Сергей Юров

Убийство на Дворянской

ГЛАВА 1

Отставной штабс-ротмистр Хитрово-Квашнин вышел на крыльцо своего каменного особняка и хозяйским оком окинул поджидавший экипаж. То, что он увидел, его вполне удовлетворило. Упряжь коренника и пристяжной была в порядке, втулки шинованных колес в меру смазаны березовым дегтем, кузов полукрытой брички, недавно окрашенный и отлакированный, выглядел как новый. Сидевший на козлах белобрысый крепкий молодец в сером щегольском кафтане и широких полосатых штанах, заправленных в сапоги, едва сдерживал солового и чубарого, нетерпеливо пофыркивавших и перебиравших копытами.

– Бричку закладывать ты мастер, Митрофан, – похвалил дворянин кучера.

– Рад служить, барин! – громко отозвался тот, поигрывая вожжами. – Только, знаете, после вчерашнего выезда в поля передняя ось прогнулась у сердечника. Не сломалась бы.

– До Петродара дотянет? Как полагаешь?

– Дотянет, если не гнать лошадок.

– Ну, собственно, мы и не станем слишком погонять их. А в Петродаре заедем к каретнику Неверову. Как-то заглянул в его мастерскую. И чего только в ней нет: кузова бричек, колясок, карет, дрожки, зимние санки, колеса, оси передние и задние, а что до хомутов, подпруг, поводьев, вожжей и уздечек с удилами, то этого добра видимо-невидимо… Санки обязательно у него до зимы прикупим, чтоб было на чем ездить по заснеженному Петродару.

Хозяин имения взглянул на провожающих, камердинера Ерофея и дворецкого Никифора. Первый, одетый по моде прошлого столетия, седой и согбенный годами, служивший Хитрово-Квашниным с незапамятных пор, держал в руках дорожный саквояж и поеживался.

– Прохладно, батюшка Евстигней Харитоныч, вы бы накинули на себя шинелку, что ли.

– Конец мая, Ерофей, какая шинелка? – ухмыльнулся штабс-ротмистр. – Утро прохладное, не спорю, но к полудню солнце, поди, вовсю палить будет.

– На всякий случай, береженого Бог бережет.

Хитрово-Квашнин благодарно похлопал старика по плечу и перевел взгляд на пятидесятипятилетнего дворецкого, высокорослого, с длинным худым лицом, имевшего обширную лысину и пушистые полуседые бакенбарды.

– Никифор, что б с отделкой внутри к моему возвращению было закончено!

– Не извольте беспокоиться, Евстигней Харитоныч, – произнес дворецкий полубасом. – Сделаем. Дворовые у меня, сами знаете, не озорничают.

– Присядем-ка на дорожку, – предложил камердинер.

Все трое опустились на широкую лавку и помолчали. Барин смотрел на набалдашник трости, выполненный в виде головы легавой, и думал о предстоящем лете и связанном с ним заботах. «Слава Богу, с годовым запасом зерна и сена все в порядке! Кормов для скотины до новой травы вполне хватит… А забот немало, и за всем нужен присмотр. И за пашней, и за сенокосными лугами, и за лесом, чтоб не случалось самочинных порубок. Управляющего нанять, конечно, можно, ну да староста Архип всегда настороже. Этот и на пашне любую погрешность заметит, и за косцами на лугах проследит, и за лесными куртинками присмотрит. Забредет однодворческая корова на господское поле, Архип тут как тут, корову прогонит, а с ее хозяина за потраву штраф возьмет. Чужой дровосек едва в куртинке топором стукнет, а Архип уж рядом, руки в боки, с суровым видом глаз щурит… Толковый мужик, только пьющий. Зачнет вино пить, неделю не просыхает. Тогда сын его старший, Артем, за барским хозяйством приглядывает…».

Вздохнув и ударив ладонями по коленям, барин поднялся, одернул синий двубортный мундир с малиновым нагрудником, украшенным орденом Св. Георгия, и разгладил синие панталоны с двойными малиновыми лампасами. Затем трижды перекрестился, сошел, опираясь на трость, с крыльца и сел в бричку. Камердинер с поклоном подал ему саквояж, сказав напоследок:

– Здесь бритвенные принадлежностями, смена белья, панталоны и нестроевой сюртук c жилеткой… Приятной дороги! Выбирайте в Петродаре домишко поважнее, что б с надежной крышей, теплыми полами да каминами. В нем ведь зимами вам жить. А то соседний барин, поручик Матякин, помните, из-за худых полов да каминов принужден был зимой бежать из города в имение.

– Присмотрю такой дом, чтоб был без изъянов, старина, – заверил хозяин, надвинув на лоб синюю уланскую фуражку с черным лакированным козырьком и расправив эполеты из белого гаруса. – Да, и не забуду купить тебе в «Лавке старины» купца Черномошенцева ботинки с бантами и большими пряжками.

– Много доволен, батюшка!

– Ну, трогай, Митрофан!

Кучер пониже надвинул картуз, расправил плечи и взмахнул в воздухе кнутом. Раздался короткий щелчок, колеса скрипнули и зашуршали по ярко-желтому песку подъездной аллеи. Бричка сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее покатила вперед. Верные слуги сошли с крыльца и крестя удалявшийся экипаж, провожали его глазами до тех пор, пока он не скрылся в ближней березовой рощице.

Через полчаса бричка выбралась на широкую дорогу, тянувшуюся из Усманского уезда, и неторопливо поехала в северо-западном направлении. Хитрово-Квашнин, покачиваясь на мягком сидении, лениво обозревал давно знакомые виды. Слева темнели широкие поля с перелесками Гардениных и Прибытковых, бывших воронежских купцов, влившихся в состав потомственного дворянства, справа проглядывала земля отставного прапорщика Кузьмина, сына усманского канцеляриста. До недавнего времени часть ее была в собственности подпоручицы Матякиной, распрощавшейся с жизнью в имении Отрада… Лидия Ивановна, добрейшая женщина, красавица, пала там от руки подлеца. Говорят, его уже нет на свете, что не удивительно – на сибирских рудниках долго не протянешь… За небольшим поворотом показались поля помещицы Козловой, по первому браку Писаревой, имевшей прибыльный свеклосахарный завод, а потом и cенатского регистратора Зацепина, потомка козловских подъячих, дальнего родственника Ардалиона Зацепина, деятельного участника расследования убийств в Отраде.

Дорога была накатанной, и вскоре бричка, миновав обширные владения однодворцев, въехала в смешанный лес. В нем приятно пахло хвоей и смолой. В вершинах деревьев щебетали золотисто-желтые иволги, где-то дудукали удоды. Лошади несли бричку, по привычке, легко, без всякого напряжения. Мимо проносились стволы сосен и берез, без конца тянулась молодая поросль подлеска. В весеннем лесу отставному штабс-ротмистру дышалось легко и свободно, думалось о хорошем. О предстоящей встрече с давним приятелем, занимавшим ныне пост полицмейстера, о визитах к знакомым дворянам, о покупке дома для проживания в зимнюю пору.

– Первым делом загляну на Евдокиевское кладбище, – вслух проговорил он. – А то ведь закружишься потом в делах да заботах!

– Это вы мне, барин? – обернулся Митрофан.

Штабс-ротмистр, молча, махнул рукой и снова ушел в свои мысли. Ему вспомнился выезд с соседними помещиками на охоту «в брызги», ранней весной, когда земля только-только сбросила с себя белое покрывало. Не успели доезжачие отправить гончих в рощу по следу волка, как тот вырвался в поле. В момент на него спустили всех борзых, около пятнадцати особей. И пошла потеха! Затрубил рог, кони заржали, встали на дыбы и стремительно рванули вперед. Охотники без устали секли их нагайками, гикали, вопили во всю мощь луженых глоток! А настигли и схватили зверя мои собачки! Соскочил я с лошади, да и покончил с ним точным ударом ножа под левую лопатку!.. О, есть, о чем вспомнить! Но, что сотворил тумак – помесь русака и беляка – с одной из лучших гончих Прибыткова! Та почти догнала косого, однако он, заметив впереди две березы, со всего маху нырнул в просвет между ними, собака же, не сумев оценить обстановку, прыгнула вслед и беспомощно застряла в просвете. Другой хитрован, рыжий лис, провел гарденинских гончих по-своему. Он так искусно петлял по зарослям и болотам, что те попросту потерялись – доезжачие смогли их обнаружить лишь на следующий день у границы Усманского уезда в рощице, принадлежащей отставному ротмистру и кавалеру Ярцеву.

А темному бору, казалось, не было края. Дорога то петляла, то делала крутой изгиб, то выпрямлялась на целую версту. И только спустя час показались первые признаки того, что лес кончается. Вокруг стало потихоньку светлеть, деревья редели, впереди проглянуло пасмурное небо. Вот, наконец, и выезд из бора! Бричка вырвалась на простор, проехала мимо южного конца Петродарского озера, свернула к крупному изгибу реки и через полверсты оказалась у паромной переправы.

До Харитоновки доходили слухи, что в начале апреля случилось большое половодье или водополь. Мощное наводнение не только затопило низкие берега, но и снесло, как уже не раз бывало, шаткий Диконский мост. До возведения новой переправы сообщение Петродара с левобережьем осуществлялось посредством лодок и парома.

Бричка притормозила у подобия постоялого двора с невзрачным амбаром и навесом для экипажей. Хитрово-Квашнин разрешил кучеру потолкаться среди желающих переправиться, а сам, оставшись в бричке, достал курительную трубку и стал неспешно набивать ее табаком, поглядывая в сторону крутого правого берега с разбросанными на нем хижинами жителей пригородной слободы. Некоторые дома, особенно в низинах, испытав напор весенней стихии, оставались стоять в полуразрушенном состоянии.

Возле постоялого двора толпились многочисленные крестьяне, сновали однодворцы. От их телег, груженных всякой всячиной, рябило в глазах. Были здесь и дворяне. Внимание владельца Харитоновки привлек худой, небольшого росточка человек в мундире штабс-капитана. Он мерил берег мелкими шажками и, постукивая арапником по сапогам, зло поглядывал на приближавшийся паром. Иногда с его губ слетали проклятия на польском языке.

– Пся крев! Холера ясна!.. Я покажу подлецу Егупову, как разговаривать с офицером!

Он посмотрел в сторону одного из навесов, где за столом на лавке расположилась группа полицейских служителей.

– Брандмейстер Романовский, вас зачем оторвали от пожарного дела? Вы вообще для чего здесь поставлены? Семечки щелкать да в карты играть!

– А то не знаете, Ануфрий Антоныч, – отозвался брандмейстер. – Для тишины и порядка.

– И это, по-вашему, порядок, сутками держать людей на берегу?

– Я что ли держу? Содержатель парома.

– Так скажите ему!

– Говорил уж, а он мне: «Мой паром, знаю, кого на него ставить. Взялся сдуру за переправу и терплю убытки».

– Убытки!.. Да твой Егупов – грабитель! Против таксы втрое берет!

«Видно, изрядно попортил кровь штабс-капитану этот Егупов», – подумалось Хитрово-Квашнину. С помощью английских серных спичек и кусочка наждачной бумаги он разжег трубку, несколько раз крепко затянулся и позвал к себе Митрофана.

– Ну, что, потолковал с крестьянами? Чьи они?

– Разные. Вельяминовские из Ивановки, абловские из Дубровки, усманские штабс-капитана Храповицкого, а, по большей части, сенявинские из Красной Горки и Малой Байгоры. Тот раздосадованный офицер, гуляющий с арапником у кромки воды, как раз с ними приехал.

– Это почему?

– Он управляющий сенявинским винокуренным заводом.

– Понятно.

– Не поладил с содержателем парома, и есть из-за чего. Сенявинские вторые сутки ждут переправы. Им не впервой терпеть притеснения и поборы содержателя. Неделю назад «его степенство» взял за перевоз в один конец с сенявинского крестьянина поросенка стоимостью сорок три копейки серебром, всего же за два конца – шестьдесят три копейки. А по таксе за лошадь в упряжке должно взиматься только десять копеек… Сенявинские сказывают, двое овчинников из Серпуховского уезда простояли на берегу трое суток. Взял их все же на паром Егупов, но потребовал с одного за три повозки и шесть лошадей рубль пятнадцать копеек серебром, с другого за пять повозок и шестнадцать лошадей – чуть ли не три целковых. Но за всем тем, первого перевез после взятия денег на следующий день, второму же переправил лишь две повозки и девять лошадей, а остальное – только после того, как заполучил еще сорок три копейки…

Паром, между тем, тихо причалил к берегу. Началась разгрузка. Заправлял ею при помощи хватких работников среднего роста человек в темно-синей поддевке, серых панталонах и яловых сапогах. Когда люди, лошади и экипажи оказались на берегу, он повернулся лицом к постоялому двору и зычно крикнул:

– Погрузка!.. Абловские, готовьсь!

Послышались громкие возгласы, застучали копыта лошадей, заскрипели тележные оси. Хитрово-Квашнин поискал глазами штабс-капитана. Тот с крайне недовольным видом отделился от группы сенявинских крестьян и предстал перед главным паромщиком.

– Это переходит все границы! – бросил он, в гневе шевеля редкими усами и крепко сжимая арапник. – Сейчас наша очередь! Абловские – за нами.

– А позвольте мне знать, – спокойно ответствовал купец, поглаживая бороду. – Грузиться будут абловские. Попрошу не чинить помех!

– Нет, это ни на что не похоже! Черт знает что!.. Брандмейстер!

Романовский, облаченный темно-зеленый полукафтан и шаровары, нехотя показался из-под навеса.

– Иван Василич, незамедлительно примите меры, не то я за себя не ручаюсь! – в сильном раздражении проговорил Новицкий.

Стуча хромовыми сапогами по утоптанному берегу, одной рукой придерживая блестящую бронзовую каску, другой – длинную шпагу на левом боку, брандмейстер подошел к Егупову и что-то сказал ему негромко.

– Какие притеснения? – вспылил купец. – Выдумали тоже! У меня своя очередь… Излишние деньги не брать?! А кто мне оплатит убытки?

– Ты, давай-ка тише, не то донесу полицмейстеру! И не токмо про притеснения, но и про незаконное содержание постоялого двора, сено и овес с коего продаются втридорога.

Прищурив глаза, Неверов упер руки в боки.

– Нечего здесь распоряжаться! Коллежский регистратор, а форсу-то этого сколько!.. Полицмейстером не стращайте, вывернемся!.. На паром кого хочу, того и поставлю. Очереди мне всякие нипочем!

Новицкий с руганью поднял арапник, и ударил бы купца, если бы брандмейстер не удержал его руку. А Егупов и не думал униматься.

– Что вы здесь плеточкой-то размахиваете?! – кричал он. – Только попробуйте ударить!.. Дворянин, понимаешь. Чины у нас одинаковые. Вы ничего не значите, как только поляк и такой же работник у Сенявина, как нанятые мной помощники для паромной переправы!

Хитрово-Квашнин не мог больше оставаться безучастным. Манеры паромщика, его развязность и нагловатость ему порядком наскучили. Спустившись с брички и опираясь на трость, он вплотную подошел к купцу, твердо взял его за локоть и тихо, но внятно произнес:

– Хватит бузить, любезный!

Взоры всех, кто находился на берегу, обратились на высокого широкоплечего офицера, имевшего темно-каштановые волосы, бакенбарды и усы. Нос с едва заметной горбинкой и волевой подбородок придавали его лицу выражение мужественности, говорили о наличии сильного характера. Егупов попытался высвободиться, но хватка штабс-ротмистра, забивавшего гвозди рукой, была железной.

– Пустите! – возопил купец. – Что это, в самом деле?

Один из паромщиков шагнул к нанимателю и что-то шепнул ему на ухо. Тот враз перестал дергаться.

– Господин Хитрово-Квашнин!.. Простите, не признал!.. Ох, локоть замлел!

Штабс-ротмистр хмыкнул и ослабил хватку.

– Будешь смирно себя вести?

– Воды не замучу!.. Только вы, ваша милость, тово… не говорите полицмейстеру.

Владелец Харитоновки отпустил руку купца и возвысил голос:

– Что б ты опять взялся за притеснения? Нет, уж, отвечать надо за свои поступки!

– Убытки, ваша милость…

– Довольно!.. Убытки ты уж давно все покрыл поборами… Кому очередь грузиться?

– Cенявинским, – вздохнул купец, поглаживая ноющий локоть. – И вам, как ветерану Отечественной войны и кавалеру… Господин штабс-капитан, попрошу на погрузку!

Новицкий смерил Егупова презрительным взглядом и коротко поклонился Хитрово-Квашнину.

– Позвольте представиться, штабс-капитан Новицкий Ануфрий Антонович. Управляющий винокуренным заводом полковника Ивана Григорьевича Сенявина.

Хозяин Харитоновки назвал свое имя. Через некоторое время, уже находясь на пароме со всеми крестьянами, лошадьми и гружеными телегами, Новицкий говорил новому знакомому:

– Почти двое суток пришлось ждать переправы. Я только попенял Егупову, что берет лишние деньги, а он давай чинить притеснения. Если бы не вы, Евстигней Харитоныч, не знаю, чем бы все закончилось… У крестьян дел в Петродаре полно, вон на тех двух телегах двадцать восемь мешков медной монеты для оплаты государственных повинностей, у меня cвои обязательства. По контракту, заключенному в Тамбовской казенной палате, везу в петродарские магазины две тысячи ведер полугарного вина и дюжину бочек спирта. Через неделю такое же количество вина и спирта повезу в Усмань, через две – в Козлов.

– Винокурение, надо признать, поставлено у Сенявина на широкую ногу, – сказал Хитрово-Квашнин. – Завод, кажется, стоит в сельце Малая Байгора?

– Верно, в сорока семи верстах отсюда.

– Помню, заезжал я в те места, когда служил капитан-исправником. Винокуренный завод и тогда работал бесперебойно.

Пока дворяне в подобном ключе вели беседу, паром приблизился к правому берегу и плавно пристал к нему. Началась шумная разгрузка.

ГЛАВА 2

Распрощавшись на берегу с Новицким, Хитрово-Квашнин сел в бричку и приказал Митрофану ехать в город, до окраины которого было рукой подать. Не успел он выкурить полтрубки, как справа за пустырем показались первые низенькие деревянные домишки мещан с каменным фундаментом, тесовыми крышами и покосившимися заборами. Завиднелась на перекрестке Прогонной и Усманской и полосатая караульная будка со шлагбаумом, возле которой стоял, опершись на алебарду и повесив голову, высокий и сухопарый будочник из инвалидных солдат. От стука копыт солового и чубарого страж порядка встряхнулся, широко зевнул и подступил к самому краю дороги. Усмотрев в бричке офицера, он, выпрямившись, проделал алебардой что-то отдаленно похожее «на кра-ул!»

– Дремать изволил на посту, милейший? – заметил Хитрово-Квашнин с усмешкой.

– Никак нет, вашбродь! Где дремать, когда туды-сюды громыхают то из города, то с парома? Вон за вами цельный обоз тянется… Извольте сказать чин, имя, фамилию. – Инвалид вдруг вскинул брови и осклабился, показав ряд неровных пожелтевших от табака зубов. – А я вас признал, вы бывший капитан-исправник Хитрово-Квашнин!.. Извиняйте, по каким делам пожаловали в город? Багажу нет?

– По личным надобностям, из багажа один саквояж.

Будочник развернулся и побрел к сиявшему новизной шлагбауму. После череды неторопливых движений тонкий конец полосатого бревна пошел ввысь. Глядя на ветерана, которому было никак не меньше полувека, Хитрово-Квашнин с усмешкой вспомнил строки из стихотворения Пушкина:

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?..

Иль чума меня подцепит,

Иль мороз окостенит,

Иль мне в лоб шлагбаум влепит

Непроворный инвалид.

– А если курьер случится, также будешь ноги волочить? – спросил он, когда пропахший табаком будочник вернулся к бричке.

– Э, не-ет! Узришь вдали фигуру с казенным листом в руке да на лихих лошадях, бежишь подымать шлагбаум так, словно тебя кто дубиной огрел!

– Хм-м… Все в порядке в околотке? Не шалят?

– Всякое бывает, – прохрипел будочник, нахмурив брови. – Пресекаем, ежели, например, безобразие или, будем говорить, озорничество…

Из питейного заведения, располагавшегося через дорогу в угловом доме мещанина Попова и называемого местными «последним трактиром у заставы», послышался пьяный голос, затянувший «Боже! вина, вина!»

– А это что? – Штабс-ротмистр указал подбородком на угловой дом.

– Штофная лавка. Попов торгует и в розницу в запечатанных штофах навынос, и распивочно. А песни орет усманский барин Соколов, в уездном суде с утра дом продал. Это его коляска стоит у входа. Слышу, крик в лавке, звон разбитых стаканов. Разбудил подчаска, а сам туды. Там пятеро сидят, двоих знаю, мещане Казьма Клюев и Степан Распопов, пиво пьют. Трое неизвестных вино полугарное хлещут. Один из них песню заводит, да так громко, что уши закладывает. Говорю, это зачем такое здесь? По какому случаю дикий шум? Нам не дозволено допущать, коли ежели дебош!.. А песенник встает и хватает меня за грудки. Кто таков, говорит. Будочник? Иди, говорит, со своей жестяной алебардой к чертям собачьим! Я – Соколов, потомственный дворянин, мне не указывать!.. Что ж, мы, тово, не супротив, не смеем, ежели благородные. Кучер на улице мне и пояснил, что барин заехал в лавку, чтобы отметить выгодную сделку.

Хитрово-Квашнин кивнул словоохотливому будочнику и уж хотел было ехать дальше, как вдруг из штофной лавки выскочил посетитель и бегом припустил к шлагбауму. Остановившись перед инвалидом и указывая через плечо большим пальцем, он выпалил:

– Непорядок, служивый. Те двое усманскому барину втихую в стакан что-то подлили. Не иначе, дурману, крест святой!.. Ехать с ним куда-то собираются… Что ты на меня таращишься? Говорят тебе, злое дело затевается!

– Погоди, Клюев, не части! – нахмурился будочник, потирая кончик длинного угреватого носа. – И дыши в сторону – несет как из бочки!.. Может, ты это спьяну, померещилось?.. Налакаются с утра, полсвета не видят!

В этот момент из штофной лавки вышли двое, ведя под руки третьего. Тот, едва держаcь на ногах, весело тянул:

– Пьяному рай!.. Жизнь мне прелестную, чашу не тесную, Боже, подай!..

– Э-э, ты смотри, как они его напоили! – хрипло проговорил будочник и гаркнул во все горло: – А ну-ка, оставьте барина в покое!.. Кому говорено?

Мошенники, услышав это, в мгновение ока обшарили пьяного и, выудив из его кармана бумажник, бросились к коляске. Скинув кучера с козел на землю, один из них, поменьше ростом и коренастее, взялся за вожжи, а другой, высокий и гибкий, разжившийся бумажником, бухнулся на сиденье. В следующую секунду экипаж рванулся по направлению к перекрестку. Будочник разбудил подчаска и, размахивая алебардой и изрыгая проклятия, потрусил вслед за ней.

– Митрофан, гони! – воскликнул Хитрово-Квашнин, указывая набалдашником трости на набирающий ход экипаж.

Лихой возница мастерски развернул лошадей и, выехав на другую сторону дороги, погнал бричку за коляской, уже поднимавшейся вверх по склону Прогонной. Все говорило о том, что начинается настоящая погоня. Но она, увы, продлилась недолго. Переднее колесо брички на повороте попало в глубокую выбоину, ось, затрещав, сломалась, и кузов сильно накренился вправо.

– Проклятье! – рявкнул штабс-ротмистр, соскочив на землю. – В самый неподходящий момент!

Коляска, запряженная парой гнедых, проехав по подъему несколько десятков саженей, круто свернула к Новобазарной площади и исчезла из вида. Будочник, махнув рукой, оставил бесполезное преследование и пошел назад. Встав рядом с Митрофаном над подвернувшимся под кузов колесом, он, тяжело дыша, стал в недоумении почесывать затылок.

– Все-таки не выдержала ось, – проворчал кучер, хмурясь и прикусывая нижнюю губу. – Тут такой выход … если в бричку не садиться, а лошадей пустить шагом, то можно добраться на четырех колесах до каретной мастерской.

– Это на Площадной, у мещанина Игната Неверова, – выдохнул будочник, показав рукой в сторону Соляной площади. – Это такой умелец, что любому горю поможет. Голова!

Хитрово-Квашнин кивнул.

– Знаем, знаем… Что ж, Митрофан, берись за дело, я же подожду тебя возле караульной будки.

Кучер взял вожжи и, чмокая губами, стал понукать лошадей. Бричка вздрогнула, заскрипела и тихо тронулась с места. Двигалась она в гору крайне медленно. Правое переднее колесо, вращаясь непостижимым образом, привлекало все внимание Митрофана.

– Доедет, – прохрипел будочник, все еще отдуваясь. – Ежели, тово, не наскочит на камень или яму.

Он вытер рукавом лоб и заковылял к подчаску, занятому проверкой тележного груза сенявинских крестьян. Бросив последний взгляд на свой экипаж, Хитрово-Квашнин подошел к сидевшему на земле усманскому помещику, пьяно поводившему глазами и бормотавшему какую-то чушь. Его он совершенно не знал, потому ограничился тем, что сказал кучеру:

– Подними барина и отведи в штофную лавку, пусть проспится. А сам беги к квартальному надзирателю… О случившемся я непременно доложу полицмейстеру.

У караульной будки штабс-ротмистра поджидал Новицкий с вопросительным выражением на лице.

– Что стряслось, Евстигней Харитоныч? Гляжу, вы за коляской мчитесь. Что это, думаю?

– Мошенники усманского помещика обчистили и укатили на его экипаже?

– Боже мой, с самого утра промышляют!

Пожелав еще раз управляющему крупнейшим в уезде винокуренным заводом всего хорошего, Хитрово-Квашнин подошел к караульной будке и из любопытства заглянул внутрь. Стол, табурет, широкая лавка для отдыха, вот и вся обстановка. Стол был усыпан хлебными крошками, кусочками яичной скорлупы, махоркой и трубочной золой. Пахло табаком, сальными свечами и квасом. Среди клочков всевозможных бумаг Хитрово-Квашнин увидел копию сообщения Петродарской городской полиции, гласившего: «Cего мая от 15-го числа о приведении состоящего при усманской будке шлагбаума в настоящую исправность, поелику оной близ заднего конца в самом том месте, где навешен был на железном болте в столбе, перегнивши, упал и переломился».

– Вот откуда новый шлагбаум! – пробормотал дворянин и вышел наружу.

От нечего делать он обратился к рассматриванию разного рода объявлений, наклеенных в беспорядке на стены караульной будки. Чернила на некоторых листках под воздействием непогоды потускнели и надо было поднапрячь зрение, чтобы разобраться в написанном. Так, говорил себе под нос штабс-ротмистр, что мы здесь видим?.. На углу Площадной и Усманской продается обветшавший каменный дом купца Г.Е. Расторгуева, «состоящий во 2-й части в 81 квартале»… Хм-м, Григорий Расторгуев – брат покойных ныне Спиридона и Ивана Ефимовичей Расторгуевых, моих соседей, выслуживших потомственное дворянство на военной службе… И вот ведь судьба! Ни тот, ни другой не оставили после себя потомства!.. Это что? Помещица Осипова продает дворовую девку Арину, двадцати трех лет, трудолюбивую, послушную, доставшуюся ей по купчей от подпоручика Чернова, а тому – от поручика Иванова, а тому – от титулярного советника Петрова, а тому – от деда по материнской линии секунд-майора Муханова, и просит за нее ни много, ни мало сто рублей. Вот приглашение в Английский сад, где такого-то числа будет звучать духовой оркестр и пройдут гуляния с фейерверком… Здесь приглашение в библиотеку при курортной галерее для ознакомления с новыми поступлениями, в числе коих мартовские и апрельские книжки «Атенея», «Галатеи», «Московского телеграфа» и «Сына Отечества»… Так, а это что за анекдот? «Мещанин, тридцати лет от роду, воспитанный в православной вере, трезвого поведения, без излишних средств к существованию, но надеющийся получить от родителя тысячу рублей, желает сочетаться браком с иногородней купчихой»… Тут еще лучше: «Отставной унтер-офицер, выходец из купечества, поведет под венец и осчастливит девицу с собственным капиталом. Свадьба за счет невесты»…

– Писульки читаете? – раздался за спиной знакомый хриплый голос. – А мы с обозом управились, подчасок спать улегся, я же к вам… Не желаете присесть, вашбродь, чево стоять-то? В ногах правды нет.

Через минуту Хитрово-Квашнин сидел у будки на табурете, предаваясь курению. Будочник стоял рядом, набивая чашу своей простенькой трубки махоркой, выращенной на огородах местных однодворцев.

– Квартальному, поди, не нравится, что вся будка в объявлениях? – проговорил дворянин. – Как тебя?

– Бессрочно-отпускной солдат Неклюдов, вашбродь!.. Еще как! Квартальным у нас прапорщик Горлов. Придет, гвалт подымет, мол, опять бумажные лоскутки на ветру колыхаются, дескать, куды смотрим! А нам, што делать? Говоришь наклейщикам, шельмам этим, нельзя, не положено, cтупайте к городским тумбам, а они все одно, клеят да клеят. И ладно бы, сурьезное што, об курорте там или об переторжке домов да имущества, так нет, норовят всякую дрянь нацепить. Вот хошь бы энтот унтер, гол как сокол, а подавай ему, вишь ты, девицу с капиталом!

– Ну, оклейщики, видимо, благодарят, копейку несут… Как, вообще, служба, рядовой Неклюдов? Будочники в народе не в чести. Вас обвиняют в сообщничестве с ворами, хранении награбленных вещей, скупке краденных золотых и серебряных изделий, незаконной продаже вина. Говорят, вздохнуть людям не даете, каждый день тащите за шиворот к квартальному ни в чем не повинных.

Отставной солдат нахмурился и, сдунув со щеки надоедливую муху, прохрипел:

– Наговоры одни, чево там. Я, к примеру, двух воров в каталажку свел, грабителя схватил, конокрада прищучил… Какие-то награбленные вещи, продажу вина придумали… Ежели я, что и продаю, то табак нюхательный, местный, забористый. Сижу в будке да перетираю… А про притеснения ни в чем не повинных, я вот как скажу. Нечево людям песни орать и толпой собираться! От этого шум происходит, дебоши! Мне все равно, ково хватать за шиворот, лишь бы тишину блюсти, порядок. Нет документа – на сьезжую! Я не допущаю, ежели без виду. Потому до беды недалеко, до дебошу. Нешто можно дозволять, чтоб народ волю имел? Мещане разные да однодворцы глупы, пробки дубовые, ничево не понимают. И ежели я их учу, алебардой охаживаю, за шиворот к квартальному волоку, то по делу, для них же польза. Без этова, вашбродь, невозможно. Посидит, будем говорить, раз-другой в холодной, покумекает, глядишь, набрался уму-разуму. Народ не должон безобразить, потому ущерб для города. Я не терплю этова, ни Боже мой!..

Долго будочник поверял душу дворянину, вспоминая случаи задержания подозрительных лиц, «людей без вида», пьяниц, весельчаков. До тех пор, пока Митрофан не подогнал к караульной будке бричку с новой передней осью. Хитрово-Квашнин распрощался с суровым инвалидом, забрался на сиденье и приказал кучеру править к Евдокиевскому кладбищу. Не отъехал он от шлагбаума и тридцати саженей, как сквозь перестук копыт и колес до него донесся хриплый голос:

– Куды?.. Вам говорю, черти каторжные!.. У меня, что б тихо в штофной лавке! Не безобразить, не заводить дебошу!..

Бричка, покачиваясь, плавно катила по Усманской. Слева тянулись усадьбы восьмидесятого квартала, справа восемьдесят первого. Остался позади дом купца Василия Комарова, торговца мясом, женившегося первым браком на дочери брата городского головы, Марфе Голиковой. Проехали деревянные покои с садом, конюшней и каретным сараем стоимостью в 750 рублей серебром купца Дмитрия Неверова, дома торговцев Сулимских, Голиковых, Терпуговых. Миновали недавно построенную Покровскую церковь, стены которой мастерски расписал крепостной художник помещика Вельяминова, ветхий двухэтажный дом купца Расторгуева, о продаже коего упоминалось в «писульке» на стене караульной будки, пересечения Усманской улицы с Площадной и Базарной. Достигнув углового дома купца Ослина, бричка свернула на Воронежскую и, оставив справа Старобазарную площадь, а слева – Верхний пруд, поднялась по Соборному спуску и, следуя по Лебедянской, добралась до погоста. Он возник в самом начале века, став кладбищем соборного Христорождественского храма. На нем нашли последний приют представители многих дворянских фамилий, имевших отношение к Петродару и уезду.

Хитрово-Квашнин оставил бричку и, опираясь на трость, прошел через калитку на территорию кладбища, в центре которого высилась привлекательная Евдокиевская церковь. За незавершенной каменной оградой властвовала тишина. Ее нарушал лишь шорох прошлогодних листьев под ногами. Повсюду стояли гранитные и мраморные памятники с надгробными надписями и дубовые кресты с медными табличками. Одни эпитафии, написанные безыскусно и лаконично, не вызывали никаких чувств, другие пробирали до глубины души, как то: «Сильнее смерти только память», «И сердцу больно, и горю нет покоя», «Любимый человек не умирает, он с нами просто жить перестает». М-да… Где-то недалеко от входа был погребен генерал-майор Гаврила Ильич Бибиков, сражавшийся под началом великого Суворова с турками. Его сестра, Екатерина Ильинична, стала супругой не менее великого Светлейшего князя Михаила Илларионовича Кутузова! Отдыхая на здешних Водах, предводитель дворянства Богородского уезда умер 16 июня 1803 года. Потом его прах был перенесен в Москву, в Новодевичий монастырь… Здесь могила надворного советника Михаила Филипповича Прибыткова, отца моего соседа, поручика Филиппа Прибыткова… Тут место упокоения Анны Михайловны Матвеевской, урожденной Сумароковой, жены коллежского асессора Семена Ивановича Матвеевского. Владения ее родителя, премьер-майора Михаила Никифоровича Сумарокова, в свое время также соседствовали с нашей Харитоновкой. Почти рядом похоронен один из первых директоров здешнего курорта надворный советник Иван Павлович Рудановский, скончавшийся 29 июля 1812 года в возрасте 50 лет.

ГЛАВА 3

Хитрово-Квашнин миновал еще несколько захоронений и остановился перед двумя высокими крестами. Сняв с головы форменную уланскую фуражку, он тихо проговорил:

– Ну вот, наконец, и могилки деда и бабушки, cекунд-майора Авксентия Евстафьевича Хитрово-Квашнина и Софьи Федоровны, урожденной Cеченовой… Бабушка ушла из жизни в конце марта 1817 года, а дед… дед – годом позже. Дубовые кресты, натурально, потемнели от времени, поросли снизу мхом, но стоят твердо!.. Что ж, мои славные, вот я и заглянул к вам. Всегда буду помнить, как вы любили меня и баловали в детстве, как хотели, чтобы у меня все сложилось в жизни, как холодными зимами мы дружно жили в доме на Дворянской, купленном у сенатского регистратора Зацепина. Его я перед отъездом в Нескучное продал дворянам Снежковым. Они и сейчас в нем хозяйничают, а не Беклемишевы, как ошибочно утверждал в Отраде штаб-лекарь Вайнгарт. Теперь вот пристала мне нужда купить в Петродаре новый дом. Буду по осени переезжать в город, а по весне возвращаться в Харитоновку… Давайте-ка, я приберусь у вас немного… Сколько цветов?! Их еще сажала моя Ирина Григорьевна, царствие ей небесное. Красоту эту, конечно, оставлю, а вот прошлогоднюю жухлую травку да разный сорняк сорву… Ну, вот, совсем другое дело!.. В Харитоновке, доложу вам, все порядке. На часть клада, обнаруженного в Отраде, выстроил дом лучше прежнего, каменный, с каменными же службами. Крестьян прибавилось, теперь их вместе с дворовыми почти двести душ… Земли предостаточно, излишек сдаю на долгосрочной основе однодворцам. Что еще?.. Ерофей, наш старый камердинер, слава Богу, живехонек, и прекрасно управляется со своими делами! Все просит купить ему ботинки с бантами и большими пряжками… Да, вот что, бабушка, внучка твоей подруги капитанши Хлусовой, Татьяна, связалась с каким-то усманским мещанином, под венец с ним пошла, ребенка родила. От дворянского воспитания и следа не осталось. Речь как у завзятой мещанки, целым днями на базаре, то зеленью, то семечками, то квасом торгует. Ведет нетрезвый образ жизни, бранится, опустилась донельзя. Как-то поговорил с ней обо всем этом, но без пользы, встала в позу и давай винить во всех грехах дворянство… Говорю, а сам думаю, зачем? Вы с небес-то все видите, все понимаете… Ну вот, пожалуй, и все. Пора мне, мои дорогие.

Хитрово-Квашнин трижды перекрестился и с поклоном произнес:

– Упокой, Господи, души усопших раб твоих!.. Прости им все согрешения вольные и невольные, не лиши их царствия небесного, вечная память, вечный покой!

По кладбищу пробежал ветерок, слегка коснувшийся лица штабс-ротмистра. «А, может, это дед и бабушка так сказали мне до свидания?» – подумалось ему.

Он в последний раз взглянул на могилы и тронулся к выходу. Вдруг где-то неподалеку послышался пьяный голос:

– Что ж, выпью за упокой твоей души, Ермолай Силыч… Враг ты мне, злодей, обидчик, а вот, хожу к тебе, поминаю.

Хитрово-Квашнину стало интересно, кому же так досадил покойник. Он прошел мимо покосившихся крестов, поросших темно-зеленым мхом, к могиле какого-то Е.С. Иванова с эпитафией на медной табличке: «Он честным был и службу нес исправно, умел он людям угодить, начальству же – подавно». Привалившись плечом к кресту, возле могильного холмика сидел тощий человек средних лет с небритым одутловатым лицом в измятой поношенной одежде и стоптанных ботинках. Из кармана его торчал початый стеклянный полуштоф, в руке была зажата оловянная кружка. Сделав основательный глоток, выпивоха вытер губы рукавом сюртука, повел головой и заметил подошедшего офицера.

– Здравия желаем, господин хороший! – улыбнулся он, отстранившись от креста и сев ровно. – Могилку родственника пришли проведать?.. Благое дело! Я вот тоже к своему притащился, вечная память ему и царствие небесное.

– Вы, кажется, врагом его назвали.

Полупьяный посетитель кладбища пожал худыми плечами и ухмыльнулся.

– Враг и есть, коли судить по справедливости. Он мне двоюродным дядей доводится, в канцеляристах всю жизнь оттрубил. Ну, и меня к чернильному поприщу пристроил. Но лучше бы он этого не делал! За свою работу он с просителей не деньги брал, а полуштофы, и меня, бедолагу, научил. Спервоначалу оно ничего, весело, в подпитии-то. А вот потом… Он «честным был и службу нес исправно» только лет до сорока пяти, а потом довела его горькая до ручки. Спился, потерял человеческий облик. И я вот весь пред вами – без места, пьян, в рубище. Кому такой нужен?.. И во всем он виноват, Ермолай Силыч! Сам в трясину, и меня за собой потянул!.. Лиходей он, душегуб, а я вот, хожу к нему на могилу, поминаю… Выпьем за упокой души раба Божия Ермолая, господин хороший!.. Хоть он мне и враг, а надо… Не желаете? Ну, что ж, это ничего, а я выпью, почему ж не выпить?

– Не советуют поминать усопших водкой.

– Ну, их всех, советчиков, в болото!

Оставив бывшего канцеляриста прикладываться к кружке, Хитрово-Квашнин вернулся к своему экипажу и приказал Митрофану ехать обратно. Миновав особняк дворян Сальковых, постоялый двор мещан Чайковских, дома Дмитрия Терпугова и Никанора Пустовалова, квартального надзирателя Александра Горлова, канцеляристов Михайловского и Попова, бричка за несколько саженей до поворота на Дворянскую свернула направо и оказалась на Соборной площади, украшенной храмом с незавершенной колокольней. На ней-то и располагалась Управа благочиния, которой руководил полицмейстер.

Сойдя с брички и одернув мундир, украшенный орденом Святого Георгия, Хитрово-Квашнин поднялся по ступеням серого здания на каменное крыльцо.

– Начальник на месте? – осведомился он у высокого и жилистого дежурного унтер-офицера. – Или где-нибудь в городе?

– Здесь, вашбродь! – заверил тот густым полубасом. – Пожалуйте!

Дворянин, чуть прихрамывая, прошел по коридору и толкнул дверь, которую украшала табличка с надписью «полицмейстер П.Н. Меньшиков». Кабинет c неброскими серыми обоями был небольшим по размеру. На самом видном месте висел портрет государя, одну стену занимал подробный план города, другую от пола до потолка заслонял стеллаж с разными полицейскими делами и отчетами, у третьей стояли напольные часы и вешалка. Хозяин кабинета сидел за столом и что-то выводил гусиным пером на листе гербовой бумаги. Будучи ровесником штабс-ротмистра, в отставку он вышел в 1813 г. в чине капитана из Черниговского пехотного полка. Путь боевого офицера был отмечен орденами Св. Анны 3-й степени и Св. Владимира 4-й степени.

Хитрово-Квашнин тихо кашлянул. Меньшиков поднял голову, и в следующий момент его лицо с правильными чертами озарилась широкой и приятной улыбкой.

– Евстигней Харитоныч, дружище, какими судьбами?!

Встав из-за стола с распростертыми объятиями, он по русскому обычаю трижды расцеловал приятеля и усадил в мягкое кресло. Лист гербовой бумаги исчез со стола и, как по волшебству, на нем появилась бутылка Клико. Секунда, и откупоренное шампанское красиво вспенилось в бокалах.

– За встречу! – произнес полицмейстер, улыбаясь. Он был в зеленом мундире с блестящими пуговицами и красным воротником, обтягивающих суконных панталонах и ботфортах со шпорами. На левом боку его висела длинная шпага с фигурной рукоятью. – Не часто, друг мой, ты балуешь своим посещением, не часто… Когда был в последний раз?.. Нет, не упомню… Это я в прошлом годе заглянул в твою Харитоновку. Как там она? Как прошла весенняя охота, посевная?

Приятели знали друг друга с юных лет – секунд-майор Харитон Авксентьевич Хитрово-Квашнин по пути из Петродарского уезда в Можайскую округу не раз заезжал с семьей в рязанское имение товарища по оружию секунд-майора Николая Петровича Меньшикова. Выпив вина, гость поделился любопытными случаями из уездной помещичьей жизни, поинтересовался здоровьем супруги полицмейстера, Варвары Петровны, урожденной из калужских дворян Комарской.

– Ничего, Бог милует, на здоровье не жалуется, – улыбнулся Меньшиков. – Приобретаем потихоньку. В начале года купили на ее имя два огороженных усадебных места на Дворянской. Одно принадлежало штабс-ротмистру Сергею Павловичу Вельяминову, другое – ярлуковскому помещику Горелову.

– Хорошо знакомые мне места. Именно на них смотрели окна нашего дома.

– Так и есть, прямо напротив особняков Водошниковых и Снежковых. Мы уж взялись за строительство дома с флигелем.

– Поздравляю! Дай Бог, чтобы стройка закончилась как можно быстрее! Чтобы все задуманное свершилось!.. А как дела на службе?

– Да как? – вздохнул капитан, и улыбка постепенно сошла с его лица. – Одни заботы, треволнения. Едва потушили третьего дня пожар на Лебедянской, как вчера загорелась лавка купца Шелихова на Новобазарной площади!.. Справились, конечно, но, сколько сил потрачено, нервов! Думал, сегодня обойдется, так нет! Едва зашел в канцелярию, слышу громкий крик: «Пожар на нижней мельнице!» Опять понесся вскачь мимо собора пожарный обоз с бочками воды и катушками с выкидными рукавами! Не надо никаких учебных тревог и проверок. Без устали упражняемся! Скорость выезда к местам возгораний день ото дня лучше. Об отлове бродячих собак и уборке улиц, побочном занятии пожарных, ныне и речи нет, все они при деле, все, как один!

Сверх всего прочего, слежу за благоустройством города. К примеру, проезжаю недавно по Усманской, а на усадебном месте, где когда-то размещалось первое народное училище, черт знает что! Дикие развалины! Пишу ответственным лицам в магистрат: «Примите меры, строения, возведенные купцом Федором Лариным, пришед в ветхость, делают городу безобразие!» Подействовало, зашевелились!.. Наблюдаю также за состоянием дорог, порядком в торговле, строительством богоугодных заведений. На мне искоренение нищенства и праздношатания, взыскание долгов казне, надзор за правилами содержания трактиров, рестораций и гостиниц. Отвожу квартиры под постой войск, присматриваю за частными приставами и квартальными надзирателями, чтоб радели о покое горожан и порядке…

– Паром тоже в твоем ведении? – прервал пространный отчет Хитрово-Квашнин.

– А как же! – сказал Меньшиков, разливая шампанское по бокалам.

– На нем-то я и перебрался через реку, но перед тем стал свидетелем любопытнейших событий.

И штабс-ротмистр, попивая вино, поведал приятелю о том, случилось на левом берегу.

– Ах, Егупов, ну, прохиндей! – качал головой тот. – Дерет с проезжающих три цены, постоялый двор завел с незаконной продажей сена и овса! Вот я покажу, стервецу!.. Постой, а что же Романовский?

– Собственно, слабоват он воевать с такими, как Егупов.

– Кого же туда поставить? – задумался Меньшиков, поглаживая локоть левой руки, простреленный навылет в сражении под Витебском. – Кого поставить? Вот, на тебе, еще одна головная боль! Тут мошенники с самого утра покоя не дают, орудуют, а ты ломай голову над тем, как прижать подлецов паромщиков!.. В доме коллежского асессора Водошникова утренний чай не успел поспеть, а уж в кабинет хозяина вор наведался. Не слыхал?.. А тут еще сюрприз. Только что, прямо перед твоим приездом, ко мне влетел посыльный от квартального надзирателя 2-й части Горлова. Докладывает, усманский помещик Соколов в штофной лавке на выезде из города так налакался с какими-то ушлыми субъектами, что те…

Хитрово-Квашнин снова перебил друга, заметив, что принял непосредственное участие в событиях на Усманской.

– Неужели?.. Вот так новость!

Штабс-ротмистр в деталях рассказал, как мошенники изъяли наличность у Соколова, как Митрофан погнал бричку за коляской, и как в самый неподходящий момент у нее сломалась ось.

– Хм-м… я уже отправил полицейских во главе с унтер-офицером Сериковым на поиски коляски и тех двух ушлых субъектов, – сказал Меньшиков, пригубив вина. – По словам кучера один из них высокий, субтильного телосложения, будто бы дворянин, другой поменьше ростом, смахивает не то на дворового, не то на мещанина… А ты, дружище, ничего не добавишь к их внешнему виду?

– К сожалению, немного. Они от меня находились на приличном расстоянии. Скажу только, что на том, что повыше были темный фрак и светлые панталоны, а на другом – темно-синий сюртук и темные панталоны в клетку. Фрачный мошенник и впрямь глядел дворянином.

– Черт возьми!.. А не тот ли это господин, что… Понимаешь, в то время, как вор орудовал в кабинете Водошникова, хозяина дома отвлекал разговорами о живописных картинах высокий худощавый дворянин в черном фраке и светлых панталонах! Говорят, учтивый, вежливый, обходительный…

Меньшиков хотел еще что-то сказать, но послышался стук в дверь.

– Ну! – резко бросил он, оборотившись к входу.

Посетителем оказался грузный человек с полным обветренным лицом, заросшим густой полуседой бородой. Одетый в присборенный сзади кафтан насыщенного синего цвета и штаны в полоску, он тяжело дышал и прикладывал трясущейся рукой большой носовой платок к затылку. В серо-зеленых глазах его отчетливо читались страх и неуверенность.

– Купец Раков, – шепнул полицмейстер Хитрово-Квашнину и посмотрел на торговца. – Что это с тобой, Степан Иваныч? Трясешься, будто в лихорадке!

– Ох, Павел Николаич, отец родной, беда! – сказал, чуть не плача, купец, сняв с головы картуз.

– Да ты присядь!

– Некогда рассиживать… Вчера надо было дурню старому, голове садовой, идти в полицию, а я в самый последний момент и приперся… Все прикидывал, гадал, бестолочь!

– Да в чем же дело? Объясни, наконец.

– Вчера вечером перед отходом ко сну мне письмо подбросили, Павел Николаич. Да что рассказывать, вот, читайте!

Купец порылся в карманах, достав сложенный вчетверо лист почтовой бумаги. Полицмейстер развернул его и вслух прочел:

– «Степан Иванов Раков, если завтра до одиннадцати часов утра в дупле старой липы в Воронежском саду напротив дома мещанина Терпугова мы не обнаружим тысячу рублей ассигнациями, твой двухэтажный дом с флигелями и все лавки на торговых площадях сгорят дотла! Если же обратишься в полицию, лишишься жизни».

– Хм-м, злоумышленники совсем не церемонятся, – покачал головой Хитрово-Квашнин. – Огнем, смертью грозят, негодники!.. Что собираешься предпринять, дружище? Слабо верится, что это чья-то шутка, уж больно угрожающее послание.

Меньшиков бросил взгляд на напольные часы и поджал губы.

– Половина одиннадцатого. Времени в обрез!.. И чего ж ты, Степан Иваныч, тянул? Чего ждал?

– Да я всю голову сломал! – возопил купец, страдальчески хмуря брови. – Кладу в карман тысячу рублев, а сам в сумлении. Иду со двора, сажусь в дрожки, голова кругом идет, все кумекаю. Решаюсь, наконец, трогаюсь с места, плетусь по Церковной к Воронежскому саду, и вдруг мысль: «Куда тебя несет, пень замшелый? Испужался, старый черт!». Развернулся и погнал кнутом лошадку в Управу благочиния…

– Ладно, что теперь об этом толковать. Поздно мертвому ребра простукивать, как говаривал наш полковой лекарь Спиридонов… Знаешь, где стоит та старая липа, Степан Иваныч?

– Знаю, она там одна с дуплом и есть.

Меньшиков оторвал кусок оберточной бумаги, скомкал и вручил купцу.

– Вот этот комок бумаги и положишь в дупло. А потом отправляйся домой. Ничего не бойся, полиция присмотрит за твоим домом и лавками.

Раков со вздохом поклонился и нахлобучил картуз на голову. Беспрестанно бурча себе что-то под нос, он застучал подкованными сапогами и, держась по-стариковски за поручни, спустился с крыльца на утоптанную землю.

– Унтер-офицер Свешников! – выкрикнул полицмейстер, сверкнув глазами и потирая от возбуждения руки.

В дверях возникла высокая жилистая фигура, встав навытяжку.

– Полицейскую коляску, быстро!.. Тьфу, ты наказание! В одной Сериков уехал, другая на пожаре, третья на соляном складе!.. Евстигней Харитоныч, не одолжишь бричку?

– Непременно! И поедем вместе. Крайне любопытно, кому же вздумалось пощекотать нервишки вымогательством?

– Свешников, поедешь со мной! – приказал полицмейстер. – На дежурстве оставим кого-нибудь из толковых рядовых.

Спустя минуту Хитрово-Квашнин, Меньшиков и унтер-офицер сели в бричку и тронулись вслед за дрожками Ракова. Проезжая мимо собора, они слышали, как служилась в нем обедня. «Благословенно царство Отца, и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков», возглашал протоиерей. «Аминь», слаженно подпевал ему хор. Митрофану было приказано сохранять дистанцию между экипажами в полусотню саженей. Спустившись по Соборному спуску, дрожки миновали Вознесенский храм, бывший когда-то соборным, и, преодолев подъем Церковной улицы, через два квартала подкатили к Дубовой роще или Воронежскому саду, учрежденному на окраине Петродара в 1806 году указом императора. Купец слез на землю и углубился в рощу. Подойдя к старой раскидистой липе, он украдкой посмотрел по сторонам и засунул в дупло то, что дал ему полицмейстер. Затем перекрестился, вернулся к дрожкам и поехал обратно. Бричка же, проехав дом Терпугова, притормозила на противоположной стороне Церковной, у жилища мещан Токаревых, откуда хорошо просматривалась вся округа. Митрофан по приказанию хозяина спрыгнул с козел и cтал для вида подтягивать упряжь. Полицмейстер со Свешниковым, оставаясь в кузове брички и сжимая оружие, внимательно следили сквозь стеклышко задернутой занавески за той частью рощи, где росла старая липа. Вот мимо нее, весело гомоня, промчалась стайка мальчишек, проковылял, опираясь на клюку, седовласый старик с сумой через плечо, прошли двое молодых горожан в сюртуках, ведя оживленный разговор. Показалась женщина средних лет в истертом салопе и сером, видавшим виды платке. Оказавшись невдалеке от липы, она вдруг быстро засеменила к ней, сунула руку в дупло и, вытащив кусок бумаги, заторопилась к другому концу рощи.

– Ее послали, – сказал Меньшиков, обменявшись взглядом с Хитрово-Квашниным. – Что ж, она приведет нас к кому надо… Свешников, следуем за ней!

Полицмейстер с унтер-офицером, оставив кузов, бросились по стопам женщины и быстро исчезли в зелени рощи. Хитрово-Квашнин минут десять провел в томительном ожидании. Кто набрался смелости подкинуть купцу письмо с угрозами, думал он. Может, это одиночка? Какой-нибудь торговец, попавший в отчаянное положение? Или промотавшийся дворянин? Послал горожанку к дуплу и поджидает ее на другом конце рощи… Лишь бы этот подлец ничего не заподозрил! А если все затеяла группа мошенников?.. Неуж-то Ракову и впрямь угрожает смертельная опасность?.. Наконец, среди стволов деревьев замелькали мундиры полицейских. Меньшиков шел впереди, и по выражению его лица ничего нельзя было понять. Дело прояснилось, когда он сел в бричку и заговорил:

– Мы cо Свешниковым старались, как могли, но все впустую. Мошенники приметили нас и, прыгнув в коляску, укатили вниз по Куликовской. К дуплу они подрядили сходить за целковый мещанку Артемову. А теперь самое интересное. Высокий мошенник был одет в черный фрак и светлые панталоны, его сообщник – в темно-cиний сюртук и темные клетчатые брюки!

– Пара, обчистившая Соколова?

– Выходит, что так…

– К приметам что-нибудь добавилось?

– От таких, как Артемова, толку всегда чуть… Один, говорит, фигурой тонок, лицом бел, видно, дворянин, другой, коренастый и бородатый, из простых. Вот и все, что удалось выжать из нее!.. Ну, нечего здесь торчать! Митрофан, поворачивай обратно!

На Соборную площадь бричка въехала, когда служба в храме подходила к концу – весь приход громко и слаженно выводил «Отче наш». Оказавшись в Управе благочиния, Меньшиков и Хитрово-Квашнин сели в кресла и разожгли свои трубки. Пока они, выпуская клубы дыма, делились впечатлениями о событиях этого утра, обедня завершилась. В окно было видно, как прихожане потянулись из храма наружу. Меньшиков присмотрелся к одному из них, высокому худощавому дворянину в черном фраке, черных панталонах и такого же цвета цилиндре, шедшему по направлению к Управе благочиния.

– Коллежский асессор Охлябинин! – воскликнул он, вынув изо рта трубку с изогнутым чубуком. – Борисоглебский крупный помещик, приятель губернатора. И, судя по всему, по мою душу.

Худощавый дворянин, которому было лет за сорок, дверь изволил распахнуть тростью. Его удлиненное, чисто выбритое лицо, выглядело крайне недовольным. Постукивая по раскрытой ладони набалдашником, выполненным в форме ощерившейся головы черной пантеры, он окинул кабинет коротким взглядом и остановил его на полицмейстере.

– Павел Николаич, сказать, что я возмущен, ничего не сказать. Меня трудно вывести из себя, но это случилось. При выходе из храма я не обнаружил в карманах ни кошелька, ни табакерки! Из соборного храма, заметьте! У вас мошенники просто не знают удержу!

– Но, Андрей Сергеич, как?.. Когда?..

– Только что. Надеюсь, вы сделайте все, чтобы вернуть похищенные вещи. Табакерка с вензелем из самоцветов – подарок любимой женщины… Она для меня бесценна! Тому, кто отыщет ее, я обещаю отдать во владение принадлежащий мне дом в Петродаре.

– Да мы, тово, Андрей Сергеич, разобьемся в лепешку, проявим все наше рвение!

– Извините, сударь, – вставил слово Хитрово-Квашнин, обращаясь к хмурому помещику. – Во время обедни вы ничего подозрительного не заметили? Ну, может быть, кто-то слишком близко подошел к вам или толкнул невзначай?

Охлябинин едва удостоил штабс-ротмистра взглядом.

– Нет, ничего такого не припомню… Хотя, погодите, одному из рядом стоявших прихожан стало дурно. Я и удержал его от падения. Еще удивился: молодой человек появился в церкви в конце литургии, и вдруг обморок!

– Как выглядел обморочный господин? Во что был одет?

Охлябинин на секунду призадумался, коснувшись набалдашником трости полей цилиндра.

– Лица не разглядел, а одет он был в черный фрак и светлые панталоны.

Полицмейстер и штабс-ротмистр при этих словах многозначительно переглянулись.

– До скорого свидания! – строго бросил коллежский асессор и, прищурив глаза, ровной поступью вышел из кабинета.

В полицмейстерской повисла тишина.

– Ну и денек! – Меньшиков шумно выдохнул через нос, опустился на стул и вытер платком со лба проступившие капельки пота. – Прямо голова идет кругом!

Хитрово-Квашнин подошел к окну и, покуривая трубку, стал смотреть на Соборную площадь. Толпа у храма к этому времени схлынула, экипажи, кроме коляски, запряженной парой гнедых, разъехались в разные стороны. Окинув одинокий экипаж более пристальным взглядом, штабс-ротмистр вдруг понял, что где-то видел его. Где же?.. Ну, конечно, на Усманской, у штофной лавки мещанина Попова.

– Это же коляска Соколова! – воскликнул он, указывая на экипаж пальцем.

– Что? – пробормотал Меньшиков, все еще находясь под впечатлением разговора с Охлябининым.

– Говорю, коляска Соколова стоит у собора… Избавиться от нее мошенники решили именно здесь.

Едва прозвучали эти слова, как в кабинет влетел запыхавшийся полицейский и, щелкнув каблуками, вытянулся в струнку. По всему видно было, что он принес важные вести.

– Что еще не так, черт возьми?! – вскочил на ноги полицмейстер. – Опять пожар?

– Никак нет, вашбродь! От частного пристава Выродова. Убийство в доме Водошниковых!

ГЛАВА 4

Легкая бричка с откидным верхом, влекомая соловым и чубарым, миновав собор, выехала на Дворянскую, широкую и хорошо вымощенную. Оставив позади дюжину усадеб, она плавно подкатила к утопавшему в зелени лип одноэтажному особняку с портиком и колоннами на парадном фасаде. Первым из экипажа, придерживая шпагу, выбрался среднего роста светловолосый мужчина в зеленом мундире и ботфортах, следом – высокий штабс-ротмистр с тростью и дорожным саквояжем. Одернув одежду, они направились к толпе зевак у ворот. Светловолосый шагал широко и размашисто, его спутник, шатен с карими глазами, немного припадал на правую ногу.

– Раз-з-зайдись! – рявкнул дежуривший у калитки широкоплечий квартальный поручик, замахиваясь на любопытствующих горожан плеткой. – Заслонили всю дорогу, черти!

Люди разом отхлынули от кованной витой ограды. Попятилась даже каурая лошадь, впряженная в двухместные рессорные дрожки, да так, что кучеру, сидевшему на передке с самодельной трубкой в руке и точившему лясы с дворником, пришлось ее окорачивать. Пожилой дворник, высокий и сухой, как жердь, застыв с метлой в руках в палисаднике, поддержал активные действия полицейского служителя.

– Только вас, Агафон Прокопьич, и слушаются. Чего, говорю, напираете, православные? Забор завалить надумали? А им хоть бы что.

– Да что с твоим забором сделается, Макар? – выкрикнули из толпы. – Авось, чугунный, не плетень.

– Кто приехал-то? – спрашивал коротышка-мещанин, вставая на носки и изо всех сил вытягивая шею.

– Тебе, Ермолка, только затылки разглядывать, – хихикнули позади него. – Полицмейстер пожаловал, Меньшиков.

– Верно, полицмейстер… А тот, с тростью?

– Бог его знает…

– Кажись, заседатель, – предположил заспанного вида горожанин, почесывая щетинистый подбородок.

– Ну и остолопы! – протянул квартальный поручик, поеживаясь от прохлады и качая в такт словам головой. – Бывшего капитан-исправника не узнали?.. Хитрово-Квашнин это!

– Харитоновский барин?! – воскликнул один из купцов. – Как это я не признал его?..

– Что, приходилось перед ним ответ держать?

– Давненько это было, до его отъезда в Подмосковье, когда я еще в однодворцах значился. Привлек меня к суду, но, греха таить нечего, по делу… Толковый человек, справедливый, и смельчак, каких мало: один усмирил крепостных крестьян полковника Пахомова в Ивановке, взбунтовавшихся от притеснений управляющего. Ей Богу! Примчался в бричке, встал перед толпой и молвит, этак спокойно поглаживая усы: «Марш по домам, ребята, не то начну охаживать бока тростью. А с управляющим разберемся, слово дворянина!»

– Ишь, как лихо!.. И разобрался, с управляющим-то?

– Ведет себя с тех пор смирно. Должно быть, Хитрово-Квашнин здорово его прижал!

Пройдя по дорожке к портику с лепным гербом на фронтоне, прибывшие дворяне обогнули левый угол дома и остановились у крыльца, над которым возвышался мезонин с пятью окнами. На мраморных ступенях их поджидал частный пристав Павел Выродов, среднего роста, с обветренным лицом, обросшим густыми бакенбардами. Он был облачен в зеленый мундир, на голове его красовалась внушительная треуголка, на ногах – начищенные черные ботфорты. Позади него маячили квартальный надзиратель Муратов и отставной поручик Зацепин. Первый, высокий и широкоплечий, с резкими чертами лица, стоял, не двигаясь, словно пригвожденный. Другой, поджарый и проплешистый, ежесекундно менял положение ног, показывал свой длинный нос то из-за одного плеча частного пристава, то из-за другого.

– Доброе утро, Павел Николаич! – пожал руку полицмейстеру Выродов, придерживая болтавшуюся на перевязи шпагу. – Рад встрече, Евстигней Харитоныч!.. Дважды сегодня пришлось приезжать к Водошниковым. Сначала домушник в кабинете поработал, а потом… Иннокентий Власыч, тово, мертвый сидит у себя в кабинете…

– Сейф нараспашку, ни денег, ни драгоценностей! – вставил Зацепин, оттесняя частного пристава.

Тот, фыркнув, с силой двинул ему локтем в бок.

– Павел Николаич, ради Бога, прикажите удалить отсюда господина Зацепина. Сил нет! Путается под ногами, везде сует свой нос, надоел хуже горькой редьки!

– А что я?.. Я ничего, по-соседски пришел посмотреть, что да как. Подсказки же мои, кто не знает, дорогого стоят… Вы, Павел Иваныч, только делаете вид, что разбираетесь во всем, а, на самом деле, от вас ни шерсти, ни молока, грош цена в базарный день!

– Подсказки?.. Да у вас один ветер в голове!

– Может, и ветер, зато мысли всегда свежие.

Губы Хитрово-Квашнина тронула улыбка, полицмейстер же, бросив короткий взгляд на поручика, нахмурился.

– Шли бы вы домой, Ардалион Гаврилыч. Люди у меня компетентные, им ваши подсказки c мыслями даром не нужны.

– Слышали? – воскликнул Выродов, хватая оппонента за рукав.

– Но-но, попрошу без рукоприкладства! – возмутился Зацепин, сведя брови к переносице.

– Успокойтесь, господа! – вмешался штабс-ротмистр. – Павел Иваныч, Ардалион Гаврилыч, проявите благоразумие.

– Вот кого надо призвать к порядку! – заявил поручик, кивая на пристава. – А я держу себя в рамках.

Он одернул свой военный мундир, поправил фуражку и демонстративно cделал пару шагов в сторону, увеличив расстояние между собой и Выродовым.

– Жаль Иннокентия Власыча, – с печалью в голосе произнес Меньшиков. – Ему бы жить да жить… Ну, то, что вор в кабинет понаведался, ладно, бывает, а тут – на тебе, смертоубийство! И кому вздумалось учинить такое?

– Беда! – сокрушенно покачал головой Зацепин. – И подумать только, прямо у меня под боком!

– Надо бы хуже, да некуда! – вздохнул полицмейстер. – День не задался с самого утра: то пожар на нижней мельнице, то эти чертовы мошенники! Обокрали Водошниковых, обчистили Соколова, пытались вымогать деньги у купца Ракова, у борисоглебского дворянина Охлябинина на обедне стащили кошелек с деньгами и золотую табакерку!.. Одна шайка-лейка, заметьте! На вас уповаю, Павел Иваныч. Бог с ним, с кошельком, табакерка с вензелем из самоцветов дорога коллежскому асессору. Не что-нибудь – подарок любимой женщины!.. Охлябинин уверяет, что напишет дарственную на свой дом в Петродаре тому, кто вернет пропавшую вещицу… Да, это важно, в церкви одному из двух мошенников стало дурно. Охлябинин и удержал его от падения… Вот вам их приметы.

И Меньшиков подробно описал внешний вид гастролеров.

– Но постойте, а что же с убийством Водошникова? – нахмурился Выродов. – Только что произвели обыск, принялись было за опрос…

– Об этом можете не беспокоиться! К расследованию привлечен Евстигней Харитоныч. Опыта в таких делах ему не занимать. Столько дел распутал, когда служил капитаном-исправником, возглавляя нижний земский суд!.. В гости ко мне пожаловал, мы с ним давние приятели… Так что, Павел Иваныч, принимайтесь за работу. Не мешкайте, по горячим следам и ловить паршивцев! – Полицмейстер наклонился к уху Хитрово-Квашнина. – Почему бы тебе, мой друг, в свободное от расследования время не заняться этими мошенниками. Опыт имеется, знание воровских привычек тоже. С помощью Зацепина запасешься фактами, пораскинешь мозгами. А там глядишь и выследишь подлецов! Меня выручишь и себе подарок сделаешь. Ведь дом у Охлябинина на Дворянской совсем неплох. Видел, поди?

– Это тот, что ранее принадлежал наследникам уездного лекаря Подгородецкого?.. Хм-м, я ведь, по большому счету, за тем и приехал в Петродар, чтоб ты показал мне какой-нибудь привлекательный домишко, состоящий в продаже… Надумал-таки совершить покупку. Жить зимой в деревенской глуши, где волки воют и вьюги, признаться, не очень весело!.. В прошлом году уж почти решил сделать приобретение, да заботы не позволили.

– Вот и карты тебе в руки! – воскликнул Меньшиков, пожимая руку штабс-ротмистру. – Дерзай!

– Собственно, попробовать можно.

Хитрово-Квашнин на мгновение задумался. По пути к дому Водошниковых дал согласие на расследование убийства, теперь же подрядился заняться мошенниками. Не тяжеленько будет?.. Cправишься?.. Ничего, где наша не пропадала!

– Лев Иваныч, – обратился к квартальному надзирателю Выродов. – Введите Евстигнея Харитоныча в курс дела, расскажите о предварительном расследовании.

– Не извольте беспокоиться, – заверил Муратов, бросив недовольный взгляд на Хитрово-Квашнина, к которому не испытывал ни малейшей симпатии с тех самых пор, когда штабс-ротмистр, будучи в капитан-исправниках, выставил его перед дворянством не в лучшем свете.

Хитрово-Квашнин наклонился к Меньшикову и сказал несколько слов.

– Лев Иваныч, как закончите, отправляйтесь на помощь cвоему начальнику, – повернулся тот к Муратову. – Вас заменит здесь господин Зацепин… Так, Павел Иваныч, не ваши ли дрожки cтоят у ворот?

– Мои.

– Подбросьте меня к Управе… Евстигней Харитоныч, где собираешься остановиться на ночлег? Если что, мой дом к твоим услугам!

– Благодарствую! Там видно будет.

– Не зайдете посмотреть на покойника, Павел Николаич? – спросил Выродов, посмотрев на Меньшикова.

– Спешу, голубчик, спешу! Взгляну на него, когда будем провожать в последний путь до Евдокиевского кладбища.

– Я только скажу Водошниковой, что следствие будет вести штабс-ротмистр… Вы знакомы с Амалией Елисеевной и ее сестрами, Евстигней Харитоныч?

– Только с Амалией Елисеевной. Вместе отдыхали в прошлом году на местных Водах.

Минуту спустя полицмейстер с частным приставом прошли по дорожке, сели в экипаж и покатили по Дворянской в сторону собора. Хитрово-Квашнин, проводив их взглядом сквозь листву, крикнул своему кучеру.

– Найди конюха, Митрофан. Пусть загонит бричку на двор, распряжет лошадей и задаст им корму. Помоги ему там.

Светловолосый крепыш соскочил с козел и показался у калитки.

– Управимся, ваша милость!

Хитрово-Квашнин одобрительно кивнул и остановил взгляд на квартальном поручике, который продолжал зорко следить за толпой перед оградой.

– Послушай, милейший…

– Унтер-офицер Талдыкин, вашество! – развернувшись, полицейский вытянул руки по швам.

– Проследи, чтоб все было в порядке. К дому и близко никого не подпускать!

– Будет исполнено!

– Смотри у меня! – погрозил Талдыкину кулаком Зацепин, сделав страшное лицо. – Чтоб ни одна сволочь не перескачила через ограду!

Хитрово-Квашнин повернулся к отставному поручику.

– Давненько мы не встречались, Ардалион Гаврилыч. Все в заседателях?

– Вот уж третий срок кряду! На данный момент в отпуске. А насчет встреч… Вы безвылазно в своей Харитоновке, я то в Петродаре, то в имении. Где ж нам видеться?

– Сделал бы как-нибудь крюк да заглянул ко мне. Посидели бы, вспомнили старое, половили бы карасей и карпов в барском пруду… Ну, и когда же изволил стать соседом Водошниковых?

– Без малого два месяца. Дом ранее принадлежал майору Егору Федоровичу фон Винклеру, рязанскому дворянину. Супруга моя выложила ему за усадебное место с домом и флигелем полторы тысячи ассигнаций… Вы, оказывается, тоже не прочь прикупить домик в Петродаре?.. Правильно, зимой в городе общество, веселые вечеринки, приемы разные, а в деревне что? Мужики, бабы да еще хандра, совсем одичаешь!.. А как же обстоят дела с новым господским домом в имении?

– Отделку потихоньку заканчиваю. Первое время ютиться приходилось в старом гостевом флигеле. Между прочим, на постройку каменных хором пошли деньги от продажи драгоценностей, найденных в Отраде.

– Вот как!.. Это радует… Вы упомянули Отраду. Часто думаю о тех убийствах на именинах Елены Пантелеевны… Жуть какая-то, правда?.. А отделка, известно, дело муторное, утомительное. Возьмешься за нее, конца края не видно. Недавно я штукатурил садовый домик в имении. Кажется, сущая дрянь, дел на один чих, ан нет, бездну времени потратил! А все потому, что все эти Мишки да Гришки из дворни такие лодыри, что любое, самое ничтожное, дело…

– Так, Лев Иваныч, – обратился штабс-ротмистр к надзирателю, не дослушав словоохотливого поручика, – нечего тут топтаться, ведите к месту злодеяния… Врач здесь?

– Чего-с? – переспросил Зацепин, вытянув шею.

– Ардалион Гаврилыч, кому был задан вопрос?

Поручик забегал глазами и шумно выдохнул через нос.

– Штаб-лекарь? – буркнул квартальный надзиратель, поправляя выглаженный зеленый мундир. – Тут, где ж ему быть?

Собравшиеся в вестибюле дворовые люди, кланяясь, расступились перед господами. Многие из них не сводили глаз с высокой и представительной фигуры отставного штабс-ротмистра.

– Cписок всех присутствующих в доме составлен? – продолжал осведомляться Хитрово-Квашнин.

Зацепин держал язык за зубами, но видно было, что молчание давалось ему с большим трудом.

– Составлен, – выдавил из себя квартальный надзиратель. – Привлекли понятых, написали протокол осмотра.

Он провел штабс-ротмистра и поручика через вестибюль в центральный коридор, разделявший жилую и парадную анфилады дома. У входа в изолированный кабинет, располагавшийся в восточной угловой комнате парадной части, стояли хозяйка, ее дети и гости. Завидя Хитрово-Квашнина, дворянки, ведшие оживленный разговор, смолкли.

– Добрый день, Евстигней Харитоныч, – произнесла хозяйка дома, Водошникова. Русоволосая, со следами былой красоты на лице, она была одета в муаровое платье цвета чайной розы. – Если его можно назвать добрым.

– Да уж, – вздохнул отставной офицер, целуя протянутую руку. – Мои соболезнования, Амалия Елисеевна.

– Благодарю. Ужасная трагедия! Никогда не думала, что в моем доме случится такое… Знакомьтесь, родные сестры, старшая, Евпраксия Сотинская, младшая, Аделаида Аристова. А это, – сказала она, указывая на плотного бородатого человека в темно-коричневом сюртуке, жилетке и белых панталонах и высокую, худую даму в темно-синем платье простого кроя. – Мой деверь, московский 1-й гильдии купец Аркадий Власыч Водошников и его двоюродная сестра коллежская асессорша Екатерина Евстафьевна Несмелова… Cыновья, дочь, племянник и, наконец, наш иностранный гость Бэзил Эддингтон.

Старшая сестра Амалии Елисеевны, Евпраксия Сотинская, среднего роста шатенка с простой прической и в платье из лилового батиста, краешком рта улыбнулась штабс-ротмистру. Случившееся в доме не могло не наложить на нее свой отпечаток. С лица козловской дворянки не сходило выражение легкого испуга и растерянности. Переживала и младшая сестра, Аделаида Аристова. Во многом похожая на дочь Водошниковых, Ольгу, блондинка была бледна и подавлена. Лицо худощавой брюнетки Несмеловой не показывало никаких признаков волнения.

– C приездом, сударыни. – Хитрово-Квашнин коснулся губами рук сестер. – Решили отдохнуть на Водах? Правильно поступили. Зачем ехать за тысячи верст в какой-то там Баден-Баден, Франценсбад или Карловы Вары, ежели в самой, что ни на есть глубинной России, есть такое благодатное место, как Петродарский курорт?! Уверяю, вам непременно понравится. Года два назад одна знакомая дворянская семья, закончив пребывание на наших Минеральных водах и уезжая восвояси, заверила меня: «Мы оставили здесь свои сердца». Трогательно, не правда ли?.. Когда же изволили пожаловать?

– Третьего дня, и вот как все обернулось! – покачала головой Аристова, облаченная в полупрозрачное платье в греческом стиле – с завышенной талией, лентой под грудью и глубоким вырезом.

Хитрово-Квашнин взглянул на сорокалетнего иностранца, в меру высокого, подтянутого, хорошо одетого, с невозмутимым видом прислонившегося плечом к стене и читавшего какую-то зарубежную газету.

– Судя по всему, вы уроженец туманного Альбиона. Как вам Россия? Медведей на улицах наших городов еще не встретили?

Англичанин нехотя оторвал светло-голубые глаза от газеты, посмотрел на штабс-ротмистра и произнес на ломанном русском:

– Я не встретить, но все может бывать.

Хитрово-Квашнин хмыкнул и, кивнув Муратову и Зацепину, шагнул к двери кабинета. По знаку хозяйки лакей с поклоном открыл ее.

ГЛАВА 5

Одетый в домашний сюртук и мягкие светлые панталоны надворный советник Иннокентий Водошников сидел в большом, обитом бардовым бархатом, кресле, уронив голову на откидную столешницу секретера, расположенного справа от двери. В его затылке торчал нож с костяной рукояткой в виде стилизованно изображенной головы хищной птицы. Убийца ударил дважды. Из первой раны вытекло много крови – со столешницы она натекла на паркетный пол, образовав круглую лужицу размером с поднос.

Хитрово-Квашнин пожал руку штаб-лекарю Вайнгарту, скользнул взглядом по картинам, развешанным на стенах со штофными обоями, и снова перевел его на убитого. Голова надворного советника лежала между бронзовой чернильницей и cеребряным подсвечником. Широко раскрытые глаза его были обращены на окно бокового фасада. В них смутно отражались слегка покачивающие от ветра вишневые деревья и кусочек неба.

– Водошников ничего не успел понять, – сказал негромко штаб-лекарь. – Смерть была почти мгновенной.

Хитрово-Квашнин задумчиво кивнул головой.

– Опять мы, Осип Петрович, встретились там, где пролилась кровь!.. Эти убийства в Отраде, помните?

Медик поправил круглые небольшие очки и близоруко сощурился.

– Еще бы! Разве такое забудешь?.. А, знаете, горничная Феклуша выкарабкалась.

– Крепкая девица! Толкуют, на днях вышла замуж.

– Вот как?.. В таком случае счастья ей семейного!

– До сих пор помню, как нам удалось провести убийцу новостью о состоянии Феклы! – вставил Зацепин, раздуваясь от гордости.

Штабс-ротмистр оставил замечание поручика без внимания и продолжил осмотр. Наклонившись над убитым, он вытащил небольшой нож из раны.

– Хм-м.. вещица с виду вроде игрушки, а дело сделано, человека нет… Вот и ножны!

На секретере черного сандалового дерева среди фарфоровых наяд и русалок стояла изысканная костяная статуэтка кречета без головы. Хитрово-Квашнин вытер листом скомканной бумаги кровь с клинка и воткнул его в щель в верхней части статуэтки – композиция вновь обрела законченность и красоту. Грозные глаза хищной птицы с белоснежным оперением были устремлены вверх, казалось, они зорко высматривают добычу.

– Добротная поделка! – сказал штабс-ротмистр. – Что ж, Осип Петрович, когда, по-вашему, произошло убийство?

Вайнгарт cнял очки и cтал методично протирать их носовым платком.

– Водошникова убили около одиннадцати. Характер ранений указывает на то, что почти наверняка их нанесли левой рукой. Второй удар был смертельным – острие угодило в точку, где череп соединяется с шеей. При повреждении продолговатого мозга человек перестает дышать, а сердце – биться.

– Значит, убийца – левша?

– Очень может быть. Имейте также в виду, поскольку клинок короткий, рукав убийцы мог запачкаться кровью из первой раны. Полюбопытствуйте.

– Вы правы, Осип Петрович, – кивнул расследователь после недолгого осмотра. – Рукав злодея вполне мог коснуться крови в момент нанесения второго удара.

Хитрово-Квашнин вынул из нагрудного кармана блокнот и внес карандашом важную информацию. Пользоваться блокнотом его заставила сама жизнь – в недавнем прошлом он понадеялся на свою память, а она его предательски подвела. Пройдясь по кабинету, заглянул в гардеробную, осмотрел сейф, обитый внутри красным бархатом, книжный шкаф, письменный стол. Окно, выходившее в палисадник правого бокового фасада дома, оказалось не запертым на задвижку, и Хитрово-Квашнин выглянул наружу. Внизу зеленела трава, алели пионы и тюльпаны. Кусок отмостки и песчаная дорожка к колодцу с воротом, окруженному сиренью, были аккуратно подметены. Он посмотрел в окно по парадному фасаду здания – отмостка и палисадник здесь чистотой не отличались.

– Вот, черт! – послышался недовольный голос Зацепина. Суетясь возле убитого, он угодил сапогом в самый центр кровавой лужи, отпрянул и, не удержавшись на ногах, сел в кадку с кактусом.

– Ардалион Гаврилыч! – осуждающе протянул штабс-ротмистр. – Топчешься тут как лошадь!

– Нечаянно я, – наморщил лоб поручик, вставая на ноги. – Больше не буду.

– Ну, дитя-переросток, честное слово! – проговорил Хитрово-Квашнин, покачав головой.

Отвернувшись от окна, он попросил помощника пригласить в кабинет хозяйку дома. Тот бросил вытаскивать колючки из панталон и выскочил вон. Водошникова вошла спустя секунду. Покосившись холодными голубыми глазами в сторону убитого мужа, сохраняя самообладание, она мелко перекрестилась и перевела взгляд на расследователя.

– Амалия Елисеевна, окно слева от секретера не закрыто задвижкой, – обратился к ней тот. – Что скажете по этому поводу?

– Ах, это… Иннокентий Власыч любил в теплую погоду посидеть в кабинете при открытом окне. Прежде кабинет располагался в жилой, северной анфиладе дома, куда не проникают лучи солнца. Года три назад муж перенес его сюда, восточную часть дома, в бывшую парадную спальню. Пробил дверь в центральный коридор и изолировал от бильярдной. Выход в коридор из торцевого помещения для прислуги заложил камнем. В одной половине его устроена гардеробная, другая половина с приоткрытым окном, как видите, стала продолжением кабинета.

– Подойдите ко мне, пожалуйста… Вгляните, дворник ваш всегда так старателен?

Амалия Елисеевна подошла к окну и посмотрела на палисадник и отмостку.

– Чистота-то какая! – удивилась она. – Вот так подметал Макар, отставной дворник. Cын его, Панфил, работник совсем никудышный. Сколько раз его отчитывала, но ему все нипочем!.. Заложит за воротник и шляется по усадьбе без дела. Надоест лодырничать, начнет птиц с веток камнями сшибать или кошек и собак мучить. Так с Божьими тварями обходятся только какие-нибудь живодеры! Эти и на человека при случае руку поднимут!.. Не могу понять, откуда в сыне дворника столько жестокости? Прямо, беда с ним… Эй там, позвать сюда Панфила!

На зов откликнулся не Панфил, а его отец, Макар. Путаясь в сером длинном фартуке и кряхтя, он предстал перед хозяйкой с метлой в руках.

– А где ж Панфил? Опять, поди, к винной лавке или трактиру подался?

– Кто его знает. Поутру был здесь.

– Ох, и задам я ему на этот раз!.. А тебя вот зачем позвали. Не ты ли здесь так чисто подмел?

Cтарик, щурясь, поглядел под ноги и замотал головой.

– Тут уж подметено было, когда я взялся за метлу.

– Сын поработал?

– Он, стало быть.

– Ну, ступай себе, – отмахнулась от слуги дворянка.

Старик почесал затылок, пожал костлявыми плечами и заковылял прочь. Хитрово-Квашнин, отойдя от окна и держа наготове блокнот с карандашом, указал глазами на сейф, обитый красным деревом.

– Амалия Елисеевна, на какую же все-таки сумму разжился убийца?

Водошникова без колебаний ответила:

– Драгоценных камней и брильянтов в сейфе было на пятьдесят тысяч. В нем лежали также сотня двухсот рублевых ассигнаций и непредъявленные к взысканию вексели.

– Векселедатели из местных?

Водошникова кивнула.

– Купцы Болховитинов, Клюев и Расторгуев. Здешние воротилы, если так можно выразиться.

– О, да, – подтвердил Вайнгарт. – Известные коммерсанты! Не один десяток лет промышляют здесь выгодной торговлей. От дедов своих переняли сноровку.

– Хм-м, куш немалый! – потер подбородок Хитрово-Квашнин, глядя на хозяйку дома. – Весьма немалый!

– Брильянты муж планировал вложить в покупку имения возле села Фоновки, – объяснила Водошникова. – Он задумал приобрести его давно. Если память мне не изменяет, в первое лето нашего пребывания в Петродаре, после того, как владелец имения, коллежский советник Бахметьев, пригласил нас на свой юбилей. Иннокентий Власыч тотчас положил глаз на имение, но владелец отверг предложение, сославшись на какие-то обстоятельства… Кстати, сделка с Бахметьевым должна была состояться сегодня в два часа дня.

– Понимаю… Помню, года два назад господский дом в фоновском имении сгорел при крупном пожаре. В поджоге вроде бы обвинили какого-то беглого солдата. Ох, эти мне беглые!.. Беда и несчастье – их девиз! Где ни появятся эти молодцы, жди веселых денечков… Бахметьев, надо отдать должное, не стал тянуть со строительством и возвел новый дом, гораздо лучше прежнего… Покупка держалась в тайне?

– Дети о ней ничего не знали. Чем старше становился муж, тем больше скрытничал. Проговорился об этом он в минуту гнева за утренним чаем.

– Вот как!.. А что же пропало утром из кабинета?

– Золотая статуэтка богини Фортуны, часы с золотой цепочкой, шкатулка с кольцами, перстнями и печатками, – вздохнула хозяйка. – Жаль часы, мой подарок мужу на первую годовщину свадьбы… Камердинер Игнатий глуховат, не услышал ничего подозрительного.

– Выходит, вор проник в кабинет через окно?

– Игнатий каждое утро его проветривает. По-видимому, забыл закрыть раму на защелку.

– Прохладно было утром для проветривания, вы не находите?

– Какой с Игнатия спрос? Стар уже.

– Хм-м, украденные вещи лежали на виду?

– Шкатулка хранилась в одном из потайных ящиков секретера. Не понятно, почему муж не отправил ее в сейф, который он приобрел с месяц назад в Москве у мистера Эддингтона.

– Англичанин торгует сейфами?

– Он представитель фирмы «Милнер и компания». После покупки супруг близко сошелся с ним в Английском клубе и пригласил в Петродар подлечить желудок. Бэзил ежедневно проходит на Водах все положенные процедуры, гуляет в парках. Особенно ему нравится Нижний или, как говорят горожане, «Аглицкий сад».

– Курорту есть чем гордиться, чего уж там… Ну, а сейф надежен?

– Вполне. Англичанин уверяет, что замочное устройство в несгораемом ящике сделано руками самого Джозефа Брамы. По его словам, замок, защелкнутый Брамой в конце прошлого века, не открыт по сей день, награда в двести гиней все еще дожидается владельца.

– Читал я про это пари еще у себя на родине, – сказал штаб-лекарь. – Джозеф Брама, в самом деле, был гениальным изобретателем. В 1790 году на витрине своего лондонского магазина он повесил объявление следующего содержания: «Мастер, который откроет сей замок, получит 200 гиней». Многие изъявляли желание повозиться с хитроумным устройством, дабы заполучить эти деньги, но все впустую.

– Надо же!.. Жаль, что русские умельцы не слышали об этом пари. У нас хватает мастеров-затейников!.. Хм-м, а о шкатулке знали в семье, Амалия Елисеевна?

– Иннокентий Власыч вчера, будучи подшофе, обмолвился, что в потайном месте секретера у него кое-что имеется.

– М-да… Язык мой – враг мой, прежде ума беды ищет… Скажите, в последнее время никто из домочадцев или слуг не замечал возле дома подозрительных лиц?

– Вроде бы нет. По крайней мере, ни о чем таком мне не сообщали… Евстигней Харитоныч, как вы полагаете, воров поймают?

– Дело под контролем Выродова. Это, знаете ли, опытный служака, на его счету не одно раскрытое преступление… Теперь, вот что, любезная Амалия Елисеевна: нам с Ардалионом Гавриловичем не мешало бы где-нибудь разместиться для производства дознания.

– Малая гостиная возле бильярдной не подойдет?

– Как раз то, что нужно, благодарю!

– Коли так, я распоряжусь, чтоб ее подготовили.

Дворянка cнова посмотрела на тело мужа, печально вздохнула и оставила кабинет. Постояв некоторое время в задумчивости, Хитрово-Квашнин повернулся к квартальному надзирателю, теребившему со скуки рукоять своей длинной шпаги.

– Ну, а кто же обнаружил труп, Лев Иваныч?

Полицейский оставил шпагу в покое и, не глядя на расследователя, сухо обронил:

– О смертоубийстве догадалась Аграфена, кухарка. По ее словам, кабинет был закрыт на ключ. C чего бы хозяину запирать дверь? Ну, и…

– Не по душе, голубчик, пересказы слушать, когда свидетель под рукой, – перебил Хитрово-Квашнин. – Извольте сходить за кухаркой!

Муратов сдул пушинку с треуголки, дважды недовольно крякнул и c независимым видом стал переступать с пятки на носок. Его прищуренные глаза враждебно мерцали из-под нависших бровей.

– Я мигом! – воскликнул Зацепин, сорвавшись с места.

Деятельному поручику потребовалась меньше минуты, чтобы вернуться в кабинет с полногрудой невысокой женщиной средних лет, вытиравшей пухлые покрасневшие руки о цветастый фартук.

– Потрудись назвать себя, – обратился к ней расследователь.

– Аграфена я, – почти басом прогудела женщина, пряча руки под фартук. – Кухаркой буду.

Хитрово-Квашнин, прищурив глаза, сделал короткую паузу.

– Как ты, милейшая, догадалась, что с хозяином что-то не так?

– Да я уж сказывала, вот этот господин знает, – кухарка кивком головы указала на надутого Муратова. – Барин не имел привычки дверь в кабинет на ключ запирать. Всегда-то она приоткрыта, он за столом занимается да под нос напевает. Я ему, обнаковенно: «Иннокентий Власыч, вашство, завтрак поспел». Он мне по-простецки в ответ: «Ладно, Аграфена, завтракать – не дрова колоть», или: «Был бы стол накрыт, а рты найдутся». А тут столько времени под замком!.. Может, после утреннего чая вздремнуть решил?.. Хожу по кухне, мысли нехорошие в голову так и лезут… А, вдруг, беда. Далеко ходить не надо, у соседки нашей бывшей, госпожи фон Винклер, племянник родной вот так же закрылся и не отзывается. Оказалось, тово, яду принял. Его, правда, отходили, а сколько переживаний, нервов этих?..

– Ты не распространяйся, Аграфена, по делу говори.

– Нечего здесь байки травить! – сверкнул глазами Зацепин. – На кухне этим занимайся.

– Ну, времени без десяти двенадцать, самовар сам собою потихоньку натягивает жар, я и пошла по дому, говоря, чтоб готовились откушать. Подхожу к кабинету, все одно – закрыто. «Иннокентий Власыч, – говорю, – завтракать пора». В ответ ни гу-гу. Лакей Мардарий поблизости околачивается, плечами пожимает, мол, не знаю, что и думать. Он у барина на побегушках, трость, перчатки и цилиндр ему подает… подавал, то есть… за обедом мух от него отгонял… И что с ними, с мухами, не делаем. У каждой горничной по мухобойке, помидорная рассада и герань на подоконниках, натираем окна лавровым маслом. Летят, подлые, что б им тошно стало! И мухобойки им нипочем!.. Нацелишься на паршивку, бац!… Куда там, она уж жужжит, полетела треклятая… Ох, опять меня понесло! Простите, сударь… Ну, думала, думала и пошла к барыне. Говорю ей: «Барин закрылись в кабинете и не отвечают».

– И что она?

Кухарка украдкой взглянула на дверь и тихо произнесла:

– Сказать правду, отмахнулись.

– Это почему же?

– По мне, обидимшись были на мужа за скандал утрешний.

Хитрово-Квашнин многозначительно поднял бровь.

– Утром, выходит, был скандал?

– Еще какой!.. Иннокентий Власыч, упокой Господь его душу, семейных своих не баловал. Суровый был, доложу вам, барин. Страсть как не любил, чтобы ему перечили. В доме его побаивались, это уж так. Не ведаю, с чего все началось за утренним чаем, только слез и рыданий хватало. Почти всем досталось на орехи – и барыне, и детям, и гостям.

– Хм-м, крайне любопытно… Итак, Амалия Елисеевна осталась в бездействии. Что же было дальше?

– Ну, я и вспомнила про окна в кабинете. День погожий, на часах без пяти двенадцать, может, какое и открыто. Хотя надежды маловато: утром переполох был немалый, вор в кабинет через окно пробрался! Что ж, пошла наружу, гляжу, окошко на боковом фасаде и впрямь приоткрыто. Чуть толкнула раму, батюшки светы!.. Барин сидит за сиклитером с ножом в затылке! У меня аж поджилки затряслись! Я-то думала, он на диван прилег отдохнуть, дневной сон видит, а оказалось, вон что… Супостат все деньги с брильянтами забрал, не погнушался даже снять с руки убитого колечко обручальное… Ох, воздастся же ему за грех тяжкий!.. Я бегом в дом, сердце колотится, как пичуга в клетке. «Убивство!» – кричу, что есть мочи. Все к кабинету бросились, и ну давай дверь вышибать…

– Благодарю за подробный рассказ, Аграфена! Ступай, будет нужно, мы тебя позовем.

– Всегда – пожалуйста!

Толстушка поклонилась и, пятясь, вышла из кабинета.

– Скандал в день преступления, господа, это очень серьезно, – проговорил Хитрово-Квашнин, проводив кухарку взглядом.

– Сказали тоже! – Муратов резко взмахнул треуголкой, задев ею нос Зацепина. – Этих скандалов в доме было не перечесть. Полгорода знало, что Водошников не в меру крут и резок со своими домочадцами.

– Что вы тут размахались своей треуголкой! – сморщился заседатель. – Аккуратней!

– Нечего соваться под руку!.. Повторюсь, от скандала в день убийства просто так не отмахнешься. Наравне с утренним признанием Водошникова о хранившихся в сейфе средствах для покупки имения, склока могла послужить толчком к совершению преступления. В подозрении семейство, гости, а также посетители, если таковые были. Они тоже могли знать о содержимом сейфа. В причастность же к убийству дворовых людей не верю.

– Выродов, кстати, того же мнения. Потому и не стал запрещать дворовым покидать дом на время следствия. А посетители были, они отмечены в составленном мною списке. Да, и вот еще что, возле несгораемого шкафа на полу я обнаружил небольшой бумажный сверток с одежной фурнитурой…

– Фурнитурой?.. Вы кому-нибудь говорили о находке?

– Павлу Иванычу, кому ж еще? – удивился Муратов. – Он как раз допрашивал камердинера.

– Лакею показали, что в свертке?

– Да. Старик делает покупки для барина, он уверяет, что никакой фурнитуры не приобретал.

– А что же Выродов?

– Решил, что все эти пуговицы и запонки приобрел сам Иннокентий Власыч.

– И положил в сейф, как самую великую ценность! Откуда ее потом выкинул тот, кто прибрал к рукам денежки и драгоценности… Давайте-ка сверток сюда, да и составленный вами список тоже. Вот спасибо!.. Обыск, я слышал, уже произведен?

– Осмотрели всех и все – ничего не обнаружили! Ни денег, ни драгоценностей, ни векселей.

– И вне дома?

– Прошлись везде, где только можно. Заглянули под каждый куст, разворошили поленницу дров, проверили все чердаки, сараи и амбары. Даже подняли пол в бане.

– А что там с вором-домушником? Как было дело?

– Прямо перед утренним чаем к Водошникову наведался высокий, прилично одетый господин, – доложил полицейский, стараясь не глядеть на штабс-ротмистра. – Извинился за ранний визит, назвался проезжим тверским помещиком, отбывающим с минуту на минуту на родину. Прослышал, якобы, что статский советник держит в доме оригинал одной из картин Тропинина. Предложил за нее большие деньги, а когда ему отказали, попросил хотя бы полюбоваться на эту, как бишь ее… «Коверщицу». Ну, пока Водошников водил гостя в большую гостиную, где она висит, его напарник проник в кабинет через открытое окно и успешно провернул свое дельце: со стола пропали часы с крупной золотой цепочкой, а из потайного места в секретере – перстни, кольца и прочее.

Хитрово-Квашнин задумчиво потер подбородок и пробормотал:

– Слаженная работа…

– Вы это о чем?

– Что?.. Так, ни о чем. Мысли вслух.

Муратов с неприязнью хмыкнул и произнес:

– Лучше взгляните на визитную карточку гостя.

Хитрово-Квашнин взял визитку и скользнул по ней взглядом. Она отличалась крайней лаконичностью, внутри незамысловатой рамочки, окрашенной в бледно-желтый цвет, было выведено: «П.Г. Залесский».

– Хм-м, Залесский. Фамилия, надо полагать, вымышленная… Что ж, любезнейший Лев Иваныч, спасибо, не смею вас больше задерживать.

– Пора, у вас забот полон рот! – ядовито ухмыльнулся Зацепин.

Квартальный надзиратель облил его молчаливым презрением. Не удостоив взглядом штабс-ротмистра, он с чрезвычайно недовольным видом развернулся, вышел из кабинета и громко, как конь, застучал подкованными каблуками ботфортов по паркету коридора, придерживая рукой длинную шпагу.

– Вот ведь тип, – усмехнулся Хитрово-Квашнин, проводив глазами полицейского. – До сих пор рыло воротит за то, что я уличил его во взяточничестве когда-то… Ну, Бог с ним… Что ж, Осип Петрович, когда и чем убили Водошникова, мы знаем. Остается ответить на вопрос, кто убийца, но он самый сложный, и нас с Ардалионом Гаврилычем ждет нелегкое расследование.

– От всей души желаю вам удачи, – сказал Вайнгарт, откланиваясь.

ГЛАВА 6

Одежная фурнитура, несколько серебряных пуговиц и запонок, была завернута в обрывок листа из прошлогоднего номера «Московского телеграфа». Хитрово-Квашнин, в числе прочего чтения, выписывал для своей усадебной библиотеки и этот популярный столичный журнал. В глаза ему бросились знакомые строчки Баратынского:

Как много ты в немного дней

Прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей

Как страшно ты перегорела!

– Хм-м… Пуговицы и запонки для фрака … Ардалион Гаврилыч, позови-ка сюда камердинера.

Высокий, худой, одетый в сюртук и длинные панталоны слуга вошел в кабинет и с достоинством выпрямился перед расследователем. На его морщинистом лице с высоким сократовским лбом и седыми бакенбардами светились умные серые глаза.

– Как звать?

– Вот уж скоро семьдесят лет как Игнатием кличут.

– Вещицы эти нашли сегодня возле сейфа. – Хитрово-Квашнин указал взглядом на фурнитуру. – Не ты ли их купил? А, может, барин?.. Не спеши с ответом, Игнатий, подумай.

– Что ж тут думать? Я уж сказывал господам полицейским, что не наше это.

– Понятно. Хозяева и их гости знают, что в кабинете найден сверток с фурнитурой?

– Да я им всем и сказал об этом.

Старик перевел глаза на убитого, и по его дряблым щекам скатились две крупные слезы.

– Ну, будет, Игнатий. Понимаю, барина жаль, но что делать, надо собрать все мужество… Cтупай, мы еще поговорим с тобой в малой гостиной.

Когда дверь за безутешным камердинером закрылась, Хитрово-Квашнин с прищуром посмотрел на поручика.

– Бумажка с запонками и пуговицами могла, конечно, выпасть и из кармана домушника. Могла, но… Ардалион Гаврилыч, дорогой, спустись-ка к Старобазарной площади и пройдись по галантерейным лавкам. Зачем?.. Ищи сидельца, употребляющего для свертков листы из прошлогоднего второго нумера «Московского телеграфа». Как обнаружишь, скорей тащи его сюда… Этот остолоп Муратов даже не подумал о том, что сверток мог обронить убийца. Выродов тоже хорош, упускать из виду такие вещи!

– Не пропущу ни одной лавки, не сомневайтесь! – лихо козырнул бравый поручик. – Заодно верну женин долг директору Минеральных вод.

После его стремительного ухода расследователь какое-то время постоял в задумчивости, поглядывая в блокнот. Затем взял саквояж, еще раз осмотрел комнату, где стряслась беда, и переместился в малую гостиную. Она была обита голубыми штофными обоями и заставлена столами, креслами, стульями, тумбочками, диваном и шифоньером красного дерева. В ней наличествовали средних размеров люстра и несколько массивных бронзовых канделябров. В простенках между высокими окнами висели дорогие зеркала, а на стенах – копии работ Кипренского и Иванова. Повсюду стояли цветы в горшках: азалия, бальзамин, бегония, герань.

Приоткрыв форточку в окне и сев за большой стол, Хитрово-Квашнин достал трубку и попросил слугу с редким именем Мардарий, приставленного хозяйкой к дверям малой гостиницы, разжечь ее. Когда дворовый справился с поручением, он, пуская облачка дыма, положил перед собой список всех присутствующих в доме, разгладил его и стал читать:

– «Лета 1829 года, мая 24 дня. Город Петродар. Убийство в доме коллежского асессора И.В. Водошникова. Хозяева: коллежская асессорша Амалия Елисеевна Водошникова, жена жертвы, 45 лет. Не имеющий чина Николай Иннокентьевич Водошников, старший сын, 24 года. Коллежский регистратор Иван Иннокентьевич Водошников, средний сын, 22 года. Не имеющий чина Марк Иннокентьевич Водошников, младший сын, 20 лет. Ольга Иннокентьевна Водошникова, дочь, 17 лет. Гости: московский купец Аркадий Иннокентьев сын Водошников, младший брат жертвы, 45 лет. Вдовая капитанша Евпраксия Елисеевна Сотинская, старшая сестра хозяйки, 47 лет. Кадет Александр Сотинский, ее сын, 18 лет. Вдовая поручица Аделаида Елисеевна Аристова, младшая сестра хозяйки, 27 лет. Вдовая коллежская асессорша из Москвы Екатерина Евстафьевна Несмелова, 43 года. Иностранец Бэзил Эддингтон, 40 лет. Посетители: приезжий господин, сказавшийся помещиком Тверской губернии, пришел в 8:45, ушел в 9:00; не имеющий чина Афанасий Степанович Кузьмин, 42 года, пришел в 9:45, ушел в 9:55; губернский секретарь Андрей Никитич Андреев, компаньон жертвы, 45 лет, пришел в 10:45, покинул дом в начале двенадцатого». Так, штаб-лекарь показал, что убийство имело место около одиннадцати часов утра. Подозрение падает на Андреева!.. Но… но Андрей Никитич просто не мог сделать такое?! Это порядочный, уважаемый всеми человек… Хм-м, однако ж, факт остается фактом… Эй, кто-нибудь!

В тот же миг в дверях возникла тощая фигура лакея.

– Как тебя, запамятовал?

– Мардарий, ваша милость, – поклонился слуга.

– Позови-ка сюда квартального поручика.

Через минуту Хитрово-Квашнин втолковывал дюжему, широкоплечему унтер-офицеру:

– У калитки подежурит конюх, а ты поспеши в Управу благочиния. Пусть Меньшиков выделит тебе двух помощников и выпишет постановление на обыск в доме губернского секретаря Андреева, проживающего на улице Межевой. Лично обыщи Андреева на предмет денег и драгоценностей. Особое внимание обрати на его левый рукав, нет ли на нем каких-либо темных пятен. Все на этом, отправляйся.

Прикрыв за Талдыкиным дверь, он постоял некоторое время в задумчивости у окна. Через форточку слышно было, как в дальнем конце улицы звучали под звон гитар веселые цыганские песни. «Там скачут, а у нас плачут», хмыкнул он, снова присев к столу и взяв в руку список.

– Слуги: камердинер Игнатий, лакей Мардарий, лакей Леонтий, лакей Лазарь, лакей Северьян, горничные Меланья, Аксинья, Мавра, Минадора, Олимпиада, повар Дормидонт, кухарка Аграфена, кучер Галактион, конюх Куприян, дворник Панфил, отставной дворник Макар… С самом конце списка Муратов удосужился отметить время приема пищи. В 9 часов утра в доме пьют чай, в 12 часов завтракают, в 16 часов обедают, в 18 часов полудничают, в 21 час – вечерний чай. Ну, в общем-то, как и во всех дворянских домах. – Он вынул трубку изо рта. – Эй, как тебя… Мардарий!

Лакей приоткрыл дверь с вопросительным выражением на лице.

– Пришли-ка сюда камердинера, – приказал Хитрово-Квашнин.

Спустя минуту старик вошел в гостиную и застыл у двери. Вид у него был подавленный, он то и дело вздыхал, прикладывая к глазам носовой платок.

– Где это цыгане заливаются, Игнатий?

– У Матвеевских. Курортники другой день гуляют.

– Вон оно что. Пройди, присядь на стул.

– Благодарю покорно, ваша милость, постою.

– Как знаешь… Вижу, любил ты барина.

– Любил, это правда. Ведь я при нем и не упомню сколько лет. Обихаживал Иннокентия Власыча с тех пор, когда он еще в купцах значился. Ведь тогда многие богатые купцы дворовых имели. На мне и постель, и растопка камина, и уборка, и гардероб. Обновки ему покупал, обувь держал в лучшем виде, брил его перед зеркалом… Сказать по справедливости, меня он ценил, поблажки делал, читать и писать выучил.

– Другие в доме, как я заметил, не очень-то о нем тужат.

– Оно так. А все потому, что порядок любил Иннокентий Власыч, строг был да взыскателен. Вот и охладели к нему.

– Ты, говорят, был в камердинерской, когда вор в кабинет пробрался.

– Так и есть, – начал успокаиваться старик, пряча платок в карман. – После того как барин вышел встретить утреннего гостя, иногороднего господина, ко мне зашли сестры госпожи. Спросили, где я купил барину небесно-голубую рубашку с высоким стоячим воротником, в которой он сидел за вчерашним вечерним чаем. Им она очень приглянулась. Я сказал, что товар продается в лавке купца Черномошенцева на Старобазарной площади. Они справились о здоровье, похвалили за примерное служение. Госпожа Сотинская, наверняка, сыну надумала купить обновку. А ее младшая сестра перед уходом сказала: «Обязательно куплю парочку рубашек в подарок знакомому молодому человеку»… Барыня-то мила, хороша собой, видать, недолго ей ходить во вдовушках… Они поговорили со мной и ушли. Тут барин вернулся, ну, и обнаружил воровство.

– Вор проник в кабинет через окно. Ты открывал его?

– Каждый день проветриваю комнату перед приходом барина.

– Но потом закрыл раму на задвижку?

– Закрыл вроде бы… Точно и не упомню.

– Ясно… А скажи-ка мне, милейший, где ты был до того, как разнесся слух об убийстве?

– В людской, с лакеями. У барина серьезный разговор намечался с господином Андреевым, он и приказал мне уйти из гардеробной. Как я уже сказывал, обычно я в ней вожусь, есть чем заняться.

– О чем говорил барин с Андреевым?

– Не говорил, бранился. Ссоры между ними и раньше вспыхивали. Известно, большое дело делают, лес поставляют не только в Петродар и уезд, а и в Воронеж на баржах купцов Клюевых.

Хитрово-Квашнин дымил трубкой и быстро водил карандашом в блокноте.

– Из-за чего вышла ссора?

– Да все из-за леса. Перед утренним чаем Афанасий Степаныч, приказчик из лесного склада, наведался в дом и сообщил, что груз в Воронеж Андреев с задержкой отправил. Приказчик за порог, а барин вне себя от негодования. За столом был чернее тучи.

– Назови-ка точное время ухода Андреева из кабинета. Не торопись, нужны верные сведения.

Глубокие морщины на лбу камердинера обозначились еще резче.

– Напольные часы в большой гостиной только-только пробили одиннадцать. Это я хорошо помню.

– Так, так, идем дальше. Андреев оставил дверь в кабинет открытой?

– В сердцах захлопнул ее, когда выходил. С того-то момента она, кажись, и не открывалась. Я мог бы зайти в кабинет, но не сделал этого: когда барин бывал не в духе, попадаться ему на глаза никто не осмеливался. И меня, старика, ничтоже сумняшеся, гнал взашей. Потому я и остался в людской… В передней господина Андреева для разговору задержал Николай Иннокентьич, потом гость пошел в диванную, чтобы пообщаться с хозяйкой и ее сестрами. У вестибюля он увиделся и поговорил со средним сыном, а с младшим – на крыльце. Да, Андрей Никитич позже в дом вернулся, но уж барин был убит. Он и раньше вот так поскандалит, а потом назад, мириться.

– Когда же он вернулся?

– В начале первого. Тут уж полиция работала. Андрей Никитич постоял вместе со всеми у дверей кабинета и в сильном расстройстве отправился домой.

Хитрово-Квашнин посмотрел через окошко на сад, в котором взахлеб чирикали воробьи и громко выводил трели скворец.

– Значит, за утренним чаем барин был чернее тучи?

– Не упомню в нем такой суровости, – покачал седой головой слуга. – Оно понятно, виной всему кража в кабинете и большая задержка с отправкой леса. Да еще похмелье, вчера наливочки усвоил больше, чем нужно. Даже мне досталось. Стою у него за спиной, прислуживаю вместе с Мардарием, ну и зевнул негромко. Услышал! «Ты, – говорит, – зевать сюда явился, старый черт? Не сметь!.. Что делал, когда ворье кабинет чистило?» Потом шикнул на племянника за громкий разговор и хихиканье. Выставлю, говорит, из-за стола, и нечего, мол, увиваться за Оленькой. Не про тебя, дескать, невеста, так прямо и сказал. Сотинский стал спорить с барином, дерзить. За юного господина барыня вступилась, но лучше бы она промолчала. «А-а, – кричит Иннокентий Власыч, – Мужу указывать?! Страх потеряли?!» Барыня расстроилась, заплакала. Аркадий Власыч с укоризной что-то сказал брату, а тот ему: «Помалкивай, не твое дело!» Николай Иннокентьич, старший сын, попытался было его успокоить, а тот на него перекинулся: «Отцу перечить!.. Молчать!.. Послал дурака в военное училище, отчислили! Пристроил к торговле рыбой, а он так и норовит от дел увильнуть, заложить за воротник да сбежать к полюбовницам!.. Помни, вертопрах, чтоб недостачи в рыбных лавках не было! Приглядывай за сидельцами, как следует. И хватит водку лакать, не то, отошлю в Плавицу, на дальнюю мукомольную мельницу». Попало и другим сыновьям, Ивану Иннокентьичу за то, что бросил учебу в Москве: «Этого гордеца в университет послал, думал, на старости лет утешение будет – ученый сын, уважение от общества и все такое. Какое там! Писателем себя возомнил. Посылает в журналы никчемные рассказы и кропает какую-то историческую дрянь!.. Ты у меня в канцеляристах за это насидишься, всю жизнь будешь протирать штаны в присутственных местах… Марка наладил было в университет по медицинской части. Но тот заявляет: «У меня к медицине сердце не лежит. Живопись – мое призвание»… Насмотрелся на холсты из моей коллекции!.. Как не понять, что за пейзажики да портреты знакомых много не получишь! Это Кипренский отхватывал за каждый портрет по пять тысяч целковых!.. Пошел против отцовской воли, денег не проси! Обращайся за помощью к матери, она у нас сердобольная, имение родовое пребольшое, доходное, ха-ха. Позавчера выпросил у нее тысячу рублей и отдал каким-то проходимцам. Слышу, плачет она… И не стыдно тебе, подмалевщик, и не совестно… Отец покоя не знает, весь в трудах и заботах, «аки вол», как говаривал покойный батюшка. И труды эти вознаграждаются. Только в сейфе заперто бриллиантов на пятьдесят тысяч! Употреблю их на покупку имения Бахметьева в Фоновке. Когда? А прямо сегодня!.. Что, огорошил?.. Про ассигнации и векселя и не говорю. Но чует сердце, пустят сынки нажитое после моей смерти по ветру. Нет в них ни крепости, ни хватки!..»

– Надо же, как разошелся!.. А что Евпраксия и Аделаида Елисеевны?

– Аделаида Елисеевна все вздыхала, а Евпраксия Елисеевна, прикладывая платочек к глазам, с осуждением поглядела на барина. Ей от него и перепало. Нечего на меня глазеть, кричит, как скажу, так и будет! Кто в доме хозяин?!

– Москвичке тоже, поди, досталось?

– Екатерине Евстафьевне?.. Было, было. Она ему: «Братец, тише, сердце зайдется», а он на нее даже не посмотрел, только отмахнулся. Нечего, мол, меня успокаивать.

Хитрово-Квашнин хмыкнул и потер подбородок.

– Покойник и впрямь был крутым человеком… Даже не постеснялся присутствия в доме иностранного гостя. Как, кстати, мистер Эддингтон отнесся к скандалу?

– Никак. Все к овсянке своей ложку тянул да газету почитывал. Газет этих у него – целый саквояж! Из самой Англии, говорят, прихватил… И как ему не надоест ее, то есть кашу, каждое утро употреблять! Я, к примеру, после двух дней приема смотреть на нее не могу без содрогания.

– Ну, привычка, да и желудок у англичанина, говорят, пошаливает. Но где же хозяин хранил ключ от сейфа?

– Всегда при себе держал, в кармане. Никому не доверял, ни жене, ни детям.

Хитрово-Квашнин, дымя трубкой, подошел к окну. В просвете между липами он видел и толпу зевак, сдерживаемую конюхом, и широкую улицу, по которой сновали экипажи. Вот прогремел большой тарантас штабс-капитана Александра Вердеревского, директора курорта и помещика сельца Введенское, мелькнула легкая бричка коллежского асессора Федора Туровского, бывшего петродарского штаб-лекаря, пронеслась шинованная коляска губернского секретаря Владимира Абаносимова, уездного судьи. «Хм-м… Минуло не меньше года, как Владимир Иваныч женился на дочери бывшего городничего Курганова», – подумалось штабс-ротмистру. – «Добрая была свадебка, с оркестровой музыкой и фейерверком… Повезло Александре Ивановне, связала жизнь свою с порядочным человеком. Года три назад, решив подарить сестре имение в Малой Шехманке, Абаносимов отметил в завещании: «Прошу именем Бога тебя, мой друг сестра, всех крестьян моих, отданных тебе в наследство, единственно по моей воле содержать в отеческом призрении и не отягощать их свыше сил человеческих, по мне, что и они суть ближние наши». Немного найдется в уезде помещиков с подобным отношением к мужику. Наши крепостники норовят обременить крестьян сверх всякой меры, продают с раздроблением семейств, порют просто так, на всякий случай, доводя их до отчаяния, заставляя браться за вилы. Вот было взбунтовались крепостные генерала Пахомова в Ивановке. А что послужило причиной? Управляющий имением, чертово отродье, не только безбожно гнобил крестьян, но и имел блудное сожитие с их женами! Я еле утихомирил оскорбленных людей. Пишу генералу в Москву, капитан-исправник Хитрово-Квашнин, так, мол, и так, определенный вами на хозяйство человек – сволочь, какой свет не видывал, чинит произвол, прибегает к насилию, дайте ему немедленную отставку. Принял к сведению, и что ж? Управляющего в письме только слегка пожурил и оставил в должности. Меня это порядком разозлило. Приезжаю в генеральское имение и, едва сдерживая себя, говорю подлецу: «Заруби себе на носу, ничтожество, если до меня дойдут слухи, что ты опять взялся за свое, я тебя для начала тростью отделаю, а потом подвешу за причинное место на ближайшем дереве!» Впрок пошла угроза, угомонился шустряк. Даже после моего отъезда в Можайский уезд, не осмеливался чрезмерно обременять крестьян, а тем более блудить. Все интересовался у дворян, не надумал ли я вернуться в Харитоновку…».

ГЛАВА 7

Расследователь вздохнул и, опираясь на трость, прошелся по комнате. Внимание его привлекли мужской и женский портреты, висевшие на стене над диваном. Средние по величине работы были обрамлены в резные позолоченные рамы тончайшей работы. «Хорошо подобранная рама придает портрету объем и глубину» – вспомнились владельцу Харитоновки слова одного можайского художника-любителя. – «Она не только дополняет картину, но и подчеркивает ее достоинства».

– Это родители барина, Влас Иванович и Ксения Васильевна, – пояснил камердинер. – Очень набожны были, службы церковные не пропускали, считали это большим грехом. Благотворительствовали московским монастырям, призревали нищих. На закупку товаров Влас Иванович денег никогда не жалел, торговлю вел на широкую ногу, но вот в быту был неприхотлив. Питался скромно, одевался как все. Под стать ему была и Ксения Васильевна, все посты соблюдала, на наряды да обновы смотрела с равнодушием.

Хитрово-Квашнин подумал, что разговор с братом убитого был бы сейчас вполне уместным.

– Позови-ка сюда Аркадия Власыча, Игнатий.

Он снова взглянул на портреты. Влас Иванович, с пронзительными темными глазами, крупным носом и окладистой бородой с полотна смотрел сурово и недоверчиво. Ксения Васильевна, круглолицая и голубоглазая, напротив, выглядела непосредственной и открытой.

Когда грузный москвич вошел, Хитрово-Квашнин усадил его в кресло и попросил:

– Аркадий Власыч, расскажите немного о родителях и брате… Надо заметить, что вы очень похожи на мать. Брат, упокой Господи его душу, внешним видом больше отца напоминал.

– Насчет схожести все верно, – сказал с хрипотцой в голосе московский торговец. – Рассказать о семье, говорите… Что ж, можно. – Водошников вынул из кармана cеребряную табакерку, сделал основательную понюшку и, трижды громко чихнув, вытер большим носовым платком проступившую в уголках глаз влагу. – Извиняйте!.. Отец мой из московских первогильдейных купцов. Ворочал приличными деньгами, пользовался уважением, сумел дать нам с Иннокентием неплохое образование. Но однажды, ввязавшись в одно, казалось, беспроигрышное дело, вчистую прогорел и вынужден был переписаться в мещане. О ту пору Иннокентия по рекрутскому набору и забрали в армию, где он сумел отличиться, получив первый офицерский чин корнета, а вместе с ним и потомственное дворянство. Брат часто говаривал: «Если б не папашин крах, не видать бы мне дворянства». В отличие от многих и многих благородных, торговлей он не брезговал – трудолюбие и деловую хватку батюшки унаследовал. Поначалу звезд с неба не хватал. Приобретя первых крепостных, заставил их заниматься обычной разносной торговлей в столице. Со временем завел на базарах несколько подвижных лавочек. Дальше–больше. Когда его сослуживец, поручик в отставке и откупщик Левшин, предложил ему занять должность помощника по питейному откупу, он не отказался. Гоняя на паре лошадей по московским уездам, довольствуясь самым малым, не досыпая, выколачивая плеткой из трактирных сидельцев тягу к воровству, брат сумел в короткое время навести такой порядок во вверенной территории, что стал лучшим в своем деле. А вскоре, завязав нужные знакомства и заручившись поддержкой покровителей, сам заделался откупщиком. Супругу себе взял из старинного, но захудалого, почти впавшего в нужду, дворянского рода Чулковых – приданое Амалии Елисеевны состояло лишь из скромных нарядов да крохотной деревеньки, в которой по сей день стоит полусгнивший домишко для приезда господ. «Жена должна чувствовать, кто ее облагодетельствовал», – частенько говаривал Иннокентий про свой выбор. Он продолжал жить в Первопрестольной до тех пор, пока не пошатнулось здоровье. Тогда-то и было решено перебираться на жительство в Петродар, поближе к лечебным минеральным водам. Купив лет семь назад часть усадебного места у майора Вишневского и выстроив на нем дом, брат перевез в него не только свою семью со всем скарбом, но и коллекцию живописных полотен, которую начал собирать лет в сорок… Вот, пожалуй, и все.

– Послушайте, а отец после разорения сумел восстать из пепла?

– Водошниковы твердый стержень имеют, так просто их не сломаешь! – с гордостью ответил москвич. – Отец после первого разорения еще дважды банкротился, но все превозмог, все преодолел и в первую гильдию вернулся. Не зря говорят на святой Руси: «Тот не купец, кто трижды не разорялся».

– Теперь я имею о вашем семействе достаточно полное представление… Но как же вы оказались в Петродаре, Аркадий Власыч?.. Приехали брата повидать?

– Ох, грехи наши тяжкие, подлечиться прибыл. Сами себе наживаем болезни, не думаем ни о чем. А если и думаем, то на авось полагаемся, мол, пронесет. Ан, нет, не проносит. В правом подреберье жмет, в желудке резь, а одышка как у лошади, когда та по взгорку с поклажей тащится.

– Правильно сделали, что решились привести себя в порядок. В прошлом годе после употребления местной водицы и лечебных ванн, я словно заново родился!

– Курорт петродарский в чести! Наш брат купец его жалует. Вот завтра утром, говорят, сюда нагрянет Павел Потеряев, купец 1 гильдии, петербургский денежный мешок. Не только решил здесь подлечиться, но и прикупить каменный дом на Дворянской.

– Да?.. Хм-м, приму это к сведению… А скажите-ка мне, милейший Аркадий Власыч, где вы были сегодня около одиннадцати?

– Плелся пешком с утренних процедур. Ну и гора у вас в Петродаре! Пока до собора доберешься, семь потов с тебя сойдет!

– Стоит ли так напрягаться, с вашей одышкой-то? Сели бы на извозчика, он бы в два счета доставил вас на Дворянскую.

– Говорят, клином клином вышибают. Ходить надо больше.

– Вряд ли в вашем случае… Ну, а когда же переступили порог дома?

Водошников провел пятерней по крутому лбу, на котором выступила мелкая испарина.

– В начале двенадцатого.

– В кабинет не заглядывали?

– И близко не подходил! Пошел к себе в мезонин, мое окно выходит на хозяйский двор… Потом… а что потом? А-а, ну да, засел с Николаем в бильярдной за карты.

– Из дома никуда не выходили?

– Нет, не припомню.

– Ясно… Вот еще что, какие взаимоотношения были у вас с братом?

Купец снова достал носовой платок и стал прикладывать его ко лбу и глазам.

– Иннокентий, как бы это вам сказать, не был подарком к Рождеству. Чуть что, гневался, бил кулаком по столу, запросто посылал к черту. А когда в настроении, ничего, человек как человек, даже недругам желал благополучия. Обычно мы с ним ладили.

– Хм-м… Скажите, а мог ли, к примеру, старший сын взять клинок в руку, дабы избавиться от деспота, а заодно и прикарманить все его деньги?

– Не знаю, что и сказать… Николай взбалмошный, шальной, что есть, то есть. Хорошенько выпить, сыграть в карты, погулять с девицами и поскандалить хоть с чертом, он большой мастер. Но замыслить отцеубийство и совершить его!.. Не знаю, не могу в это поверить.

– А что скажете о среднем сыне?

– Об Иване?.. Он тоже не любил отца, и не скрывал этого. Тот при каждом удобном случае шпынял его, называя то бумагомаракой, то писарчуком. Часто говаривал, что из него писатель как из соборного дьячка лихой рубака. А что б убить… Иван дорожит дворянской честью, об идеалах все твердит, стишки слезливые кропает. Не вяжется это с кровавым, безбожным делом…

– Теперь о младшем сыне.

– Маркуша cлишком занят своими художествами. Видели, весь костюм в масляных красках. Да и нет в нем твердости, что б, тово, отца на тот свет отправить.

– Что ж, Аркадий Власыч, ступайте… Да, как у вас ныне с торговлей в Первопрестольной? Долгов не набрали?

– Cлава Богу, все в порядке! Торговлишка идет неплохо, в семье достаток. Долги не коплю, расплачиваюсь в срок. Долговая яма – кошмар для купца. Кредитор волен держать должника в ней до тех пор, пока не получит свое по всем векселям и распискам. Так-то.

Едва Хитрово-Квашнин отпустил торговца, как дверь отворилась, и в малую гостиную в сопровождении Талдыкина вошел губернский секретарь Андреев. Одетый в светло-коричневый сюртук, голубую жилетку и белые панталоны дворянин выглядел крайне озабоченным. Увидев штабс-ротмистра, он сдержанно поприветствовал его и расстроено проговорил:

– Это какое-то недоразумение, Евстигней Харитоныч… Не знаю, что и думать! Меня подозревают в убийстве Водошникова и краже его денег!

– К сожалению, Андрей Никитич, на это есть основания… Ну, унтер-офицер, что дал обыск?

Талдыкин щелкнул каблуками и доложил:

– Ни денег, ни брильянтов в доме подозреваемого не найдено. На левом рукаве его сюртука нет никаких отметин, зато кое-какие пятна имеются на правом.

Хитрово-Квашнин шагнул к Андрееву и поднял его правую руку. Рукав в том месте, где крепились обтянутые шелком костяные пуговицы, оказался запачканным. Э-э, и гадать нечего, пятна от крови! Штаб-лекарь уверял, что Водошникова почти наверняка убил левша… Почти… Хм-м.

– Андрей Никитич, эта кровь на рукаве… Откуда она у вас?

Бледный и растерянный губернский секретарь пожал плечами. Его голубые глаза недоуменно округлились.

– Ничего не пониманию… Все это просто не укладывается в голове… Кошмар какой-то! Да, мы поссорились с Водошниковым. Это случалось и раньше. Но я его не убивал! Когда выходил из кабинета, он был в полном здравии, кричал мне вслед всякий вздор… Потом вернулся, чтобы помириться, но было уже поздно. А кровь на рукаве… не знаю, не могу взять в толк…

– И вот что обнаружилось в правом кармане сюртука подозреваемого, – проговорил унтер-офицер, вытягивая руку. На заскорузлой ладони служителя порядка блеснуло золотое кольцо, еще утром украшавшее безымянный палец жертвы.

Хитрово-Квашнин опешил, брови его медленно поползли вверх.

– Андрей Никитич, как? Почему?.. Это ж серьезнейшая улика!.. Так, до выяснения всех обстоятельств дела вас придется взять под стражу. Извините, но вы подозреваетесь в убийстве…

– Господи, да что ж это такое?! Я ничего не понимаю!..

– Талдыкин! – твердо проговорил расследователь.

– Что прикажете?

– Препроводить подозреваемого в острог!

– Будет исполнено!

Выходя под конвоем из гостиной, Андреев на секунду задержался в дверях и, обернувшись, с жаром проговорил:

– Евстигней Харитоныч, говорю как на духу – не виновен!.. Найдите убийцу! Век буду молить за вас Бога!

***

Спустившись с Соборной горы, Зацепин по привычке заглянул в буфет при галерее, чтобы выпить шампанского. В заведении в этот час было шумно, пахло вином и закусками. Посетители, в большинстве своем, курортники, активно общались, обменивались историями, беспрерывно раздавался звон бокалов и рюмок. Мужчины были разодеты в блестящие мундиры, разных цветов сюртуки и панталоны, дамы – в пышные платья всевозможных цветов и фасонов. Два молодых гусара в светлых обтягивающих рейтузах, красных ментиках и узких ботиках со шпорами наперебой расточали комплименты юной барышне, возможно, впервые посетившей подобного рода заведение. Она застенчиво улыбалась, краснела, заслоняя хорошенькое личико веером. Ее мать, полногрудая брюнетка с большими карими глазами, разговаривая с подругой, делала вид, что не замечает искрометной гусарской осады. Стройный темноволосый поручик-улан в синем мундире с малиновым нагрудником, завладел вниманием некоторых дам тем, что без устали сыпал анекдотами. Те откидывали головы, закатывали глаза и оглашали помещение звонким смехом.

– Поздний вечер, – заводит улан очередную короткую историю. – Едут в четырехместной карете мать с дочкой, обе иностранки, юный корнет и зрелый поручик. Корнет, прекрасно разбирающийся во французском, полностью завладевает вниманием дам, насмешливо посматривая на поручика, который не очень смыслит в этом языке. Он в раздражении. Карета сворачивает в неосвещенный проулок. В почти кромешной темноте раздается звук поцелуя, и следом – звук пощечины. Карета вновь оказывается под светом фонарей. Все сидят на своих местах, но под глазом корнета расплывается синяк. У каждого свои мысли по этому поводу. Дочь думает: «Чего это вдруг корнет к маман полез целоваться?» Мать с удовлетворением отмечает про себя: «Хорошо же проучила дочка нахального юнца!» Корнет осторожно касается пальцами синяка и болезненно хмурится: «Ну и поручик, ну и прохвост – сам поцеловался, а в глаз мне дали!» Зрелый служака ухмыляется в усы: «Браво! Сам себя в руку поцеловал и молодому петушку синяк подвесил!»

Еще один кавалер, пехотный подпоручик с пышными усами и бакенбардами, порядком набравшийся горячительных напитков, притянув к своей груди руку перезрелой девицы, пылко восклицал:

– Ради вас я готов на все! Кубарем скачусь с Соборной горы, в мундире переплыву Верхний пруд, взберусь на самое высокое дерево в Английском парке! Только прикажите!

– Вот заливает, пехота! – ухмыльнулся Зацепин, посмотрев на распалившегося подпоручика.

Пройдя к свободному месту за одним из двух длинных столов, он опустился на стул и поискал глазами служителя. Облаченный в безупречный черный фрак и белые перчатки, тот склонился над ним в ту же минуту:

– Как всегда, шампанского и плитку шоколада, господин поручик?

– Верно, да пошустрее!

Заказ был исполнен почти мгновенно. Зацепин закинул ногу на ногу и принялся попивать холодное шипучее вино, откусывая шоколад и прислушиваясь к гулу голосов. Посетители в мундирах говорили, главным образом, о недавно закончившейся войне с Турцией. Высокий, подтянутый мужчина с сединой на висках, по виду отставной кирасир, вдруг поднялся на ноги и затянул басом «Боже, Царя храни!» Офицеры, в том числе и Зацепин, как по команде встали, сняли головные уборы и, приложив руку к сердцу, начали подпевать. Их примеру последовали прочие. К гимну остался равнодушен лишь один посетитель, худощавый малый в светло-синем фраке, голубых панталонах, с пенсне на носу и цветастым галстуком-бабочкой на шее. Развалившись за столиком, он продолжал, как ни в чем не бывало, болтать со своей дамой. У Зацепина от ярости потемнело в глазах. Он выхватил наградной пистолет, подскочил к нему и проревел:

– Вста-а-ть!

Человек в пенсне от неожиданности рухнул на колени и забормотал что-то нечленораздельное.

– Отчего не подпеваем? – рявкнул Зацепин. – Игнорируем!

Снизу донесся не то плач, не то лепет.

– Что вы себе позволяете? – взвизгнула дама, сверкнув гневными глазами. – Перед вами иностранец, австрийский подданный!

– Австриец? – переспросил поручик, смягчаясь. – Хм-м… Ну, это, разумеется, несколько меняет дело!

Он спрятал оружие и вернулся на место. Иностранный гость, испуганно косясь в его сторону, поднялся на ноги и не садился до тех пор, пока не прозвучали последние слова гимна. Буфет наполнился громом аплодисментов. Послышались крики «ура» и здравицы в честь побед русского оружия. Основной упор в последовавших разговорах делался на том, как в конце войны блистательная Порта, забыв о своем величии, срочно запросила мира.

– Пусть турки только попробуют снова закрыть пролив Босфор, мы им покажем!

– Кишка тонка у этих османов!

– Не посмеют!

Зацепин выпил еще вина, поменял положение ног и почувствовал, что носок сапога коснулся какого-то предмета. Он посмотрел вниз и увидел лежащий на полу пузатый бумажник. Находка тут же перекочевала в его карман. «Фортуна, однако!» – мелькнуло в голове поручика. – Недурно, весьма недурно». Допив вино и рассчитавшись, бравый офицер поправил мундир и в самом приятном расположении духа направился к выходу. У двери его плечо неожиданно тронула чья-то рука. Обернувшись, он увидел высокого дворянина с тонкими чертами лица в модном черном фраке, цилиндре и светлых панталонах со штрипками.

– Cекунду, поручик, – прозвучал твердый баритон незнакомца. – Я видел, как вы только что присвоили портмоне. Если откажитесь поделиться со мной его содержимым, последуют неприятности. Вам ведь не хочется объясняться с полицией?

Зацепин на мгновение опешил, но затем быстро прокрутил в голове создавшуюся ситуацию. Она была, по всем выкладкам, не в его пользу. Ничего не оставалось, как согласиться с предложением высокого господина.

– Хорошо, отойдем в сторону, – сказал он с плохо скрытым раздражением.

В бумажнике лежала тысяча, следовательно, каждому претенденту досталось по пятьсот рублей. «И эта сумма мне вполне сгодится!», мелькнуло в голове поручика. Но не успел он засунуть свою долю в карман, как перед ним возник среднего роста темноволосый человек в фуражке и мундире почтового ведомства с крупной родинкой на левой щеке. Его сопровождал квартальный надзиратель Горлов.

– Вот он, целехонек! – воскликнул почтовый работник, выхватывая из рук Зацепина бумажник. – Но постойте!.. Что же это такое? Бумажник пуст! В нем лежало две тысячи рублей… Верните деньги, милейший!

Поручик недоуменно пожал плечами и посмотрел по сторонам: высокого незнакомца след простыл, словно его и не было.

– Надумали денежки присвоить, Ардалион Гаврилыч? – усмехнулся квартальный надзиратель. – Ничего не попишешь, придется вернуть озвученную сумму владельцу.

– Александр Иваныч, я… он… то есть мы…

– В чем дело?.. Что вы тут заикаетесь? На съезжую захотели?

– Опять ты со своей съезжей, – вспылил поручик. – Надоел!

Отставной прапорщик с посеребренными сединой висками сверкнул глазами и шумно задышал через нос.

– Довольно «тыкать»! Я, милсдарь, потомственный дворянин, мой отец…

– Знаем, был воеводой, – съязвил Зацепин.

– Да, был воеводой, в отличие от вашего, просидевшего всю жизнь за канцелярским столом. Хватит здесь комедию ломать, потрудитесь вернуть деньги!

– Вот пристал! Нет бы, войти в положение…

– Не рассуждать!

Помощи ждать было не откуда, и Зацепин сник. Порывшись в карманах, он отдал не только те деньги, что лежали в найденном бумажнике, но и полторы тысячи долга коллежскому советнику Мамановичу, директору курорта. Настроение было напрочь испорчено. Черт побери! Теперь отдавай свои деньги в счет долга жены. Ну не наказание ли?! Чтоб вас, иностранцев, заодно с кварташкой Горловым, разорвало на мелкие части!

Стоя у входа в буфет, он немного успокоился, наблюдая за тем, как содержатель галереи Пьетро Стопани, называвший себя иностранцем из Милана, воздевая руки к небу, с чувством бранил своего служителя, уронившего по пути из обложенного камнем погреба в тесовую кухонную избу коробку со съестными припасами.

– Мадонна миа, только посмотрите на него!.. Бастардо!.. Кретино!.. Фильо ди путана!..

Молодой парень, подбирая продукты с земли, втихую молвил:

– Вот разобрало итальяшку!.. Ну, и кривляка!

Прежде чем покинуть Нижний парк, поручик жадно испил минеральной воды в бювете, красивом здании в два яруса с куполообразной крышей и четырьмя фронтонами, каждый из которых поддерживали десять белоснежных колонн.

ГЛАВА 8

Пройдя через шумный торг к Красному ряду, Зацепин принялся методично обследовать купеческие лавки. Все внимание он обращал на ту часть прилавков, где топтались продавцы. У одного сидельца для упаковки под рукой лежала вощеная бумага, у другого – старая книга, у третьего – тот или иной столичный журнал. Разнообразие журнальной продукции впечатляло. На свертки употреблялись листы «Вестника Европы», «Северной пчелы», «Свитка муз», «Мнемозины», «Медико-физического журнала», «Русского инвалида» и даже «Казанского вестника». Казалось, вот-вот попадется на глаза и желанный «Московский телеграф», но этого-то, как на грех, и не происходило.

– Так до конца ряда доплетешься, не солоно хлебавши – глухо бормотал заседатель, все еще переживая недавние неприятности с бумажником. – Кто знает, может, и не здесь покупалась та фурнитура. Ее могли приобрести в Москве, Козлове, да где угодно!

Заглянул он и в лавку купца Терпугова, долг которому так и остался неоплаченным.

– Здрав будешь, Филат Сидорыч. Как делишки, купчик-голубчик? Поди, процветаешь? Покупатели на твои товары глянь, как посматривают!

Успешный торговец отнесся к появлению дворянина с редким равнодушием. Лениво лузгая семечки, он даже не привстал с табурета, на котором посиживал за прилавком.

– И тебе не хворать, Ардалион Гаврилыч. Дела так себе, идут помаленьку.

– Опять прибедняешься?

– Чего мне врать?

– А ты товар-то похваливай, хватит семечки щелкать! Товар не хвалить – с рук не свалить. Сам знаешь, купец торгом берет, поп горлом.

– Хвалю-расхваливаю, да не очень-то люд на это клюет, мимо лавочки идет… Так что денег не дам, и не проси. Как насчет прежнего должка? Почитай, пять лет мурыжишь… Что, опять денег нет? А кто на Дворянской усадебку прикупил?

– Отдам, вот пристал!.. Про усадьбу толковать нечего, приобретена на женины сбережения… Так, нечего пререкаться, я тут по делу. Во что заворачиваешь проданный товар?.. Тьфу! В «Свиток муз», чтоб его перекрутило!

– Чем журнал-то не угодил? – усмехнулся купец.

– Ничем. Грызи свои семечки!

Заседатель в двух словах сообщил о начале следствия в доме Водошниковых, а Терпугов поделился подробностями хитрой аферы, жертвой которой стал его дальний родственник, купец Заболоцкий.

– Помяни мое слово, Ардалион Гаврилыч, ушлые проходимцы еще себя покажут в Петродаре, – сказал хозяин лавки, провожая отставного офицера.

Зацепин продолжил путь по торговому ряду. На подходе к лавке купца Кураксина он cтал свидетелем того, как из нее выскочил высокорослый человек с испуганным лицом, по виду канцелярист, и сначала быстрым шагом, а затем почти бегом припустил к стоянке экипажей у Верхнего пруда. «Кажется, кто-то из писцов уездного суда… Что это с ним?» – подумалось поручику. Войдя в лавку, он по привычке взглянул на прилавок, и его сердце в тот же миг растаяло. Рядом с весами лежал изрядно потрепанный второй номер «Московского телеграфа» за 1828 год.

– Наконец-то! – вырвалось у него. Он поднял глаза в надежде увидеть сидельца или хозяина лавки, но ни того, ни другого в помещении не было. – Эй, кто-нибудь!.. Что ж это такое? Да отзовись же, черт бы тебя побрал!

Ответом ему была тишина. Оставалось только заглянуть за прилавок, что он и сделал. Увиденное ошеломило его: на полу лежало недвижимое тело. Глаза на мертвенно-бледном лице человека слепо смотрели в потолок. Возле его головы образовалась кровавая лужица, в которой валялся молоток.

– Боже! – протянул поручик свистящим шепотом, выпучив глаза. – Сидельца убили!

Он круто развернулся, вылетел из лавки и посмотрел в ту сторону, куда побежал канцелярист. Его серый цилиндр и темный сюртук еще мелькали в конце Рыбного ряда. Расталкивая покупателей и праздношатающихся, поручик бросился за ним в погоню.

– Посторонись! – ревел он, размахивая пистолетом. – Пришибу!

Люди в испуге шарахались в стороны. Особо впечатлительные дамы взвизгивали и вертели указательными пальцами у висков.

– Сумасшедший! – крикнула одна из них ему вслед. – Лечиться надо!

Канцелярист, осознав, что за ним погоня, прибавил прыти, сел в одноколку и направил запряженного в нее гнедого к Воронежской улице. Зацепина это только раззадорило. Он был в своей стихии. Его глаза горели, кровь играла, ноги пружинисто несли гибкое тело вперед. С ходу вскочив на подножку первой же извозчичьей коляски и, приставив дуло пистолета к груди хозяина, он на выдохе выпалил:

– Гони за той повозкой!.. Живо!

Возница, крупный и широкоплечий однодворец-бородач из пригородной слободы, одетый в длинный кафтан и поярковую шляпу с пряжкой, отвел от себя ствол револьвера и прогудел:

– За повозкой? Почему ж не поехать, это мы можем.

– Хватит мямлить! Я тебя в бараний рог согну! В штрафные роты запрячу!..

В воздухе громко щелкнул кнут, и коляска с места в карьер понеслась вслед за одноколкой, которая, добравшись до перекрестка, уже поворачивала налево.

– Поднажми, борода! – кричал Зацепин, стоя в коляске и размахивая оружием.

– Будь покоен, барин, – отвечал однодворец, настегивая каурого мерина. – Не уйдет! Орлик мой – сила! Овсяной мякиной потчую, не какой-нибудь соломой. Это у других извозчиков лошади, что черепахи, а у меня, сами видите – молонья!

– Гони, гони, чертов балабол!

Через считанное время коляска с грохотом свернула на Усманскую улицу. Одноколка, обгоняя неторопливые повозки, поначалу оторвалась от погони, но легкий экипаж однодворца стал быстро сокращать расстояние. Встречные ездоки очумело таращили глаза на вооруженного поручика, не понимая сути переполоха. Миновав Покровский храм, одноколка свернула в проулок и направилась вверх, к Новобазарной и Соляной площадям. Коляска за ней. Пронесшись мимо домов Болховитинова, Трафимова и Заболоцкого, одноколка поравнялась с Соляной площадью, проехала чуть дальше и у деревянного флигеля купца Андрея Терпугова, не вписавшись в крутой поворот, выскочила с дороги и перевернулась. Ездок, неуклюже взмахнув руками, в одно мгновение оказался на земле. Зацепин соскочил с подножки и со всех ног бросился к нему. Его зеленоватые глаза блестели, взъерошенные ветром волосы торчали во все стороны, словно перья у боевого петуха. Беглеца он опознал сразу.

– Сырский!.. Так и я думал. Приехали, Лев Ксенофонтьич!

Канцелярист уездного суда, встав на ноги и стряхнув пыль с сюртука и панталон, виновато взглянул на заседателя.

– Ну, чего глазеешь? – бросил поручик неприязненно. – Сказать нечего?

– Ардалион Гаврилыч, прости, я не хотел…

– Что тебе сделал сиделец?.. За что ты, крапивное семя, его прикончил?

– Постой, все не так, как ты думаешь. Сидельца я пальцем не трогал. Когда я зашел в лавку, чтобы купить отрез на фрак, он уже лежал на полу бездыханным…

– Что ж ты тогда помчался, как угорелый! Только пятки засверкали!

Сырский с нахмуренным лицом поднял с земли цилиндр и отряхнул с него пыль.

– Потерял голову, испугался, что меня и уличат в убийстве.

– Ладно, разберемся, – положил конец разговору Зацепин, пряча пистолет. – Поехали назад, в лавку купца Кураксина.

Через час Зацепин и Хитрово-Кашнин, отпустив канцеляриста Сырского на все четыре стороны, сидели в малой гостиной дома Водошниковых и покуривали трубки. Перед ними на круглом столе лежали сверток с одежной фурнитурой и короткий столярный молоток.

– Итак, дорогой Ардалион Гаврилыч, что мы имеем к настоящей минуте? – говорил расследователь, пуская к верху белесый дымок. – А вот что. Утром, за чаем, Водошников под впечатлением кражи в кабинете и задержки с отправкой леса устроил скандал. Разругавшись с домашними и гостями и обмолвившись о хранившихся в сейфе брильянтах и деньгах, он удаляется в кабинет. Где-то в одиннадцать часов его убивают. Тот, кто сделал это, вошел в кабинет, очевидно, через дверь, а выбрался из него через окно. Убийца сумел избавиться от содержимого сейфа до приезда полиции. Куда он дел похищенное, неизвестно. Тщательный обыск в доме и вне него, увы, ничего не дал… Обнаружила мертвое тело около полудня кухарка. Полицейские прибыли спустя считанное время. Убийца узнает об оброненном в кабинете свертке с фурнитурой и понимает, что эта находка непременно приведет следствие к сидельцу в лавке, который и укажет на покупателя. Что делать? Хозяевам и гостям из дома выходить нельзя. Но дворовым-то людям можно! Он находит в усадебном сарае молоток, под видом слуги выходит на улицу, спускается к Старобазарной площади и наносит сидельцу смертельный удар по голове.

Зацепин энергично закивал головой.

– Острый конец молотка больше чем на толщину большого пальца вошел в висок сидельца. Бедняга не успел даже охнуть… Продавцы, торгующие возле лавки Кураксина, утверждают, что перед Сырским в лавку заходил какой-то молодой человек, по виду не то дворовый, не то мещанин… Он-то, видно, и саданул бедолагу молотком … Кто же это мог быть?

– Не знаю, Ардалион Гаврилыч, не знаю… В доме, выясняется, кто угодно мог пойти на преступление, включая особ слабого пола. Воткнуть нож в шею и ударить молотком по голове способна и женщина. К Старобазарной площади она могла спуститься в мужской одежде.

Поручик вскочил на ноги, его указательный палец медленно вытянулся в сторону собеседника.

– Несмелова убила, чтоб я сдох! – выдал он заговорщицки. – Глазищи черные, непроницаемые. Видели, стоит у кабинета, и хоть бы черточка на лице дрогнула!

– Вот так сразу и Несмелова?

– Да она это, провалиться мне на месте!

– Ну, понесло Трафима… Сядь, не торчи столбом!.. Так, Андреев по-прежнему остается в подозрении. Он возвращался в дом, где ему, конечно же, рассказали об обнаружении свертка с фурнитурой. К тому же, эти пятна на его рукаве… Что ж, будем работать дальше. Ты займешься опросом лакеев и служанок, как в свое время в имении Отрада, я же начну снимать показания с Водошниковых и их гостей.

– Вот еще что, Евстигней Харитоныч, – спохватился Зацепин. – Купец Терпугов рассказал мне прелюбопытную историю. Какие-то хваты так облапошили его родственника Заболоцкого, что этому просто нельзя найти названия!.. Дело началось вчера после полудня. Заходит в лавку к Заболоцкому, который, кроме всего прочего, скупает все, что ни попадя, среднего роста приезжий поиздержавшийся чиновник с черными, как смоль волосами, служащий по почтовому ведомству – на пуговицах мундира герб, а под ним два почтовых сигнальных рожка, – и просит взять в залог старую шпагу, доставшуюся ему в карточной игре… Мол, деньги нужны для покупки снадобья от печеночных болей у женщины, которая торопится уехать из Петродара. Шпагу же обещает выкупить не позже десяти часов следующего утра. Она небольшая, рукоять в истертой позолоте, на клинке гравировка. Заболоцкий, долго не раздумывая, берет шпагу. Дело-то обычное, чего только не несут в залог! Сговорились на двенадцати рублях. Сегодня около девяти часов утра в лавку к нему вошел высокий хорошо одетый нездешний дворянин с длинными светлыми волосами под черным цилиндром…

Зацепин вдруг умолк и прикрыл рот ладонью.

– Черт, так ведь эти двое и меня…

– Что такое? И ты, лапоть, попал в переделку?

Поручик вздохнул и в расстройстве помотал головой.

– Ладно, об этом позже… Так вот, высокий господин, купив дорогого табаку и пару красивых носовых платков, усмотрел на полке ту самую шпагу. «Что это у вас? Дайте-ка взглянуть… Бог мой, не верю своим глазам! Шпага Суворова! Прославленному полководцу ее подарила сама императрица. Смотрите, на клинке выгравировано: «Виват, Екатерина Великая! Богу! Отечеству!» А вот и остатки позолоты на рукояти. Откуда здесь эта вещь?» Заболоцкий отвечает: «Заложил один проезжий чиновник». Дворянин в волнении: «Где он живет, как его найти? Я готов сейчас же выложить за реликвию пять тысяч серебром… Боже, коллекционеры умрут от зависти!» Купец, почуяв наживу: «Не знаю, где живет хозяин шпаги. Он обещал придти ко мне сегодня… в чаc пополудни. «Я непременно буду в лавке к этому времени», – пообещал дворянин и оставил свою визитную карточку, на которой было выведено: «А.А. Вышеславцев». Ровно в одиннадцать часов к Заболоцкому вбегает поиздержавшийся почтовый служащий, отдает двенадцать рублей и в большом волнении требует шпагу назад. Заболоцкий ему: «Знаете, я готов купить вашу шпагу за пятьсот рублей». «Какие пятьсот рублей!» – кричит чиновник. – «Меня только что угостил завтраком один незнакомец. Я поведал ему о моем бедственном положении, о том, что пришлось заложить в лавке старинную шпагу. Узнав, что на клинке выгравировано: «Виват, Екатерина Великая! Богу! Отечеству!» он обещал выкупить у меня ее за пять тысяч серебром. Вот это удача! Бог услышал мои молитвы!» Заболоцкий закусил удила: «Постойте, предлагаю за шпагу пять с половиной тысяч». Чиновник трет подбородок, а купец ему: «Хорошо, берите шесть тысяч». Тот, более не раздумывая, соглашается: «Договорились, но деньги мне нужны сейчас же». Заболоцкий в волнении закрыл лавку, повел чиновника домой и отсчитал положенную сумму денег. А когда с трясущимися руками понес шпагу к местному коллекционеру, то выяснилось, что ему всучили дешевую подделку, которая ничего не стоит. Сталь не лучше, чем у кухонного ножа, к гравировке руку приложил бездарь, а позолота не что иное, как медь.

Хитрово-Квашнин во все время рассказа только саркастически хмыкал, поднимал бровь и разглядывал резьбу на черенке пенковой трубки.

– Ну, надо же, – проговорил он, когда поручик замолчал. – Все продумано до мелочей. Мошенники сыграли на страсти купца к быстрой наживе… А с тобой-то что стряслось, бедолага?

Зацепин сокрушенно вздохнул и коротко поведал о своем несчастье.

– Таких простаков, как ты, Ардалион Гаврилыч, еще поискать! – покачал головой Хитрово-Квашнин. – Клюнуть на такую нехитрую уловку!.. Мог бы догадаться, что это аферисты. Ты же слышал от Меньшикова, как выглядел один из них! Ну, опиши мошенников?

– Охо-хо, даже не вспомнил о словах полицмейстера… Так, у высокого черты лица тонкие, небольшие усы, у его товарища внешность простая. Глаза маленькие, лицо же широкое, что твоя разделочная доска.

– Цвет глаз? Какие-нибудь особые приметы?

– Глаза какого цвета?.. Не рассмотрел, был в сильном расстройстве. А примет особых вроде никаких и нет.

– Да-а, Ардалион Гаврилыч, наблюдательностью тебя Бог явно обделил… Хм-м, мошенники не знают отдыха: афера со шпагой, проникновение в кабинет Водошникова, случаи с Наливкиным и купцом Раковым, кража в соборе, твой казус с бумажником. Сомнений нет, в Петродар пожаловали опытные гастролеры. А начали они, похоже, с того, что выудили у младшего сынка Водошниковой тысячу рублей… Приглашу-ка я для дачи показаний нашего художника. А ты, Ардалион Гаврилыч, принимайся за допрос дворовых людей.

Марк Водошников, среднего роста сухощавый блондин, одетый в серый сюртук и белые панталоны, вошел в малую гостиную, словно опасаясь чего-то. Поправив на носу очки в тонкой золотой оправе, он осторожно присел на указанный ему стул.

– Марк Иннокентьич, начну без предисловий, – сказал Хитрово-Квашнин, достав из кармана блокнот и карандаш. – Как вы относились к отцу?

– Если говорить честно, – сказал юноша после некоторой паузы, немного картавя, – то без особой любви, побаивался его. Папаша был крут, всех нас гнул на свой ноготь. Такой уж был человек.

– Неужели с тех самых пор, когда вы и ваши братья еще были в нежном возрасте?

– Николая он недолюбливал с самого начала, считал, что мать прижила его на стороне. К нам с Иваном изменился в худшую сторону позднее, когда мы повзрослели и заимели свой взгляд на жизнь. Ему это не понравилось.

– Понятно, – пробормотал расследователь, записывая показания. – А скажите-ка мне, Марк Иннокентьич, что вы поделывали сегодня около одиннадцати часов?

– Был на пленэре. Это через дорогу, на склоне холма. Закончил картину «Гладь Петровского пруда».

– Когда вернулись домой?

– К завтраку, где-то в половине двенадцатого.

– Из дома до приезда полиции выходили?

– Нет.

– Хорошо, ваши показания мы проверим… А теперь вот о чем. Вчера вы отдали мошенникам тысячу рублей. Как же было дело? Мне это нужно знать хорошенько. Чем быстрее изловить проходимцев, тем меньше будет одураченных.

ГЛАВА 9

Молодому человеку явно не хотелось выставлять себя в невыгодном свете, но серьезный вид расследователя лишил его воли. Поерзав на стуле, прокашлявшись, он неуверенно начал:

– Вчера после утреннего чая и пленэра я зашел в штофную лавочку купца Трафимова, что возле Новобазарной площади. Раньше хозяин торговал вином навынос, на днях же взял патент, вот и попросил меня нарисовать вывеску с пузатым штофом и рюмками на скатерти. Приладив вывеску над входной дверью, он накрыл для меня стол с вином и закусками. Я выпил, наверное, рюмки три, когда ко мне подсел приезжий в мундире чиновника Министерства народного просвещения.

– Каков из себя?

– Среднего роста, лет тридцати, – продолжал невнятно художник.

– Говорите громче.

– Лицо широкое, гладковыбритое, волосы темные, глаза карие, бородавка меж бровей, – повысил голос юноша. – Ну, выпили немного, разговорились. Усмотрев у меня этюдник, приезжий попросил показать, над чем работаю. Я открыл крышку и показал «Гладь Петровского пруда». «Это то, что надо», – говорит он, оценивающе осматривая полотно. «Слушайте, в Петродар пожаловал один богач. Сорит деньгами направо и налево. Имеет одну странную особенность: к городам-курортам, где ему случалось влюбляться, он питает самые нежные чувства и всегда готов купить за большие деньги ту или иную картину местных художников. В позапрошлом году в Баден-Бадене завел роман с княгиней Урусовой, так купил у какого-то немца полотно с видом города за три тысячи! В прошлом году в Пятигорске с головой ушел в связь с графиней Закревской. Отдал за картину «Пятигорск в конце мая» меньшую сумму, две тысячи рублей, но только потому, что робкий художник не посмел торговаться. Здесь, в Петродаре, влюбился на днях в одну красавицу, прибывшую из северной столицы. Глаз с нее не сводит! Хотите, я познакомлю вас с ним? Не скромничайте, просите за холст не менее пяти тысяч». «Понимаете, картина еще не закончена», – пытаюсь объяснить случайному знакомому. «Не хватает нескольких мазков?» – спрашивает он. – «Пустяки! Вы получите за картину большие деньги и поможете мне выпутаться из неприятностей. Дело в том, что сегодня до двух часов дня я обязан заплатить долг чести – тысячу рублей, которых у меня, увы, нет. И тут – вы! Мы повстречались так кстати! Полагаю, моя доля в намечающейся сделке как раз и составит тысячу рублей». Я пожал плечами, а собеседник вышел наружу и вскоре вернулся с высоким весьма импозантным человеком лет тридцати трех. «Превосходная работа!» – сказал он приятным баритоном, глядя на картину. – Эти верные неброские тона… Пруд хорош, удивительно хорош. Два дня назад я катался на лодочке по его глади с Лидией… Cколько вам заплатить за картину? Тысячу, две?» «Пять тысяч», – едва сумел пролепетать я. «А вы не переоценили свое мастерство, молодой человек?.. Не надо объяснений! Я готов заплатить эту сумму. Но вот что необходимо уяснить. Вчера я проигрался в карты. Вчистую! Посыльный к моему воронежскому знакомому уже в пути, прибудет сегодня вечером. По рукам?.. Вот и прекрасно!.. Честь имею! До вечера». Я поспешил домой, взял у матери тысячу рублей и отдал случайному знакомому. Ни его, ни высокого господина, увы, я больше не видел.

Хитрово-Квашнин немного помолчал, затем коснулся руки юноши и наставительно проговорил:

– Вот что значит довериться абсолютным незнакомцам! И как вы могли так легко пойти у них на поводу? Что ж, впредь наука, молодой человек… Будет неплохо, если вы по памяти нарисуете для меня портреты мошенников на бумаге. А теперь подробнее о приметах двух господ. Говорите, ваш первый знакомец имел карие глаза?..

Внеся в записную книжку сведения о внешнем облике заезжих аферистов, штабс-ротмистр, произнес:

– Ценитель живописи из меня так себе, неважный, но хотелось бы взглянуть на ваши художества. Вы не будете против?.. Где ваша комната?

– В мезонине с видом на Дворянскую, дверь направо. Буду рад показать вам свои скромные картины.

– Обязательно зайду! – Хитрово-Квашнин выбил золу из трубки в мраморную пепельницу. – Попросите сюда старшего брата.

Николай Иннокентьевич Водошников был высоким худощавым человеком с несколько вытянутым лицом, обрамленным рыжеватыми волосами. Живые светло-зеленые глаза, тонкие усики и клинышком бородка придавали ему некоторое сходство с идальго Дон Кихотом. Хитрово-Квашнину почему-то пришло в голову, что великовозрастный старший сын Амалии Елисеевны, так и не заимевший чина, официальные бумаги, вроде купчих и закладных, обязан подписывать как «недоросль Н.И. Водошников». Усевшись в кресло, он закинул ногу на ногу, набил табак в трубку и позвал слугу. В дверях возникла тощая фигура Мардария. Водошников указал глазами на трубку, и через минуту слуга вернулся с длинными щипцами, в которых был зажат тлеющий уголек из камина. Когда Хитрово-Квашнин набил свою трубку, оба дворянина закурили.

– Николай Иннокентьич, вам придется ответить мне на несколько вопросов, – начал расследователь.

– Ну-ну, – шевельнул пальцами Водошников, давая знать, что готов к началу разговора.

– Вашего отца нельзя назвать добрым родителем, это уж, насколько я понял, так. С ним непросто было уживаться, что, конечно, не могло не нервировать вас.

Подозреваемый громко хмыкнул и скривил губы.

– Он меня не любил с детства за рыжеватый цвет волос. Все к матери приставал: «Признайся, нагуляла старшего на стороне?» Помню, начнешь шалить, а он сразу за розги. И в юности не баловал. За всякую мелочь ответ приходилось перед ним держать, он дергал меня по самому незначительному поводу. Прекрасно знал, что военная служба мне не по душе, а все равно отправил в военное училище. Уйдя из него, я, простак, предполагал, что отец отдаст мне место помощника управляющего в лесоторговле, но стал по его милости надсмотрщиком над сидельцами в рыбных лавках. Как какой-нибудь бедный родственник! По матери я столбовой дворянин, а от моего сюртука вечно несет свежей рыбой. Как вам это?.. Да, отца я не любил, и скорбеть о нем не стану. Но надо понимать, что убивать его у меня в мыcлях не было.

– В чем же заключаются ваши обязанности?

– На Старобазарной у нас три рыбных лавки. Приходиться смотреть за порядком, следить, чтоб сидельцы не обирали покупателей. Договариваюсь с купцами о доставке рыбы из Астрахани. Вот только вчера купец Кашеваров отправил к Волге обоз из двадцати телег местных однодворцев. Заказал ему двадцать пять пудов… Забот хватает!

– А чем же загрузились однодворцы? Ведь не порожняком они отправились на Волгу!

– Медом, сахаром и еще чем-то, что имеет цену в тамошних местах.

– Предприятие не из легких. Путь дальний, всякое может случиться. Грабеж, воровство, да мало ли что.

– Ничего, однодворцы народ бывалый, сплоченный. Грабежи на дорогах редки, а что касается воровства, то купец мне договор показал. В нем черным по белому написано в отношении подрядившихся однодворцев: «Иметь неослабный денной и ночной караул как в пути, равно и квартирах, дабы не последовало от посторонних людей похищения».

– Хм-м… Действительно, дело у них налажено… Насчет сидельцев в рыбных лавках. Что, и впрямь сильно обирают?

– О, такие пройдохи, что просто слов не подобрать! Запросто выдадут фунтовую гирю за полуторафунтовую. Иные умники в гирьке дыру просверлят да и зальют свинцом. Приемов обвеса и обсчета не перечесть! Сидельцы знают массу способов, как поживиться за счет покупателей. Например, отпускают товар высшего сорта, а довесок – сортом пониже. Обвешивают «на бумажку» – товар оборачивают в толстую, тяжелую бумагу, «на время» – выгадывают за счет скорости наложения и снятия с весов разного сорта товара, «на бросок» – с силой кидают товар на чашку, мгновенно снимают и упаковывают. А как, подлецы, дурят общительных покупателей! Побасенки всякие им плетут, а сами мелкую гирьку то кладут на чашку, то снимают. Рассеянных и невнимательных людей дурят просто – в наглую ставят на весы гири меньшего веса. Самые ушлые используют сразу несколько приемов обмана – неточные гири, толстую бумагу, подмену сорта товара и так далее и тому подобное.

– Надо же, целая наука!.. Петродарцу хоть со своим безменом на базар ходи!.. Ладно, вернемся к делу. Сегодня около одиннадцати вы, Николай Иннокентьич, похоже, были при лавках?

– Врать не буду, дома. Приехал сменить сюртук и панталоны. Сиделец Арзамасцев, криворукий осел, перетаскивая бочонок, вывалил на меня большущего свежего сазана. Уделал слизью так, что я поспешил убраться с торга прочь.

– До завтрака оставались дома? Не покидали его?

– Cходил на Гостиную, к своему приятелю, коллежскому секретарю Ларионову, разжиться деньгами. Надо было вернуть долг губернскому секретарю Андрееву. Позже играл с дядей в карты в бильярдной.

– Из дома больше никуда не выходили? Не торопитесь с ответом, вопрос очень важный!

Водошников медленно покрутил головой.

– Нет. На торжище планировал вернуться часам к двум, но вон что вышло.

– Так-так… А где ваша комната в доме?

– В мезонине с видом на Дворянскую, дверь посередине.

– О ваших тетках… Могла ли одна из них пойти на преступление?

– Всенепременно! Обе cестрицы к отцу питали лютую ненависть. Торгашом его за глаза величали, последним сквалыгой и скупердяем! Из него такой же дворянин, говорили они, как из портянки модный шарфик! И той, и той другой деньжата из сейфа не помешали бы. У тетки Евпраксии имение в залоге, дожилась до того, что заложила две дюжины крепостных крестьян. В общем, вся она в долгах. Ходят слухи, чуть ли не на последние деньги лес купила в Козловском уезде, а на деле в нем оказались одни пеньки. За строительство водяной мельницы было взялась, но тут наводнение, всю незавершенную постройку разом снесло в реку… А сколько средств ухлопала на судебные тяжбы наша прекрасная Аделаида! Ужас! Помню, раньше собственной тени боялась, сейчас же пообтерлась во вдовстве. Любовников, говорят, заводит. Злющей стала, одному ухажеру пощечину отвесила, другому лицо в кровь расцарапала! Так что, тетки только прикидываются слабыми да беззащитными. Дайте им возможность, мышьяком отравят, за рубль зарежут и глазом не моргнут!

Хитрово-Квашнин усмехнулся.

– Довольно жестко вы о родственницах судите.

– Что думаю, то и говорю, – отрезал Водошников. – Те еще штучки. Не было их здесь лет шесть, и лучше бы не приезжали. Еще этот щенок вокруг Ольги увивается. Прав отец, не по Сеньке шапка, не по Еремке колпак! Пусть сначала в возраст войдет, имение убыточное возродит, тогда и думает о женитьбе.

– Что ж, можете идти… Да, не почтите за труд, пригласите сюда Ивана Иннокентьича?

Средний сын Водошниковых внешним обликом походил на мать. Он был среднего роста, сухощав, русоволос, имел голубые глаза, тонкий прямой нос и четкую линию губ. Его одежду составляли темно-коричневый сюртук, голубая сорочка и светлые узкие панталоны со штрипками.

– Иван Иннокентьич, я задам вам несколько вопросов, – сказал Хитрово-Квашнин, взяв карандаш в руку.

– К вашим услугам, – холодно произнес Водошников, посматривая на узкие носки черных ботинок.

– Вы и ваши братья, как я понял, доставляли отцу мало приятных минут. Он хотел видеть в вас продолжателей своих дел, вы же…

– Не оправдали его надежд?.. Да, это так. Все мы по сути своей Чулковы, купеческой жилки Водошниковых в нас нет. Даже в старшем брате, хоть он и пропадает целыми днями на рынке.

– Хм-м, где вы были сегодня около одиннадцати? На службе?

– Вчера я почувствовал себя неважно, и начальник позволил мне отдохнуть от присутствия. До и после чаепития был в мезонине, в своей комнате.

– До приезда полиции никуда не выходили?

– Нет.

– Где ваша комната?

– В мезонине с видом на Дворянскую, дверь слева.

– Чем занимались, если не секрет?

– Секрета нет, пишу исторический роман. Его рабочее название «С поднятым забралом».

Хитрово-Квашнин ухмыльнулся.

– Наверняка, что-нибудь вроде «Ревельского турнира» Бестужева-Марлинского. Ныне все строчат в его стиле.

– Бестужеву подражать не зазорно, – горделиво отчеканил Водошников, словно заученный урок. – Он лучший отечественный романист.

– А по мне все эти рыцари да их турниры от нас далеки как в прямом, так и в переносном смысле. Нашим авторам все бы топтаться на чужом избитом поле. Что, нельзя взяться за исторический роман из русской жизни? Завоевание Сибири, чем не тема?.. Пробуйте, дерзайте, лавры русского Фенимора Купера вам обеспечены!

– Нет желания, знаете ли.

– Не хотите погружаться в глубокое прошлое, напишите, как мы били французов. Ведь поднялась вся Россия, каждый крестьянин взялся за оружие. Разве это не подвиг?

Сочинитель отреагировал на это столь неопределенно, что у Хитрово-Квашнина заныла простреленная в Отечественную войну правая нога.

– М-да… Как говорится, что совой об пень, что пнем об сосну!.. Вернемся к тому, с чего начали. Отец был суров, это бесспорно. Вашего старшего брата приставил, по сути дела, приказчиком к рыбным лавкам, вас заставил выполнять скучную канцелярскую работу, на младшего и вовсе махнул рукой. Тут озлобишься, затаишь обиду.

– Отца я не убивал, если вы об этом.

Хитрово-Квашнин в задумчивости коснулся рукой подбородка.

– Хм-м… До сегодняшнего дня вы знали, что отец хранит в сейфе большую сумму денег?

– Догадывался, скажем так.

– Вот как!.. А что же в рассуждении духовной? Отец потрудился составить завещание?

– Только что приходил его душеприказчик, соборный протоиерей отец Стефан. Духовную он озвучит в день похорон.

– Что ж, Иван Иннокентьич, можете идти. Ваши показания подвергнутся проверке.

Сочинитель тронулся к выходу, затем остановился и сухо произнес:

– Надеюсь, вы изобличите убийцу и не дадите ему уйти от наказания со всеми деньгами и брильянтами.

ГЛАВА 10

После ухода среднего из братьев Водошниковых Хитрово-Квашнин откинулся на спинку кресла и несколько минут осмысливал услышанные показания. Затем, отвлекшись, открыл страницу записной книжки с приметами мошенников. Дойдя до конца записи, он подумал: «Надо бы все это проанализировать и разложить по полочкам». Затянувшись, он пустил к верху облачко дыма и предался неспешным размышлениям. «Ну, главным в хитром дуэте, вне всяких сомнений, является высокий худощавый господин… Стройного телосложения, волосы светло-русые, бакенбарды, тонкие усики. Взгляд открытый, глаза не то светло-голубые, не то светло-серые. Одевается со вкусом, по моде. Отличительная черта – имеет тонкие длинные пальцы с ухоженными ногтями… У его помощника средний рост, небольшое брюшко, лицо широкое, как у крестьянина, волосы темные, глаза карие, безусый, с пышными бакенбардами, средних размеров бородавка меж бровей и родинка на левой щеке. Ходит в чиновничьих мундирах. Приметы так себе, не Бог весть что. Людей с такими внешними данными пруд пруди! Попробуй, отыщи иголку в стогу сена! Курортный сезон начался, иногородних в Петродаре хоть отбавляй… Да и на бородавки с родинками полагаться не стоит. Наклеить их на физиономию сможет каждый. Сменить цвет волос и одежду также нетрудно… Хм-м, нашим гастролерам наглости и изворотливости не занимать, дерзость их необыкновенна. Пройдохи обделывают свои делишки в штофных и купеческих лавках, трактирах, и даже в церкви. Отдыхают в галерее, прогуливаются, по аллеям Нижнего парка, возможно, принимают лечебные ванны… Кого они облапошат в следующей афере? Нет, пора уже подумать о том, как расставить для них ловушку…».

Его раздумья прервал Мардарий. Постучав, он вошел в малую гостиную со словами:

– Ваша милость, без пяти минут четыре. Пожалуйте в столовую. Барыня просит вас разделить обед с семьей и гостями.

– Спасибо! Не откажусь, вот только ополосну руки.

Четверть часа спустя Хитрово-Квашнин сидел в столовой за продолговатым столом и доедал горячий суп, заправленный фасолью и цветной капустой. На второе подали крокеты из яиц под соусом бешамель, отбивную по-купечески и отварного сазана, обложенного раками. К каждому блюду прилагались вина, наливки и настойки. Но, несмотря на обилие спиртного, оживления за столом не наблюдалось. Тишину нарушал лишь стук вилок да шелест газеты, которую перелистывал иностранец.

Серьезный разговор в столовой начался только в конце обеда, и инициатором его был московский купец.

– Я вот о чем думаю, – начал он с расстановкой, вытерев салфеткой губы. – В доме случилась трагедия, убит хозяин. Кому-то он был мужем, кому-то отцом, мне он доводился родным братом. Мы сейчас не будем спорить, плох был Иннокентий или хорош. Это уже не важно. Важнее до поры до времени жить семье, как жила, сохранять заведенный братом порядок.

Сотинская и Аристова при этих словах одобрительно закивали головами. Их старший племянник, однако, всем своим видом показывал, что довод дяди его совсем не убедил. Он демонстративно кривил рот и хмурил брови.

– С меня хватит! – наконец заявил он, залпом осушив рюмку cмородиновой настойки с тмином. – На Старобазарную площадь я больше ни ногой!

– Николя, как же так? – опешила Амалия Елисеевна. – Хорошего приказчика днем с огнем не сыскать! А ты неплохо справлялся.

– Не желаю больше быть посмешищем! Надоело!

– Поди ж ты, какой прыткий! – усмехнулся средний брат. – В таком случае, и канцелярия городового магистрата обойдется без меня.

– Боже, тело отца еще не успело остыть, – покачала головой Сотинская.

Англичанин, бросив осуждающий взгляд на братьев, жестом показал одному из слуг зажечь сигару.

– Сестричка, как я сочувствую тебе, – поглаживая руку Амалии Елисеевны, говорила Аристова. – Сыновьям поберечь бы тебя, а они…

– Погодите рубить с плеча, племянники! – купец снова заставил обратить на себя внимание. – На что вы собираетесь жить? В доме нет ни денег, ни драгоценностей. Выручка с продажи рыбы и доходы с мукомольной мельницы дело не поправят.

– Отец оставил завещание, – напомнил всем Николай, осушив очередную рюмку. – В городе толкуют, что года три назад, втайне от нас, он купил два дома в Москве на Маросейке и несколько сот четвертей земли в Можайском уезде. Каждому перепадет.

– Держи карман шире! – насмешливо проговорил Иван. – Ты в духовной, бьюсь об заклад, вообще вряд ли упомянут!

– Вполне может быть… Что ж, тогда пустим картины с молотка. В доме их навалом! Не купят русские, предложим иностранцам. Не так ли, мистер Эддингтон?

Англичанин, покуривая сигару, с любопытством поднял глаза на младшего Водошникова. Тот вскочил, как ошпаренный, его тонкую фигуру трясло, глаза под очками метали молнии.

– Только притронься к картинам, я тебя… я не знаю, что сделаю с тобой!

– Испугал, весь дрожу, – хохотнул Николай. – Ступай, рисуй свои пейзажики, Маркуша! Прав был отец: что ты, что твой братец-писака ни на что не способны. Никчемнейшие люди!… А вот родителя прирезать вы…

– Полегче! – рявкнул Иван, сжав вилку до хруста в пальцах. – Еще слово и…

– Хватит! – воскликнула мать, cрываясь на крик. – Побойтесь Бога!

В столовой на время стало тихо. Сновавшие туда-сюда слуги застыли позади господ, боясь шевельнуться. Хозяйка вытерла глаза платочком и посмотрела на иностранца и Хитрово-Квашнина.

– Извините… Видите, что тут творится?

Англичанин пожал плечами и снова уткнулся в лондонскую «Таймс». Расследователь, смакуя малиновую наливку, спокойным тоном произнес:

– Ничего, бывает.

Семейные склоки ему, в общем-то, были на руку. А вдруг в пылу ссоры подозреваемые сболтнут лишнее, приподнимут край плотного покрывала. Не забывал он также посматривать, как едоки, справляясь с отбивной, пользуются ножом и вилкой. Наблюдение ни к чему не привело: левшей за столом не было, каждый привычно держал нож в правой руке, а вилку в левой.

Купец выпил рюмку сливовой наcтойки, крякнул и повернулся в сторону старшего племянника.

– Про дома на Маросейке и землю в Можайском уезде ничего не знаю. Может, правда, а, может, и нет. Все прояснится, когда отец Стефан вскроет завещание. Мой совет: порядок в доме должен оставаться прежним. Пока, а там будет видно.

– Можно продать некоторых дворовых, – продолжал гнуть свою линию Николай. – Чего зря держать бездельников? Горазды только спать да прятаться по углам! Зовешь иногда, не дозовешься!

– Даже и не думай! – категорично заявила Амалия Елисеевна. – Дворовых у нас наперечет, всем дело найдется.

– Этого нельзя, того нельзя… Остается лесоторговля. Дело налажено, оно точно даст прибыль.

– Кто ж в этом сомневается? – проговорил купец, доедая отбивную. – Обязательно даст, но на это потребуется время…

Николай помолчал, выпил еще одну рюмку настойки, затем буркнул:

– Ладно, дядя, убедил. Рыбные лавки останутся под моим контролем.

– А что же ты, Жан? – посмотрела на среднего сына Амалия Елисеевна.

– Не переживай, мaмan. Ходить в присутствие не брошу.

– Слава Богу!.. Будем надеяться, что Евстигней Харитоныч найдет убийцу и вернет похищенные деньги.

– Когда? – бросил Николай насмешливо. – И случится ли это вообще? Тот, кто прикончил отца, сделал это умело. Дворовые здесь не причем, убийца среди нас. Он сидит сейчас за столом, втайне ухмыляется и посылает всех к черту!

– Маменька, как это может быть?! – прошептала Ольга. – Неужели, Коленька прав?.. А господин Андреев? Его же взяли под стражу!

– Господин Андреев, моя радость, на данный момент главный подозреваемый. Следствие считает, что к убийству папеньки мог приложить руку каждый из нас.

Какое-то время все молчали, уделяя внимание еде и выпивке.

– Евстигней Харитоныч, как долго продлится дознание? – cпросила Аристова c болью на лице. – Быть в подозрении нестерпимо.

– Ох, как это верно! – поддержала сестру Сотинская. – Невыносимо сидеть за столом и видеть в каждом лиходея.

Хитрово-Квашнин приложил салфетку к губам и, вставая, проговорил:

– Расследование идет своим ходом, торопить его не стоит. Невиновным остается только запастись терпением… Амалия Елисеевна, пожалуйста, пройдемте со мной.

В малой гостиной он c помощью Мардария разжег трубку и с удовольствием закурил. Водошникова прошла по комнате, посмотрелась в зеркало и, сорвав увядший лист бегонии, села в кресло.

– Буду откровенным, Амалия Елисеевна, чутье мне подсказывает, что к смерти мужа вы не имеете отношения, – проговорил Хитрово-Квашнин. – Если это окажется не так, я сильно удивлюсь.

– Удивляться вам не придется, – cказала хозяйка, подняв на него свои полные достоинства голубые глаза. – С Иннокентием я прожила жизнь, привыкла к нему за все эти годы, и воткнуть ему нож затылок просто не смогла бы.

Хитрово-Квашнин, вынув трубку изо рта, чуть наклонился к своей собеседнице.

– Амалия Елисеевна, попытайтесь вспомнить, где были и чем занимались члены семьи и гости в начале двенадцатого, когда Андреев оставил кабинет.

– В начале двенадцатого, – задумалась Водошникова, положив жухлый лист в пепельницу. – Так, мистер Эддингтон и Несмелова, вернувшись с процедур, удалились в свои комнаты, Евпраксия с сыном гуляли в саду, Аделаида читала у себя книгу, мы с Ольгой в диванной вязали. Затем к нам зашел господин Андреев – я его попросила об этом, когда он появился в доме…

– О чем говорили?

– О том, как идут дела в лесоторговле. Иннокентий редко заводил об этом речь. К тому же, у нас общие друзья, мы порой о них не без удовольствия судачим… В этот раз разговор продлился недолго, где-то минут десять, поскольку Андреев был расстроен скандалом и спешил выйти из дома. Но быстро это ему сделать не удалось. Едва он переговорил со мной, как в диванную пожаловали сестры с племянником. Он вынужден был побеседовать и с ними. В коридоре его поджидал Николай, чтобы вернуть долг. До того он в бильярдной играл с Аркадием в карты. Иван до одиннадцати был у себя и вышел в коридор, чтобы, наоборот, занять у Андреева денег. Уже на пороге с ним перекинулся парой слов младший сын, возвращавшийся с пленэра.

– Хм-м, с Андреевым встретился едва ли не каждый в доме.

– Объясняется это просто. Андрей Никитич – человек порядочный, общительный. Он не злопамятен, редко отказывает дать денег в долг. Мне он ссужал деньги под честное слово, без оформления заемных писем в уездном суде… Просто, не верится, что он мог лишить Иннокентия жизни.

– Вы правы, подозревать такого человека в убийстве непросто.

Водошникова встала, подошла к окну и передвинула горшок с геранью поближе к стеклу.

– У вас, куда ни глянь, всюду цветы, – заметил Хитрово-Квашнин. – Моя жена, царствие ей небесное, тоже любила их и все рассаживала по горшкам.

– Цветы с давних пор греют мне душу. Я знаю о них практически все. Вот, например, фикус. Это растение хорошо переносит комнатные условия, но требует хорошей освещенности, поэтому я и держу его у окна. Одни считают, что оно укрепляет семейные отношения, помогает женщинам забеременеть. Другие относятся к нему с недоверием, полагая, что фикус неблагоприятно влияет на мужчин. Красная герань у меня никогда не переводитcя. По приметам несет в дом благополучие, увеличивает благосостояние, обещает девицам скорое замужество. Это же относится и к драцене. Фиалка гонит лень, помогает избавляться от болезней. Кактус притягивает деньги в дом, отгоняет злые мысли, уберегает от порчи и сглаза. Бегония – цветок любви, несет удачу, улучшает семейный достаток… Об этом я могу говорить часами. Иные люди, к примеру, младшая сестра или бывшая соседка, госпожа фон Винклер, к цветам равнодушны, я же их обожаю.

Хитрово-Квашнин пустил облачко дыма, пристально взглянул на собеседницу и медленно проговорил:

– Амалия Елисеевна, ваши сестры… способны ли они при определенных обстоятельствах… хм-м… взять нож в руку?

– Да вы что?! – округлила глаза хозяйка. – Они мухи не обидят, уверяю вас!.. Евпраксия в детстве при виде крови падала в обморок, а Аделаида до шестнадцати лет, стыдно молвить, куклы в платьица наряжала, шила для них, вязала.

– Ну, это было в прошлом. Люди меняются с годами… Евпраксия Елисеевна, говорят, мужа поколачивала, а Аделаида Елисеевна страх на ухажеров наводит, одному пощечину отвесила, другому лицо в кровь расцарапала!

– Кто это вам сказал? Уж не Николенька ли? Этот приврет, глазом не моргнет! Евпраксия мужа колотила? Вот сказки!.. А Аделе почему ж не постоять за себя? Молодые люди порой ведут себя непозволительным образом.

– А что вы можете сказать о госпоже Несмеловой?

– Из московских купчих. Умна, тиха, cдержана. Мысли свои больше бумаге доверяет.

– Ведет дневник?

– Вне всяких сомнений. Зашла как-то к ней, а у нее в руке перо и тетрадь на столике раскрыта.

– Х-мм, любопытно… Да, расскажите немного о вдовьей жизни ваших сестер, об их покойных мужьях и прочем.

– Ну, что рассказать?.. Евпраша была замужем за капитаном Борисом Кириллычем Сотинским, помещиком Козловского уезда. Отчаянный был человек, шампанское пил ведрами, любил с мужиками в праздники драться на кулачках и вечно пропадал на охоте. На псовую охоту денег не хватало, так повесит ружье на плечо, сядет на телегу с собакой, и поехал, куда глаза глядят! Что там Моршанский уезд, до Шацкого и Спасского уездов добирался! На охоте и погиб в сорок два года – в пьяном образе с рогатиной полез на медведя! Сестра больше не думала о замужестве, целиком посвятила себя воспитанию сына… Аделаиду отец выдал замуж за поручика Евгения Осипыча Аристова, серпуховского помещика, воевавшего в молодые годы на Кавказе. Он дважды попадал в плен к иноверцам, и оба раза сумел бежать. Умер от незалеченных ран, оставив ей большое, но спорное имение и двухэтажный каменный дом в Серпухове. Поручика она, по правде сказать, не любила, потому, может, и детишек с ним не завела… Доныне я лет шесть не виделась с сестрами. Евпраша не могла отлучиться от хозяйства, невзгоды всякие, долги. Деньги в лес заглазно вложила, а там, как выяснилось, одни пеньки. Мельницу водяную затеяла строить в Козловском уезде, материал, какой следует, завезла, а тут недостаток в средствах, само-собой заминка. Строительный материал-то потихоньку стали растаскивать тамошние крестьяне! А тут наводнение!.. Неприятности, да еще какие!.. Аделе тоже досталось. Годами пришлось отстаивать в судебных тяжбах с родственниками мужа права на имение! В конце концов, ей отошли дом и часть имения. По сей день вдовушка, или, как у нас говорят, «привередница». А ведь красива, стройна, мила донельзя!.. Кавалеры ей, конечно, встречались, да все не то, с изъяном. Сейчас она отдает предпочтение одному молодому человеку из потомственных дворян. Аделя говорит, приятный с виду, предупредительный. Правда, имение небольшое и в залоге.

– Ну, не всем везет влюбить в себя крупно-поместного дворянина. Бывает, богачи без памяти влюбляются в бесприданниц, но случается это крайне редко.

– Не скажите! Удача может улыбнуться даже женщинам из низкого сословия. Вспомните, граф Шереметев женился на своей крепостной актрисе, а граф Толстой-Американец цыганку повел под венец!

– Исключения, стоит ли об этом говорить? А, что до имения, то у кого оно сегодня не заложено?.. Судя по всему, вам скоро гулять на свадьбе.

Водошникова с улыбкой кивнула.

– Надеюсь, что так и будет! Надо в соборе свечку поставить.

Хитрово-Квашнин поднялся, прошелся, прихрамывая, по комнате и, посмотрев в окно, снова уселся в кресло.

– А племянник? Он что из себя представляет?

– Саша? Настоящий мужчина, хотя и ходит в кадетской форме. Лет с двенадцати, как поступил в Тамбовский кадетский корпус, все на мою Оленьку засматривается. Пишет ей письма, сочиняет мадригалы. Видно, первая любовь.

– Что ж она?

– Он ей по нраву, знаю. Но Иннокентий Власыч… был против близкородственных браков. Не допускал и мысли.

– А вы?

– Я?.. И не приберу, что сказать по этому поводу… Здесь есть, о чем подумать.

– А как относится к этому ваша сестра?

– Евпраксия?.. Она вряд ли будет протестовать. Намекала, что браки между кузенами вполне допустимы.

Хитрово-Квашнин улыбнулся и попыхтел трубкой.

– У Александра, выходит, есть шансы… Ну, хорошо, теперь об Аркадии Власыче. Он женат? Где проживает и чем торгует в Москве?

– Венчался с купеческой дочерью Аграфеной Трубниковой, имеет двух малолетних сыновей. Занимается продажей колониальных товаров – кофе, чая, сахара, пряностей. Лет пять назад в какую-то авантюру ввязался, прогорел. Поначалу не знал, что и делать, но потом опамятовался, взялся за ум. Перевел на жену дом и имущество и, пригласив кредиторов, объявил им, что не может по долгам расплатиться, все, на что способен – это дать в уплату по гривеннику за рубль. Те ему не поверили, посчитали, что он «кафтан выворачивает», мошенничает, то есть, ну и продали остатки имущества с аукциона, а самого посадили в яму в надежде, что он повинится в утаиваниях. Благо, суд признал несостоятельность Аркадия несчастной, отнеся его случай к «нечаянному упадку». Оставшиеся долги ему списали и снова разрешили торговать. Восстановился быстро, снова имущество нажил, но теперь старается в сомнительные сделки не ввязываться. Живет же в отцовском двухэтажном доме на Солянке. Жилище основательное, с пригожим внешним видом. И внутри порядок, полы с паркетом, камины, красивая мебель.

– Ваш деверь, собственно, легко отделался. Один можайский купец с десяток лет назад был заподозрен в злонамеренном банкротстве, то есть умышленной несостоятельности. Сначала кредиторы поверили ему, устроили над его делами опеку, но потом поняли, что перед ними мошенник, припрятавший деньги и переписавший дом на имя одного из родственников. Его посадили в яму и держали до тех пор, пока он не раскрыл свои тайники с припрятанными капиталами. Так или иначе, пострадали все, кто участвовал в жульничестве.

– Что ж, и такое случается.

– Да уж… Знаете, Аркадий Власыч уверяет, что ладил с братом. Вы что думаете по этому поводу?

– Ладил, потому что, говоря откровенно, побаивался старшего братца. Вот и сегодня за чаем Иннокентий не дал ему рта открыть.

Отпустив Амалию Елисеевну, расследователь откинулся на спинку кресла и вскоре задремал. Во сне ему привиделся убитый Водошников. Он сидел в кабинете и, храня молчание, хмуро смотрел на статуэтку сокола.

ГЛАВА 11

Дрему Хитрово-Квашнина в половине шестого вечера прервал Зацепин. В малую гостиную он не вошел, а по своему обыкновению влетел, словно шквал ветра. За несколько секунд он дважды обогнул стол, перевернул стул, выглянул в окно и посмотрелся в зеркало, чтобы пригладить торчавшие на макушке волосы.

– Отдыхаете? – выпалил он по ходу движения. – А заезжие гастролеры продолжают дурить петродарцев и наживаться. Послушайте, что они учинили с купцом Зиновьемым. Так вот, прихожу я домой, сажусь за обеденный стол, а ко мне Агафон…

– Ардалион Гаврилыч, хватит мелькать перед глазами! Cядь и расскажи толком, что там стряслось с купцом.

Зацепин нетерпеливо мотнул головой, бухнулся в кресло и зачастил:

– Одного из своих дворовых людей, конюха Агафона, я отдал в услужение купцу Казьме Зиновьеву, известному в городе барышнику. Лошадки у него – краше не бывает! Каких шерстей только нет, и пегие, и вороные, и гнедые, и каурые! А породы! Ладно, упряжные донские или орловские рысаки, холеные арабские скакуны постукивают копытами в денниках! В покупателях бравые ремонтеры, полковники, генералы. Словом, рай для лошадника. Не бывали у него? Обязательно загляните к нему на Площадную!.. И вот, сегодня, рассказывает мне Агафон, на зиновьевский двор заявляется высокий светловолосый господин в хорошо пригнанном сюртуке, светлых панталонах и черном цилиндре и говорит, что не прочь поглядеть на лошадей. Зиновьев видит, дворянин из приезжих, богатей – золотые часы в кармане жилета, перстни на ухоженных руках – и в ответ: «Пожалуйте, милости просим… Вам каких лошадок показать, для езды, для конского завода или для скачек?» «У меня для скачек уже есть арабский скакун, – отвечает господин. – Каждый год берет призы в Лебедяни. Теперь хочу к своей упряжке на отлет, в пару вороному орловскому рысаку со звездой на лбу, купить пристяжную, легкого скакуна с изящным склоном головы, обязательно вороного и чтоб звезда на лбу и белая проточина по всему переносью». Зиновьев с радостью говорит: «Имеется такая лошадка, вашбродь… Эй, Агафон, покажи-ка Барса!» Конюх Агафон вывел из конюшни вороного скакуна, пробежал с ним по двору, лихо поднял на дыбы, а господин заявляет, потирая руки: «Прекрасно! Это то, что надо!.. Сколько просишь?» «Полтысячи, вашбродь». Господин без колебаний достал портмоне, отсчитал оговоренную сумму и увел вороного скакуна со двора. Но не проходит и полчаса, как он возвращается и говорит Зиновьеву. «Вот что, голубчик, мой приятель как увидел покупку, так затерзал меня. Он тоже приобрел вороного орловского рысака и в пару к нему желает купить такую же пристяжную, вороного со звездой и проточиной… Сделай милость, говорит, сходи к барышнику. Сам ногу повредил, потому сюда и не пошел… Будем, говорит, ездить в столице в схожих упряжках. «Вот шуму-то наделаем! Купи, за ценой не постою! Попросит барышник пять тысяч, отдам не раздумывая». У Зиновьева блеск в глазах появляется. Кричит своему подручному: «Cвирид, выводи Агата!» Другой конюх показывается из конюшни со скакуном не хуже Барса, вороным, статным, со звездой во лбу и проточиной. Нет, говорит дворянин, не то. Проточина прерывиста и слишком тонка. Вывели другую лошадь, и та не подошла: звезда мала, а проточина внизу столь широка, что покрывает ноздри. Ну, дворянин и говорит Зиновьеву: «Найдешь коня с похожими отметинами, получишь пять тысяч. Но поспеши, ближе к вечеру мы уезжаем». «Постараюсь, вашбродь. Где вас искать, ежели что?» «В доме купца Хренникова на Дворянской». Зиновьев оставляет Агафона в конюшне, а сам со Свиридом на поиски. Свирид прочесывает нижнюю часть города, Зиновьев – верхнюю. И тот, и другой похожих лошадей у барышников находят, но все не то, что-то да не так. Зиновьев в расстройстве возвращается по Лебедянской домой и вдруг на заборе усадьбы мещанина Дианова видит объявление: «Продается вороной скакун для упряжки на отлет. Обращаться во флигель». Флигель снимал среднего роста, плотный иногородний купец в поддевке и смазанных сапогах. Зиновьев, едва завидя скакуна, сразу решил, что это удача. Вороной красавец был со звездой во лбу нужных размеров и точно такой же проточиной, как у проданного коня! Купец твердит, что приобрел лошадь в Козлове, что никогда бы не продал ее, если бы не крайние обстоятельства. Зиновьев в предвкушении удачи почти не торговался. Отвалив купцу три с половиной тысячи ассигнациями, привязал лошадь к коляске и в отличном настроении подкатил к дому Хренникова. Интересуется: «Где постояльцы?» «Какие постояльцы?» – спрашивает с порога Хренников. – Нет у меня никаких постояльцев». «Да как же так, Василий Петрович?» «Да вот так, Казьма Алексеич, нет, и не было!» Зиновьев скребет в недоумении затылок, возвращается на Лебедянскую, а флигель на замке. Он к хозяину усадьбы. «Звать козловского купца Иван Петров сын Кукушкин. – объясняет Дианов. – Cнимал флигель, точно, но только что съехал, пяти минут не прошло». Зиновьева чуть удар не хватил! Приехал к себе на двор, ни жив, ни мертв.

– Не удивительно, втридорога купил свою же собственную лошадь! – усмехнулся Хитрово-Квашнин, покачивая головой. – Но какие же умельцы эти наши гастролеры! За пару дней обогатились на тысячи!

– И еще кое-что… Моя жена до обеда зашла в ювелирную лавку купца Натарова, чтобы подобрать перстенек в подарок крестнице. Одна высокая, хорошо одетая дама под вуалью попросила достать с прилавка богатое ожерелье. Подержав в руках драгоценный товар, она попросила Натарова доставить его сегодня к половине седьмого вечера на второй этаж дома купца Василия Трафимова, где ее муж, коллежский асессор Невзоров из Москвы, cнял две комнаты. Кажется, ничего особенного, в лавке Натарова всегда можно заказать бесплатную доставку и примерку ювелирных изделий на дому. Но вот что озадачило мою супругу: от высокой дамы попахивало мужскими духами и табаком. А?.. Что это такое?

– Любопытно… Вуаль, запахи… Ардалион Гаврилыч, время еще есть, сходил бы ты с Натаровым к этим Невзоровым. Скажи купцу, что действуешь с дозволения полицмейстера. Возможно, дама напиталась запахами от своего мужа, а если нет, и все это детали новой аферы?.. Я уж теперь ни чему не удивлюсь. Ступай с Богом! Смотри в оба там, не спугни мошенников! Решения принимай по обстоятельствам.

Зацепин, горя желанием прижать шельмецов к стенке, поймал извозчика и через десять минут подкатил к пересечению Воронежской и Канавной улиц. Ювелирная лавка Натарова размещалась на первом этаже дома купца Болховитинова. Объяснив торговцу, что да как, поручик разжег трубку и стал поджидать его на улице. Не успел он, как следует, затянуться, как с ним нос к носу столкнулся купец Ларин, присутствовавший на памятных именинах в имении Отрада.

– Ардалион Гаврилыч, вы ли это? – раскинул руки подвыпивший торговец, широко улыбаясь. – Вот так встреча!.. Ах, Боже ж ты мой!.. Вы теперь, говорят, петродарец. Усадебка на Дворянской с домом и флигелем, банька, плодовитый садик… Вот что, а не завалиться ли нам куда-нибудь? Прямо сейчас! Пропустили бы по маленькой, былое вспомнили… Можно к Болховитинову, в его ренсковый погреб или в штофную лавку Трафимова, а, ежели не хотите в гору подыматься, заглянем в трактир к Ослину, тут рядом совсем.

– А, Анисим Агапыч! – произнес Зацепин, ловко уклоняясь от объятий. – Здравствуй, здравствуй!.. Некогда мне с тобой по штофным лавкам да трактирам шляться… Что это? Опять ты с синяком под глазом!

– Пустяки, проходит уже. Сейчас расскажу… Сидим мы с купцом Раковым…

– Вечер теплый, настроение хорошее… Слышали! Как ни выйдешь ты со своим соседом к завалинке, все у вас приключения!.. Ты лучше послушай, что я тебе поведаю. В городе действуют ушлые мошенники. Таких хитрецов еще поискать! Смотри, не попадись им на крючок.

– Хе-хе!.. Это вы о тех, кто всучил Заболоцкому шпагу Суворова?.. Нет, брат, я воробей стрелянный, меня на мякине не проведешь.

– Что, было дело?

– Не со мной. Года два назад поехал я в Тамбов за товаром. Расположился в нумерах на Большой улице, винцо в буфете пью, на бильярде да в картишки поигрываю. Ближе к вечеру за карточный стол садится постоялец из дворян. Высокий такой, пальцы тонкие, ногти, как у дам и барышень, ухоженные. Играет с чувством, азартно, видно, что любитель. А потом, как бы, между прочим, заводит речь об усадьбе в Тамбове, продающейся за бесценок. Дом, говорит, каменный, двухэтажный, крыт железом. С одной стороны флигелек деревянный, с другой каменный, позади каретный сарай, амбары, баня, сад, все такое, и цена смешная, всего 1000 рублей ассигнациями. «Хозяину, который попросил меня быть его доверенным лицом, позарез нужны деньги, а так он и за пять тысяч ее не продал бы». Что-то в нем мне не понравилось, какая-то натяжка в поведении, что ли. И говорю про себя: «Давай, давай, плети, вашбродь». А один тамбовский купец заинтересовался: «Неужто правда?» «Истинная правда, – заверяет его дворянин. – Не веришь? Хочешь посмотреть?» Опьяневший дурень и мямлит: «Ну, что ж, и поглядим на усадебку». Поехали на Дворянскую, с разрешения дворецкого зашли в дом, оценили в нем каждую комнатку. Купцу особняк понравился, с радости задаток дворянину сует, половинную сумму – пятьсот рублей! Договорились утром встретиться в Гражданской палате, бумаги, стало быть, выправить. Пришел по утру протрезвившийся остолоп ко входу в присутственное место, ждет-пождет, а продавца-то и нет! Час проходит, другой. Озабоченного купца примечает знакомый канцелярист, за плечо его теребит, пошто, мол, ты здесь, Константин Игнатьич, какие-такие дела пришел вершить? Да вот, дом c усадьбой штабс-капитана Дрейсера покупаю, отвечает. «Как так? Петр Иваныч – мой сосед, он дорожит усадьбой, да и не было слухов, чтоб он ее на продажу выставлял». Купец в недоумении картуз мнет, вздыхает. Стоял, стоял, махнул рукой, да и побрел домой, как побитая собака. Позже выяснилось: мошенник, зная, что Дрейсер в отлучке, представился дворецкому его сослуживцем, старинным, так сказать, приятелем. Так, мол, и так, привез купца, которому надо особняк показать, убедить, что у Дрейсера один из самых богатых домов в Тамбове. Хочу, мол, показом этим Фоме неверующему нос утереть и спор выиграть…

– Вот его-то и опасайся, высокого, с тонкими длинными пальцами… Ладно, Агапыч, некогда мне, ювелирная закрывается. Увидимся еще, и не раз… Не забывай про мошенников, они опыта поднабрались, дурят играючи! В Тамбове пронесло, смотри, здесь не вляпайся!

– Еще чего!.. Мы люди бывалые, жизнью битые. Не ученые, но толченые, по яйцам пройдем, ни одного не разобьем! Ну, бывайте, Ардалион Гаврилыч… А здорово вы меня напугали в Отраде, приставив к спине ствол пистолета! Вот я струхнул, аж дух перехватило!

Ларин махнул рукой, перекрестился и побрел своей дорогой.

Дождавшись Натарова, повесившего на дверь заведения основательный замок, Зацепин поделился с ним планом действий. Пройдя по Воронежской до каменного двухэтажного дома Ослина с трактиром, они свернули на Усманскую, поднялись по Базарной до усадьбы купца Болховитинова, где действовал известный в городе ренсковый погреб, и, перебежав через дорогу, оказались в переулке ниже Новобазарной площади. Перед домом Трафимова, фасадом смотревшего на торговые ряды, они были ровно в половине седьмого. Натаров, держа коробку с драгоценностями подмышкой и глядя на подвыпивших мещан у входа в штофную лавку, вдруг занервничал. Достав со вздохом платок, он стал вытирать пот со лба и затылка и прикладывать подрагивающую руку к сердцу. Поручик ухмыльнулся, похлопав взволнованного торговца по плечу:

– Не дрейфь, Лукьян Иваныч! Чего ты? Брось сомневаться, смело поднимайся на второй этаж! Я буду держать тебя в поле зрения, зорко следить за всем происходящим.

– Мыслимо ли, ожерелье стоит пять тысяч! – произнес торговец, проведя языком по пересохшим губам.

Он сунул платок в карман поддевки, судорожно перекрестился и, войдя в дом, попросил молодого прислужника Трофимовых проводить его наверх, к комнатам приезжих москвичей. Зацепин последовал за ними и остановился на лестничной площадке второго этажа, стараясь не сводить глаз с купца. На стук прислужника одна из покрытых лаком дверей отворилась, и в коридор выглянула высокая симпатичная дама лет тридцати-тридцати трех. Ее сиреневое платье очень шло к хорошенькой прическе в греческом стиле с завитыми локонами.

– К вам, сударыня, – сказал парень, указывая на Натарова.

– О, это вы! – проговорила мелодичным тенором женщина, коснувшись локтя купца пальцами. – Пожалуйте в прихожую… Принесли товар? Где ж он?

Прислужник, напевая себе под нос, вышел на лестничную площадку. Увидя Зацепина, хотел было сказать ему что-то, но тот так шикнул на него, что он едва кубарем не скатился с лестницы.

– Ожерелье просто прелесть! – слышалось из комнаты. – Примерю-ка я его… Боже мой, это просто восхитительно!.. Да что ж вы стоите? Пройдите в комнату… Мон шер, отдай деньги этому человеку…

Зацепин хмыкнул и решил, что никакой аферой здесь и не пахло. Вообразили, Бог знает, что! Нафантазировали! А что происходит?.. Обычная продажа драгоценностей на дому. Он убрал руку с рукоятки револьвера, но именно в этот момент высокая дама выскочила из комнаты и стремглав бросилась к лестничной площадке. Зацепин понял все в один миг. Выхватив оружие, он выскочил в коридор, перекрыв тем самым путь на лестницу.

– Стоять! – рявкнул он так громко, что у него самого заложило уши. – Вы арестованы!

Дама со сверкающим ожерельем на шее, всплеснув руками, остановилась в двух шагах от него. Она была обескуражена, но замешательство ее длилось считанные секунды. К активным действиям ее подтолкнул купец, выскочивший из комнаты с криками:

– Держи ее!.. Не дай уйти!.. Хватай чертовку!

Одним движением ноги дама выбила оружие из руки Зацепина и, с силой оттолкнув его, бросилась в другой конец коридора. Пока тот поднимал револьвер, чтобы устремиться вслед за ней, она успела распахнуть окно, вскочить на подоконник и спрыгнуть вниз. Когда Зацепин подбежал к окну и выглянул наружу, он лишь смог рассмотреть, как у угла дома мелькнул край сиреневого платья. Купец тоже выглянул из окна и в следующий момент от радости заплясал на месте.

– Слава Богу, ожерелье целехонько! Вон, на травке лежит возле парика!

Зацепин, тяжело дыша, посмотрел туда, куда указывал купец.

– И ожерелье, и парик слетели с дамочки в момент приземления… Хотя какая, к чертям собачьим, дамочка?.. Это был один из гастролеров!

***

На полднике Хитрово-Квашнин, не сдерживая себя, с удовольствием съел большой кусок клубничного пирога, ватрушку с творогом, имбирный пряник и выпил несколько чашек чаю. Подкрепившись, он пересел в удобное кресло у камина, набил трубку табаком и, раскурив ее с помощью английской серной спички и кусочка наждачной бумаги, стал лениво пускать к потолку облачка дыма. Другое кресло занял англичанин, ограничившийся стаканом простокваши и двумя ложками творога со сливками. Воткнув сигару в рот, он также разжег ее серной спичкой из оловянной коробки английского производства. Спичка, воспламенившись при трении о наждачную бумагу, рассыпала вокруг небольшой сноп искр.

– Первые самогарные серные спички я приобрел не так давно в Москве, – cказал Хитрово-Квашин, повернувшись к иностранцу. – А когда они появились в Англии?

– Два года назад. Их случайно изобретать аптекарь Уокер. А продавать стал Сэмюэл Джонс, который назвать их…

– Знаю, знаю, из-за искр при возгорании и не совсем приятного запаха их называют «люциферчиками».

– Верно! – согласился англичанин и, выдохнув дым в потолок, уткнулся носом в газету.

Расследователь откинулся на спинку, пососал трубку и спросил от нечего делать:

– О чем-то там пишет ваша «Таймс», мистер Эддингтон?

– Герцог Веллингтон, который занять пост премьер-министра в январь 1828 год, не оправдать надежд, – сказал англичанин, не вынимая изо рта сигару. – Победитель Наполеона уметь командовать армиями, но как политик он… very bad, очень плохой. Ужасный консерватор, не любит никакие… как это по-русски? – Англичанин достал из внутреннего кармана небольшую книжицу, видно, словарик, и быстро пролистал ее. – Не любит реформы… пре-обра-зования… Еще «Таймс» пишет об эмансипация католиков…

– Не понял, о чем?

– Понимаете, был принят билль, который позволять ирландский католик иметь много прав, занимать важний должность.

– А-а, ну да, ну да.

Эддингтон стал говорить про какую-то «войну против десятины», но собеседник его уже не слушал. Внутренние проблемы далекой Великобритании были штабс-ротмистру, что называется, до фонаря.

ГЛАВА 12

Выкурив трубку, Хтрово-Квашнин прикрыл глаза и тихонько засопел, делая вид, что дремлет. Оставшиеся сидеть за столом домочадцы и их родственники, заметив сонное состояние расследователя, довольно скоро избавились от чувства неловкости. Вялые реплики о том, о сем постепенно сменились упреками, колкостями, взаимными обвинениями.

– Боже мой! – сложив ладони у подбородка, произнесла Ольга. – У меня не выходит из головы: если господин Андреев не причем, значит, кто-то из нас убил папеньку?

Ее старший брат, откинувшись на спинку стула, ухмыльнулся. После нескольких рюмок настойки его щеки покрыл слабый румянец, глаза заблестели.

– Не удивлюсь, если обнаружится, что ты и прикончила его. По твоему лицу не видно, чтоб ты сильно о нем горевала! В последнее время отец порядком действовал тебе на нервы, не позволяя сближаться с братцем-кадетом. Остальным также нет никакой веры. Никто, кроме матери, и не думает сокрушаться. Кто-то всадил отцу нож в затылок, забрал денежки из сейфа и пережидает, пока все не уляжется!

– Да ты и сделал это! – проговорил Иван, исподлобья глядя на брата. – Ты еще в детстве хотел проломить отцу голову камнем! А, помнишь, когда он тебя отправлял в военное училище, ты пообещал вернуться единственно для того, чтобы пристрелить его?!

– Память мне не отшибло, будь покоен. Скажу прямо, смерть отца для меня не трагедия. Я часто от души желал, чтобы он провалился ко всем чертям! Но я его не убивал. Лучше вспомни о своих намерениях. Ты же жаждал смерти папаши, как ворон крови! Кто года два тому назад сказал, что готов ему шею сломать…

– Заткнитесь, вы оба! – воскликнул Марк, бросив вилку на стол. – Это были только слова, сказанные в минуты гнева. Да, отец нас не любил, но лишать его жизни его за это!.. Чушь! Убили его, по моему мнению, из-за денег.

– Говоришь, деньги послужили причиной кровопролития? – произнес Николай. – Что ж, вполне возможно, спорить не стану… Если честно, здесь и спорить нечего!

– Я также не верю, что отца убил кто-то из нас, его детей.

– Тогда подозрение падает на наших гостей? – округлила глаза Ольга.

– На каждого из них, – заверил ее старший брат. – Деньжонок и драгоценностей в сейфе лежало немало… Могли позариться на это родственнички, ох, как могли!.. Почему бы, к примеру, нашему дяденьке не взяться было за нож?

– Николай! – едва не подавившись творогом, вскричал купец. – Ты, тово, думай, что говоришь!

– Знаю, о чем говорю… Ты же сам сокрушался за картами, что на тебе большой долг, что время платить по векселю!

– Да что ж с того?.. Оно завсегда неприятно, когда сроки платежа на носу. Как говорится, берешь чужие, а отдаешь-то свои… Мои дела в торговле идут совсем неплохо ныне, зачем мне брать на себя грех убийства?.. На себя бы посмотрел, вечно в безденежье!

Николай отмахнулся от москвича и перевел взгляд на старшую тетку, которая неодобрительно качала головой.

– Тетя Евпраша, вы, конечно, можете качать головой, осуждать меня, но у вас был мотив покончить с отцом. Сколько денег вы потеряли на покупке несуществующего леса и строительстве водяной мельницы, уплывшей вниз по течению Гаритовки? Не сосчитать!

Козловская дворянка в возмущении уставила глаза на племянника.

– Николай, бредишь ты, что ли?! Ну, потеряла я деньги, так что ж, людей из-за этого на тот свет отправлять?!

– Мама не могла убить! – вскрикнул кадет, зардевшись. – Как только язык повернулся сказать такое? Это же просто гадость!

– Ты, дорогой, не очень распространяйся! Уж у тебя-то была веская причина расправиться с дядей! Он тебя в грош не ставил, и был категорически против, чтобы ты ухаживал за Ольгой! Вот тебе и пришло на ум…

– Николя! – попыталась остановить сына Амалия Елисеевна. – Будь скромнее, имей уважение к родственникам!

– Мне скромничать? Это почему же?.. Я еще не все сказал. В частности, насчет нашей серпуховской тетушки. Привыкла изображать из себя невинную овечку, но ведь это только видимость. Аделаида уже давно другая. Из-за денег, коих у нее большая недостача вследствие судебных тяжб и любовных увлечений, она вполне могла совершить убийство!

Аристова в недоумении пожала плечами, в ее голубых глазах появилось выражение обиды, смешанное со злостью и досадой.

– Николай, у тебя с головой все в порядке? Несешь всякую ахинею! Мне пришлось истратиться, это правда, но не настолько, чтобы с ножом в руке восполнять денежные потери… Но уж если ты причислил нас с сестрой к списку убийц, то вот что я тебе скажу: женщина, чтобы добиться своих целей, скорее прибегнет к яду, чем к ножу!..

– Ну да, начиталась всякой романической чепухи!

Амалия Елисеевна, сжимая в руке голубой батистовый платочек, глубоко вздохнула. Ее плечи поникли, на лице застыло выражение печали.

– Я не стала бы обвинять Аделаиду, – сказала она слабым голосом. – Знаю, уверена, что она не имеет к убийству никакого отношения.

Николай сложил руки на груди и посмотрел на Несмелову.

– Екатерина Евстафьевна, к смерти отца вы отнеслись с редким равнодушием. Как будто он вам и не родственник вовсе… Может, вы и прикончили его?

– А как я должна себя вести? – нахмурилась коллежская асессорша. – Посыпать волосы пеплом, рыдать?.. Отца твоего я не убивала, это сделали другие.

– Кто же, по-вашему?

Несмелова промолчала, взяв в руку стакан с простоквашей.

– Еще этот заграничный продавец сейфов, – продолжал Николай, указывая подбородком на клевавшего носом Эддингтона. – Кто знает, что пришло ему на ум, когда отец обмолвился о брильянтах?

– Довольно выдумывать, Николя! – нахмурилась Амалия Елисеевна. – Сочиняешь здесь всякое… Охо-хо, покойник был властным, нетерпимым, доставлял массу неприятностей, но теперь, когда его не стало, я и не знаю, как нам жить дальше. Ведь, буквально, все, все держалось на нем… Не-ет, жизнь без старого самодура будет совсем другой… Вот уж и слезы навернулись!

Старшая сестра нежно взяла ее за локоть.

– Амалия, не тужи! Вспомни, как твой, с позволения сказать, любящий супруг, грубил тебе, что позволял себе в нашем присутствии! Потому не стоит уж так убиваться! Жизнь, я уверена, наладится, ты еще будешь улыбаться, строить планы на будущее.

– Дай-то Бог!

Хозяйка дома поднялась со стула и, держа платочек у глаз, направилась к выходу из столовой. Один за другим за ней последовали остальные. Николай Иннокентьевич сделал слабую попытку задеть среднего брата.

– Пойти, вздремнуть, что ли?.. Не дашь что-нибудь почитать. Лучшего сонного средства, чем твои рассказцы, не сыскать.

Сочинитель сделал вид, что просьбу не услышал.

Хитрово-Квашнин, встав на ноги, мысленно признал, что не зря посидел в кресле у камина: в разговорах домочадцев и гостей промелькнули новые любопытные подробности их отношения ко всему происходящему. Когда он выходил из столовой, единственным, кто оставался в ней, был англичанин. Уронив газету на пол и свесив голову, уроженец Туманного Альбиона крепко спал.

***

Едва расследователь зашел в малую гостиную, как вслед за ним туда влетел Зацепин. В нетерпении дымя вишневой трубкой, он выпалил на одном дыхании:

– Наконец-то! Вас не дождешься! Опять из-за стола? Не боитесь поправиться?

Снуя туда-сюда и жестикулируя, он принялся рассказывать обо всем, что приключилось с ним и Натаровым в доме купца Трафимова.

– Не мельтеши! – Хитрово-Квашнин встал и силой усадил его в кресло. – Мечешься, словно горячих углей в сапоги насыпали!

Зацепин какое-то время сидел как на иголках, но едва его рассказ дошел до сцены в коридоре трофимовского дома, как он вскочил и снова забегал по комнате.

– Вот ведь егоза! Снует взад вперед, как нитка без узла! Хоть гвоздем к стене прибивай!.. Трафимова-то потом расспросил?

– А как же!.. Купец показал, что парочка иногородних жителей пожаловала к нему в штофную лавку вчера часам к одиннадцати. Выпили две бутылки сантуринского, послушали оркестрион. Говорит, четыре раза бросали монеты в машину, чтоб насладиться «Соловьем» Алябьева и «Черной шалью» Верстовского. Потом заказали покушать. Им принесли жаркое из рябчиков и миндальное бланманже. Наконец, спросили, нельзя ли в доме снять жилье дня на два. «Cнять жилье у меня можно, – пояснил им купец, – только не на такой короткий срок. Самое малое – две недели». Ну, москвичи и согласились, осмотрев комнаты и заплатив вперед. «Невзорова» он уже не видел, а «супруга» его появилась в доме только сегодня около шести часов вечера.

– Все разыграно, как по нотам, – пробормотал Хитрово-Квашнин, трогая пальцами завитки лежавшего на столе парика. – Услав Натарова в пустую комнату, переодетый мошенник едва не справился со своей задачей… Вот, мерзавцы! Нет, так дело не пойдет. Надо изловить этих ловкачей!

– Как, Евстигней Харитоныч?.. Перед тем, как пойти с Натаровым к Трафимову, я увиделся с купцом Анисимом Лариным. Оказывается, один из гастролеров года два назад в Тамбове отличился. Взял с местного купца задаток за дом, который не продавался и к которому он не имел ни малейшего отношения.

– Ну вот, пожалуйста, и в губернской столице наследили… Анисим Ларин, говоришь? Ардалион Гаврилыч, сходи-ка сегодня к купцу домой в литерный квартал. Скажи, что б перед утренним чаем был здесь. Если заартачится, передай, что это приказ полицмейстера. Чует сердце, купец нам будет нужен… Да, не слышно, какие успехи у Выродова? Не напал на след похитителей табакерки?

– Понятия не имею. При случае переговорю с квартальным надзирателем Горловым.

– Это он все пугает тебя съезжей?

– Он, черт бы его побрал! Cлужака, каких поискать! Никому спуску не дает, ни дворянам, ни купцам. Вся нижняя часть города под его неусыпным вниманием.

– Хм-м, гастролеры cмелеют на глазах, дурачат уездный город почем зря. Однако ж пора им хвост прищемить, сделать, как говорится, укорот. Наглость второе счастье, но всему бывает предел… Так, сегодня у нас пятница или «пяток», как пишут в журналах заседания нижнего земского суда канцеляристы. Завтра после полудня и возьмемся за дело. А задумка моя заключается в следующем…

И Хитрово-Квашнин поделился с Зацепиным планом задержания мошенников.

***

Отпустив поручика, Хитрово-Квашнин разжег трубку, пустил колечко дыма к потолку и стал лениво размышлять о самых разных вещах. Вспомнился полдник в столовой, на котором он, притворившись спящим, услышал много интересного. Потом мысли расследователя обратились к Харитоновке, хозяйству в имении, любимому месту на берегу барского пруда, где он любил вечерами сиживать с удочкой в руках. «Как там дворовые, закончат ли с отделкой к моему возвращению?.. Думаю, да. Дворецкий Никифор человек надежный, требовательный, характер, крепче витой веревки… А дом у меня вышел на славу, из красного кирпича, оштукатуренный, прямоугольный в основании с цоколем, крестовым мезонином и круглой башенкой-бельведером, увенчанной куполом с остроконечным шпилем. На фронтоне парадного портика герб Хитрово-Квашниных с девизом «Непоколебимая вера и преданность». И внутри красота – c крыльца попадаешь в вестибюль, в глубине – круглый зал, слева и справа от коего идут гостиные, столовая и другие комнаты с лепными карнизами, орнаментами на потолках. Везде мягкая мебель – стулья, кресла, диваны. На стенах – золоченые бра и канделябры, на столах и каминах с израсцовой плиткой – бронзовые жирандоли и подсвечники. В мезонине располагаются жилые комнаты, спальни. В одной из комнат парадной анфилады – библиотека. В высоких книжных шкафах с закрывающимися зеркальными дверцами отдельно от изданий по собаководству стоят книги и журналы. Любимые авторы – историк Н.М. Карамзин, баснописец И.И. Дмитриев, поэт К.Д. Батюшков ну, и, конечно же, Пушкин, чьи гениальные стихи – услада для русской души; из иностранных мастеров пера мне милы Вальтер Скотт и Фенимор Купер… Подпоручицы Доможирова и Щеглова, нагрянув намедни с визитом, признались, что дом – загляденье, ничуть не хуже, чем у Извольских в Отраде… Башенка-бельведер со шпилем видна издалека, с самой дороги, вьющейся меж полей… Хм-м, отчего-то вспомнились старые напольные часы. Они ходили еще при деде, не ломаются, а как отбивают время! Дребезжат, вздыхают, ухают, а потом торжественно и протяжно бьют каким-то ржавым, застарелым, но таким привычным басом!.. Харитоновка!.. Милые сердцу места, где я родился, рос, впервые влюбился в своенравную и златокудрую дочь соседа, секунд-майора в отставке, куда привел из-под венца незабвенную Ирину Григорьевну. Каждый год по весне переезжали мы с ней из Петродара в Харитоновку, на лоно природы, подальше от городской суеты! Об этом важном мероприятии в жизни каждой дворянской семьи хорошо написано в «Евгении Онегине»:

Обоз обычный, три кибитки

Везут домашние пожитки,

Кастрюльки, стулья, сундуки,

Варенье в банках, тюфяки,

Перины, клетки с петухами,

Горшки, тазы et cetera,

Ну, много всякого добра.

Нет больше дедовского приземистого дома из дубового и соснового леса, расползшегося во все стороны из-за всяких пристроек, словно закваска из кадки-квашни, присутствующей на гербе нашего рода. На его месте красавец-особняк с железной красной кровлей! Помнится, сначала я рисовал в голове нечто похожее на дом Извольских, потом стал отображать другие варианты на бумаге, наконец, пришел к выводу, что усадебный особняк должен быть таким, какой мне приглянулся когда-то в одном из имений Гжатского уезда, соседствующего с нашим можайским «Нескучным».

Хорошо в Харитоновке! Поднимешься в бельведер, испещренный высокими застекленными проемами, и все твое естество в приятном волнении: cлева, саженях в двухстах, крепостная деревня с двумя рядами изб под сенью ракит, справа плодовый сад, от парадного двора с цветником тянется длинная главная аллея, обрамленная раскидистыми липами, с каменными въездными воротами, за которыми начинаются широкие поля. Позади дома раскинулся старинный парк с беседками и глубоким проточным прудом, заросшим кувшинками, за ним – березовая роща, в низине – сенокосные луга… Услал ли староста косарей на первый покос?.. Можно не сомневаться. Архип мужик хоть и пьющий, но суровый, крепостные у него не шалят, положенную работу делают… Да и что ж им не делать ее? Я их не прижимаю, барщина всего три дня в неделю. У многих соседей крестьяне по шесть дней на ней спину гнут, а у некоторых и на Пасху в поля выходят! Значительная часть моих крепостных на оброке, кто деньгами платит, кто продуктами. Занимаются разными промыслами, торговлей, извозом. У каждого во дворе по несколько лошадей, коровы, свиньи, овцы, домашняя птица. Живут богаче, чем однодворцы…».

Едва слышно звучал монотонный голос дьячка, читавший псалтирь у гроба умершего. Хитрово-Квашнин вздохнул, перекрестился и произнес короткую молитву. Его взгляд затем остановился на записной книжке, лежавшей на столе. Он полистал ее и пробормотал:

– Пора, кажется, побеседовать с нашим иностранцем… Эй, Мардарий, сходи-ка за мистером Эддингтоном.

Англичанин открыл дверь и уверенной походкой прошел к креслу. Сев в него, он положил небольшую книгу на столик и, выпрямив спину, устремил взгляд голубых глаз на расследователя.

– Извините, но вы должны ответить мне на несколько вопросов, – сказал тот.

– Well, что вы от меня хотеть знать?

– Для начала я рад, что вы относитесь к этому без нервозности.

Эддингтон чопорно вскинул голову и с достоинством произнес:

– Англичанин всегда стараться сдерживать свой эмоций, especially далеко от родина.

– Похвально. Я это понял, когда при знакомстве завел разговор про медведей.

Уголки губ Эддингтона поднялись в едва заметной улыбке.

– Вам объяснять, почему у нас люди думать, что в русский город гулять медведь?

– Попробуйте, чего уж там.

– Многие думать, что Россия есть дикий страна, а русский есть варвар, похожий на тот зверь.

Хитрово-Квашнин хмыкнул и проговорил:

– Все это от того, что Англия видит в России угрозу своему могуществу, вот и очерняет ее, как может… Не нравится вам Россия-матушка. Ненависть англичан к русским проявилась в первом же прямом боестолкновении на Балтике, во время англо-русской войны. Это я знаю доподлинно, мой двоюродный дядя – морской офицер, был со своим линкором «Всеволод» в составе эскадры адмирала Ханыкова. Знаете об этой битве?

– Что-то такое я слышать.

– Рассказать?

– Если вы считать нужным.

ГЛАВА 13

– Дело было летом 1808 года, – сказал Хитрово-Квашнин, разгладив морщины на лбу. – Нашей эскадре из девяти линейных кораблей и семи фрегатов из Кронштадта под командованием Ханыкова была поставлена задача по перехвату шведского конвоя на его пути в Финляндию. Когда-то смелый и бескомпромиссный адмирал на этот раз не стал ввязываться в бой и повел корабли к Ревелю. Все бы и окончилось ничем, если бы в эскадру шведов не затесались два 74-пушечных английских линкора, «Неумолимый» и «Кентавр». Они-то и бросились в погоню, надеясь потрепать какое-нибудь отставшее судно русских. Им оказался «Всеволод», спущенный на воду в 1786 году в Архангельске. К 1808 году это было уже дряхлое судно. Из-за нехватки качественного дубового леса срок службы наших кораблей в то время был вдвое, а то и втрое ниже, чем во флотах других стран. Англичане настигли русских и открыли пушечную пальбу, но Ханыков со своим 130-пушечным флагманским кораблем отогнал их прочь. «Всеволод», изрешеченный ядрами, сам идти не мог, поэтому его взял на буксир фрегат «Поллукс». Оба корабля, понятное дело, отстали, а тут новая беда – лопнул буксировочный трос. «Поллуксу» ничего не оставалось, как поспешить за помощью в Ревель. Ваши только этого и ждали. «Неумолимый» – подходящее имя для английского судна – встал к севшему на мель «Всеволоду» со стороны кормы, где не было пушек, и ливнем ядер смел с палубы и людей, и мачты, и такелаж. Дядя говорил: «Англичане набросились на нас, как волки на ослабевшую добычу». Они захватили корабль и предали его огню, а команду, кроме старших офицеров, безжалостно перебили. Экипаж «Всеволода» насчитывал шестьсот человек, спаслось лишь пятьдесят шесть моряков… Жестокость англичан к русским, с которыми они впервые скрестили оружие, поражает, не правда ли?.. Поражает, если не знать о том, как хулят Россию и русских на Туманном Альбионе.

– Что мне говорить, это есть война, – сказал подданный Великобритании, пожав плечами.

– Война бывает разная, – вздохнул Хитрово-Квашнин. – Но перейдем к теме убийства… Вы вернулись в дом с курортных процедур около одиннадцати?

– Yes, together с госпожа Несмелов.

– До полудня находились в своей комнате?

– Я решить немного… как это по-русски. – Он открыл принесенную им книгу и начал ее листать, но не найдя нужное слово, недовольно щелкнул в воздухе пальцами. – Немного… take a nap… Спать, it seems to me.

– Вздремнуть, что ли?

– O, yes, yes, вздремнуть… Из комнат я выходить, когда в доме начать кричать об убийстве мистер Водошников.

– Вы как к нему, между прочим, относились?

–Well, он быть интересний человек, хотя и… как это звучать по-русски… unrestrained…

– Несдержанный?

– O, yes, нисдержанний… часто раздражаться, скандалить с семьей и знакомый.

– А скажите-ка мне, милейший, покидали ли вы дом до приезда полиции?

– No. Я сидеть у себя в комнат и писать письмо на родина.

Хитрово-Квашнину показалось, что иностранец слишком быстро ответил на заданный вопрос, а в его взгляде как будто мелькнул легкий испуг.

– Не скоро же письмо доберется до берегов Великобритании! Сначала оно прокатится почтовым дилижансом до Москвы, оттуда – до Петербурга.

– Yes, а что вы приказать делать?

– Ничего не сделаешь, верно… На этом пока все, мистер Эддингтон… Да, позвольте взглянуть на вашу книжицу… Вот как, «Руководство для английских путешественников в России», 1829 год, Москва… Хм-м, издана в прошлом году. Любопытно… И как, есть ли польза от сего справочника?

– Englishman без этого в России… как без… well… без рук.

Хитрово-Квашнин улыбнулся.

– Ну, хорошо, коли так. Вы свободны. Да, будьте любезны, пригласите сюда Евпраксию Елисеевну.

Козловская помещица вскоре осторожно вошла в гостиную короткими шажками и остановилась посреди комнаты.

– Евпраксия Елисеевна, смелее, присаживайтесь – сказал Хитрово-Квашнин, вооружаясь карандашом.

Дама опустилась в кресло и мелко перекрестилась.

– Итак, как вы относились к покойному Водошникову?

– Скажу без утайки, плохо. Иннокентий не умел дарить людям настроение. Он был горяч, часто терял самообладание, иногда в своей резкости заходил так далеко, что у нас, я имею в виду себя и Амалию, слезы наворачивались на глаза. Даже Аделаида, к которой он относился с некоторой симпатией, падала духом от вспышек его гнева.

– Он заходил настолько далеко, что хотелось взять в руку нож и…

Сотинская вздрогнула, и в очах ее блеснули яркие огоньки.

– В такие минуты я ненавидела Водошникова… Но это была лишь реакция на его грубость. Мысль об убийстве никогда не приходила мне в голову.

– Из-за чего его убили, по-вашему? Кто-то отомстил ему за унижения и заодно очистил сейф, или мы имеем дело с банальной жаждой наживы?

– Надеюсь, вы разрешите этот вопрос.

– М-да, резонно. Ну, давайте вспомним, где вы были и чем занимались сегодня около одиннадцати часов.

Дворянка поправила прическу и, cобравшись с мыслями, немного нахмурив лоб, сказала:

– Мы с сыном были в саду. Бродили по усыпанным речным песком дорожкам, отдыхали на лавочке в тени вишен. После утренней прохлады на короткое время проглянуло солнышко, бабочки запорхали, запели птицы. Словом, в саду было чудесно.

– Сын все время находился с вами?

– Да… Хотя погодите, он отлучился, чтобы нарвать гортензий для Оленьки.

– Когда?

– Около одиннадцати.

– Как долго он отсутствовал?

Вдова вздрогнула и подняла удивленный взгляд на расследователя.

– Уж не думайте ли вы, что мой сын…

Хитрово-Квашнин покачал головой и коснулся руки дворянки.

– Любезная Евпраксия Елисеевна, на данный момент я далек от мысли винить, кого бы то ни было. Мне просто нужна ясность.

– Его не было минут пять-семь, не больше.

– Хм-м… Когда же вы ушли из сада?

– Где-то в четверть двенадцатого… В диванной мы встретили Андреева, поговорили с ним, затем прошлись с Аделей до Соборной площади. Вернулась я в полдень, когда дом всполошило известие об этом несчастье, этом страшном убийстве.

Хитрово-Квашнин попыхтел трубкой. Снаружи послышался собачий вой, да такой заунывный и тревожный, что ему стало не по себе.

– От скуки собаки так не воют, не к добру это… Так, а ваши родственники, сестры, племянники, не выглядел кто-либо из них взволнованным, обеспокоенным?

– Нет, они вели себя как обычно.

– Хм-м… Вы сказали, что вместе с младшей сестрой прогулялись до Соборной площади. Что было потом?

– Аделя пошла на почту, а я – в собор, чтобы помолиться и подать записки о здравии и упокоении.

– Благое дело… Что ж, можете идти. Да, пригласите сюда младшую сестру.

Аделаида Аристова впорхнула в гостиную, привнеся с собой тонкий аромат дорогих духов. Прошелестев своим полупрозрачным платьем, она уселась в кресло и проговорила:

– Я к вашим услугам, сударь.

– Благодарю… Аделаида Елисеевна, хозяйка дома обмолвилась об изматывающей судебной тяжбе по вашему имению.

– Все, слава Богу, в прошлом. В результате долгой волокиты дом присудили мне, а большая часть имения в Екатериновке перешла во владение деверя. Фу, отвратительный человек! Так бы и щелкнула его по носу! Радует то, что свою законную часть, я продала этому подлецу втридорога.

– Теперь перейдем к делу, которое беспокоит всех нас. Я об убийстве… Cкажите, вам не жаль Иннокентия Власыча? Ведь вы были у него на особом счету, вас он старался не задевать.

– Действительно, до слез он меня не доводил. Возможно, потому, что я вдвое моложе его, и лицом вылитая Оленька, его любимая дочь… Зато другие от него натерпелись. Деликатности и такта Водошникову никогда не хватало. Что вы хотите, купеческая закваска! Почему сестрица согласилась выйти замуж за такого человека, мне до сих пор непонятно… Жаль ли мне его? По известным причинам, не очень. А вообще, я не перестаю думать об этом убийстве. Всадить нож в затылок! Бр-р!

Приятное лицо блондинки омрачилось, с ее изящно очерченных губ слетел прерывистый вздох.

– Вы, говорят, до завтрака были у себя? Ваша комната в жилой анфиладе, первая дверь справа от лестницы в мезонин?

– Да, это моя комната. Я читала в ней книгу.

– Какую же?

– «Таинства Удольфские» Анны Радклиф.

– Хм-м, меня тоже когда-то интересовали готические романы. Эти могилы, заброшенные замки с призраками порядком будоражили молодую кровь… Итак, вы долго читали и комнату оставили где-то в половине двенадцатого.

– Нет, немного раньше. Сходила на кухню – захотелось выпить чашечку кофе.

– Выпили?

– Не совсем удачно. Кухарки на кухне не было, пришлось самой налить кипяточку из самовара, да так неудачно, что обожгла себе пальчик.

Аристова, поморщив нос, показала расследователю забинтованный палец. Бинтом послужил носовой платок, на котором виднелись вышитые гладью розы.

– Это от непривычки. Нам бы все полагаться на челядь… Евпраксия Елисеевна, кстати, сказала, что вы составили ей компанию в прогулке по Дворянской. Сестра пошла в церковь, а куда же вы направили свои стопы?

– Пересекла Соборную площадь, чтобы заглянуть в почтовый флигель. Отправила серпуховской подруге, подпоручице Засецкой, письмо, в котором дала советы, что взять с собой, во что одеться, описала нынешние условия лечения на курорте. Комнату в гостинице Сафонова я забронировала для нее еще позавчера.

– Вернулись домой вместе с сестрой?

– Порознь. Евпраксия набожна, еcли заходит в храм, то надолго. На этот раз ей пристала нужда заказать поминовение и помолиться в соборе. Полюбовавшись на углу Дворянской цветами, которыми торгует какая-то горожанка, я отправилась восвояcи.

– Понимаю… Что ж, мы проверим ваши показания. А я вас больше не задерживаю, очаровательная Аделаида Елисеевна.

Оставшись в одиночестве, расследователь отложил карандаш с блокнотом в сторону и откинулся на спинку кресла. Пуская колечки дыма к потолку, он стал сопоставлять разрозненные факты, строить догадки, делать предварительные умозаключения. Но тут снова послышался собачий вой, а спустя некоторое время раздались громкие крики:

– Панфила нашли!

– Наконец-то! А где же?

– В колодце!

– Святители!

Расследователь бросил трубку на стол, схватил трость и поспешил наружу вместе с Мардарием. У колодца уже собралась галдящая толпа дворовых людей.

– Дорогу барину! – зычно крикнул Мардарий.

Хитрово-Квашнин пробрался к колодцу и увидел распростертое на земле мертвое тело. Гул утих. Бабы и девки беспрестанно крестились, мужики, переглядываясь, молчали и мяли картузы в руках. Старый дворник Макар растирал слезы по морщинистому лицу, приговаривая:

– Как же так, Памфилка? Отчего?

– Кто обнаружил тело? – строго спросил Хитрово-Квашнин, оглядывая толпу.

– Cадовник Агафон… Расскажи, Агафоша, как было дело.

Высокорослый мужик с окладистой черной бородой, одетый в подпоясанную белую рубаху без ворота и серые широкие штаны, выступил из круга дворовых и, сунув большие пальцы рук за пояс, пробасил:

– Да что здесь сказывать. Собака вой подняла, я и пошел посмотреть, чего это она зашлась. Я про Жучку, приблудную, которую привечал Панфил. Над кошками и другими собаками измывался, а ее не трогал, прикармливал. Гнойную рану ему на ноге зализала когда-то. Подхожу к колодцу, а она передние лапы на край сруба положила, морду задрала и воет. Я ее прогнал, но она вернулась и снова за свое. Тут до меня и дошло, что неспроста это. Не свалился ли Панфил в колодезь? Выпить был не дурак, все знают. Вот Макар теперь слезы льет, а сколько потерпел от сынка-пьяницы?! До драк доходило, до рукоприкладства… Ну, нашли веревку, спустились в колодезь и подняли посиневшего парня наверх.

– Понятно. Мардарий, сходи-ка за штаб-лекарем. Пусть освидетельствует покойника.

Отстранив Макара, Хитрово-Квашнин склонился над Панфилом. На голове его обнаружилось большое рассечение, лицо, шею и руки сплошь покрывала гусиная кожа, на губах и ноздрях виднелись клочья белой пены. Хм-м…ясно, что не рассечение явилось причиной смерти, а колодезная вода. Что же произошло? Может, дворник cам угодил в колодезь, ударившись о сруб до потери сознания? Или ему помогли?.. Ударили по голове и сбросили бесчувственное тело в воду!

К вечеру Зацепин заглянул к расследователю и дал отчет об итогах расспросов дворовых людей. Кое-кто из них поделился с ним любопытными сведениями. Так выяснилось, что Сотинская лукавила, говоря, что не заходила в дом, когда гуляла с сыном по тропинкам сада. Врал и Иван Водошников, показав, что никуда не выходил из своей комнаты. Хитрово-Квашнин, в свою очередь, рассказал помощнику о показаниях дворян. Уже уходя домой, заседатель обмолвился о том, что успел оповестить купца Ларина.

Штабс-ротмистр, не переставая думать о запутанном деле, попросил Мардария пригласить к нему дочь Водошниковой. Юная барышня робко вошла в малую гостиную и тихо присела на край кресла. На ней было тонкое муслиновое платье с завышенной талией, плечи окутывала легкая шаль с греческим орнаментом, на маленьких ножках красовались дамские атласные туфельки.

– У меня к вам, Ольга, всего несколько вопросов, – сказал Хитрово-Квашнин спокойным тоном.

Девица в ответ кивнула, шевельнув изящно завитыми буклями на висках.

– Итак, в ходе общения с членами вашей семьи я понял, что покойный отец вас любил, при случае баловал какой-нибудь дорогостоящей вещицей, готовил вас к союзу с одним из представителей самых аристократических фамилий. А как вы к нему относились?

– Очень хорошо, мне его так жаль!

– А вот один из ваших братьев считает, что в последнее время вы его стали недолюбливать, если не сказать жестче.

– Этот Николя вообразит, Бог знает что! Слушайте его больше!

Хитрово-Квашнин улыбнулся.

– Николай Иннокентьич – в самом деле, большой любитель поговорить… Теперь вот о чем. Отец относился к сыновьям сурово. По-вашему, это справедливо?

– Папенька был с братьями строг, конечно, но ведь его можно понять. Он часто сетовал, что они не оправдали его надежд.

– Хм-м, ответ принимается. А теперь постарайтесь воскресить в памяти то время до завтрака, когда вы с матерью занимались вязанием в диванной. Кто-либо из вас выходил в коридор?

– Нет, мaмan вспомнила о моих проделках в трех-четырех летнем возрасте, мне было интересно ее послушать. Потом из ящичка комода она достала шкатулку, в которой хранятся письма от близких родственников, и зачитала отрывки из моих посланий. Я их писала, когда училась в пансионе.

– Близких родственников… Не показалась ли одна из теток в диванной не в меру возбужденной, обеспокоенной чем-либо?

– Нет, они выглядели как обычно. Тетя Евпраша чинно раскланялась с господином Андреевым, а тетя Аделя попыталась поднять ему настроение, рассказав смешной случай из своей серпуховской жизни.

– Ну, а ваш кузен. Как он выглядел?

Миловидное лицо юной дворянки просветлело. В эти мгновения ее сходство с матерью и молодой теткой еще более усилилось.

– Александр был в отличном настроении, подарил мне букет гортензий, поделился впечатлениями о кадетском корпусе.

Хитрово-Квашнин покачал головой и улыбнулся.

– Букет гортензий, ах, молодость, молодость!.. Что ж, Ольга, можете идти. Да, не поленитесь пригласить сюда Александра.

ГЛАВА 14

Спустя минуту юный родственник Водошниковых, затянутый в мундир с зелеными галунами, галстуком и манишкой, предстал перед отставным штабс-ротмистром и, щелкнув каблуками, доложил:

– Кадет Сотинский по вашему приказанию явился!

– Вольно, вольно, кадет, присаживайтесь. Где обучаетесь?

– В Тамбовском кадетском корпусе, господин штабс-ротмистр.

– Вам девятнадцать?

– Верно.

– Какие предметы изучаете?

– Российский и французский языки, математику с физикой, географию с историей, рисование, закон Божий.

– Кончаете в этом году?

– Так точно!

– Какие успехи?

– Неплохие. Направление в гвардию от Воспитательного комитета вряд ли получу, но надеюсь в армию выйти подпоручиком.

– Так держать!.. Ну, а теперь о серьезном, об убийстве, случившемся в этом доме. Как я понимаю, к Иннокентию Власычу вы относились без особого почтения?

– Что ж, врать не буду, дядю я не любил. Он меня тоже. Попросту не замечал, считал бедным родственником. Часто грубил моей матери, я с трудом сдерживался, когда он кричал на нее.

– А сегодня утром не сдержались?

– Да, было дело.

– Хм-м… Со слов вашей матери я понял, что на прогулке по саду вы отлучились куда-то.

– Решил нарвать цветов для кузины.

– И только?.. А в дом, случайно, не забегали?

– Все это время я был в саду, – нахмурился молодой человек. – В доме мне нечего было делать.

– Так, как вела себя в диванной госпожа Аристова?

– Тетя Аделя?.. Ну, была весела, шутила.

– А кузены?.. Может, кто-то из них был заметно подавлен или наоборот, слишком возбужден? Это же относится к московскому купцу и госпоже Несмеловой.

– Я ничего такого не заметил, господин штабс-ротмистр.

– Ну, пожалуй, и все на этом. Можете идти по своим делам, кадет.

Расследователь раскурил трубку и надолго погрузился в свои мысли. Пока он размышлял, в особняке Водошниковых незаметно настало время вечернего чая. В столовой собрались все домашние и их гости. К горячему напитку слуги подали печенье и пряники с медом. Хитрово-Квашнин, дабы не набрать лишнего веса, ограничился чашкой чая, кусочком печенья и половинкой пряника. Николай Водошников к чаю даже не притронулся. Перекусив слегка, он потребовал поставить на стол графин со сливовой настойкой. Две рюмки любитель горячительных напитков опрокинул одну за другой в одиночестве, без компании. Когда наливал третью, желание выпить с ним изъявил его дядя. Общения поначалу за столом не наблюдалось, слышались только отдельные слова. Затем кто-то упомянул о страшной находке в колодце.

– Я всегда знал, что Панфил плохо кончит, – сказал Николай Водошников, закусывая. – Так безбожно пить умудряются не многие дворовые.

– Некоторые дворяне недалеко от него ушли, неделями не просыхают! – съязвил средний брат.

– Вот он, праведник наш! – отреагировал Николай. – Непьющий, но вечно пишущий… Усвоил чайку? Ступай, продолжай кропать свою никчемную дрянь!

– Что ж, и пойду. А ты, гляжу, четвертую наливаешь. Под стол не рухни к концу чаепития, забулдыга!

– Хватит вам собачиться! – нахмурился Марк. – Ни стыда, ни совести! Постеснялись бы гостей.

– Надо же, у младшего опять голос прорезался! – ухмыльнулся Николай, подняв брови. – На полднике что-то вякнул и сейчас рот открыл… Молод еще, чтоб указывать!.. Жанристом себя называет. Какой из тебя жанрист, подмалевщик?! Лучше нос вытри, весь в краске!

Марк потянул руку к носу под раскатистый смех старшего брата.

– Ха-ха-ха! Повелся на уловку, молокосос!

– Дубина! – только и смог выдавить из себя художник.

Амалия Елисеевна, с осуждением посмотрев на сыновей, поставила чашку с чаем на стол и повернулась к Хитрово-Квашнину.

– Евстигней Харитонович, мы тут между собой посудачили о происшествии. Мало кто сомневается, что Панфил по своей безалаберности попал в колодец. А каково ваше мнение?

Отставной штабс-ротмистр, вынув трубку изо рта, немного подумал и произнес:

– Трудно сказать, ведь свидетелей его падения в колодец не нашлось. Гадать же на кофейной гуще не в моих правилах. Могу только заверить, что смерть дворника в ходе моего расследования не останется без внимания.

– Это справедливо… Да, Евстигней Харитонович, что у вас с ночлегом? Оставайтесь здесь. Диван в малой гостиной к вашим услугам. Найдется спальное место в людской и для вашего кучера.

– Я не против.

– Тогда я сейчас же прикажу Мардарию застелить диван.

– Сделайте одолжение, – мягко проговорил Хитрово-Квашнин.

Общий разговор в столовой так и не возник. Амалия Елисеевна тут же затеяла тихую беседу c сестрами, Ольга, Марк и Александр составили свою группу по интересам, Николай Водошников, его дядя и англичанин – свою. Несмелова тихо сидела за чашкой чая и думала о чем-то своем. Хитрово-Квашнин, покуривая пенковую трубку, также сидел сам по себе и, казалось, ни на что не обращал внимания.

За окнами смеркалось. Людская с кухней и конюшня с каретным сараем на дворе уже тонули в расплывчатой мгле, потихоньку давала о себе знать ночная прохлада. По знаку хозяйки слуги зажгли свечи в золоченых канделябрах. На стенах столовой, обитых светлыми французскими обоями, в тот же момент заплясали причудливые тени. Вскоре на том конце стола, где разливалась сливовая настойка, стало шумно. Николай опьянел настолько, что принялся поминать добрым словом покойного родителя.

– Жалко его, отца то есть! – говорил он, роняя слезу. – Справедливый был человек, а какой коммерсант! Никто ему из дворян в Петродаре и в подметки не годился! Таких, как он, и в губернии наперечет. Да, поругивал меня. А как, положим, не ругать такого подлеца?.. Как не пенять эдакому разгильдяю!..

– Распустил нюни! – буркнул средний брат, бросив недовольный взгляд на Николая.

Купец в знак утешения похлопал старшего племянника по плечу и повернулся к иностранцу.

– Выпейте с нами, мистер Эддингтон! Помяните несчастного русского приятеля. Довольно таращиться в свою газету! Что там можно разглядеть, при свечах-то?

Англичанин отложил «Таймс» в сторону и поднял налитую до краев рюмку.

– Что я сказать?

– Только не «пусть земля будет пухом», – категорично заявил торговец. – Это языческое. А надо просто, по православному: «царствие ему небесное»!

Англичанин повторил озвученные слова и мелкими глотками выпил предложенную настойку.

– У нас люди сказать про умерший: «God rest his soul». – Он достал из внутреннего кармана сюртука справочник и выудил из него нужные слова. – Значит, «упокой Господь его душу». Траур по близкий родственник длится год, по дальний родственник – три месяц…

– Небось, соскучился по своей туманной сырости? – спросил купец.

– Yes, Англия есть мой отчизна. Но ничего не поделать, я иметь бизнес в России.

– По всему видно, соскучился, Бэзил. По-нашему, стало быть, Василий… Вот и я, хоть недавно из Первопрестольной, а уж грущу по ней… Катюша, присядь-ка рядышком. Потолкуем об общих знакомых, вспомним Москву-матушку.

Несмелова охотно пересела к кузену и, выпив предложенную рюмку настойки, завела с ним негромкий разговор.

Хитрово-Квашнин тихо пускал дым к потолку и с прищуром поглядывал на присутствующих. Как ни ряди, а за столом сидит тот, кто всадил нож в шею хозяину дома. Он это или она?.. Кто-то из Водошниковых? Их дядя?.. Сотинские?.. Аристова?.. Несмелова?.. Иностранец, наконец?.. Хм-м… не ясно. По здравом размышлении, каждый из них способен совершить кровавое злодеяние. Каждый!..

Думы Хитрово-Квашнина прервал Иван Водошников. Встав после трех чашек чая из-за стола, он пожелал всем доброй ночи и удалился в свою комнату в мезонине. Затем к себе в опочивальню отправился его порядком захмелевший старший брат. За ними потянулись другие участники чаепития, и вскоре в столовой остались лишь двое, Несмелова и купец. Они еще долго продолжали вести тихую беседу в неверном свете свечей, изготовленных в свечном заведении купцов Расторгуевых.

***

Хитрово-Квашнин проснулся посреди ночи и несколько секунд оставался в недоумении. Где это я?.. Точно не в Харитоновке… Тогда… ну, конечно, это же малая гостиная Водошниковых!

Он потянул на себя одеяло, повернулся было на другой бок, как вдруг почувствовал чье-то присутствие. По спине пошли мурашки, по ногам пробежал неприятный холодок. В комнате кто-то был! Цепенея, он медленно открыл глаза. Перед ним стояла темная фигура. Кто это?.. Что, черт возьми, здесь происходит?! Не может быть! Призрак Водошникова!.. Показывает на окровавленную шею и молвит: «Моя кровь…». Дальше непонятно. Что твоя кровь?.. Опять: «Знай и помни!»

Фигура качнулась, поплыла в сторону выхода и испарилась. Хитрово-Квашнин некоторое время лежал, словно в прострации. Потом провел рукой по лицу и глубоко вздохнул. Сна не было ни в одном глазу. Долго он ворочался с боку на бок, и заснуть смог лишь под самое утро.

***

В продолговатое окно, завешенное белоснежным тюлем и гардинами, весело светило утреннее майское солнце. Снаружи горланили петухи, ржали лошади, скрипели тележные оси. Хитрово-Квашнин потянулся и обвел взглядом комнату, в которой только что проснулся. Боже, здесь возник призрак Водошникова! Что же я пропустил из его слов?

Зевнув, он посмотрел на небольшие часы, висевшие на стене рядом с ковром. Они, размеренно тикая, показывали начало девятого. На ковре была изображена сцена псовой охоты. Охотники с горящими от бешеного азарта глазами неслись на породистых лошадях за собаками, которые гнали по жнивью матерого зайца. Вот забава!.. Нет, не убедят меня ружейные охотники, утверждающие, что в псовой охоте успех зависит только от собак. Мол, чего там, купил гончих и борзых порезвее, и ты уж псовый охотник. Дудки! Ты будешь просто «шкурятником», тебе только и удовольствие, что зверя травить! А настоящий псовый охотник – это, прежде всего, собаковод, которого знают и уважают не за число затравленных волков и зайцев, а за выведенную им породу. Настоящему охотнику по сердцу охота не с чужими, а со своими собаками. Он их вскормил, взлелеял, на них он возлагает все свои надежды. Иные ружейные охотники сядут на лошадь, возьмут на свору пару чужих собак и думают, что они на псовой охоте. Какая наивность!.. Конь у тебя не пойдет как надо, собаки попусту зайдутся в лае, и если ты увидишь зверя, то только мельком и на дальнем расстоянии… Настоящая псовая охота – это звук охотничьего рога, возня своры нетерпеливых борзых и гончих, азартный говор стремянных, доезжачих, выжлятников. Как там, у Пушкина, в графе Нулине:

Пора, пора! Рога трубят;

Псари в охотничьих уборах

Чём свет уж на конях сидят,

Борзые прыгают на сворах.

Выходит барин на крыльцо,

Всё, подбочась, обозревает;

Его довольное лицо

Приятной важностью сияет.

Точно, выйдешь на крыльцо, сердце сладостно щемит в груди, поет! Борзятники с борзыми, выжлятники с паратыми гончими, за первыми присматривает заездный, за вторыми – доезжачий. Борзых держит на сворке стремянный, а ловчий, старший на охоте, строго наблюдает за всем происходящим. Взмах руки, и пошло-поехало!.. В поля! На простор!.. Вот на опушке леса показывается крупный волк–материк. Прижав уши и скалясь, серый хищник несется к ближайшей низине, к заболоченному месту. Гончие, заливаясь, бросаются за ним. Охота только набирает силу! Выжлятники, как дикие, улюлюкают и мчатся за собаками… Эх-ма, глаза горят, мурашки по телу!.. Последняя скачка за волком «в брызги» так и всплывает в памяти. И хоть простреленная нога дает о себе знать при езде верхом, но разве бросишь из-за этого веселую забаву!..

Расследователь, заложив руки за голову, какое-то время вспоминал яркие моменты весенней охоты. Потом снова посмотрел на ковер, на охотничью сцену. В ней было столько жизни и экспрессии, что он решительно откинул тонкое одеяло с вытканным гербом Водошниковых и громко произнес:

– Хватит валяться!

Ему потребовалось около четверти часа, чтобы привести себя в порядок. Не успел он перед зеркалом побриться, причесать волосы, бакенбарды и усы и сунуть расческу в нагрудный карман мундира, как в дверь постучали.

– Войдите!

В малой гостиной появилась тощая фигура Мардария. Слугу трясла мелкая дрожь, а глаза были выпучены так, словно за утренним чаем он по недосмотру проглотил таракана.

– Что с тобой, Мардарий? На тебе лица нет.

– В-ваша ми-милость, несчастье! – выдавил дворовый.

– Что случилось?

– Б-барыню Несмелову убили!

– Боже!

Штабс-ротмистр быстро оделся, схватил трость и, прихрамывая, выскочил вслед за слугой из малой гостиной. Мардарий прошел в жилую анфиладу, которая уже стала заполняться дворовыми, и указал на вторую дверь справа от лестницы в мезонин. Возле двери, прижимая одну руку к груди, а другой – крестясь, стояла испуганная горничная. Хитрово-Квашнин вошел внутрь. Там пахло женским одеколоном и лавандовым маслом, но все перебивал запах запекшейся крови. Несмелова лежала на полу лицом вниз, широко раскинув руки. В луже крови, растекшейся вокруг ее головы, валялся бронзовый подсвечник.

– Первой зашла к госпоже Несмеловой вот эта горничная, – послышался голос Мардария. – Дверь была не заперта. Увидев здесь такое, Минадора сразу бросилась ко мне, ну, а я бегом к вам, ваша милость.

Хитрово-Квашнин подошел к убитой и, наклонившись над ней, осмотрел рану на голове. Затем проверил окно – оно было закрыто на задвижку. Пройдя к столику, стоявшему в изголовье кровати, он окинул его быстрым взглядом. На нем, кроме маленького зеркальца, ножа-скребка, упаковки пилюль от мигрени, коробочек для пудры и румян и флаконов с туалетной водой и лавандовым маслом, лежала объемистая тетрадь, на которой было написано красивым почерком «Дневник Е.Е. Несмеловой». Хитрово-Квашнин взял дневник в руки и начал в волнении листать. Увы, его ждало разочарование. Последняя запись относилась к позавчерашнему дню, страница с записью о дне вчерашнем была с корнем вырвана! Расследователь со вздохом положил тетрадь на столик, в раздумье поглядел на нее некоторое время и повернулся к слуге.

– Ну, что, Мардарий, беги за штаб-лекарем!

Вайнгарт жил недалеко и появился у Водошниковых спустя считанное время. Войдя в комнату Несмеловой, он пожал руку Хитрово-Квашнину и сокрушенно покачал головой.

– Опять убийство! Будет ли этому конец?! Сначала погиб Водошников, потом сиделец на Старобазарной площади, затем неизвестно как попавший в колодец дворник, теперь вот надо свидетельствовать госпожу Несмелову!

Доктор около пяти минут сосредоточенно обследовал труп несчастной женщины, а также орудие убийства. Выпрямившись, он поправил свои небольшие круглые очки и, прикладывая платочек к затылку, вынес следующее заключение:

– Коллежская асессорша убита основанием подсвечника восемь с половиной – девять часов назад, это значит, – он сверился со своими часами, – около полуночи. Смерть была мгновенной. Подсвечник достаточно увесистый, удар пришелся, куда надо… Какие-нибудь соображения, Евстигней Харитоныч?

– Несмелова, без сомнения, пала жертвой нашего убийцы, – сказал после некоторой паузы Хитрово-Квашнин. – Видимо, она кое-что видела и попыталась шантажировать его…

В этот момент в комнату вошел московский купец. Едва с постели, непричесанный, в длинном бухарском халате, он, косясь на убитую кузину, сразу подступил к расследователю.

– Лакей Северьян меня растолкал. Барыню Несмелову, говорит, убили. Я обомлел, гусиная кожа так и пошла по всему телу! Вчера за вечерним чаем мы с ней выпили настойки, разговорились. Ну, вспомнили московских знакомых, катание на лодках по Москве-реке, рестораны на Тверской, поговорили и об убийствах. К ночи те, что оставались за столом, разошлись по своим комнатам. Мы выпили с кузиной по третьей рюмке, гляжу, она крепко задумалась, принялась вздыхать да хмуриться. Что такое с тобой, Катенька, спрашиваю. А она: «Я, кажется, знаю, кто убил Иннокентия». Кто же, спрашиваю я, а у самого глаза на лоб лезут от неожиданного признания. Я не вполне уверена, говорит. Да что ж тут гадать, объясняю ей, поспеши поделиться своими мыслями с Хитрово-Квашниным. Она мне: «Послушай, Аркадий, после того, как случилась ссора Андреева с хозяином дома, я подходила к кабинету и слышала голоса… Но они так похожи, голоса эти! Вот я и в сомнении… Хотя склоняюсь больше к тому, что это… Нет, надо еще поразмыслить, завтра поговорю с расследователем». Так ничего больше и не сказала.

– В столовой вы были с Несмеловой одни? – спросил Хитрово-Квашнин.

– Одни, как есть.

– Ничего не заметили? Может, кто-нибудь подходил к двери столовой?

– Нет, ничего такого я не заметил.

– Ладно, Аркадий Власыч, можете идти. Спасибо за важное показание!

ГЛАВА 15

Штаб-лекарь после ухода Водошникова протер платком очки и внимательно взглянул на расследователя.

– Что скажете на это?

– Хм-м, есть над чем пораскинуть мозгами, определенно, есть.

– Кругом загадки!.. Что ж, Евстигней Харитоныч, думайте, размышляйте, а мне пора. В Елецкий уезд с детьми еду, в имение шурина Виктора Васильевича Острожникова. В Петродаре буду дня через три-четыре. Надеюсь, здесь больше не приключится никакой беды. И так уж, как говорится, под завязку.

– Приятной поездки, Осип Петрович… Да, меня интересует один молодой человек из дворян. Ему лет тридцать-тридцать пять, возможно, курортник. Высок, худощав, рыжеват, не то с голубыми, не то с серыми глазами… Вот еще что, имеет длинные пальцы с ухоженными ногтями. Не встречали?

– Хм-м, такая внешность подходит многим отдыхающим на Водах.

– Не могли бы вы до отъезда составить список этих дворян?

– Хорошо. Я пришлю его с кем-нибудь из своих дворовых. До свидания.

Вслед за уходом штаб-лекаря в комнате появилась Амалия Елисеевна. Посмотрев на окровавленную Несмелову, она перекрестилась и в волнении подняла глаза на расследователя.

– Евстигней Харитоныч, меня только что подняли, толком ничего не объяснили… Что, Екатерина Евстафьевна мертва?

– Мертвее не бывает.

– Но как? Что здесь стряслось?

– Несмелову убили ночью ударом по голове тяжелым подсвечником.

– Боже мой, какой ужас!.. Но кто мог такое совершить?

– Тот же, кто сделал вас вдовой, любезная Амалия Елисеевна… Екатерина Евстафьевна вчера, после перепалки вашего супруга с Андреевым, подходила к кабинету и кое-что слышала… Мы со штаб-лекарем покончили с осмотром. Можете здесь распоряжаться.

В малую гостиную Хитрово-Квашнин вошел, практически, одновременно с поручиком Зацепиным, который уже знал о новом убийстве в доме Водошниковых. На этот раз заседатель вел себя сдержанно. Поздоровавшись с Хитрово-Квашниным и сев на стул, он несколько раз виновато вздохнул.

– Ну что, Ардалион Гаврилыч, не кто-нибудь, Несмелова убита, – сказал расследователь с некоторой издевкой. – А кто клялся и божился, что она и есть убийца?

Заседатель заерзал на стуле.

– Чего уж там, был не прав, погорячился… Но, Евстигней Харитоныч, что вы думаете по поводу случившегося несчастья?

– Полагаю, Несмелову убили намеренно. Вчера по окончании вечернего чаепития она и Аркадий Водошников задержались в столовой. Выпили настойки, поговорили на разные темы, а потом Несмелова призналась своему собеседнику, что знает, кто убил Водошникова. Она подходила к кабинету после ухода Андреева и слышала голос того, кто разговаривал с хозяином дома.

– Да что ж она молчала? – вскочил на ноги Зацепин. – Почему не сказала вам?

– Почему помалкивают Сотинская и наш сочинитель о том, что вертелись у двери кабинета, мы еще узнаем. А Несмелова молчать не собиралась. Она на свою голову, в прямом и переносном смысле, хотела до конца разобраться, кто же был тем посетителем. Сказала только купцу, что голоса были похожи… Чьи голоса? Сыновей Водошниковой? Да, они достаточно похожи. Голоса Амалии Елисеевны и ее сестер? Они тоже сходны. Однако надо иметь в виду, что торговец мог придумать весь этот разговор с Несмеловой, чтобы отвести от себя подозрение. У него-то как раз голос особенный, с заметной хрипотцой, его услышишь, сразу поймешь, кто держит речь. Если мы поверим словам москвича, то разговор в столовой подслушал убийца. Если нет, то Екатерина Евстафьевна за рюмкой настойки поделилась своими соображениями с самим убийцей, то есть с Аркадием Водошниковым! Как бы то ни было, она сама открыла дверь преступнику.

– Вот тут и думай! – сорвавшись с места, забегал по комнате Зацепин. – Вот тут и гадай!

– Угомонись! Сам зам за собой не поспеваешь! Сейчас еще что-нибудь нагадаешь вроде того, что Несмелова убийца. Думать тут буду я… А ты удостоверься, правда ли, что Сотинская вчера посетила собор, а Аристова – почтовый флигель? Только ли в этих местах они побывали? Действительно ли Николай Водошников ходил к своему приятелю Ларионову занять денег? А может быть, он вышел из дому с другой целью? В общем, проверь показания всех, кого я опрашивал… Да, помнишь, мы вчера обсуждали план задержания мошенников-гастролеров?

– А как же!

Расследователь взглянул на взъерошенного заседателя. Тот выглядел решительно, готовность к активным действиям пропечаталась у него на лбу аршинными буквами.

– Сначала займись проверкой показаний, потом все силы брось на осуществление плана задержания. Целое утро впереди. Смотри, чтоб все прошло, как по маслу!

После того как за поручиком закрылась дверь, мысли Хитрово-Квашнина снова обратились к убийству Несмеловой. Опрос домашних и гостей в этом случае вряд ли что даст, думал он. Наверняка все в доме уже спали, и преступнику удалось подойти к двери жертвы никем незамеченным. Это так… Однако в дверь-то он вынужден был, хоть и негромко, но постучать. А звуки борьбы в комнате, а падение тела на пол?! Нет, все-таки стоит вызвать к себе хотя бы соседей Несмеловой по жилой анфиладе. Кто они?.. Так, с одной стороны госпожа Аристова, с другой – ее сестра, госпожа Сотинская…

В дверь малой гостиной постучали.

– В чем дело, Мардарий?

– К вам купец Ларин, – доложил слуга.

– Впусти его.

Бородатый торговец в синем суконном картузе, коричневой поддевке, светлых широких брюках и ботинках с тупыми носами смело шагнул в комнату. От него пахнуло нюхательным табаком и дешевой французской туалетной водой. Сняв головной убор, он улыбнулся во весь свой широкий рот и проговорил нараспев:

– Евстигней Харитоныч, отец родной, рад вас видеть! Долго ж мы не встречались. Годка два, с тех самых пор, как отметили именины Елены Пантелеевны в Отраде. О, было дело! Эти чертовы убийства, прости Господи, мне не забыть по гроб жизни!.. И здесь вы вот разбираетесь. Тяжело, поди?

– Здравствуй, здравствуй, Анисим Агапыч, – Хитрово-Квашнин встал и пожал купцу руку. – Ты, гляжу, ничуть не изменился. Как дела? Ручаюсь, идут в гору! Не зачислился еще в первую гильдию?.. Проходи, садись, есть разговор.

– Дела идут, как не идти. Торгуем помаленьку. Пока состою с сыновьями во второй гильдии… А, что ж за разговор? Господин Зацепин полицмейстером грозил, если не пойду…

– Ты что ж, заартачился?

– Да я и рта не успел раскрыть. На него собака моя наскочила, не укусила, а так только, попугала. Влетел в дом, глаза горят, брови вразлет, и давай поливать: «Что б завтра перед утренним чаем был у штабс-ротмистра Хитрово-Квашнина в доме Водошниковых! Приказ полицмейстера! Если откажешься, он тебя, сукин сын, в дугу согнет, разорит до основания!» Только я и видел заседателя. Перед этим встретил его у лавки купца Натарова, поговорили, человек как человек, а здесь, будто черти ему пятки каленой кочергой прижгли!.. Шавки испугался! Ладно бы собака волкодавом была как у соседа, купца Неверова, а то так, размером с кошку!

– Горазд наш Зацепин поддать жару! А дело, Агапыч, заключается вот в чем. До завтрака в Петродар пожалует купец из Петербурга…

– Вы про столичного богача Потеряева? Так он, видно, уж приехал. Возле Управы благочиния стоят шинованная коляска и большой тарантас с вещами, все в дорожной пыли. Самого Потеряева не видно, небось, с полицмейстером толкует.

– Ну, так вот, Зацепин мне рассказал, что года два назад в Тамбове ты, Агапыч, играл в карты с одним мошенником, который с тамошнего купца взял задаток за чужой дом и был таков. Лица его, внешности не забыл? Узнаешь при случае?

– Постараюсь, отчего нет.

– Полагаю, что этот пройдоха, орудующий теперь в Петродаре, попытается надуть петербургского гостя. Ведь у того, ходят слухи, в планах купить жилье в городе. Именно ты должен показать Потеряеву дома, выставленные на продажу. Знаешь, чьи они?

– Да известно чьи, Вайнгарта, Веневитинова, Тулинова.

– Как думаешь, на какой усадьбе остановит Потеряев свой выбор?

– Будь я на его месте, то дальше каменного домика штаб-лекаря и не поехал бы.

– Да?.. Ну, посмотришь там. Если дело дойдет до сделки, будь особенно внимательным. Может cтаться, что ее будет проворачивать тот самый прохиндей, с которым ты перекидывался в картишки, или его сподвижник, среднего роста субъект лет тридцати пяти, с широким лицом, карими глазами и небольшим брюшком. Как только поймешь, что это они, найди способ оповестить меня… Постарайся, Агапыч, получишь за это от полицмейстера всякие послабления в торговле и воинском постое, обещаю. Пусть он и познакомит тебя с Потеряевым, скажи, что я просил.

***

Ларин быстрым шагом прошел до угла Дворянской и Лебедянской, миновал собор, отклонился влево и остановился перед крыльцом здания присутственных мест, выстроенного на бровке Соборной площади по-над спуском в нижнюю часть города. Коляска и тарантас по-прежнему стояли там, где он видел их, когда на извозчике ехал на встречу с Хитрово-Квашниным. Быстрая прогулка несколько утомила дородного купца. Вынув из кармана большой клетчатый носовой платок, он принялся отдуваться и прикладывать его, то к широкому лбу с крупными морщинами, то к толстой, со складками, шее и могучему затылку.

– Вишь ты, какие добрые лошадки, – бормотал он, поглядывая на экипажи. – Ей-ей, кучу денег стоят! А коляска! Легкая, шинованная, вся в блестящем черном лаке. Тарантас-то, тарантас каков! Этакая махина на дрогах не то, что чемоданы да баулы, дом со всем скарбом с места сдвинет!

На широких козлах тарантаса сидели два молодых кучера столичного торговца. Задрав головы и смоля трубки, они с интересом наблюдали за неторопливыми действиями строителей соборной колокольни.

– Как вам наш собор, ребята? – спросил у них Ларин.

– Хорош! – сказал один из кучеров. – Как на картинке!

– А с колокольней, лет через пять-шесть, будет еще краше!.. Ну, что, сам Потеряев в Петродар пожаловал?

– Никто иной.

– Вы, поди, у него наемные?.. Что он, у полицмейстера?

– Уже полчаса лясы точит. Бо-о-льшой любитель поболтать и поспорить!

– Вот я тебе, Вуколка! – раздалось с порога Управы благочиния. – «Лясы точит!» Я, дубина ты этакой, с начальником полиции разговариваю, а не с олухом, вроде тебя! А ты, Вахрамей, чего скалишь зубы? Сейчас прикажу, пока не отъехали от съезжей, всыпать десять горячих!

Тот, кто изрек эти слова, стоял у входа и угрожающе тряс длинным указательным пальцем. Вся его фигура в зеленом сюртуке с черным воротником и узких белых панталонах напоминала этот палец. Ларину редко доводилось встречать столь долговязых и худых людей. Стоявший рядом с Потеряевым полицмейстер едва доставал ему до плеча. Петродарский торговец положил платок в карман и, поприветствовав Меньшикова, отвел его в сторону. После короткого разговора полицмейстер снова подошел к петербургскому гостю.

– Павел Михалыч, дожидаться городского головы Семена Иваныча Зиновьева нет резона. Познакомьтесь, Анисим Агапыч Ларин, купец 2-й гильдии, один из самых уважаемых коммерсантов города. Можете смело положиться на него. Он вам покажет все, что надо.

Торговцы обменялись рукопожатием, окинув друг друга дружелюбным взглядом.

– Ну, что, Павел Михалыч, я готов, – сказал Ларин.

– Вахрамей, разворачивай буланых! – поклонившись Меньшикову, приказал Потеряев. – А ты, Вуколка, оставайся до особых распоряжений при тарантасе.

Спустя минуту Потеряев и Ларин, разместившись в удобном четырехколесном экипаже, покатили к выезду с Соборной площади.

– Никак домик каменный надумали прикупить в Петродаре, Павел Михалыч? – cпросил у петербуржца Ларин.

– Есть такое желание. Ежели сегодня оно исполнится, обмоем сделку по высшему разряду в лучшей из здешних рестораций! А что?.. Расположусь в купленном доме, найму прислугу и стану по утрам похаживать на курорт. Вообще-то, Анисим Агапыч, я не прочь сюда переселиться совсем, поближе к целебным минеральным источникам. Здоровьице уж не то, что прежде, вот как.

– Доброе решение… Вам сразу Дворянскую показать или Гостиную? Неплохие дома продаются и на той, и на другой улице.

– Прокатимся для начала по Гостиной.

Коляска, пружиня и покачиваясь по ходу движения, поравнялась с главным храмом города.

– Христорождественский собор, – проговорил петродарский купец с заметной гордостью. – В конце прошлого века строительство его затеяли, и оно, как видим, все еще продолжается. Честное слово, более красивого храма нет ни в Тамбове, ни в…

– Вы, Анисим Агапыч, не видели петербургских храмов, – перебил его Потеряев. – Исаакиевский, Казанский и Смольный соборы, Чесменскую церковь. Вот где красота! Вот где благолепие!

– Не знаю, не бывал, – обиженно буркнул Ларин и добавил громче: – А нашим собором завсегда все восхищаются… Вон, смотрите, с каким восторгом господин из брички на него глазеет! Да и кучер тоже.

Позади коляски притормозила полукрытая рессорная бричка. Действительно, и седок и возница, задрав головы, с интересом разглядывали местную достопримечательность. Потеряев посмотрел на них и протянул:

– С восторгом? Экие, право!

«И точно, спорщик, – подумал Ларин. «Очевидного не узрел, вот наказание!»

Вахрамей выехал на Лебедянскую и, через считанное число саженей, пропустив запряженный тройкой экипаж, свернул на Гостиную, тенистую и пахнущую липой.

– Домик на углу улицы принадлежит писарю уездного суда Егору Михалычу Яковлеву, – объяснял Ларин. – Не стоит на него обращать внимания да он, кажется, и не продается…. Следующими двумя усадебными местами владеет капитанша Хомякова. За ними – три усадебных места бывшего штаб-лекаря Туровского. Не продаются. Домом на углу Гостиной и Межевой владел коллежский секретарь Струнин, теперь оно в собственности коллежского регистратора Зайцева. И эти не продаются…

– Анисим Агапыч, – нахмурился столичный гость. – Что вы все на непродажные дома указываете. Для чего? Было бы на что посмотреть, а то так все, чепуха на постном масле!

– Не извольте беспокоиться, Павел Михалыч. Подъезжаем. Вот, пожалуйста, два крайних усадебных места нового квартала. Ранее принадлежали майору Егору Федоровичу фон Винклеру, сейчас – штаб-лекарю Осипу Петровичу Вайнгарту.

– А где же дом?

– Здесь роща. Дом с флигелем выходит фасадом на Дворянскую.

– Это направо? Вахрамей, поворачивай!

Возница направил лошадей куда нужно, плавно остановившись на углу Межевой и Дворянской. Следовавшая позади экипажа бричка, запряженная парой саврасых, едва не задев его, выехала на Дворянскую и покатила в сторону Студеновской межи.

– Тебе не лошадьми править, а навоз грузить, раззява! – крикнул незадачливому кучеру Вахрамей, потрясая кнутовищем.

Потеряев с Лариным cошли с коляски, приблизились к закрытой калитке и принялись осматривать усадебные строения. Едва ли не сразу стало ясно, что небольшой каменный дом приглянулся петербуржцу. Его зелено-карие небольшие глаза с любопытством перебегали с белоснежных колонн крыльца на основательные стены, аккуратный мезонин и железную кровлю.

– Ничего домишко, жить в нем, думается, можно, – сказал он, трогая пальцами cвой большой кадык. – По лицу где-то саженей пятнадцать, длиною во двор – около двадцати. Надворные постройки, садик. А как, к примеру, посмотреть, каков домишко изнутри?

– Усадебные места для продажи, – объяснил Ларин. – Здесь никто не живет. Сейчас узнаем. Эй, пострел, подь-ка сюда!

Вихрастый рыжеволосый мальчишка, охотившийся с мелкими камнями на воробьев, оставил свое занятие и с неохотой подошел к Ларину.

– Никак сынишка купца Буракова? – проговорил тот, вглядываясь в веснушчатое лицо подростка.

– Ага, Антошка я.

Ларин хорошо знал Степана Пантелеевича Буракова, купца 3-й гильдии, женатого на дочери мещан Талдыкиных и занимавшегося продажей скота и изготовлением кирпича. У него был добротный двухэтажный каменный дом в одном из соседних кварталов.

– Что ж тебе, Антон, отец дома дела не нашел? За воробьями охотишься. Ну, Бог с тобой! Лучше скажи, ты часто в этом месте болтаешься?

– Почитай, каждый день. Роща здесь на задах, воробьев – туча!

– Небось, знаешь, кто этот дом с флигелем показывает покупателям? Сам хозяин, его дети или кто-нибудь из дворовых?

– Дядя Панкрат, дворецкий… Хозяева на тарантасе в соседний уезд поехали.

– Вот тебе пятачок, сбегай-ка за дворецким. Скажи, продажной усадьбой серьезный человек интересуется. Ежели поручение исполнишь быстро, получишь еще один пятак.

ГЛАВА 16

Потеряев хотел было усадить мальчика в коляску, но тот, зажав в руке заветную монетку, в мгновение ока сорвался с места и стремглав помчался к жилью штаб-лекаря, расположенному на другом конце квартала. Купцы с усмешкой проводили взглядом рыжеволосого охотника за воробьями, босые пятки которого мелькали в беге, словно кроличьи лапки.

– А что это люди топчутся через дом отсюда? – спросил петербуржец, указывая на толпу зевак.

– Убийство случилось в особняке Водошниковых.

– Неужели!.. Кого ж убили?

– Хозяина.

Купцы перекрестились, повздыхали, помолчали некоторое время. Затем между ними возник разговор о ценах на хлеб и мясо, о качестве этих продуктов. Уроженец Санкт-Петербурга был верен себе. Буквально на пустом месте затеял спор о том, что в северной столице и мясо лучше, и хлеб вкуснее, и дома красивее.

– Да вы еще нашего хлебушка не пробовали, а рассуждаете! – возмутился Ларин. – У нас курорт, три булыжных мостовых, каменные особняки с колонами да мезонинами, Английский, Дворянский, Воронежский сады! По ночам даже в губернских городах мрак, а здесь светло как днем, более семидесяти фонарей зажигается. В других уездных центрах городничие, а у нас полицмейстер, что в твоих столицах!

– Я в Париже, – усмехнулся Потеряев. – Только дома пониже да грязь пожиже!

– Вы жить в Петродаре собираетесь, Павел Михалыч, негоже так о нем отзываться, – надулся его провожатый.

Пока они в подобном ключе толковали и спорили, к ним подошел среднего роста поджарый человек с густой бородой, одетый в сюртук хорошего темно-синего сукна и серые панталоны.

– Доброе утро, усадебку приехали посмотреть? – осведомился он, позвякивая связкой ключей. – Арефий я, средний сын дворецкого Панкрата.

Ларин с дворецким был знаком, не раз сталкивался с ним в присутственных местах, о сыновьях же его имел весьма смутное представление.

– Я здешний купец Ларин, а это покупщик из Петербурга, – сказал он, представляя

своего спутника. – Павел Михайлович Потеряев.

– Приятно познакомиться. Папаша занемог слегка, квасу ледяного выпил, кашляет. Ну, а мы на что, покажем все, как надо. Барин-то наш с детьми на тарантасе отбыл к родственнику в Елецкий уезд, отца оставил хозяйничать. Но ему, мне и братьям к этому не привыкать, знаем, как управляться.

Он отворил калитку и провел купцов к дому, попутно расхваливая посыпанную речным песком дорожку и палисадник. На крыльце дома стояли вазоны с цветами, так он и них не забыл сказать пару добрых слов. Повозившись с замком на входной двери дома, он открыл ее и пропустил покупателей вперед. Короткая анфилада комнат, окнами обращенная к югу, произвела на Потеряева приятное впечатление. Наличествовали парадный зал, малая гостиная, кабинет, диванная, столовая, буфет. Везде было чисто и уютно. Жилые помещения окнами выходили на надворные постройки и боковые фасады. Мебель и беленые стены радовали глаз, новые полы не издавали ни единого скрипа. Хозяйский двор с людской, кухней, конюшней, каретным сараем и амбарами также не вызвали у покупателя нареканий. Флигель при желании мог вместить семью из пяти-шести человек

– Берите, – посоветовал покупателю кареглазый сын дворецкого, когда осмотр был окончен. – Ведь дом продается со шкафами, диванами, кроватями, cтолами – cловом, со всем скарбом. И цена смешная, всего-то две тысячи рублей ассигнациями за два усадебных места. Во флигель пустите на постой курортников – в сезон от них отбоя не будет!

Потеряев cощурил глаза, поглаживая подбородок.

– Есть еще, что посмотреть на Дворянской, Анисим Агапыч?

– Взглянуть-то можно, но эта усадьба лучше, – ответил Ларин.

– Ну, тогда и раздумывать нечего! – воскликнул долговязый купец и повернулся к Арефию. – Доверенность штаб-лекарь отцу написал?

– Написал.

– В болезни папаша, говоришь. Ничего, ради такого дела на больное горло плюнуть можно. Мы прямо сейчас направимся с ним в уездный суд, совершать купчую!

– Плюнуть можно. Только, Павел Михайлович, вдруг вы, тово, возьмете да раздумаете. А к отцу сейчас должен подъехать еще один покупщик, аптекарь Мерлитт… Я о задатке, дело-то денежное, щепетильное. Покажу папаше задаток, он и говорить не станет с аптекарем.

– Сказал же, что беру без раздумий… Экий, право, недоверчивый! Ладно, сколько?

– Да рубликов восемьсот хватит.

– Бери тысячу и пиши расписку.

– Пройдемте в кабинет.

Встав в кабинете за конторку, Арефий сунул перо в чернильницу и поставив на чистом листе бумаги год, месяц и число, старательно вывел: «Я Арефий Панкратов сын, дворовый человек петродарского штаб-лекаря Осипа Петровича Вайнгарта, принял от петербургского купца Павла Михайлова сына Потеряева задаток за два продажных усадебных места с домом флигелем и надворными постройками, принадлежащие оному штаб-лекарю, в размере одной тысячи рублей ассигнациями, в чем и руку приложил».

Выйдя на улицу вместе с Лариным и Арефием, Потеряев махнул рукой своему кучеру. Тот подъехал и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Вахрамей, съезди вот с этим человеком за его отцом, – распорядился купец, кивая на Арефия. – Да, побыстрей!

Когда сын дворецкого взобрался на козлы, кучер стегнул лошадей, и коляска споро покатила по Дворянской. Но не успели Потеряев с Лариным проводить ее глазами и завести разговор об уездном суде и составлении купчей крепости, как она вернулась. На козлах сидел старик лет семидесяти и Антошка Бураков. Первый ругался, на чем свет стоит, другой хныкал, одной рукой держа леденец на палочке, другой – размазывая слезы по щекам.

– Подлецы! – кричал пожилой человек. – Мошенники!..

– Что такое, Панкрат Иваныч? – спросил Ларин, узнав дворецкого и заподозрив неладное.

– Беда, Анисим Агапыч!.. Прибежал мальчишка на двор и молвит, что покупщики послали, стоят-де у продажного дома. Я беру ключи и иду с ним по улице. Гляжу, бричка полукрытая прижимается к тротуару, а в ней седок. Улыбается, на сидение нас приглашает: «Потеряев послал подвезти». Кучер на козлах тоже знаки делает, мол, чего стоите. Ну, мальчишка первым сел в бричку, я за ним. Вдруг кучер в кожаный кузов лезет, а седок, по виду из дворян, опускает занавеску с оконцами и пистолет сует мне под ребра! Кто такой, спрашивает, дом идешь показывать? Ну, объясняю, кто я, да что, а он: «Сыновья есть?» Есть, говорю, трое. Он пистолетом мне в бок тычет со словами: «Ключи давай, да побыстрей!» Что ж делать, повинуюсь. Он отдает связку напарнику и говорит: «Делай, что надо». Кучер приклеил усы и бороду, надел на голову парик, затянул кушак на поясе и оставил кузов. Чую подвох, а сам дрожу, пистолет-то в бок упирается! Мальчишка было заплакал, но седок строго взглянул на него, молчи, мол. Так мы просидели в бричке до тех пор, пока кучер не вернулся с пачкой денег. Тут-то до меня и дошло, что деньги эти – залог, а седок с кучером те самые мошенники, о которых столько разговоров в городе. Вернув мне ключи, седок вытолкал нас из брички, приветливо помахал рукой вашему кучеру, а своему приказал: «Гони!» Вот как дело-то было… Боже мой, воду мутят белым днем!

Ларин переглянулся с Потеряевым и развел руками.

– Павел Михалыч, с меня взятки гладки. Я мог бы опознать того, кто сидел в бричке. «Арефия» же в глаза не видел. Мне говорили, что напарник дворянина широколицый, выглядит лет на тридцать пять, с брюшком. А он бородой зарос, и вон каким стройным козликом прыгал перед нами… Тут уж не поспоришь, плакала ваша тысяча ассигнаций… А кто тебя леденцом угостил, Антон?

– Да тот, в бричке, – насасывая конфету, отвечал успокоившийся мальчик, – когда я заплакал.

– Выходит, шельмы следили за нами, – покачал головой Ларин, почесывая бороду.

Петербуржец потрепал мальчика за рыжие вихры, скомкал расписку и бросил ее себе под ноги.

– От самой Управы благочиния. Бричка, запряженная парой саврасых, стояла у почтового флигеля, когда я приехал. Да-а, попал я в переделку. А мошенники-то, мошенники! Обчистили меня играючи… Но домик мне приглянулся, отступать я не намерен. Где две тысячи, там и три, дело наживное… Панкрат Иваныч, доверенность при вас?

– При мне.

– Тогда – в уездный суд!

***

За утренним чаем в столовой было необычайно тихо. Собравшиеся на трапезу хозяева и гости почти не притрагивались к еде. Напряжение, что висело в воздухе, ощущалось буквально кожей. Все сидели, погрузившись в невеселые мысли. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был легкий шелест газеты, которую просматривал невозмутимый англичанин.

– Это, наконец, невыносимо, – первой заговорила Сотинская. – Убийства прекратятся когда-нибудь? Одно следует за другим в какой-то жуткой череде.

– Это так действует на нервы! – поддержала ее Аристова. – Мне за каждым углом мерещится лиходей. Боже, посреди ночи размозжить голову бедной женщине! И зачем, зачем я только приехала сюда! – Она взглянула на хозяйку. – Извини, Амальюшка!.. Но мы все можем оказаться на месте Несмеловой. Не знаю… я начинаю подозревать каждого!

– Кто же держит всех нас в страхе? – прозвучал хриплый голос Аркадия Водошникова. – Что за сволочь?.. Эх, ухватить бы подлеца за фалды!

– Одно ясно, – сказал Иван Водошников. – После ночной трагедии господина Андреева должны выпустить из острога. Его подставили, в этом нет никаких сомнений.

– Рада, что Андрей Никитич ни в чем не виноват, – проговорила хозяйка дома. – Я отказывалась верить, что он способен пролить кровь.

– Тогда кто же сделал это? – спросила Ольга Водошникова, внимательно посмотрев на самого старшего из братьев.

– Чего ты уставилась на меня? – возмутился тот. – Cмотрит, как на черта! В куклы иди, играй, папашина любимица! Покойник, поди, отписал тебе немало деньжонок…

– Ты невыносим, Николя! – проговорила Амалия Елисеевна. – Откуда в тебе столько злобы?

– А чему радоваться?

– Я надеюсь, что преступник скоро будет обнаружен…

– И кто же выведет его на чистую воду?

– Евстигней Харитоныч, кто ж еще… Он мне сказал, убийством Несмеловой преступник попытался замести следы…

– Да никого он не обнаружит. Только и делает, что торчит в малой гостиной и смолит свою трубку!

– Николя!..

– Ничего, Амалия Елисеевна, – послышался голос Хитрово-Квашнина. Он с поклоном вошел в столовую и сел на свободный стул. – Это все нервы. Николай Иннокентьич, да, я занимаю малую гостиную и дымлю в ней своей пенковой трубкой. Но поверьте, не зря…. Вы, вот, расстроены гибелью госпожи Несмеловой. Я тоже. Однако если бы она во время поделилась со мной своими соображениями, то осталась бы живой и невредимой. По сути, она сама заставила убийцу нанести ей ночной визит… Теперь о том, что некоторые из вас не совсем честны со мной, пытаются хитрить, водить меня за нос… Евпраксия Елисеевна, вы говорили, что не подходили к кабинету после прогулки по саду. Но это ведь не так. Вас видели в коридоре и как раз у кабинетной двери.

Козловская дворянка смутилась и покраснела.

– Извините, Евстигней Харитоныч, я… мне не хотелось быть в сильном подозрении. Я собралась узнать у камердинера, в какой лавке на базаре можно купить приличные мужские носки и подтяжки. Заглянула в лакейскую, а он дремлет. Не знала, что меня кто-то видел в коридоре.

Хитрово-Квашнин перевел взгляд на среднего из братьев Водошниковых.

– Иван Иннокентьич, что вы делали вчера около одиннадцати утра у дверей кабинета?

Писатель вздрогнул.

– Простите… Да, я там был. Хотел с отцом пообщаться. Но в кабинете слышался разговор, и я вернулся в свою комнату.

Хитрово-Квашнин хмыкнул и посмотрел на каждого из собравшихся за столом людей. Одни, не выдержав его взгляда, опускали глаза, другие поднимали их к потолку, третьи смотрели через окно на хозяйственный двор.

– Обманывать меня можно, но истина все равно выплывет наружу. Я не опускаю руки, расследование продолжается… Аделаида Елисеевна, что вы делали вчера после вечернего чая? Пошли в свою комнату?

– Да. Зажгла свечу, почитала книгу, за ней и уснула.

– Несмелову убили около полуночи. Ее комната рядом с вашей. Вы ничего не слышали? Может, вас разбудил разговор, какой-нибудь шум?

– Нет, спала я очень крепко.

Хитрово-Квашнин посмотрел на козловскую дворянку.

– Евпраксия Елисеевна, те же вопросы я адресую и вам. Ваша комната тоже соседствует с несмеловской.

– И я пошла cпать. Помолилась, почитала Евангелие. Сон долго не приходил, и мне было слышно, как сновали слуги по коридору, как гремела цепью собака на дворе. Перед тем как большим часам пробить полночь соседка открыла свою дверь. Потом я задремала. Сквозь сон послышалось падение в ее комнате. Но я не придала этому значения, подумала, что Несмелова уронила что-то на пол.

– Жаль, если б вы встали и приоткрыли свою дверь, то вы обязательно увидели бы в коридоре того, кто сеет здесь смерть, – сказал расследователь, сделав знак слуге, чтобы он налил ему чаю.

На столе, кроме пышущего жаром самовара, стояли сахарницы, тарелки с пирогами, пряниками и калачами. Хитрово-Квашнину больше всего понравились мятные пряники. Прихлебывая ароматный чай, он съел их с полдюжины. Присутствующие, которым с утра не лез кусок в горло, глядя на штабс-ротмистра, зашевелились, потянули руки к сладостям и чашкам с горячим напитком. Купец крякнул и произнес:

– Пей чай, не вдавайся в печаль. Выпьешь чайку, забудешь про тоску. Так говаривал мой отец… Еще мальчишкой я прислуживал ему в нашем чайном магазине, знал все сорта хорошего китайского чая. Москвичи в те времена любили его пить, и предпочитали больше черный, чем зеленый. В чайных и трактирах, не переставая, кипели самовары. Выпьет какой-нибудь купец, обжигая губы, десяток чашек и отставит чашку в сторону, мол, передышка. А потом снова принимается дуть, и пьет до тех пор, пока не одуреет. Перевернет тогда чашку вверх дном, вытрет рукавом пот со лба, сидит и хлопает глазами… Это теперь в трактирах предлагают кофе, а раньше о нем и не слышали, чаек согревал и поднимал всем настроение…

– Амалия Елисеевна, – обратился Хитрово-Квашнин к хозяйке дома. – После вечернего чая вы ушли к себе в спальню. Не выходили из нее больше?

– Нет, а зачем?

– Ну, мало ли, зачем? Может быть, вы что-нибудь забыли в столовой или решили дать приказание слугам.

– Я, слава Богу, почти сразу уснула.

– Понятно. А вы, Ольга Иннокентьевна, что скажете?

– Я пожелала маминьке доброй ночи и ушла к себе. Спала плохо, но не вставала.

– Что покажете вы, юный кадет?

Cотинский привстал и отчеканил:

– Спал без задних ног, господин штабс-ротмистр! Так говорят у нас в кадетской школе.

– Хм-м, молодому и здоровому юнцу пристало спать крепко… Ваша очередь отвечать, Аркадий Иннокентьич.

– Я проводил госпожу Несмелову до ее комнаты и пошел к себе спать. Хоть и выпил изрядно, а заснул не сразу. Помню, что не вставал.

– Позвольте поинтересоваться, Николай Иннокентьич, – произнес Хитрово-Кващнин, набивая трубку, – а вы ночью не поднимались?

– Где мне! – усмехнулся старший из братьев. – После крепких возлияний сплю, как убитый. Хоть из пушек пали, не встану!

Расследователь сделал запись в блокноте и посмотрел на писателя.

– А вы, Иван Иннокентьич?

– Если честно, то отрывал голову от подушки. Но из комнаты не выходил. Сидел у окна и думал о гибели отца. Уснул далеко за полночь.

С помощью лакея Хитрово-Квашнин раскурил трубку и принялся пускать к потолку облачка дыма. Осталось задать те же вопросы младшему из братьев, но он сам подошел к расследователю и шепнул ему на ухо:

– Пройдемте ко мне, Евстигней Харитоныч, есть разговор. Заодно ознакомитесь с моими работами и получите на руки портреты мошенников.

ГЛАВА 17

В мастерскую художника, а ею являлась большая часть комнаты Марка Водошникова, Хитрово-Квашнин попал впервые. В ней, пахнущей масляными красками, царил редкий беспорядок. На полу валялись холсты и подрамники, на столе – карандаши, альбомы, кисти, палитры с красками. Полки гнулись под тяжестью кувшинов с цветами, ваз, гипсовых и бронзовых статуэток, стены были увешаны эскизами и этюдами. Завершенные картины в красивых золоченых рамах занимали отдельный угол слева от окна. На перемазанном красками мольберте крепился холст с последней работой живописца – картиной «Гладь Петровского пруда». Хитрово-Квашнин невольно залюбовался ею. Синь весенней воды выглядела столь насыщенной, что казалась опрокинутым небом. В неподвижном зеркале пруда красиво отражались деревья на склоне холма, белая Древне-Успенская церковь, придававшая холсту некую торжественность, и легкий силуэт лодочной пристани. «Определенно, у Марка Иннокентьича талант», подумалось гостю.

– Евстигней Харитоныч, посмотрите сюда, – сказал художник, указывая на полотна с видами Петродара.

Картины для обозрения были расставлены в линию. Переводя взгляд с одной на другую, Хитрово-Квашнин узнавал Соборную площадь, Дворянскую и Гостиную улицы, Старобазарную площадь, пересечение улиц Воронежской и Усманской, аллеи в Английском парке. Живописец тщательно и с любовью отобразил эти уголки города-курорта. А одна из аллей парка, пронизанная солнечным светом, была изображена настолько мастерски, что расследователю на мгновение почудилось, будто он слышит шорох листьев и пение птиц.

Были в мастерской и портреты. На Хитрово-Квашнина с полотен смотрели члены семьи и местные дворяне, купцы и канцеляристы. Художник, используя игру света и тени, выделяя мелки детали, с особой четкостью передал образы и характеры изображенных людей. Лицо его отца, выписанное в резких тонах в полуанфас, выражало непоколебимую уверенность, властность, лик матери, напротив, источал мягкость, приветливость, легкую грусть. Образ старшего брата с щегольским усиками, лукавыми глазами и колодой карт в руке говорил о его легкомысленности и бесшабашной удали. Задумчивый взгляд Ивана Водошникова, запечатленного на фоне книжной полки, намекал на то, что перед вами человек привыкший размышлять, возможно, слагать стихи и сочинять прозу. Столь же достоверным был и автопортрет художника. На нем он выглядел юным и полным надежд, во взгляде, однако, таилась некая печаль и нерешительность.

Хозяин мастерской рассказал, что тяга к рисованию у него проявилась с детства. Уроки мастерства он брал у крепостных художников и одного столичного живописца, трижды бывавшего на местном курорте.

– Я получил истинное удовольствие, – сказал Хитрово-Квашнин, ознакомившись с работами молодого мастера. – Cпасибо!.. А что же вы хотели мне сказать, Марк Иннокентьич?

– Да, да, конечно… Понимаете, вчера мне не спалось, и я решил выйти из дома на воздух. Было около полуночи. Спускаюсь по лестнице в коридор жилой анфилады, как вдруг справа от себя слышу шорох быстрых шагов и скрип двери. Повернулся в ту сторону и вижу, как в комнату Несмеловой…

– Кто это был? – перебил расследователь в волнении. – Женщина, мужчина? Кто?

– Извините, там так темно…

– Боже мой!.. Одежду хотя бы разглядели?

– Кажется… Нет, точно, я увидел полы халата.

– Цвет халата, рисунки на нем?

– Ничего не могу сказать.

– Черт возьми!.. Вы спугнули преступника, и он шмыгнул в комнату, где только что совершил убийство. Вы – наружу, а он преспокойно вернулся к себе!

– Эх, если бы знать наперед… Евстигней Харитоныч, вот тут на альбомных листах я набросал портреты мошенников, обманувших меня в лавке купца Трафимова. Как, кстати, обстоит дело с их поимкой?

– Благодарствую!.. Пытаемся изловить паршивцев.

Окинув взглядом изображения гастролеров, Хитрово-Квашнин еще раз поблагодарил художника и направился к двери. Провожая его, хозяин мастерской вдруг остановился.

– Евстигней Харитоныч, я кое-что вспомнил!

– Что такое?

– Примету одного из мошенников. Того, кто изображал из себя богатого дворянина. Она незначительная, но, возможно, вам сослужит службу. У него на левой руке между большим и указательным пальцем расположены три крохотных родинки в виде многоточия. Я ведь художник, привык подмечать мелкие детали. Забыл, а теперь вот вдруг пришло на ум.

***

Уездный суд располагался в здании присутственных мест. Когда Потеряев, Ларин и дворецкий, миновав длинный коридор и прихожую, оказались в большой с выбеленными стенами комнате, там кипела необыкновенно прилежная писарская работа. Около дюжины канцеляристов, одетых в сюртуки и фраки, сидя в разных позах за столами, уделяли порученному делу все свое внимание. Гусиные перья, большей частью с обрезанными опахалами, поскрипывая, быстро порхали по листам. Кто-то писал просто и угловато, без затей, другие размашисто выводили что-то вроде вензелей с разного рода завитками. Двое молодых наемных служащих, громко сопя, старательно удаляли скребками с журнала заседаний присутствия и реестра нерешенных дел результат собственных погрешностей – жирные чернильные кляксы.

– Ну, и скрип стоит! – шепнул Ларин Потеряеву. – Ишь, как их с утра разобрало, трудятся, аки пчелы.

– Кроме двоих.

– Это дворянские заседатели, поручик Потулов и подпоручик Чехметьев. Писари их, конечно, побаиваются, но настоящий страх на них наводит секретарь. Значит, он где-то поблизости… Ну, а вам, Павел Михалыч, придется раскошелиться. В уездном суде просто так только мухи плодятся. Сейчас начнут тянуть, на занятость ссылаться, измучаетесь с ними.

– Бьюсь об заклад, что все пройдет как по маслу! – Потеряев вытянул вперед правую руку.

Ларин ухмыльнулся и пожал ее.

– Опять вы спорить… Ладно, десятку ставлю на то, что сейчас здесь начнется тягомотина!.. Э-э, а вон и наш секретарь из присутствия выходит… Михаил Иваныч, утро доброе!

Невысокий, худощавый человек с крючковатым носом, коего в городе называли «хозяином уездного суда», завидя вошедших, поспешил им навстречу.

– Анисим Агапыч, здравствуйте, – проблеял он тонким голосом. – Здоровы ли? Как ваша женушка, детишки?

– Здоровы все, покорнейше благодарю.

– Что привело вас сюда?

– Дела, Михаил Иваныч, но только не мои, а моего спутника, петербургского купца 1-й гильдии Павла Михалыча Потеряева. Прошу любить и жаловать.

Канцеляристы оставили свою писанину, зашушукались и устремили взоры на высокорослого столичного торговца. Дворянские заседатели, ведшие между собой оживленную беседу, и те удостоили его взглядом.

– Секретарь уездного суда коллежский регистратор Яковлев, – представился чиновник с легким поклоном. – Так вот какой вы из себя… Наслышаны, милости просим! Что у вас за дельце?

– Дом присмотрел в вашем городе, – пояснил Потеряев. – Штаб-лекаря Вайнгарта. Надо бы написать просьбу, составить купчую, а потом, не откладывая, и совершить.

Наклонившись, он шепнул секретарю на ухо несколько слов.

– Штаб-лекаря? – проговорил тот, кивая головой. – А где же он сам?

– У меня доверенность от господина, – протиснулся вперед дворецкий.

– А, Панкрат Иваныч. Это ничего, это можно… Пройдите к столоначальнику гражданского стола… Алексей Иваныч, по вашу душу… Что такое? Нечего глазеть! За работу, бездельники!

– Ах, что б вас, лодыри! – гаркнул один из заседателей, успев хлопнуть какому-то нерасторопному писарю реестром пониже спины. Шум перьев возобновился с новой силой. Некоторые канцеляристы, демонстрирую перед начальством примерное усердие, свернули головы на бок так, что волосы их почти касались журналов.

Посетители прошли к длинному столу, в торце которого восседал человек лет пятидесяти в опрятном сюртуке с медными пуговицами, волосами и бакенбардами, тронутыми сединой, с очками на носу и гусиным пером в руке. Это был губернский секретарь Алексей Иванович Горлов, младший брат квартального надзирателя, старейший чиновник уездного суда и столоначальник или повытчик гражданского стола, в состав которого входил крепостной стол, где совершались купчие крепости.

– Я слышал, у вас верющее письмецо имеется, – произнес он приятным голосом, откладывая перо с большим опахалом в сторону. – Позвольте-ка ознакомиться с ним. Так, что мы здесь видим: «Человеку моему, Панкрату Иванову сыну. Имею я намерение продать каменный дом, состоящий в городе Петродаре первой части на Дворянской улице с деревянным флигелем, со всеми надворными постройками и двумя усадебными местами. В таком случае, если окажутся желающие люди, то оной дом со всем строением и местами за известную тебе цену продать и, где следует, написав купчую, руку к оной вместо меня приложить и по совершении в крепостной книге вместо меня расписаться. Я тебе верю, и что учинишь, впредь спорить и прекословить не буду. Петродарский штаб-лекарь коллежский асессор Осип Петров сын Вайнгарт. Мая, 25 дня, 1829 года»… Что ж, ни к чему не придерешься… Михаил Александрыч, что у нас насчет запрещений к продаже дома штаб-лекаря?

Вопрос был адресован племяннику столоначальника, исполнявшего должность надсмотрщика крепостных дел. Коллежский регистратор раскрыл одну из лежавших перед ним толстых книг и, обнаружив нужную запись, сказал:

– Запрещений нет, Алексей Иваныч.

– Вот и хорошо… Просьбу, как я понял, вы не написали. – Губернский секретарь посмотрел на петербуржца. – Ну, это поправимо. Лев Ксенофонтьич, помогите составить просьбу, приготовьте лист гербовой бумаги!

Пока шли приготовления к написанию купчей, Ларин обратил внимание на губернского секретаря Павла Николаевича Иванова, столоначальника уголовного стола. Тот сидел на своем месте и на основании жалобы пытался втолковать местному мелкопоместному дворянину о неправомерности его поведения в отношении крепостных крестьян.

– Никодим Никанорыч, поймите, – говорил он внушительно, – вы слишком жестко обошлись с Пантелеем Ивановым.

– Да что ж я такого жестокого учинил? – отвечал помещик, непонимающе хлопая глазами и перекладывая из руки в руку короткий арапник.

– Как что? Во-первых, вы обругали его вором, разбойником, скотиной, обезьяньей рожей, наконец…

– Обезьянья рожа и есть, холоп треклятый!

– Во-вторых, выдрали у него клок волос.

– А, по-вашему, его надо было причесать?

– В-третьих, били палками…

– А чем же его драть прикажите? Веником?

– Но во время наказания вы ему спину еще и солью натерли.

– А я должен был присыпать ее сахарной пудрой?

Глядя на лютого помещика, Ларин покачал головой. «Вот от таких кровопийц и бегут людишки в леса, дабы разбойничать», – подумалось ему.

Сразу после того как Потеряев заплатил дворецкому оговоренные деньги, писец уездного суда Сырский, попавший днем ранее под жернова кипучей энергии поручика Зацепина, вывел на целом листе гербовой бумаги: «Лета тысяча восемьсот двадцать девятого, мая двадцать пятого дня, коллежский асессор Осип Петров сын Вайнгарт продал я санкт-петербургскому купцу Павлу Михайлову сыну Потеряеву и наследникам его крепостной cвой каменного строения дом с деревянным флигелем, надворным строением и двумя усадебными местами, состоящими в городе Петродаре в первой части на Дворянской улице, за который дом со строением и усадебными местами взял я, Вайнгарт, с него, Потеряева, денег государственными ассигнациями две тысячи рублей, а на пред сей купчей оной дом со строением и усадебными местами от меня иному никому не продан, не заложен, ни в каких крепостях не укреплен и ни за что не отписан. Вместо коллежского асессора Вайнгарта по данной от него доверенности его дворовый человек Панкрат Иванов сын руку приложил».

Купчую засвидетельствовали и руку к ней приложили дворянские заседатели, канцеляристы Горловы, коллежские регистраторы Николай Дмитриевич Донской и Александр Герасимович Попов и секретарь суда Яковлев, приписавший: «Запрещения нет, свершить по закону». Последний проявил активность доселе невиданную: ни на минуту не упускал из виду ход сделки, подгонял надсмотрщика, наставлял столоначальника, строго отчитал писца, когда тот невзначай сделал едва заметную кляксу. Ларину оставалось только покачивать головой и думать о неизбежной потере целой десятки.

Когда купчая была оформлена и занесена в крепостную книгу с росписями продавца в лице его поверенного и покупщика и удержаны пошлинные деньги, Потеряев приобнял секретаря, поблагодарил членов уездного суда и в прекрасном настроении покинул здание присутственных мест.

– А вы переживали, Анисим Агапыч, – говорил он весело, сойдя с крыльца. – Никакой задержки! Попрошу десяточку, спор есть спор.

– Держите, – сказал Ларин со вздохом, отдавая деньги. – Подмазали, поди, секретаря. Таким Яковлева в суде я редко вижу.

– А как вы думали? Иначе нельзя. Некогда мне с ними валандаться!

Дворецкий у крыльца простился с купцами и засеменил восвояси. Потеряев хлопнул в ладоши и потер руки от удовольствия.

– Так, Вахрамей, вот тебе ключи и рубль на выпивку. Поезжайте с Вуколом к купленному дому и разгрузитесь там. – Он повернулся к Ларину. – Ну, а теперь, мой друг, – в ресторацию. Вспрыснем покупку, да как следует!

Ларин повел столичного торговца через Соборную площадь к дому Борщевского на углу Дворянской, где располагался лучший в городе ресторан. Он, в отличие от буфета в курортной галерее, работал с раннего утра и до позднего вечера. Сам повытчик Духовного правления с семьей жил на втором этаже, а первый этаж сдавал с давних пор разным лицам под кухмистерскую с недорогой, но разнообразной и вкусной едой. В другом его доме, стоявшем рядом, размещалась гостиница.

У дверей ресторана купцы наткнулись на молодую светловолосую девушку из дворян с озабоченным видом смотревшую себе под ноги. Она явно что-то обронила и не оставляла попыток обнаружить потерю. Увидев купцов, она вздохнула и приложила к глазам уголок носового платка.

– Никак утеряли что? – участливо cпросил Ларин.

– Обручальное колечко – пояснила девушка с печалью в голосе. – Золотое, тонкое, с надписью «Навсегда».

– Жених подарил? – проговорил Потеряев. – Экая неприятность!

– Я вся в расстройстве… Вы идете в ресторан? Если кольцо вдруг обнаружится, умоляю, обязательно сообщите мне. Я остановилась в доме купца Коликова на Воронежской. Вас будет ждать вознаграждение в размере двух тысяч рублей.

Безутешная девица глубоко вздохнула и, склонив голову на грудь, побрела вдоль по улице. Купцы развели руками, мол, чем тут поможешь, и уже через минуту сидели за столом в ресторане, просматривая меню. Выбор блюд был на удивление широк.

– Надо же, – воскликнул петербуржец, – блины с маслом и сметаной, бифштекс по-гамбургски, ростбиф, отбивные котлеты, антрекот, севрюга по-монастырски, утка с яблоками, гусь с апельсинами, молочный поросенок с гречневой кашей… Человек!

Служитель в белых перчатках, манишке и фраке предстал перед ним едва ли не в ту же секунду.

– Принеси-ка для начала нам пару бутылок шампанского и шоколаду. Потом блинков со сметаной, черной икорки, ну, и поросенка. Пошел!

Служитель исчез, а Ларин, указывая глазами на листок с меню, заметил:

– Не хуже, чем в столицах.

– Спорить не буду, есть, чем порадовать желудок, – с улыбкой cогласился Потеряев.

Вернувшись из подвала, служитель с громким хлопком открыл бутылку, и в фужеры купцов искрящимся золотом полилось холодное шипучее вино. Те стали пить его с наслаждением и знанием дела, закусывая шоколадом и посматривая, время от времени, по сторонам. В зале ресторана за столиками, покрытыми белоснежными скатертями, сидели, в основном, купцы и богатые мещане. Слышался гул разговоров, раздавался стук ложек, к потолку поднимался белесый табачный дым.

– Вот так находочка! – послышалось за спиной купцов. – Гляжу, блестит что-то у входа. Наклоняюсь – колечко золотое!

Купцы разом развернулись. Лицом к лицу со служителем стоял белокурый молодой человек в суконном картузе и синей поддевке, по-видимому, из мещан, вертя в тонких пальцах поблескивающее кольцо.

– Дай-ка взглянуть на колечко, мил человек, – попросил Потеряев.

– С отдачей только, – сказал мещанин, поймав на себе внимательный взгляд другого купца.

Потеряев взял кольцо в руки. Оно было по виду золотым, аккуратной работы, и на ее внутренней стороне светилась гравировка «Навсегда».

– Сколько просишь за вещицу? – спросил петербуржец.

– Тысячу, не меньше, – заломил картуз на ухо незнакомец. – Вы посмотрите, какая работа! Загляденье!

Потеряев было полез за бумажником, но Ларин знаком остановил его.

– Ты чьих будешь, парень? Что-то не встречал я тебе раньше в Петродаре.

–Усманские мы, мещане Поповы, – объяснил молодой человек, приглаживая светлые усы и бородку и поправляя сюртук, покрытый во многих местах белым, мучнистым налетом. – Недавно сюда перебрались.

– А чем занимаетесь?

– Братья торгуют в разнос на Новобазарной площади, а я служу на мельнице купца Хренникова.

Ларин хмыкнул, допил шампанское и принялся макать в сметану сразу три блина, свернутых в трубочку. Глядя, как парень в заляпанном мукой картузе подсчитывает потеряевские деньги, он пробормотал:

– Несет cюда иногородних нелегкая!

ГЛАВ 18

После полудня в Нижнем парке у крытой галереи, обращенной фасадом к Соборному спуску, наблюдалось заметное оживление. Отдыхавшие на курорте дворяне, местные чиновники и крупные торговцы группами стояли под сенью дубов и кленов, ведя негромкие разговоры. Поблизости важно прохаживался квартальный надзиратель Горлов с тремя десятскими, облаченными в фуражки, кители и панталоны. Вновь пришедшие задерживались у входа в пристройку перед стендом, на котором был прикреплен альбомный лист с объявлением следующего содержания:

Внимание!

Любитель древностей Николай Леопольдович Берг по пути из Крыма на родину остановился в Петродаре, чтобы отдохнуть и отведать нашей знаменитой минеральной воды. Он оказал честь городу, любезно согласившись показать лучшую часть скифского клада, найденного им на Керченском полуострове – золотые фигурки коня и оленя и уникальный золотой гребень с драгоценными каменьями. Показ бесценных артефактов состоится в субботу, июля 3-го дня, пополудни в 2 часа в зале собрания и будет сопровождаться отчетом об археологической экспедиции и рассказами об интересных случаях из жизни увлеченного исследователя.

– Господа, кто-нибудь знаком с этим любителем древностей? – задал вопрос один из отдыхающих, обращаясь к собравшимся. – Что за человек?

– Помещик Петербургской губернии, кажется, – ответили ему. – Один из тех чудаков, кто годами колесит по стране в поисках курганов и старинных кладов. Вот, к примеру, клады Стеньки Разина, известного смутьяна и бунтовщика. Говорят, награбленные им сокровища по сей день лежат, присыпанные землей, по берегам Дона. Кто только не искал их? А древние скифские курганы! В одном недавно обнаружили скелет скифского воина с золотым колчаном для лука и стрел и золотыми ножнами для меча.

– Клады со златом-серебром и здесь находят – в стенах домов, на огородах, в амбарах.

– Надо признать, что Берг не без успеха колесит по стране. Любопытно будет услышать его и взглянуть на находки… И как он не боится путешествовать по матушке-России? Ведь в дороге всякое может случиться!

– Это вряд ли. У него, по словам Стопани, десять вооруженных до зубов слуг.

– Боже, я вся в нетерпении! – воскликнула пышнотелая дама с большим веером в руке, хлопая длинными черными ресницами.

– А ты знаешь, милочка, что в Петродар сегодня нагрянет, если уже не нагрянул, знаменитый повеса и картежник? – обратилась к ней тонюсенькая блондинка, вращая над головой прозрачный зонтик.

– Ты о ком, мон ами?.. Неуж-то, о князе Енгалычеве?

– Именно, об Эрасте Николаиче! Едет сюда прямохонько из Подольского уезда, из своего Видного. Остановится в доме майора Вельяминова на Дворянской.

– Ну, теперь наши мужчины засядут за карты! – предрекла пышнотелая дама с большим веером. – За уши не оттянешь! Где Енгалычев, там большая игра на деньги… Но, позвольте, уже почти два часа. Когда же все-таки нас пригласят внутрь?

Зал собрания, размещавшийся в пристройке, имевшей около 20 саженей в длину и 4 сажени в ширину, представлял собой помещение со сценой для театральных представлений. На сцене стоял стол, за которым восседал сам археолог, весьма бодрый старичок во фраке с седыми бородой и усами и кустистыми бровями. В волнении он прикладывал к затылку носовой платок, прислушиваясь к шедшему извне шуму голосов.

– Смотрите в оба, вы там! – обратился он к спрятавшимся за театральным занавесом трем десятским. – Особенно когда я разрешу пришедшим на встречу поближе ознакомиться с археологическими находками.

– Будьте покойны, – ответили они ему почти в один голос.

Берг спустился со сцены, подошел к окну и стал внимательно оглядывать публику. На пороге пристройки, примыкавшей к галерее, показалась стройная фигура итальянца Стопани в хорошо пригнанном черном сюртуке, белой сорочке и серых панталонах. Выразительно жестикулируя перед собравшимися, он с акцентом произнес:

– Господа, пожалуйте на встречу с Николаем Леопольдовичем. А после не забудьте заглянуть в буфет, где кроме вина и разнообразных закусок вас будет ждать… торт «Наполеон»!

Берг шустро забрался на сцену, подступил к ее краю и, увидев первых посетителей, проговорил с широкой улыбкой:

– Добро пожаловать, дорогие мои! Проходите, чувствуйте себя как дома, но помните, что вы в общественном месте… Хи-хи-хи!

Дворяне, рассаживаясь, вели себя примерно, купцы же, пыхтя и переговариваясь, долго обустраивались на лавках, пока их не приструнил жесткий голос квартального надзирателя:

– Угомонитесь же, наконец!

Старичок протер большие очки, водрузил их на нос и с прищуром оглядел собравшихся. Видимо, он остался доволен, тем, что увидел, ибо глаза его заметно умаслились. Пройдясь взад-вперед по сцене, он остановился, поправил уголок платка во фрачном кармашке и с легкой улыбкой начал:

– Позвольте представиться, коллежский асессор Николай Леопольдович Берг, потомственный дворянин Шлиссельбургского уезда, археолог-любитель. В этом году исследовательские пути-дороги привели меня в Крым. Раскопки оказались на редкость удачными. По их завершении я берегом моря добрался до Таганрога и повернул на север. Еще подъезжая к Воронежу, решил, что следующей остановкой будет Петродар, в котором доселе не удосужился побывать. Что ж, ничего себе городок, чист, уютен, на курорте лечебная вода, ванны, великолепный парк, а дамы так хороши, так привлекательны, столько в них обаяния и жизни… Будь я помоложе, я бы…

Старичок, играя бровями, расправил плечи и щелкнул пальцами, вызвав смешки в зале.

– Словом, отдохнуть здесь можно. Н-да… Как возникла идея проведения встречи? Это целиком и полностью заслуга дирекции минеральных вод. Меня попросили, и вот археолог и любитель старины пред вами… Но что такое, сударики мои, археология. Это, понимаете ли, целая наука, изучающая прошлое человечества по остаткам жилищ, орудиям труда, оружию, разного рода украшениям. Как и во всякой сфере деятельности, здесь имеются свои особенности. Серьезные исследователи, которых в России кот наплакал, проводят раскопки по всем правилам, тщательно описывая находки и публикуя о них разные сведения. Археологи-любители лишь изредка следуют подобному примеру, основная их цель – это пополнение коллекций. Горе-археологи или копатели ведут раскопки варварским способом, о публикациях и не думают, сбывают артефакты направо и налево…

– Вы-то к какой группе относитесь? – возник полунасмешливый вопрос из зала.

– Ну, уж точно не копатель, – улыбнулся старичок, присаживаясь за стол. – Моя страсть – коллекционирование монет, древних поделок и украшений. Коллекция увеличивается за счет купли, обмена, выезда на раскопки… Занятие весьма интересное, и если захватит человека, то уж не отпускает… Да-c, и чего только не случалось со мной на этом пути! Однажды по осени поехал к одному псковскому помещику, обещавшему сбыть мне старинные монеты по сходной цене… Памятная поездочка, скажу я вам. Секунд-майор в отставке, краснощекий балагур с порядочным брюшком, сам любил хорошо покушать и гостей потчевал на славу. Затащил меня в столовую и давай подсовывать под нос то кулебяку, то бараньи почки в соусе, то расстегайчики с кислыми щами. Сижу за столом ни жив, ни мертв, отдуваюсь. А он, как ни в чем не бывало, уплетает отбивные котлеты, запивает их вином и, между делом, костерит заграницу. Крепко досталось Англии, не забыл про немцев, Турцию обругал последними словами. Затем о богатом урожае доложил, кавалерийскую службу вспомнил. Хотел до ужина меня продержать, но тут я уперся. Мол, хватит, пора и честь знать, давайте перейдем к делу. Кое-как уговорил. Принес-таки монеты, продал и долго тряс мне руку, уговаривая остаться. Наконец мы раскланялись, я сел в коляску и покатил обратно. Дорога длинная, извилистая, большей частью через лес тянется. Кучер коней настегивает, а я сижу себе, посвистываю да любуюсь чеканкой древних денег. Вдруг крики, пальба, остановка. Разбойники, черт бы их побрал! Взяли все, ничем не погнушались. С тех пор в каждой поездке меня сопровождает вооруженный отряд из крепостных слуг… Лет пять тому назад курган раскопал в Причерноморье, в одночасье стал обладателем настоящего клада – россыпи золотых монет, оружия, драгоценной посуды! Сложил найденные вещи в лагере на берегу небольшой речки и улегся спать в самом приятном расположении духа. Проснулся средь ночи от ураганного шквала. Бог мой!.. Дождь льет как из ведра, все вокруг свистит и стонет, небо, что называется, мешается с землей. Речка вздулась и, выйдя из берегов, в считанные секунды смыла мой бивуак в море. Я сам едва успел унести ноги…

– Какой кошмар! – воскликнула впечатлительная дама.

– Да, сударыня, не раз я рисковал жизнью. Но пока, как видите, цел.

– А где, по-вашему, следует искать следы? – спросил моложавый купчик с кучерявыми темными волосами.

– Что, собираетесь заняться кладоискательством?.. Что ж, вот вам приметы: старые овраги, большие валуны, броды, пещеры, курганы, отдельно стоящие деревья – дубы, вязы, сосны. Внимательно изучайте местность, которая вас окружает, и удача, возможно, развернется к вам лицом.

Археолог подробно рассказал о трудностях, возникших во время путешествия в горы Урала, поведал о трагикомичном случае в Греции, где его приняли за турецкого шпиона, обмолвился о ближайших планах, в число которых входила очередная поездка в солнечный Крым.

– Коллекция моя продолжает, не смотря ни на что, расти, пополняться любопытными, а порой и просто-таки уникальными находками, – c гордостью говорил Берг. – Вот, полюбуйтесь, что удалось раскопать мне в последней археологической экспедиции.

Он эффектным движением сорвал покрывало, открыв взору публики свои находки. Лучики солнца, проникавшие внутрь помещения через окна, тут же полыхнули на них ярким огнем. У дворян и купцов на передних лавках от удивления расширились глаза, а сидевшие в задних рядах с открытыми ртами поднялись на ноги.

– Господа, для осмотра находок можно подойти поближе. – Берг откинулся на спинку стула и самодовольно ухмыльнулся в бороду. – Однако на сцену попрошу не подниматься.

Дворяне первыми потянулись к сцене, уступая дорогу дамам. Те, вооружившись лорнетами, начали громко восхищаться золотыми поделками.

– Боже, что за прелесть!

– Какая безупречная работа!

– Но это же настоящее чудо!

Берг не заметил, как двое посетителей, удалившись от сцены, вышли за порог. Спустя три минуты снаружи погремел взрыв. Довольно слабый, из окон зала даже не вылетели стекла, но публика всем скопом с криками повалила к выходу, образовав в проеме двери плотную толпу. Перед галереей клубилась масса пыли, сквозь которую едва просматривались стволы дубов и кленов.

– Что стряслось? – слышалось отовсюду.

– Взорвали, но что и зачем?

– Как что? Вон лавка для отдыха валяется на земле.

– Не смешно. Тут Бог знает, что творится, а вы – лавка!

– Господа, без паники! – звучал голос квартального надзирателя. – Сохраняйте спокойствие!

Берг и три десятских оставили зал и протиснулись сквозь толпу наружу. Возле кряжистого дуба зияла неглубокая округлая яма, пыль от взрыва медленно оседала на его ветви и листья. Со всех сторон Нижнего парка к галерее бежали люди. Самые быстрые, готовые задать кучу вопросов, уже были на подходе к ней. Надзиратель Горлов, невозмутимо расхаживавший взад-вперед у дымившейся ямы, заставил десятских остановить их. Обращаясь к тем, кто стоял на пороге, и к самым проворным из бегунов, он четко и уверенно проговорил:

– Спокойствие, господа, держите себя в рамках! Разберемся…

– Да какое же здесь спокойствие, Александр Иваныч!

– Убедительно прошу не поднимать паники! Не то – сразу на съезжую!

Берг посмотрел на грозного стража порядка, ухмыльнулся и засеменил с порога в зал собрания, но спустя мгновение выскочил наружу, разражаясь отборными ругательствами:

– Опять провели! Подлецы, ублюдки!.. Да чтоб черт каждую ночь дергал вас за ногу!..

– Что такое, Николай Леопольдович?

– Что такое, спрашиваете… На столе не осталось ни одной находки!.. Взрыв устроен для отвода глаз.

Любитель древностей громко плюнул, сошел с порога и сел на одну из уцелевших лавок. Его лицо выражало крайнюю степень расстройства. Когда он стал стаскивать с себя парик, дворяне и купцы посмотрели на него с удивлением, когда же на лавку полетели усы, борода и очки, у них отвисли челюсти – пред ними сидел поручик Зацепин!

***

Отчет Зацепина о провалившемся захвате мошенников вывел Хитрово-Квашнина из себя. Не вставая с кресла, он громко ударил тростью об пол.

– Нет, это переходит все границы! Подлецы просто смеются над нами! Недавно здесь был купец Ларин. Я его приставил к петербургскому торговцу Потеряеву, чтобы оградить того от неприятностей. И что ж? Гастролеры легко обвели его вокруг пальца. Сначала выудили при нем у Потеряева задаток за дом Вайнгарта, а потом удачно разыграли спектакль в ресторане с утраченным и обнаруженным вдруг золотым колечком… Теперь этот взрыв в Нижнем парке и исчезновение артефактов… Кстати, что они из себя представляли?

– Обычные детские игрушки. Покрыл их слегка бронзовой пудрой и наклеил цветное битое стекло.

– А знаний для лекции, где набрался?

– Из журнальных и газетных статеек в библиотеке при галерее… Жалко, что все напрасно! А ведь мошенники, скорее всего, были среди публики, но я их так и не распознал. Спокойно вышли из зала и устроили взрыв. Душу греет только то, что они получили шиш с маслом!

– Вот, прохиндеи, вот, выжиги! Переодеваются и гримируются мастерски, словно актеры… Да, Марк Водошников набросал их портреты. Узнаете?

Заседатель окинул рисунки быстрым взглядом.

– Ну, приблизительно так они и выглядели… За жабры их надо брать, Евстигней Харитоныч! У меня от них нервы, прямо чесотка по всему телу!

– Нервы, говоришь… Признаться, и меня начинает от них потрясывать.

– Я бы этих сучьих детей витой ременной плетью, батогами!

– Если мы их накроем, их будет ждать и порка. А пока…

Хитрово-Квашнин, разведя руками, снова сел в кресло и достал список дворян-курортников, который предоставил ему штаб-лекарь Вайнгарт.

– Так, что мы тут имеем?.. Осип Петрович за недостатком времени не стал выписывать имена и фамилии дворян, а предоставил весь перечень отдыхающих. Он озаглавлен так: «Список посетителей Петродарских минеральных вод в 1829 году». Имеющие сходство с внешним видом мошенника отмечены тут галочкой. Осип Петрович пунктуален, галочку поставил даже напротив штабс-капитана Александра Дмитриевича Кошелева, сына бывшего губернатора Тамбовской губернии. Так, вместе матерью и сестрами он квартирует за 160 рублей у госпожи Рудановской на Дворянской… Смотри, Ардалион Гаврилыч, Яблочковы из Ефремовского уезда, прапорщик Павел Михалыч с женою Елизаветой Никитичной. Остановились у госпожи Кореневой. Елизавета Никитична – известная поэтесса и романистка, родная сестра Воронежского губернатора Дмитрия Никитича Бегичева, который, говорят, и сам что-то там пописывает. С Яблочковыми зять, подпоручик Николай Борисович Протопопов, отмечен галочкой… У мещан Чайковских на Лебедянской за 40 рублей встал на постой князь Николай Андреевич Кугушев из Малоархангельского уезда… У коллежского асессора Туровского стоит на квартире отставной поручик Иван Иванович Шевалье-де-Ласер из Москвы…

Расследователь стал читать про себя, а Зацепин в своей манере живо заходил по комнате. Перемещаясь туда-сюда, он вдруг застыл на месте.

– Черт, забыл совсем! В город пожаловал князь Енгалычев, в парке дамы о том трепали языками…

– Енгалычев? Где же он остановился?

– В доме майора Вельяминова.

ГЛАВА 19

Хитрово-Квашнин встал и, сузив глаза, посмотрел в окно на улицу.

– Князь и карты понятия неразделимые, – медленно проговорил он. – В Можайском уезде ходила байка о том, что однажды князь просидел за ними, не сомкнув глаз, двое суток к ряду. Он и здесь затеет игру, и вряд ли наш главный мошенник проигнорирует ее. Купец Ларин видел, с какой страстью он резался в карты в Тамбове… Похоже, «Список посетителей Петродарских минеральных вод» нам уже без надобности… Так, Ардалион Гаврилыч, пройдись-ка по городу и выведай в среде дворян, когда можно будет появиться с картишками в доме Вельяминова?

– Сами пойдете? Вы ж не играете!

– Для вида только. Играть я и не собирался.

– Ясно, теперь о проверке показаний… Начну с сюрприза. Один из слуг признался, что видел, как в самом начале двенадцатого сразу после ухода господина Андреева юная девица и кадет стояли, шушукаясь, перед дверью кабинета. Как вам это?.. Прелюбопытно, не правда ли?.. О гостящих сестрах. Сотинская вчера точно была в соборе, а Аристова, – в почтовом флигеле. Первая после моленья пересекла улицу, купила у цветочницы, торгующей цветами у ресторана, букет тюльпанов и пошла домой. Вторая, выйдя из почтового флигеля и оказавшись на углу Дворянской, цветов не покупала, но какое-то время любовалась ими. Потом, по словам цветочницы, на тротуаре напротив гостиницы разговаривала с каким-то стариком из мещан. После этого пошла, наверное, домой. Цветочницу отвлек покупатель, и когда, обслужив его, она поискала глазами молодую дворянку, той уже не было поблизости. Старший из братьев Водошниковых, точно, заходил в дом коллежского секретаря Ларионова, но он забыл сказать, что побывали на Продольной в жилище вдовой солдатки Васильевой. Средний брат тоже хорош. Утаил, шельмец, о том, что уходил из дома. И младший вам солгал. До приезда полиции и он покидал дом. Теперь про московского купца и иностранца. Первый говорил, что после возвращения с процедур оставался в доме. Ложь, до приезда полиции он какое-то время торчал у дверей ресторана. Второго госпожа Штейн приметила у аптеки Миллера. И, наконец, показания Амалии Елисеевны. Они, вроде бы, правдивы.

– Ну, вот, все врут, – покачал головой Хитрово-Квашнин. – Или почти все… Ольга и Александр подходили к двери кабинета! Х-мм.. Ладно, Ардалион Гаврилыч, ступай… Да, не забудь захватить для меня нераспечатанную колоду.

Оставшись в одиночестве, расследователь сел в кресло, достал блокнот и пробежал глазами по своим записям. Итак, размышлял он, наш главный подозреваемый, господин Андреев, выпущен из острога на свободу. Как я и полагал с самого начала, он ни в чем не повинен. Кровь на его рукаве и кольцо в кармане – проделки убийцы… Амалия Елисеевна, по всем выкладкам, здесь не причем. А ее сестры?.. Они могли пойти на преступление, почему нет. Отправить на тот свет отца вполне могли его сыновья, с их-то к нему нелюбовью и вечной нехваткой денег. Не исключается из этого списка и Аркадий Водошников. По-прежнему остаются в подозрении дочь Амалии Елисеевны, юный кадет и англичанин… Сотинский и Ольга!.. Х-мм… Надо крепко поразмыслить, отбросить неважное, выделить суть…

В течение двух часов Хитрово-Квашнин дотошно сопоставлял разрозненные факты, пытаясь восстановить истинную цепь событий последних двух дней. Он курил трубку за трубкой, морщил лоб, поглаживал подбородок, вставал из кресла и снова садился. Напряженная работа ума длилась долго и не прошла бесследно. Когда Зацепин вернулся в малую гостиную, расследователь уже не выглядел столь озабоченным.

– Евстигней Харитоныч, что это с вами? – воскликнул заседатель, едва открыв дверь. – Вижу, морщины разгладились, уверенность в глазах. Никак, выяснили что?.. А я с задания. Игра в доме Вельяминова начнется сразу после обеда. Князь с дороги отдохнул, ему не терпится заняться любимым делом… Вот вам колода карт, дома взял.

– Cпасибо, мой друг, – проговорил Хитрово-Квашнин с легкой улыбкой на губах, взяв карты. – Настроение улучшилось, не отрицаю. Но не будем на этом заострять внимание… Ступай себе на обед, уже время. Я тоже откушаю и – на карточную игру. Надеюсь вернуться с нее еще до полдника.

***

В прихожей вельяминовского дома лакей взял у Хитрово-Квашнина фуражку и провел его в большую гостиную, отделанную темно-лиловыми штофными обоями и увешанную овальными зеркалами, картинами и канделябрами. Тяжелые бардовые шторы на окнах, защищая комнату от излишнего света, придавали обстановке некий налет ирреальности. Присутствующие дворяне либо сидели на банкетках и стульях, попивая шампанское и дымя трубками, либо стояли вокруг игрального стола, вполголоса переговариваясь и наблюдая за игрой.

Штабс-ротмистр, к своему удовлетворению, не встретил в гостиной ни одного знакомого лица – все присутствующие были иногородними курортниками. Он мог бы обменяться приветствием с хозяином дома, отставным майором Александром Григорьевичем Вельяминовым, но тот еще в начале мая перебрался из Петродара в свое Покровское. Сжимая одной рукой колоду карт, а другой – опираясь на трость, он приблизился к середине комнаты и, встав подле какого-то подпоручика, попытался из-за спин впередистоящих присмотреться к играющим.

Под нарядной люстрой за ломберным четырехугольным столом, покрытым зеленым сукном, сидела компания из четырех человек. Одним из них был князь Енгалычев, небольшого росточка шатен в черном фраке с заостренными шелковыми лацканами, белом галстуке с сияющей бриллиантовой булавкой и белых панталонах со штрипками. Из кармашка его светло-голубого жилета свисала увесистая золотая цепочка от часов. Хитрово-Квашнин встречал сиятельную персону, это случилось на одном балу в Можайском уезде. Слева и справа от князя сидели дворяне средних лет в военной форме, один – поручик с круглым приветливым лицом, другой – штабс-капитан, жгучий брюнет с черными глазами и усами. Напротив князя расположился в кресле высокорослый и сухощавый человек лет тридцати с рыжеватыми волосами, cеро-голубыми глазами, прямым тонким носом, одетый в темный фрак, белую сорочку, голубой жилет и светлые клетчатые панталоны.

Подле каждого игрока высились стопки золотых монет, лежали кусочки мела со щеточками. На зеленом сукне стола виднелись первые расчеты, а под ним уже валялись использованные колоды – добыча лакеев, которые не преминут продать их горожанам, чтобы те с самозабвением дулись в дурачка или свои козыри.

Играли в банк, распространенную азартную игру, которую знал каждый. Банкометом был князь. Он только что выбросил первую колоду под стол и быстрым движением взял в левую руку новую. От сжатия заклейка в тот же миг эффектно лопнула, и князь принялся мастерски тасовать карты, «переливая» их из одной руки в другую. Понтеры, не торопясь, распечатали свои колоды.

– Господа, прошу выбирать карты, – сказал князь приятным баском.

На сукно легли три карты рубашкой вверх.

– Ставка пятьсот рублей, – проговорил князь.

Никто из понтеров не назвал своей ставки, все согласились играть на начальный куш. Рыжеватый господин приподнялся и снял колоду князя, «подрезав» ее картой на две части. Князь начал метать, попеременно раскладывая карты лицом вверх направо и налево, приговаривая:

– Картежная игра не доведет до добра!.. Начал играть, жену проиграть!

После каждой прокидки понтеры открывали свои отложенные карты. В третьей выиграл круглолицый поручик, загаданная им карта легла в левую сторону. Следующая прокидка оказалась счастливой для голубоглазого молодого человека. Затем удача сопутствовала князю – загаданная одним из понтеров карта легла в правую кучку. Результаты игры тут же отмечались мелом на зеленом сукне стола.

Хитрово-Квашнин переключил внимание на руки понтеров, пытаясь рассмотреть крошечные родинки, о которых рассказал ему Марк Водошников. Позиция у него была не ахти какой, и он попытался улучшить ее. Но, толкнув локтем одного и задев плечом другого, он, извиняясь, вынужден был выйти из круга любопытствующих.

«А, может, тот, кого я ищу, за ломберный стол и не садился», – пришло ему на ум.

Он стал прохаживаться по комнате и незаметно рассматривать руки тех, кто был вне игры. У одного дворянина, одетого в модный сюртук с отливом, на коленях лежал «Московский вестник» 1828 года с отрывками из романа «Евгений Онегин».

– Вот наш замечательный поэт, – говорил модный сюртук соседу. – Cтишки пишет, прозу, а сам, между тем, картежник. Говорят, не хватило ему как-то на почтовой станции мелких денег для расплаты за обед, так он с крупными банкнотами сел играть с попутчиком. Понтировал, понтировал, да и просадил более полутора тысяч. А однажды поехал на бал, чтобы увидеться с любимой женщиной, но вошел в игру и провел за ломберным столом всю ночь напролет.

– Да разве один Пушкин азартен? – возразил бравый усач, облаченный в мундир драгуна. – Играют все, и в столицах, и в провинции. Подлинно, в кого пальцем не ткни, игрок! У меня в соседях был один коллежский секретарь, Макей Спиридоныч. Имение справное, лакеи, кучера. Карты в руки не брал, все на своей псовой охоте. Но сел поиграть в штос раз да другой, и пошло дело. Всю наличность спустил, крестьян и собак распродал, имение потерял. Теперь гол как сокол, к рюмке без конца прикладывается, вроде шута у богатых помещиков.

– Да уж, было у Макея четыре лакея, а ныне Макей сам лакей.

А со стороны ломберного стола периодически доносилось:

– Cемпель (простая ставка).

– Играю на Пе (удвоенная ставка).

– C углом (утроенная ставка)

– Пароли Пе (ушестеренная ставка).

– Ставит на Руте (ставка на одну и ту же карту)

Не обнаружив на руках присутствующих дворян необходимых знаков, Хитрово-Квашнин снова занял прежнее место возле подпоручика. В очередной прокидке повезло князю, и он, выпив бокал шампанского, забалагурил:

– Тройка взяла, ай-да карточка!.. Возвышайте ставки, господа! Полно вам рассчитывать да гадать! Ха, ваша карта, поручик, бита! И ваша, штабс-капитан! Валет взял, валет крестовый!.. Прогадал-таки, Анненский!.. Не всегда коту творог, когда и мордой об порог! Ничего, карта не лошадь, к утру повезет!.. Эх, опять просадил! Плакал дядя, на чужие взятки глядя. Умен, что твой поп Семен… Ставки, господа, даром – за амбаром!.. Пиковая дама взяла, поди ж ты! Обманщица, а тут потрафила!.. А помнишь, Александр Евграфыч, – обратился он к сидевшему напротив игроку, которого назвал Анненским, – как прокатились мы по южному Подмосковью? Везде поиграли, занесло нас и в Турово, к капитану Арцыбашеву, где я спустил все денежки, а ты остался на своих и познакомился с одной прелестницей. Еще называл ее дамой бубен… Уж не ее ли личико спрятано в медальоне?.. Твои пальцы так и тянутся к нему на прокидках, на удачу, что ли?.. Ладно, скрытничай. Понимаю, у каждого картежника свои талисманы да приметы… Вот я, к примеру, никогда перед игрой деньги не сочту – к проигрышу! А за стол стараюсь сесть вторым – к выигрышу!.. Как там твое крошечное подольское имение, Александр Евграфыч? Не продал?..

Хитрово-Квашнин присмотрелся, насколько было возможно, к визави князя, на шее которого, действительно, висел на золотой цепочке овальный медальон с парящим соколом на крышке. Особое внимание он уделил его рукам, хорошо очерченным, с тонкими запястьями, узкими ладонями и длинными гибкими пальцами. Осмотр то и дело прерывался – мешали либо плечо, либо спина, либо голова того, кто стоял впереди. Но когда левая рука сухощавого игрока в очередной раз потянулась к медальону, сердце штабс-ротмиста замерло на миг и гулко забилось. Между большим и указательным пальцами картежника мелькнула короткая линия из трех крошечных родинок!

«Он!» – искрой мелькнуло в мозгу владельца Харитоновки. – «Тот самый мошенник!»

От неожиданности он несколько секунд оставался в бездействии: мысли, одна обгоняя другую, вихрем закружились в голове. Затем, немного придя в себя, он аккуратно выбрался из круга любопытствующих и заставил себя успокоиться. Черт побери, все складывается!.. Так, сейчас же отправлю Зацепина и Талдыкина за полицмейстером, частным приставом и Андреевым. Пора кончать с этой историей!

Выйдя наружу и убедившись, что среди стоявших возле особняка экипажей была и бричка, запряженная парой саврасых лошадей, на козлах которой сидел широколицый, гладко выбритый человек в темно-синем сюртуке, он поспешил к дому Водошниковых.

***

Около шести часов вечера в малой гостиной было не протолкнуться. Кроме хозяев и их гостей, тут присутствовали Меньшиков с Выродовым и Андреев. Все сидели и с напряженным интересом наблюдали за расследователем, дававшим последние наставления поручику Зацепину и унтер-офицеру Талдыкину. О чем шла между ними речь, было непонятно. Когда помощники покинули гостиную, Хитрово-Квашнин подошел, прихрамывая, к столу, затянулся трубкой и выпустил к потолку облачко дыма. Приставив к креслу трость, он одернул мундир с Георгиевским крестом, пригладил волнистые волосы и внушительно произнес:

– Я собрал вас здесь, господа, чтобы озвучить истинные обстоятельства убийств в доме и вне его, и представить мошенника, провернувшего в городе несколько хитрых афер.

– Слава Богу! – раздался в тишине шепот Амалии Елисеевны.

– Не только вышел на убийцу, но и с мошенниками разобрался?! – воскликнул полицмейстер, вынув изо рта трубку с изогнутым чубуком. – Дружище, мы все c нетерпением ждем подробного рассказа.

– Евстигней Харитоныч, просим! – поддержал Меньшикова Андреев, переживший в остроге нелегкие сутки.

Хитрово-Квашнин положил трубку на край мраморной пепельницы и начал:

– Итак, вчера около одиннадцати часов утра в кабинете двумя ударами ножа в затылок был убит Иннокентий Власыч Водошников, хозяин дома, отец семейства. Орудием убийства послужил клинок, спрятанный в костяной статуэтке сокола, стоявшей на секретере. Исходя из характера ран, мы со штаб-лекарем предположили, что их мог нанести левша. Вынув из кармана хозяина ключ от сейфа, убийца похитил драгоценные камни и бриллианты на сумму в пятьдесят тысяч рублей, а также около ста двухсотрублевых ассигнаций и непредъявленные к взысканию векселя. С руки убитого к тому же было снято обручальное кольцо. Возможность причастности к этому делу дворовых людей я отмел сразу. Кроме камердинера и кухарки, никто из них и близко не подходил к кабинету барина. По данным полиции последним, кто видел Иннокентия Власыча живым, был его компаньон, губернский секретарь Андрей Никитич Андреев. На него и пало подозрение. И оно только усилилось, когда посланный к нему на квартиру унтер-офицер Талдыкин обнаружил на правом рукаве его сюртука следы от крови, а в кармане – золотое обручальное кольцо.

– Но вы же сказали, что убийца – левша! – возразил старший из братьев Водошниковых.

– Вы не достаточно внимательны, Николай Иннокентьич, я лишь предположил, что нож мог находиться в левой руке… Что ж, факты – упрямая штука, и господин Андреев оказался в остроге. Но меня брали сомнения, что такой душевный и порядочный человек мог совершить кровавое убийство!..

– И правильно делали, что сомневались, – с жаром произнес несколько осунувшийся Андреев. – Век буду вам благодарен за это!

Хитрово-Квашни слегка улыбнулся губернскому секретарю и продолжил:

– Убийцу следовало искать в доме. Действовал он, как показало расследование, не только из соображений наживы. Иннокентий Власыч имел непростой характер, семью свою держал в ежовых рукавицах. Не признавая никаких противоречий, непрестанно прибегая к нотациям, вразумлениям и жестким требованиям, он давно уже встал сыновьям поперек горла. Косо смотрели на него и гости, кроме, может быть, продавца сейфов из далекой Англии. Нужна был только побудительная причина, чтобы раз и навсегда покончить с ним. И она вчера появилась. В ходе утреннего скандала хозяин дома обмолвился, что в сейфе хранятся большие средства для покупки имения…

– Полковник Бахметьев уже нашел другого покупщика, – вставила Амалия Елисеевна.

– Ну, удивляться нечему… Так вот, убийство свершилось. Еще до моего приезда полиция произвела в доме и вокруг него обыск по обнаружению похищенного из сейфа. Но он оказался тщетным. Злодей после своего кровавого дела предусмотрительно избавился от драгоценностей, денег и векселей вне дома. Где?.. Куда он отнес все это?.. Один из полицейских обнаружил у сейфа завернутую в обрывок листа прошлогоднего номера «Московского телеграфа» одежную фурнитуру – несколько серебряных запонок и пуговиц. Кому принадлежал сверток? Кто мог обронить его?.. После того как камердинер Игнатий не признал сверток и его содержимое, я предположил, что фурнитура могла выпасть из кармана убийцы, и еще до ареста Андреева послал поручика Зацепина на Старобазарную площадь пройтись по галантерейным лавкам, чтобы найти сидельца, заворачивающего покупки в листы «Московского телеграфа»… И он нашел его. Мертвого! Сидельца убили молотком ударом в висок. И сделал это, вне всяких сомнений, тот, кто покончил с Водошниковым. Услышав от камердинера, что в руки полиции попала оброненная им фурнитура, убийца переодевается в дворового человека, берет в сарае молоток, спускается к базару и убивает сидельца, который мог опознать в нем своего покупателя. Позже в колодце обнаружился труп Панфила. Сам ли дворник по неосторожности попал в сруб или ему помогли в нем очутиться, было непонятно. А ночью случилась еще одна трагедия. После вечернего чая в своей комнате была убита коллежская асессорша Несмелова. Ее ударили по голове тяжелым подсвечником. Кстати, посреди ночи мне явился призрак Водошникова с неким посланием. Если бы до меня дошли все его слова, то… ладно, не будем об этом. Продолжим…

Так кто же так безжалостно проливает кровь? Кто этот неуловимый злодей?.. Эти вопросы не давали мне покоя. Я уже говорил, что Иннокентия Власыча мог убить любой из присутствующих в доме. Я попрошу меня не перебивать!.. Тот же Николай Иннокентьич мог пойти на убийство. Он ненавидел отца с детства! За то, что Иннокентий Власыч считал его блудно прижитым, за то, что послал в ненавистную военную школу, за унизительное прозябание в базарных рыбных лавках. В мыслях он, поди, не раз расправлялся с отцом. А вчера решился прикончить его и прибрать к рукам содержимое сейфа… У Ивана Иннокентьича также было мало поводов относиться к отцу с почтением и любовью. Иннокентий Власыч ни в грош не ставил его писательство, называл сына никчемным кропателем и бумагамаракой. По его милости творческий человек и дворянин, дабы заработать на жизнь, вынужден был изо дня в день протирать штаны в присутственном месте наравне с простолюдинами и подъяческими детьми. Чтобы покончить с таким существованием, можно было взять нож в руку… И Марк Иннокентьич не любил покойника. Талант художника тот в нем не признавал, называл его подмалевщиком. За отказ стать медиком, он не получал от отца никакого содержания. Тут задумаешься о тяжком грехе!.. Теперь Ольга Иннокентьевна. Да, отец относился к ней по-особому, баловал ее, а что ж она?.. У нее нежные отношения с кадетом, молодая девушка cтроит планы на будущее, в котором не мыслит себя без Александра Сотинского. Но Иннокентий Власыч против близкородственных браков. Как же быть? Убрать с дороги родителя! Ради союза с избранником девицы, зачастую, идут на все, совершают дичайшие поступки.

Хитрово-Квашнин снова сунул трубку в рот и несколько раз затянулся.

– Затеять смертельную игру из-за драгоценностей и денег в сейфе мог каждый из гостей. Я не стану их перечислять, у всех был мотив и возможность оказаться вчера в кабинете и совершить злодеяние… Отмечу, многие подозреваемые пытались обмануть следствие, скрывая некоторые факты. Я уже порицал Евпраксию Елисеевну и Ивана Иннокентьича. И та, и другой были вчера около одиннадцати у двери кабинета, но не сообщили мне об этом.

Сотинская и средний сын Амалии Елисеевны смущенно потупили глаза.

ГЛАВА 20

Хитрово-Квашнин, опираясь на трость, прошел в дальний угол комнаты. На обратном пути, вынув трубку изо рта, он предстал перед барышней и кадетом.

– Потрудитесь объяснить, какие дела вас привели к кабинету сразу после ухода оттуда господина Андреева?

Корнет вздрогнул, а Ольга Водошникова, покраснев, опустила глаза долу. В гостиной, казалось, перестали даже дышать.

– Мы… я…, – начала было девица, подняв голову.

– Мы с кузиной заходили в кабинете! – выпалил Сотинский, вскочив с места. – Да, заходили. Но не для того, чтобы убить, а попросить у дяди прощения за то, что я утром вступил с ним в спор.

– Саша говорит правду, – подтвердила Ольга. – Мы были в кабинете считанные секунды. Папа был не в духе и отмахнулся от нас, вот и все.

– Нашли время заходить к отцу! – покачала головой Амалия Елисеевна.

Хитрово-Квашнин двинулся дальше и остановился перед старшим из братьев Водошниковых.

– Николай Иннокентьич, до приезда в дом полиции вы не только посетили особняк коллежского секретаря Ларионова, но и побывали на Продольной в жилище вдовой солдатки Васильевой.

Любитель выпить и погулять сгорбился и заерзал под испытующими взглядами.

– Я… не сказал об этом, правда. Но… понимаете… мне нужно было увидеться с дочерью вдовы.

– Николя, ты уже заводишь амуры с дочерями солдаток? – возмущенно произнесла мать.

– Да что для него дворянская честь! – вскипел писатель. – Пустой звук!

– Поглядите на этого умника! – расправил плечи Николай, осуждающе взирая на брата. – Сам с дочкой писаря Голицына стишки разучивает, а мне дворянской честью в нос тычет!

– Отец Ирины Яковлевны – потомственный дворянин, неуч!..

– Ах, оставьте, господа! – прозвучал недовольный голос полицмейстера. – Не до ваших дрязг сейчас!

Хитрово-Квашнин задумчиво оглядел резной чубук трубки и посмотрел на среднего из братьев.

– Иван Иннокентьич, а что же заставило вас выйти из дома до приезда полиции?

Присутствующие дворяне разом воззрились на побледневшего подражателя Бесстужева-Марлинского.

– Влип, писака! – произнес старший брат, потирая руки.

Сочинитель никак не отреагировал на злорадную реплику близкого родственника, рассеянно теребя пуговицу на сюртуке. Затем с вызовом посмотрел на собравшихся.

– Из дома я выходил, но содержимого сейфа при мне не было. Потому что отца я не убивал… Я ушел на встречу с Ириной Яковлевной Голицыной. В этом нет ничего дурного.

– Тогда к чему было скрытничать? – пожал плечами Хитрово-Квашнин.

– Не хотелось дать повод для сплетен и пересудов таким оболтусам, как мой старший брат.

Отставной штабс-ротмистр хмыкнул и, попыхтев трубкой, обратился к младшему из братьев:

– И вас не было в доме в это время, Марк Иннокентьич. Как вы объясните это?

Художник не стал тянуть с ответом.

– Я ходил к госпоже Головниной занять денег. – Он взглянул на свою мать. – Извини, мамаn, мне нужны краски и хорошие щетинные кисти.

– Я понимаю, Марк, – успокоила сына Амалия Елисеевна.

Хитрово-Квашнин сделал несколько шагов и оказался перед московским купцом.

– Что вы делали вчера около полудня у дверей ресторана, Аркадий Власыч?

Торговец вздрогнул и обмяк. Сглотнув ком в горле, он тихо проговорил:

– Боже, твоя воля! Думал, что пронесет… Ладно, делать нечего. На Водах познакомился с козловской купчихой Придорогиной. Пообещал угостить ее в ресторане стерляжьей ухой. Но какая уха, когда брата отправили на тот свет! Объяснил ей все и вернулся в дом.

– Ай да дядя! – рассмеялся старший племянник. – С купчихами развлекается!

– Ты, Николай, зубы-то не скаль! Я без всякого умысла, так только, пообщаться.

– Рассказывай, пообщаться!

Расследователь, между тем, подступил к англичанину:

– Мистер Эддингтон, вы сообщили мне, что до приезда полиции не выходили из дома. Это не так. Вас видели у аптеки Миллера.

Отведя глаза в сторону, подданный Великобритании виновато опустил голову.

– Вы меня должен извинять… Я сказать неправда, потому что бояться… to be suspected… быть в подозрении. Я виходить из дом, чтоб взять у мистер Миллер лекарство от желудок.

Хитрово-Квашнин, улыбнувшись, похлопал иностранца по плечу. Подойдя к столу, он долго смотрел в окно. Затем медленно повернулся лицом к собравшимся.

– Я готов назвать имя человека, совершившего злодеяния.

В гостиной наступила мертвая тишина. Ее нарушал лишь ход настенных часов, висевших между портретами генералов, участников компании 1812 года.

– Все убийства, господа, – с расстановкой проговорил расследователь, – на совести… Аделаиды Аристовой!

– Не может быть! – ахнула хозяйка дома.

– Как? – прикрыла рот ладонью Сотинская и с ужасом в глазах посмотрела на младшую сестру.

Та встала. Грудь ее взволнованно вздымалась и опускалась.

– У вас с головой все в порядке? – обратилась она к Хитрово-Квашнину. – Вы не бредите?

– Сядьте, сударыня! – прозвучал твердый голос полицмейстера. – Дайте расследователю все объяснить.

Штабс-ротмистр кивком головы поблагодарил Меньшикова.

– Когда за утренним чаем Иннокентий Власыч в перепалке с родными проговорился о хранившемся в сейфе богатстве, Аристова твердо решила присвоить его себе. В последние годы она порядком поиздержалась: cудебная тяжба по имению и другие убытки после смерти супруга стоили ей немалых денег. – Он посмотрел на хозяйку дома. – Ваша младшая сестра, Амалия Елисеевна, давно уже выросла из детских платьиц. Куклы остались в прошлом. Вы не видели ее шесть лет, за это время она успела измениться, и не в лучшую, увы, сторону… У Аристовой было время составить план действий. После ухода из кабинета губернского секретаря Андрея Никитича Андреева и юных родственников, она оставляет свою комнату, проскальзывает через вестибюль в центральный коридор и под благовидным предлогом заходит к зятю. Тот еще переживает ссору с Андреевым, но терпимо относясь к свояченице, позволяет ей остаться в кабинете. Аристова, зная, что собой представляет статуэтка сокола, подходит к секретеру, отвлекает внимание Водошникова, и, выхватив клинок, дважды вонзает острую сталь в его затылок. Хозяин дома мертв. Аристова запирает дверь, снимает с пальца зятя кольцо, вынимает из его кармана ключ, открывает сейф и укладывает ценное содержимое в саквояж. При этом из него вываливается на пол маленький сверток с одежной фурнитурой. Время покидать кабинет. Через дверь выходить опасно – в коридоре ее могут увидеть – и она выбирается через торцевое окно. Но у колодца стоит дворник Панфил. Аристова в замешательстве, которое длится недолго. Она переводит все в шутку, подходит, как ни в чем не бывало, к дворнику и неожиданно толкает его в колодец. Панфил устранен. Она берет метлу и тщательно убирает свои следы. Затем пробирается по восточному и южному фасаду дома к своему приоткрытому окну и оказывается с саквояжем в своей комнате. Ей сопутствует удача, кроме дворника, она никому не попалась на глаза. Наступает время для осуществления второй части плана. Она надрезает перочинным ножом у себя палец – мне сказала, что обожгла его о самовар, – собирает кровь в небольшую емкость, может быть, пузырек из-под лекарств, закрывает дверь и идет в диванную, где, как она знает, должен задержаться Андреев для беседы с сестрой. И точно, Андреев в диванной. Аристова незаметно кладет обручальное кольцо зятя в карман Андреева и пачкает правый рукав его сюртука кровью. Затем мило общается с ним и с сестрами. Андреев уходит. Аристова договаривается с Сотинской прогуляться по городу и идет в свою комнату. Похищенные драгоценности, деньги и векселя она перекладывает из саквояжа в кусок ткани, обертывает плотной бумагой, перевязывает бечевой и укладывает пакет себе запазуху.

– Да вам романы писать, сочинитель! – усмехнулась Аристова. – Какие дивные подробности!

– Попрошу не перебивать! – осадил ее снова Меньшиков, приняв грозный вид.

– В половине двенадцатого сестры вышли на Дворянскую и вместе добрались до Соборной площади. Старшая пошла в храм, а Аристова, посетив почтовый флигель для отправки письма серпуховской знакомой, вышла на угол Дворянской и Лебедянской, где какое-то время якобы любовалась цветами торговки Шараповой, после чего благополучно избавилась от пакета. Возвратилась она в дом как раз к тому времени, когда в нем заговорили об убийстве. Вместе со всеми Аристова недоумевает, задает вопросы, ждет приезда полиции. Появляется Выродов со своими подчиненными, в том числе Муратовым. Последний и обнаруживает сверток с одежной фурнитурой. Через камердинера все в доме узнают об этой находке. Аристова в шоке! Это ее сверток, фурнитуру она купила для своего молодого человека. Чтобы обезопасить себя, она находит в чулане изношенную одежду, фуражку и обувь слуг, превращается в лакея, незаметно выходит на улицу, спускается к базару и убивает сидельца, продавшего ей фурнитуру. Вернувшись в дом, она переодевается, становясь прежней веселой и непосредственной дамой. И никак не проявляет себя, пока за вчерашним вечерним чаем не ловит на себе подозрительный взгляд коллежской асессорши Несмеловой. Неужели та знает что-то? Аристова в беспокойстве. Она прячется за дверями столовой и подслушивает разговор Несмеловой с купцом. Москвичка призналась, что слышала голоса в кабинете после ухода Андреева, и что собирается рассказать об этом утром расследователю. Аристова начеку, она снова готова убивать. Когда Несмелова, расставшись с купцом, заходит к себе, она стучится под каким-то предлогом в ее дверь, берет подсвечник с бюро и бьет коллежскую асессоршу по голове. Та замертво падает на пол. Аристова вырывает из дневника нужный лист, прикрывает дверь и возвращается в свою комнату…

В этот момент Зацепин, Талдыкин и несколько полицейских ввели в гостиную связанных по рукам высокого сухощавого господина во фраке и среднего роста широколицего субъекта в темно-синем сюртуке. Рыжеватые волосы высокого господина выглядели растрепанными, а его белая сорочка и жилет местами были изорваны в клочья.

– Чуть не ушел, чертово отродье! – гаркнул заседатель, кивая на фрачного господина. – Почти вывернулся, гад… Павел Николаич, мне есть чем вас порадовать. – Он сунул руку в карман и достал богато украшенную табакерку. – При обыске обнаружил вещицу.

Меньшиков вскочил со стула и поспешил к заседателю.

– Она! – шептал он с придыханием, во все глаза, рассматривая табакерку. – Она, будь я проклят!.. Евстигней Харитоныч, дружище, это твоя заслуга! Дом на Дворянской Охлябинин завтра же перепишет на твое имя! Он человек чести, слов на ветер не бросает!

– Не сомневаюсь, – сказал штабс-ротмистр и посмотрел на заседателя. – И в каком же месте мошенник хотел дать от вас деру?

– Да мы уж почти у калитки были, когда все произошло. Дрожки чьи-то мимо проезжали, так мошенник вырвался от нас, спихнул возницу с сиденья, прыгнул на его место и, подхватив поводья, хотел уже гнать лошадь, как на нем повис Талдыкин. Вцепился как какой-нибудь репей, как клещ, и сбросил с дрожек!

– Все так и было, – подтвердил унтер-офицер. – Во время борьбы с шеи господина слетел медальон. Упал на землю и раскрылся, а внутри-то вот что!

Страж порядка протянул Хитрово-Квашнину раскрытый медальон. Тот мельком взглянул на маленький портрет, усмехнулся и выставил его напоказ.

– Господа, полюбопытствуйте, дама сердца нашего мошенника!

Многие встали со своих мест, чтобы лучше рассмотреть белокурую головку молоденькой женщины, изображенной на искусно прорисованной миниатюре.

– С ума сойти! – воскликнул Николай Водошников.

– Не может быть! – ахнул его младший брат.

– Ну и ну! – округлил глаза писатель. – Наша Аделя!

Шум в гостиной поднялся изрядный. Неожиданный сюрприз никого не оставил равнодушным. Женщины охали, прикладывали руки к груди, мужчины, переглядываясь, цокали языками. Высокий мошенник и Аристова, изредка обмениваясь взглядами, хранили молчание.

– С кем же ты связалась! – горько покачала головой Амалия Елисеевна, обращаясь к младшей сестре.

– Сестрица, зачем? – обронила Сотинская, жалобно подняв брови.

Хитрово-Квашнин подымил трубкой и прошелся по комнате.

– О том, что Аристова связана с главным гастролером, я догадался с час назад. Каким образом? Расскажу… В доме Вельяминова известный картежник, князь Енгалычев, с которым я встречался как-то в Можайском уезде, устроил игру в банк. Я предположил, что там будет и наш «Залесский» или «Вышеславцев», и оказался прав. Я опознал прохвоста по трем крошечным родинкам на руке. Анненский, так звучит настоящая фамилия мошенника, сидел напротив князя, с которым был хорошо знаком. Князь в ходе игры вспомнил о том, как когда-то он и Анненский, мелкопоместный помещик Подольского уезда, прокатились по южному Подмосковью. Заехали они «соорудить банчик» и в Турово, имение капитана Арцыбашева, где Анненский познакомился с одной привлекательной соседкой капитана, которую окрестил дамой бубен. Князь раздавал, а Анненский, понтируя, часто поглаживал крышку медальона, под которой, вероятно, было скрыто изображение его возлюбленной. Делал он это, чтобы привлечь удачу, и меня вдруг осенило: Турово – в южном Подмосковье, в Серпуховском уезде, Екатериновка, имение Аристовой, тоже! Той привлекательной соседкой могла быть именно она! Тогда и объясняется факт открытого окна в кабинете Водошникова вчерашним прохладным утром… Услышав на вечернем чаепитии о спрятанной в потаенном месте секретера шкатулке, Аристова ближе к ночи встретилась со своим любовником и рассказала ему о новости. Тот, похоже, и разработал план похищения шкатулки. Когда он с Водошниковым рассматривал достоинства картины Кипренского, Аристова, оставив старшую сестру беседовать с камердинером, незаметно прошмыгнула в кабинет и открыла окно другому мошеннику, который и совершил кражу. – Хитрово-Квашнин указал на помощника главного гастролера. – Найти потайной ящичек в секретере для ушлого вора – не проблема… Мошенники не один год жили жульничеством и обманом. На этот раз они решили порезвиться в курортном Петродаре! Сколько удачных афер провернули, плуты!

– И все сошло бы им с рук, если б не Евстигней Харитоныч! – воскликнул Андреев.

С этим согласились все. Даже Выродов, официально занимавшийся делом гастролеров, сделал вид, что слова губернского секретаря его ничуть не задели.

– Павел Иваныч, – обратился к частному приставу полицмейстер, указывая подбородком на широколицего афериста. – Кто он? Что из себя представляет?

Частный пристав вплотную подошел к человеку в темно-синем сюртуке и переговорил с ним. Через минуту он повернулся к полицмейстеру.

– Это камердинер Анненского.

– Просто слов нет, но куда же, однако, Аристова дела содержимое сейфа? – проговорил купец, посмотрев на штабс-ротмистра.

Хитрово-Квашнин повернулся к серпуховской дворянке.

– Может быть, вы возьмете слово?

– Зачем? У вас так складно выходит. Продолжайте!

– Делать нечего… На углу Дворянской и Лебедянской, господа, Аристова остановилась, чтобы, по ее словам, полюбоваться цветами, которыми торгует одна из горожанок. На самом же деле, она высматривала среди прохожих того, кто отнес бы пакет в надежное место. Связаться с Анненским невозможно: кто знает, где его носит по городу нелегкая? Да и времени в обрез. Обращаться за содействием к дворянам недальновидно, те могут догадаться о содержимом пакета, когда весть об убийстве в доме Водошниковых разлетится по городу. Надо было найти такого человека, который совершенно бы ее не знал. И такой вскоре попался ей на глаза. Цветочница видела, что это был пожилой мещанин. Что же дальше?.. Не догадываетесь?.. Аристова с помощью вознаграждения убеждает мещанина от его имени отнести пакет в гостиницу и отдать содержателю, купцу Сафонову, чтобы тот за положенную плату положил его в сейф на хранение для последующей отдачи… cерпуховской подпоручице Засецкой, которая вот-вот заселится в гостиницу! Известно, содержатели гостиниц не только предоставляют услуги по размещению, но и хранению вещей… Забрать впоследствии пакет под видом Засецкой было бы для нее совсем нетрудно.

– Чертов умник! – прошипела Аристова, бросив злобный взгляд на расследователя.

– Я только делал порученную мне работу, – пожал тот плечами. – Кстати, вы умеете пользоваться левой рукой?

– Не хуже, чем правой!

– Вот оно что! – Хитрово-Квашнин многозначительно закивал головой.

– Как ты могла пойти на такой страшный грех, Аделя? – Амалия Елисеевна подняла на сестру полные боли глаза. – Ты же была такой милой, славной сестрицей! Взрослой девочкой все в куклы играла, наряжала их в разные платьица.

На губах Аристовой мелькнула кривая усмешка.

– Что ответить тебе?.. Была я когда-то и милой, и славной… Жизнь заставила огрубеть… Прав Хитрово-Квашнин, я нуждалась в деньгах, а у вас, то есть, у Водошникова, они были. Вот и весь сказ.

– Талдыкин, всех троих под надежной охраной – в острог! – приказал Меньшиков, указывая на Аристову и гастролеров. – Смотреть в оба!

Когда преступницу и мошенников увели, полицмейстер наклонил голову к Выродову и пошептал ему что-то на ухо. Некоторые расслышали слова «в гостиницу Сафонова». Частный пристав, кивнув, в ту же минуту вышел из гостиной. Вернулся он достаточно быстро, держа в руках пакет из ткани, перевязанный бечевой. Когда он его развязал и развернул, перед глазами собравшихся открылась россыпь искрящихся бриллиантов вперемешку с тугими пачками ассигнаций.

***

Спустя полчаса полицмейстер и владелец Харитоновки, простившись с Водошниковыми и их гостями, вышли через калитку на улицу и сели в бричку. Стоявший среди зевак крепостной крестьянин снял суконный картуз и низко поклонился господам.

– К дому Павла Николаича, Митрофан! – приказал Хитрово-Квашнин.

Экипаж тронулся с места и покатил по направлению к Верхнему парку. По пути Меньшиков толкнул приятеля в плечо.

– Но как же ты, дружище, все-таки додумался, что убийства на совести Аристовой?

Штабс-ротмистр немного помолчал перед ответом.

– Во-первых, на определенном этапе расследования я подверг сомнению утверждение Аристовой, что палец себе она обожгла кипятком. Ведь что показала кухарка? Вначале двенадцатого самовар только начинал греться! Во-вторых, повышенное внимание Аристовой к цветам торговки Шараповой. А Амалия Елисеевна как-то обмолвилась, что младшая сестра к цветам была совершенно равнодушна. Здесь крылось несоответствие, оно и привело меня, в конечном счете, к разгадке тайны убийств на Дворянской.

– Любопытно, а что сказал тебе призрак Водошникова?

– Кажется, его точными словами были: «Моя кровь здесь не причем». То есть, кровные его родственники не имели к убийству отношения.

– Хм-м… Я видел, как иностранец перед уходом что-то шепнул тебе на ухо.

– Ах, это. Англичанам вдалбливают, что по улицам русских городов медведи разгуливают. Эддингтон вспомнил, что видел вчера двух мишек.

– Не может быть!

– Они шли в толпе цыган на задних лапах.

Покачиваясь в такт движению экипажа, седоки ухмыльнулись, перекинулись еще несколькими фразами и замкнулись в себе. А вечерняя улица курортного города жила своей жизнью: из парка доносились звуки оркестра, громыхали извозчики, по тротуарам степенно прогуливались семейные пары. Кроме небольшой кучки зевак у калитки особняка Водошниковых, ничто не напоминало о разыгравшейся здесь трагедии.

Конец

Content

Сергей Юров
Убийство на Дворянской