забыли, что я была в доме. Кажется, подслушивать у меня получается лучше, чем я думала.

Этим утром было очень тяжело удержаться и не ответить Джастину, но так рисковать рядом с Шарлоттой я не могла. Я начинаю набирать ему сообщение, как только добираюсь до автобусной остановки, но он не отвечает – должно быть, уже на уроке.

Я же решаю придерживаться другого плана, а именно – прогулять школу. Так что еду прямиком домой, захожу к Сандре, чтобы поблагодарить ее за то, что она присмотрела за мальчишками, и прошу одолжить мне машину. Я даже честно-пречестно обещаю, что заполню бензобак за свой счет.

К счастью, Сандра соглашается – с условием, что я вернусь до темноты.

Мне нужна от нее еще одна услуга, и Сандра без проблем мне ее предоставляет. Я даже хихикаю, когда она звонит в школу и, крайне правдоподобно изображая Диану, сообщает, что у меня «возникли чрезвычайные семейные обстоятельства», поэтому сегодня я не появлюсь на занятиях. В принципе, так оно и есть. Образование, конечно, очень важно – но так уж устроена моя жизнь, что мне не удается уделять ему достаточно времени. Переживу как-нибудь.

Прежде чем уехать, я еще раз пишу Джастину и прошу его перезвонить, как только он освободится.

Я ездила сюда сотни раз, но никогда при этом не была за рулем автомобиля – за исключением тех редких случаев, когда Диана позволяла мне вести машину по пути домой. И никогда при этом мысли у меня не были такими мрачными.

Но, как ни странно, в этот раз встреча с отцом меня не пугает, как обычно. У меня столько вопросов, на которые требуются ответы, что я не могу дождаться, когда же наконец увижу его и смогу нормально поговорить. По телефону до отца дозвониться практически невозможно – просто позвонить в тюрьму и попросить принять звонок за его счет нельзя. Ты должен предоплатить разговор, причем через стороннего провайдера – что крайне затруднительно сделать, если у тебя нет стационарного телефона.

Я с трудом могу усидеть на месте. Больше всего меня мучает вопрос о том, как пистолет моего отца оказался связан с нападением на Шарлотту Коберн?

Мимо стремительно проносится пейзаж. Я стараюсь особенно не разгоняться, как бы мне ни хотелось побыстрее добраться до места. Я то давлю на газ слишком сильно, то заставляю себя сбавить скорость – это не мой автомобиль, и я не могу им рисковать. К тому же я за сегодня уже успела пообщаться с полицией. Одного раза более чем достаточно.

Одно кукурузное поле сменяется другим. Маленькие точки фермерских домиков, виднеющиеся на горизонте, все увеличиваются – я выезжаю из города.

Беспокойные пальцы не могут найти себе места – я то стучу по рулю, то нервно щиплю себя за коленку, то кручу колесико радио. Хорошо еще, что я одна и никто не мешает мне нервно дергаться, иначе я бы уже изгрызла себе все пальцы.

После поворота становится видно кирпичное здание. На фоне пасторальных сельскохозяйственных угодий, по которым разгуливают упитанные коровы, выглядит оно как бельмо на глазу. Отвратительное здание, наполненное людьми, которые делали в своей жизни много чего отвратительного.

Сегодня необычный день – день, в который мне не хочется вдарить по тормозам, выпрыгнуть из автомобиля и убежать. Я решаю делать все медленно и размеренно, решаю не спешить слишком сильно, как бы мне этого ни хотелось.

Я нетерпеливо прохожу через обычные процедуры досмотра и прошу охранницу проверить меня металлодетектором, а не сканером, – так безопаснее для ребенка.

К счастью, сегодня на мне просторные штаны и длинный свитер, и мою беременность сложно заметить. Мы с отцом не виделись довольно давно. Когда его приводят в полупустой зал для свиданий, я замечаю, что сегодня отец тише, чем обычно. Может быть, потому, что сейчас середина недели, а не выходные?

Он берет мою руку в свою мозолистую ладонь.

– Как поживает мой Птенчик?

Старое неизменное прозвище. Мы оба словно застряли в том времени, когда отца увозили в тюрьму.

– Все хорошо, – с кислым лицом отвечаю я. Отец откидывается на спинку кресла и окидывает меня изучающим взглядом. Его плечи напрягаются.

– Что не так, Птенчик? Какие-то проблемы?

Времени он не тратит – сразу переходит к делу. На самом деле, мне эта его черта нравится. Так, наверное, все же проще общаться – даже когда дела идут не очень. Да у нас и нет времени обмениваться любезностями – часы посещения скоро могут закончиться.

– Ну так как твои успехи? – спрашивает он. Я прячу лицо в ладонях.

– Да никак.

– А в чем проблема?

– Много в чем. Для начала – она беременна.

– Что?

– Ты меня слышал.

– Мы можем использовать это себе на пользу… – начинает рассуждать отец и принимается ковырять пальцем стол. – Она в отношениях?

– Замужем, – сразу уточняю я и смотрю отцу прямо в глаза, когда произношу это имя. – За Ноем.

Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки.

– А, этот сукин сын.

– Почему ты не сказал мне, что ребенок, которым она была беременна, пока вы еще не расстались, был не твой? – перехожу я в наступление. – Что он был от Ноя?

Я ожидаю, что сейчас он покраснеет от ярости, но этого не происходит. Напротив, он становится белым, словно лист бумаги.

– Потому что это был спорный момент. Прокурор использовал этот факт в суде, чтобы приписать мне мотив: якобы я хотел ее смерти, потому что она мне изменяла.

– Это было так? – шепотом спрашиваю я.

– Элизабет, – восклицает отец, глубоко шокированный моим вопросом. – Конечно же нет.

Дальше он сидит совсем неподвижно, даже как-то неестественно.

– Когда ты узнал, что она беременна, ты подозревал, что она могла тебе изменять? – продолжаю я. – Ты сомневался в том, что ребенок твой?

– Нет, но наши отношения начались стремительно и так же быстро остыли. Она забеременела через пару месяцев после того, как мы начали встречаться. И я никогда не думал, что ребенок может быть не моим, потому что тогда еще ничего не слышал про Ноя Уайлдера.

– Как ты о нем узнал?

– Уже после того, как меня арестовали. Я и раньше обвинял ее в измене, но никаких доказательств у меня не было, – говорит отец и начинает постукивать сигаретной пачкой по столу. Я догадываюсь, что сейчас он умирает от желания закурить. – Ну а потом оказалось, что этот ребенок – само по себе доказательство.

– Почему я не читала об этом ни в одной газете? – спрашиваю я с явным ощущением, что запуталась. – Я не помню, чтобы хоть где-то упоминалось, что отцом ребенка был Ной.

– Потому что до суда об этом никто не знал, – объясняет отец и угрюмо смотрит на собственные ладони. – Мы отчаянно пытались не допустить, чтобы информация об этом где-то всплыла. Потому что не было никаких доказательств о том, что я знал об измене до несчастного случая.

– Это еще не все, – продолжаю я и делаю глубокий вдох. Сейчас из-за своего растущего живота я сижу немного дальше, чем обычно, так что мне приходится практически лечь на стол, чтобы отец мог разобрать мой шепот. – Ты просил кого-то напугать ее?

– Элизабет, – он смотрит на меня тяжелым взглядом. – Ты не можешь говорить здесь такие вещи.

– Просил или нет? – резко спрашиваю я. – Ее прошлой ночью ограбили.

– Она не пострадала? – спрашивает отец, и мне кажется, что выглядит он как-то подозрительно.

– При ограблении использовали пистолет. Напали на нее рядом с продуктовым магазином.

– В нее стреляли?

– Нет, только украли кошелек и украшения.

– Так?

– Это была твоя идея?

Отец ничего не отвечает, только молча крутит в руках пачку сигарет.

– Папа, они нашли твой пистолет.

Он кладет пачку на стол.

– Что?

– Пистолет, зарегистрированный на твое имя. Я слышала, как полицейские сказали, что нашли его рядом с местом нападения.

– Что за херня?

– Как он туда попал?

– Ну не от меня уж точно.

– И эта женщина… – Мы не зовем ее по имени на случай, если нас подслушивают. – Она все говорит, что хочет мне помочь.

– Я знал, что ты сможешь к ней подобраться. Ты отлично справляешься. Должно быть, она тебе доверяет.

– Ну не то чтобы, – начинаю объяснять я и почесываю затылок. – Ной часто уезжает, и они, ну… Вроде как не в ладах из-за этого. Картина просто не складывается. Мне нужно, чтобы ты был со мной полностью честен.

– Я говорю правду.

– Папа…

– Что, Птенчик?

– Я хочу услышать эту историю сначала.

– Мы говорили об этом множество раз, – настаивает он и закрывает лицо ладонями. – Господи боже, Элизабет Катрина, ты думаешь, мне нравится переживать это каждый чертов день?

– Ты признаешь, что толкнул ее?

– Да. – Думаю, отвращение на моем лице заметно. Отец подается вперед и продолжает: – Но только для того, чтобы она от меня отстала.

Я стараюсь понимающе кивнуть.

– Элизабет, вход был узкий. Ей бы пришлось отступить вниз в любом случае.

– Так она упала с лестницы и потеряла ребенка?

– Нет, – возмущается он и яростно трясет головой. – Вот тут все отказываются мне верить – она была в полном порядке, когда я ушел. В тот раз она схватилась за перила. Она не падала с лестницы.

– Папа, я запуталась, – не унимаюсь я, смотря на него потерянным взглядом. Борода у него, кстати, уже седеет. – Если она была в сознании и стояла на ногах, когда ты ушел, то выкидыш у нее случился уже потом? Она просто еще не проявляла первых симптомов?

– Да нет же, Элизабет. С ней было все хорошо, когда я уехал.

– Но у нее были ссадины?

Он дает предельно краткий утвердительный ответ н запускает руку в волосы. Незажженная сигарета нервно пляшет между его пальцев. – Это была самозащита.

Мы молчим. Мы оба понимаем, что пара царапин или синяков – ничто по сравнению с тем, что он делал с другими женщинами.

– И ты думаешь, что она сама сбросилась с лестницы?

– Элизабет, я не думаю, что она сама сбросилась с лестницы. Я точно в этом уверен.

Я задумчиво прикусываю губу.

– Почему она не сделала это, когда ты еще был дома? Зачем ждать?

– Я не знаю, – прищуривается он. – Я и сам множество раз задавался этим вопросом. Может быть, она сделала это сгоряча. Всю беременность она вела себя так, словно очень хотела ребенка.

– Но ты вел себя так, что было ясно – ты этого ребенка не хочешь?

Этот вопрос сбивает его с толку.

– В каком смысле?

– Ты бил ее, – говорю я и потираю шрам. Отец смотрит так, словно я отвесила ему пощечину. – Ты не боишься, что я выясню что-нибудь, никак не совпадающее с твоей версией событий?

Его голубые глаза темнеют, и он впечатывает кулак в стол.

Охрана тут же кидается к нам, но отец уже с пронзительным скрипом отодвигает стул и встает. Затем он подает охране знак, что мы закончили, разворачивается и уходит, даже не взглянув на меня.

Я смотрю в его удаляющуюся спину. Что ж, это буквально история всей моей жизни.

Глава 30

Шарлотта

Я возвращаюсь в гостиную, детективы встают с дивана. Я поднимаю руку.

– Все в порядке.

– Надеюсь, моя бывшая так на мое имя не реагирует, – шутит Уильямс.

– Думаю, вы с моим бывшим избрали разные жизненные пути, – комментирую я и сажусь обратно в кресло. – И если под «связью» вы имели в виду, что он – мой бывший парень, который теперь сидит в тюрьме, то да, это так.

Я скрещиваю ноги, чтобы они перестали трястись, и подаюсь вперед.

– У мистера Рэндалла остались какие-то связи вне тюрьмы? – мягко спрашивает Уильямс. – Он когда-либо угрожал вам?

– Разумеется. Уверена, у него полно знакомых на свободе, но понятия не имею, кто это может быть.

Мой разум словно заполнился плотным туманом, и сосредоточиться на разговоре кажется абсолютно невыполнимой задачей. Должно быть, я отключилась – в какой-то момент я осознаю, что детективы смотрят на меня, ожидая ответа.

– Прошу прощения?

– Я спросил, носите ли вы с собой что-нибудь для самозащиты. Перцовый баллончик или, может быть, оружие? – повторяет Уильямс.

– Нет. Раньше у меня был перцовый баллончик, но его забрали в аэропорту. Забыла вытащить его из сумки. И нет, я – не любительница огнестрельного оружия.

Роджерс наклоняется вперед еще сильнее, каким-то чудом умудрившись при этом не свалиться на пол. Прямо выдающееся достижение!

– Мы можем еще раз пройтись по событиям вчерашнего вечера? Просто еще разок, ничего сложного.

Услышав такую перспективу, я морщусь и принимаюсь водить пальцем по свежим порезам на ладонях.

– Для вас, конечно, ничего сложного, – резковато говорю я. Взгляд Уильямса остается добродушно-снисходительным.

– Где вы припарковались?

– Рядом с парковкой для тележек. На юго-восточном углу.

– Это ведь стоянка для работников?

– Не знаю, – пожимаю я плечами. – Я незнакома с правилами этого магазина, была там впервые. Я даже вход для сотрудников заметила только потому, что сначала попыталась в него войти.

– Уверен, больше вы в этот магазин не пойдете, – значительно говорит Роджерс. – Простите, что спрашиваю, но зачем вы вообще поехали в этот магазин? Это дрянная часть города, а вы – весьма утонченная дама.

– Я знаю, – вздыхаю я. – Я хотела взять фо-бо на вынос из местечка неподалеку. Мне очень нравятся, как там готовят.

– А, это вьетнамское заведение? Как там оно называется?

– «Вьет-палас».

– Точно, – подтверждает он и обнажает в улыбке желтоватые зубы. Под нижней губой образуется некрасивая складка. – Вы вышли из главного выхода, и…

– Было темно, наверное около десяти вечера. На парковке пусто, машин почти не было. – Я снова складываю руки на коленях, стараясь не потревожить поврежденную кожу. – Я знаю, нужно быть осмотрительнее. В одной руке у меня были пакеты, в другой телефон. Я набирала сообщение и увидела, что на меня внимательно смотрят две пары глаз. И прежде чем я успела понять, что происходит, меня схватили сзади. Точнее, схватили за капюшон моего пальто. Сначала я подумала, что кто-то просто пытается привлечь мое внимание… Я не сразу осознала, насколько все серьезно. Дальше меня затащили за припаркованную машину.

– Темно-красный пикап, верно? – уточняет Уильямс.

– Да, бордового цвета, не очень большой. Думаю, марки Додж.

– Он принадлежал грабителю?

– Мне так не кажется, – отвечаю я после паузы. – Меня не пытались затащить в сам пикап. Я думаю, просто какая-то случайная машина. Дальше на меня наставили пистолет и я закричала. К нам подбежал работник магазина – узнать, что происходит, и грабителя это спугнуло.

– С вами не пытались сделать что-нибудь еще?.. – спрашивает Роджерс и внимательно смотрит на мое украшенное синяком лицо.

– Нет. В этом смысле на меня не нападали.

– Вы продолжаете говорить во множественном числе. У вас есть подозрения, что грабитель был не один?

– Это был высокий человек – по крайней мере, выше меня, одетый в мешковатую одежду. Я думаю, это был мужчина, но точно сказать не могу. Мне казалось, он один, но я не исключаю наличия где-то неподалеку его сообщника.

Ручка у Уильямса наготове, а выражение лица абсолютно нечитаемое.

– Описание?

– Я уже дала описание прошлой ночью, когда меня опрашивали офицеры Махони и Спарроу, – говорю я, чувствуя раздражение. Детективы молча смотрят на меня. – Я видела только глаза. Зеленые. Разрез глаз европейский. Все остальное было скрыто одеждой, даже руки. А еще ботинки – не мартенсы, знаете, такие, с желтыми стежками. Скорее что-то военное.

– Были какие-то особенности на лице? – спрашивает Уильямс. – Татуировки, родинки, веснушки?

Я некоторое время раздумываю над вопросом и отвечаю, что я ничего не увидела.

Ручка Уильямса с шорохом скользит по бумаге.

– Что-нибудь еще?

– У грабителя был нож? Вы так порезали руки? – спрашивает Роджерс. – В ходе самозащиты?

– Нет, меня толкнули на землю, а там были осколки от чего-то вроде разбитой бутылки, – говорю я и снова провожу пальцем по красным шершавым линиям на ладонях.

– А оружие?

– Что оружие?

– Вы раньше видели этот пистолет? – Уильямс снова постукивает блокнотом по ноге. – Раз уж он принадлежал раньше вашему бывшему?

– Нет, – отказываюсь я и взмахиваю рукой. – Но у него могло быть полно оружия, о котором я ничего не знаю. Это правда, что осужденные преступники не могут владеть огнестрельным оружием?

– Да, – Роджерс покачивает ногой. – Потому мы и хотим узнать, кто им пользовался.

– Вы нам очень помогли, миссис Коберн, – заверяет Уильямс и с хлопком закрывает свой блокнот. – Шарлотта, у нас есть последний вопрос, если вы не возражаете.

Спина у меня немеет.

– Да?

– Не могли бы вы объяснить, почему ваша мать позвонила нам и попросила прислать к вашему дому офицера полиции? – хмурится Уильямс. – Есть что-то, о чем нам следует беспокоиться?

Я смотрю на свои руки. Без обручального кольца и часов они кажутся мне голыми.

– Нэнси просила проверить, все ли хорошо? – удивляюсь я и ошеломленно наклоняю голову набок.

– Да, этим утром, – уточняет Роджерс и выпячивает нижнюю губу, выставляя на всеобщее обозрение свои неровные зубы.

– Это вторая причина, по которой мы заехали. Решили убить двух зайцев одним выстрелом, – продолжает Уильямс. – Учитывая вашу историю, мы хотели убедиться, что это происшествие не вызвало у вас никаких проблем со здоровьем.

Идиомы. Я даже вздрагиваю, когда слышу эту его идиотскую фразу.

Я презираю идиомы. Ненавижу, когда люди выражаются фигурально вместо того, чтобы говорить напрямую.

– Я не знаю, почему она это сделала, – отсекаю я и начинаю в раздражении дергать мочку собственного уха.

– Она волновалась, потому что не могла до вас дозвониться.

Я поднимаю разбитый телефон.

– Ну, я его потеряла.

– Может быть, вам нужно медицинское обследование? – бесстрастно продолжает Уильямс. – Убедиться, что у вас больше нет никаких повреждений?

Я кривлю губы и нервно начинаю постукивать ногой по полу.

– Нет ничего плохого в том, что ваша мать беспокоится. Она позвонила в полицию, потому что переживает за вас.

– Это ведь значит, что вы ей важны, – сочувственно добавляет Роджерс.

«Или это значит то, что она не получила, чего хотела», – думаю я. Но детективы ничего нее знают про мою мать, так что я решаю оставить мысли при себе.

– Ну конечно, в этом нет ничего плохого. – Я прикладываю все усилия, чтобы мой голос не звучал слишком равнодушно. – И у меня снова есть мой телефон, так что я ей позвоню.

С этими словами я поднимаюсь на ноги, показывая, что разговор закончен.

– Я плохо спала этой ночью, так что пойду прилягу, если вы не возражаете.

– Конечно, – говорит Роджерс. Уильямс согласно кивает. – Мы сообщим Нэнси, что вы в порядке, но будем рады, если вы сами с ней поговорите.

– Да, пожалуйста, сообщите ей, – прошу я, и тут телефон в моей руке начинает жужжать. – Прошу прощения, джентльмены, но до двери я вас провожать не буду. Мне нужно ответить на звонок.

Я вижу на экране лицо Ноя, но в этот раз просто отключаю звук. Сейчас я слишком расстроена, чтобы говорить даже с ним.

Еще один звонок, на этот раз на экране высвечивается: «Номер абонента не определен». На такие звонки я не отвечаю никогда.

Еще один звонок. Наверное, это Нэнси.

Я не могу перестать представлять лицо Джонатана, и на сей раз из-под лыжной маски на меня смотрят именно его глаза.

Мне нужно взять себя в руки.

– Ты в безопасности, – говорю я себе. – Он не знает, где ты живешь. Он в тюрьме, он больше не может причинить тебе вреда. Все кончилось.

Только вот ничего не кончилось. Ничего никогда не закончится. Наша история навсегда останется в истории выдачи поисковика, вечная и неизгладимая. Как шрам на моем животе после операции, которую мне пришлось перенести, когда я потеряла ребенка.

И вот еще что: пистолет, который лежал в моем бардачке, принадлежит Джонатану Рэндаллу. Я украла его, когда он собирал свои вещи.

Ради защиты.

Чтобы я могла защититься, если он вернется.

И если он не лежит в тумбочке…

Я нашариваю зеленый мешочек в ящике. Он кажется тяжелым – потому я и никогда не сомневалась, что пистолет все еще там.

Но когда я развязываю мешочек, то понимаю, что внутри лежит не мой револьвер, хотя и нечто очень похожее.

Это подделка – хорошая, но все-таки подделка. У нее тот же самый вес и в точности такой же внешний вид, но это не настоящее оружие. Это не тот револьвер, который я хранила у себя все десять лет, с тех пор, как съехал Джонатан.

В обычной ситуации я бы, наверное, над этим посмеялась. Есть что-то удивительно нелепое в том, чтобы найти игрушечный пистолетик на месте настоящего.

Вот только конкретно здесь и конкретно сейчас это может значить лишь одно – моя безопасность находится под угрозой. Я ошеломленно сажусь на кровать.

Я сразу думаю об Элли Лафлин. Элизабет Лафлин. Кто она вообще такая?

С тех пор, как она постучалась ко мне в дверь, моя жизнь превратилась в нескончаемую череду нервных потрясений.

Руки у меня дрожат, и я крепче сжимаю в пальцах вельветовый мешочек, в котором когда-то хранилось оружие.

Элли была в моей машине, и она могла взять мой пистолет, и если она его действительно взяла, значит, она имеет отношение к этому ограблению.

Я говорю себе, что уже совсем схожу с ума, что. она простой подросток, а не уголовница. По крайней мере, пока что.

Но факты говорят сами за себя, как бы я ни пыталась их отрицать. Элли – одинокая беременная девушка, которая переживает разрыв в отношениях. Ей нужно как-то выживать.

Я представляю себя на ее месте. Ей очень нужны деньги – может быть, она решила добыть их, продав мои украшения.

И, к сожалению, не похоже, чтобы это было обычное совпадение. У меня никак не получается списать все это на простую иронию судьбы.

Да, на меня напал мужчина, но она все еще может быть соучастницей. Она замешана в этом деле, просто я не знаю, как. Пряча голову в коленях, я с трепетом спрашиваю себя, чего еще может хотеть Элли, кроме денег.

Я же знала, что мне не нужно было открывать ей дверь. Я должна была прислушаться к чутью, которое говорило мне – не надо пытаться помочь незнакомке, вдруг появившейся на твоем пороге.

Потому что никому нельзя доверять. Никому.

Неожиданный грохот вырывает меня из мыслей. Я поднимаю голову и вижу силуэт Ноя, стоящего в дверях спальни. Выглядит он неряшливо: галстук полуразвязан, незаправленная рубашка выбивается из брюк, пиджак висит через руку. Чемодан на колесиках и дипломат стоят рядом, у шкафа в коридоре.

Я протираю глаза, не в силах поверить в происходящее, и быстро приглаживаю волосы, жалея, что не успела ни почистить зубы, ни сделать макияж.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно произношу я и запихиваю поддельный пистолет под одеяло, надеясь, что Ной его не заметил. Мне хочется себя ущипнуть, чтобы убедиться, что это не сон. Я рада видеть Ноя, но то, что мой муж внезапно обнаружился на пороге нашей спальни, кажется невероятным событием.

Он трясет головой.

– Я не могу так больше.

Я обмираю.

– О чем ты говоришь?

Глава 31

Элли

Я захожу в школу как раз в тот момент, когда звенит последний на сегодня звонок, и сразу направляюсь к шкафчику Джастина. Там я нервно топчусь, переминаюсь с ноги на ногу, с нетерпением дожидаясь, когда он придет, и вдруг огромные руки закрывают мне глаза.

– Сюрприз.

Я чувствую запах алкоголя – маунтин дью, смешанный с дешевой водкой. Он часто пьет это пойло, так как все, что нужно сделать – это залить водку в пластиковую бутылочку с газировкой.

– Привет, – я сбрасываю с себя его руки. – Как дела?

– Где ты была прошлой ночью?

– Ты о чем?

– Я заходил к Диане. Увидел твою записку и поговорил с Сандрой. Она сказала, что тебя увел полицейский.

Джастин дергает меня за криво завязанный хвост.

– И ты не отвечала на мои звонки. Что-то случилось?

– Я не знала, что ты звонил. Я тебе раза четыре звонила, – говорю я.

– Тебя арестовали? Или Диана опять что-то выкинула?

– Хуже, – утверждаю я и стукаю его по плечу. – Ты не говорил, что собираешься повидаться с Шарлоттой вчера вечером.

– А?

– Твой план…

– Нет.

– Не пытайся строить из себя идиота, Джастин.

– Я ничего не делал, – сухо говорит он. – Я не хочу иметь никаких дел с Шарлоттой. И если уж на то пошло, то с тобой тоже.

– Что?

– Это не мой ребенок, – шепчет Джастин.

– О чем ты говоришь?

– Ходят слухи, что он не от меня, – выдает он и с грохотом захлопывает шкафчик прямо перед моим носом.

– Кто тебе это сказал?

– Это неважно. Важно то, что ты спишь с кем попало.

– Джастин, – я протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча. – Ты же меня знаешь. Ты знаешь, что я никогда бы такого с тобой не сделала.

– Это уже неважно.

– А наш ребенок?

Он жмет плечами.

– Больше не моя проблема.

– Джастин, ты же не серьезно?

– Слушай, – раздраженно начинает он и запускает ладонь в свои длинные волосы. – Я иду в скейт-парк. Я не хочу больше об этом говорить, я слишком зол. Мне нужно спустить пар.

И тут появляется Кортни Керр – конечно же, в сопровождении своей девчачьей банды. Кортни постоянно окружают обожательницы, тупые настолько, что перспектива вечно оставаться в ее тени приводит их в восторг. Я слышала, что это обязательное условие для попадания в круг ее друзей.

Сегодня Кортни щеголяет гвоздиком с бриллиантом в носу – скорее всего, дешевая подделка, купленная в торговом центре.

– Надеюсь, это не заразно, – прищуриваюсь я. Господи, какой у нее плоский живот – в отличие от моего, распухшего от ребенка, которого Джастин упорно отказывается признавать своим. – Будет просто кошмарно, если эта дрянь распространится по всему лицу. Возможно, уничтожив при этом внутренние органы и приведя к неминуемому летальному исходу.

Кортни не обращает на меня никакого внимания, а просто кладет руку на бицепс Джастина.

– Все хорошо? – спрашивает она, коварно подмигивая мне из-за его спины. А потом она принимается щупать руку Джастина, недобро на меня уставившись.

– Было просто отлично, пока ты не заявилась, – цежу я. Кортни с угрожающим видом поворачивается в мою сторону.

– Я бы на твоем месте попридержала язык, потаскуха. Ты вообще знаешь, кто папочка твоего ребенка?

– Кортни… – осаживает ее Джастин. – Хватит об этом напоминать.

Фанатки начинают хихикать, и я чувствую, как мое лицо становится красным. Жаркая волна затапливает меня до самых кончиков пальцев. Джастин молчит. Просто стоит и со смущенным видом ковыряет свой шкафчик.

– Ну ты и скотина, – с шипением произношу я. – Да как ты вообще мог подумать, что я тебе изменила?

– Да что я сделал? – Джастин со стоном стукается головой о дверцу шкафчика.

– Ничего. Вообще ничего такого. Ты просто ангел.

– Джастину нужна нормальная девушка, а не гребаная психичка, – заявляет Кортни и накручивает на палец прядь блондинистых волос. – Да кто вообще захочет заводить с тобой ребенка? Он спать будет там же, где и купаться – в ванной твоей крошечной квартиры-студии?

– Я оставляю вас наедине, – закатывает глаза Джастин. Он подбирает скейтборд, салютует нам на прощание и уходит.

Смотрите-ка, меня снова выбросили, как ненужный мусор.

Мои руки сжимаются в кулаки, и я с ненавистью обрушиваюсь на его идиотский оранжевый шкафчик. Напоследок я хорошенько пинаю его ногой, но вместо чувства облегчения наступает только боль. Я чуть не теряю равновесие и неуклюже отскакиваю назад, прихрамывая на левую ногу.

Кортни заходится смехом, который тут же подхватывают ее подружки. Так, хохоча, они удаляются – надеюсь, туда же, откуда и явились, прямиком в ад.

Все как-то перемешалось, и я даже не знаю, что именно чувствую – просто начинаю плакать. Куда идти, я тоже не знаю, просто сажусь в машину Сандры и еду в район Шарлотты, Плезантон. Странное чувство – ехать туда, когда захочешь.

По крайней мере, здесь я могу прочистить голову от ненужных мыслей и притвориться кем-то еще, а не собой. День облачный, в воздухе пахнет дождем – в скором времени разразится очередная буря.

Я останавливаю машину недалеко от озера и выхожу прогуляться. Так, ругаясь чем свет стоит и остервенело топая, я бесцельно бреду по дорожке вокруг воды.

Зачем Шарлотте самой сбрасываться с лестницы, да еще и после того, как мой отец ушел? Эта версия просто не выдерживает никакой критики.

Ну или у него просто был на удивление неудачный день, полный невозможных событий. Или это карма.

Я провожаю взглядом уток, садящихся на рябящую поверхность воды. Прохожу мимо стариков, отдыхающих на природе, – они провожают меня любопытствующими взглядами, наверное, гадая, почему я так злобно выгляжу.

Навернув пару кругов вокруг озера, я немного прихожу в себя. Интересно, что еще полиция рассказала Шарлотте о том пистолете? И я направляюсь к ее дому. Вот и птичий почтовый ящик. В этот раз я испытываю желание от души его пнуть.

Патрульной машины, конечно, уже нет – теперь ее место занял новенький белый седан. Мне приходит в голову мысль, что я была права. Ной действительно водит БМВ. Типичный белый воротничок.

Шторы в доме, как обычно, задернуты.

Он вернулся домой, потому что беспокоился за Шарлотту? Это довольно мило. Даже представить себе не могу, что ты должен почувствовать, когда на твою жену напал грабитель, а ты в это время был в командировке.

Мне интересно, чем они заняты. Меня одолевает желание хоть глазком увидеть, как выглядят их отношения – отношения, которые, казалось, когда-то были обречены.

И прежде чем я успеваю понять, что делаю, я уже стою на крыльце, прильнув к окну. Я прикрываю стекло руками, чтобы разглядеть, что происходит внутри.

Это не мое дело – но все же, немного и мое. Их выборы в конечном итоге и привели к тому, что я живу в дыре, а они – в уютном загородном доме. И если виню в этом Шарлотту, то и Ной тоже в этом замешан – раз уж он часть этой ситуации.

Сквозь небольшой зазор в шторах просачивается луч света. Мужчина – я полагаю, что это Ной – сидит в кресле, лицом ко мне. Его плечи поникли, и выглядит он грустным – это прослеживается в его наклоне головы, в том, как он держит руки, как постоянно трет глаза. Он вертит на пальце кольцо – должно быть, обручальное.

На фотографиях Ной выглядел счастливее. Сейчас он похож на раненого зверя.

Он переживает, что его здесь не было и он не смог ее защитить, или они ругаются из-за того, что его здесь не было и он не смог ее защитить?

Уверена, его постоянные командировки сказываются на их браке.

Или прошлое, от которого нельзя скрыться.

Шарлотта выходит из спальни, на ней обтягивающий халат из розового шелка. Она протягивает руку, чтобы показать ему что-то, но что, я не вижу. Ной разочарованно мотает головой, выставляет вперед руки, словно пытается защититься.

Шарлотта выглядит сильно уязвленной. Она хватается за перила, словно пытается изо всех сил удержаться на ногах, и затем поднимается по лестнице. На полпути вверх она замирает, словно что-то привлекло ее внимание.

Должно быть, она заметила мое движение, потому что в тот самый момент, как я делаю шаг назад, я слышу ее крик. От неожиданности пугаюсь и теряю равновесие, когда неосторожно наступаю на плохо закрепленную доску. «Тфу, черт».

Я приземляюсь на задницу с глухим стуком, и как раз в этот момент с грохотом распахивается входная дверь. Мужчина, которого я видела в комнате, больше не горбится. Нет, он выпрямился надо мной во весь свой огромный рост. Пытаюсь отползти подальше, но эта затея явно обречена на провал.

– Ной, – говорю я.

Он окидывает меня оценивающим взглядом: потрепанная, в мешковатой одежде, лицо сморщилось от боли.

Брови Ноя сходятся на переносице, и я вскакиваю, хватаясь за перила. А в следующий момент меня уже поднимают в воздух и я зажмуриваюсь, ожидая удара.

Глава 32

Шарлотта

– Элли! – с удивлением восклицаю я, когда выглядываю из-за плеча Ноя. Именно ее он сейчас и удерживает на ногах. Глаза Элли плотно зажмурены, тело напряжено, словно она ждет, что он вот-вот ее ударит. – Что ты здесь делаешь?

Она медленно открывает глаза и окидывает нас недоверчивым взглядом. Затем молча принимается отряхиваться.

Я окликаю ее снова, чувствуя, что ничего не понимаю.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Ной, переводя взгляд с Элли на меня.

– Это девушка, которая занимается с собаками по соседству. Она еще пряталась у меня во время бури.

– А! Да, ты рассказывала.

– Элли, ты в порядке? – спрашиваю я. – Разве ты не должна быть в школе?

– Я просто хотела вас проведать.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я. – Мы все уладили.

– Просто копы заходили, и…

– Подожди, – вмешивается Ной. – К тебе заходила полиция?

– Они вернули мне телефон, – радостно говорю я и мягко касаюсь его руки. – И рассказали мне новости о расследовании.

Тут я решаю, что это хороший момент, чтобы проверить Элли, и продолжаю:

– Они нашли пистолет на парковке и женские отпечатки пальцев на нем.

Лицо Ноя стремительно белеет, и в то же время Элли выпаливает:

– Вы это серьезно?

Я качаю головой и пожимаю плечами.

– Не думаю, что тут замешана женщина, но полицейские уверены, что разберутся с этим. И, конечно, посадят в тюрьму.

– Надеюсь, его найдут, – едва слышно шепчет Элли. – Или ее.

Я не хочу дальше развивать эту тему при Элли. После того, как я узнала, что мой пистолет украли, это кажется мне небезопасным. С Элли что-то не то, и я должна сначала решить, какие детали расследования лучше держать при себе.

Да и Ной не будет в восторге от того, что я подружилась с кем-то, у кого столько проблем – особенно учитывая, что я беременна и меня только что ограбили. Он считает, что все люди с тяжелым детством рано или поздно должны пойти по дорожке Джонатана Рэндалла. А теперь, учитывая наш печальный опыт, ложь и скрытность Элли покажутся ему вдвойне подозрительными.

Ной уже предупреждал меня насчет незнакомцев. И я больше Элли не доверяю.

Я бросаю взгляд вниз и понимаю, что грудь у меня едва прикрыта. Надо запахнуть халат – мы стоим на пороге к всеобщему обозрению.

– У тебя нет каких-нибудь буклетов о том, какие услуги ты оказываешь? Моя коллега как-то спрашивала, нет ли у нас знакомой сиделки для домашних животных.

– Э-э, нет, – с заминкой отвечает она. Мой вопрос явно застал ее врасплох. – Но меня можно найти в специальном приложении на телефоне.

Ной отступает в сторону и жестом предлагает Элли войти как раз в тот момент, когда я уже пытаюсь захлопнуть дверь. Это меня явно напрягает – я не в настроении сейчас принимать гостей и еле могу справиться с собственным волнением. К тому же, мы с Ноем так и не закончили наш разговор.

– Я позвоню тебе попозже? Сейчас не очень подходящее время для беседы, – говорю я. – Но я заберу тебя завтра, чтобы отвезти на прием. В три, после школы.

– Хорошо.

Ной смотрит на нас, напряженно склонив голову набок. Элли в последний раз окидывает нас взглядом, разворачивается и исчезает за углом дома.

– Какой еще прием? – с любопытством спрашивает Ной.

– У врача.

– Ты решила удочерить подростка? – он качает головой. – Ты всегда так добра к людям, Чарли.

– Пока еще не решила. Думаю, для начала ограничимся одним ребенком, – говорю я, прислоняясь к закрытой двери и пожимая плечами. – Ной, что ты имел в виду? Когда говорил, что больше так не можешь?

Я стараюсь спрятать руки за спиной, плотно прижав их к двери, чтобы Ной не заметил, как они трясутся. И вспоминаю, как десять лет назад точно так же стояла перед ним и разговор начинался точно так же. Тогда он сказал мне, что они с Лорен поженились.

– Я не могу подписать этот договор.

– Я думала, он уже подписан, – потерянно произношу я и закрываю глаза, чувствуя, как подступает мигрень. – И ваша сделка в Токио уже заключена.

– Мне не нравится эта идея.

– Ной, – вырывается у меня. – Я не могу сейчас об этом думать. Прошлой ночью… Я словно окунулась в прошлое. Я не могу постоянно думать о тебе.

У него такой вид, будто он получил от меня пощечину.

– Я знаю. Поэтому-то и вернулся домой. Не хочу, чтобы ты беспокоилась, – сообщает он и берет меня за подбородок. – Так что думай о себе и позаботься о нашем малыше. А я позабочусь обо всем остальном.

– Для меня это очень много значит, – говорю я уже гораздо более мягким тоном. – То, что ты решил вернуться домой.

– Я умру, если с тобой что-нибудь случится, Чарли, – заверяет он и облизывает губы. – Я просто не разберусь, что со всем этим делать.

Со словами «Мы что-нибудь придумаем» я протягиваю ему руку, которая уже почти не дрожит. И тогда мы согласно утверждаем хором:

– Всегда можно что-нибудь придумать.

Мы садимся на диван – я, как всегда, занимаю свое место посередине.

Весь мир подождет. Сейчас есть только мы с Ноем и наши переплетенные руки.

Ной уходит следующим утром. У меня сегодня тоже еще дела, но я вдруг понимаю, что покидать дом мне больше сегодня не хочется. Я захожу в гараж, разворачиваюсь, ухожу, возвращаюсь снова – и так множество раз. Дышать становится трудно.

Я словно жду нападения.

– Успокойся, Чарли, это вредно для ребенка, – снова и снова повторяю я свою новую мантру.

Я бросаю взгляд на джип и вижу в отражении его блестящего темного бока чью-то фигуру, и это до ужаса меня пугает – несмотря на все мои уговоры.

В гараже появляется Ной. Я надеваю солнечные очки – так мне спокойнее – и возвращаю ему ключи. Элли немало удивилась сегодня, когда я приехала на машине Ноя.

– Решили попробовать что-нибудь новое?

– Ага. А еще я забыла заправить свою машину, – объясняю я, не желая озвучивать истинной причины, не желая признавать, как пагубно на мне сказались события той кошмарной ночи. Если Элли принимала в этом какое-то участие, я не хочу, чтобы она знала, как это на меня повлияло.

Уже в дороге я замечаю, что Элли выглядит нервной, да и ведет себя тише обычного…Сейчас я вижу в этом еще одно доказательство ее вины.

– Вы точно этого хотите? – вдруг спрашивает она, теребя свой браслет.

– Чего именно?

– Отвезти меня к врачу?

– Разумеется, Элли. К своему врачу я тебя записать не смогла, но организовала прием у другого очень хорошего специалиста, – рассказываю я, а Элли медленно кивает. – Тебе давно уже следовало провериться. Это важно для твоего здоровья и для здоровья твоего ребенка.

– Это больно?

– Сегодня больно не будет. Все самое интересное остается на потом – когда будешь рожать.

Элли морщится и меняет тему.

– Вы заблокировали кредитки?

– Да.

– Ими успели воспользоваться?

– К счастью, нет. Все в полном порядке.

Я пытаюсь не искать в ее вопросах скрытый подтекст. Возможно, она просто пытается поддержать беседу. Паранойя делу не поможет. Вообще, сейчас мне нужно сосредоточиться на Элли и ее ребенке. В конце концов, я сама вызвалась помочь.

– Рада это слышать, – говорит она, и я киваю, не отрывая взгляда от дороги.

В гинекологической клинике прилично народу – для некоторых это первая беременность, а некоторые уже явно имеют опыт. Отличить эти две категории друг от друга можно с легкостью – на лицах всех неопытных мамочек отражается ужас перед неизведанным. Те женщины, которые уже рожали, выглядят более расслабленными, но одновременно с этим и более измученными. Руки у них заняты пакетами с подгузниками для младенцев или книжками-раскрасками для детей постарше. Есть тут и мужчины – и у всех немного бестолковый взгляд, словно они не понимают, что они тут делают и как так вообще приключилось.

Один малыш пытается рисовать на стенах – к огромному разочарованию своего отца. Другие родители хихикают, втайне радуясь, что на этот раз шалит не их собственный ребенок.

Элли нервно переминается с ноги на ногу. Это меня нервирует, так что я говорю ей пока что пойти присесть, а сама иду к регистратуре.

– Прием в три тридцать, на имя Шарлотты Коберн.

– Страховка и удостоверение личности.

Я хватаюсь за голову.

– Вашу ж… – вырывается у меня, но я тут же прикрываю рот рукой. – Черт. Я хотела сказать «черт».

– Все в порядке, мы все иногда можем выругаться, – говорит администратор.

– Я… У меня есть заключение полиции, если нужно – у меня пару дней назад украли кошелек, а в нем была и моя страховка, и мое удостоверение личности, – объясняю я и демонстрирую ей порезы на ладонях.

– Господи боже, что случилось? – ахает администратор. – Ой, простите, вы вряд ли хотите об этом вспоминать.

– Меня ограбили на парковке, – продолжаю я. – Но мне повезло – я просто немного порезалась.

– Вы тут впервые?

– Да, но на прием пойдет моя дочь, – я указываю на Элли.

– Обследование будет длиться довольно долго. Мы сначала делаем ультразвук, потом ее осмотрит врач.

– Хорошо.

– Может, вы просто заплатите кредиткой, а мы отправим в страховую компанию счет? Нужно будет сделать несколько дополнительных документов, но это несложно.

– Конечно, но кредитки у меня тоже украли. Я заплачу наличными, если можно.

– Без проблем. Если вам еще не успеют перевыпустить страховую карточку, просто принесите в следующий раз скан страховки.

Я возвращаюсь к Элли с планшетом и документами на подпись.

– Какое-то нереальное количество бумаг, – замечает Элли, когда я сажусь рядом. – Их так много из-за того, что у меня страховки нет?

Я передаю ей ручку.

– Я укажу адрес и заполню данные страховки. Но тебе придется побыть Шарлоттой Коберн.

Элли бросает на меня удивленный взгляд.

– Разве это не мошенничество?

– Вроде того. Но попозже я объясню тебе, почему так можно делать.

Элли озадаченно смотрит на меня, но все-таки вписывает «Шарлотта Коберн» в договор. Я замечаю, что она задумчиво жует колпачок ручки, раздумывая над пунктом «семейные заболевания». Мне ее почти жаль. Меня бы нервировало, если бы я не знала совершенно базовую информацию о своем прошлом и своем здоровье.

– Насколько это вообще важно?

– Постарайся написать как можно точнее.

Она принимается медленно записывать информацию мелким, но хорошо разборчивым почерком, а когда заканчивает, то поднимает на меня вопросительный взгляд.

– Теперь отнеси документы в регистратуру.

Администратор бегло просматривает бумаги, после чего просит Элли вернуться на место и подождать. Элли садится, хватает журнал со столика, рассеянно его пролистывает и кладет обратно.

– Шарлотта?

– Да?

– Что в той комнате?

Я сосредоточена на рабочих письмах, которые сейчас очень сложно прочесть из-за разбитого экрана. Так что я даже не поднимаю на Элли взгляд, предполагая, что она говорит про врачебный кабинет.

– Гинекологическое кресло и раковина.

– В запертой комнате? Той, что наверху?

– Откуда ты знаешь, что она заперта? – удивляюсь я, все столь же сосредоточенно смотря на экран.

– Потому что я случайно перепутала ее с комнатой для гостей, – объясняет Элли и тянет за заусенец.

– Да там ничего. Просто кладовка, – говорю я, пожимая плечами. – Потом переделаем ее в детскую.

– А зачем вы ее запираете?

– Потому что у меня там лежит куча всего. А по закону о частной жизни я должна хранить записи студентов под замком.

Элли морщит нос.

– А что, если вы случайно выкинете что-нибудь важное?

– Это уже другой разговор. Скорее всего, будут проводить расследование.

Элли снова берет журнал, открывает его, но тут же захлопывает и откладывает.

– Ты в порядке? Как ты вообще себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Нервничаю, – комментирует она и отворачивается к окну. – А вдруг что не так, вдруг что-то неожиданное, что тогда делать? – спрашивает она, прикусив губу.

– Все будет хорошо, – успокаиваю я ее. – Я зайду с тобой, если ты не возражаешь. Чтобы тебе было спокойнее.

Элли задумывается над моим предложением, и ее лицо кривится.

– Ты всегда можешь выставить меня за дверь, если почувствуешь себя неуютно, – добавляю я.

– Шарлотта Коберн! – Элли вызывают в кабинет. Мы обе встаем.

К нам подходит молодая женщина и сообщает, что ее зовут Эмили и она ассистентка врача. Она ведет нас в кабинет, где Элли измеряют температуру, проверяют давление и взвешивают.

Эмили внимательно просматривает заполненные Элли бумаги и указывает на выразительное пустое место под строчкой «История семейных заболеваний». В ответ Элли только смущенно смотрит в пол, избегая пытливого взгляда медработницы. Я сочувственно похлопываю Элли по руке.

– К сожалению, в нашем семейном древе множество пробелов. Я не знала своих родителей, так что Шарлотта ничего не может сказать о своей наследственности.

Элли облегченно вздыхает, а я улыбаюсь Эмили. Та в ответ жмет плечами.

– Вы не единственная, кто ничего не знает о своих родственниках. Ничего страшного. Мы спрашиваем на случай, если есть какие-то наследственные заболевания, которые могут осложнить ход беременности.

И она начинает объяснять, как проходит ультразвуковое обследование, говорит, что процедура будет абсолютно безболезненной, а затем велит Элли надеть одноразовый халат. Заметно, что девочка очень волнуется. Ее взгляд беспорядочно скачет по всей комнате – от аппарата УЗИ к гинекологическому креслу, а затем к образовательным плакатам про деторождение на стене.

Элли начинает переодеваться в халат, и я открываю журнал. Она взбирается на гинекологическое кресло, и теперь ее ноги широко разведены в стороны, а голые пятки беспокойно дергаются в ногодержателях. И мое поведение сейчас не слишком отличается – я нервно стучу ногой по полу.

В кабинет входит женщина, которая представляется Джессикой.

– Сегодня я буду делать тебе ультразвуковую диагностику, – сообщает она, пролистывает бумаги и поднимает взгляд на Элли. – Сначала мы проверим сердце и амниотическую оболочку, посмотрим, как развивается плод и определим срок беременности. Ну что ж, начнем. Обычно нет необходимости делать ультразвуковое исследование вагинально – зонд будет прикасаться только к коже на животе. Это совсем не больно, но гель, который мы используем для исследования, холодный, так что не пугайся.

Джессика старается сделать все, чтобы Элли почувствовала себя комфортно. Спрашивает ее о школе и планах на будущее и в принципе старается поддерживать беседу в непринужденной манере. Я прислушиваюсь к их беседе, выискивая несоответствия с тем, что Элли рассказывала мне раньше. Джессика задает несколько вопросов и мне – раз уж я будущая «бабушка», но сосредоточиться мне трудно.

Об этом редко предупреждают заранее, но если при поверхностном ультразвуковом исследовании не удастся обнаружить сердцебиение, то исследование придется провести вагинально. Если и в этом случае экран аппарата УЗИ останется черным и пустым, значит, либо беременность длится меньший срок, чем ты полагала, либо у тебя развилась анэмбриональная беременность, что в итоге приведет к выкидышу. Раздумывая об этом, я начинаю притопывать ногой громче. Это привлекает внимание Джессики. Ее карие глаза лучатся добротой, и она тепло мне улыбается.

– Наверное, вы вся в предвкушении, бабушка? – говорит она.

Бабушка? Это слово сначала заставляет меня чувствовать себя странно, словно я пропустила важный шаг – сначала стать матерью. Затем я обхватываю руками колени, чтобы точно сидеть тихо и неподвижно.

На живот Элли выдавливают немного холодного геля, и она ахает от неожиданности. Джессика принимается круговыми движениями водить зондом по ее животу. В нужный момент, произнеся заветное «Почти все», Джессика указывает на монитор, и мы обе переводим туда взгляд. Меня охватывает страх, и мне кажется, что Элли тоже, но по другой причине.

Мы завороженно вглядываемся в мешанину движущихся пикселей на экране, которая подтверждает – ребенок благополучно находится в материнской утробе.

– Поздравляю, мамочка, – произносит Джессика и хлопает пациентку по плечу, после чего Элли бросает на меня полный трепета взгляд. – После приема получишь один очень ценный сувенир, – добавляет Джессика и широко улыбается Элли, которая все еще ошарашенно молчит. – Ты хочешь узнать пол ребенка?

Голубые глаза Элли широко распахиваются.

– А его уже можно определить?

– Да. Ты пришла на более позднем сроке, чем большинство женщин.

Я хочу немедленно спросить, кто же родится у Элли, но сдерживаюсь – это должно быть ее решение.

– А знаете что? Не хочу, – заявляет она и одергивает подол халата. – Пусть это будет сюрпризом.

Элли стеснительно улыбается мне, переводя взгляд то на экран, то обратно на меня. Я всегда знала, что в тот момент, когда Элли увидит своего ребенка по-настоящему, она поймет, насколько он важен.

Джессика поздравляет нас еще раз и выходит. Через пару минут в кабинете в сопровождении Эмили появляется врач-акушер, которая здоровается и представляется как доктор Шерил Аванетти. Рыжеволосая и синеглазая, она окидывает нас взглядом поверх очков. Лицо у нее бледное и в россыпи веснушек, и все его черты кажутся крошечными, в том числе и маленький нос, и тонкие губы. Вообще весь ее внешний вид просто миниатюрный. Он словно показывает ее деликатную натуру. Кажется, что ей лет около сорока, волосы собраны в пучок, в ушах висят маленькие бриллиантовые гвоздики.

– Привет, Шарлотта, – произносит доктор Аванетти. – А вы у нас…?

– Мама, – отвечаю я и протягиваю руку. Она тепло ее пожимает, затем пожимает руку Элли и говорит: «Рада встрече».

– Вы уже знакомы с Эмили, моей очень способной ассистенткой, – продолжает доктор Аванетти, при этом моет руки и натягивает пару латексных перчаток. – Судя по результатам ультразвука и дате последней менструации, которую вы указали, думаю, срок беременности от пятнадцати до шестнадцати недель.

Затем она объясняет, что предстоит Элли дальше: – Сейчас мы сделаем мазок Папаниколау – просто чтобы убедиться, что все хорошо. Тебе его раньше делали?

– Да, – говорит Элли.

– Какие-нибудь вопросы? Или, может, тебя что-нибудь беспокоит?

Элли качает головой. Руками она крепко вцепилась в подлокотники кресла.

– Это первая беременность? Были выкидыши или аборты?

Это слово меня ранит. Но, конечно, откуда ей об этом знать…

– Да, первая. На все остальные вопросы ответ один – «Нет».

– Отлично, – высказывает доктор Аванетти и улыбается, обнажая мелкие ровные зубы. – Не пугайтесь, у меня холодные руки.

Взяв зеркальце, доктор приступает к осмотру. Я утыкаюсь носом в журнал.

– Когда нужно будет прийти в следующий раз? – спрашивает Элли.

– Недели через три или четыре, – обозначает период доктор Аванетти, кидая взгляд на настенный календарь. – Если анализы из лаборатории придут хорошие. Мы возьмем тебе кровь после осмотра.

– Сегодня? – удивляется Элли. Ее лицо бледнеет, а рот искривляется в ужасе.

– Думаю, вам можно не беспокоиться, что ваша дочь решит сделать татуировку, – с улыбкой заверяет меня доктор Аванетти и успокаивающе похлопывает Элли по коленке. – Не волнуйся, просто обычный забор крови. Мы проверим уровень твоего ХГЧ, то есть уровень гормонов, и убедимся, что с плодом все в порядке.

Наконец доктор Аванетти заканчивает осмотр, подает Эмили какой-то знак, говорит Элли, что можно одеваться, и перечисляет некоторые наставления:

– Обязательно принимай витамины для беременных и спи побольше. Никакого алкоголя, никакого курения – и от курильщиков держись подальше. Никакой горячей ванны, и пей поменьше кофеина. Сырую рыбу тоже нельзя.

Затем доктор Аванетти передает нам конверт с полным списком рекомендаций и пожимает нам обеим руки на прощание со словами: «Увидимся через месяц. Поздравляю еще раз, новоиспеченные мамочка и бабушка».

Я начинаю стремительно краснеть. Тут в дело вступает Эмили, вручая Элли дополнительные распечатанные материалы о благоприятном и нежелательном. И самое главное – сонограмму.

– Итак, Шарлотта, – говорит Эмили, помогая ей слезть со стола. – Одевайся, пожалуйста, и мы с тобой сходим в лабораторию. Там ты познакомишься с нашим флеботомистом, и он возьмет у тебя кровь на анализ.

Элли трясущимися руками натягивает одежду, и мы вместе выходим в коридор.

– Я подожду тебя здесь, – почти шепчу я ей и направляюсь к доске, на которой висят фотографии улыбающихся младенцев и их преисполненных радостью родителей. Наверное, это семьи, чьей беременностью занималась доктор Аванетти. Сообразив, по пути останавливаюсь и предлагаю: – Давай, я подержу твои вещи.

Элли благодарно кивает, и я принимаю из ее рук буклеты и сонограмму.

И когда я вглядываюсь в зернистое фото, на котором запечатлена новая маленькая жизнь, на моих глазах выступают слезы.

Глава 33

Элли

Нервничаю я больше, чем думала, и тому есть несколько причин. Во-первых, до этого я была у гинеколога всего один раз. Во-вторых, до меня наконец доходит, что я действительно беременна и мне предстоит рожать, – а боль при этом, как я слышала, просто невыносимая. Я, Элизабет Лафлин, стану матерью. Если, конечно, приму это решение.

Матерью-одиночкой.

Нищей матерью.

Когда мы возвращаемся в машину Ноя, я сижу и молча таращусь вперед, смотрю через ветровое стекло. На этот раз тишина не нервная – она, скорее, полна изумления. Я смотрю на сонограмму и не могу поверить, что это маленькая фасолинка действительно растет и развивается в моем животе. До сегодняшнего дня все это казалось каким-то ненастоящим, но теперь маленькая картинка в моих руках подтверждает – это реальность. Самая всамделишная реальность.

В каком-то смысле чувство такое, что я выиграла в лотерею. Во всех остальных смыслах – я не знаю, что с этим делать.

Потом я думаю о Шарлотте. Несмотря на то, что она, в отличие от меня, замужем, она все еще очень одинока, и ее мужа вечно нет рядом. И она все-таки как-то справляется. А еще мне не стоит забывать, что у нее есть деньги. И работа.

И я не знаю, что и думать о словах отца. Шарлотта, похоже, очень любит детей – во время осмотра она была так же взволнована, как и я. Даже учитывая накал страстей, который царил в их с отцом отношениях, я просто не могу себе представить, чтобы она скинулась с лестницы в порыве злости. В таком случае она бы не просто подвергла опасности жизнь ребенка, она могла бы умереть сама.

И я знаю, что в гневе мой отец становится просто чудовищным. Я собственными глазами видела это множество раз.

Я с содроганием вспоминаю тот случай со столом, когда моя мать чуть не умерла. В конечном итоге это и привело к разводу родителей. Отец после этого переехал к своему брату, Тайлеру. Мы с мамой съехали в маленькую квартирку, поскольку Робби, кстати, бывший друг моего отца, потерял к ней всякий интерес – она же перестала быть запретным плодом.

Они перекидывали меня друг другу, как ненужную пешку в ставшей всем неинтересной игре, и делали это с единственной целью – позлить противоположную сторону. Следующие отношения моей матери были не менее взрывоопасными, и единственное отличие состояло в том, что она пересела с травки на наркотики потяжелее. Арендную плату она потянуть не могла, так что съехалась с Роджером, уборщиком, страдающим от болей в спине. Он был зависим от болеутоляющих таблеток и продавал все, что только мог найти. Я и глазом моргнуть не успела, как моя мать уже проводила большую часть времени на улице, стараясь добыть наркотики, или ширялась в ванной, если они у нее были.

Потом Роджера посадили за наркоторговлю, и по счетам платить стало некому, так что мы переехали к матери моей мамы – к моей бабушке.

По идее, я должна была проводить половину времени с отцом, но у него в то время была девушка. Он говорил, что не хочет, чтобы я видела всех этих странных женщин – то есть, его девушек, пока это не станет чем-то серьезным.

Жизнь у бабушки была лучшим временем моей жизни. Она готовила печенье, и у нас всегда был ужин, и она научила меня вязать. Мы обнимались и целыми часами смотрели ее любимые старые сериалы.

«Шоу Дика ван Дайка». «Я люблю Люси». «Шоу Мэри Тайлер Мур».

С мамой у нее было соглашение – никаких наркотиков в доме. Бабушка не хотела, чтобы ее пристрастия повлияли на наши с ней жизни.

Но когда моего отца посадили, все пошло под откос. Маме больше никто не мог помочь ни с деньгами, ни со мной, и она быстро погрузилась в депрессию. Кроме того, она страдала от своеобразной формы ПТСР и винила себя за то, что не посадила отца раньше, когда он избил ее.

Мама не смогла справиться с собственными демонами, да и, честно говоря, у нее не было ни единого шанса. Меньше, чем через год она уже была мертва.

Я рывком возвращаюсь в реальность, и теплые лучи солнца согревают мое лицо. Меня затопляют эмоции. В свое время все это сломало мою жизнь, и сделали это взрослые. Те, кто нес за меня ответственность.

Я напоминаю себе, что сейчас у меня есть только одна цель. Я должна доказать невиновность своего отца, чтобы у нас была крыша над головой, чтобы у меня снова была семья – пусть и от моей семьи остался лишь жалкий кусок.

Так что я откладываю свои эмоции в дальний угол и благодарю Шарлотту за то, что она сводила меня к врачу.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Шарлотта, приглушая музыку. – А ты читаешь какие-нибудь книги?

– В школе мы читаем «Скотный двор».

– Лично я предпочитаю «Фунты лиха в Париже и Лондоне», но вообще я имела в виду книги про беременность.

Я чувствую себя идиоткой.

– А. Нет. Не читаю, – бормочу я.

– У меня есть несколько, я их тебе дам. Так проще переварить, что с тобой происходит. Помогает понять, что все эти странные симптомы и проявления беременности – абсолютно нормально. Гормоны скачут, и временами ты словно с ума сходишь.

– Ага. У меня грудь болит, и по-моему, я могу спать по двадцать пять часов в сутки. Из двадцати четырех.

– Это нормально. Потом к тебе вернутся силы.

– А у вас были странные желания?

– Раньше бывала реакция на запахи еды или напитков. Я привыкла пить утром кофе, но во время беременности от его запаха меня начало тошнить. Я и сейчас пью в основном чай.

– Приятно знать, что не у меня одной такие проблемы.

– В этом мы с тобой похожи.

Я делаю вид, что забыла рюкзак в школе, чтобы Шарлотта отвезла меня к ней. Не хочу, чтобы она подвозила меня до моего дома, хотя она и так знает, где я живу, и даже привозила мне телефон. Все равно не хочу, чтобы меня жалели.

В такие дни я просто мечтаю, чтобы в доме был лифт. Когда добралась до дома, была абсолютно обессиленная. И даже не помню, как поднялась и тут же легла спать. Просто в какой-то момент проснулась посреди ночи от чувства тошноты.

И вот я сижу на полу в ванной комнате. На плечи накинуто старенькое полотенце, в квартире воняет фасолью и дегтем. Я протираю глаза, сгоняя с себя сон.

Дианы не слышно, но, должно быть, она оставила еду на плите. Рот при этой мысли наполняется слюной, и я иду проверять содержимое закопченной сковородки.

Бинго. Диана приготовила рис с фасолью. Я переваливаю еду в миску, наливаю себе стакан воды и ухожу на диван. Телевизор уже выключен, старые часы в углу звонят, возвещая, что прошел еще час. Диана утверждает, что это антикварная ценность и отказывается от них избавляться, хотя они и занимают целый угол и без того маленькой гостиной. Впрочем, чтобы спустить с четвертого этажа эту здоровенную бандуру, понадобилось бы несколько крепких грузчиков.

Я доедаю рис с фасолью и запиваю водой. Черт, нужно было оставить немного на ужин мальчишкам. Когда Диана принесет еще продуктов, неизвестно.

Мой телефон тренькает, сигнализируя о новых сообщениях. Калли, одноклассница, притворяющаяся моей подругой, прислала мне несколько смс, притом два из них – фотографии. В квартире нет вай-фая, и грузятся они целую вечность.

Наконец они все-таки загружаются, и по спине у меня ползут мурашки – и совсем не в хорошем смысле. Меня охватывает волнение, вот-вот грозящее переродиться в мучительную боль.

На первой фотографии Джастин гуляет с Кортни, и она шепчет ему что-то на ухо. Он довольно улыбается. На второй – они обнимаются у его шкафчика.

Я перехожу к текстовой части сообщения, и у меня обрывается сердце.

«Ходит слух, что Корт беременна, и Джастин спит с ней уже пару месяцев. Подумала, что тебе стоит знать».

Это ведь какая-то идиотская шутка?

Джастин – симпатичный и деликатный парень, и я всегда считала его в целом хорошим человеком. Еще несколько месяцев назад я бы в жизни не поверила в это, но, по правде сказать, недавно он показал мне другую свою сторону. Бросить свою беременную девушку, как и принимать участие в ограблении – совсем не то, за что я его когда-то полюбила.

Да и зачем Калли выдумывать такое? У нее нет никаких причин мне лгать. Мы не близкие подруги, но общаемся мы неплохо. Я вообще не хочу дружить с девчонками и иметь дело с их вечной драмой и идиотскими слухами.

О нет, парень не позвонил мне, хотя сказал, что позвонит.

Мы с мамой поругались из-за карманных денег.

Папа посадил меня под домашний арест за то, что я тайком выбралась из дома.

Это выдуманные проблемы, которые и яйца выеденного не стоят – по крайней мере, с моей точки зрения.

Я раздраженно смахиваю с экрана фотографии и пытаюсь прикинуть свои варианты. Кто сейчас мой реальный противник? Джастин? Кортни?

Я звоню ему, но сразу же попадаю на автоответчик. Звоню еще раз – та же история. Шлю ему фото, но оно возвращается неотправленным. Что за хрень? Я пишу ему смс. Ситуация повторяется. Я проверяю, остались ли у меня средства на счету, голова гудит, словно барабан.

Этот ублюдок меня заблокировал.

Я начинаю рыдать, все мое тело неконтролируемо трясется. То, что он не верит, что наш ребенок от него, – это просто плевок в лицо. Но то, что он не просто трахался с моим заклятым врагом, но и умудрился ее обрюхатить, – это уже удар под дых.

Не может такого быть. Это какая-то ошибка. Он же не мог настолько небрежно подойти к вопросу предохранения сразу с нами обеими.

Конечно, Кортни может показаться милой – если вам нравятся взбалмошные блондинки без малейшей индивидуальности, но зато с богатеньким папочкой. Кому такое может не понравиться?

Я закатываю глаза.

Кортни – единственная, кому каждый раз удается вывести меня из себя, буквально уничтожить словами, и Джастин знает это. Он не стал бы так делать. Он не стал бы.

Или все-таки стал?

Я шарю в кухонном шкафчике, пытаясь найти парацетамол – головная боль меня просто убивает. Нахожу баночку и засовываю ее в рюкзак.

Затем я слетаю вниз по лестнице, яростно чеканя шаг, все в тех же черных леггинсах, что и обычно – из-за беременности практически никакие другие мои штаны больше на мне не застегиваются. Из-за беременности и из-за Джастина.

Я выхожу из дома и иду на занятия, сжимая телефон в кулаке. Никогда я еще не хотела попасть в школу так сильно.

Потому что когда я туда доберусь, Джастин за все заплатит. И Кортни тоже.

Глава 34

Шарлотта

Этим утром я долго не могу выбраться из постели, просто лежу и читаю свежую газету. Мне нравится читать настоящие, нравится ощущение бумаги под пальцами.

Затем я кладу руку на живот, провожу по нему ладонью, поглаживая. Старый шрам уже почти и не чувствуется.

На меня снова накатывает ощущение дежавю, и я словно заново переживаю все свое горе.

В каком-то смысле, наверное, так и есть.

Я складываю газету и откидываюсь на подушку, мои мысли снова возвращаются к отношениям с Джонатаном Рэндаллом.

Мы были полными противоположностями. Я была жаворонком и вставала рано, он же был совой. Я предпочитала начинать свой день, удобно устроившись за кухонным столом с чашкой кофе в одной руке и газетой в другой, а Джонатан ненавидел сидеть на месте. Ему всегда нужно было чем-то заниматься, и особенно сильно он любил делать что-то своими руками. Строить или ремонтировать. Джонатан вечно заявлял, что у него аллергия на монотонную суету – он называл это «традиционный уклад корпоративной Америки».

Встретились мы по счастливой случайности, как и большинство парочек того времени. Впрочем, теперь бы я не назвала эту случайность счастливой.

Тогда для знакомства нужно было общаться с человеком лицом к лицу – никаких приложений, которые предлагают тебе список людей, основанный на твоих предпочтениях, а ты просто выбираешь из него, смахивая фотографию вправо или влево.

Джонатан тогда устанавливал систему кондиционирования в школе, где я работала. Это была моя первая работа после выпуска из колледжа. Получить степень мне было сложно, но мне это удалось, и теперь я уже год как преподавала пятиклассникам.

Джонатан был непохож на парней, с которыми я встречалась в старшей школе и колледже. Он успел пожить. Точнее, он вел жизнь, разительно отличавшуюся от моей собственной и жизни тех, кого я привыкла видеть вокруг.

Джонатан был полной противоположностью любого мужчины, с которым я когда-либо встречалась. К тому же, моя мать его на дух не переносила, что делало его в моих глазах только привлекательнее. Он не пытался выглядеть небрежно и грубовато, как это делали другие, нацепляя на себя фланелевые рубашки и тяжелые армейские ботинки, – он и правда таким был. Водил мотоцикл, охотился на оленей, рыбачил, любил уехать на машине куда глаза глядят – и брал с собой только консервы и карту. Предпочитал проводить время на природе, а не общаться с людьми. Большую часть времени Джонатан был тих и сдержан. А потом вдруг все резко менялось. Когда он выходил из себя, его было невозможно успокоить, и я быстро познакомилась с этой чертой его характера.

Когда мы встретились, Джонатан был уже разведен. Он был старше меня на пять лет и уже имел маленькую дочь, но утверждал, что бывшая жена не позволяет ему с ней часто видеться. Она все еще звонила ему, рыдая или крича, чтобы тут же повесить трубку.

Я закрываю глаза, и меня захватывают воспоминания.

Был ноябрьский день, самая середина праздников, втиснутых между Хэллоуином и Рождеством. Зима в том году вообще выдалась особенно холодной. Жители Среднего Запада, конечно, каждый год жалуются на плохую зиму, успев за жаркие летние месяцы подзабыть погодные перепетии прошлого сезона, но та зима особенно отпечаталась в моей памяти. Может быть, из-за того, что случилось.

Я помню это очень четко: облачное небо, за окном минусовая температура, а беременность превращает любую проблему в невыносимую. Мы с Джонатаном живем вместе всего несколько месяцев, но беременна я уже пять месяцев.

Я сбежала от властной матери к деспотичному мужчине. Мы снимаем маленький домик – в нем всего одна крошечная спальня. Ну и, конечно же, подвал.

В крови бушуют гормоны, и мы ругаемся с Джонатаном чаще обычного – каждый раз из-за какой-то ерунды. Кто должен мыть посуду, что смотреть по телевизору, почему он не может за собой убрать. То, что я разрываюсь между двумя мужчинами – Джонатаном и Ноем, делает ситуацию только хуже.

Вот только Ной женат.

В тот субботний день машина останавливается у нашего дома с визгом автомобильных покрышек. Я отодвигаю тонкую занавеску и выглядываю в окно – это Джонатан. Он захлопывает дверцу машины с такой силой, что с крыши падают сосульки, и, заваливаясь в дом, чуть не сносит дверь с петель.

Я удивленно отступаю на шаг.

– Ты сегодня рано. Погода плохая?

Вместо ответа Джонатан хватает меня за локоть, подтаскивая к себе.

– Не хочешь мне ничего сказать?

– Что?

– Я не собираюсь тебе повторять.

– О чем ты?

Он грубо хватает меня за подбородок и, брызжа слюной, кричит:

– Ты уверена, что ребенок вообще мой?

– Ты серьезно? Кого я, по-твоему, могла найти в этом захолустье?

– Это не ответ.

– Естественно, он твой. С чего ты вообще такое взял? – говорю я, повышая голос, и это серьезная ошибка. – Ты даже не разрешаешь мне никуда выходить одной.

– Не смей на меня кричать!

Змеи всегда привстают, прежде чем напасть на тебя. И это ценно – так всегда можно понять, когда готовиться к удару. С Джонатаном то же самое – в его глазах появляется безумный блеск, а в следующий момент он уже наносит удар. Прежде чем я успеваю вывернуться из хватки, он отвешивает мне пощечину.

– Если я еще хоть от кого-нибудь это услышу, тебе мало не покажется. Будешь вся в синяках ходить.

– Как на прошлой неделе? – цежу я. – Если что-нибудь случилось с ребенком, я…

– Ты мне угрожать вздумала? – в гневе возмущается он и наматывает мои волосы на кулак. Я инстинктивно прикрываю руками свой внушительный живот. – Принеси мне пива. А потом свали нахрен, и чтобы я тебя не видел.

Затем Джонатан отпихивает меня к стене, чуть ли не впечатав в нее. Прямо надо моей головой висит наша совместная фотография, которую мы сделали в ДжейСи-Пенни. Ну прямо-таки счастливая семья.

Я яростно трясу головой, пытаясь стряхнуть с себя это отвратительное воспоминание. С тумбочки раздается громкий писк, и это помогает мне вернуться в реальность. Но всколыхнувшаяся ярость никуда не девается, и я рву подвернувшуюся под руку газету пополам. Потом еще раз и еще, пока не успокаиваюсь.

Телефон тренькает, сообщая, что мне оставили сообщение на автоответчик, так что я хватаю его с тумбочки и раздраженно тыкаю в экран.

– Здравствуйте, миссис Кобальт, – путает фамилию неизвестный мне голос. – Элизабет сейчас находится в директорском кабинете Вашингтон-Хай. Это очень важно, так что, пожалуйста, перезвоните, как только сможете. Она стала участницей серьезного происшествия.

Происшествия? Кто вообще оставляет такие сообщения на автоответчик? Зачем? Чтобы накрутить человека до невозможности?

Я прижимаю руку к груди и заставляю себя ровно дышать. Сосчитав от одного до двадцати и обратно, я перезваниваю. Трубку снимают на третьем гудке, и я слышу хриплый голос.

– Вашингтон-Хай, у телефона миссис Ирен Марш.

– Здравствуйте, Ирен, это Шарлотта Коберн. Я только что пропустила ваш звонок по поводу Элли.

– Элли?

– Эли-за-бет, – в нетерпении проговариваю я. – Элли Лафлин.

– Кто это?

– Вы только что мне звонили и оставили сообщение, – резко отвечаю я.

– А, да, – произносит она, не обращая никакого внимания на мой грубый тон. – Элизабет увезли в больницу.

– Что? В какую больницу? – ужасаюсь я, а комната перед моими глазами словно начинает вращаться. – Она…

– У нее серьезные проблемы.

– Какие проблемы? – спрашиваю я дрожащим голосом – Ей плохо? У нее выкидыш?

– Что? – с удивлением произносит Марш. Возникает пауза. – Нет. Элизабет нанесла вред другой ученице. Извините, мне звонят по другой линии. Элизабет сейчас с директором Митчумом и офицером полиции в больнице Ковенант. Можете туда приехать?

Я сначала пытаюсь осознать эту новость, затем быстро натягиваю первую попавшуюся одежду и хватаю со стола сумочку. Не знаю, но что я надеюсь, но все-таки пытаюсь связаться с Элли, и отсылаю ей несколько сообщений. Она не отвечает.

Я вбегаю в больницу и сразу же замечаю одетого в форму полицейского, разговаривающего с отталкивающе выглядящим мужчиной высокого роста в скверно сидящем костюме и галстуке. Мой взгляд скользит дальше, за их спины, где я наконец вижу Элли, скорчившуюся на пластиковом стуле.

– Элли!

Какое же облегчение, что она цела и, судя по всему, невредима. Но тут Элли поднимает на меня голову, и я вижу, что вокруг левого глаза у нее громадный черный синяк. Выглядит она заплаканной.

– Г-господи, Элли, – заикаюсь я. – Я так беспокоилась, что…

– А вы кто? – вмешивается высокий лысеющий мужчина. Я не обращаю на него никакого внимания, полностью сосредоточившись на Элли.

– Что случилось?

Она смотрит в пол, не поднимая глаз и безжизненно сложив на коленях руки. Сейчас, когда я смотрю на нее сверху вниз, очень хорошо заметно, что она беременна.

Я поворачиваюсь к мужчине и повторяю вопрос:

– Что случилось?

Он упирает руки в бока:

– Прошу прощения, но кто вы такая?

– Я тетя Элли… Элизабет.

– Где Диана?

– Я ее сестра, – выдаю я и протягиваю ему руку, но он отказывается ее пожимать.

– Я не могу с вами разговаривать. Вы не ее опекун.

– Дианы нет в городе, – жму я плечами. – Я сейчас за нее отвечаю.

Он начинает было спорить, но быстро замолкает. Наконец, покачав головой, он бормочет:

– Тогда идемте к торговым автоматам, поговорим там.

Он кивает полицейскому, сидящему рядом с Элли, а затем резко поворачивается на каблуках и уходит. Я кидаюсь за ним, склонив голову, как будто это я тут в чем-то виновата. Впереди громыхают его шаги. Затем он сворачивает налево и входит в маленькую комнату отдыха, где у стены стоят пара автоматов с кока-колой и несколько столов. Резко развернувшись ко мне лицом, мужчина наконец представляется.

– Я директор Митчум. Дуглас.

– Шарлотта.

Он дотрагивается до своей лысины, и только потом начинает говорить.

– Сегодня Элизабет наконец-то пришла в школу – что, собственно, и стало причиной проблемы. То есть, ее прогулы проблема сама по себе, но к этому мы вернемся позже.

Потом он негодующе взмахивает рукой и говорит, что она ударила другую ученицу. Я молчу, и тогда он добавляет:

– Так сильно, что та лишилась сознания. Сейчас ей наложили швы, пострадали губа и скула.

– Что?

Митчум явно не привык повторять – ни детям, ни взрослым, и сейчас он в ярости раздувает ноздри. Затем произносит все то же самое еще раз, четко и внятно, по слогам. Я падаю на стул.

– Кто эта ученица? Почему это вообще случилось?

Митчум наклоняет голову и всматривается в блекнущие, уже поджившие порезы на моих ладонях.

– Они устроили драку. Другая девочка, Кортни Керр, пострадала гораздо сильнее. Элизабет отделалась простым синяком.

– Где был учитель?

– Всегда ведь учитель виноват, что не удержал разбушевавшихся детей, да? – рявкает Митчум.

– Я не это имела в виду, – вздыхаю я. – Просто мне интересно, видел ли кто-нибудь, что произошло, как началась эта ссора.

– Вы имеете в виду «драка»?

– Из-за чего вообще начался конфликт, вот что мне интересно.

– Я надеялся, это вы мне поможете объяснить, – сдает позиции директор, переводя взгляд на потолок. – Они общаются в разных компаниях и не слишком ладят, но Элли, несмотря на все ее проблемы, никогда не казалась способной на такое.

– Слава богу.

– Потому что она слишком редко бывает в школе, – отрезает Митчум, – для того, чтобы мы вообще понимали, на что она может быть способна.

Еще один резкий взмах рукой.

– Ну, хорошо, что у нее всего лишь синяк. Элли… То есть, Элизабет сейчас на четвертом месяце беременности.

– Я знал, – говорит он с таким напряжением, что его глаза сужаются. – А теперь еще и Кортни, возможно, беременна.

Мы ошеломленно смотрим друг на друга.

– Черт, – бормочет он и сдвигает брови к переносице. – Мне не нужно было этого говорить. Это неподтвержденный слух… Раньше я часто видел Элизабет с Джастином Пенсом. Недавно же я видел с ним Кортни. Знаете что-нибудь об этом?

Я в отвращении морщу нос, и Митчум все понимает. Он закатывает глаза и присвистывает.

– Черт бы меня побрал. Кажется, мы нашли ответ.

– Бывший Элизабет – насколько хорошо вы его знаете?

– Он в выпускном классе, – начинает рассказывать Митчум, не сводя с меня тяжелого взгляда. – Мы звонили вам несколько раз, чтобы пожаловаться на непристойное поведение Джастина и Элизабет на территории школы. Это вдобавок к совместным прогулам.

Не зная, что на это ответить, я трясу головой, пытаясь сбросить оцепенение.

– Я могу забрать ее домой?

– Можете узнать у полицейского, – уходит от прямого ответа директор, сплетая свои тонкие пальцы. – Но Элизабет мы исключаем. И на вашем месте я нанял бы адвоката. Семья Кортни, вероятно, выдвинет обвинения.

– И она из богатой семьи, – добавляю я. Митчум сердито сужает глаза.

– Причем тут это?

– Ее отец – адвокат. Я его знаю, – поясняю я. А затем тупо спрашиваю: – А что насчет ее учебы?

– А это важно? Она в любом случае не получила бы аттестат, – говорит он, встает на ноги и снова тянется к лысине. А потом едва слышно бормочет: – Очередной отброс общества, прямо как ее папаша.

Его слова мгновенно привлекают мое внимание, но мне приходится прикусить язык – вопросов об этом я задавать не могу. Что такого директор знает о мертвом отце Элли?

Митчум выходит, а я остаюсь сидеть за столом, сложив голову на руки. Мне нужно немного времени, чтобы все это обдумать.

Глава 35

Элли

Полицейский по имени Жуан, крепко сбитый и ужасно раздражающий меня парень, наконец-то заканчивает со своими бесконечными вопросами. Наверное, он бесил бы меня меньше, если бы не его привычка издавать после каждого моего ответа утвердительное ворчание.

Директор Митчум входит в коридор, но Шарлотты с ним нет. Я немедленно начинаю паниковать. Что, если она так сильно разочаровалась, что решила оставить меня тут одну разбираться с директором и семейкой Кортни?

Я решаю, что тогда я позвоню Диане, которая не ответит и уж тем более не уйдет с работы. Скажет, что пора быть большой девочкой и уметь постоять за себя.

Я роняю голову на руки.

Передо мной останавливается Митчум – я вижу блестящие носы его коричневых ботинок.

– Элизабет, – говорит он командным голосом.

Когда я поднимаю голову, по моим щекам уже текут слезы. Жуан встает и пересаживается подальше, на стул напротив.

– Почему никто не верит, что Кортни ударила меня первая? Я просто ответила ей. И если позволите, то ответила я надлежащим образом.

Митчум непоколебимо возвышается надо мной.

– Твоя тетя отвезет тебя домой. На территорию школы ты больше не вернешься. Тебе ясно?

Я робко киваю.

– А теперь то же самое вслух, будь добра.

– Ага, то есть да, сэр.

– Если же ты окажешься за школьными воротами, это будет расценено как вторжение на муниципальную собственность, и ты будешь арестована. Миссис Марш вышлет тебе письмо с твоими финальными оценками и необходимыми справками. Я рекомендую тебе найти экстерн, чтобы получить аттестат, или выбрать любой другой способ сдать экзамены за выпускной год. Некоторые общественные колледжи предлагают возможность посещать нужные лекции, если они тебе необходимы. Есть также и несколько других старших школ. Скоро лето, так что найти летнюю школу тебе не составит труда.

Я слушаю молча, боясь, что если рискну заговорить, то голос у меня сорвется.

– Есть вопросы? – спрашивает дирентор.

– Вы хотите сказать, я вообще не могу вернуться?

– Ты исключена, – говорит он. – И не то чтобы тебя волновала твоя успеваемость, пока у тебя еще была такая возможность.

– А как же Кортни?

– Что Кортни?

– Ее тоже отстранят от занятий?

– Элизабет, когда ты наконец усвоишь, что каждое действие влечет за собой реакцию? Что каждый выбор влечет за собой последствия? – вздыхает он. – Мы не терпим в школе драк, поэтому да, она будет отстранена. Но ее семья заявит, что это была самозащита, и попытается оспорить это решение.

– Она начала первой, – всхлипываю я.

– Замолчи, – с отвращением произносит он и указывает на меня пальцем. – Я задал тебе вопрос.

Мое внимание отвлекает звук приближающихся шагов. Я поворачиваю голову и вижу Шарлотту – она идет по коридору с черепашьей скоростью, словно осторожно взвешивая каждый шаг. Когда она подходит ближе и останавливается рядом с Митчумом, мне кажется, что я смотрю на призрака, а не на живую женщину. Кожа у нее бледная до сероты, выражение лица стоическое.

– Элизабет? – рявкает Митчум. Я все еще не в силах посмотреть ему в глаза и вместо этого продолжаю таращиться на Шарлотту, до крови закусив губу. А она хмурится, рассматривая меня в ответ.

– А теперь езжайте домой, – говорит Митчум Шарлотте. – Сейчас же.

Она делает шаг вперед и подает мне руку, помогая встать. Рюкзак у меня конфисковали полицейские, так что собираться мне не нужно.

– Идем, – холодно говорит Шарлотта, и я встаю со стула, избегая смотреть ей в лицо. Глаза Шарлотты мечут молнии, она явно злится на меня. Она хватает меня за локоть и чуть ли не тащит за собой по коридору, но когда мы наконец выходим из здания больницы, тут же останавливается.

– Да что вообще произошло? – с отвращением спрашивает она. – Тебе настолько плевать на жизнь твоего ребенка, что ты устроила глупую бузу с другой школьницей?

– Это не глупая буза, чтобы там ни значило это слово.

– Почему ты напала на Кортни?

Я с вызовом смотрю ей в глаза.

– Не ваше дело.

– Я пыталась угодить Кортни, когда ей нужна была помощь, я, в конце концов, привела тебя в ее дом. Как до этого вообще дошло?

– Ну нет. Вы мне ее просто навязали. Человека, которого я ненавижу.

– Это слишком сильное слово, Элизабет.

– Поэтому я его и использую, Шарлотта! – парирую я. Шарлотта всплескивает руками.

– Почему ты вообще пытаешься решить проблемы насилием? Это никогда не помогает, – заявляет она, разворачивается и идет к парковке. – У меня сегодня занятия. Мне пора.

– А что насчет вашего прошлого?

Шарлотта оборачивается так быстро, что у меня на мгновение начинает кружиться голова.

– О чем ты?

– Неужели вы ни о чем не жалеете? Ничего не хотели бы сделать по-другому? – напираю я. – Раз уж мы ведем речь о том, какое я ничтожество?

– Я такого никогда не говорила.

– У вас что, никогда не было никаких «несчастных случаев»? Вы никогда не говорили «неправду» о том, что делали? – спрашиваю я, жестом изображая в воздухе кавычки. Шарлотта тупо на меня смотрит. – И в школе у вас никогда не было проблем?

У Шарлотты вокруг рта залегают складки.

– Нет, такого у меня не было.

– Никогда не сталкивали кого-нибудь с лестницы, – не успокаиваюсь я, – или, может, себя?

Я тут же жалею, что вообще открыла рот. Лицо Шарлотты теряет всякий цвет, губы из бледно-розовых становятся белыми.

– Если ты на что-то намекаешь, скажи прямо.

– Я ни на что не намекаю, – резко говорю я, хватая ртом воздух. – Я читала про вас, вот и все.

Шарлотта скрещивает руки на груди и отступает на шаг назад.

– Ты читала обо мне? – изумляется она. Ее губы дрожат. – Ого. Она обо мне читала. Ну же, Элли, расскажи, что ты там прочитала, раз уж тебе семнадцать и ты знаешь все о жизни.

Ее глаза превращаются в две узкие щели.

– Может, ты хочешь рассказать о моем прошлом что-то, чего я не знаю?

Мы мечем друг в друга яростные взгляды. Шарлотта вцепилась в свою сумочку, я же стою, уперев руки в бока. В одном мы с ней точно похожи: мы всегда резко даем отпор.

– Я просто хотела, чтобы вы знали, что про вас пишут. В некоторых статьях… Некоторые говорят, что вы сами сбросились с лестницы, когда были беременной, и потеряли ребенка.

Я замолкаю, а затем шепотом спрашиваю: «Это правда?»

– Где ты это вычитала? – осведомляется Шарлотта, лицо которой застыло в гримасе. – Это просто отвратительно.

– Да просто на реддите, – бросаю я, пожимая плечами. – Я не говорю, что так и было…

По лицу Шарлотты начинают течь слезы.

– Прости, я не… Я не могу так больше.

Твою мать. Мне хочется отвесить самой себе затрещину. Мало того, что я только что сорвала на ней свою злость, так еще и выложила все свои карты.

Что бы я ни пыталась сделать, ничего хорошего не выходит. А ведь я должна была очаровать Шарлотту и завоевать ее доверие. Я приказываю себе собраться и посмотреть на ситуацию со стороны. Мои колени начинают трястись.

Я попала в ее больное место, и Шарлотта вот-вот больше никогда не захочет меня видеть. На кону стоит слишком многое. Если я напортачу, мой отец никогда больше со мной не заговорит.

– Вот поэтому я сижу дома. Вдали вот от этого всего, – тихонько произносит Шарлотта и обводит рукой окрестные дома. – Потому что я не могу сбежать от публичного осуждения.

– Я не пыталась вас…

– Нет, ты именно что пыталась, – возражает она и проходит мимо меня к машине. – Похоже, ты уже все для себя решила.

После краткой паузы Шарлотта вдруг поворачивается.

– Знаешь, вы с Кортни очень похожи. Вы обе – очень жестокие девочки. Просто ты пытаешься использовать как оправдание то, что ты, видите ли, из плохого района.

– Я не пытаюсь вас осуждать, – выдыхаю я. – Видите? Вот о чем я говорю: иногда что-то бывает совсем не тем, чем кажется. Я не начинала всю эту хрень с Кортни, что бы она со своими друзьями там ни говорила. Я ни в чем не виновата. Ну, ладно, я все-таки ее ударила, но я не начинала драку.

– Нормальные подростки вообще не устраивают драк в школе, – утверждает Шарлотта, и ее голос сочится ядом. – И не крадут чужую собственность.

Все больше распаляясь, она распахивает дверь машины.

– Ты та еще штучка, Элизабет Лафлин.

Она качает головой и с грохотом захлопывает дверь машины прямо перед моим носом. Если я сейчас же не полезу за ней, я навсегда потеряю даже призрачный шанс вернуть ее расположение. Если она откажется со мной разговаривать, все кончено. Не сомневаюсь, что в таком случае она и в будущем не станет со мной разговаривать, и я никогда не узнаю правду.

Если Шарлотта перестанет мне доверять – она и дел со мной иметь не будет.

И всегда надо помнить, она во мне не нуждается. Это мне она нужна.

– Была не была, – говорю я и обегаю машину, чтобы запрыгнуть на переднее сиденье.

– Нет. Убирайся, – высказывается она. Глаза у нее опухли. – Ты не думала, что у меня могут быть причины для того, чтобы носить с собой пистолет? А ты его украла!

– О чем вы вообще?

Она словно не замечает моего вопроса.

– Или вот еще. Может быть, меня ранили в прошлом? Может, я в опасности? Может, он все равно пришел и напал на меня? – цедит Шарлотта. Зрачки ее глаз постепенно расширяются во всю радужку. Меня пробирает ужас. – Ты ничего не знаешь о моей жизни, – холодно говорит Шарлотта. – А я ничего не знаю о твоей. Кроме того факта, что где бы ты ни появилась, за тобой всюду следуют скандалы.

Мне стыдно. Я сижу и тупо рассматриваю свои обгрызенные кутикулы.

– Вы думаете, я взяла ваш пистолет?

– Элизабет, ты же умная девочка. Перестань играть идиотку. Мой пистолет лежал в бардачке, а потом исчез. Теперь у меня нет никакой защиты, и – вот странность-то – затем его нашли неподалеку от места моего ограбления.

– Вы же не думаете, что я к этому как-то причастна?

– Ты утверждаешь, что это простое совпадение?

– Я клянусь жизнью своего нерожденного ребенка, что я не брала ваш пистолет, Шарлотта, – произношу я с чувством. Она зажмуривается, по ее щекам текут слезы. – Я просто хочу услышать, что случилось, Шарлотта. На самом деле, а не то, что пишут. Ваш бывший… Что он сделал?

– Просто чудесно! Я так рада, что ты хочешь об этом услышать, учитывая, что я не хочу об этом говорить! – Она сжимает руки. – Тебе не стыдно? У тебя нет никакого права врываться в мою жизнь и указывать, что мне рассказывать, а что нет. Ты не имеешь права пытаться меня обидеть, потому что ты прочитала несколько статей и теперь считаешь себя экспертом в моей жизни. Я должна быть на занятии, – добавляет она и кладет руку на живот. – Где тебя высадить?

– Пожалуйста, не заставляйте меня идти сейчас к Диане, – молю я. – Я знаю, что напортачила, но ребенок…

– Почему нет? Она твой приемный родитель, и она имеет право знать о твоем исключении.

– Нет.

– Ты не можешь сбежать от всего, что тебе не нравится, Элли.

– Я не сбегаю, я спасаюсь, – мрачно говорю я. – Диана – алкоголичка, и к тому же, ходячая катастрофа.

– Тогда почему она твоя приемная мать?

– Потому что системе плевать. Я никому не нужна, – говорю я. – Правительство платит ей пособие, чтобы избавиться от меня.

Шарлотта вздрагивает, словно я дала ей пощечину.

– Хватит играть жертву, Элли.

Я дотрагиваюсь до ее руки холодной как лед. Она даже не пытается утереть слезы – они текут по ее лицу и капают на рубашку. Воротник у нее уже мокрый.

– Шарлотта, я верю вам, – говорю я и сжимаю ее как будто безжизненную ладонь. – Я не пыталась ни в чем вас обвинять и не считаю, что вы говорите неправду.

– Мне не интересно твое мнение, – резко заявляет Шарлотта. – Суд уже все решил, и нет никакой разницы, веришь ты мне или нет. Тебя там не было, а я была.

Я встречаю ее взгляд. В глазах Шарлотты застыла невероятная боль, которая трогает меня до глубины души. Я чувствую себя дерьмово. Невероятно дерьмово. Если бы существовал прибор, измеряющий сволочизм, то на мне он бы уже сломался.

Да почему я вообще думала, что Шарлотта – плохой человек?

Потому что так сказал отец.

Я начинаю чувствовать себя марионеткой, которую дергают за нитки. И мне все больше хочется дать кукловоду отпор.

– Да почему бы я вообще могла хотеть навредить своему нерожденному ребенку? Единственному существу, которое ни в чем не было виновато?

Из носа у Шарлотты течет, и, чувствуя необходимость хоть что-то для нее сделать, я хватаю салфетку из коробки, стоящей на приборной панели.

– Простите меня, – я прикусываю губу. – Шарлотта, вы единственный человек, с которым я говорила за долгое-долгое время. Я просто хотела узнать вас получше. Конечно, мне не следовало спрашивать вас о том, что я узнала. Это было очень глупо с моей стороны. Просто вы выглядите такой испуганной, такой настороженной, и мне хочется узнать, почему.

Глава 36

Шарлотта

– Я тебя совсем не знаю, Элли, – говорю я и вытираю слезы. – Мы знакомы всего пару месяцев.

– Да, я знаю, – соглашается она и обмякает в кресле. – Я просто хотела узнать о вашей жизни побольше, но потом все пошло наперекосяк.

Я завожу двигатель и включаю задний ход.

– Не знаю, что уж такого увлекательного в моей жизни и почему у тебя к ней столько вопросов, – размышляю вслух я, а Элли сгибается, пряча лицо в руках. – Пока все это не случилось, мы с Ноем хотели кое-что попросить… Не думаю, что теперь это имеет смысл.

– Что? – шепчет она. Я не отвечаю, сосредоточившись на дороге.

– Так куда мы едем? – спрашиваю я в ответ. – Я уже опаздываю.

– Можете высадить меня около вашего дома?

– Это плохая идея.

– Где-нибудь, где мы можем поговорить?

– Элли, мы уже поговорили.

– Нет, мы не говорили – я просто вымещала на вас злость, которая предназначалась совсем другому человеку. Хотела, чтобы вы почувствовали себя плохо.

– По крайней мере, ты это признаешь. Уже начало, – подмечаю я и некоторое время молчу. – Давай так. Ной будет дома к девяти. Почему бы тебе не прийти и не послушать наше предложение? Мне кажется, в нем есть что-то интересное и над ним можно подумать. Конечно, если тебя не посадят под домашний арест до конца жизни… Если бы ты была моей дочерью, я бы так и сделала.

Элли молчит, уставившись в окно и погрузившись в раздумья.

– Если ты придешь сегодня вечером, тебе придется честно ответить на некоторые вопросы. Ной не приемлет лжи и недомолвок. Как и я. Если ты не можешь быть с нами честной, ничего не выйдет, и мы больше не сможем общаться. Мы с Ноем сейчас пытаемся делать то, что лучше для нашего ребенка, и я не могу позволить поставить это под угрозу.

Какое-то время мы сидим в молчании, и только тихо щебечет радио.

– Ну, какой твой выбор? – спрашиваю я наконец.

– Вы, – тихо говорит Элли. – Я выбираю вас.

– Хорошо, – я киваю. Мы добились какого-то прогресса. – Я высажу тебя у магазина. Пожалуйста, купи нам обеим витамины для беременных. Держи деньги, увидимся вечером.

– Почему этот магазин?

– Он близко к автобусной остановке, а я в ближайшее время больше не хочу приближаться в магазинам, – объясняю я. Затем вручаю ей хрустящую стодолларовую бумажку и предупреждаю: – Принеси сдачу. До скорого.

Глава 37

Элли

Я стою перед домом Шарлотты и боюсь даже сильнее, чем в тот дождливый день, когда я впервые постучала в ее дверь. Как быстро она поймет, кто я на самом деле и чего пытаюсь добиться? А Ной? Он ведь наверняка ненавидит меня за то, что я вечно впутываю его жену в свои бесконечные проблемы. У меня возникают опасения, что он догадается обо всем, как только меня увидит.

Я робко стучу в дверь, переминаясь с ноги на ногу. Шарлотта открывает дверь почти сразу же и внимательно осматривает улицу. Я молча передаю ей пакет с витаминами, сдачу и чек, и она приглашает меня в дом.

– Ной застрял в Нью-Йорке, – с этими словами она щелкает выключателем камина и садится посредине дивана. – С его самолетом какие-то неполадки, так что мы решили, что я сама с тобой поговорю.

Я скидываю свои кроссовки и прохожу в гостиную, где сажусь прямо на пол, привалившись спиной к креслу. Шарлотта выглядит измученной и очень грустной. Щеки у нее покраснели и припухли, словно она долго плакала.

– Как прошли ваши занятия?

– Неплохо. Сегодня были экзамены, а я просто следила, как все проходит, – поясняет Шарлотта и вытаскивает плед из плетеной корзины, стоящей рядом с диваном. – Вечером обещают дождь, и я уже замерзла. Может, тебе тоже дать плед?

– Нет, спасибо.

– Ты уже рассказала Диане, что произошло?

– Пока нет. Но скажу, – обещаю я. И добавляю в свою защиту: – Она все равно получит письмо, так что скрывать мне нечего.

– И что она скажет, как ты думаешь?

Я принимаюсь ковырять шов на леггинсах.

– Ладно, это глупый вопрос, – признает Шарлотта и легонько стукает себя по лбу. – В школу ты не ходишь и вообще делаешь все, что захочешь.

Я хочу начать спорить, но вовремя благоразумно закрываю рот.

– Я спрашивала тебя, почему ты ударила Кортни. Похоже, у вас уже долгий конфликт. Мне хотелось бы узнать, почему вы так друг друга не любите. В чем дело?

Я больше не могу сидеть, подтянув колени к груди, поэтому просто вытягиваю ноги. Ощущение у меня такое, словно я на сеансе у психотерапевта.

– Кортни начала издеваться надо мной еще в средних классах. Из-за того, что я бедная, из-за того, что у меня нет родителей и я нахожусь под опекой. И она не просто меня дразнила – она и всех остальных детей подначивала. Постоянно тыкала мне в лицо тем, как она лучше меня. Унижала за то, что я была хуже.

– Выходит, это продолжается уже много лет?

– Ага.

– И что случилось сегодня?

– Я была расстроена, – говорю я. Шарлотта поднимает брови. – Ладно, не просто расстроена. Очень сильно расстроена.

– Расстроена? Это так ты называешь то, что избила ее?

Я жму плечами.

– Ей всегда нравился Джастин – мой бывший. Она очень болезненно восприняла то, что он выбрал меня, а не ее. Кортни не привыкла к тому, что ей отказывают. И как вы сами видели, ее папочка может купить ей все, что она пожелает, кроме парня.

Шарлотта кивает, поощряя меня продолжать.

– За день до этого мне прислали кое-какие фотографии. На них были Джастин и Кортни, весело проводящие время вместе. И я сорвалась. Мне сказали, что Джастин спит с ней уже какое-то время.

– И ты поверила?

– У меня не было причины не поверить.

– Ты же умная девочка. Ты думаешь, он бы тебе изменил?

– Джастин бросил меня под конец выпускного года. Почему бы и нет? – перевожу я свое утверждение в вопросительную форму и снова пожимаю плечами. – У него свои представления о дальнейшей жизни.

– Их отношения уже долго продолжаются?

– Нет, – я качаю головой. – Думаю, что начались недавно.

– Оу, это неприятно, – морщится Шарлотта.

– Дальше будет хуже, – добавляю я и некоторое время молчу. – Судя по всему, она забеременела.

– Ого. Быстро они.

Шарлотта не выглядит слишком удивленной – впрочем, она же жила с моим отцом, пока была беременна от Ноя.

– Ага. – Мои глаза наполняются слезами. – Настоящая подростковая драма, да?

Я торопливо вскакиваю на ноги и ухожу в ванную комнату, чтобы высморкаться. Затем возвращаюсь в гостиную и сворачиваюсь в кресле, подобрав под себя ноги. Шарлотта, не шевелясь, смотрит в камин отстраненным взглядом.

– Итак, возвращаясь к сегодняшнему дню, – снова начинает она и поворачивает ко мне голову. – Ты что, просто подошла к Кортни и ударила ее?

– Нет.

– Элли…

Я раздраженно вздыхаю.

– Я не била ее первой. Я увидела Кортни в компании друзей и подошла, чтобы высказать ей все, что думаю. Она потянулась к моему животу, и я не знала, чего от нее ожидать. Так что меня просто переклинило. Такой режим матери-наседки, знаете? – усиливаю я свое описание. Шарлотта не сводит с меня внимательного взгляда. Я продолжаю: – В общем, я оттолкнула ее… А она ударила меня в район живота, и вот тогда я ударила ее в ответ.

Я обхватываю руками свой живот и опускаю взгляд.

– О чем ты тогда думала? – мягко спрашивает Шарлотта.

– Что я никогда не позволю Кортни Керр – или кому угодно еще – навредить моему ребенку.

– Материнский инстинкт – очень сильное чувство.

– Да, я начинаю это понимать, – слабо улыбаюсь я. – Но я не специально это сделала. Я, конечно, совершаю много ошибок, но насилие я не люблю.

Шарлотта с минуту молчит.

– Я поговорю с родителями Кортни. Может, нам удастся уладить проблему, прежде чем они выдвинут обвинения.

– И что вы собираетесь сказать?

– Пока не знаю. Я разберусь.

– О чем вы с Ноем хотели поговорить?

– Ну, пока все это не случилось, мы хотели кое о чем попросить, – на лицо Шарлотты ложится тень печали. – Но сейчас я даже не знаю, хорошая ли это идея.

Лично я просто надеюсь, что Шарлотта не имеет в виду ничего незаконного. Набравшись смелости, я спрашиваю, что же она имеет в виду.

– Я как-то сказала Ною, что после всего случившегося я не чувствую себя в безопасности даже дома… – начинает объяснять Шарлотта, и ее голос становится тише. – Это нападение пробудило самые мои темные воспоминания. К тому же Ной может на длительный срок уехать в международную поездку. И как ты понимаешь, быть тут совсем одной очень трудно.

– Понимаю, – соглашаюсь я, рассматривая свои ладони. – Не могу представить, каково это – быть беременной и одинокой. Ой, подождите, – шучу я, – как раз могу.

Шарлотта смотрит на руку – туда, где когда-то было ее обручальное кольцо.

– Единственная проблема – я не хочу, чтобы ты была в моем доме, если ты считаешь, что прочитанное в интернете может быть правдой, – говорит Шарлота и морщится. – Сейчас мне необходимо сохранять присутствие духа. Быть в хорошем настроении. Я не могу позволить, чтобы прошлое снова меня захватило. Я устала от того, что эти воспоминания пожирают меня заживо.

– Мне действительно очень жаль, Шарлотта.

Мы обе вздрагиваем, когда на улице раздается первый раскат грома – признак приближающейся грозы. Шарлотта тут же начинает дрожать, и я замечаю, как она прижимает к запястью палец, проверяя свой пульс.

– В общем, возвращаясь к теме – мы с Ноем обсудили, что ты могла бы пожить тут во время беременности – и пока не встанешь на ноги.

– Вы серьезно?

– Где ты спишь в квартире Дианы?

Я начинаю теребить браслет.

– На матрасе на полу. Или на диване.

– И у тебя нет своей комнаты?

– Нет.

– Она будет против?

Я не сдерживаю усмешки.

– Нет.

– Есть несколько условий, на которых ты можешь здесь остаться, Элли.

Услышав такое, я мрачно смотрю на нее.

– Мы будем только рады предоставить тебе дом, – продолжает она и встает с дивана. – Но ты должна получить аттестат, ты будешь помогать мне по дому и с покупками. Взамен тебе не придется беспокоиться о деньгах, и у тебя всегда будет полный холодильник.

Я приподнимаю брови.

– Ладно.

– И еще кое-что. Тебе придется написать письмо с извинениями каждому, кто принимал участие в сегодняшнем событии, включая директора и Кортни.

Я перевожу на Шарлотту злой взгляд.

– Вы с ума сошли? Я не собираюсь писать открытку с извинениями этой потаскухе, залетевшей от моего парня! Вы с катушек слетели!

– Карма сама о ней позаботится.

– Разве карма это делает? – удивляюсь я и сдвигаю брови. Внутренний голос предостерегает меня быть осторожнее. – Разбирается с плохими людьми?

– Конечно.

– Да ни за что на свете, – я вцепляюсь в окровавленный заусенец. – Я из-за нее получила эту идиотскую кличку!

– Ты о чем?

– Мой папа умер от цирроза. Я никогда не могла правильно запомнить это название. Мне было всего семь, и я спутала цирроз с болезнью, которая вызывает плохой запах изо рта.

– Халитоз?

– Ага, – я трясу головой. – Все говорили мне, что я сбрендила, что от халитоза умереть невозможно. А потом меня начали звать Вонючкой, – я закатываю глаза. – Конечно, с подачи этой сволочи. Это было в средних классах.

– Это Кортни придумала?

– Да, – со стоном говорю я. – И песенку еще. И велела своим подружкам называть меня только так.

– Ладно, – смиряется Шарлотта, – можешь не приносить Кортни извинения. Тогда ты напишешь письмо ее родителям. И в школу.

Я начинаю протестовать, но Шарлотта не обращает на это никакого внимания.

– Ложись в кровать. В шкафчике есть парацетамол – я уверена, синяк у тебя болит. Поспи немного.

– А вам нравится командовать, да?

Шарлотта не ведется на подначку.

– Ты так долго играла на моих нервах, что сегодня мне начинает это нравиться.

После этого кошмарного дня у меня не осталось никаких сил на то, чтобы продолжать спорить, так что я устало тру глаза, тащусь на второй этаж и падаю на мягкую кровать прямо в одежде – просто перекатываюсь на бок, обнимаю плед, лежащий рядом, и почти тут же отключаюсь.

Но потом я слышу стук в дверь.

Глава 38

Шарлотта

Я открываю дверь в гостевую спальню. Элли уже практически уснула, взгляд у нее пустой, сонный. Я протягиваю ей сонограмму и говорю, что хочу ее вернуть. Элли тут же просыпается. Ее глаза словно загораются светом.

– О господи! Спасибо.

– Ты выронила ее в машине, она упала между консолью и передним сиденьем.

Элли счастливо улыбается, разглядывая снимок. Но чуть позже она, похоже, вспоминает о своем незавидном положении и в отчаянии падает назад на подушку.

– Знаешь, Элли, – говорю я, остановившись в дверях, – ты можешь родить ребенка и отдать его семье, у которой не получается зачать своего собственного. Только не думай, что у тебя больше никого нет. Я всегда здесь, если тебе нужно поговорить. Завтра с утра попробуем записать тебя в другую школу.

Я тихо прикрываю дверь, но вместо того чтобы спуститься вниз, в свою спальню, направляюсь к последней по коридору двери слева. Когда украли мой крестик, вместе с ним пропал и ключ от замка, так что мне пришлось искать запасные ключи. Я отпираю дверь и проскальзываю внутрь.

Воздух в комнате спертый и слегка пахнет плесенью. Я решаю, что надо зажечь ароматические свечи или сходить за освежителем воздуха. Но не сейчас.

Комнате недолго осталось стоять запертой, хотя все это время в нее нельзя было входить никому, даже Ною. Я отодвигаю в стороны легкие полупрозрачные занавески и выглядываю в окно. На улице моросит легкий дождь, после которого воздух всегда кажется особенно свежим. Затем я распахиваю окно и полной грудью вдыхаю холодный воздух. В комнате постепенно свежеет.

Поверить не могу, что нашему ребенку было бы уже десять лет. А тот, которого я потеряла в старшей школе, сейчас был бы уже совсем взрослый.

Я опускаюсь на кресло-качалку и пытаюсь собраться с мыслями. Просто смотрю вперед, в одну точку, и позволяю себе погрузиться в эмоции. Они переполняют меня: вина, раскаяние, апатия.

Я принимаюсь тихо напевать колыбельную, поглаживая свой растущий живот. Негативные чувства отступают, и я ощущаю умиротворение. А потом прямо так и засыпаю, сложив руки на животе и уронив голову на грудь. Просыпаюсь я только когда за окном начинают чирикать птицы, а на лицо мне падает луч света. Я протираю глаза. От сна сидя у меня затекла спина, а от холодного воздуха першит в горле. Я торопливо крадусь прочь из комнаты, тихо запираю дверь и прячу ключ в карман халата. Потом спускаюсь вниз, чтобы лечь в свою собственную постель. Когда просыпаюсь во второй раз, на дворе уже вовсю разгорается утро.

В гостиной я нахожу спящую на диване Элли. Тихо прохожу мимо на кухню и начинаю готовить завтрак – яичницу и блинчики. Вскоре Элли просыпается. Когда она заканчивает с едой, мы отправляемся в другую школу подавать документы. Как ни странно, сегодня она не спорит – просто тихо сидит всю поездку.

Мы объясняем директору, что случилось в ее прошлой школе, и отвечаем на множество вопросов. В конце концов ее соглашаются принять на испытательный срок. Это означает – хотя бы одно дисциплинарное нарушение в течение первых девяноста дней, и ее тут же отчислят. К счастью, у них есть и летние курсы, что очень важно, если Элли хочет как можно скорее получить аттестат.

– Надеюсь, я за эти девяносто дней успею выпуститься, – бормочет Элли, когда мы возвращаемся с ней к джипу. В прошлом мне было трудно заставить себя ездить на этой машине – мне мерещился Джонатан. Потом это прошло.

– Я тоже надеюсь, – поддерживаю я Элли, сочувственно улыбаясь.

Элли разрешили посещать занятия прямо с сегодняшнего утра, так что я оставляю ее в новой школе и уезжаю. Обычно я бы, наверное, заперлась дома в кабинете или в той, пустой комнате, но сегодня решаю остановиться в кофейне и заняться там делами. Мне надо просмотреть рабочую почту и ответить студентам, к чему я и приступаю, но мысли мои постоянно возвращаются к Элли. Один раз я вздыхаю слишком громко, и пожилой мужчина, сидящий неподалеку, начинает с любопытством на меня посматривать. Я немедленно краснею и смущенно улыбаюсь.

Закончив с письмами, я принимаюсь писать заметки к своей следующей лекции по «Возлюбленной» Тони Моррисон, но все еще не могу сосредоточиться. У меня никак не получается осознать тот факт, что Элли беременна. Она возникла из ниоткуда прямо у меня на пороге всего несколько месяцев назад, и вот я уже полностью погружена в ее жизнь. Даже и не знаю, как ко всему этому относиться.

Я хочу позвонить Ною и рассказать ему, что Элли согласилась пожить у нас, но попадаю на автоответчик. Скорее всего, он работает, но я вдруг решаю, что он сейчас с какой-нибудь женщиной. Он обязательно найдет себе кого-нибудь в Нью-Йорке и умотает в Токио, а я останусь здесь, нянчить нашего ребенка. Я в злости пинаю стул и случайно больно ударяюсь лодыжкой о ножку стола. Это только ухудшает мое настроение, и я сдавленно шепчу несколько бранных слов. Затем вхожу в почтовый аккаунт Ноя, яростно вбивая пароль, и вижу, что в этот раз он все-таки ответил Лорен. Его письмо написано в достаточно обтекаемых формулировках, но явно имеет игривый тон.

Я рассуждаю, что мне нельзя позволять ей задевать меня. Что ребенок у Ноя будет со мной, а не с ней. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что у меня подскакивает температура. Щеки у меня краснеют, и я чувствую, как пот пропитывает блузку. А я еще упрекала Элли за то, как она обошлась с Кортни.

Доктор Эверетт говорит, что каждый раз, когда мне хочется начать ругаться с Ноем из-за прошлого, мне следует делать ровным счетом наоборот. Показывать ему любовь и признательность, а не вымещать гнев и обиду. Так что я делаю глубокий вдох и пишу ему милое письмо, а к нему прикрепляю фотографию.

С работой у меня сегодня не ладится, поэтому я ищу в интернет-магазине новый пододеяльник для Элли, детскую одежду и кресло для кормления, которое, как мне кажется, хорошо впишется в детскую. Еще я нахожу подарок для Лорен.

Магазин предлагает доставить товары уже завтра. Отлично. Я подтверждаю заказ и откидываюсь на спинку стула как раз вовремя, чтобы услышать, как кто-то за соседним столиком говорит про время. Я тут же смотрю его на телефоне.

Снова неслышно выдыхаю ругательство – совсем забыла, что мне нужно забрать Элли! «Вот были бы у меня часы, я бы тут не оплошала», – печально думаю я.

Но часов у меня больше нет. Я захлопываю ноутбук, убираю его в сумку и спешу к невзрачному серому зданию школы, которое, честно говоря, со стороны немного смахивает на тюрьму. Абсолютно непривлекательное строение без всяких украшений, больше похожее на здание офиса. Элли стоит у ворот, на ней надета желтая парка, а светлые волосы развеваются на ветру. Рядом стоит еще одна девушка. Нос у нее проколот, а руки в татуировках. На ней надета футболка с какой-то группой – точно не «Джонас Бразерс», и это единственное, что я могу сказать.

Я чувствую запах табачного дыма, а когда эта девушка поворачивается, я вижу, как она выдыхает целое облако дыма, быстро растворяющегося в воздухе. Элли замечает меня и что-то ей говорит, после чего девушка бросает сигарету на асфальт и затаптывает каблуком ботинка. Я так поспешно паркуюсь, что джип протестующе вздрагивает, и быстро расстегиваю ремень безопасности.

– Да что ты творишь? – кричу я, вылетая из машины.

– Мне восемнадцать, – пожимает плечами девушка.

– А она беременна! – говорю я.

– Мы уходим, – Элли хватает меня за локоть. Губы у нее сжаты в тонкую линию. – И вам здравствуйте.

– Тебе нельзя стоять рядом с курильщиками.

– Почему? – она с вызовом прищуривает голубые глаза.

– Мне рассказать тебе о влиянии пассивного курения на развитие ребенка? О врожденных пороках развития?

– Да какая уже разница.

Рассерженная, я вырываюсь из ее хватки.

– Отлично! Так ты собираешься безрассудно относиться к собственному здоровью и к жизни твоего будущего ребенка?

– Как будто вы были лучше! – выпаливает Элли. Затем она в ужасе прижимает ладонь к губам.

– О чем ты, черт возьми, говоришь?

– Ни о чем, – пытается сгладить неловкую ситуацию Элли, раздраженно фыркает и протискивается мимо меня в машину. Я опираюсь на капот машины, изо всех сил стараясь успокоиться и собраться с мыслями. Я не хочу ругаться, но сейчас слишком зла, поэтому, закрыв глаза, считаю до десяти. Затем до двадцати. Потом делаю глубокий вдох и сажусь за руль. По щекам у меня текут слезы, и окружающий мир видится мне размытым.

– Я не должна была такое говорить, – тихо произносит Элли. – Мне очень жаль.

Некоторое время я сижу молча, выдерживая паузу, а затем поворачиваюсь и с отвращением окидываю Элли взглядом.

– Да, не должна была.

Снова напряженное молчание.

– Почему вы оставались с ним?

– С кем? – не понимаю я. – С Ноем?

– Нет, – она качает головой. – С вашим агрессивным бывшим. Не могу представить, чтобы я позволила кому-то меня бить, если бы могла просто уйти.

– А ты всегда можешь уйти, Элли?

Она какое-то время размышляет над ответом, а потом я продолжаю: – Взять хотя бы Диану. Ты чувствуешь, что у тебя есть власть над всей этой ситуацией?

– Нет. Я чувствую себя беспомощной.

– Хорошо. А теперь поставь себя на мое место. Что, если бы у тебя были проблемы, но ты бы не чувствовала, что у тебя есть возможность хоть что-то предпринять?

– Но я недостаточно взрослая, чтобы я могла уехать, – мямлит Элли. – Решения за меня принимают все же взрослые.

– Может быть, но иногда мы оказываемся в такой ситуации, что забываем, что у нас есть выбор и возможность уйти. Или нам постоянно повторяют это, – я ненадолго замолкаю. – Скажем, Джастин. У тебя же нет никакой возможности повлиять на то, как он отреагирует на известие о ребенке, поддержит он твое решение или нет? И все же, ты не одна ответственна за то, что ребенок появился.

Элли – умная девочка, и я вижу, что она действительно слушает. Затем она что-то говорит – не шепотом, но довольно тихо. Мне не услышать ее слов за шумом городского трафика, как бы я ни напрягала слух.

– Что ты говоришь?

– Я просто злюсь из-за всего этого. Из-за того, что я беременна и осталась одна…

– Но ты не одна. Мы говорили об этом прошлой ночью, – я прикусываю губу. – И не смей говорить мне, что я была безрассудна. Тебя там не было. Я совершала глупые ошибки в своей жизни, но терять своего ребенка из-за падения с лестницы я не собиралась.

Элли сжимается, когда я произношу эти слова. И хорошо. С ней невозможно обходить тему того, как я потеряла ребенка, равно как и невозможно сгладить ее, назвав «происшествием» или «несчастным случаем». Если ей нравится намекать на эти ужасные вещи, то ей придется выслушать и отвратительную правду.

– Я думаю, я просто пытаюсь выместить на вас злость, которая на самом деле направлена на Джастина и Кортни.

– Он с тобой не пытался поговорить?

– Он разблокировал меня. Теперь он хочет поговорить, сказал, что мы должны «прояснить атмосферу», что бы это ни значило. Видно, что он не в себе. С ребенком он никогда не смирится, – с полной уверенностью произносит она, и ее плечи начинают дрожать. – Он хочет, чтобы я сделала аборт.

– Ты же не собираешься ему потакать? – почти ужасаюсь я. Кажется, сильнее сжимать руль уже невозможно.

– Не знаю, – отвечает она со вздохом. – Теперь от него еще и Кортни беременна. А вообще, нет, я не думаю, что смогу сделать аборт. Пусть Джастин не хочет быть отцом или брать на себя ответственность, я все равно этого не сделаю.

– С твоей стороны это взрослое решение.

– Из некоторых людей просто не выйдет родителей, – добавляет Элли после непродолжительного молчания.

– Я частенько говорила это о своем бывшем, – в тему добавляю я и облизываю губы. – Что из него не выйдет отца.

– Его это оскорбляло?

– Да нет, не особенно. Он знал, что это правда.

– Разве люди не учатся этому со временем?

– Некоторые, наверное, да. Но не все.

Элли задумчиво кивает.

– Как думаете, Ной в этот раз будет рядом? Будет хорошим отцом?

Я кидаю на нее удивленный взгляд и повторяю:

– В этот раз?

Затем с любопытством кошусь на нее:

– Я что-то о нем не знаю?

Хоть я и стараюсь обернуть это в шутку, но у меня не слишком получается.

– Я имела в виду… Черт, я просто устала, – говорит она и стучит себе по лбу. – Не знаю, что я несу. Я просто имела в виду – вы думаете, он будет рядом? Он ведь так часто уезжает в командировки.

Пока что я решаю не обращать внимания на этот уклончивый ответ.

– Я надеюсь, он будет чаще бывать дома, когда ребенок родится. Сейчас он пытается разобраться с крупной сделкой, чтобы после появления малыша на свет уделять внимание нам. Так что я просто стараюсь помнить об этом.

Затем я кидаю на Элли взгляд и прошу: – А теперь можешь, пожалуйста, немного уняться?

Она с несчастным видом рассматривает собственные ноги.

– Ага.

– Я знаю, что ты сейчас переживаешь большие перемены в жизни, но и у меня тоже бушуют гормоны. И когда ты постоянно придираешься ко мне, лучше никому не становится. Если ты правда считаешь меня ужасным человеком, так и скажи. И ты совершенно точно не обязана оставаться в нашем доме.

– Да тут и думать нечего, – говорит Элли со стоном. – Я знаю, что вы просто пытаетесь помочь.

– Я знаю, что тебя подводили многие люди. Было бы здорово, если бы ты перестала относиться ко мне так, будто я одна из них.

– Я знаю, – соглашается она и запускает руку в свои светлые волосы.

– Нам нужно что-то забрать из твоей квартиры?

– Нам не стоит туда ехать. Я могу просто принести свои вещи сама. У меня их немного.

– Или мы можем заехать туда сейчас, пока у нас есть время, – все-таки настаиваю я и выдавливаю улыбку. – Какие-то вещи же у тебя есть.

Элли, кажется, понимает, что я не собираюсь принимать отказ.

– Наверное, – бормочет она.

– К тому же, я должна говорить с Дианой, – добавляю я и опускаю солнцезащитный щиток. – Как бы она к тебе ни относилась, она все равно будет волноваться, если ты не появишься дома. И вдобавок заявит в полицию о похищении. Я хочу дать ей контактную информацию, чтобы она знала, как с тобой можно связаться.

Мы замолкаем – слышно только, как в тишине Элли грызет ногти.

– О чем задумалась? – спрашиваю я.

– Просто думаю о мальчишках, – Элли отворачивается к окну. – Не хочу, чтобы они чувствовали, что я их бросила.

– Ты очень о них заботишься, да? – я дотрагиваюсь до ее руки. – Не беспокойся, они могут приходить в гости.

– Может, я просто дам вам номер Дианы? – предлагает Элли. – Можете ей позвонить или написать. Лучше все-таки написать. Диана не отвечает на незнакомые номера. Решит, что вы из налоговой службы или что вы наш домовладелец.

– Ее не будет сегодня дома?

– Нет, она будет на работе. Но если мы увидим ее машину на парковке, можете подняться со мной и поговорить с ней.

Удовлетворившись этим ответом, я решаю сменить тему разговора.

– Как прошли твои занятия?

– Раздражающе.

– Что-то случилось?

– Нет, – Элли хмурит брови. – Ничего не случилось. Просто я ненавижу школу. И вечно все надо выучить в крайне сжатые сроки. Я чувствую, что единственная ничего не понимаю, – она сжимает зубы. – Еще и эти идиоты. Парни вечно устраивают какой-то балаган. Почему они не могут вести себя спокойно?

– Мне жаль, что другие дети так себя ведут, – я морщу нос. – Если бы вчерашнего не случилось…

– Я знаю. Поверьте, я прекрасно это знаю.

Всю оставшуюся дорогу мы молчим, погруженные каждая в свои мысли. Я не могу перестать думать о Ное и Лорен и в конце концов так отвлекаюсь, что чуть не пропускаю поворот, на который указывает Элли. Мне приходится резко ударить по тормозам.

Улицы постепенно становятся проспектами, и чем дальше мы забираемся на восток, тем беднее начинают выглядеть прохожие. Кажется, это беспокоит Элли – она напрягается и сползает в своем кресле пониже, словно пытается спрятаться.

Глава 39

Элли

Раньше я не обращала особенного внимания на людей, живших со мной в одном районе. Может, была слишком сосредоточена на собственном выживании. До этого дня они были бесформенной и безымянной массой. Как и я сама.

Но теперь я смотрю на все словно глазами Шарлотты, и ощущается это странно. Осунувшиеся и изможденные, эти люди выглядят изрядно потрепанными жизнью – и я знаю, что выгляжу не лучше. Шарлотта изо всех сил старается держать невозмутимое лицо, но я замечаю, как она морщится при виде бездомной женщины, сидящей на бордюре. У ее ног свернулась дворняжка, в руках у женщины газета, которой она словно отгораживается от всего остального мира. Брошенная и никому не нужная. Совсем как я.

Шарлотта громко вздыхает. Я показываю ей, куда повернуть дальше. Направо. Там, на углу улицы, мужчина торгует поддельными кроссовками Найк и ненастоящими сумками от Прада.

Мой жилой блок – чистые трущобы. Нагромождение зданий грязно-коричневого цвета, абсолютно одинаковых на вид и увенчанных шаткими балкончиками, которые, кажется, вот-вот упадут тебе на голову. На улице валяются разбитые бутылки, сигаретные окурки, а иногда можно наткнуться и на шприцы.

– Третий налево.

Шарлотта включает поворотник и ждет, пока из двора выедет велосипедист. Наконец мы въезжаем на полупустую парковку Мидоуларка. «Полевой жаворонок» – крайне странное название для этого чудовищного строения. Почему его владельцы в свое время решили, что они могут сгладить впечатление, назвав его в честь птицы, я не понимаю и до сих пор.

– Можете припарковаться на месте под номером семьдесят два, – я показываю на пустующее парковочное место Дианы. Слава богу, ее нет дома. Я никогда не познакомлю их по собственной воле, но теперь у меня хотя бы будет возможность сделать вид, что я старалась. Без всякого сомнения, если Диана увидит Шарлотту, то немедленно набросится с расспросами и выдаст меня с головой.

– Это место Дианы?

– Ага.

– Точно ничего, если я здесь припаркуюсь?

– Все в порядке.

Шарлотта начинает расстегивать свой ремень безопасности.

– Давай я схожу с тобой и помогу тебе собрать вещи.

– Э-э, нет, спасибо, – я быстро расстегиваю свой ремень и распахиваю пассажирскую дверь. – Вещей у меня мало, к тому же вам придется подниматься на четвертый этаж.

Меня передергивает от одной мысли о том, что Шарлотта может оказаться в моем грязном бетонном подъезд и хуже того – войти в прокуренную неубранную квартиру. Диана редко утруждает себя тем, чтобы сделать что-нибудь по дому – хотя бы положить на место вещи. К тому же, когда в небольшую квартиру набивается четверо человек, она сразу начинает выглядеть еще меньше и еще непригляднее.

– Элли, – осторожно говорит Шарлотта, – если ты можешь подняться на четвертый этаж, то и я как-нибудь справлюсь.

Я молча наблюдаю за тем, как какой-то бродяга пытается выкопать на нашей помойке что-нибудь, что можно сдать в металлолом. Шарлотта осматривает наш двор тревожным взглядом и спрашивает: «Ты уверена, что сама все сделаешь?»

– Я здесь живу. Это мои соседи.

– Ладно. Но не поднимай ничего тяжелого.

– У меня есть чемодан на колесиках, – пожимаю я плечами. – В подъезде есть пандус, так что спустить его будет легко.

Шарлотта красноречиво приподнимает брови, но уступает и кладет руки обратно на руль.

– Я быстро поговорю с Ноем, пока ты будешь занята, но если понадобится помощь – перезвони мне, и я поднимусь.

Я выдавливаю улыбку и иду через парковку к парадной лестнице. За зданием есть пандус – обычно его используют при доставке каких-нибудь тяжестей. Раньше этот дом был то ли психушкой, то ли просто больницей. А может, это просто слухи, которыми дети постарше пугали меня в детстве.

Я решаю, что подняться по лестнице будет быстрее. Но уже на полпути выбиваюсь из сил, и мне приходится схватиться за перила, чтобы перевести дух.

Когда я подхожу к двери квартиры, то с раздражением обнаруживаю, что она не заперта. Дальше еще хуже. Кухня выглядит так, словно с тех пор, как я ушла, на ней никто не убирался.

Я решаю немного прибраться – Шарлотта все равно занята разговором с Ноем. Я загружаю в посудомойку грязную посуду, затем протираю кухонный стол и стойку. Кухня у нас крошечная, так что я не утруждаю себя мытьем пола, а просто протираю его парой бумажных полотенец. Встать на четвереньки, чтобы как следует этим заняться, я все равно не могу, но благодаря моим усилиям становится немного чище. Мальчишки вообще вечно рассыпают крошки или проливают на пол сок – ну, когда у нас есть еда, конечно.

В гостиной творится форменная катастрофа. Я никак не могу найти пылесос, поэтому просто опустошаю в мусорный пакет пепельницу и собираю по комнате пустые бутылки и консервные банки. Везде разбросаны старые газеты и чеки. Чеки я оставляю, но пока разбираю бумаги, то замечаю пару нераспечатанных конвертов из моей прошлой школы. А под ними – письмо из исправительного учреждения Хаббертон. Брать его с собой в дом Шарлотты я не хочу, так что решаю прочитать прямо здесь. Отец пишет, что хочет извиниться за свою вспышку гнева. Конечно, называет он это по-другому: «помутнение в суждениях». Я отправляю письмо в пакет с мусором вместе со всей остальной почтой.

Потом захожу в комнату мальчишек – там, в шкафу, у меня тайник, где лежат мои вещи. Шкаф старый, встроенный в стену, больше похожий на гардеробную, и им никто не пользуется. Не то чтобы место было таким уж тайным, но там можно хранить что-нибудь крупное, и никто из домашних никогда туда не залезет.

Спальня мальчишек выглядит так, словно по ней прошелся ураган: игрушки и кусочки от паззлов раскиданы по всей комнате, и этот цветной мусор покрывает собой почти весь ковер. Я наступаю на детальку лего и еле сдерживаюсь, чтобы не заорать что-нибудь нецензурное. Хватаюсь за дверцу шкафа, пытаясь удержать равновесие. Немного придя в себя, нахожу чемодан и сгребаю с полки свою одежду.

Этот чемодан со мной уже долгие годы – и вовсе не потому, что я разъезжаю по отпускам. Его мне дали в службе опеки, потому что мне часто приходилось переезжать с места на место.

Я вырываю лист из тетради и пишу Диане записку, в которой сообщаю, что я переезжаю к Джастину. Затем цепляю записку на холодильник и пишу еще одну, на этот раз мальчишкам – о том, как со мной связаться и все такое. Еще раз указываю свой номер на случай, если старая бумажка с номером уже потерялась.

Потом выхожу из квартиры, запираю за собой дверь и ухожу, не оборачиваясь. В подъезде чем-то воняет, и запах такой сильный, что меня чуть ли не выворачивает.

Спускаться по пандусу гораздо легче, чем подниматься по лестнице. И колесики у чемодана все еще неплохо работают и вполне бодро едут по бетонному покрытию.

Шарлотта, должно быть, говорит по телефону через систему автомобиля, подключенную через блютуз, потому что когда я подхожу поближе, то слышу, как она с кем-то разговаривает. Окно у нее немного приоткрыто.

Я встаю за голубым пикапом и прислушиваюсь. Голос Шарлотты звучит нетерпеливо.

– Ну и что мы тогда будем с ней делать? – взволнованно спрашивает она. И продолжает: – Я не хочу, чтобы она была в нашем доме.

Думаю, что на другом конце провода Ной. Он начинает что-то говорить, она пытается его перебить, а затем замолкает.

Желудок у меня скручивается в узел – и на этот раз запахи тут ни при чем.

Я закрываю глаза и опускаюсь на край грузовой платформы пикапа. Лицо у меня горит от стыда. Я сжимаю кулаки.

Никто не хочет иметь со мной дела.

Я обвожу пальцем шрам на запястье и вздыхаю.

Может быть, мне следует вернуться в квартиру и навсегда забыть и о Шарлотте, и о задании, которое мне поручил отец?

Это не Шарлотту тогда судили, а моего отца.

Это не Шарлотту тогда обвинили в преступлении, а моего отца.

Шестым чувством я понимаю, что мне нужно бежать от всего этого, но сейчас просто не могу сдвинуться с места, пытаясь придумать, что делать дальше.

Я жду, когда Шарлотта попрощается со своим собеседником, затем тяжело сглатываю и наконец набираюсь смелости, чтобы сделать шаг. Затем другой.

Я все еще прикидываю свои варианты, когда вдруг чувствую, что кто-то легонько трогает меня за плечо.

Глава 40

Шарлотта

– Ты тут просто так стоишь? – спрашиваю я и перевожу взгляд с Элли на свой джип.

– Я кое-что забыла, – бормочет Элли. Я окидываю взглядом ее одинокий чемодан на колесиках.

– Как долго ты тут стоишь?

– Минуту, наверное, – она дотрагивается до своего живота. – Остановилась перевести дыхание.

– Черт, я знала, что эта лестница слишком длинная. Ну, пойдем в машину.

Я наклоняюсь и забираю чемодан из ослабевших рук Элли. Она медленно следует за мной неловкими шагами. Я ставлю неожиданно легкий чемодан в багажник, а затем помогаю Элли устроиться на переднем сиденье. Выглядит она изможденно, а синяк вокруг глаза отливает нездоровым зеленоватым цветом.

– Я сделаю тебе чай, когда мы вернемся домой, – говорю я и осторожно пристегиваю Элли ремнем безопасности, словно она беспомощный ребенок.

– Вы с Ноем точно хотите, чтобы я у вас осталась?

– Да, конечно. Почему ты вообще спрашиваешь?

– Ну, раньше вы говорили, что не считаете это хорошей идеей.

– Элли, я просто хочу, чтобы ты поверила, что я просто пытаюсь тебе помочь. Я знаю, что тебе нелегко доверять людям, но пытаться ранить тех, кто хочет помочь, – это очень грубо и абсолютно контрпродуктивно. Разве ты не согласна?

– Ага, – бормочет она.

– Тогда все решено. Мы договорились – ты остаешься в школе и помогаешь мне по дому. И мы вместе будем делать сумасшедшие беременные штучки, и вообще пройдем через это вместе.

– И Ной не против?

– Он совсем не против. Более того, он сам это предложил… – я сжимаю зубы. – После ограбления.

Элли трет свое запястье, словно оно болит.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Ее бледная кожа постепенно наливается яркой краской.

– Ага.

– Может, нам стоит заехать в торговый центр? Купить тебе одежду для беременных и туалетные принадлежности?

– Да нет, не стоит.

– Давай хотя бы забежим в Уол-Март. Наведем там шороху.

– Я там сто лет не была.

– Тогда поехали, – говорю я. – Мне точно нужна одежда для беременных, и уверена, тебе тоже не помешает.

В магазине мы тщательно осматриваем каждый отдел и в итоге доверху наполняем тележку необходимыми Элли вещами – любимый шампунь и кондиционер для волос, новая занавеска в ванную комнату, одежда, несколько тетрадей и ручек для школы. Я набираю продуктов, чтобы Элли могла есть побольше.

– Спасибо большое, – говорит Элли, жестом указывая на тележку, – за все это.

– Не за что, – ласково улыбаюсь я. – Я только рада помочь.

Когда мы уже едем домой, телефон Элли издает короткую трель. Она кидает на экран быстрый взгляд, и ее лицо тут же белеет.

– Все хорошо? – спрашиваю я, не сводя с нее обеспокоенного взгляда.

– Д-да, – она отворачивается к окну, разглядывая проезжающие машины, и автоматически тянет в рот пальцы.

– Это кто-то, с кем ты не хочешь говорить?

Элли не отвечает, и я решаю, что она задумалась – ну или просто не хочет говорить об этом. Но в конце концов она произносит:

– Это Джастин.

Я иронически приподнимаю бровь.

– Он настолько плохо себя ведет?

– Он все говорит, что я буду ужасной матерью и что я не должна рожать ребенка, – рассказывает она, и ее голубые глаза наполняются слезами. – И что Кортни – единственная, кому суждено иметь от него детей.

– Что? – восклицаю я. – Что за ужасные вещи он говорит! Хочешь, я отвечу ему вместо тебя?

Хрупкие плечи Элли начинают дрожать. Я скашиваю глаза на телефон Элли, пытаясь незаметно прочитать сообщение. Она пытается что-то сказать, но ее душат рыдания, и разобрать ничего не получается, и она просто тыкает в кнопку на экране.

– Нет. Я просто удалила это сообщение. Не собираюсь ему отвечать.

– Хорошо. Это правильно, – поддерживаю я ее выбор, останавливаю машину у ворот и нажимаю на кнопку. Пока ворота открываются, я поворачиваюсь к Элли и прошу ее посмотреть на меня. Она все еще сидит, опустив голову, и я осторожным движением убираю с ее мокрой щеки прядь спутанных волос.

– Ты будешь замечательной мамой. Никогда не стоит недооценивать себя. Ты растила своих младших и заботилась о них, как о своих собственных. С остальным я тебе помогу. С беременностью мы разберемся, а книги и мои советы помогут тебе подготовиться. Ты не первая в мире, кто решил завести ребенка. Все будет хорошо, – заверяю я и делаю паузу. – И ты всегда можешь отдать ребенка на усыновление. У тебя нет никаких причин не рожать его. Не позволяй этому глупому мальчишке подвергать твои решения сомнениям. Он просто трус.

Элли кивает и шмыгает носом.

– Я знаю.

– Хочешь, я надеру ему задницу? – спрашиваю я, пытаясь ее немного развеселить, и Элли слегка улыбается.

– Серьезно, где он живет? – продолжаю я дурачиться. – Поедем и припугнем его!

– Родители вышвырнули его из дома, так что он живет у своего брата, – со смущенным видом признается Элли. – Полнейший неудачник.

– Элли, он тебя не заслуживает. Что вообще не так с этим парнем? – я улыбаюсь. – Ну хорошо, он симпатичный. У него еще такие зеленые кошачьи глаза…

Когда я упоминаю его цвет глаз, Элли выглядит испуганной. Она тут же принимается рассматривать свои изгрызенные ногти.

– Когда я встречалась с Джастином, то чувствовала, что меня действительно любят. Знаете, на каком-то очень глубоком уровне. Любят, невзирая на мою внешность и все то, что мне не дано изменить.

Когда она это произносит, я явственно вспоминаю, как Ной помогал мне на похоронах моего отца. Как я просто чувствовала себя рядом с ним человеком.

– А сейчас все это кажется мне каким-то сном, – продолжает Элли. – Никогда не могла представить, что оно так закончится.

– Ты любишь его? – спрашиваю я. – А он тебя?

Элли дотрагивается до своего запястья, вечно скрытого под кожаным браслетом.

– Думаю, сначала я его любила. Когда мы просто весело проводили время вместе и получали от этого удовольствие. Но со временем произошло много неприятных вещей. Началась реальная жизнь, и я поняла, что мы не так уж много для него и значили. Что я не так уж много для него значила.

– Хорошо сказано.

Элли начинает всхлипывать, и я передаю ей салфетку.

– Держи, вытри слезы. У тебя есть мы с Ноем, а он может оставаться со своей Кортни. Похоже, они друг друга заслуживают. Я уже жалею, что согласилась подвезти ее до дома.

– Я до сих пор не понимаю, зачем вы это сделали.

– Потому что я думала, что если я окажу ей эту услугу, она будет должна тебе. Что она вспомнит об этом в следующий раз, когда ей захочется к тебе прицепиться.

– Да, но это вы ей помогли, а не я, – возражает Элли.

– Ну, теперь я понимаю, что она смотрит на жизнь по-другому.

– К слову, – мрачно произносит Элли, – в квартире я нашла пару писем из школы.

– И что пишут?

– Я пока что не смотрела. Мне страшно их открывать.

– Давай тогда вместе прочтем и со всем разберемся.

Мы добираемся до дома и относим на кухню пакеты с продуктами. Элли просит меня пока оставить чемодан в джипе и стремительно уносится в ванную на первом этаже. Из-за закрытой двери доносятся звуки рвотных позывов, и я решаю все-таки отнести чемодан в ее комнату, чтобы ей не пришлось возиться с этим самой.

Я испытываю острое чувство жалости. В этом маленьком чемодане – вся жизнь Элли.

Я закатываю его в гардеробную, расположенную в гостевой спальне, и некоторое время колеблюсь, не уверенная, что мне делать. Я не хочу копаться в ее вещах, но Элли говорила, что из школы ей пришли письма, которые срочно нужно проверить. Я беспокоюсь, что если этого не сделать сейчас, позже мы можем просто об этом забыть. А я совсем не хочу, чтобы Элли наказали еще сильнее за то, что она забыла про письма. Для подростков вообще не характерно ответственно относиться к почте.

Так что я расстегиваю переднее отделение чемодана и вытаскиваю пачку конвертов. Вот и два письма из ее прежней школы.

Я запускаю руку поглубже и нащупываю что-то на самом дне. Когда я вытаскиваю этот предмет, то вижу, что это клетчатая монетница, на дне которой бренчит немного мелочи. Мне стоит свернуть свое расследование – я ведь сама только что обвинила Элли в том, что она мне не доверяет, и тут же лезу в ее вещи. На меня накатывает волна вины.

С другой стороны, Элли, конечно, мой гость, но она все еще посторонний человек, и разве я не должна выяснить, что она может пронести в мой дом? Например, я все еще не знаю, кто украл мой пистолет, и до конца не уверена, что Элли тут ни при чем. И это одна из причин, почему я ее сюда пригласила.

Я запускаю руку в другое отделение чемодана. Внутри что-то гремит. Я извлекаю на свет божий коробочку леденцов. Мои любимые, кисленькие.

Я широко улыбаюсь. Во время беременности ужасно хочется сахара, так что я открываю коробочку, чтобы съесть пару штучек.

Но в коробочке лежат совсем не леденцы. Открыв крышку, я нахожу внутри мои кредитные и дебетовые карты – те самые, которые украли во время ограбления.

Я нетвердым шагом ухожу в ванную комнату, чувствуя, как мне отчаянно не хватает воздуха. Просто стою там, уперевшись руками в край раковины и не шевелясь. Краем глаза я замечаю свое отражение в зеркале: лицо побелело до нездорового желчного цвета, шея и грудь, наоборот, раскраснелись.

Среди карт я нахожу и свои права. Моя фотография многолетней давности радостно улыбается мне в ответ. Я внимательно изучаю права, раз за разом перечитывая строчки текста – просто чтобы убедиться, что на них действительно указано мое имя, и я все это не выдумала.

На меня накатывает тошнота, и я опускаюсь на колени перед унитазом, крепко сжимая в кулаке коробочку из-под конфет и банковские карточки.

Я напоминаю себе, что не могу это забрать. Элли поймет, что я все знаю, а этого допустить нельзя.

Я с отвращением запихиваю улики обратно в коробку. Улики, доказывающие, что Элизабет Лафлин – воровка. И подтверждение того, что именно она взяла мой пистолет.

А я предложила ей жить в нашем доме. Я в отчаянии шлепаю себя по лбу. Это все было спланировано? Она хотела вызвать у меня жалость, чтобы потом обчистить мой дом?

Человек, который меня ограбил – мужчина, это ясно и по его комплекции, и по его силе. Но Элли как-то с этим связана, даже если она и не участвовала напрямую.

От ужаса у меня по шее бегут ледяные мурашки. Элли знает, что Ноя сейчас нет в городе. И возможно, не будет еще долгие месяцы.

Я закусываю кулак, чтобы не закричать. Как я могла быть такой идиоткой? Впустила ее в нашу жизнь, пыталась ей помочь, тогда как она хотела только навредить мне. Она знает, что я почти всегда одна, что я – легкая цель.

Я встаю. Мне нужно позвонить Ною и рассказать ему все это, а потом заявить в полицию.

В зеркале меня встречает мой собственный усталый взгляд. Проблемы с деньгами могут пробудить в людях худшие качества, а ситуация Элли весьма плачевна.

А что, если они решат похитить моего ребенка?

Я слышу голос Элли еще до того, как она оказывается в поле моего зрения, и быстро выкидываю коробочку с леденцами в мусорку.

Элли входит в ванную – я вижу ее отражение в зеркале. Она вытирает рот рукой, и выражение лица у нее какое-то очень странное.

– Что вы тут делаете?

– Я, э-э… Я принесла твои сумки из джипа, а потом меня вдруг начало тошнить.

– Я же сказала, что сама это сделаю.

– Ты беременна.

– Да, но я же не калека. И насколько я помню, вы тоже беременны, – отвечает Элли и оглядывается на гардеробную, где на полу лежит ее открытый чемодан.

– Что вы искали в моих вещах? – холодно спрашивает она. Я ловлю ее взгляд через зеркало. Встретиться с ней лицом к лицу я сейчас просто физически не могу. Словно пытаюсь избежать столкновения.

– Хотела повесить твою одежду.

– Пожалуйста, не надо.

– И забрать это, – продолжаю я, протягивая ей конверты из школы.

– Я бы сама вам их отдала, если бы вы попросили, – вздыхает Элли, выхватывая их из моей руки. – Я их не прячу. Я вам сама о них рассказала.

– Я прошу у тебя их сейчас, – говорю я и перехожу в наступление. – Я просто беспокоилась, что забуду об этом и мы не ответим на них в срок. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. И знаешь, было бы неплохо, если бы ты смогла вернуться в свою прежнюю школу.

– Вы думаете, мне дадут такой шанс? – удивленно спрашивает Элли. Я убедительно киваю. Надеюсь, если Элли решит, что у меня есть способ добиться этого, она немного притормозит со своими планами. Даст мне достаточно времени для того, чтобы я поняла, кто является ее сообщником.

– Хорошо, я поняла. Но давайте договоримся, что вы не будете копаться в моих шмотках? – настаивает она, нервно теребя край своего чемодана. – У меня есть право на личное пространство.

– Конечно, ты совершенно права, – перебиваю я ее, обезоруживающе поднимая руки в воздух. – Я должна была просто спросить. Такого больше не повторится, – обещаю я. И извиняюсь еще раз, – Прости. Для меня это все в новинку.

В других обстоятельствах, наверное, было бы забавно наблюдать, как Элли хаотично шарит по отделам своего чемодана, а затем потрошит рюкзак. Наконец сдавшись, она просто подозрительно обводит спальню взглядом.

– Я не хотела так остро реагировать. Это ваш дом. Да и учитывая мое прошлое, я бы на вашем месте боялась, нет ли у меня с собой ножа или заточки.

Я стараюсь вести себя как можно более естественно.

– Нет, я тебе доверяю, – говорю я и выдавливаю холодную улыбку, которой позавидовала бы сама Снежная Королева. – Надеюсь, ты тоже мне веришь.

– Да, я просто… У меня почти ничего нет. В смысле, своего собственного, – уточняет она с таким взглядом, который кажется мне угрожающим. – Вот почему я такая собственница. Потому что слишком многое уже потеряла, понимаете?

– Собственница? – я постукиваю пальцем по щеке. – Да, это слово хорошо тебя описывает. Если скажешь, что ты ищешь, может быть, я смогу помочь?

– Ужасно хочу леденцов. Мне казалось, у меня была тут коробочка.

– Ой, – я шлепаю себя ладонью по лбу. – Я нашла коробочку, но думала, что она пустая, так что выкинула ее в мусорную корзину.

– Вы нашли мои леденцы? – крайне удивляется Элли, врывается в ванную и с облегчением вздыхает, когда видит, что коробочка из-под леденцов все еще закрыта. – В ней что-нибудь осталось? – с невинным видом спрашивает она.

– Не знаю, – я улыбаюсь самой ослепительной улыбкой, на которую способна. – Не проверяла.

Нахождение пропажи ее явно успокаивает.

– Не возражаете, если я немного посплю?

– Конечно. Можно мне эти письма, пожалуйста?

Элли вкладывает пачку писем в мою ладонь. Ей явно не слишком интересно, что школа думает о ее поведении.

– Добрых тебе снов. Я сделаю ужин и заварю чая, когда ты проснешься.

Мой голос подрагивает, сердце бьется с такой силой, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Я осторожно прикрываю дверь, хотя хочу захлопнуть ее со всей силы, запереть, а ключ выбросить подальше.

Я тихо иду в офис и запираю за собой замок. Там захожу в свой банковский аккаунт и проверяю, что карты точно заблокированы, так что ни Элли, ни ее сообщники воспользоваться ими не смогут. Затем с неспокойным сердцем отправляю письмо в отдел по борьбе с мошенничеством и уведомляю банк, что я нашла свои карты и что скоро пришлю дополнительную информацию.

Раньше я боялась того, что может случиться со мной за пределами моего дома, тщательно запертого на все возможные замки. Теперь же боюсь своего собственного дома и того, кто находится внутри.

Сейчас со мной абсолютно чужой человек, и мне кажется, что впустив Элли в нашу жизнь, я открыла ящик Пандоры.

Глава 41

Элли

Я утыкаюсь лицом в подушку и облегченно вздыхаю. Слава богу, что я не взяла с собой письмо от своего отца.

Я знала. Я знала, что Шарлотта начнет копаться в моих вещах. Просто даже не предполагала, что она сделает это так быстро.

Сначала этот ее разговор по телефону, а теперь она что, пытается за мной шпионить? Ной совершенно точно не хочет, чтобы я здесь жила. Может быть, она рассказала ему про драку в школе, и теперь он считает, что я обычная дебоширка.

Я закрываю глаза, но сон не идет. Пытаюсь расслабиться, но в голову постоянно лезут воспоминания, особенно про тот день, когда мне сообщили, что мой отец виновен в убийстве и его отправляют в тюрьму.

Меня переполняет нервное возбуждение, и я никак не могу успокоиться. Жить в одном доме с Шарлоттой трудно, я чувствую себя словно зверь, посаженный в клетку.

Поначалу я решила, что остаться здесь будет хорошей идей – так мне будет проще узнать правду. Но собираюсь ли я вообще помогать своему отцу?

Расхаживая взад-вперед по ковру, я пытаюсь понять, что мне нужно найти, чтобы его оправдать.

Если это вообще возможно.

Если он говорит мне правду.

Если быть до конца честной, то я в этом уже сомневаюсь. Уже не знаю, стоит ли ему верить, и это чувство просто душит меня, словно петля, накинутая на шею.

Если я продолжу наматывать круги по ковру, то вконец его истопчу, так что мне лучше выйти на балкон и подышать свежим воздухом. Когда я возвращаюсь назад, то принимаюсь раскладывать вещи, чтобы у Шарлотты больше не было никакой причины рыться в моих скромных пожитках.

В гардеробной есть и пустые вешалки, и корзина для белья. Закончив, я отступаю на шаг назад и осматриваю плод своих трудов. Моя одежда заняла, наверное, всего одну пятую места, и сейчас особенно хорошо заметно, как мало у меня вещей. Удручающее зрелище.

Я напоминаю себе, что счастье не в материальных благах, затем похлопываю себя по животу и шепчу своему будущему малышу:

– Ты только мой. Я знаю, мы с тобой сделаем все, чтобы спасти нашу семью.

Все еще не в силах успокоиться, я спускаюсь по лестнице вниз и чуть не врезаюсь в Шарлотту, несущую корзину с бельем. На руке у нее висит полотенце.

Иногда у нее бывает такой взгляд, словно на самом деле она смутно припоминает, что знала меня и раньше, просто пока еще не поняла, откуда именно. Но рано или поздно она вспомнит, и к тому времени мне лучше заполучить все ответы.

– Ты встала, – говорит она без всякого намека на вопрос. Я притворно зеваю.

– Да, не могла уснуть. Наверное, надо просто привыкнуть к новому месту.

– Ну а я собираюсь закончить со стиркой и отправиться в постель. Чувствую себя как-то неважно. Наверное, это из-за беременности.

– Хотите, я поставлю чайник и заварю нам чая? – предлагаю я. – Я видела упаковку чая без кофеина в кухонном шкафчике.

Шарлотта слегка потирает напряженную шею.

– Нет, но спасибо, что предложила. Если тебе что-нибудь понадобится, просто постучись в дверь. Если я не отвечу, можешь позвонить – я оставлю телефон возле кровати.

После совсем краткой паузы она добавляет:

– И я думаю, Ной вернется через пару дней.

– Замечательно, – киваю я. – Буду рада познакомиться с ним по-настоящему.

Шарлотта выглядит удивленной, но ничего не говорит. Просто молча разворачивается и уходит в спальню, слышится звук запирающегося замка.

Чай – неплохая идея, так что я включаю чайник и ухожу в гостиную. Мой взгляд натыкается на телевизор, и в голову приходит мысль, что это неплохой способ отвлечься.

Я бесцельно переключаю каналы, уставившись на экран, и поначалу мне кажется, что звонок в дверь – это просто фильм. Когда в дверь начинают стучать, становится ясно, что звук реальный.

Я застываю на месте. Сейчас уже поздно, и я уверена, что Шарлотта не ждет никаких гостей. Она и сама говорила, что предпочитает уединение.

Может, это родители Кортни приехали читать мне нотации? Хорошая идея, вот только они не знают, что теперь я живу здесь. Сначала они бы пришли к Диане, а она бы меня не выдала. Она бы только поддержала мое решение проучить Кортни. По правде говоря, несмотря на все недостатки Дианы, тут я за нее – она бы гордилась, что я сумела за себя постоять.

Не зная, что делать, я оборачиваюсь на дверь в спальню Шарлотты. Ни единого движения. Может, мне ее разбудить? С другой стороны, она хотела отдохнуть и выглядела очень уставшей.

Может быть, это просто какой-нибудь торговый агент или коммивояжер?

Очередной громкий стук вынуждает меня встать с дивана. Я выглядываю из-за края шторы, ожидая увидеть какого-нибудь неприятного на вид парня, но нет, на пороге стоит милая на вид женщина. У нее темные волосы, собранные в пучок, и одета она в черный теплый жилет, накинутый поверх клетчатой рубашки. Темные джинсы плотно облегают ее весьма женственные формы. Она невысокая – ростом всего метр пятьдесят, наверное, и выглядит совершенно безобидной. Так может выглядеть твоя соседка, у которой ты пришел одолжить немного сахара.

Я снова оборачиваюсь в сторону спальни Шарлотты – она закрыта, так что я пожимаю плечами и отодвигаю задвижку на входной двери. Если эта женщина продает косметику или предлагает вступить в финансовую пирамиду, я просто пошлю ее куда подальше.

– Здравствуйте, – я открываю тяжелую деревянную дверь и осматриваю гостью через сетку от насекомых.

– Здравствуй, прости, что беспокою, – начинает она и в смущении хлопает себя по карманам. – У тебя случаем нет пакетов для уборки за собаками?

– У нас нет собаки.

– Вот черт, – она прикладывает ко лбу ладонь. – Мне кажется, я как-то раз видела тебя с псом.

– Я работаю собачьей сиделкой по соседству, – улыбаюсь я. – Так что если вам это интересно…

– Было бы здорово, – подмигивает она. – Сиделка для питомцев всегда полезна.

Какое-то время мы просто рассматриваем друг друга, а затем женщина замечает синяк вокруг моего глаза. Потом ее глаза опускаются вниз, на мой живот.

– Вы… Беременны?

– Да. Но я получила синяк не потому, что рассказала об этом парню, – смеюсь я.

– Фух. Я даже спрашивать боялась, – произносит она. Уже поворачивается, чтобы уйти, но затем передумывает: – Может, полиэтиленовый пакет? Не хочу оставлять все это на газоне.

– Конечно, сейчас.

– Твои мама с папой не будут против?

– Они будут только рады избавиться от пластика, – шучу я, – если вы обещаете отдать его на переработку.

– Отлично, – она закатывает глаза. – Мой щенок иногда ходит по делам дважды. Не хочу оставлять все это неубранным.

– Да, в этом районе такого делать не стоит.

Я заглядываю ей за плечо и вижу, что никаких четвероногих друзей в зоне моей видимости нет.

– А где ваш песик? Я бы с ним с удовольствием познакомилась. Ну или с ней. Я люблю собак.

– Он с моей подругой. Они стоят у того места, где он сходил по делам, чтобы мы его не потеряли, – улыбается она. – У меня австралийская овчарка, Оззи.

Затем, наверное чувствуя, что мне не по себе, она предлагает:

– Можешь пойти со мной и познакомиться. У него абсолютно прекрасные голубые глаза.

– Конечно. Сейчас, только пакет принесу и вернусь.

Я закрываю дверь и принимаюсь обыскивать сначала прачечную, а затем кухню. Нахожу пакеты в кладовке и, взяв с собой парочку, направляюсь к выходу.

И тут замираю от неожиданности. Эта женщина открыла дверь, вошла в дом и теперь стоит в коридоре.

Окаменев, я молча смотрю за ее действиями. Она жадно рассматривает фотографии на стене, затем ее взгляд падает на столик, где в рамке стоит фото Ноя и Шарлотты, еще времен колледжа. Она берет ее в руки, плюет на стекло, протирает его рукавом и ставит на место.

Я хочу что-нибудь сделать, но слишком шокирова всем этим. Может, она знает Шарлотту? Наши отношения с Шарлотой и так напряженные, и я не хочу делать их еще хуже, ругаясь с соседкой. Но это все охренеть как ненормально.

Женщина задирает голову, откровенно разглядывая второй этаж дома. Что за чудило! У некоторых людей вообще нет понятия о рамках. Дом у Шарлотты, конечно, выглядит превосходно, но это просто неприлично.

Впрочем, разве я вела себя не так же? Но у меня хотя бы была причина здесь появиться, и меня пригласили в дом. Я не заявлялась в него сама. Эта дама просто нечто. Наконец, она меня замечает и густо краснеет.

– Наверное, ты не слышала – я сказала, что зайду внутрь.

– Не слышала, – я подхожу к ней и вручаю пакеты. – Держите парочку, вдруг Оззи не хватит одного.

Она прижимает пакеты к груди.

– Спасибо. Ты меня просто спасаешь. Не хочу, чтобы мне запретили выгуливать Оззи в нашем районе.

– А, так вы тоже тут живете, – говорю я. – Озеро довольно популярно, но я редко встречаю соседей.

– Ага, еще бы, – соглашается она. – Вообще это глупо, я ведь живу всего в нескольких улицах. Просто не хотела возвращаться домой за пакетами и решила попросить помощи.

– На здоровье, – я подталкиваю ее к двери, обеспокоенная и ее вторжением, и странным поведением. – На какой улице вы живете?

Она широко улыбается, обнажая мелкие белые зубы. Очень белые – явно работа стоматолога. И вот она улыбается, но ничего не отвечает.

– Погодите, – я щелкаю пальцами и тут же выдумываю две улицы, которые наверняка где-то существуют – только вот не в этом районе. – Живете на Коллинз или на Уилшере?

– Коллинз, – она позволяет улыбке слегка угаснуть и теперь, по крайней мере, это выглядит естественно.

– Обожаю эту улицу! – заявляю я. – Сначала мы думали купить дом там.

– Да, это хорошее место. И пространства много, не чувствуешь, что живешь на головах у соседей… Ну, ты понимаешь.

– Конечно, – говорю я, ухмыляясь, – зато на Уилшере парковки больше.

В принципе, учитывая, что этих улиц не существует, достоинства и недостатки у них могут быть любыми. Я множество раз ходила в этом районе и знаю эту часть города вдоль и поперек. Включая названия улиц.

Я распахиваю дверь.

– Так можно мне познакомиться с Оззи?

Женщина раздраженно закатывает глаза – видимо, надеялась, что я забуду про вымышленную собаку.

– Конечно, пойдем, – она машет мне рукой. – Он тут, за углом.

Она все еще не двигается с места. Заглядывает мне за спину, словно ищет что-то… Или кого-то. Ее взгляд снова возвращается к фотографиям. Она беспечно указывает на фото в рамке.

– Это твой папа?

Я направляюсь к двери, надеясь, что она уловит намек.

– А? Нет, – говорю я.

– Ой, прости. Отчим?

– Не-а, – я неприятно улыбаюсь и понижаю голос до шепота. – Мой настоящий папа все равно что мертв.

Она снова указывает на фото.

– А это случаем не Шарлотта Притчард?

Я никогда не слышала этой фамилии.

– Ну, у нее сейчас другая фамилия. Она замужем, – объясняю я. Понятия не имею, что можно рассказывать этой странной женщине, так что перехожу в нападение. – А вы ее знаете?

– Ага, знаю, – со смешком отвечает она. – Раньше мы ходили вместе в один колледж.

– Вы учились вместе с ней?

– Ага. Но я даже не знала, чей это дом, пока не взглянула на фото. Забавное совпадение.

От этой женщины у меня мурашки по коже, какой бы милой и невинной она ни была. Я слышала, что люди, которые связаны с наукой, обычно более замкнуты в себе, но эта женщина полностью опровергает такое утверждение. Она явно напористая и бесцеремонная.

– Ой, а я еще вот это нашла на дороге около дома, – говорит она, очевидно заметив, какое у меня напряженное лицо. Она раскрывает ладонь. – Наверное, ты обронила?

Это крестик Шарлотты. На цепочке висит маленький ключик.

– Где вы это нашли? – ошеломленно спрашиваю я. Она указывает на подъездную дорожку.

– Лежала вон там, прямо на асфальте.

– Ладно. Ого. Хорошо, спасибо, – произношу я и кладу цепочку с крестиком в вазочку, стоящую на полке в гостиной. Может, полицейские вернули Шарлотте ее крестик вместе с телефоном?

В любом случае, с меня довольно этой женщины, расхаживающей по дому Шарлотты. Это начинает раздражать. Я оттесняю ее к двери. Мне приходится практически выталкивать ее на крыльцо, чтобы захлопнуть за нами дверь.

Интересно, заметит ли Шарлотта, что дверь не закрыта? Она же мне выволочку устроит.

Шарлотта Притчард. Никогда не слышала этой фамилии. Что ж, спрошу об этом у своего отца, когда поеду к нему в следующий раз.

Если он согласится со мной встретиться.

Глава 42

Шарлотта

Я лежу, глядя на потолок и прижимая к груди подушку. Теперь в своем собственном доме я чувствую себя заложницей, а идея о том, чтобы Элли жила у нас с Ноем, кажется мне абсолютно сумасбродной. Если Элли и ее парень были причастны к той сомнительной ситуации, на что еще они способны? На меня накатывает тошнота, и я прижимаю ко рту ладонь.

Неужели Элли действительно организовала ограбление, зная, что я беременна, что мой муж уехал, зная, через что я прошла… Это отвратительно. А я пыталась сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ей и вытащить из ужасных условий, в которых она находилась.

Тошнота становится невыносимой. Меня рвет долго, до тех пор, пока рвать становится нечем. Желудочный сок жжет слизистую.

Я не хочу тратить свои и так весьма скудные силы, так что закрываю глаза и включаю подкаст, надеясь отвлечься от навязчивых мыслей. Он шумит фоном, а я снова возвращаюсь к старым воспоминаниям. О нашей катастрофической встрече с Лорен в школе, о том, как после нескольких месяцев сущего ада я перевелась в другой колледж и потеряла всякую связь с Ноем. Потом еще несколько лет после окончания колледжа я жила с моей матерью. Мы с Джонатаном встречались всего несколько месяцев. Тогда была пятница, и я ужасно боялась предстоящих выходных, поскольку к тому времени уже выяснилось – Джонатан не милый молодой человек, каким я его считала, а самый настоящий тиран.

И вот в ту пятницу подхожу к дому своей матери, она уже ждет меня. Дверь распахивается прежде, чем я успеваю вставить ключ в замочную скважину.

– Чья это машина у дома?

– Здесь Ной, он хочет с тобой поговорить.

– Н-ной, – заикаюсь я и машинально принимаюсь приглаживать волосы. – В смысле, Ной?

– Он приехал из Канзас-сити.

Я чувствую внезапную слабость.

– Дай мне минутку собраться с мыслями.

Мы обе знаем, что это кодовая фраза, которая означает: вернуться к машине, выкурить сигарету, поправить прическу, освежиться и побрызгаться духами.

– Хорошо, только поторопись, – отвечает она и подмигивает мне.

Когда я вхожу внутрь, они уже мило болтают, как старые друзья. Я с меланхолией вспоминаю наши первые курсы в колледже. Ной иногда приезжал со мной домой и оставался на выходные.

– А просто позвонить ты не мог? – шучу я. Глаза Ноя загораются, когда он видит меня. Он тут же встает, чтобы приветственно поцеловать меня в щеку. Его объятия длятся чуть дольше, чем должны длиться дружеские объятия.

– Ты ни капли не постарела.

– Ной, ты ведешь себя так, словно мы не видели друг друга десятилетия. Мне двадцать четыре, – я закатываю глаза. – Я слишком молода, чтобы выглядеть старой и сморщившейся.

– А красоту она унаследовала от меня, – вставляет мама. – Ной как раз рассказывал, что обручился, но потом помолвку решили отменить.

– Правда, что ли? – я снимаю с шеи шарф. – И кто эта бедная девушка? Я пошлю ей поздравительную открытку – она буквально увернулась от пули.

– Именно так.

– И ты решил объявиться на моем пороге после всех этих лет? Должно быть, тебе одиноко.

– Ну, это ты уехала из города и исчезла на пару лет. После того, как ты сменила колледж, все пошло как-то не так.

– Я произвожу на людей неизгладимое впечатление, – говорю я. – Что ж, спасибо, что заглянул.

– Может, сходим выпить? – предлагает Ной. – Я был бы рад узнать, как у тебя дела.

– Даже не знаю, – пытаюсь сопротивляться я. Ной – мой криптонит, ему очень легко оказать на меня какое-то воздействие, он способен ранить меня, как никто другой. Меня уже достаточно взволновало то, что он внезапно объявился в доме моей матери.

– Он больше не помолвлен, – напоминает мама. – Шарлотта, я как раз хотела принести Ною что-нибудь попить. Не поможешь мне на кухне, пожалуйста?

Я начинаю спорить, но она хватает меня за запястье и затаскивает на кухню.

– Шарлотта, – шипит она, – что ты делаешь?

– Как ты могла его сюда пригласить?

– Потому что я знаю, как много он для тебя значит.

– Я уже в отношениях.

– Джонатан, этот великовозрастный ребенок, никакой тебе не парень. Он пьяница.

Ее ледяной взгляд пытается буквально пригвоздить меня к стене.

– Хочешь с ним остаться? Да проще сразу свернуться клубочком и умереть.

– Мама…

– Нет, ты меня выслушаешь. Мы с твоим отцом дали тебе хороший старт в жизни. А Джонатан – неудачник, который ничего никогда не достигнет, и ты застрянешь с ним здесь, в этом крошечном городке, пока он не выпьет тебя досуха!

– Сейчас у нас все хорошо, – говорю я, защищаясь.

– Ага. Сегодня. А что насчет завтра? Думаешь, я не заметила синяки, которые ты так пытаешься спрятать, юная леди? Твой тональный крем не так хорош, как ты думаешь.

– Ной переспал с моей соседкой в колледже.

– Он сделал это не специально, – она сует мне в руки чашку. – Ты делала вещи и похуже. А теперь иди и поговори с ним.

Мама говорит, что у нее болит голова и она пойдет приляжет, и мы остаемся с Ноем одни. И мы долго-долго разговариваем. Несколько часов.

Точнее – до двух часов ночи.

Сначала он не хочет рассказывать, с кем у него была помолвка, но затем алкоголь делает свое дело.

Меня буквально ошеломляет, что он начал встречаться с Лорен Шеффилд, моей старой соседкой по комнате, а еще больше то, что он успел даже и обручиться с ней сразу после выпуска.

Стук в дверь спальни вырывает меня из мыслей. Мне требуется немного времени чтобы осознать, кто и зачем пытается привлечь мое внимание.

Элли. Это Элли.

– Минутку! – кричу я. Затем заставляю себя вылезти из кровати и открыть дверь.

– Я собираюсь сделать салат. Вы будете? – спрашивает Элли, пока я молча смотрю на нее. Она что, собирается меня отравить? Это вторая часть ее плана?

– Э-э, нет, но спасибо. Я пойду поработаю наверху.

– Хорошо. Я сделаю побольше на случай, если вы все-таки передумаете.

Элли широко мне улыбается, но вместо того, чтобы улыбнуться ей в ответ, я просто захлопываю дверь прямо у нее перед носом.

Глава 43

Элли

Шарлотта уходит работать, так что я устраиваюсь в гостиной на диване. По телевизору показывают кулинарное шоу – я попала на какое-то соревнование, где участникам нужно обязательно использовать определенные ингредиенты в каждом из трех блюд. Я хихикаю, когда начинающим поварам выдают сосновые хвоинки-иголочки и велят приготовить из них десерт. Меня вдруг отвлекает неожиданный громкий звук. Сначала я решаю, что это звонят в дверь, но потом понимаю, что, кажется, это телефон Шарлотты.

Я прислушиваюсь к разговору. Подробностей не слышу, но могу различить, как голос у нее становится выше – только вот не знаю, злится она или просто удивлена. Говорит она все более взволнованно и все более высоким голосом, словно вот-вот перейдет на ультразвук. Я взволнованно задираю голову, разглядывая второй этаж. Именно оттуда и доносится разговор – видимо, Шарлотта ушла в кабинет или во вторую спальню.

Я уже собираюсь встать и проверить, что происходит, как слышу грохот захлопывающейся двери. Мгновением позже разносится торопливый звук шагов, и Шарлотта слетает вниз по лестнице, ловко избегая скользкого коврика, лежащего у нижних ступенек.

– Твою мать, твою мать, твою…

Из ее рта ругательства звучат до странности непривычно. Я выключаю звук телевизора.

– Что случилось?

– Я записала в ежедневник, что завтра должна выступить на собрании. Но на самом деле оно сегодня!

Она влезает в бежевое пальто и устремляется на кухню.

– Спасибо за ужин. Не возражаешь, если я возьму салат с собой?

Она широко улыбается – разительное отличие от ее поведения сегодня с утра. Затем она поспешно направляется к двери, но притормаживает, окидывает взглядом второй этаж и, наконец, переводит глаза на меня.

– Ничего, что ты останешься тут одна? – спрашивает она. Лицо у нее такое, словно она чего-то боится.

– Конечно, – киваю я. – Просто посмотрю телевизор и потом займусь домашней работой.

Шарлотта порывисто наклоняется, чтобы схватить сумочку и туфли. Выпрямившись, она назидательно грозит мне пальцем:

– И не открывай никому дверь.

Шарлотта скрывается в гараже. Вскоре я слышу рев запущенного мотора и визг шин по асфальту.

Не знаю, как она относится к тому, чтобы есть в гостиной, так что я решаю съесть салат на кухне. Просто сажусь в уголок, отпиваю глоток воды и принимаюсь размышлять о той странной женщине, что заявилась в дом Шарлотты вчера вечером.

Стоит ли мне рассказать о ней? Я ведь даже имени ее не знаю. Как и того, замышляет ли она что-то недоброе или в целом безобидна.

Что-то тут упорно не сходится, мне не дает покоя еще и эта цепочка, которую она с собой принесла. Тот, кто ограбил Шарлотту, взял ее ценности и кошелек, а значит, легко может найти ее адрес. Не знаю, замешаны ли в этом Джастин или мой отец. Никто из них не сознался, а значит… А вдруг эта женщина хотела изучить место получше и вернуться сюда сегодня ночью – только в этот раз уже не одна?

И в дом впустила ее я.

И женщина эта вела себя крайне подозрительно и задавала слишком уж много вопросов. Словно она запоминала план дома и пыталась прикинуть, что тут стоит украсть. Меня передергивает. Что, если она вернется сегодня, пока я в доме одна?

Беспокойство не дает сидеть мне на месте. Я встаю, споласкиваю посуду и загружаю ее в посудомоечную машину.

Шарлотта никогда не догадается проверить декоративную вазочку, но точно будет проверять мою комнату. В гостиной хранить цепочку безопаснее.

Я беру ее в руки. Я видела, как Шарлотта снимала ключ с цепочки, чтобы отпереть дверь подвала в ту ночь, когда бушевал ураган. Я ощупываю металлический ключик и думаю, что я либо живу в одном доме с хладнокровной убийцей, либо просто-напросто разрушаю жизнь Шарлотты, вмешиваясь и ломая все, над чем она так упорно работала.

Но Шарлотта никогда раньше не уходила из дома без меня, и кто знает, когда мне еще раз выпадет такой шанс. Я задираю голову, осматривая высокие потолки, взглядом выискиваю скрытые камеры – ну или еще какой-нибудь признак того, что Шарлотта может за мной наблюдать. Учитывая ее паранойю, я не удивлюсь, если камеры у нее и правда есть. Она определенно принадлежит к тому типу людей, у которых дом набит высокотехнологичным шпионским оборудованием.

Но я не вижу ни отсветов линз, ни мигающих огоньков.

Сначала я проверяю, точно ли заперта дверь: на случай, если та странная женщина снова вернется. Затем делаю глубокий вдох. Я точно хочу так рисковать попасться? Если Шарлотта узнает, она может выкинуть что угодно. А если мой отец говорил правду, она способна на действительно опасные вещи.

Я смотрю на свой живот и понимаю, что другого выхода нет.

– Я должна сделать это. Ради тебя, – говорю я.

Приняв решение, я осторожно крадусь к подвалу. Быть тихой, конечно, совсем не обязательно – в доме я одна, но мне кажется, это вполне соответствует ситуации.

Дверь отперта. Я вглядываюсь в темноту, чувствуя, как меня захлестывает ужас. И пытаюсь убедить себя, что если Шарлотте нечего скрывать, то я и не найду ничего подозрительного. Но мне же нужно что-то делать, чтобы доказать невиновность своего отца.

А если он невиновен, почему это никогда не было доказано? Он просто продолжает давать мне пустые обещания – как и всегда.

Я напоминаю себе, что он уже десять лет как в тюрьме, и вытесняю все сомнения в дальний угол собственного разума. Затем щелкаю выключателем, загорается свет. Я осторожно принимаюсь спускаться по неровным деревянным ступенькам. Такое ощущение, что этот подвал никто не трогал с того времени, как его здесь построили. И выглядит он совершенно не так, как остальной дом. Там, за этой дверью, дом теплый и уютный, с любовью обставленный милыми безделушками. Здесь же полно места, но выглядит оно нетронутым, в нем совершенно нет отделки – просто одна гигантская комната. Воздух сырой, освещение тусклое. Отличное место, чтобы проводить похороны.

Я дохожу до конца лестницы. Внизу холодно и пахнет плесенью. В остальной части дома все лежит по своим местам, но здесь творится полный бардак – исключение составляют только несколько коробок. Они тоже лежат где попало, но, по крайней мере, подписаны черным маркером. Надписи самые разные – «Пасха», «День Благодарения», «Мама», «Папа». Коробки заклеены скотчем и не вызывают у меня никакого интереса. Ни одна из них не подписана именем моего отца – или что-нибудь в таком духе, что могло бы оказаться полезным.

На нескольких коробках значится имя Ноя. Из одной такой торчит не влезшая до конца одежда.

– Им нужно отнести все это в Армию спасения, – бормочу я.

Мое мнение привлекает пластиковый контейнер, доверху забитый фотографиями. Когда я открываю крышку, несколько падает на пол.

Я присаживаюсь на корточки и принимаюсь их подбирать. Внутри контейнера – большая обувная коробка. На нее приклеен кусок клейкой ленты, на которой бегло нацарапано: «Джонатан». Я судорожно вздыхаю, сначала боясь даже снять с нее крышку.

Некоторые фотографии, которые я успела рассмотреть, сняли еще когда Шарлотта была беременна, и мне становится не по себе, когда я вижу ее сияющую улыбку, и то, как она мирно складывает руки на растущем животе.

Есть тут и пара фотографий Шарлотты вместе с моим отцом. Иногда он улыбается, иногда стоит чуть в стороне с отчужденным видом.

Но больше всего меня потрясает содержимое большого коричневого пакета. Знаете, говорят, что одна фотография может стоить тысячи слов? Так вот, эти стоят целого миллиона.

На каждой фотографии запечатлена избитая Шарлотта. Я вижу ее тело с разных ракурсов, неизменно покрытое синяками и ранами. Сняты они на старый полароид, и большинство из них она явно делала сама. Под каждой фотографией стоит дата, никаких подписей – изображенное на них насилие говорит само за себя.

На нескольких фото – ее покрытое синяками лицо. Во рту у меня становится сухо, словно я жую вату. Некоторые были сняты во время беременности: на них отчетливо различим выпирающий живот. Тело покрыто синяками и следами укусов.

Я прячу лицо в ладонях. Даже не знаю, что хуже, – то, что мой отец занимался домашним насилием, или то, что его посадили, а я теперь пытаюсь его оправдать. Во мне поднимается гнев. Я захлопываю крышку с такой яростью, словно пытаюсь оградиться от этих болезненных воспоминаний прошлого.

На очереди старые ежедневники Шарлотты, и в них описывается более счастливое время. Письмо о ее зачислении в колледж, голубые ленточки из старшей школы. Судя по записям, она была крайне неплоха в спринте. Я пораженно смотрю на ее результаты в беге на километр. Мой рекорд куда как плачевнее.

Я закрываю контейнер и ставлю его на место. Тут больше нет ничего интересного, кроме старых книжек, и я принимаюсь рыться в противоположном углу подвала. Там я нахожу нечто, больше напоминающее город-призрак: какие-то крупные вещи, накрытые пропахшими плесенью простынями. Мне становится любопытно, и я вытаскиваю наружу тот предмет, который на вид меньше, остальных.

Это детская кроватка, понимаю я, на секунду утратив способность дышать. Когда-то она успела намокнуть – потому что сейчас дерево потрескалось, а местами и прогнило. Там же стоят коробки с детской одеждой, погремушками, старыми бутылочками – некоторые почему-то без сосок.

Накатывает тошнота. Я осторожно касаюсь дерева, чувствуя, что сейчас мне безумно жаль Шарлотту. Это должно быть просто ужасно – потерять своего ребенка, потому что тебя избили и скинули с лестницы. Я даже не собиралась заводить детей, но одна мысль об этом заставляет мои глаза наполниться слезами. А как я обращалась с Шарлоттой, и какие кошмарные вещи я ей говорила…

Неудивительно, что никто не спускается в этот подвал. Это буквально алтарь, посвященный ее тяжелому прошлому.

Меня переполняют эмоции. Я вытираю выступившие на глаза слезы и с трудом встаю, опираясь на подвернувшийся стул. Тело кажется тяжелым и неповоротливым.

Перед уходом я убеждаюсь, что положила все на место. Обувную коробку брать с собой я не осмеливаюсь, но несколько фотографий забираю. Их я покажу отцу.

Я иду через весь подвал к лестнице. Опираясь на перила словно на костыль, я медленно поднимаюсь по ненадежным ступенькам, плохо различимым в слабом свете. В темноте не замечаю расщепившегося куска древесины, пока не цепляюсь за него рукавом. Я делаю шаг вперед, меня тянет назад, и, потеряв равновесие, я начинаю падать вниз.

Хватая ртом воздух, я отчаянно пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь. Каким-то чудом мне удается снова ухватиться за перила, и я изо всех сил вцепляюсь в них.

Свитер безнадежно испорчен, но куда больше я сейчас беспокоюсь о ребенке. Сердце в груди заходится в оглушительном нервном ритме.

Я беззвучно возношу хвалу небесам, кое-как успокаиваю натянутые до предела нервы и медленно добираюсь до верха лестницы. Мрачно думаю, что на лестнице действительно немудрено потерять ребенка. Хватаясь за ручку двери, я оборачиваюсь назад и всматриваюсь в темноту. Сломавшиеся перила отошли от стены и теперь свисают вниз под странным углом.

Я очень злюсь на саму себя. Как я собираюсь стать матерью, если даже себя защитить не могу? В знак протеста громко захлопываю проклятую дверь и, вздыхая, прислоняюсь затылком к прохладному дереву. Мои ладони бережно лежат на животе.

Протягивая руку, чтобы запереть дверь, я замечаю на ней красное пятно. И с ужасом опускаю взгляд вниз, в мыслях уже представляя, что увижу – свой окровавленный живот.

– Нет-нет-нет, – шепчу я, чувствуя внезапную слабость. Со страхом осматриваю себя и только тогда наконец замечаю глубокий порез на ладони. Я вскрикиваю, но быстро понимаю, что ничего страшного не случилось – я просто поцарапалась в подвале гвоздем. Еще я нахожу пару царапин на локте, но все остальное, кроме этого, в полном порядке. И мой ребенок в полном порядке.

Я снова шепчу тихую молитву.

И как я собираюсь объяснить Шарлотте, что я делала в ее подвале? Она точно заметит сломанные перила. Их нужно как-то починить.

Или, может, все-таки не заметит… Не то чтобы она часто туда спускалась. Может, мне сказать о перилах сразу Ною? Может, он пошлет кого-нибудь, чтобы их починили, и не расскажет об этом Шарлотте? Или он решит, что это очень подозрительно – то, что я шастаю по их подвалу?

Я заставляю себя отлипнуть от двери. Порез нужно помазать какой-нибудь мазью и забинтовать.

В ванной комнате в коридоре аптечки нет, так что я решаю проверить ванную рядом со спальней Шарлотты. Она оказывается закрыта, и ключ к ней не подходит.

Мне становится интересно – а подойдет ли он к той запертой двери на втором этаже? Шарлотта сказала, что сделает из этой комнаты детскую, но я ни разу не встречала людей, которые делали бы из спальни кладовую и запирали ее на ключ. С другой стороны, я в этом совсем не разбираюсь. В моей собственной квартире даже и украсть-то нечего, так что откуда мне знать, какие привычки у богатых людей?

В любом случае, мне кажется, что Шарлотта просто отнеслась с подозрением к моему вопросу и сказала первое, что пришло в голову. И у нее есть на то причина. Репутация у меня далеко не безупречная, и у Шарлотты нет никаких причин мне доверять. Я для нее просто незнакомый человек.

Забыв о своем порезе, я пробую открыть замок. Он открывается, и за дверью действительно находится не кладовка. Это детская комната, и она определенно предназначена для маленького ребенка. Будущего ребенка.

Я в ошеломлении рассматриваю обои – кремово-бежевые, с золотом, идеально сочетаются с занавесками у окна. Детская кроватка и пеленальный столик из белого дерева и окаймлены латунью. Из этого безупречного, чуть антикварного стиля выделяется только деревянное кресло-качалка и маленький пуфик в тон – наверное, доставшиеся по наследству и от этого имеющие особенную ценность.

Скамеечка для ног обтянута тканью, подобранной в тон ткани на пеленальном столике – с аквамариновыми голубками. Я открываю зеркальные дверцы шкафа – полки уже заполнены детской одеждой. Она рассортирована по цвету и радует самыми разными оттенками – от белого до бордово-красного и темно-синего. У этого ребенка одежды больше, чем у меня было за всю мою жизнь, а он еще даже не родился. Там же, на полках, стройными рядами лежат бутылочки, пустышки, детские кубики и принадлежности для кормления.

Но почему комната заперта?

Я пересекаю плюшевый ковер, чтобы выглянуть в окно. Вблизи, когда занавески больше не закрывают обзор, становится ясно, что на оконной раме стоит металлическая решетка, основательно портящая прекрасный вид на озеро.

Шарлотта боится, что ее ребенок может выпасть из окна? Ну, выглядит эта решетка прочной.

У одной из стен лежит двуспальный матрас. Может быть, когда ребенок родится, она будет здесь спать. Или Ной.

Я выхожу из комнаты и уже собираюсь спуститься вниз, как слышу звонок телефона, эхом разносящийся по дому. Кажется, Шарлотта забыла взять с собой свой мобильник.

Сердце снова тяжело бьется в груди. Я застываю посреди лестницы, вцепившись в железные перила, и оборачиваюсь, пытаясь понять, доносится ли звук из кабинета. Впрочем, на звонок ее айфона это не похоже. Я иду на кухню, звук становится громче, и наконец я нахожу его источник.

Когда телефон Шарлотты украли, я уже видела, как она говорила по-домашнему, но особого значения этому не придала. Но вот он, в кладовке, лежит под кулинарными книгами. К тому моменту как я откапываю его, он как раз звонит в седьмой раз и затихает. На всякий случай я все равно снимаю трубку, но слышу только гудки. Вешаю трубку обратно и вдруг замечаю, что кто-то записал сообщение на автоответчик – на корпусе телефона мигает соответствующий огонек.

Наверное, это просто студент, но ведь узнать не повредит? Задержав дыхание, я жму на кнопку «Воспроизвести сообщение». Потом я прослушиваю его еще раз.

– Шарлотта, это твоя мама. Твой психотерапевт позвонила мне и сказала, что ты пропустила несколько сессий, так что я решила проверить, как ты. Полагаю, ты забыла, что я все еще указана твоим контактным лицом во всех договорах. Полиция сообщила мне, что ты в порядке, но я ужасно за тебя волнуюсь.

Глава 44

Шарлотта

– Так здорово, что ты смогла к нам присоединиться, Шарлотта, – произносит профессор литературы. В ее голосе слышатся нотки недовольства.

– Простите, я немного опоздала, – извиняюсь я. – Нужно было учесть, что на улице пробки.

– Да, конечно. Главное, чтобы с вашей повесткой дня все было в порядке, – вмешивается декан Уолтерс. – Подготовьтесь. Начнем, когда вы будете готовы. Я уже произнесла вступительную речь и умаслила всех едой.

– Конечно.

Я снимаю пальто и отношу ноутбук на подиум. Достав флешку со своей презентацией, включаю проектор. Затем прочищаю горло, и все двадцать пар глаз сосредотачиваются на мне. Я неуверенно улыбаюсь под их пожирающими взглядами.

Я знаю, что я здесь чужая. Я не из тех людей, кто удачно вписывается в академический мир, и не вхожу в дружную компанию университетских профессоров, вместо этого предпочитая свою собственную. Не то чтобы это делает меня откровенно непопулярной, но знакомы мы с этими людьми плохо.

Я представляюсь и начинаю рассказывать про цели, которые мы ставим на следующий месяц, и про способы помощи отстающим студентам. Дальше перевожу речь на книги, запланированные мною для изучения в следующем семестре, и связанные с ними задания. Подробно объясняю, почему я сделала такой выбор.

Задумывалось, что это собрание вдохновит коллектив, поможет сотрудникам расширить свои возможности и узнать альтернативные идеи, а также в целом сплотит весь наш факультет английского языка.

Когда я заканчиваю презентацию, комната взрывается аплодисментами, и я тепло улыбаюсь коллегам, прижав руки к груди. Нервы у меня натянуты до предела – мало того, что я выступаю перед целым залом слушателей, так я еще и прямо у себя дома оставила без присмотра потенциально опасную девушку.

– Шарлотта, – декан Уолтерс приближается ко мне с другого конца зала, где она простояла все выступление, привалившись плечом к дверному косяку. – Это было изумительно. У тебя талант к обучению.

– Спасибо, декан Уолтерс, – улыбаюсь я этой высокой немного застенчивой женщине с темными волосами… Доктор Уолтерс – замечательный человек, она отличный профессионал и невероятно умна, но вместе с тем ее отличает поразительная неловкость.

– А знаете, я бы очень хотела, чтобы вы подумали над моим предложением возглавить нашу программу наставничества. Называется «Кто читает, тот управляет». Мы можем поговорить об этом после собрания?

Я киваю и сажусь на стул, то и дело поглядывая на часы. Каждая минута, которую я здесь провожу, дает Элли все больше возможности обчистить мой дом.

Я напоминаю себе. что все крепко закрыто… Единственное, куда она может попасть – общие комнаты и ее собственная спальня.

Я смотрю презентацию по изменениям в литературной классификации и мысленно несколько раз повторяю себе, что она не может мне навредить.

Когда последний оратор наконец заканчивает свою речь, декан Уолтерс, всегда верная своему слову, ловит меня в коридоре.

– Поговорим в моем кабинете?

– Конечно, – соглащаюсь я и иду за ней в ее большой угловой кабинет, располагающийся в другом конце здания. Он обставлен мебелью из красного дерева. Тяжелые винного цвета драпировки с золотой строчкой отлично с ней гармонируют, добавляя виду роскошности. На них вышиты мелкие медные листики.

Стол у нее раза в два больше чем тот, который стоит в моем кабинете дома. Думаю, чтобы занести его сюда, понадобилось несколько грузчиков.

Декан Уолтерс опускается на шикарный кожаный стул с высокой спинкой и очень удобный, судя по ее удовлетворенному вздоху. Прямая противоположность стульев, предназначенных для посетителей. Мне кажется, что это сделано намеренно, чтобы люди не тратили слишком много ее времени.

Декан Уолтерс решает начать со светской беседы – наверное хочет, чтобы я почувствовала себя более уверенно.

– Вам нравится работать онлайн?

– Да, очень.

Я преподаю в колледже последние три года, но в кабинете декана до этого была всего несколько раз. Мы уже перешли ту границу, когда я всегда формально обращалась к ней «доктор Уолтерс», но я все еще стараюсь сохранять профессиональный тон в общении с коллегами.

– Сейчас у меня три учебных группы, и я с удовольствием им преподаю. Розмари Маршалл – чудесная ассистентка, и мне кажется, мои студенты сейчас успешно справляются с курсовой работой.

– Это замечательно, – говорит декан Уолтерс. – Мы очень на это надеялись, и теперь хотим предложить вам постоянное место в штате.

– Что? – спрашиваю я, уверенная, что ослышалась. – Вы предлагаете мне постоянную должность?

– Именно так.

– Это замечательно. Я… даже не знаю, что сказать.

Декан Уолтерс заговорщически ко мне наклоняется.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы подумали над этим наставническим проектом, о котором я говорила. Вам нужно будет заниматься с группой студентов. Сможете вписать это в свой график?

– Сколько дополнительных часов в неделю потребуется?

– Да, конечно, это хороший вопрос. Учебная группа рассчитана на три часа в неделю. Также вы должны будете работать с группой студентов – им нужно давать советы, помогать развивать их потенциал и писательские таланты.

Я стараюсь удержаться от того, чтобы не начать стучать каблуком прямо здесь.

– Я полагаю, также потребуется дополнительно работать из дома? Проверять работы, ставить оценки?

Она кивает.

– Да, но эти занятия строятся скорее по принципу зачета. На курс могут пройти только те, кого специально выбрали. Стандартной системы оценок от «Отлично» до «Неудовлетворительно» тут не требуется.

– Мне очень нравится это предложение, но сначала я хотела бы обсудить кое-что деликатное.

– Я вся внимание.

Я робко ей улыбаюсь и перевожу взгляд на семейную фотографию, стоящую у нее на столе.

– Я беспокоюсь, что в следующем семестре буду занята больше, чем обычно.

– Правда? – дружелюбно спрашивает она. – Что ж, я не хочу допытываться, но надеюсь, что это что-то приятное.

– Да, – соглашаюсь я и, будучи не в силах больше сдерживать свои эмоции, признаю: – Я беременна.

– Это отличные новости! Не хочу показаться нахальной, но я так и думала, когда заметила у вас животик, – говорит она, и из-под стола доносится хруст ее костяшек. – Вы давно этого хотели, да?

– Да, х-хотели, – заикаюсь я. – Это был долгий путь.

Декан Уолтерс участливо на меня смотрит и понижает голос.

– Пока у нас не появились близнецы, я перенесла неудачную беременность. Это… Боже, это было просто кошмарно, так что я полностью понимаю, почему вы хотели придержать эту новость при себе.

Мы говорим еще немного, и мои ладони начинают потеть. Я едва могу сосредоточиться на ее словах, мои мысли постоянно возвращаются к Элли – точнее, к проблемам, которые она может устроить.

Декан Уолтерс обрисовывает, как она хотела бы видеть устройство курса. Мой телефон все жужжит и жужжит – может быть, мне звонит Ной? Будет очень грубо заглянуть в сумочку?

Прикусив губу, я бормочу что-то в ответ на ее вопрос, осторожно расстегиваю молнию на сумке и запускаю руку внутрь.

Телефон жужжит снова, а затем издает короткий писк – я получила сообщение на автоответчик. Я беспокойно ерзаю на стуле, желая уйти.

Доктор Уолтерс надевает очки.

– Сейчас я проверю расписание доктора Адлера, и мы встретимся еще раз, чтобы обсудить детали. Он участвовал в создании проекта с самого начала, и я помню, что он упоминал вас в качестве потенциального кандидата. Он будет в восторге, что вы согласились, и захочет согласовать с вами учебный материал.

Старинные часы на стене начинают звонить. Мне удается кинуть взгляд вниз, на телефон, и я недоверчиво поджимаю губы. Какого черта она звонит мне на мобильный? Я же только что его сменила. Да уж, она была права, когда сказала, что мой номер ей удастся добыть в любом случае. Она навязчивее, чем продавец телемаркетинга.

Желудок у меня сжимается, ощущение такое, словно он вот-вот взорвется. Меня, словно ударом молнии, прошибает нехорошим предчувствием. Все настроение насмарку.

– Шарлотта, – окликает декан Уолтерс, – У вас все хорошо?

– Да, извините, – улыбаюсь я. – У меня встреча с доктором Родесом через пять минут.

Декан Уолтерс стучит пальцем по экрану монитора.

– Вы сможете встретиться со мной и доктором Адлером в следующую пятницу в, скажем… десять утра в моем кабинете?

– Мне нужно проверить расписание. Я скажу вам вечером.

– Конечно, – она встает из-за стола и подмигивает мне. – И поздравляю вас с этими чудесными новостями.

Мы обмениваемся рукопожатием, и я выкатываюсь за дверь, стараясь не потерять равновесие на своих невысоких, но ужасно неудобных каблуках. Я спешу вниз, по коридору. Мой джип припаркован у другого конца здания, и мне приходится осаживать себя, чтобы сбавить темп. Не хватало еще споткнуться и упасть. Мне нужно успеть встретиться с доктором Родесом на факультете биохимии, пока он не ушел.

Мне повезло. Доктору Родерсу за шестьдесят, но одет он, как человек лет на двадцать моложе. Даже очки у него очень стильные, они только добавляют ему шарма. Его прямо-таки окружает аура интеллекта.

– Рада, что смогла вас застать, – говорю я, постучавшись и открыв дверь его кабинета. Доктор Родерс сидит за столом, уткнувшись в компьютер. Очки он держит в руках. – Я Шарлотта Коберн, преподаю английскую литературу.

– Приветствую, – он надевает очки и поворачивается на стуле, чтобы поздороваться.

– Я читала в газете о вашем опыте работы с ядовитыми и токсичными веществами. Вы помогали в одном деле пару лет назад – мужчина пытался убить свою жену с помощью крысиного яда.

– Ах да, эта подработка, – вздыхает он. – Несчастные люди, пытающиеся избавить мир от своих супругов вместо того, чтобы развестись.

– Вы не могли бы взглянуть на это? – прошу я и протягиваю ему пластиковый контейнер с салатом, который для меня приготовила Элли. – Это чувствительная тема, и я хотела бы сохранить это в тайне.

– Конечно, – кивает доктор Родерс. Моя нижняя губа начинает дрожать.

– Я пыталась помочь… Скажем так, оступившейся девушке, и теперь я боюсь, что она пытается причинить мне вред.

Многие люди сочли бы мое заявление смехотворным, но только не доктор Родерс. Он и не такое видел. Он молча ждет, пока я продолжу.

– Я начинаю подозревать, что она может быть причастна к моему недавнему ограблению, а я беременна и боюсь, что она хочет навредить… навредить моему ребенку.

Как я и надеялась, он воспринял это серьезно.

– Вы обращались в полицию?

– Они расследуют нападение, да, – отвечаю я, касаясь его руки. – И это бы очень помогло делу.

– Да, именно так.

Тут я разворачиваюсь, чтобы уйти, но доктор Родерс окликает меня, прежде чем я успеваю прикрыть дверь.

– Шарлотта?

– Да?

– Пожалуйста, будьте осторожны, – просит он и протягивает мне визитную карточку. – Мой номер указан здесь, если вам понадобится помощь. Звоните в любое время, если у вас появятся новости или другие поводы для беспокойства. Будем держать связь.

Я спешу к своему джипу. Теперь настало время разобраться с Нэнси.

Я несколько раз звоню Элли, но она не отвечает. По моей спине буквально стекает пот. Что может устроить Элли, пока меня нет?

Глава 45

Элли

У меня отвисает челюсть. Я думала, мать Шарлотты мертва.

Я жму кнопку «Перезвонить», но прежде чем успеваю произнести хоть слово, меня перебивают.

– Ну здравствуй. Наконец-то ты подошла к телефону.

– Э-э…

Я столько всего хочу спросить, но не могу отделаться от чувства, что говорю сейчас с призраком. Потому что ее мать мертва – по крайней мере, именно это сказала Шарлотта.

– Знаешь, я рассказала властям про письмо только потому, что хочу, чтобы ты могла вылечиться.

Я вцепляюсь в подлокотники кресла. Комната медленно начинает вращаться, у меня кружится голова. Пока я пытаюсь понять, как бы мне представиться, с улицы доносится шум мотора. Звук все ближе, и вот я уже слышу скрежет гаражной двери.

Затем на кухню врывается Шарлотта, ее каблуки пачкают грязью полированный пол. Она дикими глазами смотрит на телефон в моей руке.

– Это ваша мать, – спокойно говорю я и передаю ей трубку. Потом спешно ретируюсь на другую сторону кухни.

Шарлотта громко выдыхает, и выдох этот длится так долго, что я поражаюсь, как она умудрялась держать в своих легких столько воздуха. Она подносит телефон к уху, и запах ее страха, кажется, становится осязаемым.

– Здравствуй, Нэнси. Я получила твое сообщение.

Далее следует пауза, а потом Шарлотта добавляет: «Да, и это тоже».

Мы с Шарлоттой рассматриваем друг друга, разделенные кухонным столом. Односторонний диалог продолжается.

– Нет, все хорошо.

Мне явно видно, что Шарлотта меньше всего на свете хочет говорить по телефону со своей матерью.

– Мне нужно заняться своей учебной группой, – отрезает она и, даже не попрощавшись, вешает трубку, наощупь нашарив телефонный рычаг.

Я начинаю разговор первой, не давая ей возможность начать меня отчитывать за то, что я ответила на звонок.

– Я думала, ваша мать была мертва.

Шарлотта гулко сглатывает.

– Все не так просто.

– По-моему, все очень просто. Ты либо жив, – я приподнимаю бровь, – либо мертв.

– У нас сложная история отношений.

– Как и у большинства людей с их родителями.

– Я думаю, ты тоже говорила о своей семье не вполне правду, – раздражается Шарлотта, подходит ближе и опирается локтями на стол. – Не хочешь ничем со мной поделиться?

Иногда случается, что у тебя перехватывает дыхание. Вот и сейчас от страха я чувствую, что не могу дышать. Просто жду, пока она продолжит. Я хочу, чтобы она рассказала мне, что ей известно.

Мой взгляд падает на стойку для ножей позади Шарлотты. Если она знает, кто я такая на самом деле, мне нужно как-то защитить себя. Она никогда не допустит появления дочери Джонатана Рэндалла в своем доме.

Я осторожно прячу руки под стол, чтобы она не заметила, как сильно они дрожат.

– Я вам солгала.

– Я знаю.

– А вы солгали мне, – говорю я, пытаясь выиграть немного времени.

– Верно.

– Моя мать умерла от передозировки наркотиками. Не в автомобильной аварии.

Я не знаю, будет ли этого достаточно, или она захочет узнать больше.

Я даю ей время, чтобы ответить.

– Ладно, – с ничего не выражающим лицом произносит Шарлотта.

Я сцепляю руки. Шарлотта продолжает изучать меня взглядом. Я замечаю, как сквозь ткань начинает проступать красное пятно крови, так что комкаю в ладони рукав, чтобы остановить кровотечение. Потом дожидаюсь, когда она повернется спиной, чтобы взять что-то из кухонного шкафчика, и быстро споласкиваю ладонь холодной водой. Одновременно с этим я боязливо высматриваю, что именно она решила достать.

Шарлотта кладет на кухонный стол два конверта из моей прежней школы. До них мне дела нет.

– А что насчет вашей матери? – спрашиваю я. – Она пыталась скосить срок вашему бывшему?

– Ты об этом что-то знаешь?

– Просто догадалась. Она успела кое-что сказать.

– А больше она ничего тебе не говорила?

– Нет, – я жму плечами. – К сожалению, вы пришли прежде, чем я успела выудить из нее постыдные детские истории.

Шарлотта коротко смеется.

– Неплохо.

– Почему она для вас мертва?

– За то, во что превратились тридцать пять лет моей жизни, – Шарлотта смущенно опускает голову. – Я виню ее, ясно?

– За что?

– Это слишком сложно и покажется тебе абсолютно бессмысленным.

– А вы попробуйте, – хмыкаю я.

– Она связалась с моим бывшим. Хочет, чтобы я простила его за то, что он сделал, – говорит Шарлотта и обходит кухонный стол кругом, словно не может устоять на месте. – Если бы дело было только во мне, может, я и смогла бы. Но за ребенка я его не прощу.

– И вы не согласны с ней, что его нужно простить?

– У него есть дочь. Она считает, что я должна это учитывать, – рассказывает Шарлотта. А к моему лицу приливает жар, и я очень рада, что моя собеседница копается в холодильнике. – Говорит, что он выплатил свой долг перед обществом, – продолжает Шарлотта и твердо смотрит перед собой. – Я не могу его простить. И если когда-нибудь увижу его дочь, я скажу ей то же самое. Он заслуживает гнить в аду. И уверена, дочь у него такая же ущербная и бесполезная. От дурного семени не родится ничего хорошего.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не удариться в слезы. Сейчас мне больше всего хочется сменить тему.

– Как прошло ваше собрание? – следую я своему намерению и прикусываю губу, надеясь, что Шарлотта не заметит моего горестного лица.

– Неплохо, – выдавливает улыбку Шарлотта. – Поверить не могу, что я перепутала дату. У меня в мыслях полная неразбериха.

– Это все беременность, – хихикаю я. Потом спрашиваю, попробовала ли она мой салат.

– Было очень вкусно, спасибо, – отвечает Шарлотта и окидывает меня пытливым взглядом. – Чем занималась, пока меня не было? Я пыталась тебе позвонить.

– Я уснула, пока смотрела фильм.

– Телефон нужен для того, чтобы отвечать на звонки, – хмурится Шарлотта. – Что если я бы звонила по срочному поводу?

– Простите, – произношу я и указываю на свой живот. – Вы что-то забываете, а я постоянно чувствую себя уставшей.

Она кивает, но хмуриться не перестает.

– Полагаю, моя мама пыталась дозвониться настойчивее меня.

– Наверное, – пожимаю я плечами. На этом беседа о ее матери заканчивается. Теперь Шарлотта меняет тему и указывает на конверты с большой красной надписью «КРАЙНЕ СРОЧНО». – Я заверяю, что еще их не открывала.

– Знаю-знаю. Я не хотела открывать твою почту, но нам нужно с этим разобраться, – заверят она, берет тот, что потяжелее, и надрывает желтоватую бумагу. – Мне их посмотреть?

– Да, пожалуйста.

Шарлотта зачитывает письмо вслух. Это краткое изложение дисциплинарных мер, принятых в моей школе. Оказывается, я могу подать апелляцию – нужно прийти на встречу со школьной администрацией и школьным советом.

– Звучит страшно, – ерошу я свои волосы.

– Еще бы, – соглашается Шарлотта. – Но нам важно с ними поговорить. Я загляну в свой календарь, и мы посмотрим, когда можно устроить встречу, – решает она и передает второй конверт мне. – Этот открываешь ты.

Он не такой увесистый, и внутри находятся мои школьные документы и характеристика. Большинство оценок – «Удовлетворительно» и «Слабо». Единственная полученная мною «Отлично» – по истории искусств.

– И мне кажется, тебе стоит подумать о том, чтобы поступить в колледж, когда получишь аттестат.

Я вызывающе вздергиваю подбородок.

– Я еще не решила, хочу ли я идти в колледж. Мне нужно найти работу, и оценки у меня отвратительные. Не говоря уже о том, что у меня будет ребенок.

– Я же знаю, что учиться ты можешь гораздо лучше. Почему ты так ненавидишь школу? К тебе плохо относятся дети из-за того, что ты беременна?

– Нет, – кривлюсь я. – Никто и не замечал до недавнего времени.

– Тогда откуда такая нелюбовь?

– Я просто… Я просто не вижу в этом смысла.

– В том, чтобы получить образование? Ты еще поймешь, зачем это было нужно, – со вздохом сообщает Шарлотта. – Не хочу тебя поучать, но это правда, и я поняла это со временем. Знания очень важны. Я же вижу, что ты умная девочка, Элли.

– Серьезно? – хмыкаю я. – Тупая девчонка из бедного района, которая залетела в старшей школе и разрушила всю свою жизнь? – комментирую я и мрачно изучаю свои обкусанные ногти.

– То, что ты беременна, совсем не значит, что ты разрушила свою жизнь, – неискренне улыбается Шарлотта. – У тебя еще полно времени, чтобы стать кем только захочешь.

Я решаю не говорить, что у меня нет времени, чтобы заняться школой, потому что я помогаю своему отцу – которого она сама и посадила за решетку – выбраться из тюрьмы. Лишь раздраженно заправляю прядь волос за ухо.

– С чего вы это взяли?

– Потому что ты себя принижаешь, – говорит Шарлотта. – И ты совсем не сосредоточена на учебе. Тебе скучно, и никто не пытается помочь тебе стать лучше.

Я начинаю было придумывать ехидный ответ, но вовремя останавливаюсь. Шарлотта направляется к лестнице.

– Я пойду наверх и принесу бумагу и ручку для писем с извинениями.

– Я телевизор посмотрю, – отзываюсь я, затем нахожу пульт от телевизора и достаю из корзинки пушистый плед из искусственной шерсти. Его я кладу на колени и прячу под ним порезанную руку.

Шарлотта возвращается и приносит с собой все для письма. В руках у нее открытки – ни для какого конкретного праздника, просто стильные открытки из плотной дорогой бумаги. Внутри достаточно места, чтобы написать письмо. Я беру их в руки.

– Спасибо.

– Обращайся. Я отвезу тебя завтра с утра на учебу. Оставь мне письма, и после я смогу завезти их в твою старую школу.

– Мне туда пойти нельзя, да?

– Нет, школьная территория для тебя закрыта.

Я натянуто улыбаюсь.

– Как думаете, может, мы сможем уговорить директора принять меня назад, если поделимся вашим семейным рецептом сникердудлей?

– Возможно, – отвечает Шарлотта, посмеиваясь. – Но я не хочу делиться с посторонними тайной магией своей матушки.

– А магия не может сделать Кортни чуть менее злобной? Тогда этот план становится еще привлекательнее.

– К слову говоря, не забудь написать письмо семье Кортни, – напоминает Шарлотта и поднимает руку, веля мне помолчать и не спорить. – Я знаю, что она делала ужасные вещи. Она задира и просто кошмарный человек. Но здесь следует отступить. И может быть, твой бывший пообещал Кортни, что вашим отношениям конец, и она понятия не имела о том, что ты беременна. А теперь она точно в такой же ситуации, как и ты.

– Сложно сочувствовать человеку, у которого жизнь идеальная.

– И посмотри, чем для нее это в итоге обернулось. Может быть, Кортни и было плевать на твои чувства или на твои отношения, потому что она ужасный человек. Но Джастину до этого тоже нет никакого дела.

– Кажется, у вас в этом есть опыт.

– Так и есть.

Я хочу задать вопрос, но Шарлотта обрывает меня, едва я успеваю открыть рот.

– Ну хорошо, напишу я им письмо, – иду я на попятную.

– Выбора у тебя все равно нет, – и она протягивает мне дорогую шариковую ручку. Когда я уже пишу первое письмо, у Шарлотты пищит телефон и ее глаза сужаются. Не глядя на меня, она произносит: – Не засиживайся допоздна, юная леди. Тебе нужно думать о ребенке, и к тому же, завтра у тебя школа.

Это напоминает мне о том, что нужно постирать вещи. Если срочно не замочить свитер, то кровь с него уже будет не свести.

Закончив с делами, я направляюсь в свою комнату. По пути оглядываю дверь подвала – закрыта и крепко заперта.

А если Шарлотта откроет дверь и узнает, что я там была? Меня пробирает ужас.

Глава 46

Шарлотта

Подъехав к старой школе Элли, я не сразу выхожу из машины. Сначала немного сижу, раздумывая, как мне вести беседу, прикидывая наилучший и наихудший исходы.

Миссис Марш, как всегда, сидит за потертым столом. Волосы собраны в тугой пучок, очки висят на цепочке.

– Здравствуйте, я тетя Элизабет Лафлин, Шарлотта Коберн.

– Я вас помню, – фыркает она. – Вы выглядите более беременной, чем были в последний раз.

– Чувствую я себя тоже гораздо более беременной.

– Как говорится, дети появляются только тогда, когда сами хотят, – комментирует Марш и водружает очки на нос. – Если вы хотите увидеть директора Митчума, то сначала нужно записываться на прием.

– Элизабет о вас очень высоко отзывалась, и я думаю, она хотела бы, чтобы я вам это рассказала, – говорю я, понижая голос, будто делюсь неким важным секретом. – В ее жилищной ситуации произошли кое-какие перемены, и мне хотелось бы посвятить в это директора Митчума. Элизабет больше не живет с Дианой, она переехала к Джастину. Очень важно рассказать об этом директору – вы понимаете, из-за всей этой ситуации.

– Почему Диана сама не пришла? – бурчит Марш.

– А когда Диана вообще приходила в школу? – резко спрашиваю я. Марш с этим спорить не может, так что ей не остается ничего другого, кроме как позвонить Митчуму. Правда, Марш почему-то считает, что «позвонить» – это крикнуть через весь коридор.

– Пришла тетя Элизабет Лафлин! – орет она, выстукивая что-то ногтями по древней клавиатуре. Из полуоткрытой двери кабинета доносится полурычащий вздох, затем скрипит кожа.

Марш не предлагает мне сесть, так что я остаюсь стоять, только решаю отойти к большой доске объявлений, висящей на стене. На ней вывешены ежемесячные награды, а также значится цель на этот год – сбор средств на строительство нового дендрария. По-моему, им лучше было бы купить Марш новый компьютер.

– И вот мы снова встретились, – произносит директор Митчум. Его голос заставляет меня вздрогнуть, и я медленно оборачиваюсь, натянув на лицо свою лучшую улыбку.

– Шарлотта, – я протягиваю ему руку, гадая, согласится ли он в этот раз ее пожать. К сожалению, он соглашается. Ладонь у него вялая и мокрая – худшее сочетание.

– Сюда, – говорит Митчум, указывая мне на свой кабинет, словно я могу заблудиться посреди пустого холла.

Мы заходим внутрь. Обстановка у директора Митчума скудная и состоит сплошь из коричневого различных оттенков. Коричневые стулья, ковер, стол. Все выглядит потрепанным. Кажется, единственный ценный здесь предмет – это относительно новый компьютер.

Стол у Митчума пустой, даже ни одной фотографии не найдется. Зато у стола стоит кожаный компьютерный стул, который, судя по общей обшарпанности и торчащей набивке, очень дорог сердцу директора и сопровождал его на протяжении долгих лет.

Может, им стоит внести в список необходимых расходов закупку новой мебели? Меня передергивает от мысли, как же тогда выглядят учебные кабинеты.

С другой стороны стола стоит стул для посетителей. Как и всегда в подобных кабинетах – очень неудобный даже на вид.

Митчум машет рукой, приглашая меня сесть, и сразу переходит к делу, не тратя времени на формальности.

– В больнице мы познакомились не при лучших обстоятельствах. – Митчум снова сплетает пальцы, и в этот раз я успеваю заметить, что он не женат. – Чем я сейчас могу вам помочь?

По тому, как бегают его глаза, я вижу: это человек, который вроде как должен быть здесь главным, но которого на самом деле постоянно осаживают мамочки-домохозяйки, уверенные, что они куда лучше него могут справиться с управлением школой. Нужно держать это в уме, если я хочу добиться своей цели.

– Во-первых, прошу прощения, что я не записалась на прием. Я не хотела проявлять неуважение, но мне нужно поделиться новостями про Элизабет и, возможно, получить ваш совет. Хотя, конечно, сейчас она больше не ваша ответственность…

Тут я вижу, как в его глазах загорается огонек. Мужчины обожают раздавать советы – особенно, когда вы просите об этом первой.

– Шарлотта, позвольте говорить напрямую. Перво-наперво – я не понимаю, почему сейчас здесь сидит не ее приемная мать.

– Хороший вопрос. Справедливый, – отмечаю я и делаю глубокий вдох. – Диана – мать-одиночка с тремя приемными детьми, двое из которых требуют постоянного внимания и заботы. К к тому же, она работает. Мы с ней очень близки и полностью друг другу доверяем. Я здесь, в частности, потому, что скоро Элизабет будет восемнадцать, и сейчас она живет со своим старым парнем, Джастином Пенсом. Больше не бывшим. Их отношения меня беспокоят, и я решила прийти, потому что он напрямую замешан в инциденте, произошедшем между Кортни Керр и Элизабет, – рассказываю я, четко понимая, что к этому времени я уже полностью завладела вниманием Митчума. – Я беспокоюсь за Элизабет и ее психическое здоровье. Она только что перенесла выкидыш, и я думаю, мы с вами можем сказать, что это к лучшему, как бы ужасно это ни звучало. Особенно учитывая ее возраст и суматоху, которая происходит из-за всей этой ситуации. Но мы все очень переживаем. Это деликатная ситуация, и я знаю, что это больше не ваша ответственность, но хочу поделиться своими опасениями, раз уж и Джастин, и Кортни все еще здесь учатся.

Митчум с облегчением вздыхает, но смотрит с сочувствием. Я продолжаю:

– Я бы хотела помочь Элизабет и утешить ее, ведь она моя племянница, но я и сама, – я указываю на свой живот взмахом ладони, – беременна, и сейчас я не тот человек, с которым она хочет разговаривать.

Я замолкаю, он кивает, и я решаю рискнуть:

– Из хороших новостей: я поговорила с семьей Керр, и они не собираются выдвигать обвинения.

– Должно быть, для вас это большое облегчение.

– Как и для вас. Полагаю, что для школы это тоже было поводом для беспокойства, – высказываю я, а Митчум заливается румянцем, медленно стекающим под ворот его рубашки. Он ослабляет галстук, но молчит.

– Элизабет хотела, чтобы я вам это отдала, – продолжаю я, беру сумочку и вытаскиваю конверт. – Держите.

Митчум осторожно берет со стола письмо самыми кончиками пальцев, словно боится, что там бомба.

– Он вас не укусит, – замечаю я.

– Слушайте, я понимаю, она росла в трудных условиях.

– Полностью с вами согласна. Очень тяжело, когда у тебя такое детство. Вот почему я хотела услышать ваше профессиональное мнение. Может быть, у вас есть идеи, как мне помочь ее эмоциональному состоянию? – напряженно говорю я, облизываю губы и наклоняюсь поближе. – Я заметила у нее шрамы. Мне кажется, она режет себя… Да еще и ее отец…

Я позволяю своему голосу драматично угаснуть, и Митчум глотает приманку.

– Небезызвестный Джонатан Рэндалл, – вставляет он и принимается постукивать пальцами по столу. – То, что Джонатан в тюрьме, должно было плохо отразиться на девочке. Ее перевозят из одной семьи в другую – отец в тюрьме, мать погибла от передозировки наркотиков.

Это имя!

Что в имени тебе моем?

Все.

День, когда я в последний раз слышала, чтобы это имя произносили с такой насмешкой, был днем, когда оглашали его приговор.

Мне кажется, будто я тону, ноги словно превратились в желе и мелко подрагивают. Один звук этого имени заставляет комнату вокруг словно бы сжаться. Меня обступают воспоминания. В голове всплывает лицо Джонатана, затем его сменяет лицо Ноя, и они будто смешиваются.

После той ночи в доме моей матери, проведенной за разговором, мы с Ноем вновь вернулись каждый в свою собственную жизнь. Но она возродила нечто, от чего я не могла так просто избавиться. Мы снова начали общаться, и мое сердце все еще принадлежало Ною, как бы я ни пыталась это отрицать. Затем Ной как-то заскочил в гости на выходные – Джонатан тогда уехал из города на подработку. Разумеется, ни Ной, ни Джонатан и не подозревали о наличии в моей жизни другого мужчины.

Мы с Ноем отправились развлекаться. Я вновь ощутила себя собой – молодой и свободной, хотя и изрядно накачанной алкоголем. В те выходные мы не раз занимались сексом, и когда Ной уехал, я была безутешна. Сколько бы времени ни прошло, я все еще не могла представить свою жизнь без него. Так влюбляются в старшей школе – так, что все остальное просто перестает иметь для тебя значение.

Когда Джонатан вернулся, я уже не могла относиться к нему так же, как раньше, и он почувствовал мою отчужденность. Поначалу он только проявлял ко мне все большую привязанность, буквально душил любовью, но долго это не продлилось. Вскоре я уже была в больнице – сломанный палец на ноге и рассеченное колено, на которое пришлось наложить швы. В больнице я, конечно, сказала, что споткнулась о парту в школе, но мы оба знали, что случилось на самом деле.

Когда тест на беременность оказался положительным, я уже знала, что ребенок не от Джонатана. В последнее время от его прикосновений меня только передергивало, к тому же во время секса мы предохранялись.

Мысль о том, что я вот-вот потеряю единственного мужчину, которого когда-либо любила, ужасала меня. Но еще больше меня страшила реакция Джонатана. Я знала, что он захочет отомстить не только мне, но и Ною, и нашему ребенку.

Так что я сделала свой выбор – солгала ему. Я все говорила себе, что просто дождусь правильного времени, чтобы рассказать Джонатану правду. Но хорошее время все не наступало – как и всегда, когда ты живешь с насильником.

А потом стало слишком поздно.

– Шарлотта? – Митчум выдергивает меня из мыслей: все это время я просто сидела, уставившись на его темно-синий, в огурцах, галстук. – Я уверен, что скоро он выйдет на свободу, и это вряд ли хорошо скажется на Элизабет, – он угрюмо наклоняет голову. – Я не удивлен, что она забеременела в старшей школе. Вся эта ситуация очень печальна, и я надеюсь, что вы – или Диана – сможете убедить ее обратиться к психотерапевту.

– Мы не будем оспаривать ее исключение из школы, и я хочу принести вам искренние извинения за ее поведение.

Затем я достаю из сумочки второй конверт и продолжаю:

– Буду очень признательна, если вы сможете передать это семье Кортни.

Митчум улыбается самой искренней улыбкой, на которую только способен.

– Удачи, миссис Коберн. Я буду приглядывать за Джастином и Кортни.

Я неуверенно встаю, придерживаясь за край стола.

– Спасибо за уделенное время, директор Митчум.

Я выхожу из кабинета и оборачиваюсь к Марш, чтобы спросить напоследок еще кое-что.

– Не подскажете, где у вас тут уборная? Ребенок давит мне на мочевой пузырь.

Она выдает мне гостевой пропуск, который я вешаю на шею. Но иду я не в дамскую комнату, а к шкафчику Джастина, где мы с Элли и были в последний раз в ее школе. Я проталкиваю конверт в щель между дверцей и стенкой и возвращаюсь к своему джипу.

Несмотря на то, что на улице солнечно и довольно тепло, около четырнадцати градусов, я вся дрожу. Когда я забираюсь в машину, то откидываюсь в кресле и включаю обогрев.

Тот самый Джонатан Рэндалл – отец Элли.

Я прикусываю щеку изнутри.

Элли присылает мне смс – она занята, делает домашнее задание в кабинете информатики. Мне нужно еще кое-куда заехать, так что я только рада этому обстоятельству.

Теперь нужды спешить, чтобы забрать ее, у меня нет, и я еду на другой конец города, изо всех сил стараясь не обращать внимания на переполненные урны, покрывающие стены граффити и суетящихся людей, выискивающих на улице деньги и наркотики.

Я дважды проверяю, надежно ли заперты дверцы автомобиля, а затем включаю музыку, остановив свой выбор на Симфонии № 9 Бетховена. Осторожно опускаю руку на живот и поглаживаю его, неглубоко дыша. Все будет в порядке.

Элли Лафлин не пытается тебе навредить. Не пытается разрушить твою жизнь.

Это все Элизабет Рэндалл.

Усмехаясь, я говорю сама себе, что она появилась в моей жизни далеко не благодаря случайному совпадению.

Когда я сворачиваю к Мидоуларку, колесо попадает в колдобину. Асфальт тут просто ужасный. Парковочное место Дианы пустует, так что, наверное, она на работе. Но не факт. Единственное, в чем я верю Элизабет, – это в том, что Диана – дегенератка, которой и на свете существовать-то не должно.

Элли хранит ключи от дома в рюкзаке, в маленьком мешочке. Я взяла на себя смелость сделать дубликат. Единственное, что меня беспокоит – это то, что квартира находится на четвертом этаже, и похоже, что лифта в доме нет и мне придется тащиться по лестнице.

Номеров у дверей в подъезде нет – все закрашены тусклой краской. Я осматриваюсь, и в конце концов стучусь в, как мне кажется, нужную дверь. С минуту выжидаю, но в квартире тихо. Я оглядываюсь – точно ли никто за мной не смотрит?

Из одной квартиры доносится ругань, из другой слышится телевизор, но в остальном на этаже тихо. В нос вдруг ударяет резкий запах мусора, и я еле сдерживаю тошноту. Немного повозившись с ключами, я отпираю дверь. Время познакомиться с миром Элли – так же, как она в свое время вторглась в мой мир.

Состояние квартиры меня не удивляет. Она именно такая, какой я себе ее и представляла со слов Элли. Маленькая, тесная, грязная, и в ней царит полнейший бардак. В стены намертво въелся запах табачного дыма, тянет гнилым душком.

Я заглядываю в раковину, доверху наполненную грязной посудой и столовыми приборами. Остатки еды забили слив.

Я несколько раз взмахиваю перед лицом ладонью, словно это магическим образом поможет мне отогнать запах, и оглядываю кухню взглядом. На столе лежат игрушечные машинки вперемешку с горой писем. Просмотрев их, я убеждаюсь, что большинство пришли на имя Дианы. На многих конвертах красными буквами проштамповано: «Последнее предупреждение».

В основном это счета и почтовые рассылки. Поначалу я даже не могу поверить в свою удачу, когда нахожу желтый конверт, адресованный Элизабет Рэндалл – прямиком из исправительного учреждения Хаббертон. Его уже открывали.

– А ты у нас любопытная, Диана, – бормочу я.

Если так подумать, я уже видела Элизабет – на заднем сиденьи синего фургона, в котором она уехала вместе со своей матерью. Маленькое грустное личико, смотрящее на меня через заднее стекло автомобиля. Тогда это разбило мне сердце. Она была совсем маленькой девочкой.

Но я никогда не думала, что увижу ее снова. Что она ворвется в мою жизнь.

Теперь у меня есть все доказательства – Элли планировала что-то против меня вместе со своим отцом. Она взяла пистолет. Довольно иронично, что в конечном итоге его использовали против меня – принадлежал-то он Джонатану.

Но почему сейчас, десять лет спустя?

Ей нужны деньги. Или, может быть, месть. А может быть, и то, и другое.

Когда Джонатану предъявили обвинения – в вождении в нетрезвом состоянии и другие, он потерял право владеть любым огнестрельным оружием, но он так и никогда не сознался, что оно у него было. Когда я нашла пистолет, я спрятала его, ведь если кому и нужна была защита, так это мне. И все это время я хранила его на случай, если мне будет грозить опасность.

Может быть, это Джонатан убедил ее ограбить меня? А она подговорила Джастина. Или это был кто-то, с кем он познакомился в тюрьме? А может быть, и старый знакомый из его отвратительного прошлого.

Я решаю изучить спальни и начинаю со спальни Дианы. Постель не заправлена, в воздухе пахнет сигаретами и немытым телом. Мне приходится задержать дыхание, пока я проверяю, не хранятся ли тут случайно какие-нибудь вещи Элли.

Под кроватью – целые залежи пустых бутылок и пачек из-под сигарет. На подоконнике в ряд выстроились пепельницы, на тумбочке около кровати валяется немного мелочи и обертки из-под леденцов. У шкафа отсутствует дверь, и вместо нее висит старая простыня. Я не нахожу ничего интересного, только одежду – целые кучи одежды, грязной и чистой, лежащей вперемешку, и некоторого количества обуви, преимущественно без пары.

Между двумя спальнями втиснута ванная комната. Во второй спальне основную часть занимает двухярусная кровать. Эта комната определенно принадлежит мальчишкам. В ней полно игрушек, деталек от Лего, вырезанных из картонных коробок и раскрашенных маркерами мечей и щитов. Шкаф заполнен детской одеждой.

Если бы не письмо, адресованное Элизабет, можно было бы подумать, что она никогда и не жила в этой квартире. Но потом я нахожу гардеробную со сломанной дверью, и среди детских вещей вижу пару вещей, которые, должно быть, принадлежат Элли. Шарф, ветровка и свитер с эмблемой старшей школы.

Шаря руками в темноте, я ударяюсь локтем о край чего-то твердого. Это встроенная в стену полка, прикрытая полотенцем. Я запускаю внутрь руку, нащупываю увесистую пачку бумаги и вытаскиваю ее наружу. Я выхожу в комнату, чтобы рассмотреть свою находку.

– Так, что тут у нас? – бормочу я. Это конверты – все адресованы Элизабет Лафлин и пришли из исправительного учреждения Хаббертон, от заключенного под номером 107650.

Я присвистываю и засовываю их в свою сумочку.

Хроника их общения. Это действительно ценно.

Я уже собираюсь вернуться в гостиную, как меня оглушает громкий крик.

– Кто ты, черт подери, такая?

Рукой я тянусь в сумочку, к перцовому баллончику. Затем оглядываюсь на окно в поисках выхода, но, конечно, сбежать мне не удастся. Передо мной стоит женщина в очках. Волосы у нее растрепаны, и она явно пьяна.

– Какого черта ты делаешь у меня дома, дамочка? – нетрезво выговаривает она. В руке у нее бутылка. Я представляю, как она кидает мне ее в голову, и от ужаса у меня сам собой раскрывается рот. Я прикрываю живот сумочкой, словно щитом. – Я задала вопрос!

Она оскаливается, и морщины на ее лице становятся только глубже. Ей, наверное, за пятьдесят, но время ее не пощадило. Я поднимаю руки в воздух.

– Я не делаю ничего плохого, – бормочу я.

– Ты что, одна из этих чертовых социальных работниц? Хочешь лишить меня денег?

Я не отвечаю, она поворачивается ко мне спиной и уходит на кухню. Я вытираю с лица пот и следую за ней. Она наливает жидкость из бутылки в пластиковый стаканчик, разливая при этом половину. – Только тот факт что она не остается здесь на каждую ночь, не означает, что она здесь не живет.

– Я не социальный работник, – начинаю я и все еще держу перед собой сумочку в качестве защиты. – Вы, наверное, Диана?

– Ну естественно, я – Диана. Ты стоишь в моей гребаной квартире.

– Я из школы, подруга Элизабет.

– У нее нет друзей. Только ее парень-идиот, и все.

– Тут я с вами полностью согласна, – я натянуто улыбаюсь. – Она попросила меня прийти. Меня зовут миссис Марш, я учитель из школы.

– Да ну? – Диана смотрит на меня немигающим взглядом. – Она никого не пускает в мой дом.

В качестве доказательства я предъявляю ей ключ.

– Она дала мне свой ключ. Элизабет хочет, чтобы я забрала ее почту.

– Это твоя машина на моем парковочном месте? – раздраженно спрашивает Диана.

– Да, простите, – извиняюсь я. – Я просто на минутку зашла.

– Да на здоровье. Эвакуатор я уже вызвала.

– Черт, – бормочу я. – Серьезно?

Диана кивает, и в глазах у нее пляшет дьявольский огонек.

– Никому нельзя ставить свою машину на моем парковочном месте. И почему она сама не заберет свою чертову почту? Не то чтобы ее было так много. Никто кроме отца ей не пишет.

– Какое у вас о нем мнение?

– Мое мнение? – хмыкает она. – Полнейший неудачник.

– Его собираются скоро выпустить?

Диана тяжело опирается на стол.

– Без помощи Элизабет – ни за что. А ей он совсем голову задурил.

– Что вы имеете в виду?

– Он вечно пытается убедить ее, будто бы он невиновен.

– А вы как думаете?

– Все уже решил суд. Он там, где ему и положено. Впрочем, Элизабет ему верит, – бурчит Диана. – Он вечно льет ей в уши эту чушь, когда она к нему приезжает.

Я задаю слишком много вопросов, но эта старая крыса через пару часов забудет, что я вообще тут была.

– А часто она его навещает?

– По меньшей мере раз в месяц. Должна поехать туда завтра, – она шарит в ворохе скидочных купонов, пытаясь найти зажигалку. – Погоди, как там тебя зовут?

– Я ее учительница.

Диана скептически поднимает кустистые брови.

– И с каких это пор учителей можно вызвать на дом?

– С тех пор, как приемные родители перестали заботиться о своих детях.

С этим я разворачиваюсь на каблуках и закрываю за собой дверь. Мне очень хочется зашвырнуть ключ от этой квартиры куда подальше.

В каком-то смысле мне жаль Элизабет Рэндалл. Она всего лишь продукт своего воспитания и заложница ситуации, в которую попала. Она самая настоящая жертва. Какой ребенок не хочет верить, что его отец невиновен? Что его всего лишь ложно обвинили? Большинство заключенных ведь так всегда и делают – пытаются убедить окружающих, что они не совершали преступления?

Это не значит, что Элизабет виновата в том, что пытается ему помочь. Она не плохой человек, она просто запутавшийся подросток, переживающий кризис.

Я пишу ей, что немного опоздаю, и завожу машину. Меня разрывает между двумя желаниями – помочь ей и вышвырнуть ее вон из моего дома. И я не могу решить, что же мне делать. Я не хочу рационализировать ее намерения, но также и не хочу осуждать ее, не подумав. А еще у нас с Ноем ожидается ребенок, о котором надо будет заботиться, и это совсем не облегчает ситуацию.

Я должна понять, что она от меня хочет. Она пришла ко мне не случайно. Если Элизабет хочет доказать невиновность своего отца, то, боюсь, помочь я ей совсем ничем не могу. Но остается вопрос: я вообще могу дать Элизабет то, чего она хочет?

Я проверяю, достаточно ли хорошо спрятала в сумочке письма, которые планирую прочитать вечером. Хоть я и стараюсь оставаться спокойной, моя нога все равно непроизвольно отбивает ритм по тормозной педали.

Вот и Элли. Я натягиваю на лицо самое невозмутимое выражение, на которое только способна. Она тут же замечает мое раскрасневшееся лицо и говорит:

– Вы в порядке? Выглядите ужасно.

– Чувствую я себя тоже ужасно.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Мне просто нужно прилечь.

– Сегодня случилось что-нибудь интересное?

Я хочу сказать, что узнала множество интересных фактов, но молчу, уставившись прямо перед собой, на дорогу.

– Да нет. Просто много ездила по городу. У меня было запланировано несколько встреч.

– Я могу просто ездить на автобусе, если вам будет так проще. Это не проблема.

– Я лучше буду забирать тебя сама, – возражаю я, но тон у меня выходит жестче, чем следовало бы. – Ты беременна, так что нам следует думать в первую очередь о ребенке.

Элли откидывается в кресле и закрывает глаза, и какое-то время мы молчим. Еду я быстрее обычного, и сосредоточиться мне сложно. Я рассеянно слежу за дорогой, бесконечно перестраиваясь в плотном потоке машин.

– У вас точно все хорошо? – вдруг нарушает тишину Элизабет.

– Да, а что?

– У вас вид такой, как будто… Не знаю, как будто вы не совсем здесь. Вам из-за беременности так плохо?

– Да нет.

– С Ноем все в порядке? – продолжает допытываться она. – Как его поездка?

– У него все замечательно, – заверяю я и вымученно улыбаюсь, но взять под контроль голос никак не могу.

– Выглядите вы очень напряженно.

Я прищуриваюсь на дорогу и пожимаю плечами.

– Просто… Столько всего происходит.

– Я понимаю. И из-за меня у вас только больше поводов для беспокойства. Простите, Шарлотта, – произносит она и наклоняется, чтобы похлопать меня по руке, а я нервно вцепляюсь в руль. – Завтра после уроков я останусь поработать в кабинете информатики.

– Правда? По какому случаю?

– Мы делаем групповой проект по западной цивилизации.

– И как тебе твои напарники?

– Нормально. Надеюсь, они справятся.

– У меня завтра встреча в колледже, – говорю я. – Так что позвони, когда закончишь.

Она выражает согласие, и мы наконец доезжаем до дома. Я так сильно сжимаю руки, что у меня белеют костяшки.

Больше всего на свете я хочу отправить Элли обратно и исчезнуть. Подальше от Джонатана, от собственной матери, от Лорен. Подальше от прошлого, которое продолжает меня преследовать, как бы я ни силилась от него сбежать.

Глава 47

Элли

Как только мы возвращаемся в дом, Шарлотта поспешно скрывается в спальне. Щелкает замок.

Я решаю прогуляться вокруг озера. Мне хочется прочистить голову и подумать о том, что я завтра скажу своему отцу. Но оставлять дверь незапертой мне не хочется – особенно учитывая недавнее ограбление и ту странную женщину, что приходила пару дней назад. В конце концов я решаю выйти через двери на кухне. Двор Шарлотты обнесен забором, а в заборе – калитка, через которую можно пройти в лес, и уже оттуда – к озеру. Сомневаюсь, что кто-нибудь перелезет через забор и заберется в дом, пока я гуляю.

Мимо меня трусцой пробегает группка молодых людей. Я рассеянно провожаю их взглядом. Интересно, что со мной будет лет через десять? Я буду все так же отчаянно пытаться выжить, влача нищее существование, или все-таки смогу добиться чего-нибудь в этой жизни? Хотя бы ради ребенка.

Люди вырастают, это правда. Но могут ли они измениться?

Ну, наверное, некоторые могут. Даже в свои семнадцать я уже заметила – со временем взрослые все-таки задумываются о своих ошибках и хотят загладить вину.

А с другой стороны, деньги развращают. Когда речь заходит о материальных благах, люди словно сходят с ума.

Я помню, как сестра Дианы позвонила ей спустя пятнадцать лет тишины, чтобы извиниться за то, что она сказала всем родственникам, будто Диана лесбиянка. Диана никакая не лесбиянка, но мать у нее была истовой баптисткой, так что в результате ее вычеркнули из завещания, и наследства Диана не получила. Отношения с родственниками у нее тоже стали натянутыми, и в конце концов жизнь Дианы полетела под откос, когда она пристрастилась к алкоголю и азартным играм.

Мысленно я вновь возвращаюсь к своей непростой ситуации. Прошло уже десять лет, а я все еще пытаюсь отыскать правду. Как бы мне ни хотелось верить отцу, с каждым днем это все труднее. Шарлотта буквально воплощает собой доброту. Невозможно представить, чтобы она совершила такое с собственным ребенком. Конечно, у нее свои странности, но я бы тоже ударилась в паранойю после того, как меня скинули с лестницы, словно мешок мусора.

Когда я возвращаюсь к дому, двери на кухню заперты и Шарлотты нигде не видно. Мне приходится обежать дом кругом – я не знаю, как иначе попасть с заднего двора на передний.

Добравшись до крыльца дома, я уже с трудом перевожу дыхание. Жму на кнопку дверного звонка, затем еще раз и еще, прежде чем Шарлотта открывает дверь.

– Почему задняя дверь была открыта? – сразу спрашивает Шарлотта подрагивающим голосом. Я поднимаю руки извиняющимся жестом.

– Я просто хотела немножко прогуляться.

– Я не об этом у тебя спрашивала, – резко говорит она. – Или у меня со слухом проблемы?

– Я не могла закрыть дверь. У меня нет ключа.

– Это неважно. Тебе нельзя выходить из дома и оставлять дверь открытой, ясно?

– Простите, Шарлотта. Я не хотела.

– Это тоже неважно.

Она стоит на пороге, не позволяя мне пройти в дом.

– Может быть, я могу сделать копию ключей? Или копию магнитного ключа от гаража?

– Нет, – отрезает Шарлотта. Она вся дрожит, пальцы судорожно сжимают дверную ручку. – Элизабет, почему ты мне не рассказала, что сюда заходила женщина?

Я хочу было спросить, как она узнала, но обрываю себя на полуслове. Наверное, у нее здесь камеры, и сейчас она посмотрела с них запись.

А еще Шарлотта обычно не зовет меня полным именем, так что меня это дополнительно настораживает. Сейчас она говорит тем же тоном, которым со мной разговаривали родители, если хотели меня отругать.

Эти интонации означают, что ты в дерьме по самую макушку.

– Я не знала, что это важно, – оправдываюсь я, а Шарлотта недоверчиво на меня смотрит, потом принимается тереть глаза. Дальше следует мое торопливое объяснение. – Она хотела узнать, не могу ли я посидеть с ее собакой. Она слышала обо мне от соседей.

Я решаю не рассказывать, что эта женщина еще и заходила в дом. Не хочу пугать Шарлотту еще сильнее.

– Как она узнала мой адрес? – удивляется она и тянется рукой к своей шее, словно ее что-то душит. – Можно к нам не будут заявляться посторонние люди?

– Она не моя клиентка, – говорю я. – Она меня не по приложению нашла.

– Еще раз, Элизабет: это не важно. Ты не понимаешь всей серьезности ситуации. Позволь мне говорить начистоту: я не люблю гостей и особенно не люблю незнакомцев. Меня ограбили у продуктового магазина. Ты что, не понимаешь, как это на мне отразилось? – возмущается она и замолкает. – Только вот может быть… Может быть, это был кто-то, кого я знаю. Полицейские полагали, что грабитель мог быть мне знаком. Ты ведь ничего об этом не знаешь?

– Нет, – умоляющим голосом говорю я, чувствуя, что лоб у меня уже совсем взмок от пота. – Пожалуйста, можно мне войти? Я очень хочу пить.

– Как выглядела эта женщина?

Шарлотта отходит с прохода к окну, и я наконец могу войти в дом. Нервы у меня натянуты до предела. Если у Шарлотты здесь и правда стоят камеры, разве она не должна знать, как выглядела эта незнакомка?

– Каштановые волосы, худая, похожа на домохозяйку. На ней был жилет и джинсы. Она сказала, что наша соседка, – говорю я, стараясь подчеркнуть, что выглядела эта женщина абсолютно безобидно. Я не рискую упоминать о том, что она назвала Шарлотту другой фамилией и сказала, что они друг друга знают.

– Когда ты впервые тут объявилась, то тоже сказала, что живешь по соседству, – замечает Шарлотта. Ее взгляд падает на фотографию в рамке, стоящую на столике.

– Ты трогала фото? – удивляется она. Если приглядеться, можно заметить, что оно и правда слегка сдвинуто.

– Просто она заметила ваши фотографии, когда стояла в прихожей.

– Она была в доме? – как-то плоско спрашивает Шарлотта. – Ты впустила ее?

– Только на порог.

Шарлотта с грохотом закрывает задвижку.

– Невероятно. Сделаешь подобное еще раз – и можешь сразу отправляться обратно к Диане, – выдает Шарлотта и задумчиво наклоняет голову. Я чувствую себя уязвленной.. – Хм-м. Лорен… – произносит она, пристально вглядываясь на улицу за окном. – Может быть, мне стоит позвонить в полицию?

– Вы уверены?

Тревога Шарлотты мгновенно сменяется злостью. Она с такой силой задергивает шторы, что запутывается в плотной ткани. Шарлотта теряет равновесие и, вцепившись в штору мертвой хваткой, медленно начинает падать. Я едва успеваю ее подхватить.

Я веду Шарлотту к дивану, придерживая за локоть. Она садится в самую его середину, утопая между двумя подушками, и закрывает болезненно искаженное лицо руками.

Сейчас она меня пугает, но я понимаю, что во всем виновата сама. Я присаживаюсь рядом, на самый краешек, и укрываю ее пледом.

Никогда бы не подумала, что когда-нибудь захочу взять ее за руку, но именно это я и делаю. Мне просто хочется ее поддержать.

Шарлотта переводит на меня взгляд, но глаза у нее пустые, словно на самом деле она смотрит куда-то сквозь меня, в пустоту.

Глава 48

Шарлотта

Перед моими глазами маячит лицо Элизабет.

– Лорен, – повторяю я. Элизабет, кажется, потрясена моей вспышкой ярости. Ее дрожащая рука лежит поверх моей ладони. Я снова прошу ее описать внешность этой женщины.

– Ты видела, на какой она была машине?

– Я не видела, чтобы она вообще садилась в машину. Она ушла за угол.

Видимо пытаясь помочь, Элли добавляет:

– Но когда я вышла погулять, мимо меня проехала черная машина.

Я в ужасе одергиваю руку, побелев как простыня.

– Кто такая Лорен? – спрашивает Элли.

Я поднимаю в воздух руку, прерывая ее:

– Дай мне подумать.

Спустя мгновение, я тихо шепчу: «Я думаю, это Лорен».

Элизабет хмурится опять с тем же вопросом на устах: «Кто?» Я не отвечаю.

– Почему вы боитесь Лорен? – спрашивает она чуть громче, дергая меня за руку.

Я не знаю, что ответить. Внутренне я кричу: «Лорен – это прямая угроза всему, чего нам с Ноем удалось достичь!»

Но Элизабет еще очень молода. Хоть она и сама проходит через болезненный разрыв и понимает о жизни немного больше, чем большинство ее сверстниц, наша разница в возрасте все-таки слишком велика. Ей не понять, что ты чувствуешь, когда так долго живешь с кем-то, кого любишь.

Я молчу, пытаясь решить, что можно рассказать Элли и как много она должна знать – ведь Лорен может быть угрозой и для нее, и для ее ребенка, и для моего ребенка. Элизабет садится на пол.

– Мне нужно беспокоиться об этой Лорен?

Я обессиленно откидываюсь на спинку дивана и поплотнее заворачиваюсь в плед. Жалко, что в реальной жизни от призраков прошлого под одеялом не скрыться.

Элизабет не сводит с меня взгляда своих пронзительно-голубых глаз, пока я нервно тереблю край пледа.

– Возможно, – говорю я, наморщив нос. Диванная подушка крепко обнимает меня за плечи.

– Вы вместе учились в колледже?

– Нет. Мы были соседками в колледже.

Ее глаза расширяются.

– А, вот кто на той фотографии! – произносит она, и взгляд у нее становится виноватым. – Когда я была в кабинете, то видела старое фото, на котором были вы трое. Вы больше не дружите?

Сейчас не время спрашивать, где она нашла эту фотографию. Я думала, что сожгла их все, но может быть, Ной что-то сохранил.

– Нет, – я качаю головой. – Мы совсем не ладим. Лорен… Она психически нестабильна. Она вообще не должна выходить.

– Откуда выходить?

– Из больницы.

Элизабет внимательно на меня смотрит, постукивая ногой по полу.

– Лорен может быть опасна? – спрашивает она, когда устает ждать, что я заговорю сама.

Я решаю, что задолжала ей объяснение и монотонным голосом начинаю:

– Я встретила Лорен на первом курсе колледжа. Нас поселили в одну комнату в общежитии Мы тогда очень хорошо дружили и проводили много времени вместе. Мы даже делали все вместе – вступали в одни и те же клубы, дружили с одними и теми же людьми, менялись одеждой. Она была мне как сестра, – я нервно облизываю губы и замолкаю. – Но это ощущалось как-то неправильно, словно она медленно пытается стать мной. Я не осознавала, насколько все зашло далеко, пока не начала замечать: одежда, которую Лорен одалживала, таинственным образом исчезает, на некоторых вещах откуда-то появляются дырки. Это даже привело меня к неловким ситуациям…

Я опускаю глаза, пытаясь понять, откуда исходит странный стук, и несколько мгновений тупо рассматриваю собственную нервно подергивающуюся ногу.

– Затем пропал мой любимый медальон – отец подарил мне его перед смертью. Лорен утверждала, что я, наверное, забыла его дома. Дальше все становилось только хуже. Она списала мою курсовую, и меня чуть не вышвырнули из колледжа. Меня обвинили в плагиате, потому что она сдала работу первой. Профессор…

Элизабет меня прерывает.

– Как вы с ней могли жить после такого?

– У нее всегда было оправдание наготове. Тогда у Лорен только что умерла бабушка, и она боялась, что ее отчислят. Но это, конечно, не объясняло, почему она посчитала нормальным практически разрушить мой шанс на образование и соврать профессорам. К счастью, у меня были черновики работы и распечатки из библиотеки, так что все обошлось.

– Пожалуйста, скажите, что ей это с рук не сошло. Ее исключили?

– Нет, она осталась в колледже. Написала мне письмо с извинениями.

– Так просто?

– Под конец истории вмешался декан. Было решено, что на ней очень сильно сказалась смерть бабушки – до этого она прекрасно училась. В итоге в качестве наказания ей назначили сто пятьдесят часов работы в качестве помощницы профессора. Ну и, конечно, она должна была заново написать курсовую, – я усмехаюсь. – К тому же, ее семья сделала весьма щедрое пожертвование в университетский фонд.

– И вы смогли жить с ней в одной комнате и дальше? После того, как она вас так предала? – тихо спрашивает Элизабет.

– Не смогла. Поэтому и перевелась в другой колледж, – объясняю я. – Но это не худшая часть. Мои друзья перестали отвечать на звонки, и я никак не могла понять, почему. Оказалось, Лорен рассказала всем, что у меня были суицидальные настроения, что я вела себя как сумасшедшая, и что она боялась меня. Что она боялась за собственную жизнь, потому что я подожгла ее кровать…

Затем я буквально заставляю себя закончить фразу: «Пока она спала».

Некоторое время мы молчим. Затем я продолжаю.

– Несколько лет спустя она попыталась возобновить общение. Я тогда думала, что она изменилась. Лорен была знакома с Ноем еще с колледжа, мы вместе учились, а я просто хотела похоронить прошлое…

Я делаю глубокий вдох и вцепляюсь в подушку, которую крепко прижимаю к груди, словно спасательный круг.

– Я вошла в комнату…

Дальше мне приходится буквально выдавливать слова из себя:

– И увидела ее с Ноем. В моей постели.

Элизабет изумленно открывает рот.

– И что они сделали, когда увидели вас?

– Остановились, – я морщусь в отвращении.

– А вы?

Вспоминая оскорбления Лорен, я ощущаю на языке затхлый привкус, словно глотнула яда.

– Я никогда не забуду, какое у нее тогда было выражение лица… Как будто она хотела, чтобы ее поймали. Перед тем как уйти, она посмотрела прямо на меня. И в глазах у нее плескалось чистое зло.

– Вы ведь выбили из них всю дурь, правда?

– Элизабет, не все проблемы можно решить кулаками… – отмечаю я и неожиданно для себя слабо улыбаюсь. – Но поверь, я хотела. Думаю, ты и сама понимаешь. Ной тогда разбил мне сердце, прямо как Джастин тебе.

– Она пыталась увести вашего мужа? – Элли в отвращении кривит губы. – Ну, очевидно, что у нее ничего не вышло. Так чего она хочет?

Я перевожу взгляд на свой живот.

– У нее не может быть детей… – выдаю я и замолкаю, а когда снова начинаю говорить, даже немного заикаюсь: – Я н-надеюсь, она пришла не за этим… Элизабет… – я смотрю на нее немигающим взглядом и произношу: – Я думаю, ей нужен не только мой муж, но и наш ребенок.

От ужаса у Элли приоткрывается рот. Она сидит молча и неподвижно, шокированная моим признанием.

Я закрываю глаза, пытаясь понять, что же мне делать. Я не знаю, кому мне вообще доверять, а эта девочка – она может быть не менее опасна, чем Лорен.

– Шарлотта, вы в порядке? Земля вызывает Шарлотту.

Я не отвечаю, и она повторяет последнюю фразу, щелкая пальцами.

Ненавижу, когда люди щелкают на меня пальцами. Раньше меня это не беспокоило, но потом в моей жизни появился Джонатан. Он всегда щелкал пальцами, чтобы привлечь мое внимание, и со временем у меня выработался рефлекс, как у собаки Павлова. Щелчок пальцами стал предупреждением – сейчас меня будут избивать. А он к тому же был умнее, чем обычный насильник, и это делало его только опаснее. Он бил меня так, чтобы синяки были не заметны под одеждой.

Элизабет щелкает пальцами, и я заранее жду, что сейчас она вцепится в меня когтями, сломив всякое сопротивление. Я подскакиваю на месте от ужаса. И когда оборачиваюсь к ней, то наконец замечаю то, что должна была увидеть уже давно.

Пальцы у нее совсем как у Джонатана – такие же узкие. И этот ее жест – точь-в-точь как у него. И глаза. У них с Джонатаном совершенно одинаковые глаза. И когда она беспокоится, ее глаза точно так же темнеют, из голубых превращаясь в серые. Я и раньше замечала в ней что-то знакомое, но картинка смогла сложиться только сейчас.

Я отшатываюсь, словно от удара. Если Элизабет сейчас увидит мое лицо, она поймет, что я все знаю. И что она тогда сделает? Я отхожу назад, стараясь держаться подальше, говорю, что пойду прилягу, и наклоняю голову, избегая ее взгляда.

Я чувствую, как Элизабет пристально смотрит мне в спину.

Мне нужно решить, что делать с ними обеими – и с Лорен, и с Элизабет. Единственное, что я сейчас знаю наверняка, – это то, что положение у меня крайне затруднительное. Я боюсь оставаться с Элизабет наедине, боюсь, что не смогу скрыть своих истинных чувств.

Я уговариваю себя, что нужно просто притвориться, что все в порядке. Просто просто немного подождать – дождаться, когда вернется Ной и выставит ее из дома. Он, конечно, расстроится, что наша идея не сработала.

Я просто притворюсь, что все в порядке. Буду разговаривать с ней как обычно.

В желудке ворочается тяжелый ком. Может быть, это просто токсикоз?

Но скорее всего, мне просто очень страшно.

Глава 49

Элли

Шарлотта не выходит из комнаты даже к вечеру, и мне уже становится за нее беспокойно.

Следующим утром я пытаюсь придумать, как добраться до тюрьмы, и в конце концов решаю написать Сандре и попросить у нее машину. Когда я вхожу на кухню, Шарлотта уже там – готовит завтрак, напевая что-то себе под нос, и пытается сделать вид, что вчера не произошло ничего необычного. Но улыбка у нее неестественная, натянутая, и я вижу, что она все еще на нервах.

– Слушай, я тут подумала – а может, ты просто возьмешь машину Ноя, и сама доберешься до школы? Мне нужно съездить в колледж, а машина все равно стоит без дела.

– Вы уверены? – нахмуриваюсь я. – Водитель из меня не очень, вы же знаете.

– Элли, если ты не будешь практиковаться, то никогда и не научишься.

– Хорошо. Если вы не против, то и я не против.

– Значит, решено. Но вернись домой до наступления темноты, договорились?

До тюрьмы ехать куда дольше, чем до школы. Шарлотта может заметить, что показания на счетчике километража не сходятся, так что я на всякий случай спрашиваю, не будет ли она против, если я заеду по делам.

– Да, конечно, без проблем, – отвечает Шарлотта, испытывая явное облегчение от того, что сегодня ей не придется со мной возиться.

– Разве тебе не нужно взять рюкзак? – спрашивает Шарлотта, отдав мне ключи.

– Ой, да, – я шлепаю себя по лбу. – Я сегодня неважно соображаю.

– Ты записана на прием к акушеру на этой неделе. Не забудь, – напоминает она мне, когда я возвращаюсь с рюкзаком. – И, может быть, я попрошу тебя купить продуктов.

– Хорошо.

Мне кажется, лицо у меня совсем красное, так что я поскорее спешу на улицу, пока Шарлотта не начала спрашивать меня о планах на день.

Я не осмеливаюсь вбить адрес тюрьмы в навигатор Ноя и решаю, что буду просто следовать зову сердца.

Надеюсь, отец в хорошем настроении и уже успел простить меня за нашу прошлую встречу. Письмо с извинениями он мне, конечно, написал, но я понятия не имею, что творится у него в голове. Может быть, он давно уже все забыл, а может, все это время сидел и злился. Иногда мне кажется, что мы вообще слишком много времени уделяем прошлому, вместо того чтобы двигаться дальше.

Когда отец входит в зал, я слабо ему улыбаюсь. Напряженным он не выглядит, даже наоборот – по крайней мере, не смотрит в пол, как обычно.

Ну что ж, если в прошлый раз он просто расстроился, то сегодня я имею все шансы окончательно вывести его из себя.

Он подходит к моему столику и крепко меня обнимает.

– Мне жаль, что в прошлый раз так получилось.

– Тебе и должно быть жаль, – шепчу я ему на ухо. Мы размыкаем объятия и садимся, и отец тут же выкладывает на стол пачку сигарет.

– У меня сейчас непростое время, Птенчик, – начинает он, качая головой. – Особенно потому, что я не могу ни исправить свои ошибки, ни забыть о них.

– Ошибки вроде этих? – уточняю я и выкладываю на стол пару фотографий, которые взяла из подвала в качестве улик. – Что это за фотографии?

Он выглядит потрясенным.

– Где ты их взяла?

– А ты как думаешь?

– Это был не лучший момент моей жизни, – наконец говорит отец, почесывая бороду. – Зачем ты их принесла?

– Как ты понимаешь, эти фотографии делу не помогают.

– Я знаю.

– Мы должны поговорить о том, что случилось той ночью, – говорю я. – Мне плевать, что ты этого не хочешь. Если тебе нужна моя помощь, то я должна знать, что произошло, – решительно заявляю я и замолкаю. – И вот еще, папочка. Если ты что-то недоговариваешь, – я смотрю ему прямо в глаза, – ты подвергаешь опасности не только меня, но и своего внука.

Вот. Я сделала это. Ядерный заряд запущен.

– Что? – он широко улыбается и быстро, пока охранник не начал возражать, обнимает меня. – Ты ведь не шутишь?

Я думала, отец будет взбешен. Но вместо этого он, кажется, счастлив.

– Думаю, курить мне больше не стоит, – высказывает он и снова обнажает в улыбке желтоватые от никотина зубы. – Хорошая причина, чтобы бросить. На каком ты сроке?

– Около четырех месяцев.

– Она уже знает?

– Она отвозила меня к врачу.

Линия его челюсти напрягается.

– Мне это не нравится.

– Что тебе не нравится?

– Что ты постоянно находишься рядом с опасной женщиной, которая может навредить вам обоим.

– Сказал человек, сидящий в тюрьме, – со смешком отвечаю я. – Если бы рядом был ты, я бы вообще не попала в эту ситуацию.

Отец тоскливо вздыхает. Кажется, он не знает, что именно ему стоит сказать.

– Хочешь взять что-нибудь в торговом автомате? Я бы не отказался от пепси.

Я понимаю намек. Заключенным нельзя пользоваться торговыми автоматами – как и вообще иметь деньги. Автоматы тут стоят для посетителей, так что и покупать все приходится тоже нам.

– У меня есть немного налички.

– Хорошо. Возьми мне пепси и пачку крендельков.

Я киваю и направляюсь к торговому автомату, лопатками ощущая пристальный взгляд своего отца. Я скармливаю банкнотоприемнику деньги. Вот и первый семейный обед за последнее десятилетие. Что может быть лучше, чем старый добрый фаст-фуд… Возвращаюсь на место и протягиваю отцу банку газировки и пакет крендельков.

Меня крайне злит, что так теперь выглядит моя жизнь, и виноват в этом только мой отец. Я знаю, что веду себя не лучшим образом, но действительно очень злюсь.

– Я просто не могу этого представить.

– Что представить?

– Что она могла это сделать. Что она бы ложно обвинила тебя в чем-то настолько ужасном. Она очень добрая женщина.

Из динамиков разносится голос охранника – до конца свидания осталось пять минут. Отец опирается на стол и пристально смотрит мне прямо в глаза.

– Той ночью, когда все случилось, я ее бросил. Упаковал свои вещи, забил пикап под завязку. Уже собирался уезжать. Она позвала меня назад в дом, сказала, что я забыл несколько коробок. Я не придал этому никакого значения, просто хотел побыстрее со всем покончить.

– Почему вы расстались?

– Она сама так захотела. Сейчас уже ясно почему – она была беременна от Ноя. Наверное, думала, что он поможет ей с ребенком.

– Не говоря уже о том, что она боялась за свою жизнь, – не удерживаюсь я.

Мы оба замолкаем. Невысказанные слова и желания тихо повисают в воздухе.

– Ты знал, что это не первая ее неудачная беременность?

– Первый раз слышу, – он решает сменить тему. – Твой парень тебе помогает?

– Нет, – мрачно отвечаю я. – Считай, его уже нет.

– Серьезно? Что случилось? Я думал, вы собирались съехаться?

– Наши шансы жить вместе еще меньше, чем твои шансы выйти из тюрьмы, – проговариваю я, потом раздраженно вздыхаю и отъезжаю на стуле назад на случай, если мои слова заденут отца слишком сильно. – От него беременна еще одна девушка.

Ошарашенный, отец не знает, что и сказать. Я, впрочем, тоже.

Поэтому я отпиваю воды и спрашиваю:

– Она когда-нибудь упоминала Лору или Лорен?

– А что?

– К ней в дом как-то заявилась очень странная женщина. Оказалось, это ее старая соседка по комнате, которая сбрендила и попыталась увести у нее Ноя.

– Соседка откуда?

– Со времен колледжа.

– Она никогда не говорила о своих друзьях из колледжа. Я вообще думал, что она тогда снимала квартиру, а не жила в общежитии. Но, кажется, она ходила в два разных университета, – он замолкает. – Ной был обручен с женщиной по имени Лорен.

– Погоди, он с ней обручился?

– Да. Не знаю, что потом произошло, но они были помолвлены, – он делает долгий глоток из своей банки с пепси. – Она никогда не рассказывала о своих друзьях или знакомых из прошлого. Я думал, что у нее и нет друзей, – он наклоняет голову. – Знаешь, это всегда казалось странным. Она выглядела совершенно одинокой, никто с ней не общался. Никто ее особенно-то и не знал – кроме меня. И гляди, как в итоге все вышло.

– Но зачем ей хотеть тебе навредить? – опять возвращаюсь я к старому вопросу и с силой вцепляюсь в край стола. – Да еще так?

Отец ерошит свои седеющие волосы.

– Мы уже говорили об этом, Элизабет. Я чувствовал, что она мне изменяет, и она это знала, – говорит он и окидывает меня взглядом. – Ты только что сказала, что от твоего парня залетела другая девчонка. Ощущается не очень приятно, верно?

Тут мои глаза наполняются слезами. Увидев это, он смягчает голос.

– В итоге это ударяет по твоей самооценке, заставляет сомневаться во многих вещах – особенно в твоих отношениях. А если у вас еще и должен появиться ребенок… Думаю, ты уже можешь представить, как это на мне сказалось.

– А еще это сделало тебя главным подозреваемым.

– Верно. Поэтому мне и нужна твоя помощь.

– И как мне понять, что она лжет?

– Она лжет, потому что я не сталкивал ее с лестницы.

Сейчас я вижу в его глазах столько боли, а он продолжает:

– Должно быть что-то, способное помочь. Что-то в ее прошлом. Или, может, ты сможешь заставить ее признаться, что она лжет или преувеличивает… – на его глазах выступают слезы. – Черт, как бы я хотел все исправить. Не возвращаться в ее дом той ночью.

– И что бы это исправило?

– Она меня подставила. Она думала, что придет Ной и все исправит, защитит ее от меня. Только вот не вышло, – заверяет он и кладет сигарету за ухо. – Ной всегда был тем еще слабаком.

– Ты ведь его не знаешь?

– Не-а. Никогда его не видел и никогда с ним не говорил. До сих пор. То, что у Шарлотты с ним были отношения, выяснилось только на суде. По крайней мере, подробности.

– Что именно Шарлотта рассказывала про ту ночь?

– Она сказала полиции, что когда она попросила меня собрать свои вещи и уехать, я принялся громить дом. Это было правдой, но в основном под удар попал всякий хлам, который я все равно не собирался с собой брать. Мне и в голову не могло придти, что пока я собирался, она позвонила в полицию и пожаловалась на домашнее насилие. Они приехали и поговорили с нами, и я сказал, что собираюсь свалить отсюда как можно быстрее. Что я и сделал – сбежал от нее как ошпаренный.

– И что произошло потом?

– Где-то через час Шарлотта мне позвонила. Сказала, что мне нужно вернуться, потому что я кое-что забыл. Я уже успел пропустить пару кружек – ладно, на самом деле, уже прилично набрался. Она устроила истерику. Я вспомнил, какой она была во время беременности, и решил, что проще сделать все согласно ее желанию. Так что я поехал назад. Планировал просто заехать к ней по пути в бар, и все.

– Она ждала тебя в доме?

– Ага. Я просигналил ей из машины, потому что не хотел заходить внутрь. Она вылетела на улицу, сказала, что ей нельзя поднимать коробки. Я ответил, что мне плевать, потому что это не мой ребенок, но в конце концов сдался. Позже это использовали в суде – мол, я знал, что ребенок не от меня, и поэтому меня не волновало, что случится с ними обоими.

– Рядом никого не было?

– Нет. Рядом не стояло чужих машин, и я никого не видел, – он взмахивает руками в воздухе, обрисовывая мне план дома. – Когда ты входишь через черный вход (а мы всегда ходили через эту дверь), то оказываешься в крохотной прихожей. Оттуда у тебя два выхода – ты либо спускаешься в подвал, либо поворачиваешь налево и проходишь на кухню, и уже из кухни можно пройти в дом.

– И ты пошел за ней в дом?

– Да. Я вошел и увидел, что у двери стоит небольшая коробка с какими-то журналами. Я вышел из себя, мол, нечего было заставлять меня тащиться через весь город из-за такой ерунды, и тут – бац! Она на меня набросилась. Царапалась и колотила кулаками, как сумасшедшая.

– Шарлотта?

– Да. А на следующий день меня уже арестовали.

А что, если Шарлотта действительно не лжет?

Я опускаю подбородок на руки.

Что если эта ужасная трагедия произошла вовсе не по ее вине, и я заставляю ее переживать все это заново просто так?

Отец пристально смотрит на меня своими голубыми глазами, словно прекрасно знает, о чем я думаю.

– Осторожнее, Элизабет, – шепчет он. – Она самый настоящий Джекил и Хайд, и рано или поздно это выйдет наружу.

Я встаю, чтобы уйти, и отец обнимает меня напоследок. Глаза у него влажно блестят.

Он целует меня в лоб и ласково сжимает мои плечи своими большими ладонями.

– Я люблю тебя, Птенчик, – он делает шаг назад. – Скоро увидимся, да?

Я не отвечаю, просто разворачиваюсь и ухожу. Иду к выходу, раздумывая о тяжелом характере отца – который я, в конечном итоге, все же от него унаследовала.

Потом яростно напоминаю себе, что он всегда рассказывал эту историю одинаково. Никогда не добавлял ничего нового.

Несмотря на все мои старания себя убедить, где-то на задворках моего разума сомнение уже подняло свою уродливую голову. Я не знаю, могу ли я верить своему отцу, и этого не изменить.

Глава 50

Шарлотта

Я сворачиваю на круговую подъездную дорожку, и в глаза мне бросается деталь, незамеченная мною в темноте прошлого визита. Крышу, выложенную красной черепицей, венчает флюгер в виде голубя, точно такой же, как в Маунт-Вернон, имении Джорджа Вашингтона. Голубь – символ мира – хорошо отражает мою сегодняшнюю цель. Я жму на кнопку дверного звонка, расположенного под камерой, и из динамиков разносится высокий голос Кортни.

– Папы нет дома.

– Я хочу поговорить с тобой.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Могу я тогда поговорить с твоей мамой?

– Она куда-то ушла.

– Когда она вернется?

– А это важно?

Слышится искаженный связью вздох.

– Это никак не связано с тем, что случилось в школе. Мне очень нужна помощь. Я хочу поговорить о психическом здоровье Элизабет. Я беспокоюсь за нее.

– Я не ждала гостей…

Наступает тишина. Я жду, притоптывая ногой, но в этот раз это не нервный тик, а скорее радостное предвкушение. Затем дверь, наконец, открывается, и я вижу Кортни. Должна сказать: она сама на себя не похожа. Лицо у нее побледневшее, без следа прежнего разительного контраста между светлыми волосами и загорелой кожей. Глаза, зеленые, как и у ее отца, потускнели. Она откидывает с лица прядь выбившихся волос, и я замечаю шов, наложенный на щеку. На губах виднеются маленькие темные точки – тоже следы от шва.

– Вам нужна моя помощь? – спрашивает Кортни.

– Да, я беспокоюсь об Элизабет.

– А я тут причем? – она дотрагивается до лица. – Мы с ней уж точно не друзья.

– Потому что если Элизабет навредит… – я обрываю фразу, не договорив, и осматриваюсь. – Можно поговорить с тобой наедине? Дома кто-нибудь есть?

Кортни нервно переминается с ноги на ногу.

– Только садовник. Он на заднем дворе, нарезает деревья.

– В смысле «обрезает»?

Она закатывает глаза, на миг становясь прежней Кортни.

– Да-да, это.

Кортни не из тех, кто упустит возможность посплетничать. В глазах у нее загорается слабый огонек интереса.

– И как, в обычной жизни она такая же бешеная? Знаете, врачи сказали, что лицо будет заживать уйму времени.

– Об этом я и хотела поговорить. Мне кажется, мы можем друг другу помочь, – мягким голосом говорю я. И добавляю: – Я буду тебе вечно признательна.

Кортни понимает меня с полуслова – при всех ее недостатках, в этом вопросе она крайне сообразительна. Она тут же пропускает меня в дом.

Мы идем по ужасающе длинному коридору, проходя мимо множества дверей. Без сомнения, дом невероятно дорогой, но выглядит он так, словно в нем никто не живет. В нем нет ни капли шарма личного – ни семейных фотографий, ни вдохновляющих цитат в рамочке, ничего.

Дом выглядит мрачно и уныло, как, наверное, и настоящая жизнь Кортни Керр. С первого взгляда Кортни кажется неприкосновенной, модной и, конечно, очень богатой. Но на самом деле в голове у нее царит полная сумятица, с которой она не может справиться – потому что главные проблемы сосредоточены здесь, в стенах ее родного дома. Никому нет дела ни до ее чувств, ни до ее эмоционального состояния, а в таком возрасте это наносит непоправимый удар по психике.

Мне ее жаль. Нет, не потому, что она несчастная маленькая девочка из богатой семьи. Просто там, в закусочной, я заметила, как она моментально переключилась в режим выживания, как только увидела Элли. Они так друг на друга похожи, но из упрямства отказываются это замечать.

Мы входим в комнату, которая выглядит как мечта любого подростка. На стенах висят несколько широкоформатных телевизоров, а все свободное место обклеено постерами. Есть тут и встроенный шкаф, где ровными рядами стоят разнообразные игровые приставки. Кортни кивает в сторону барного шкафа.

– Налейте себе, если хотите.

– Спасибо, не стоит.

К гостям она, похоже, не привыкла – даже не предлагает мне присесть, а просто молча опускается на диван сама. Я выбираю огромное кресло-мешок. К счастью, оно оказывается невероятно удобным и не слишком низким – с моим выпирающим животом вставать мне теперь сложнее.

– Вам уже начало становиться дискомфортно? – спрашивает Кортни. Я понятия не имею, что она имеет в виду, поэтому просто пожимаю плечами.

– Помню, как моя мама была беременна братом. На шестом месяце она уже еле шевелилась. Стала просто огромной – набрала килограммов двадцать.

– Ого. Да, вес у меня растет. Но я надеюсь, это просто отеки.

Я оглядываю постеры, пытаясь определить, сколько лет может быть ее брату. Кажется, он должен быть не сильно младше Кортни – по крайней мере, указанные на коробочках с дисками возрастные рейтинги довольно высокие.

– А сколько твоему брату лет?

– Семь.

– Надеюсь, беременность у твоей мамы была не слишком тяжелой?

– Она умерла.

– Давно? – спрашиваю я, неловко ерзая на месте.

– При родах, – отвечает Кортни. От нее явно не ускользнул мой недоверчивый взгляд. – От аневризмы.

– Значит, поговорить с твоей мамой нельзя в принципе, – мягко замечаю я.

– У меня есть мачеха. Ей тридцать, и обычно ее нет дома. Она вообще очень занятая женщина – спит со всеми подряд за спиной у моего отца. Он, впрочем, ничуть не лучше. Но, – произносит она, приподнимая бровь, – зато он купил мне новую сумку от Луи Витон в качестве извинений. Я, понимаете ли, теперь сижу дома, так что мне приходится лично наблюдать его интрижки. А его жена порекомендовала мне пластического хирурга – на случай, если лицо плохо заживет.

Глаза Кортни наполняются слезами. Видимо, она считает, что если разыграет жертву, то я невероятным образом тут же проникнусь к ней сочувствием. Ну, что ж, обычно это работает.

– Представляешь, как я удивилась, когда узнала, что ты украла мои часы?

– Что? – удивленным тоном произносит она, а ее неискренние слезы стремительно высыхают. – Что вы вообще такое говорите? – возмущается она и начинает вставать. – Думаю, вам стоит уйти.

– Сядь, – командую я. Угрозы в моем голосе достаточно, чтобы она немедленно села обратно.

– Что бы вам ни сказала эта сучка, я у вас ничего не крала.

– Просто для справки – Элизабет не сказала ни слова.

– Тогда почему вы…

Я прерываю ее взмахом руки. Этот бессмысленный спор уже порядком мне надоел.

– Кортни, когда ты кого-то грабишь, тебе не стоит выкладывать на своей социальной платформе фотографии украденных вещей.

Я не уверена, что Кортни верно понимает смысл сказанного, так что формулирую проще, говорю, что видела твой инстаграм.

– Н-но вы на меня не подписаны, – выдавливает она.

– Зато Джастин на тебя подписан. И вот уже из его аккаунта я увидела фотографию, которую ты выложила неделю назад. Фотографию, где у тебя на руке очень дорогие часы – а именно мои часы от Тиффани.

– Попробуйте это доказать, – глумливо отвечает она.

– Этим часам уже двадцать лет.

– Да, мне их папочка подарил, – Кортни облизывает губы. – Он может это подтвердить.

– Он ничего не может подтвердить, Кортни, потому что на часах гравировка. Той ночью, конечно, было темно, но если бы ты обратила внимание, то заметила, что на задней стороне часов есть очень милая надпись.

– Я знаю. Там написано: «Моя милая дочь, время, проведенное с тобой, бесценно».

– Ага. Часы мне подарила мать.

– Вы говорили, что вам их подарил муж.

– Неважно, кто мне их подарил, – парирую я, внутренне сокрушаясь, что ей удалось подловить меня на лжи, и мое лицо заливается стыдливой краской. – Мы с тобой обе знаем, чьи это часы.

Я не собираюсь посвящать Кортни в свои напряженные отношения с матерью. Я достаю из сумочки телефон, жду немного, пока биометрическая система распознает мое лицо, и принимаюсь листать фотографии.

– Что вы делаете? – шепчет Кортни. Я решаю не упоминать, что, в частности, собираюсь записать на диктофон весь наш разговор.

– Хочу показать тебе фотографию часов. Моих часов, – подчеркиваю я, а ее глаза наполняются слезами, на этот раз настоящими. – Уверена, что я снимала на камеру, как я их распаковывала. И можешь не пытаться удалить свой инстаграм, – жму я плечами. – Я уже сделала скриншот и отправила его в полицию.

С лица Кортни спадает маска самодовольства. Сейчас она выглядит просто как маленькая испуганная девочка, хоть и очень богатая.

– Но мне нужна твоя помощь. Ты умнее, чем пытаешься казаться. И ты единственная, кто может мне помочь. Джастин тебя сдал.

Кортни раздавлено опускает голову.

– О чем вы?

– Он мне все рассказал.

– Рассказал что? – Кортни все еще пытается притвориться дурочкой.

– Это ты придумала меня ограбить.

На лице Кортни отражается изумление, я вижу, что сейчас оно настоящее. Она с трудом сглатывает. К коже приливает кровь, и ее лицо идет красными пятнами.

– О, вижу, к тебе возвращается загар, – невинно подмечаю я и, теперь уже полностью завладев ее вниманием, продолжаю: – Джастин рассказал, как ты предложила ограбить меня при помощи моего же собственного пистолета. Когда мы встретились в закусочной, ты увидела мои часы и даже их похвалила. Встретившись с Джастином, ты сказала, что хочешь их себе. Затем ты, Элли и Джастин придумали план, как меня ограбить. Вскорости, правда, вы разругались, потому что ты спала с Джастином за ее спиной.

– Я этого не делала, – возражает она, нервно стискивая пальцы. – Мне нужно выпить. Вам налить?

– Ну, валяй.

Кортни смотрит на мой живот и понимает, что вопрос был донельзя глупый.

– Если я подойду к бару, вы не психанете?

– А ты попробуй, – говорю я. Кортни смешивает себе водку сауэр. – Вы не хотите мне помешать? А то можете в тюрьму загреметь за спаивание несовершеннолетних.

– Это не мой дом, я не твой опекун, и это не я покупаю тебе алкоголь, – перечисляю я контрдоводы, пожав плечами. – Так что нет, тюрьма мне не грозит. Не хочешь мне ничего рассказать? – спрашиваю я, возвращаясь к теме.

– Не знаю, Шарлотта, – она делает глоток из бокала. – Вы все неправильно поняли.

– При беременности нельзя пить.

Кортни ехидно на меня смотрит.

– Ну разумеется.

– Так ты солгала?

– Я предпочитаю называть это слухами.

– Не расскажешь, что, по-твоему, произошло на самом деле?

– Сначала мне нужно поговорить с папочкой.

– Кортни, кажется, ты не понимаешь, насколько все серьезно, – продолжаю я свое наступление, окинув ее мрачным взглядом. – Сегодня после обеда Джастина будут допрашивать детективы, которые расследуют это дело. Они сходятся во мнении, что вам светит тюрьма – даже несмотря на то, что вы несовершеннолетние. День рождения у тебя летом, так?

– И что?

– Это значит, что прокурор попробует выбить в суде меру наказания для совершеннолетних. Это гораздо больший срок. Думаешь, они упустят шанс сделать из дочери уголовного адвоката козла отпущения?

Кортни старается сохранить невозмутимость, но глаза выдают ее ужас.

– Так зачем вы сюда пришли?

– Потому что я не думаю, что ты идиотка. А вот Джастин и Элизабет, как мне кажется, считают, что ты достаточно глупа, чтобы на тебя можно было свалить всю вину, – я с печалью пожимаю плечами. – Я думаю, тебя подбили сделать то, чего ты на самом деле совершать не стала бы.

Ее плечи опускаются, и она осторожно трогает припухшую щеку.

– Элизабет сильно меня отделала. Суду присяжных станет меня жалко.

– Вот только у них не будет шанса тебя рассмотреть, – заверяю я и поднимаюсь на ноги. – Мне пора идти. У меня еще встреча в полиции.

– Подождите! – Кортни смотрит на меня умоляющим взглядом, глубоко вздыхает и начинает рассказывать: – Все было совсем не так. Я не имею к вашему ограблению никакого отношения, я вас и пальцем не трогала. Не надо меня в это впутывать. Единственное, в чем я виновата, – это что позаимствовала у вас пистолет… И отдала его Джастину.

– То есть ты украла у меня пистолет, – уточняю я. – И мои часы.

– Я не крала ваши часы! – орет Кортни.

– Итак, мой пистолет.

– Он лежал в бардачке. Вас тогда еще увел полицейский.

Я не верила Элизабет, но кажется, она и правда не брала его. Возможно, она заслуживает чуточку больше доверия.

– Почему ты его вообще взяла?

– Моя мачеха постоянно водит сюда мужиков, и иногда…

Кортни осекается, ее искалеченная губа начинает дрожать.

– Однажды один из них ворвался в мою комнату посреди ночи, – выдавливает она и поднимает руку, обрывая меня на полуслове. – Нет, ничего страшного не случилось. Может быть, он вообще просто был пьян или заблудился, но напугал меня до смерти. Я велела нашему ремонтнику врезать в дверь замок, но папочка психанул. Решил, что я собираюсь прятать наркотики или водить парней. Я взяла пистолет для самозащиты. Я не собираюсь ни в кого стрелять, но если бы у меня был пистолет, – она упрямо задирает подбородок, – они бы побоялись ко мне лезть.

– Ладно, – говорю я. – Но где ты взяла такую хорошую копию оружия?

– Помните, вы разговаривали с папочкой в кабинете? У него был сувенирный пистолет, он лежал там, на полке. Я просто взяла его и поменяла пистолеты местами. Друзья и клиенты постоянно дарят ему всякие безделушки, – в ее глазах зажигается интерес. – А вы откуда взяли пистолет?

– Не твое дело, – говорю я. – Подарок от старого друга.

Что-то в ее рассказе упорно не сходится.

– Твой отец ведет практику по уголовным делам, но у него нет оружия? А что, если в дом ворвется какой-нибудь сумасшедший, решивший отомстить адвокату?

– У нас первоклассная охранная система. Но вообще у него есть оружие, просто оно под замком. Если он уходит, то всегда закрывает свой кабинет. А оружие лежит в сейфе, чтобы мой брат до него не добрался.

Ладно, это имеет смысл.

– Давай подытожим. Ты признаешь, что взяла из моего бардачка пистолет, но ты не обсуждала ограбление с Элизабет и Джастином и никакого участия в нем не принимала?

Она кивает.

– Джастин просто увидел пистолет и попросил его одолжить.

– Громче. Я тебя не слышу.

Если точнее: мне нужно, чтобы она повторила это на микрофон.

– Шарлотта, вы мне нравитесь. Вы подвезли меня домой, и вы кажетесь – по крайней мере, казались – милым человеком. Я никого не просила вас грабить. Но да, я взяла ваш пистолет.

– Что-то не сходится.

– Что?

– Мои часы. Когда меня ограбили, они были на мне. Их украли. Если ты не при чем, то откуда они у тебя?

– Шарлотта, клянусь, я не крала ваши часы.

– Тогда как они у тебя оказались?

– Мы же с вами уже говорили.

История все еще не складывается, но на сегодня, пожалуй, достаточно.

– Пожалуйста, проводи меня до выхода.

– Естественно. Я вам не позволю тут шастать в одиночку, – она окидывает меня самодовольным взглядом. – Вдруг вы что-нибудь украдете.

– Раз уж мы об этом заговорили, может быть, ты вернешь мне мои часы? Можешь сама убедиться – они подписаны именем моей матери, – я выхожу вслед за ней в коридор. – К тому же, мне надоело сверять время по телефону.

– Дана! – недовольно кричит Кортни кому-то на втором этаже.

– Разве ты не говорила, что сейчас в доме только садовник?

– Дана! – еще громче выкрикивает она. К лестнице выходит высокая худощавая женщина с очень светлыми волосами и карими глазами. За ее спиной словно призрак возникает еще более высокий темноволосый мужчина. Его рельефный пресс туго обтянут футболкой. – Можешь принести мои часы от Тиффани? Они лежат на тумбочке. Желтые такие, с черным ремешком.

– Конечно, дорогуша, – заверяет женщина и машет мне рукой. – Здравствуйте, я Дана, приемная мама Кортни.

Кортни поворачивается ко мне с невозмутимым лицом.

– Вы правда думаете, что я бы пустила вас в дом, не будь здесь взрослых?

– Неплохо сработано, – говорю я.

– У нас с Даной особенные отношения. Они строятся на договоре, что когда я чего-то хочу, она это выполняет, – повествует Кортни и подмигивает мне с совершенно злодейским выражением лица. – А в обмен она все еще может заниматься тем, чем хочется ей.

Кортни получает часы и некоторое время рассматривает гравировку и значащиеся под ней инициалы.

– Ладно. Забирайте.

– Небольшой совет, Кортни, – добавляю я, понижая голос. – Если ты хочешь, чтобы люди и дальше верили в твою беременность, то перестань так налегать на алкоголь.

Кортни заливается смехом.

– Вы правда на это повелись? Мы с друзьями выдумали эту историю. У меня не получалось привлечь внимания Джастина, и мы с девчонками решили сделать пару липовых фоток. Отредактировали их так, будто мы с ним парочка. И минуты не прошло, как поползли слухи.

– Ты действительно с ним спала, или это просто досужие домыслы?

– Какие еще суженые домыслы? Ой, да неважно, – причитает она и закатывает глаза. – Нет, Джастин ко мне и не притронулся. Это была просто шутка. Так что можете передать Элизабет, пусть не беспокоится, я встречаюсь с другим парнем. Джастина она может забирать себе.

Мне хочется ее придушить. Абсолютно дьявольская девица.

Не буду врать – мне даже нравится, как она увивается за моими часами. И я знаю, что она их не крала – она их просто, так скажем, одолжила. Я специально оставила часы в офисе ее папочки в ту самую ночь, когда подвозила ее до дома. Кортни просто отвратительно вела себя с Элизабет, и я хотела воспользоваться шансом ей отомстить. Тогда я еще не догадывалась, что защищаю дочь Джонатана Рэндалла.

Как я ожидала, Кортни Керр ничем не отличается от Лорен Уайлдер. Разве что Лорен замахнулась сразу украсть моего мужа.

Словом, для меня не стало неожиданностью, что в конце концов часы оказались в тщательно наманикюренных пальчиках Кортни. Обнаружив на своем столе часы, ее отец наверняка стал спрашивать, чьи они.

И Кортни, конечно, угодила в тщательно расставленную ловушку и объявила их своими. Мне удалось проучить эту мерзкую девчонку.

Весело рассмеявшись, я сажусь за руль, опускаю на глаза темные очки и уезжаю, на прощание помахав особняку семьи Керр.

Глава 51

Элли

Когда я вновь оказываюсь в царстве живых – ну, в данном случае на залитой бетоном парковке, то первым делом вижу женщину, пристроившуюся на капоте машины Ноя. Я вспоминаю, как всего несколько месяцев назад в точно такой же позе меня ждала Диана, мусоля в уголке рта сигарету. Эта дамочка, впрочем, не курит.

Когда я подхожу ближе, сердце у меня перехватывает. Это та же самая женщина, что тогда заявилась в дом Шарлотты, Лорен. Та самая сумасшедшая.

В этот раз она одета в просторную куртку, джинсы и солнечные очки. Натянутый на голову капюшон скрывает ее темные волосы.

Я уже собираюсь повернуться и бежать к охране, но не успеваю – она замечает меня раньше.

– Элизабет Рэндалл, дочь Джонатана Рэндалла?

Я поворачиваюсь.

– Как вы меня нашли?

– Я ехала за тобой от самого дома Шарлотты. Она знает, что ты взяла ее машину? Что-то мне подсказывает, что даже если и знает, то не обрадуется тому, где ты была.

– Да вы совсем долбанутая.

Я тянусь было за телефоном, но мои карманы пусты. В тюрьму нельзя проносить средства связи, так что сейчас мой телефон в машине, которую оккупировала эта бешеная тетка.

– Ты в курсе, что это БМВ моего мужа?

– Что? Неправда, – сердито произношу я и недоуменно смотрю на нее. – Вы ненормальная. Оставьте Шарлотту и Ноя в покое.

– Шарлотта не та, за кого она себя выдает.

– Ну да, она иногда странная, но она совсем не плохой человек, – я испуганно прикрываю живот руками. – Мне что, вызвать полицию?

– Я понимаю, что ты мне не доверяешь. Это нормально. Но ты только что виделась с отцом, которого много что связывает с Шарлоттой. И с Ноем. И со мной.

– Вы о чем? Какое отношение к вам имеет мой отец?

– Посмотри в бардачке.

– Что?

Я медленно пячусь назад, впервые в жизни желая, чтобы здесь неожиданно появился отряд полиции. Что, если Лорен попытается похитить меня и украсть моего ребенка? Шарлотта сказала, что своих детей она завести не может, и это в итоге плохо на ней сказалось. Что она способна на многое, даже на насилие.

– Дай мне ключи.

– Не дождетесь.

– Тогда сама посмотри.

– Да о чем вы вообще? – ору я. – Я не собираюсь поворачиваться к вам спиной! Я вам не доверяю. Вы пытались украсть чужого мужа, и не удивлюсь, если вы и ребенка можете украсть!

– Я отойду назад.

– Ой, как будто меня это сильно успокоит, – закатываю я глаза. – Вы и оттуда можете на меня напасть.

Она показывает мне пустые руки.

– У меня с собой ни сумочки, ни телефона. Я ехала за тобой вот на этой машине, – заверяет она и показывает на белую Мазду. – Давай так. Я сажусь в свою машину, ты садишься в свою. Дальше ты просто посмотришь, что лежит в бардачке, и если после этого ты мне поверишь, то мы поговорим.

– Где оно? – спрашиваю я.

– Что?

– Обручальное кольцо, – триумфально произношу я. – У Шарлотты оно есть. Ну, было, пока его не украли.

– Она потеряла мое кольцо? – ахает Лорен. – Знала же, что нельзя отдавать его Ною.

– Ну конечно, – хмыкаю я. – Очень правдоподобно.

Впрочем, выглядит Лорен искренне расстроенной. Из нее бы вышла просто прекрасная актриса. Ей нужно было отправляться прямиком в Голливуд.

Я прячу руки в карманы, следя за тем, как Лорен исчезает в своей машине. Как только за ней захлопывается дверь, я бегу к БМВ, стремительно ныряю внутрь и блокирую замки. Вдруг она сейчас выскочит и попробует ко мне забраться?

Я завожу мотор и уже собираюсь было послать все к черту и свалить отсюда, но, поднимая глаза, встречаюсь с Лорен взглядом. По щекам у нее текут слезы.

Ладно. Я сделаю, как она сказала.

Я наклоняюсь к бардачку и обнаруживаю, что он закрыт. Да что не так с этими богачами? Вечно ведут себя так скрытно, словно у них везде распиханы наркотики и оружие. Впрочем, я тут же напоминаю себе, что в случае с Шарлоттой так оно и есть.

Я опускаю стекло автомобиля и машу Лорен рукой, призывая ее к тому же.

– Бардачок закрыт, – говорю я, будучи уверенной, что она этого не ожидала.

– Я знаю, – отвечает она и кидает мне ключ в открытое окно.

Я лихорадочно открываю бардачок. Первыми мне попадаются карточка-абонемент в спортзал и рабочий бейджик с фотографией Ноя. Потом страховка и регистрационное удостоверение. И все это на имя Ноя Уайлдера. От удивления я приоткрываю рот. Что ж, понятно, почему я не могла найти ничего про Ноя Коберна.

В документах указан совершенно другой адрес, а не дом Шарлотты в Плезантоне. Совместным владельцем машины значится Лорен Уайлдер.

Ноя Коберна попросту не существует.

Я думала, что Ной просто не зарегистрирован в социальных сетях. Искала его даже в ЛинкедИн, то тоже ничего не нашла, хотя слышала, что этот сайт используют все специалисты в области бизнеса. Я думала, что Шарлотта сменила фамилию на Коберн, потому что вышла замуж. У них ведь должна быть одна и та же фамилия, если они женаты, верно? И я ведь уже видела это имя раньше, почему я не обратила внимания? Я снова опускаю стекло.

– Уайлдер? – только и могу спросить я.

– Садись ко мне в машину, – просит Лорен. – Чтобы нас точно никто не подслушал.

Я тяжело сглатываю, поднимаю стекло и неохотно пересаживаюсь в машину Лорен. Она тут же начинает говорить:

– Эта машина наша с Ноем. Чисто юридически мы все еще женаты, поэтому я указана в страховке и регистрационном удостоверении.

– Я не понимаю… У вас полигамная ячейка или что?

Она издает горький смешок.

– Звучит похоже, но нет. Шарлотта и Ной не женаты, да и никогда не были женаты.

– И он ей с вами не изменял?

Она качает головой. Я полностью ошарашена этим новым открытием.

– Но я видела Ноя, и его машина стоит в их гараже. Они женаты, – говорю я и трясу головой. Картинка упорно не сходится.

– Может быть, ты видела черный Мерседес? Это частный детектив, которого наняла мать Шарлотты.

– Нэнси?

– Да. У них с Шарлоттой, мягко говоря, натянутые отношения, – хмурится Лорен. – После того как Шарлотта вновь сошлась с Ноем, Нэнси ему позвонила. Сказала, что волнуется, не начинает ли ее дочь терять связь с реальностью.

– Она знала, что у нее с Ноем вымышленный брак?

– Да. Она позвонила ему узнать, расстались ли мы, – продолжает объяснять Лорен и задумчиво подергивает себя за нижнюю губу. – Это запутанная история, так что я постараюсь покороче. Мы с Ноем сейчас разводимся. Сначала мы попробовали просто отдельно жить.

Тут она вручает мне толстый конверт.

– Здесь наши документы на развод. Я их уже подписала, осталось только отнести их в суд. Но мы решили пока с этим подождать.

Я открываю конверт: это и впрямь запись о расторжении брака Лорен и Ноя Уайлдеров. Никаких детей. Никаких алиментов. Документы подписаны несколько месяцев назад.

Лорен не останавливается:

– Мы вместе учились в колледже. Ной с Шарлоттой дружили до того, как я с ним познакомилась. Они были, наверное, лучшими друзьями, и отношения у них были исключительно платоническими. А вот между мной и Ноем сразу будто искра проскочила. Мы с Шарлоттой жили вместе, и она была несчастна… Это мягко говоря.

Лорен рассказывает дальше, и меня прошибает потом. Это та же самая история, которую мне рассказывала Шарлотта, только вывернутая наизнанку.

Согласно версии Лорен, как только она начала встречаться с Ноем, Шарлотта приложила все силы, чтобы разрушить ее жизнь.

– Она даже украла мою курсовую, – заверяет Лорен и качает головой. – То, что Шарлотта действительно опасна, я поняла не сразу, только когда она подожгла мою кровать. В университете сошлись на мнении, что ее следует исключить, но в итоге просто перевели в другой колледж, чтобы избежать огласки. Понимаешь, ее отец был мэром города, к тому же, ее мать совершила весьма щедрое пожертвование в университетский фонд, чтобы всю эту ситуацию замяли.

– И Ной продолжал с ней дружить?

– Нет. Они не общались несколько лет. Но он не думал, что она ненормальная, и даже ей сочувствовал. Ее отец умер очень внезапно, что плохо над ней сказалось. Когда мы стали встречаться, она в каком-то смысле потеряла своего лучшего друга. Он не воспринимал всю эту ситуацию так, как воспринимала ее я.

– Даже после того, как она подожгла вашу кровать?

– Он верил, что это был несчастный случай. Шарлотта утверждала, что она случайно уронила на нее свечу.

– На вашу кровать?

Лорен закатывает глаза.

– Вот именно. Шарлотта объяснила – она сидела на моей кровати, поскольку не успела убрать вещи со своей, и случайно перевернула подсвечник.

– Так как они встретились снова?

Я все никак не могу уместить в голове, что Ной притворяется ее мужем.

– Мать Шарлотты позвонила Ною пару лет спустя после того, как мы выпустились. Примерно в то же время я разорвала нашу помолвку. Тогда Шарлотта и Ной провели ночь вместе. Она забеременела. У меня был жуткий свадебный мандраж – потому-то я и разорвала помолвку, но чувства у нас сохранились, и мы тайком расписались. Как раз после этого Ной и узнал, что Шарлотта беременна.

– И сейчас она беременна от него второй раз?

Лицо Лорен болезненно искажается.

– Именно об этом я и хочу с тобой поговорить.

Глава 52

Шарлотта

Ситуация с пистолетом прояснилась, Кортни я поставила на место – словом, возвращаясь домой, я чувствую, что настроение у меня стало капельку лучше.

С одним подростком я разобралась, и это придало мне уверенности, что с Элизабет все пройдет так же гладко.

И все-таки четкого плана, что делать, у меня нет. Пожалуй, стоит спросить Ноя. Вполне может быть, он сможет мне что-нибудь подсказать.

Автоматические двери гаража открываются, и я сразу замечаю, что что-то не так. Я паркуюсь, но не выхожу из машины, вместо этого внимательно осматриваясь. Чувство у меня странное – как будто ты давным-давно привык, что на полу красуется неистребимое пятно, а в один прекрасный момент ты смотришь туда и не видишь его.

Через несколько секунд я наконец понимаю, в чем дело. Пропали несколько коробок с вещами Ноя. Вот оно что! Я с силой ударяю по рулю, случайно нажимая на кнопку клаксона. Может, Лорен… Нет, нет, это невозможно. Совершенно точно нет. Она не смогла бы войти в гараж.

Я вылезаю из джипа и на всякий случай тянусь в сумочку за перцовым баллончиком. Затем осторожно тяну дверь и медленно проскальзываю в дом. Главное – не наступить на вечно скрипящую паркетную доску у порога.

Дом встречает меня тишиной.

Поначалу отсутствие звука дезориентирует меня – в мыслях я уже успела подготовиться к воплям и оскорблениям. Осознав это, я облегченно вздыхаю. Как здорово – мой бедный малыш и так уже достаточно натерпелся ужасов.

Все вроде бы лежит на своих местах, в доме тихо, так что я рискую сделать несколько осторожных шагов вперед. Затем кричу громкое «Эй», но в ответ до меня доносится лишь собственное эхо. Я осматриваю всю комнату, особенное внимание уделяя разложенным на диване подушкам и свернутому пледу. Все осталось по-старому, ничего не сдвинуто.

Интересно, сколько у меня еще времени до возвращения Элизабет? Надо будет сейчас уточнить, благо такая возможность имеется. Когда я ставила на машину Ноя GPS-маячок, чтобы убедиться, что он точно не ездит к Лорен, я и не подозревала, как это будет полезно в будущем. Теперь я точно знаю, где сегодня была Элизабет.

С ее стороны было огромной ошибкой поехать на БМВ Ноя в тюрьму, а я уверена, что именно туда она и направилась. Приложение подсказывает, что за сегодня машина проехала почти триста километров. Где еще Элизабет могла быть, как ни там? Надеюсь, она хотя бы заехала на заправку и не вернется с пустым баком. Я проверяю ее местоположение по навигатору и вижу, что скоро она уже будет дома.

Я сажусь между диванных подушек и пишу Ною смс, чтобы рассказать о пропавших коробках. Мои мысли переключаются на то, где он сейчас может быть и чем может заниматься. Когда я решаю проверить его почту, интерфейс выдает ошибку. Неправильный пароль. Должно быть, я опечаталась.

Я ввожу данные снова и нажимаю на кнопку ввода. Неправильный пароль.

Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Какого… Он что, сменил пароль? Или еще хуже, он понял, что я могу читать его почту?

Пальцы начинают дрожать. Я растерянно оглядываю взглядом свой идеально убранный дом. Дом, где мне приходится жить с незнакомкой.

Тут с моих губ срывается яростный вопль. Меня захлестывает волной неконтролируемого гнева, и я обрушиваю сжатый кулак на диванные подушки, сшибая их на пол. Тут же я хватаю одну из них и принимаюсь колотить ею по дивану.

Со стены на меня смотрят фотографии, больше не имеющие никакого отношения к моей настоящей жизни, а только напоминающие о прошлом.

К черту это все.

Я яростно колочу все, что попадется под руку, смахиваю на пол каждую безделушку, каждую рамку для фотографий, и все это с грохотом разбивается о паркет. Под подошвами ботинок хрустит битое стекло и дерево.

Я уже собираюсь сходить за веником, как вдруг замечаю – в вазе, стоящей на нижней полке, что-то блестит. Решаю, что это осколок стекла, но когда вытряхиваю предмет на ладонь, то вижу, что это тонкая золотая цепочка. Непонимающе рассматриваю ее, совершенно сбитая с толку. Затем опускаюсь на середину дивана, между подушками, и медленно пропускаю цепочку сквозь пальцы. В ладонь привычно ложится маленький крестик. У меня так сильно трясутся руки, что я не могу застегнуть цепочку на шее, поэтому откладываю ее в сторону, на журнальный столик.

Говорю себе, что нужно успокоиться, но в голове раз за разом крутятся все одни и те же неприятные мысли. Моя цепочка, ограбление, Элизабет, Лорен, Ной, который не ответил ни на одно мое сообщение.

Я включаю телевизор, но сегодня его бормотание меня не успокаивает – напротив, бессмысленная болтовня только сильнее раздражает. Так и не могу ни на чем сосредоточиться, только бездумно переключаю канал за каналом.

Взгляд падает на устроенный мною беспорядок. Я вздыхаю. Нэнси всегда говорила – если волнуешься, то займись делами. Ты быстро поймешь, действительно ли тебе нужно прибраться или ты просто пытаешься избежать проблемы. Наверное, потому у родителей всегда было так чисто.

Я берусь за пылесос, тщательно выискиваю мельчайшие осколки стекла – не хочу потом порезать ногу.

– Шарлотта?

Я сдуваю с лица прядь волос и поднимаю взгляд. Передо мной стоит Элизабет, сжимая в ладони ключи от машины. На плече у нее висит рюкзак.

– Что случилось? – спрашивает она, удивленно смотря на пустую каминную полку.

– Ты про фотографии? – выцеживаю я, заправляя непокорную прядь волос за ухо. – Я нашла на Микер-стрит чудесный магазинчик, где можно заказать композиции из фоторамок. Повешу их на стену, а на полку хочу поставить какие-нибудь симпатичные безделушки.

– И вы решили разнести тут все, чтобы освободить место?

– Вроде того, – бормочу я.

– У вас все хорошо? – спрашивает она. – В смысле, у вас с Ноем?

Элизабет теперь сложно опуститься рядом со мной на пол, и она просто замирает в неудобной позе, наполовину согнувшись. Смотрит при этом не на покрытый осколками паркет, а на мой палец, где я ношу кольцо с крупным бриллиантом.

– Где вы его взяли?

Взгляд у нее странный, словно у оленя, застывшего в свете фар.

– Ты о чем?

– Кольцо.

– Это кольцо, которое мне подарил на помолвку Ной. К счастью, когда меня ограбили, я его не надевала.

Элизабет вздыхает:

– Я знаю, что вы с Ноем не женаты.

– О чем ты говоришь?

– Я проверила в интернете, – произносит она, пожимая плечами. – Вы были замужем, но никогда не были замужем за Ноем.

– Мы живем вместе, так что разница не столь велика.

– Шарлотта, мне плевать, замужем вы или нет. Почему вы мне соврали?

– Потому что мы скоро поженимся, – надменно отвечаю я. – И мне не нравится, что я все не замужем, хотя беременна. Можешь считать, что я старомодна.

– Вы с вашим бывшим тоже не были женаты, когда были беременны.

– Это совсем другое, – комментирую я и понимаю, что мне уже порядком надоело это обсуждать. – Кстати, у меня сегодня была крайне интересная беседа с Кортни. Она не беременна, она не спала с Джастином, и ей очень жаль, что она распространяла подобные слухи.

Я решаю придержать при себе, что Кортни также украла мой пистолет и затем одолжила его Джастину. Одолжила – так ведь сейчас дети называют воровство?

Элизабет шокировано на меня смотрит.

– И как вы это узнали?

– Это неважно, – бросаю я и позволяю себе озорную улыбку. – Я обо всем позаботилась. Я знаю, каково это – когда в твою жизнь внезапно врывается другая женщина и отбирает у тебя все. Знаю это слишком хорошо, потому что повстречала Лорен. И хочу того же, чего и ты, Элизабет, – тихо говорю я, внимательно смотря ей в глаза. – Справедливости.

Элизабет, кажется, даже опешила.

– Мне ужасно интересно, что она сказала, – она морщит нос. – И сколько раз она упомянула деньги своего папочки.

– Говорить с ней – сущая мука, – я машинально подергиваю себя за ухо. – Через стену ее психотического бреда непросто пробиться.

– К слову о школе, вы ведь отнесли письма? – с надеждой спрашивает Элли.

– Да. Я оставила их у миссис Марш.

– Вы не разговаривали с директором?

– Нет. Я сказала, что мы хотим подать апелляцию, но особого впечатления это не произвело.

– О, – ее лицо вмиг грустнеет. – Ясно.

– Не беспокойся, мы вместе сходим к директору и со всем разберемся. Лучше пока дать всему утрястись. Я поговорила с отцом Кортни, и он сказал, что подумает, как нам лучше поступить, – говорю я и успокаивающе похлопываю Элизабет по руке. – Все утрясется, – обещаю я с понимающей улыбкой. – А пока мы просто будем держаться вместе.

Я извиняюсь и ухожу к себе.

Всю свою жизнь Элизабет Рэндалл/Лафлин занималась только одним – копила обиду и выжидала, готовясь нанести мне удар. Но теперь настал мой черед действовать. Время привести план в исполнение.

Глава 53

Элли

В темноте я слышу, как на втором этаже ходит Шарлотта. Заснуть у меня никак не получается, и я осторожно выглядываю из-за двери, окидывая коридор взглядом.

В желудке змеей свернулось беспокойство. Есть ли у меня причины тревожиться на самом деле, я не знаю, но успокоиться у меня не выходит. Слабым светом сияет щель под дверью кабинета. Шарлотта заперлась там несколько часов назад и, наверное, работает.

Домой я ехала, испытывая сложную смесь эмоций – и нарастающее волнение, и переполняющую меня решимость. Лорен я сказала, что сегодня переночую где-нибудь в другом месте. Она все никак не могла угомониться, пытаясь убедить меня, что Шарлотта совсем слетела с катушек. Лорен дала мне свой номер телефона, и я записала ее под выдуманным псевдонимом, пообещав написать утром.

Вот только все мои сообщения почему-то отказываются отправляться.

По пути к дому Шарлотты я все прокручивала в голове наш с Лорен разговор. Я не сомневаюсь, что Лорен и Ной женаты – в конце концов, я видела их документы о разводе. И я вот думаю – может, Шарлотте просто настолько невыносимо думать, что для Ноя она всегда будет на втором месте? Может, она стыдится, что Лорен обставила ее по всем фронтам?

Да, конечно, вела себя Шарлотта отвратительно, но это же не доказывает, что она сама сбросилась с лестницы, и это совсем не означает, что она хочет как-то отомстить Лорен. А что, если мотивы Лорен не так уж и чисты?

Что, если она просто завидует Шарлотте, потому что сама не может иметь детей? И ее просто злит, что они с Ноем так быстро сошлись и теперь ждут ребенка?

Уверена, разойтись с мужем после десяти лет брака непросто – особенно, если он съехался с твоей давней неприятельницей и собрался заводить семью, едва вы успели подписать бумаги о разводе. Может, это ударило по Лорен слишком сильно?

Как бы то ни было на самом деле, мне нужно держаться от их разборок подальше. Виновата Шарлотта или нет, я больше ничего от нее не хочу. После нашего сегодняшнего разговора с отцом я больше не могу верить в то, что он невиновен.

Так что я поступлю так же, как поступила мать Шарлотты. Мне нужно научиться прощать, как бы сложно это ни было. Если она смогла простить моего отца несмотря на то, что он годами избивал ее дочь, то и я смогу простить Шарлотту за все, что она натворила. В конце концов, у нее были свои причины и свои проблемы.

В последние месяцы я слишком мало думаю головой и слишком часто руковожусь эмоциями. Настала пора признаться Шарлотте, что я дочь Джонатана Рэндалла, и объяснить, что я не желала ей ничего плохого. Желательно сделать это в месте, где вокруг будет много людей и мало острых предметов.

Я устало опускаю голову на руки. Во мне столько противоречивых чувств, и это ужасно бесит. Я хочу просто ненавидеть Шарлотту. Но в ней столько какой-то неподдельной искренности, какой-то умиротворенности, что ненавидеть ее не получается. Вдруг тишину разрывает пронзительная телефонная трель. Затем раздается голос Шарлотты.

– Нам нужно поговорить о Лорен… Нет, Ной, это серьезно.

Дверь кабинета резко распахивается. Я быстро ныряю назад в свою комнату и слышу, как Шарлотта проходит мимо. Затем ее шаги удаляются дальше по коридору. Скрипит лестница – она спускается вниз. Может, не хочет, чтобы я случайно подслушала их разговор?

Внизу с грохотом закрывается дверь, и я, не раздумывая, тут же бросаюсь в ее кабинет. Свет выключен, только мягко мерцает экран ее ноутбука, да в окно светит круглая луна, формируя на бежевом ковре сияющую дорожку.

Я бросаю взгляд на экран ноутбука и вижу, что Шарлотта забыла его заблокировать. Делаю глубокий вдох. Ну что ж, сейчас или никогда.

В браузере уже открыто несколько вкладок. Одна посвящена повышению уровня образования среди учащихся колледжа, другая – форум для профессоров общественного колледжа. Третья – это почтовый ящик, но для входа в учетную запись необходимо ввести пароль.

Ничего важного тут нет. Я торопливо нажимаю пару клавиш на клавиатуре – не хватало еще, чтобы ноутбук автоматически ушел в спящий режим.

Точно. Нужно проверить ее историю в браузере! Когда я разворачиваю историю посещенных сайтов, в моей голове словно что-то взрывается.

Вот статьи о том, как похитить беременную женщину, и о том, как извлечь плод из тела. Вот истории о женщинах, которые успешно это проворачивали. Большинство статей – про то, как успешно можно похитить чужого, еще не рожденного ребенка. Некоторые способы предполагают, что мать уже будет мертва, некоторые подойдут и для живых людей.

Я с ужасом продолжаю листать дальше и нахожу ссылку на форум, где люди обсуждают, как можно выйти на беременных женщин, – например, вступить в группу на фейсбуке для молодых матерей или соблазнить щедрыми пожертвованиями. Есть и предложение заманивать женщин с помощью донорства грудного молока.

Я выхожу на рабочий стол и быстро принимаюсь просматривать лежащие там файлы. Большинство текстовых документов – эссе, присланные Шарлотте на проверку, и старые учебные планы. Я уже собираюсь поискать в другом месте, как вдруг натыкаюсь на файл с названием «Джастин». Дрожащей рукой кликаю на него и обнаруживаю, что это письмо Джастину. Подписанное моим именем.

На глаза выступают слезы, когда я вчитываюсь в строки, написанные Шарлоттой. Там сказано, что я больше никогда не хочу его видеть, я считаю, что это он виноват в ограблении Шарлотты, и… Я просто в ужасе прикрываю живот руками, потому что последняя часть гласит, будто я решила сделать аборт, и Шарлотта уже записала меня на прием. Если Джастин попытается со мной связаться, в дело вступит запретительный ордер.

Я читаю дальше, и сердце у меня сжимается.

«Я думала, что смогу вернуть отцу свободу, но это невозможно. За последние месяцы я говорила с ним множество раз. Хотела выяснить, что произошло, доказать всем, что он не такое чудовище, которым его считают. Вот только это не так. Он признался, что той ночью, как обычно, был пьян. Сказал, что не помнит, как он столкнул Шарлотту с лестницы, потому что вообще не помнит ничего из той ночи. Я собираюсь пойти к психотерапевту. Мне нужна помощь, чтобы я наконец-то могла оставить все позади».

В своем письме Шарлотта упоминает некоторые подробности о тюрьме, которые невозможно знать, если ты там не был, но… Точно! Письма от отца.

Ничего не понимаю. Я не взяла их с собой как раз потому, что боялась, что Шарлотта может найти их и прочитать. Как она до них добралась? Они лежали в шкафу, в квартире Дианы.

Она была там.

Это вообще возможно? Диана бы никогда не стала с ней говорить. Диана даже не знает, что я храню его письма. Как Шарлотта умудрилась войти в квартиру? Она что, заговорила мальчишкам зубы? А потом все обыскала, пытаясь найти мои вещи?

На меня накатывает тошнота, и я поспешно выпрямляюсь, чувствуя, что меня вот-вот вырвет.

Шарлотта уже отдала Джастину письмо? Она ведь уже была в школе, чтобы передать мои открытки с извинениями. Она вообще знает, как выглядит Джастин?

Я призываю сама себя не быть идиоткой… Шарлотта наверняка нашла его в социальных сетях – у него их куча, и найти его фотографию не составляет труда. Или просто могла попросить Марш его позвать. Или подождать конца занятий.

Я вдруг испуганно замираю – мне кажется, только что скрипнула лестница.

Едва дыша, я осторожно закрываю ноутбук, и комната окончательно погружается в темноту. Я ставлю его обратно на широкий подоконник и медленно отхожу к другой стене, надеясь, что Шарлотта меня не заметит.

Раздается шорох, затем щелчок выключателя, и комнату заливает светом. Мы с Шарлоттой обе подпрыгиваем от неожиданности. Не знаю даже, кто испугался больше – я или она.

– Ты меня до смерти напугала! – взвизгивает Шарлотта, хватаясь за сердце.

– Вы меня тоже, – говорю я. Мне сейчас даже смотреть на нее трудно.

Вот только ее неожиданное появление – далеко не самое страшное, что произошло этой ночью.

– Что ты здесь делаешь? – осведомляется Шарлотта. Она сейчас в длинной ночной рубашке и халате – значительно более скромном, чем носит обычно.

– Я просто искала… канцелярские принадлежности, – неубедительно вру я.

– Зачем?

– Хочу написать мальчишкам письмо.

Меня вдруг пронзает острая боль, и я неловко замираю на месте.

– Это сейчас ребенок шевельнулся? – спрашивает Шарлотта, не отрывая взгляд от моего живота.

Я не хочу это признавать. Не хочу, чтобы она ко мне прикасалась, потому что перед глазами у меня все еще стоят те отвратительные статьи, которые она читала весь день. Меня тошнит. Мне нужно успокоиться. Нельзя, чтобы Шарлотта поняла, что я все знаю. Мне нужно вернуться в спальню, запереть дверь на замок и позвонить в полицию. Сейчас же.

– Да.

– Можно потрогать?

– Конечно.

Ее рука осторожно ощупывает мой живот.

– Надеюсь, наш с Ноем малыш тоже скоро начнет пинаться, – с потаенной тоской произносит Шарлотта.

– Вы даже не знаете, на что подписываетесь, – говорю я. Щеки у меня пылают. – Ноги у этого малыша что надо. Наверное, вырастет футболистом.

– Я же не показывала тебе детскую?

– Нет. Уже определились с цветом стен? – я изображаю усталый зевок. – Может, покажете утром? Я уже хочу спать.

– Устала сидеть за рулем? – она наклоняет голову набок. – Непросто, наверное, было столько проехать.

– Ну, я сегодня ездила по делам, – говорю я. – И еще этот проект… Там просто куча работы.

– Мы быстро, – Шарлотта тепло улыбается. – Мы только быстро посмотрим на комнату и отправимся спать.

Должно быть, у Шарлотты есть запасной ключ. Она без проблем открывает замок, а я стою у нее за спиной, зарывшись ногами в ковер и страстно желая врасти в землю прямо на этом месте. Я не хочу идти за ней в комнату.

– А почему вы закрываете дверь? – выпаливаю я.

– Боюсь, что моего малыша украдут, – признает она и пожимает плечами. – Или просто отнимут его у меня.

Я вхожу в комнату, и Шарлотта тут же нетерпеливо указывает на детскую кроватку.

– Тебе нравится?

– Очень.

Я осыпаю комплиментами цветовую гамму и отдельно восхищаюсь креслом-качалкой и пуфиком.

– Это кресло принадлежало еще моему отцу, – с гордостью говорит Шарлотта.

– Вам, наверное, очень тяжело, что его больше нет с вами и он никогда не увидит своего внука.

– Да и с Нэнси у нас очень натянутые отношения… Все это, конечно, нелегко, – отмечает она и нежно касается детской кроватки самыми кончиками пальцем. – Но уверена, со временем все утрясется.

– Конечно, – говорю я. – Шарлотта, у вас прекрасная детская. Ни один профессиональный декоратор бы так не справился.

– Ты правда так думаешь? – Шарлотта лучится от гордости. – Надеюсь, что это правда.

Я решаю не спрашивать про решетки на окнах – уверена, и тут не обойдется без ее идей о похитителях младенцев. Я начинаю уже было говорить, что все это очень мило, но мне пора в постель, как Шарлотта меня обрывает.

– У тебя правда был такой трудный день? Или ты все-таки больше устала умственно, а не физически?

– Ну, школа, пожалуй, больше выматывает умственно.

– Забавно. Ты ведь сегодня не была в школе, – утверждает она и поднимает руку, показывая мне какой-то небольшой предмет в ладони. – Знаешь, что это?

Я качаю головой, а потом разглядываю – это маленькая черная коробочка, но я понятия не имею, для чего она. В ответ на ее предложение угадать говорю:

– Что-то вроде записывающего устройства?

– Верно, что-то вроде этого, – она поглаживает ровную черную поверхность пальцами. – Я называю это страховкой. С помощью этой маленькой коробочки я могу следить за людьми в самые интимные моменты их жизни.

Она все-таки записывала меня на скрытую камеру? Черт! Я слышала, как такие штуки встраивают в плюшевых мишек, чтобы следить, хорошо ли няни обращаются с детьми. Ну или чтобы ловить мужей на измене. Но я ведь обыскала и свою спальню, и ванную комнату, и вообще весь дом. И ничего не нашла.

– Вы записываете людей на видео?

– Нет, но я слежу за их перемещением. Это GPS-маячок. Знаешь, что это такое, Элизабет Рэндалл?

Я застываю, как только с ее уст срывается мое имя – и фамилия моего отца.

– Устройство, которое отслеживает местонахождение человека.

– Именно. Молодец, – она подносит маячок к лицу, задумчиво его рассматривая. – Сегодня ты сказала мне, что идешь в школу, а на самом деле поехала в тюрьму, навестить отца, печально известного детоубийцу – Джонатана Рэндалла.

Я пытаюсь ее перебить, а она поднимает в воздух руку, показывая этим жестом, что мне надо замолчать. – Позволь мне закончить. Ты сможешь объяснить, какого хрена ты забыла в моем доме, чуть позже.

Я замираю на месте, обняв живот руками. Ребенок снова пинается, на этот раз сильнее, чем обычно. Сейчас это кажется мне плохим предзнаменованием.

– Первое – ты должна была спросить, можно ли тебе так далеко уезжать на нашей машине. Я разрешила тебе взять БМВ Ноя совсем для других целей. Второе – это устройство передает мне всю информацию в режиме реального времени. В том числе предупреждает меня, когда ты превышаешь скорость. Надо сказать, тебе удалось меня впечатлить. Иногда ты ехала даже медленнее, чем позволено правилами. Ты в курсе, что это очень опасно?

– Вы хотите сказать «БМВ Ноя и Лорен»?

– Что ты сказала? – переспрашивает Шарлотта и сжимает губы.

– Вы меня прекрасно слышали. Ваш фальшивый брак не очень-то удался, да?

– О чем ты говоришь? – бледнеет она. – Ты что, говорила с Лорен?

– А это важно? – я вздыхаю. – Вы друг друга заслуживаете.

Я пытаюсь ее обойти, но Шарлотта стоит в дверях, не позволяя мне выйти. Руки у нее сурово сложены на животе, улыбка постепенно превращается в оскал.

– Зачем?

– Что зачем? – спрашиваю я, со страхом заглядывая ей в глаза.

– Зачем ты нарушила нашу идиллию, Элизабет? – Ее рука тянется к моему животу. – Я смогла оставить прошлое позади. Знаешь, сколько времени я была совсем одна? Зачем тебе понадобилось разрушить всю мою жизнь?

– Потому что вы разрушили все мои шансы на жизнь с отцом.

– Это неправда, – она взмахивает рукой. – Знаешь, что? Твой отец может сколько угодно нести ахинею – в этом он профессионал. Но посадили его за дело. Ты ведь понимаешь это?

– Да.

– Так в чем проблема? – со стоном произносит она. – Зачем ты здесь? Зачем нарываешься на неприятности?

– Это было не специально, – с трудом выговариваю я.

Быстрый шаг вперед – и Шарлотта уже с силой дергает меня за волосы.

– Давай начнем с начала. Ты пришла в мой дом специально, зная, кто я такая?

– Да.

– Отлично, что-то мы уже прояснили. Зачем ты меня отыскала?

– Я хотела вас увидеть. Встретиться.

Ее пальцы стискивают мою шею.

– Ты хотела разрушить мою жизнь? Хотела отомстить мне за отца?

– Нет, я просто хотела знать, почему.

– Что почему? – Шарлотта срывается на визг. – Почему он гниет в тюрьме, а я нет? – она испускает смешок. – Потому что он виновен, Элизабет. Ты понимаешь меня, девочка? И ты никак не можешь изменить того, что он сделал. Ты не можешь спасти моего ребенка. И знаешь что? В ответ я заберу твоего. Как там говорят, око за око?

– Пожалуйста, – умоляю я. – Пожалуйста, не надо. Шарлотта, я не хотела причинить вам никакого вреда.

– Я подготовила тебе сюрприз, – она достает из кармана халата конверт. – Вот, держи.

Я ожидаю увидеть копию письма, которое она написала Джастину от моего имени. Но нет, это письмо, в котором написано, что меня забирают из школы, в которую я только начала ходить. И подписано оно Дианой.

– Я недавно поговорила с Дианой, и она согласилась расстаться с тобой за щедрое вознаграждение. Конечно, пока тебе не исполнилось восемнадцать, это неофициально, но все же. И я попросила ее подписать несколько документов – решила, что ты обрадуешься.

– Чему? Не ходить в школу?

– Разве ты не должна быть благодарна? – она натягивает уязвленное выражение лица. – Ты должна быть счастлива, ты же ненавидишь школу.

– Я… Я не знаю, что сказать.

Шарлотта хлопает в ладони.

– В ближайшие месяцы ты под домашним арестом, – она нежно треплет меня за щеку. – Тебе следует побольше отдыхать, – и она указывает на двуспальный матрас, все еще завернутый в фабричную упаковку. – Здесь ты теперь будешь жить.

– Ч-что? – выдавливаю я. – Зачем?

– Чтобы с твоим малышом точно ничего не случилось.

Вопрос срывается у меня с губ, хотя, по правде, спрашивать об этом не стоит.

– А что будет, когда ребенок родится? Что вы собираетесь со мной сделать?

– Не волнуйся, милая, я не сделаю тебе ничего плохого, – она аккуратно заправляет мне за ухо прядь волос, и от ее прикосновения меня пробирает дрожь. – Ты будешь нашей няней.

Внизу громко хлопает дверь, обрывая ее фразу.

– Шарлотта! – доносится из коридора мужской голос.

– Сейчас спущусь! – кричит она в ответ, пинком закрывая дверь. – И не пытайся звать Ноя. Он это все придумал. Отличный способ решить нашу проблему, правда? Но если я расскажу, что ты дочь Джонатана, – предупреждает Шарлотта, – он придушит тебя своими руками. Он никогда не согласится на ребенка от Рэндаллов.

Она отводит меня к матрасу, лежащему у стены. Рядом стоит пара коробок и рулон скотча – какие-то вещи, которые Шарлотта вроде как собиралась вернуть в магазин. Шарлотта грубо хватает меня за загривок. Ее внутренний Хайд наконец-то показал свое лицо, и останавливаться он не собирается.

– Или, – говорит она, пожав плечами, – можешь рискнуть. Сидеть тут взаперти куда как лучше, чем умереть, но кто я такая, чтобы решать за тебя?

Я даже не успеваю толком закричать и захлебываюсь собственным воплем, когда Шарлотта залепляет мне рот скотчем. Губы тут же болезненно склеивает.

В следующий момент Шарлотта застегивает наручники на моих запястьях, не позволяя мне сорвать с лица скотч.

– Ш-ш-ш, – говорит она и отвешивает мне тяжелую пощечину. – Мы же не хотим, чтобы Ной расстроился?

Ласково улыбаясь, Шарлотта помогает мне усесться на покрытый пластиком матрас.

– Что ж, это был увлекательный вечер. Доброй ночи, Элизабет Рэндалл.

Глава 54

Шарлотта

– Сюрприз! – кричит Ной с лестницы. Никакой радости в его голосе нет – напротив, тон донельзя суровый. Ной озирается, осматривая темную гостиную, и останавливает взгляд на стене, увешанной рамками с его фотографиями. Его глаза мрачно сужаются. Я замечаю, что дипломата сегодня у него с собой нет.

– Ной, – изумленно произношу я. – Что ты тут делаешь?

– Ты не рада меня видеть? – насмешливо хмыкает он. – Что ж, это взаимно.

– Вовсе нет. Я просто не ожидала, что ты вернешься. Ты меня напугал, – я завожу руку за спину и пробую дверь. Все в порядке, Элизабет надежно заперта. – Тебе не стоит приходить без предупреждения.

– В доме кто-то есть? – подозрительно спрашивает Ной. – Я слышал, ты с кем-то разговаривала.

Он стоит, подбоченившись и уперев руки в бока, и выражение лица у него абсолютно нечитаемое.

– Я просто говорила сама с собой, – объясняю я. – Кто тут еще может быть?

– Ну с кем-то же ты встречаешься. Твое кольцо на пальце меня аж отсюда слепит, – он чертыхается. – Проклятье, я ведь знал, что у тебя кто-то есть.

Прежде чем я успеваю объясниться, он взлетает по лестнице и грубо хватает меня за руку. Его лицо ошеломленно вытягивается.

– На тебе что, кольцо Лорен? – он рассматривает крупный бриллиант, сияющий на моем пальце. – Я же запер шкатулку.

– Оно не снимается, – обиженно говорю я.

– А где ее свадебное кольцо? – он кривит рот. – Надеюсь, хотя бы его ты к рукам не прибрала?

– Я просто хотела его померить, – тихо говорю я. Ной отодвигает меня в сторону и идет дальше по коридору, к кабинету.

– Почему ты его вообще хранишь? – спрашиваю я, следуя за ним по пятам. – У вас ведь все кончено.

– Она оставила мне кое-какие вещи на хранение. Думаю, больше ей это кольцо не нужно. Какая вообще разница? – недоумевает он. И затем подмечает: – Я и не знал, что ты копаешься в моих личных вещах.

Я уязвленно запахиваюсь в халат, поплотнее оборачивая его вокруг раздавшейся талии. Он продолжает:

– Где твой ноутбук? Мне нужно кое-что тебе показать.

– Он в кабинете, – бормочу я. – Давай я его возьму, и мы спустимся вниз. Я сделаю тебе чай или кофе, если хочешь. Или, может быть, травяной настой?

– Нет, – отказывается он, потом широким шагом пересекает комнату и хватает ноутбук. – У меня нет времени.

– Нет времени? – поражаюсь я. Руки у меня начинают дрожать. Ной садится на край стола – точь-в-точь учитель, собирающийся рассказать классу печальные новости.

– Присядь, – кивает он на сиденье на широком подоконнике. – Это быстро.

Я присаживаюсь на край подоконника, до смерти боясь, что Элизабет умудрится избавиться от кляпа и начнет орать. Я просто хочу спасти ее ребенка. Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

В этом ледяном молчании даже самый тихий звук кажется оглушающим грохотом. Из-за стены доносится едва слышный удар, и я обмираю от ужаса.

Ной тоже его слышит.

– В доме точно никого нет? – удивленно произносит он и встает, чтобы постучать по стене. – Эй! Кто там? – кричит он.

Я закрываю глаза и сжимаю в ладони крестик. Мысленно молюсь, мысленно прошу Элизабет молчать.

– Никого там нет, – заверяю я и киваю на свою одежду. – Надела бы я это старье, если бы в доме кто-то был?

– При мне же ты его носишь, – подмечает он и сует мне ноутбук. – Какой у тебя пароль?

Я нетерпеливо вырываю ноутбук из его рук.

– Я сама его введу.

Перед тем как отдать ему компьютер назад, я закрываю все вкладки в браузере.

Ной садится рядом со мной, прикасаясь к моему бедру своим. И почему-то сейчас мне это совсем не нравится.

Он заходит в свою почту. В глаза мне сразу бросается новая папка, которую я раньше не видела. Названа она моим именем. В ней полным-полно писем.

Я нервно сжимаю пальцы.

– Целая куча, а? – возмущается он, указывая на длинный список. На каждой строчке – адрес моей почты. – Почему ты ее преследуешь? – продолжает он и запускает руку в волосы. – Почему ты не оставишь ее в покое?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – жму я плечами. – Может, это просто спам.

– Лорен рассказала мне о подарке, который ты ей прислала, – рычит Ной. – Целая коробка тестов на беременность и записка: «Не сдавайся! Продолжай пытаться».

Я молчу, уставившись на чужое кольцо, надетое на мой палец. Кольцо, которое принадлежит Лорен.

– Теперь тебе придется перед ней извиниться.

– Ты хочешь, чтобы я написала ей письмо? – непонимающе спрашиваю я.

– Да, – он хватает меня за плечо. – Не волнуйся, я тебе продиктую.

– Думаю, я способна самостоятельно написать письмо с извинениями.

– Нет, – он меряет меня взглядом. – Ты напишешь то, что я скажу. Дословно. А теперь зайди в свою почту.

Я не делаю ни малейшего движения.

– Это ты забрал коробки из гаража?

– Да, я постепенно перевожу вещи.

– И куда ты их перевозишь? – осведомляюсь я, изо всех сил стараясь не впасть в истерику. – Назад к Лорен?

– Твоя одержимость Лорен ни к чему хорошему не приводит, Шарлотта, – с большой убежденностью заявляет он. Его ореховые глаза принимают зеленоватый оттенок, а голос сочится ядом. – Ни к чему. Не все на свете крутится вокруг меня и Лорен. Мы разводимся. Все. Она больше тебе не соперник. Она больше не твой злейший враг.

Затем Ной наклоняется ко мне поближе, не сводя с меня ледяного взгляда.

– Ты сама свой злейший враг, Шарлотта.

– Ты от меня съезжаешь?

– Я никогда и не въезжал.

– Разве ты не хотел хранить вещи у меня? Пока вы со всем разбираетесь?

– Хотел и уже со всем разобрался.

– О чем ты? – тихо шепчу я. Ной одаривает меня еще одним холодным взглядом. Челюсти у него крепко сжаты.

– Между нами все кончено, Шарлотта.

Я отчаянно хватаю его за руку.

– Ты снова за старое? Мы это уже проходили!

– Шарлотта, заканчивай представление, – он стряхивает мою руку. – Пора поговорить начистоту.

Я в ярости всплескиваю руками.

– За что ты меня так ненавидишь?

– Вовсе нет, – вздыхает он, – Но у нас не будет ребенка, – он медленно указывает пальцем сначала на себя, а затем и на меня. – У нас с тобой нет и не будет никакого ребенка.

– И как ты тогда объяснишь это? – сердито указываю я на свой живот.

– Ты мне изменила. Хотя погоди, – он чешет в затылке. – Ты не можешь мне изменить, потому что нас ничего не связывает. Словом, у тебя появился кто-то другой. Именно поэтому я так от тебя и отдалился.

Я чувствую себя так, словно мне отвесили пощечину. Нет, словно меня ударили. Но все равно говорю, что я бы ему никогда не изменила.

– И как тогда произошло это непорочное зачатие?

– Я ничего не понимаю, – ошарашенно произношу я. – Мы занимались сексом.

– Я сделал вазэктомию, Шарлотта.

Мир перед глазами идет волнами. Я хватаю воздух ртом, чувствуя, что сейчас меня стошнит. Ссутулившись, я обессиленно облокачиваюсь спиной об окно.

– Вазэктомия не всегда работает.

– Сколько мы занимались сексом? Всего несколько раз? И только один раз без защиты.

– И я уже была от тебя беременна, – упрямо говорю я.

– Шарлотта, послушай меня…

Я чувствую, что ничего хорошего меня не ждет, и не уверена, что смогу это вынести.

– Я сделал вазэктомию после того, как ты забеременела от меня в первый раз.

– Но ты же хотел детей…

– Нет, не хотел, – морщится Ной. – И уж точно не с тобой.

Я вскакиваю и отшатываюсь, словно от удара ножом. Ной сидит на подоконнике, и взгляд у него холодный и колючий.

– Хватит, Шарлотта, я не в настроении слушать твой бред. Уже поздно, и мне пора идти.

– Как ты мог снова меня обмануть? – ужасаюсь я. А затем шепчу сама себе: – Как я снова позволила себя обмануть?

– Ты не понимаешь, что ли? Я пытался, Чарли. Ты сама предложила мне оставаться у тебя, когда я приезжаю в город… Когда я сказал, что мы с Лорен разъехались, ты первая предложила пока что хранить вещи у тебя. Да ты буквально умоляла об этом.

– И ты неплохо устроился, а? – перебиваю я. – Есть, где остаться, есть женщина, всегда готовая провести с тобой ночь…

– Не надо так. Я говорил, что нам не стоит спать вместе. Особенно учитывая наше непростое прошлое. Я беспокоился, что ты все еще можешь быть очень уязвима, и сразу тебе об этом сказал.

– Да ты постоянно играешь с моими чувствами, Ной! – ору я.

– Шарлотта, ты самый злопамятный и мстительный человек из всех, кого я знаю, – заявляет он и тыкает мне в лицо пальцем. – Я помню, какую дичь ты творила в колледже, и сейчас ты ничуть не изменилась.

– И зачем ты тогда вернулся? – громко спрашиваю я, делая шаг назад. Затем еще один и еще, пока не упираюсь спиной в стол.

– Мне было одиноко, – говорит Ной и трет подбородок. – Знаю, ответ не слишком хороший, но это правда. А сейчас я здесь потому, что мне нужно кое-что тебе рассказать. Я думаю, ты заслуживаешь правды, – признает он и кивает на ноутбук. – Проверь свою почту. Ты ведь хочешь все узнать? – добавляет он, когда я уже открываю рот, чтобы начать спорить.

Я опускаюсь на стул, едва дыша, и вхожу в свой почтовый аккаунт.

Ни одного нового письма.

– Здесь ничего нет, – я разворачиваю ноутбук экраном к Ною, и он забирает его из моих рук.

– Я знаю, – отвечает Ной и драматично кладет руку на сердце. – Моя правда прямо здесь.

Мы молча рассматриваем друг друга. Я хочу вскочить с места, хочу ударить его, хочу вонзить ногти в его идеальное лицо, но просто жду, когда он заговорит.

И он, наконец, начинает.

– Когда ты оказалась беременна в первый раз, я жутко испугался. Мы с Лорен только что тайком обвенчались после нашей ссоры, и тут ты появляешься из ниоткуда и обрушиваешь на меня такое. Я говорил тебе, что не хочу этого ребенка, не хочу, чтобы ты его рожала, но тебе было плевать. Ты слепо игнорировала все мои слова, как будто ты была единственной, кого это касалось, – он нервно ерошит волосы. – Я тогда даже дал тебе денег, чтобы ты сходила в клинику, но…

После таких его слов по венам у меня словно растекается раскаленная лава. Кожа пылает, словно в огне.

– Мне тогда подумалось – ладненько, раз она так хочет ребенка, пусть растит его с Джонатаном, он отлично подойдет на роль папочки, и мы все мирно вернемся к своим делам. Но ты не могла просто оставить меня в покое, да? Тебе нужно было постоянно звонить мне, постоянно жаловаться, как он тебя обижает. Ты непрерывно лила мне в уши это дерьмо, – он переводит дыхание. – Мне было всего двадцать пять. Ты думала, я хотел, чтобы мой ребенок рос в таких условиях?

– Я думала, мы с тобой будем растить нашего ребенка, – тупо говорю я. – Вместе.

Ной изумленно на меня смотрит.

– Ну да, конечно. Как будто это вообще было возможно.

– Ты вообще не думал о ребенке, да? – ору я. – Ты думал только о себе!

– Я не хотел и до сих пор не хочу детей! И неоднократно тебе об этом говорил! – кричит Ной в ответ.

– Я думала, Лорен хотела завести детей.

– Хотела, – он устало трет глаза ладонью. – Я ей никогда не рассказывал про вазэктомию. Она думала, что проблемы с фертильностью у нее, но это не так. Дело всегда было только во мне. Я просто позволял Лорен думать, что это ее вина.

– Поэтому она от тебя ушла, да? – резко спрашиваю я. – Она наконец узнала, что ты ее обманывал?

– Нет, – Ной смотрит на меня в упор. – Тебе пора его простить.

– Джонатана? – выкрикиваю я. – Даже не смей нести эту чушь про прощение.

Я бросаюсь на Ноя, и он стремительно встает с места с перекошенным от злости лицом. Затем хватает меня за руки, стискивая мои запястья мертвой хваткой.

– Это не он столкнул тебя с лестницы, – констатирует он, а я чувствую, что не могу двинуться. Частично потому, что мои руки прижаты к бокам, а частично потому, что шок обездвиживает меня, заставляет словно врасти в пол.

– Это был я. Не Джонатан, – лаконично признается Ной.

Воздух застревает у меня в горле. Я сижу абсолютно неподвижно, обессиленная его словами.

– О чем ты говоришь? – недоумеваю я, отчасти уже даже начиная сомневаться, не сошла ли я с ума. – Той ночью я тебя даже не видела.

– Я знаю, – спокойно говорит Ной. – Иначе бы я здесь не стоял. Когда Джонатан ушел из дома в первый раз, ты скатилась в полнейшую истерику. Ты выскочила на улицу, орала на него, приехала полиция. А потом ты позвала его назад.

– Но я же чувствовала, как он схватил меня…

– Нет, ты просто так подумала. Решила, что он вернулся и толкнул тебя вниз. И это абсолютно логично: он ведь только что со скандалом ушел, – говорит Ной и и прикусывает костяшки пальцев. – Но это я тебя толкнул. Ты тогда стояла, наклонившись, прямо перед дверью. Может, что-то убирала, может, протирала пол… Я не знаю, что на меня нашло, просто… Понимаешь, я даже не собирался этого делать. Но когда я увидел сначала его, а потом тебя, то… Просто скинул тебя вниз.

Я делаю хриплый булькающий вдох и кое-как выдавливаю:

– Но почему?

– Мы с Лорен поженились. Если бы она узнала, что я с тобой переспал, это ее бы просто уничтожило. Она бы ни за что не согласилась остаться со мной. А я был бы привязан к тебе и ребенку, да еще и Джонатан… Я знал, что рано или поздно все полетит в тартарары. Мне даже казалось, что я оказываю вам с ребенком услугу.

– Ты пытался меня убить?

Ной молча опускает голову. Я жду, когда он начнет все отрицать, когда он начнет оправдываться, но он все молчит и молчит.

Лицо Ноя всегда казалось мне чертовски привлекательным, но теперь оно вызывает у меня отвращение. Под маской человека, которого я любила, прячется чудовище. Самовлюбленное, эгоистичное и жестокое чудовище.

Все мое будущее сразу рассыпалось, словно карточный домик.

– Я даже не знаю, чего тогда хотел. Мне просто нужно было, чтобы все это кончилось.

– Ты должен это рассказать, – умоляюще говорю я. – Ты должен рассказать всем правду.

– Нет. Я не могу. Я никогда и никому не скажу этого снова. Я просто решил, что тебе стоит знать правду, – признает он и трет лицо, словно пытается изгладить меня из своей памяти. – До тебя дошло, Шарлотта? Мы никогда не могли быть вместе. Вся наша дружба была построена на лжи и полуправде. Настоящая мыльная опера. Я просто хочу, чтобы все снова стало нормальным, – заверяет он и ненадолго умолкает. – Но скажи мне вот что. Тест на беременность и сонограмма, которые ты мне показывала, – чьи они?

– Неважно. Моей подруги.

Я трясу головой. Не знаю, что я пытаюсь отрицать этим жестом, но сейчас это единственное, что я могу делать. Просто трясти головой.

Меня переполняет шок и чувство вины. Джонатан Рэндалл – не то чудовище, каким я всегда его считала. И теперь из-за меня его единственная дочь заперта в соседней комнате.

И что еще хуже, я убедила ее, что Ной обо всем знает, и теперь мы застряли здесь вместе.

Глава 55

Элли

Я сижу на неудобном матрасе, привалившись спиной к стене, и меня распирает от нестерпимого желания со всей дури броситься на ярко-голубую стену. Устроить такой грохот, чтобы Ной с Шарлоттой точно обратили на меня внимание.

Но что-то меня сдерживает. Инстинкт, может быть? Интуиция? Шарлотта сказала, что Ной хочет ребенка, но не от дочери Джонатана Рэндалла.

Но что-то тут не так. Что-то было такое в его холодном, равнодушном голосе, эхом разнесшемся по дому. Словно бежать Ною уже некуда, и теперь он готов со всем покончить. Выложить, наконец, все карты.

Но что нового он может рассказать Шарлотте?

Я прижимаюсь ухом стене так тесно, как только могу со скованными наручниками руками. И тщательно вслушиваюсь в их голоса, которые звучат все громче и громче. В них слышатся боль и злоба.

Я осторожно отклеиваю с губ клейкую ленту, не удержав тихий вскрик.

В соседней комнате Ной признается в том, что совершил, и я замираю, словно пораженная громом. На коже выступает пот, крупными каплями он собирается в складке под грудью.

Спрашивая отца, был ли в доме кто-то еще, я думала о Лорен. У нее имелся мотив. Если бы я только что вышла замуж и вдруг узнала, что мой муж умудрился заделать ребенка какой-то дамочке – да еще и прямо ненавистной для меня, я бы определенно хотела ей отомстить. К тому же, Лорен вроде как не может завести своих детей. Да даже мой отец считал, что она в списке подозреваемых.

А вот на Ноя он никогда бы не подумал. Отец всегда считал его слабаком.

И кто бы заподозрил Ноя? Привлекательный, с отличной репутацией, хорошей работой – и вообще замечательный по всеобщему мнению человек, просто душка. Но иногда даже в самых спокойных водах можно найти коварное подводное течение, которое не разглядеть с поверхности.

Мой отец идеально подходил на роль виновника. Ной придумал просто гениальный план.

У отца уже был условный срок, у него были проблемы с алкоголем, к тому же он был замешан в семейном насилии – и этому было множество доказательств, начиная от фотографий и заканчивая медицинскими освидетельствованиями. Никто не увидел бы в нем настоящую жертву. Никто не стал бы искать других подозреваемых. Против него свидетельствовали даже копы, которые приезжали в ту ночь и видели, как мой отец собрал вещи и уехал.

И что еще хуже – отец действительно мог впасть в ярость, если бы узнал, что ребенок не от него. Он действительно мог бы навредить Шарлотте и Ною.

Но он этого не делал.

Мой отец, Джонатан Рэндалл, этого не делал.

Я легко могу представить, как Ной ждал у дома той ночью, прячась в темноте. Как он мучительно рассматривал собственное обручальное кольцо. Новоиспеченный муж, которого дома ждет любимая жена, а здесь, за стеной – его беременная девушка.

Он запутался, не знал, что ему делать, не мог мыслить здраво. Но больше всего боялся, что может навсегда потерять свое будущее, что окажется насильно связан прошлым, в котором он не хотел жить.

И он решил рискнуть.

Мой отец ушел, и перед Ноем встал выбор. Сейчас или никогда. Нужно-то всего лишь закрыть ее глаза ладонью и подтолкнуть вперед. Она не успеет понять, что случилось, как будет уже лежать у основания лестницы со свернутой шеей.

Ною Уайлдеру можно только поаплодировать. Пока он, блестящий в своей безжалостности человек, карабкался к вершине корпоративной лестницы, другие расплачивались за его преступление.

Бедняжка Лорен. Все это время она думала, что бесплодна, в то время как Ной просто водил ее за нос.

И бедняжка Шарлотта. Она довела себя до безумия, так страстно желая заполучить Ноя себе. Словно он – наркотик, и жизнь без новой дозы не имеет никакого смысла.

Как я злюсь на всех них. Как я злюсь на себя. Все это время отец клялся в своей невиновности, и нам не было до этого никакого дела. Мы обвинили его задолго до того, как дело решил суд.

Я прикусываю щеку изнутри. Меня парализует желание вскочить на ноги и разнести к чертовой матери эту проклятую комнату.

Вдруг я отчетливо осознаю, что из-за стены больше не доносится ни звука. В доме повисла тревожная тишина – ни горестных завываний Шарлотты, ни апатичного голоса Ноя, только молчание.

И я боюсь, что оно не предвещает ничего хорошего.

Глава 56

Шарлотта

Мною завладевает невыносимое желание ударить Ноя. То, что он сделал, то, что он мне лгал… Все это оказало прямое влияние на мою жизнь, полностью изменило ее. Это нанесло такой удар Элизабет – и я уж не говорю про всех остальных людей, замешанных в этой истории.

Бежать мне некуда. Спинка стула упирается в столешницу.

– Отойди от меня, – командует Ной и делает небольшой шаг назад. – Еще дальше.

Он закатывает глаза.

– Ты мне не указ, Шарлотта, – говорит он, но все-таки отступает еще на шаг. Я готовлюсь вцепиться ему в лицо. Кровь кипит от гнева, и я вот-вот взорвусь.

– Из-за тебя у меня никогда не будет детей.

Я закрываю лицо руками, и на меня толчками накатывает воспоминание о том роковом дне, когда я узнала печальные новости.

Тот разговор со специалистом по зачатию снова разносится у меня в голове – словно она сидит рядом, словно мы снова обсуждаем мои навсегда поврежденные репродуктивные органы.

– После того трагического падения врачи отчаянно пытались спасти не просто жизнь вашего ребенка, но прежде всего вашу жизнь. То, что с вами произошло… Это невыразимо ужасно. Нет слов, чтобы это назвать. Но, Шарлотта, помните: вы очень храбрая и сильная женщина. Человек, который сделал с вами это, больше никому не причинит вреда, и это целиком ваша заслуга. Я восхищаюсь вами.

Итак, я официально стала бесплодной, и этого уже никак нельзя было изменить.

Так же, как нельзя было теперь изменить судьбу Джонатана.

– Так вот, письмо, – возбужденный голос Ноя вклинивается в поток моих мыслей. Я не поднимаю на него взгляда, предпочитая тупо смотреть на собственные колени. – Я тебе его продиктую, а ты напишешь.

– Ты хочешь, чтобы я извинилась перед твоей женой?

– Ну да.

– Ты сумасшедший.

– Нет, сумасшедший тут не я, а ты. Причем уже давно, – Ной издает смешок. – Именно так это и будет выглядеть.

Я смотрю на него ненавидящим взглядом. Глаза Ноя из зеленых снова потускнели до ореховых.

– Знаешь что? – произносит Ной. – Ты права. Тебе нельзя доверять, напишешь еще что-нибудь не то. Я сам об этом позабочусь, – заверяет он и, приподняв брови, быстро набирает текст. – Ты извиняешься перед Лорен за то, как ты с ней обращалась все это время. Особенно за эту нежелательную и никому не нужную беременность. Ты солгала мне о том, что принимаешь противозачаточное и переспала со мной, пытаясь ей отомстить. Когда ты узнала, что мы женаты, в припадке гнева ты сбросилась с лестницы, чтобы привлечь мое внимание. Ты надеялась, что я почувствую себя виноватым и брошу ее.

– Но это же неправда…

– А затем ты пишешь, что больше не можешь жить во лжи, и что тебя мучает вина за то, что ты сделала с Джонатаном, со мной и с Лорен.

Ной бросает на меня печальный взгляд, не переставая печатать.

– Ах да, ребенок. Убить собственное дитя потому, что ты не способна себя контролировать… Настоящая трагедия. Но вот прошло уже десять лет, и ты понимаешь, что чувство вины слишком велико, чтобы с ним жить, – продолжает он. – А что насчет твоей текущей беременности – так ты ее выдумала. Это все был обман.

Ной нажимает клавишу ввода, захлопывает ноутбук и лукаво мне подмигивает. Затем кладет руку на мой раздутый живот.

– Ты думаешь, я не понял, что ты носишь искусственный живот для беременных?

Я краснею, и Ной приказывает мне встать. Он поднимает мою рубашку, и из-под нее показывается надетый под боди силиконовый живот – весьма убедительный, пока не посмотришь вблизи.

– Ого, очень реалистично. Хорошая работа, – присвистывает Ной. – Готов поспорить, ты будешь рада избавиться от этой штуки.

– Да, – это единственное, что я могу выдавить.

– Должен сказать: большое облегчение, что ты все-таки не беременна. Не хочу убить еще одного ребенка, – он фыркает и достает из кармана небольшую оранжевую баночку. – Ты примешь две таблетки.

– Для чего? – я щурюсь на этикетку. – Что это?

– Лекарство от головной боли.

– Чушь.

– Ну, на самом деле эта штука посильнее обычных лекарств, – он вытряхивает парочку на ладонь. – Это фентанил. Опиаты помогут тебе справиться с болью.

– Ты это серьезно?

– А я выгляжу недостаточно серьезно? – он кладет ладонь на мой мокрый от пота затылок. – Ты уже написала предсмертную записку. Думаю, ты готова закончить начатое, – он пропихивает палец мне в глотку, и мой пищевод судорожно сокращается. – Ты проглотишь две таблетки, ты меня поняла?

Я задыхаюсь, судорожно сглатывая, по моим щекам текут слезы.

– Не беспокойся, Чарли. Это быстрая и безболезненная смерть, – он крепко берет меня за подбородок. – Ты же всегда хотела, чтобы мы были вместе. Я буду с тобой до самого последнего вздоха.

– Элизабет! – ору я во всю мощь легких. – Элизабет, помоги! Пожалуйста, помоги мне!

Я беспорядочно колочу его кулаками, но все без толку. Ной заталкивает мне в рот смертельную дозу обезболивающих. Мне остается только изо всех сил сжать зубы, но это только сильнее злит Ноя, и он пропихивает таблетки прямо мне в глотку.

Глава 57

Элли

Из-за стены слышится холодный стальной голос Ноя. Меня охватывает ужас, я представляю, как он режет Шарлотту на части – кусочек за кусочком, ломтик за ломтиком, словно ножом.

А потом ударяет в самое сердце.

Шарлотта что-то неразборчиво стонет, но что именно – за стеной не разобрать. Когда ее стон переходит в крик, я испуганно ахаю. Она называет мое имя.

Повторяет и повторяет его раз за разом, умоляя прийти и спасти ее.

Я в ужасе закрываю лицо руками.

До этого момента Ной не знал, что я здесь. Если он собирается пойти на убийство – уже, кстати, второе в его жизни, то и третье не будет для него проблемой. И, спасибо Шарлотте, сейчас он точно знает, кого убить следующим.

Меня и моего ребенка.

Все складывается просто идеально. Очередное идеально обставленное убийство Ноя Уайлдера. Учитывая, как отчаянно Шарлотта хотела ребенка, Ной без проблем убедит всех, что она убила меня в порыве ярости, узнав, кто я, а затем совершила самоубийство.

И посмотрите-ка, как только Шарлотте понадобилась помощь, она сразу же позвала меня, обрекая на смерть. Как будто я вообще могу ее спасти, когда сижу в комнате с решетками на окнах и замком на двери.

Мне вообще на нее плевать. И на Ноя тоже.

Единственный, кто меня волнует, это мой ребенок. Вот он снова шевельнулся, толкнувшись у меня в животе.

Это единственная жизнь, которая важна. Жизнь, единственное свидетельство которой, – фотография, любовно спрятанная в блокноте. Я не могу стать следующей жертвой этих двух психов.

Я оглядываюсь. Пытаться сбежать бесполезно – я не могу протиснуть даже руку сквозь решетку на окнах, не говоря уже про все остальное тело.

Встав на четвереньки, я ползу к шкафу, стирая ладони о ковер. Может, мне удастся найти что-нибудь, что можно использовать в качестве оружия? Счет идет на минуты – Ной в любое время может снять с бездыханного тела Шарлотты ключ и отпереть дверь.

К сожалению, беременность лишила меня возможности нормально двигаться. Живот мешает, движения у меня неуверенные и шаткие. Отбиться от Ноя мне сейчас будет гораздо труднее. Я неуклюже пытаюсь переместить вес тела, чтобы подняться на ноги и обыскать шкаф, но скованные наручниками руки делают эту задачу еще сложнее. Мне удается найти только бесконечное множество бутылочек и всевозможной детской одежды. Ничего, чем можно защититься.

Я замираю. В прошлый раз, когда я шарила по дому, я была здесь, внутри этой комнаты. Меня отвлек телефонный звонок, и я побежала вниз, забыв забрать ключ. Это может быть моим спасением.

Шарлотта нашла его? Или нет?

Я яростно зарываюсь пальцами в длинный ворс ковра. Запястья болят от неудобной позы, а я все копаюсь и копаюсь, пытаясь найти небольшой металлический предмет. Шарлотта за стеной болезненно всхлипывает, и, вздрогнув, я застываю.

Я слышу свое имя еще раз, и голова у меня начинает кружиться. Потому что на этот раз его произнес Ной.

Я исступленно прочесываю ковер, и вдруг что-то острое тыкается мне в палец, распарывая кожу. Это не ключ – мне попался гвоздь. С трудом поднимаюсь с колен – управлять отяжелевшим телом, когда у тебя скованы руки, гораздо сложнее. Внимательно осматриваю комнату, но единственное, что можно хоть как-то использовать для самозащиты – это мебель. Видимо, отбиваться мне придется пуфиком. Ну или можно попробовать отломать кусок от детской кроватки – что у меня сейчас вряд ли получится.

Из соседней комнаты раздается грохот. Расширившимися от ужаса глазами я смотрю, как медленно начинает поворачиваться дверная ручка. Активно пытаюсь убедить себя, что я в безопасности. Дверь закрыта, и ключ есть только у Шарлотты.

Слышится щелчок замка. Потом Шарлотта громко кричит, и Ной орет что-то ей в ответ. Я слышу, как они дерутся: сначала глухой удар, затем звук, какой бывает, когда кого-то душат. Я слышу их тяжелое дыхание даже через стену, и, судя по всему, сдаваться не хочет ни Ной, ни Шарлотта.

Не знаю, что пугает меня больше: то, что в нескольких метрах от меня сейчас идет схватка, которую я только слышу, но не вижу, или то, что Ной может вот-вот ворваться в мою комнату, и я ничем не смогу ему помешать. Да, дело явно плохо.

Я просто застываю на месте, лишь голова поворачивается влево-вправо, влево-вправо, словно я слежу за невидимым боем, ожидая, когда наступит моя очередь получить удар. Кажется, будто проходят минуты, но на самом деле все происходит очень быстро. Завывания за стеной становятся громче, а затем обрываются. Словно все возможное уже проговорено, все секреты раскрыты, и сказать больше нечего.

Вдруг тишину разрывает гулкий удар, и затем все снова затихает. Я сижу, прижав ухо к двери. Выйти за дверь мне страшно, но сидеть здесь еще страшнее.

Остаться взаперти или лицом к лицу встретить Ноя и Шарлотту?

Я уже собираюсь попытать удачи, как замок щелкает снова. Со страхом слежу за тем, как ручка медленно поворачивается и дверь, к которой я все еще прижимаюсь, начинает открываться. Ожидая, что в комнату сейчас влетит Ной, я отхожу назад, вцепившись руками в живот в тщетной попытке защитить ребенка. Но на пороге стоит не Ной – у двери сидит Шарлотта. Выглядит она как призрак: ногти у нее посинели, зрачки превратились в крошечные точки. Дышит она часто и поверхностно.

– Беги. Позови на помощь, – шепчет она из последних сил и, протянув ко мне дрожащую руку, цепляется пальцами за мою лодыжку. – Прости.

Глаза у нее закатываются, с побелевших губ срывается булькающий стон, и она обмякает. Я стою, содрогаясь, перед безжизненным телом Шарлотты. Из-под ее разорванной ночной рубашки виден край боди телесного цвета, халата нигде нет. Изо всех сил вслушиваюсь в тишину, пытаясь различить звук шагов Ноя. Мне кажется, он ждет меня за дверью, готовый наброситься, как только я выйду из комнаты.

В крови бурлит адреналин. Я собираюсь с силами и бегу в свою комнату, захлопываю за собой дверь. Энергии во мне сейчас хоть отбавляй, но пользы от этого мало – в голове стоит туман, думать сейчас кажется немыслимой задачей.

Шепотом командую себе, что нужно сделать:

– Найди свой телефон. Позвони 911.

Никак не могу вспомнить, где я его оставила, хаотично обыскиваю комнату, взгляд скачет с кровати на комод. Потом наконец вспоминаю: мой телефон на зарядке.

Шарлотта заблокировала связь. Я вообще смогу дозвониться?

Неловко тыкаю пальцем в экран, набирая цифры. Наручники на запястьях мешают быстро произвести даже такое простое действие. Но женский голос отвечает мне после первого же гудка.

– 911. Что у вас случилось?

Я сбивчиво рассказываю диспетчеру, что произошло. Она с трудом меня понимает: я заикаюсь и путаюсь в словах, формулировать мысли сейчас невероятно трудно. Но через какое-то время мне все же удается объяснить и про Ноя, и про то, что случилось с Шарлоттой.

Нет, я не видела никакой крови или колотых ран. Нет, я не слышала пистолетного выстрела. Она просто не двигается.

Наконец мне сообщают, что скорая и полиция уже в пути, и я встаю перед непростым выбором: попытаться сбежать или запереться в комнате?

Я вообще смогу спрыгнуть с балкона?

Выглядываю в окно, отодвинув занавеску. Снаружи темно, хоть глаз выколи, но и при таком освещении мне становится ясно, что даже в нормальном состоянии безопасно спрыгнуть с такой высоты не получится, тем более у беременной женщины.

– Мэм, вы еще тут? – спрашивает диспетчер.

– Да, – шепчу я. – Я постараюсь выйти наружу.

Я не слышу ее ответа и отключаю звук на телефоне, чтобы его не услышал Ной.

Медленно открываю дверь, ожидая, что он вот-вот набросится на меня из-за угла. Теперь, когда Шарлотта затихла, в доме тихо. Я вижу, как белеет ее безжизненное тело на полу – она лежит так мирно, словно спит. Пытаюсь уговорить себя, что она просто спит. Просто отдыхает. Может, он накачал ее снотворным?

Да и вообще, осознать ее смерть у меня сейчас никак не получается – я полностью сосредоточена на своем выживании.

Обычно Ной входит через гараж, так что передняя дверь все еще должна быть закрыта. Осторожно подхожу к лестнице и подпрыгиваю от испуга, когда в подвале начинает урчать генератор.

Крадучись спускаюсь по лестнице и замечаю, что дверь в подвал слегка приоткрыта, а с ручки свисает открытый амбарный замок. Тут же бегу на кухню, к стойке с ножами, и хватаю огромный мясницкий нож. Скованные наручниками, мои руки неистово трясутся.

Осторожно миную дверь в подвал, и, скосив глаза, замечаю движение в самой его глубине. Кто-то поднимается по лестнице. Испуганно захлопываю дверь и пытаюсь закрыть ее на замок, но не успеваю. Ной уже тут – он упирается плечом в дверь, медленно открывает ее, и мне не хватает сил его сдержать. В темноте, с обездвиженными руками, мне трудно как следует схватиться за ручку. В суматохе падает телефон, с громким стуком разлетаясь на части, я машинально оборачиваюсь на звук. И Ной пользуется моментом. Удар двери сбивает меня с ног, я отлетаю к стене. Мы смотрим друг на друга.

А затем Ной затягивает на моей шее веревку, которую он, должно быть, нашел в подвале. Я беспорядочно хватаю пережатым горлом воздух.

Мне нужно бороться! Если я ничего не сделаю, мне конец. Я просто потеряю сознание.

Ничего не видя, я вслепую тыкаю ножом в воздух так сильно, как только могу, и он по самую рукоять уходит в живот Ноя. В его глазах отражается удивление, и в следующее мгновение хватка на моем горле ослабевает. Ной хватается за живот, и между его пальцев проступает кровь.

Я тяну нож на себя, а затем наношу еще один удар, заставляя Ноя отшатнуться. Замахиваюсь ножом снова, погружая его в чужую плоть.

Ной делает еще шаг назад, затем другой, но за спиной у него открытая дверь подвала. Он запинается о порог и падает спиной вниз с лестницы.

Ему удается ухватиться ладонью за сломанные перила. Подумать только, еще совсем недавно я хотела попросить его их починить.

Ной вопит так, что кровь стынет в жилах, и я захлопываю дверь, навешиваю замок и с лязгом закрываю задвижку. Руки измазаны в чем-то красном, и в голове никак не укладывается, что это – кровь.

Я неловко тянусь за телефоном, не осознавая, что это не даст никаких результатов. Кое-как потом мне удается трясущейся рукой открыть входную дверь. Напоследок я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на распростертое посреди коридора тело Шарлотты, виднеющееся сквозь балюстраду второго этажа. Рука у нее вытянута в отчаянном жесте мольбы.

Единственное, чего она когда-либо хотела, – это чтобы ее спас прекрасный принц. К сожалению, ее принц оказался ядовитой змеей.

Дверь перед моим носом распахивается, и я с облегчением вздыхаю, ожидая увидеть лица полиции и врачей. Но передо мной стоит темноволосая женщина.

– О господи, Лорен! Слава богу, вы здесь!

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же умолкает, как следует меня разглядев. Ее глаза сужаются, когда она замечает темно-красные пятна, кругами расходящиеся по моей одежде.

– Что случилось? – с ужасом произносит она, переступает порог и замирает, увидев кровь. – Она что, пыталась добраться до ребенка?

– Ной, – выдыхаю я. – Он сбрендил, – я взмахиваю скованными руками. – И она тоже.

– Что ты здесь вообще делаешь? – продолжает изумляться Лорен с каменным выражением лица. – Разве ты не сказала, что сегодня ночью останешься где-то еще?

– Уже неважно, – я пытаюсь обойти Лорен, но она стоит в дверях, закрыв мне путь. – А вы что здесь делаете?

– Ной прислал мне очень странное сообщение. Попросил встретиться здесь, – начинает объяснять Лорен и дотрагивается до моих запястий. – А потом мне пришло не менее странное письмо от Шарлотты. Похожее на предсмертную записку, но я вообще никогда не могла понять, что творится у нее в голове. Она присылала мне множество безумных писем… Я переживала за вас обоих.

– Лорен, вам не стоит входить, – говорю я, видя, как ее бьет дрожь. – Он мертв.

Она будто меня не слышит и делает несколько шагов вперед.

– Я беспокоилась. Все звонила и звонила тебе, но каждый раз попадала на автоответчик.

– Шарлотта отключила мне связь, – говорю я. – Я поняла, что телефон не работает, только когда добралась до дома. Ни одно сообщение не отправлялось. Лорен! Поверьте, вам не стоит идти дальше, – остервенело повторяю я. Лорен не обращает на меня никакого внимания и проходит мимо, к лестнице. Там она замирает, увидев Шарлотту, и безотрывно смотрит на ее тело с перекошенным лицом.

– Что произошло? Она… Она убила Ноя?

– Я его убила, – едва слышно шепчу я. На лице Лорен отражается шок, и она изо всех сил стискивает перила.

– Что?

– Он пытался убить меня, – говорю я. – После того, как убил Шарлотту.

– Что? Нет! Зачем ему это делать?

Лорен выглядит совершенно растерянной и ошеломленной, она судорожно вцепляется в перила, чтобы не упасть.

– Вы знали, что это Ной столкнул Шарлотту с лестницы? Из-за него она потеряла ребенка.

– Нет, – Лорен упрямо вскидывает подбородок. – Он бы такого никогда не сделал.

– Это Ной, а не Джонатан, должен сидеть в тюрьме.

Мы молча смотрим друг на друга, словно в какой-то безумной игре в гляделки. И я в конечном итоге выигрываю – если, конечно, это можно так назвать. Плечи Лорен начинают дрожать, и она обмякает. По щекам катятся слезы.

Она низко, надрывно воет, словно раненое животное.

– Где он?

– В подвале, – я крепко сцепляю дрожащие пальцы. – Но он закрыт.

Лорен медленно бредет к двери в подвал – так потерянно, так печально, словно на собственные похороны.

– Где ключ?

– У меня его нет.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Нестерпимо хочется сбежать подальше от них всех. У всех троих руки в крови – так или иначе. Я не могу их больше видеть.

Когда мне удается доковылять до дороги, я слышу приближающийся вой сирен. Из меня словно разом вынимают стержень, и я падаю в траву на колени, и меня рвет на аккуратно подстриженный газон, который будто сошел с обложки садоводческого журнала.

Оглядываясь через плечо, я вижу, что Лорен уже вышла из дома и сидит на ступеньках крыльца, уронив голову в ладони. Я тоже сижу, не двигаясь и не обращая больше на нее внимания.

Когда полицейские, наконец, подходят, я сразу узнаю офицера Спарроу.

– Я смотрю, дурные вещи случаются и в пригороде? – он приветственно касается козырька своей фуражки. – Или просто за тобой вечно следуют проблемы?

Мне хватает сил только на то, чтобы молча указать ему в сторону дома.

Эпилог

Элли

Четыре месяца спустя

Когда раздается стук в дверь, я сижу в своей гостиной – ну, то есть, в нашей с отцом гостиной. Я как раз заканчиваю свое домашнее задание – пока не родился ребенок, мне нужно успеть как можно больше. Потом уже будет не до того.

Я осталась в новой школе – расписание в ней мне подходит куда больше – и теперь изо всех сил стараюсь наверстать упущенное летом время. Отец пообещал для начала отправить меня в общественный колледж, и теперь, когда образование больше не кажется недостижимой целью, у меня снова проснулся интерес к учебе.

– Я сам открою, – отец взмахивает рукой. Сиди, мол, где сидишь. Встать без его помощи я бы вряд ли смогла, потому что живот у меня уже вырос размером с арбуз.

Из коридора доносится слишком знакомый мне голос, и я ощущаю странную смесь чувств: облегчение, смешанное с волнением.

Они с отцом ни разу еще не встречались, и как-то странно понимать, что после всего, что случилось, их личное знакомство происходит здесь, в нашей квартире.

– К тебе пришел гость, – говорит отец, когда они входят в маленькую, но такую уютную гостиную. Я киваю Джастину, и он делает несколько непривычно неуверенных шагов мне навстречу.

Скейтборда нигде не видно.

– Все нормально? – приподнимает брови отец. Он вечно кидается меня защищать, когда дело доходит до общения с противоположным полом.

– Да.

Отец подталкивает ко мне Джастина, последний раз озирается на нас через плечо, и выходит из комнаты, чтобы мы могли поговорить наедине.

Я не видела Джастина с того самого момента, когда он навещал меня в больнице, но и это я помню смутно. После перенесенного шока, как только к дому Шарлотты приехали полиция и скорая помощь, я отключилась. Джастин вроде как приходил ко мне в палату с букетом цветов, но я тогда все еще была не в себе.

А потом все закрутилось. Отца выпустили из тюрьмы после того, как Лорен нашла улики, свидетельствующие против Ноя. В его блокноте нашлась пара черновиков предсмертной записки Шарлотты, написанных его рукой. К тому же, той роковой ночью Шарлотта тайком от Ноя включила диктофон на ноутбуке, так что его признание стало достоянием общественности. Для Лорен было очень тяжело примириться и с тем, что Ной лгал ей и о бесплодии, и с тем, что это он столкнул Шарлотту с лестницы. Не говоря уже о том, что в конце концов он ее убил.

И еще, вот ирония – Ной умер, когда упал с лестницы в подвал и сломал себе шею, совсем так же, как Шарлотта потеряла своего ребенка и чуть не рассталась с жизнью.

Джастин пытался со мной связаться, но я не знала, о чем нам с ним говорить. Наши мелкие проблемы и склоки казались такими мелочными и несущественными по сравнению с тем, что происходило в моей жизни – с грядущим рождением ребенка, с долгожданным воссоединением с моим отцом.

– Я присяду? – Джастин кивает на противоположный край дивана.

– На здоровье.

– Я столько всего тебе должен, но так мало могу дать на самом деле, – он поворачивается, вглядываясь в мое лицо. – Прости меня. Я понимаю, почему ты ни разу мне не перезвонила. Я это заслужил. Но очень хотел бы кое-что прояснить, ладно? Кое в чем ты ошибаешься, и я хочу с этим разобраться, пока не родилась наша девочка.

– Погоди, а ты откуда знаешь, что будет девочка?

– А ты думаешь, твой отец мне не рассказал? – робко улыбается Джастин.

– Было бы неплохо, если бы он держал рот закрытым, – мрачно бурчу я.

– Элизабет, у меня ничего не было с Кортни. Я не изменял тебе с Кортни, я к ней даже не прикасался. Клянусь жизнью нашей дочери – это была идиотская сплетня. Ничего не было. Вообще. Кортни даже не считала на самом деле, что беременна, – он глубоко вздыхает. – И пожалуйста, прости, что я поверил, будто ты мне изменяла. Я себя таким тупицей чувствую.

– Спасибо, что сказал это, – мягко произношу я.

– И насчет ограбления. Кортни дала мне пистолет – поэтому мы и переписывались. Это я сделал. Я ограбил Шарлотту на парковке. Кортни не сказала мне, что это был настоящий пистолет, она говорила, что это фальшивка. Я просто хотел ее напугать. А потом положил банковские карточки Шарлотты к твоим вещам, потому что не хотел, чтобы их нашел кто-то другой.

– Но зачем ты все это сделал?

– У меня не было денег даже на то, чтобы ты могла сделать… – Джастин замолкает, не в силах произнести это слово, когда наша малышка уже вот-вот готова родиться. – Прости. Я думал, мы сможем начать все сначала. Подальше от Дианы и Шарлотты. Я ей никогда не доверял. И решил, что если Шарлотта и правда подставила твоего отца, то украсть у нее деньги не так уж и страшно. Лучше так, чем если Диана просто выкинет тебя на улицу.

Я киваю. Хоть не считаю это достойной причиной, но понимаю, как он мыслил.

– Это было глупо, и я не хотел ее напугать или навредить ей. Нам просто нужно были деньги, – шепчет он.

– А как ты вообще нашел Шарлотту? – любопытно спрашиваю я.

– Я следил за ней от самого дома, – он упирается локтями в колени, и на лоб ему падает прядь волос. – Она ехала в твой район, и когда она решила зайти в магазин… Ну, мне показалось, что ограбить ее тут – неплохая идея.

– Что ж, у тебя получилось.

– Все это просто ужасно.

Джастин запускает руку в волосы. На самом деле, странно обсуждать Шарлотту сейчас, когда она мертва. Ной дал ей смертельную дозу сильнодействующего опиата. В скорой пытались обратить действие налоксеном, но было уже слишком поздно.

Джастин снова начинает говорить, и меня пробирает легкая дрожь.

– Я не могу смириться с тем, что ты будешь растить ребенка в одиночку.

– Не беспокойся, одна я не останусь, – улыбаюсь я. – Дедушка Рэндалл нам поможет.

– Господи, да перестань ты называть меня дедушкой! – кричит отец из соседней комнаты. – Я из-за тебя выгляжу старым.

– Я не это имел в виду.

– Я знаю, Джастин, – тяжело вздыхаю я. – Но у меня впервые в жизни появился шанс по-настоящему узнать своего отца. И я не собираюсь отказываться от этого шанса, чтобы уехать на другой конец страны.

– Я понимаю.

Глаза Джастина просто невероятно глубокого зеленого цвета. В них словно можно потеряться, и отчасти я влюбилась в него именно поэтому.

Если, конечно, эти чувства вообще когда-то были. После всего, что случилось, после всех этих месяцев, что мы не виделись, наши отношения начинают казаться просто полузабытым сном.

– Я всегда с тобой, – Джастин встает с дивана. – Просто помни об этом.

– Хорошо. Буду помнить.

Я не провожаю его до выхода. В коридоре финальным аккордом хлопает закрывающаяся дверь.

Немного погодя, я с трудом встаю и нахожу отца. Он в дальней комнате – прилаживает к детской кроватке последнюю часть.

– Какая красивая, – говорю я, поглаживая живот. – Мне очень нравится.

От моей похвалы отец весь сияет. Мы в молчании разглядываем детскую комнату, залитую солнечным светом. Всего несколько месяцев назад мне бы и в голову не пришло, что когда-нибудь у меня все это будет.

Все начинается внезапно: просто в один момент я осознаю, что между ног у меня мокро.

– Время пришло, – говорю я.

– Чего время? Ужина? – пожимает плечами отец. – Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Чего бы тебе хотелось?

– Да нет, я имею в виду – время пришло, – я указываю на свою живот. – Ребенок.

Отец тут же начинает суетиться и носиться по квартире, то хватая вещи с полок, то ставя их на место. Я наклоняюсь за заранее упакованной сумкой.

– Ты готов?

Отец обеспокоенно охлопывает свои карманы в поисках ключей, а затем наконец-то находит их на полке в прихожей.

– Нет, – по его лбу стекает капля пота. – Но малышка готова, а это главное.

Следующая пара часов словно в тумане – поездка в больницу, эпидуральная анестезия и худшая часть – роды. И вот моя дочь появляется на свет – явно упрямая, точно как ее мама и бабушка. Вся розовенькая и со смешным хохолком светлых волос.

Когда отцу позволяют зайти ко мне в палату, я начинаю всхлипывать. Он тут же опускается на колени около кровати, чтобы утереть мои слезы.

– Мне ее показали, Птенчик. Настоящая красавица, – шепчет он. – У тебя самая чудесная девочка. Весит два девятьсот.

Сейчас я ощущаю только глубокую грусть за Шарлотту. Я больше не злюсь на нее – осталось только сочувствие.

Десять лет Шарлотта жила, веря в невиновность человека, который ее не заслуживал, и обвиняя вместо этого моего отца. Ее шансы на семью и собственных детей были уничтожены, и она просто не смогла с этим смириться.

Как не смогла смириться и с Лорен.

И обе они были влюблены в одного и того же ужасного человека. Какая бессмысленная трата жизни и времени.

И во имя чего? Любви, страсти, зависти?

Отец берет мою ладонь в свою огромную руку и осторожно ее сжимает, словно сейчас он понимает, о чем я думаю.

– Все будет хорошо.

В палату возвращается медсестра, несущая на руках маленький сверток. Она передает мне дочь и отступает назад, лучась улыбкой.

Стоит мне только на нее взглянуть, и мое сердце тает. Весь остальной мир перестает иметь значение.

Она прекрасна. И у нее такие хорошенькие крошечные пальчики на руках и на ногах. На всякий случай я их пересчитываю – по десять штук, все в порядке. Отец сидит рядом, низко склонившись над моим плечом, и я осторожно передаю ему его внучку. Глаза у нее замечательного голубого цвета – совсем как у нас с отцом.

По щекам у меня текут слезы, но в этот раз не потому, что мне больно, или плохо, или потому что я зла. Это слезы искупления и прощения.

Отец нежно дотрагивается до ее щеки, и я вдруг понимаю, каким должно быть имя. Катрина, в честь моей матери. И Дав – голубка – символ мира.

Катрина Дав Лафлин.

По-моему, отлично звучит.

Content

Марин Монтгомери
Тайное становится явным

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Эпилог