Владимир Евменов

Отступники Эскулапа

Пролог

Рядом с распахнутой настежь подъездной дверью обычного панельного девятиэтажного дома, почти касаясь спиной холодной бетонной стены, стоял какой-то человек. Он пристально наблюдал за соседним подъездом. Его одежда и даже вязаная шапочка на голове – всё имело неброский серый цвет. И выбор этот был неслучаен. Прошло уже больше часа с тех пор, как хмурые ноябрьские сумерки резко, практически без перехода, сменились тёмным дождливым вечером. И теперь на фоне серой стены девятиэтажки наблюдатель стал полностью незаметен, сливаясь с ней в единое целое.

Он стоял абсолютно неподвижно, словно это был не живой человек, а кем-то забытый на улице манекен. Дополнительную схожесть с пластмассовой куклой придавало бесстрастное, полное холодного безразличия лицо мужчины. Глубина его сосредоточения была столь велика, что он игнорировал даже собственный дискомфорт. Человек в «сером» не обращал ни малейшего внимания на то, что на улице моросил холодный осенний дождь, что одежда давным-давно промокла, а настойчивый северный ветер, казалось, пронизывал насквозь, лишая последнего тепла замерзшее тело.

И это была чистая правда, но… на то были причины. Если бы кто-нибудь сейчас смог заглянуть в его тёмную душу, то увидел бы там лишь одно. Во мраке глубин, разгораясь с каждой минутой всё сильнее и сильнее, пылал неугасимый огонь затаённой ненависти, беспрерывно подпитываемый врождённым коварством и полнейшей неудовлетворенностью собственной судьбой. Однако самой главной причиной сей одержимости была болезненная, с величайшим трудом сдерживаемая и слишком уж долго неутоленная жажда – жажда личной мести.

Всё естество его в эту минуту бурлило и клокотало, представляя собой кипящий котёл страстей. Они требовали немедленного выхода наружу, требовали самых решительных действий, требовали, в конце концов, отмщения и наказания виновного.

«Да… Да… Я хочу… Я очень хочу это сделать… – неслись мысли в его голове. – И я это сделаю! Я столько лет сдерживал себя… столько лет… Но нет, хватит – я больше не могу ждать… не могу!.. Всё, абсолютно всё внутри меня требует этого!.. Я должен. Нет… не так. Я обязан утолить свою жажду мести. И за неё, и за него, и за всех других… за столько лет… Я уже столько лет их всех терплю!.. И сдерживаюсь!.. Ну хоть раз… ну хотя бы раз, но я должен позволить себе выпустит свой гнев!.. Должен!.. Обязан!.. Опять неправильно… Я этого ж-е-л-а-ю!!!»

Однако и на этот раз он так и не позволил своему гневу извергнуться в той полной мере, как того бы хотел. Внезапно в его перевозбужденном сознании словно щелкнул невидимый тумблер, и в то же мгновение внутри возникла холодная пустота. В этой пустоте больше не было ни чувств, ни эмоций, ни желаний. А вместо этого некий безликий и до тошноты рациональный внутренний голос стал спокойно и уверенно отдавать чёткие команды для дальнейших действий.

Стоило бы отметить, что когда-то много лет назад волею судьбы он овладел одним очень важным умением, а если быть точнее, одной внутренней силой, которую с тех пор ежедневно развивал в себе. Со временем эта сила стала основой всего его существования. Лишь она могла в любой ситуации сохранять то шаткое внутреннее равновесие, тот хрупкий баланс между эмоциями и действиями – она, сила собственного холодного разума.

Так было и на этот раз. Ситуация вновь находилась под его безупречным контролем.

«Нет… я не буду делать глупости. Я потерплю… я всё стерплю ради нашей цели. Она будет горда за меня… она будет благодарна… Я знаю».

И ровно в тот самый момент, когда неизвестный окончательно справился со своими душевными терзаниями, к дому подъехал иностранный легковой автомобиль. А ещё через пару секунд из него показался силуэт молодого человека спортивного телосложения, который, ловко выбравшись наружу, быстрым шагом направился в сторону соседнего подъезда.

Таинственный незнакомец был уже наготове и, проводив того взглядом, бесшумно и быстро двинулся вслед.

«Что ж, похоже, игра началась. Пора. Мой выход…» – бесстрастно констатировал человек в «сером».

Глава 1

Календарь 1993 года настойчиво указывал на то, что сегодня была суббота, а именно шестое ноября, самый, так сказать, канун семьдесят шестой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Правда, на этот раз никто массово отмечать сей исторический праздник уже не собирался, да и самой страны с таким гордым названием –СССР – больше не было на карте мира. Вместо неё граждане нашей многонациональной Родины привыкали жить и выживать совсем в другом государстве да, собственно говоря, и в совершенно иной реальности, носящей пока такое непривычное слуху название – Российская Федерация.

Как раз в это же самое время, когда и начинается наше повествование, один довольно известный, небольшой город в Центральной России, гордо носящий звание областной столицы, медленно и неизбежно погружался в сырую, серую мглу поздней осени.

Ноябрь всегда стирал все краски в этом городе, превращая очертания красивого исторического центра в некое безликое и унылое нагромождение зданий, настолько серое, что даже старинный городской парк никак не мог избавить жителей от подобного ощущения.

В городе с каждой минутой становилось всё темнее и темнее. Этот ранний холодный ноябрьский вечер обволакивал горожан, спешащих поскорее добраться до тёплых уютных квартир, не только сыростью и промозглой погодой, но и тревожными ожиданиями их будущей жизни. А тревожиться людям действительно было из-за чего. Многие заводы и предприятия, казавшиеся когда-то незыблемыми промышленными гигантами, Александрийскими столпами, построенными на века, теперь повсеместно прекращали свою деятельность. Закрываясь один за другим, они с безразличным спокойствием выбрасывали работников за борт жизни, отправляя их в свободное плавание по океану нищеты. И потому всё чаще и чаще из людских уст звучало столь непривычное, пугающее и так угнетающее сознание обычного человека слово – «безработица». Цены в магазинах росли как на дрожжах, а вот денег в семьях становилось всё меньше и меньше.

И вот тогда многие из молодых людей, которым совсем недавно ещё внушали вечные социалистические ценности, начинали впадать в некий когнитивный диссонанс. А потому их дальнейшие жизненные пути зачастую носили диаметрально противоположный характер. Кто-то, как и раньше, считал, что добиться всего в жизни можно лишь с помощью упорной и кропотливой учебы – обычно такие молодые люди продолжали учебу в институтах и университетах. Другая часть молодежи выбирала путь быстрого обогащения, становясь коммерсантами разного пошиба. А вот некоторые, особенно беспринципные личности считали, что наилучший путь – это криминальный как самый короткий и простой.

Вот именно так всегда и рассуждал Геннадий Никитин, бывший школьный хулиган и вечный двоечник, с большим скрипом закончивший восемь классов и поступивший по совету друзей в ПТУ, чтобы получить столь востребованную в жизни специальность – автослесарь.

И действительно, так уж сложилось, что было у паренька по жизни лишь одно увлечение – автомобили. Машины Генка любил, порой даже слишком, правда, не ремонтировать, а кататься на них.

Парень вырос в небогатой рабочей советской семье, и личного автомобиля у Генкиного отца никогда не было, за что мальчишка его втайне презирал. А ещё сын не мог терпеть родителя за мягкость характера и за то, что тот всегда и во всем уступал жене, Генкиной матери. Та же, являя собой полную противоположность мужу, была женщиной властной. Сколько маленький Гена себя помнил, мать его вечно ругала, а частенько даже и била, используя в воспитательном процессе резиновый шланг от старой стиральной машины. Поэтому мать Никитин также не любил. А когда позднее в жизни ему стали попадаться бойкие девушки, в силу особенностей характера пытавшиеся хоть в чём-то доминировать, то, как правило, ничем хорошим для них это не заканчивалось. Никитин поступал с ними очень жёстко, унижая всеми возможными способами, особенно в интимной сфере. Ну а к тем, кто пытался оказывать сопротивление, Генка, ничуть не стесняясь, применял методы физического слома воли.

Уже с ранних лет будущий преступник озадачился проблемой поиска денег для удовлетворения личных желаний, а в силу того, что родители не давали ему ни копейки, добывать наличные он принялся самостоятельно. Вначале, ещё учась на первом курсе училища, Никитин по совету дружка Анатолия стал по выходным торговать джинсами на местном блошином рынке. Хотя торговать – это слишком громко сказано. Ведь вся торговля, по сути, сводилась к перепродаже втридорога купленных у знакомых барыг дефицитных польских подделок. Это приносило пусть и небольшие, но вполне ощутимые личные финансы.

Генка так увлекся этим процессом, что полностью забросил учёбу в ПТУ. Он практически перестал появляться на занятиях, и в итоге на последнем курсе оказался на грани исключения из училища. А поскольку на тот момент ему стукнуло восемнадцать, то Никитин рисковал в самое ближайшее время загреметь на два года в армию. Учёба же, в свою очередь, давала хоть какую-то, но отсрочку от службы. Поэтому, хорошенько подумав, Генка решил продолжить обучение в ПТУ. Цена решения вопроса о сохранении статуса учащегося обошлась ему, по его же личным меркам, вполне по-божески: всего-то ящиком молдавского коньяка, который накануне ночью он благополучно стащил вместе с другом Толяном из торгового ларька. Так что в итоге не пришлось даже потратить ни рубля из личных сбережений.

Эта простота в решении вопроса с учебой и то, как легко им сошла с рук кража спиртного, настолько воодушевили молодых ребят, что они тут же задумали ещё раз провернуть подобное дельце. Однако на этот раз удача была явно не на их стороне.

Расстроенный ночной кражей коньяка из торгового ларька, сорокатрёхлетний армянин Артур Араратович Кеян, будучи мужчиной прижимистым и не желающим терять ни копейки прибыли, накануне утром выгнал с работы провинившуюся продавщицу. Не найдя ей быстро замены, он принял решение торговать этой ночью самостоятельно. А потому, когда посреди ночи на пороге торгового ларька появились двое неизвестных, именно хозяин бизнеса и оказался так некстати на их пути.

Увидев, как два молодых человека пытаются потихоньку вытащить коробку с импортной водкой через боковую дверь, Кеян не растерялся и оказался наготове. Быстро вытащив из-под прилавка газовый пистолет, он направил его на наглых воришек и громко крикнул:

– Стоять на месте!.. Вы что суки делаете?!..

Анатолий, несмотря на то, что был парнем крупной комплекции с грозным видом, едва увидев дуло пистолета, не на шутку испугался. Не придумав ничего лучшего, он залепетал скороговоркой, косясь на темнеющую матовую сталь.

– Мужик, ты чё?.. Мы, наверное, ларьком попутались. Убери пушку… убери. Всё, мы уходим. Ты прости, мужик, если чё… ошибочка вышла.

Генка, к удивлению дружка, на угрозу применения оружия никак не отреагировал. Он лишь замер на месте и молча следил взглядом за движениями руки армянина.

– Вы что, шакалы, опять меня обворовать захотели!?.. Да только хрен вы знаете старого Артурчика! Я вас, твари, ментам сдам!.. А ну, подняли руки! Или что… пулю захотели поймать? – произнес с угрозой хозяин торгового ларька, хотя и понимал, что откровенно блефует.

Всё дело в том, что пистолет был газовый, да и патронов в обойме имелось всего три штуки: первый – холостой, а два других – со слезоточивым газом. Уж слишком жадным был от природы Артур Араратович, экономя на всём и даже на собственной безопасности.

Восприняв слова угрозы за чистую монету, Толян тут же послушно поднял руки вверх. Никитин же, наоборот, не выказывая даже малейших признаков страха, смело шагнул вперёд.

Что подвигло его на этот поступок, сказать трудно, но одно Генка знал точно: им овладело новое, доколе неведомое ощущение. Это было что-то сродни переплетению дикого азарта, физиологического возбуждения и какой-то безумно интересной смертельной игры, которая приятно щекотала нервы, заставляя сердце биться всё чаще и чаще.

Сообразив, что парень не испугался и теперь бесстрашно направляется в его сторону, Кеян направил пистолет таким образом, чтобы дуло оказалось точно напротив лица нападавшего. Однако по стечению обстоятельств именно этот маневр и сыграл с незадачливым армянином злую шутку. Едва пистолетное дуло оказалось напротив глаз Никитина, внутрь ствола попал свет от лампы, прикрученной над окошком продавца. Теперь Генка видел наверняка: там находился рассекатель газов.

«Ага… значит, пистолет не боевой, а газовый», – сообразил Никитин мгновенно.

Ощущая новый прилив смелости, он резко выбросил вперёд правую руку и, крепко схватившись за пистолетный ствол, движением «на себя» вырвал оружие из руки незадачливого коммерсанта. Среагировать на столь молниеносное движение Артур Араратович не успел. С приоткрытым от удивления ртом, непонимающе глядя на руку, в которой секунду назад был зажат пистолет, он в буквальном смысле слова остолбенел.

– Ну, что, Ара… допрыгался? Теперь я буду тебя наказывать… Ты что же, сука, ментам захотел нас сдать? – полным злобы голосом прошипел Генка.

После чего безо всякого предупреждения ударил Кеяна кулаком по лицу. От силы этого удара несчастный армянин отлетел далеко назад, стукнувшись своей седеющей с большой залысиной головой о продуктовый стеллаж. Раздался звон бьющегося стекла, грохот падающих бутылок, коробок, банок. А следом медленно сполз на пол и сам хозяин ларька.

Обхватив руками разбитую голову, Артур Араратович, что было сил, истошно заверещал:

– Аааа!.. Не надо, не надо! Берите, что хотите!.. Только не бейте больше! Не надо!

– Заткнись, урод, – грозно произнес внезапно осмелевший Толян, который довольно быстро сообразил, что ситуация поменялась и теперь они сами могут диктовать условия.

Побитый коммерсант послушно затих на полу. Опасаясь дальнейшей расправы, он испуганно переводил взгляд с одного молодого бандита на другого.

– Сколько у тебя с собой есть денег? – задал вопрос Никитин, однако, видимо, передумав, добавил. – Давай всё, что в кошелке и в кассе. И если хочешь вести дальше свой бизнес, будешь раз в месяц отстегивать нам…

Внезапно Генка задумался: «А какую собственно сумму должен отдавать им армянин?». И не найдя ничего лучшего, сказал первое, что пришло ему в голову.

– Короче… сто долларов с ларька. А иначе все их сожжём. Уяснил?!

– Да-да… Конечно… Всё будет, как вы скажете, – согласился со всеми условиями Артур Араратович.

Трясущимися руками он достал из кармана брюк портмоне и, вытащив оттуда все имеющиеся там купюры, протянул деньги Никитину. Следом так же безропотно была отдана и вся наличность из кассы.

Получив первые легкие деньги «из воздуха», а заодно прихватив с собой бутылку миндального ликера «Амаретто», чтоб позднее обмыть почин, молодые рэкетиры покинули продуктовый ларёк.

Правда, далее в этой истории всё сложилось не так просто, как могло бы показаться в самом начале. Уже на следующее утро, окончательно придя в себя после первого шока от столь дерзкого ограбления, а заодно и хорошенько поразмыслив над сложившейся ситуацией, Артур Араратович принял принципиальное решение – в милицию за помощью не обращаться. Вместо этого, посоветовавшись с многочисленной родней, он обратился с насущной проблемой к совершенно иной – криминальной – части армянской диаспоры. Однако что-то пошло не так, и окончательный итог для незадачливого бизнесмена оказался куда более плачевным, чем мог бы быть. Однажды ночью два из трёх имевшихся у Кеяна в собственности ларьков оказались сожжены дотла. Сам же предприниматель под угрозой физической расправы, а так же с целью сохранения спокойной жизни себе и своей многочисленной родне, добровольно расстался с недавно купленной машиной марки «Лада», седьмой модели.

Зато Генка Никитин, почувствовав непередаваемую атмосферу кипящего внутри адреналина, вкус лёгких денег и кружащее молодую голову чувство полнейшей безнаказанности, принял для себя окончательное решение: он будет жить именно такой жизнью, такой и никакой больше.

Глава 2

Хмурым промозглым ноябрьским вечером на автомобильной стоянке около ресторана «Кристалл», рядом с «Ауди-80» чёрного цвета стоял и смотрел на окружающий мир через призму личного превосходства высокий коротко стриженный молодой человек двадцати трёх лет от роду. На нём была дорогая, импортная, укороченная чёрная кожаная куртка и чёрные фирменные джинсы. На указательном пальце одной рукой он крутил брелок с ключами от машины, а в другой же небрежно держал дымящуюся сигарету известного табачного бренда «Marlboro». От всей фигуры исходили невидимые флюиды агрессии и неприкрытого вызова окружающим.

Никитин в данный момент ожидал очередную жертву своей патологической тирании – молоденькую студентку по имени Лена. Не так давно, где-то в середине лета, он случайно познакомился с ней на центральной городской улице. Девушка мгновенно привлекла его мужское внимание, поскольку была высокой стройной блондинкой с длинными ногами и третьим размером груди. Именно такой набор женских прелестей любил и ценил в противоположном поле Генка Никитин. Правда, с характером новой подружки ему не сильно повезло. Та оказалась на редкость упрямой, а при более близком общении ещё и чересчур строптивой для такого крутого и известного в городе бандита как он. Не сказать, чтобы это сильно смутило или расстроило Геннадия – он уже давно привык брать своё любым путём – однако определенно доставило неудобство. От непокорного же отношения со стороны слабого пола Никитин уже давно отвык. Поэтому, недолго думая, он решил воспользоваться старым и проверенным способом – сломить сопротивление и волю жертвы физическим путём. Правда, показывать весь свой агрессивный потенциал ему так и не пришлось, хватило одного раза, чтобы Лена стал тихой и покладистой.

Проблема в отношениях неожиданно нарисовалась совсем с другой и крайне неприятной для него стороны. Оказалось, что у новой подруги имелся бой-френд – студент местного медицинского института по имени Артём. Но что хуже всего – она позволяла себе втайне от Никитина встречаться с институтским приятелем на стороне. Чего-чего, а вот такого Генка стерпеть уже не мог. Недолго думая, он отдал приказ «шестеркам» выследить, где проживает Ленкин ухажёр. Когда всё было выяснено, то ждать чего-то ещё Никитин не стал, и в один из тёмных осенних вечерков несчастный студент был жестоко избит, да так, что в итоге оказался в больнице с серьезной черепно-мозговой травмой.

В наказании Лениного приятеля, конечно же, участвовал и лично Геннадий. При этом обнаглевший бандит даже не пытался скрывать своего лица. Генка отлично знал, что в милиции у него есть многолетние налаженные связи, а значит, «вопрос» можно будет решить довольно просто и недорого, спустив всё на тормозах. Он теперь только так и жил – веря в силу собственной безнаказанности и абсолютную власть денег, будучи искренне уверенным в том, что всё всегда и везде можно купить. Вопрос был лишь в самой цене.

С той поры минуло больше месяца. Бедолага Артём, попавший под жестокие бандитские кулаки, уже выписался из больницы и вновь посещал институт. А вот Лена, видимо, сильно испугавшись того, что сделал и может ещё натворить «беспредельщик» Никитин, решила на какое-то время затаиться дома. Её страх был настолько велик, что она стала бояться выходить одной из дома. Поэтому в институт рано утром её отвозил, а вечером привозил обратно, один старинный бабушкин знакомый – Дмитрий Иванович, который работал и преподавал в том же самом учебном заведении, где училась Елена. Она настолько была запуганна, что перестала даже поднимать трубку домашнего телефона, потому как почти ежедневно, а то и по нескольку раз на день ей настойчиво и с откровенными угрозами названивал беспринципный и наглый Никитин.

Однако по-настоящему последним ударом, полностью разрушившим её и без того хрупкую оборону, стал неожиданный приход этого бандита к ней домой два дня назад.

А случилось это так.

Внезапно, посреди спокойного и размеренного вечера, когда после совместного ужина с бабушкой студентка начала готовиться к завтрашнему зачету по факультетской терапии, в дверь раздался продолжительный звонок. Ничего не подозревающая бабушка спокойно открыла дверь. На пороге квартиры стоял Геннадий Никитин, держа в одной руке большой букет из белых роз, а в другой – дымящуюся сигарету.

– Я к Елене, – безапелляционно заявил он.

Не дожидаясь приглашения войти, Генка небрежно выкинул окурок на середину подъездной площадки и вальяжно шагнул в прихожую.

– Молодой человек, что вы себе позволяете? – возмущенно произнесла пожилая женщина, смело преграждая путь наглецу, хотя сама с трудом опиралась на костыль.

Не обращая никакого внимания на произнесенные в его сторону слова, Генка бесцеремонно отодвинул старушку в сторону и, сделав шаг вглубь квартиры, громко выкрикнул:

– Лена, выходи!.. Ты что, в игры решила со мной поиграть?!.. Я уже месяц не могу с тобой ни о чём нормально поговорить. Чего ты от меня прячешься?.. Почему телефонную трубку не берёшь?.. Всё… баста… игры закончены! Запомни раз и навсегда… от меня нельзя убежать или скрыться, если только я сам этого не захочу! Девочка, ты всё поняла?!

Ответа он так и не дождался, так как в эту самую минуту, дрожа всем телом, обхватив подушку двумя руками и прижав её к животу, Лена в страхе затаилась на диване в соседней комнате. От безысходности, которую она сейчас испытывала, слезы сами потекли из глаз. Несчастная студентка была практически на грани истерики, теперь уже прекрасно понимая, во что именно ей посчастливилось вляпаться, когда прошлым летом познакомилась с таким, на первый взгляд, красивым и спортивным молодым человеком.

– Так, немедленно покиньте квартиру! А иначе… я сейчас же вызываю милицию! – раздался в коридоре громкий и требовательный голос Лениной бабушки.

Никитин терпеть не мог, когда на него кричали, а особенно, когда на него повышали голос пожилые женщины, которые всячески напоминали ему о родной матери. И потому на слова, произнесенные в его адрес на повышенных тонах, Генка среагировал мгновенно.

Резко повернув голову в сторону старушки, с глазами, горящими в безумной яростью, он тихо и хрипло прорычал сквозь зубы:

– Бабка… лучше бы ты заткнулась, а то я могу очень-очень быстро помочь твоим старым косточкам развалиться… Прямо здесь и сейчас. Ты меня хорошо поняла, божий одуванчик?

– Смотри, как бы ты сам не развалился… мальчишка, – ничуть не испугавшись, смело ответила тому старая женщина.

Её взгляд в этот момент не выражал абсолютно никаких эмоций. Он был на удивление спокоен, и в нём чувствовался какой-то внутренний расчет, а ещё… ничем не объяснимое бесстрашие.

Опешивший от подобной наглости Генка удивлённо уставился на смелую бабулю: растерявшись, он даже не знал, что сказать той в ответ.

Всё дальнейшее происходило стремительно. Без какого-либо предупреждения, буквально за доли секунды, старушка резко подняла вверх свой увесистый костыль и бесстрашно замахнулась им на стоящего напротив Никитина. Однако привести в исполнение потенциальную угрозу она так и не смогла, поскольку в этот момент в коридор вбежала Елена. Она кинулась вперёд, мгновенно оказавшись между бабушкой и молодым бандитом.

– Стой! Бабушка, не надо!.. Он же тебя убьёт! – в страхе закричала студентка и, понимая, что уже безоговорочно сдается, шагнула к Никитину.

Взяв Генку за руку, она увлекла его за собой из квартиры на подъездную площадку. Там у них состоялся долгий и мучительный разговор, результатом которого стало её согласие на романтический ужин в ресторане «Кристалл».

***

Геннадий Никитин уже как полчаса стоял на улице в эту гадкую, промозглую погоду около центрального входа ресторана в ожидании Елены. И теперь он был настолько раздражен и зол, что уже физически ощущал, как ярость начинает закипать в его крови.

«Это что она себе позволяет?!.. Заставляет меня ждать?!.. А может, она вообще передумала сегодня приходить на встречу?» – злость, словно расплавленный свинец, прожигала его изнутри.

Выкинув окурок на порожки центрального входа в ресторан, он направился прямиком к ближайшему телефону-автомату. Набрав знакомый номер, Генка принялся напряженно вслушиваться в длинные гудки. На том конце провода раздался женский голос.

– Да, я вас слушаю.

Никитин сразу его узнал – это был голос Елены.

«Значит, она ещё дома…», – от такой наглости у него даже дыхание перехватило.

– Ты что, совсем страх потеряла?! – единственное, что смог прохрипеть молодой бандит.

– А, Геннадий, это ты… Да, в ресторан я не приду. И вообще, я выхожу замуж и переезжаю в другой город. Поэтому больше мне не звони, – в трубке послышались короткие гудки.

Генка был вне себя от ярости. С обезумевшим взглядом он направился в сторону своей машины. Забравшись на водительское место и совершенно не контролируя свои действия, озверевший молодой человек принялся с силой наносить удары ладонями по наружной обшивке передней панели приборов.

Немного разрядившись, он вставил ключ в замок зажигания и, включив скорость на автоматической коробке передач, вдавил педаль газа в пол.

Генка несся по городу на бешеной скорости, игнорируя сигналы светофора и правила дорожного движения. Для себя он уже всё твёрдо решил – терпение его лопнуло окончательно. Всю дорогу в голове у Никитина крутилась одна и та же мысль, что вот сейчас, придя в квартиру, где живет Ленка, он покажет ей всё, чего она стоит. А заодно и её бабке, этой старой борзой барсучихе. Прощать он их не собирался.

Домчавшись до знакомой девятиэтажки, он остановил машину посреди детской площадки и торопливо выбрался наружу. Даже на возмущенные возгласы двух старушек, которые в этот момент проходили мимо, выгуливая своих собачек на поводках, Генка не среагировал – так он спешил. Он не желал сейчас тратить ни секунды ни на кого, кроме как на сильно задевшую его мужское самолюбие девушку.

Зайдя в подъезд и поднявшись по лестничному маршу на первый этаж, молодой бандит со злостью вдавил кнопку вызова лифта на всю глубину. Двери кабины лифта медленно открылись, и он торопливо шагнул вовнутрь.

Неожиданно, откуда ни возьмись, у него за спиной вырос какой-то человек, который очень шустро заскочил вслед за ним в лифт, после чего тихим приглушенным голосом культурно поинтересовался.

– Вам на какой этаж?

Ничего не ответив, даже не удосужившись повернуть голову в сторону незнакомца, Генка нажал на кнопку девятого этажа. Все его мысли сейчас были сосредоточены лишь на том, что он сделает с этой непослушной стервой и её бабкой, когда войдет в их квартиру.

Лифт неторопливо поднялся на девятый этаж, но едва его дверцы стали открываться, то внезапно ничего не подозревающий Никитин ощутил, как что-то острое с огромной силой вонзилось ему в затылок. Подумать о большем он так и не успел, поскольку в то же мгновение потерял сознание и грузно рухнул на грязный заплеванный пол.

Неизвестный человек, прибывший с ним на девятый этаж, быстро присел на корточки и сильно надавил большим пальцем левой руки на область основания затылка бандита. Он удерживал палец в таком положении в течение, наверное, минуты. После чего достал из кармана своей демисезонной куртки маленькую бутылку водки объемом 0,25 л, в простонародье называемую «чекушкой», и открутил крышку. Взявшись рукой, одетой в кожаную перчатку, за нижнюю челюсть лежавшего на полу бандита, он широко раскрыл тому рот, а затем осторожно вылил туда почти всё содержимое бутылки. По кабине тут же разнёсся запах свежего алкоголя и ещё какой-то неуловимой химической примеси. Остатки спиртного убийца вылил на одежду покойника, а затем аккуратно уложил тело Никитина набок, лицом вниз.

Встав в полный рост, он постоял пару секунд неподвижно, видимо, оценивая результат своей работы. Было заметно, что он не слишком-то ню доволен – его явно что-то не устраивало. По внешним признакам понять это было довольно сложно, но в любом случае совершенный им последующий поступок был неоднозначен. Трудно судить: было ли это какой-то особенностью проявления личной мести или сделано специально для создания большей достоверности, но совершенно неожиданно мужчина расстегнул брючную ширинку и довольно обильно помочился на область паха бездыханного бандита. Эта имитация специфического пятна на штанах у Никитина и лужи мочи под ним человеку в «сером» действительно удалась виртуозно. Теперь у любого вошедшего в лифт с первого взгляда должна была возникать лишь одна конкретная мысль: на полу разлёгся и спит мертвецким сном сильно пьяный молодой человек.

С удовлетворением посмотрев на конечный результат, а заодно и спрятав «чекушку» обратно в карман куртки, убийца залез во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда маленький пузырек из тёмного стекла. Открутив крышечку, он задержал дыхание и осторожно просыпал пол вокруг мёртвого тела измельченным до состояния муки неизвестным белым порошком. После чего, нажав на кнопку вызова под цифрой «9» и дождавшись, когда откроются двери, он осторожно перешагнул через неподвижно лежащее тело и поспешно покинул лифт.

Однако на этом всё не закончилось. Остановившись на середине площадки девятого этажа, мужчина замер на месте, напряженно вслушиваясь в подъездную тишину. Так он простоял, наверное, минуту, и, лишь убедившись, что никто из жильцов за это время не покидал своих квартир, человек в «сером» направился к маршевой лестнице и спустился на первый этаж.

Тщательно обработав неизвестным порошком площадку первого этажа, он удовлетворенно вздохнул и, крепко закрутив крышечку стеклянного пузырька, сунул его в карман куртки.

Как ни в чём не бывало он поднялся по лестнице на девятый этаж. Немного отдышавшись, человек в «сером» уверенным шагом подошёл к двери квартиры № 72 и нажал на кнопку звонка. Ему открыла молодая светловолосая девушка. Увидев незнакомца, она с радостной улыбкой поприветствовала его, после чего любезно пригласила пройти внутрь.

Глава 3

Капитан милиции Олеся Сергеевна Киряк, одетая сегодня в отличие от будних дней по форме, сидела за большим общим столом в кабинете начальника отдела уголовного розыска, подполковника Шереметьева. И хотя официально сегодня был выходной, к тому же ещё и праздничный день – семьдесят шестая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции – сегодня здесь присутствовали все оперативники отдела. Сотрудники уголовного розыска были заранее предупреждены, что из центрального аппарата министерства МВД поступило распоряжение: в этот праздничный день все службы в полном составе должны были находиться на своих рабочих местах.

В памяти милиционеров были достаточно свежи воспоминания буквально месячной давности, когда в Москву в связи с попыткой государственного переворота вводились войска, а здание правительства – так называемый Белый дом – что находилось в самом центре столицы, оказалось расстреляно из танков и частично разрушено. И хотя их областной центр октябрьские события обошли стороной, но напряженность того момента и общая тревожная атмосфера событий тех дней чувствовались до сих пор.

Иван Николаевич, седовласый лысеющий мужчина с небольшим крючковатым носом, уже много лет руководящий отделом уголовного розыскам, в настоящий момент доводил до сведения сотрудников последнюю оперативную информацию. Присутствующим он объявил, что сегодня утром в кабине лифта одного из многоэтажных домов областного центра был обнаружен мертвым, без явных признаков насильственной смерти один из местных криминальных авторитетов, некий Геннадий Никитин, более известный в определенных кругах по прозвищу Бизон. Это был самый молодой, но при этом и самый «отмороженный» бандит из всего преступного сообщества их области.

Труп криминального авторитета первой обнаружила пенсионерка Щукина, когда в шесть часов утра повела на улицу своего любимого пуделя. Пожилая женщина обнаружила в лифте лежащего в бесчувственном состоянии неизвестного молодого мужчину. Вначале она решила, что тот слишком пьян, поскольку в кабине стоял выраженный запах алкоголя, а на полу виднелась подсохшая лужа мочи. Поэтому, поступив вполне разумно, старушка решила спуститься вниз по подъездной лестнице пешком. Но затем, уже на обратном пути домой, её собачке внезапно стало плохо. Понимая, что с питомцем на руках ей будет крайне тяжело подниматься пешком по лестнице, пенсионерка приняла решение возвращаться домой на лифте. Однако, зайдя в кабину, она сразу заподозрила что-то неладное: только теперь ей стало понятно, что человек, лежащий на полу, не подаёт признаков жизни. Потрогав пульс, старушка сразу сообразила, что тот мёртв. В ужасе выскочив из лифта и кое-как добравшись до своей квартиры, она первым делом позвонила в милицию, а затем на всякий случай, и в скорую помощь. Дежурный наряд милиции и скорая помощь прибыли на место оперативно, где ими и была окончательно констатирована смерть неизвестного. Это уже затем, когда прибыла следственная оперативная группа, её сотрудниками был установлен факт, что обнаруженный мертвец, на самом деле является известным лидером местной ОПГ – организованной преступной группировки.

Капитан уголовного розыска Олеся Сергеевна Киряк, которая всё это время внимательно следила за ходом рассказа, гадала и никак не могла понять, к чему же клонит её начальник.

«А в чём тут, собственно, подвох? Пока что всё лежит на поверхности. Или что, бандит не может умереть от каких-то других причин, кроме ножа и пули? Ох, чую, именно я и буду в этом деле крайняя», – рассуждала она сама с собой.

Пошёл уже четвертый год, как после служебного перевода из районного отделения внутренних дел в областной уголовный розыск, Киряк настойчиво пыталась доказать руководству, что она достойна работать в этом отделе. Оперативница буквально лезла из кожи вон, работала практически без выходных, ежедневно задерживаясь на службе допоздна и стараясь вовремя завершать всю текущую бумажную работу. Но пока что все её старания словно упирались в непреодолимое железобетонное препятствие в виде непосредственного руководства. И хотя она не раз пыталась поговорить с Иваном Николаевичем по душам, однако до сих пор подполковник Шереметьев продолжал держать её на расстоянии.

Да, конечно же, Киряк прекрасно помнила тот день, когда, впервые переступив порог отдела уголовного розыска, тогда ещё в звании старшего лейтенанта милиции, она тут же получила незаслуженную порцию негатива. Иван Николаевич, исходя из каких-то личных принципов, категорично обозначил новой сотруднице свою позицию по поводу места женщины в милиции и в уголовном розыске, в частности. Он заявил тогда довольно резко и прямо о том, что, с его точки зрения, самое лучшее место для женщины в погонах – это секретариат или архивное дело, ну и, естественно, отдел кадров, а остальное в милицейской службе следует предоставить мужчинам. При этом он строго предупредил, что сама по себе принадлежность к женскому полу не дает ей никаких преимуществ на оперативной работе, а скорее, наоборот, делает для старшего лейтенанта медвежью услугу, поскольку никто с ней церемониться не будет – ни другие сотрудники, ни преступники. А в конце подытожил, что если она всё-таки не внемлет его словам и проявит настойчивость, то в таком случае и спрос с неё будет вдвойне.

И действительно, все эти годы начальник отдела уголовного розыска всеми правдами и неправдами старался сдерживать розыскной потенциал молодой сотрудницы, давая ей в разработку лишь наименее значимые уголовные дела. А если и предоставлял возможность взаимодействовать со следствием по хоть сколько-нибудь сложному делу, то, как правило, это был безнадежный «глухарь». При этом он требовал от подчиненной стопроцентной раскрываемости, а если начинал ругать, то делал это всегда намного жёстче, чем в отношении других сотрудников. Короче, всеми правдами и неправдами, старался выжить настойчивую оперативницу из своего отдела.

Эх, если бы знал или хотя бы догадывался подполковник Шереметьев, что же на самом деле творилось все эти годы в душе у этой молодой женщины, то, возможно, тогда и не был бы с ней столь строг и суров. Но об этом, к сожалению, не знал никто на всём белом свете, кроме, конечно, самой Олеси Сергеевны.

Ещё до того, как вполне заслуженно, за профессиональные качества, к тому же по прямой протекции старшего следователя областной прокуратуры Ермолаева, который первым рассмотрел в молодом лейтенанте талант сыщика, её перевели в уголовный розыск, Киряк уже прошла через ряд суровых жизненных испытаний и имела глубокую психологическую травму. Во время расследования одного районного, а впоследствии резонансного областного уголовного дела, находясь в бессознательном состоянии, она попала в руки к безжалостному убийце-садисту. И тот, прежде чем совершить очередное злодеяние, предварительно намеревался изнасиловать молодую оперативницу.

Олеся Сергеевна до сих пор хорошо помнила, как лежа на грязном и смердящем постельном белье, наброшенном поверх грубо сколоченной деревянной кровати, полностью голая и связанная таким образом, что не оставалось даже малейшей возможности пошевелиться, она с ужасом снизу вверх взирала на похотливого душегуба. Понимая тогда всю безнадежность сложившейся для неё ситуации и с отчаянием ощущая свою полнейшую беспомощность, женщина уже мысленно прощалась с жизнью. И хотя тогда волею судьбы ей все-таки удалось избежать физического изнасилования, но вот психологически в ней случился какой-то надлом.

С той поры её не покидало ощущение, что она утратила прежнюю непоколебимую уверенность в собственных силах. Её стальная, как ей казалось раньше, твердость духа исчезла, а вместо неё внутри возникла унылая внутренняя пустота, хотя, точнее будет сказать, неопределенность. Словно вектор её духа потерял верное направление и теперь бешено крутился по кругу, как сошедшая с ума стрелка компаса. Впервые в жизни Олеся Сергеевна задумалась над тем, что больше не может быть уверена в себе на сто процентов. Все грёзы о супермене в юбке, грозе бандитов и воров, потерпели полное фиаско, а поселившееся в душе чувство страха начало давать первые ростки, что было совершенно неприемлемо для оперативного сотрудника уголовного розыска.

Вначале она решила пойти по самому простому пути, пытаясь заполнить состояние внутренней пустоты ежедневной рутинной работой. Старший лейтенант с головой окунулась в текущие районные милицейские будни. Однако результат оказался нулевым, поскольку каждый новый случай насилия над человеческой личностью острой болью отзывался у неё внутри. Тогда Киряк кинулась в другую крайность, предполагая, что только истинно сильное чувство поможет ей вернуть былую уверенность в себе, а именно то наиглавнейшее для любой женщины чувство – чувство любви. Стоило бы отметить, что как раз по ходу расследования того самого печального для неё уголовного дела, ей посчастливилось встретить такого особенного для себя мужчину. В итоге она целиком погрузилась во влюбленность. Для того чтобы понравиться избраннику, женщина даже решилась на кардинальные меры, задумав изменить свою внешность. Если раньше Олеся Киряк всегда носила короткую стрижку «под мальчика», то теперь, желая угодить вкусам мужчины, она принялась активно отращивать длинные волосы. Кроме того, стала больше и активнее пользоваться косметикой, а также, куда намного женственнее одеваться. Джинсы с той поры всё чаще и чаще стали заменяться удлиненной юбкой или строгим платьем, а всевозможные свитера в стиле «унисекс», закономерно сменились на блузки и жакеты. Правда, лишь во внерабочее время.

К сожалению, все старания её оказались напрасны. Человек, который сумел воспламенить в ней столь малознакомое чувство, мало на что реагировал, обрекая её на всё новые и новые страдания. А через некоторое время, по ряду причин личного характера, он неожиданно уволился из органов милиции, где до того служил участковым милиционером, продал свой дом в посёлке, а затем и вовсе переехал жить в областной центр.

Вот именно тогда, Киряк и решилась на несвойственные ей шаги. В отчаянии переступив через себя, она подала рапорт и пошла к вышестоящему начальству с прошением о переводе её в областной центр. Ей тогда было абсолютно безразлично, как это могло выглядеть со стороны и каким видом милицейской работы придётся заниматься. Она хотела лишь одного – быть рядом с любимым человеком. Руководство райотдела, зная о её высоких профессиональных качествах и учитывая прежние личные заслуги, а так же, о чём упоминалось выше, во многом благодаря личному ходатайству старшего следователя областной прокуратуры Ермолаева, в конечном итоге дало добро на перевод Киряк в областной центр. И не куда-нибудь, а в самое сложное и малопривлекательное для женщин место – уголовный розыск.

Поначалу она была безумно рада такой внезапно открывшейся возможности: не побеспокоило даже и то, что её новый начальник с первых же дней повёл себя крайне некорректно по отношению к ней. Киряк в тайне лелеяла в душе надежду, что теперь, когда она будет рядом с объектом своей любви, любые тяготы оперативной работы станут ей по плечу. Однако всё вышло как раз наоборот. Ответных чувств у своего избранника она по-прежнему не вызывала, а вот на службе теперь был ад в самом прямом смысле этого слова. Все прежние трудности работы в районном отделе внутренних дел теперь стали казаться для неё цветочками. И всё же, несмотря ни на что, молодая оперативница мужественно терпела – стиснув зубы, работала вопреки всему и вся.

Чтобы перебороть внутреннюю неуверенность в собственных физических силах, Олеся Сергеевна стала посещать секцию боевых единоборств. Поскольку от природы она была худощава и имела довольно небольшой вес, то в борьбу решила не идти, прекрасно понимая, что в случае необходимости ей будет довольно трудно справиться с крупным и сильным мужчиной. В этом случае ей могла бы помочь лишь ударная техника ведения боя. Немного поразмыслив, она выбрала наиболее подходящий для себя вид единоборств – Киряк решила заняться каратэ.

Первые полгода занятий этим видом боевых искусств было непривычно всё: начиная от труднопроизносимых японских терминов и заканчивая самой философией каратэ. Однако со временем она настолько увлеклась и втянулась в процесс тренировок, что в итоге смогла увеличить их количество до пяти в неделю. Это закономерно отразилось на качестве занятий. И уже через два года регулярных тренировок Киряк решилась на следующий шаг, попробовав выступить на любительских соревнованиях, которые только-только начинали вновь проводиться в нашей стране. И хотя никаких медалей она тогда не завоевала, но зато уверенность в собственных силах с каждым днём всё быстрее и быстрее возвращалась к ней. Правда, стоит отметить, что и мозолей на выступающих частях кулаков заметно прибавилось, а с длинными ногтями и вовсе пришлось расстаться навсегда.

Но это были уже мелочи. К тому же время шло, и раны в душе потихоньку зарубцевались, да и сама она стала психологически намного устойчивее, с более спокойным отношением к ужасам повседневной работы: защитный психологический механизм работал, а начинающаяся профессиональная деформация личности становилась лишь закономерным следствием этого процесса.

Заканчивая своё выступление, подполковник Шереметьев подытожил:

– Дежурная следственно-оперативная группа вместе с экспертом-криминалистом уже выехала на место. Но… случилась неприятность. Мне сейчас позвонил дежурный следователь и сообщил, что наш оперативник, старший лейтенант Сидоров, поскользнулся на пороге подъезда, да так сильно повредил себе голеностоп, что не может теперь ступить на ногу. Его уже отправили в травмпункт, поэтому – требуется замена. Так … – задумчиво произнес подполковник и обвёл глазами всех присутствующих.

Остановив взгляд на Олесе Сергеевне, он указал на неё подбородком, видимо, таким образом сделав свой окончательный выбор.

– Так… от нас на место происшествия отправится капитан Киряк. У кого-нибудь есть ещё какие-то вопросы? – уточнил Иван Николаевич.

Вопросов ни у кого не оказалось.

– Тогда прошу всех приступить к своим служебным обязанностям. Ну… и с праздником всех, товарищи, – закончил утреннюю внеочередную планёрку Шереметьев.

Глава 4

– Олеся Сергеевна, здравствуйте! Как я рад вас видеть! Как хорошо, что прислали именно вас! Хоть одно трезвое лицо увижу за сегодняшний день, – было первое, что услышала Киряк, едва зайдя в подъезд девятиэтажки.

На площадке первого этажа около настежь раскрытых дверей лифта с чёрным чемоданчиком в руке стоял пожилой седовласый человек и приветливо улыбался.

– Здравствуйте, Виктор Феликсович, – поприветствовала она криминалиста.

Они с Сайбохом были знакомы уже давно и потому находились в определённых приятельских отношениях, правда, ровно настолько, насколько позволяла разница в возрасте. Олеся Сергеевна, которой менее чем через месяц должно было исполниться тридцать три, вполне могла годиться тому в качестве дочери.

– Что тут у вас, Виктор Феликсович? Несчастный случай или, может, вы усматриваете здесь криминал? – с ходу поинтересовалась Киряк, приступая к осмотру места происшествия.

При поверхностном осмотре пока действительно ничто не указывало на криминальный характер смерти. Не было ни видимых следов борьбы, ни телесных повреждений, ни следов крови. Одежда была цела и невредима, имея внешне опрятный вид. Складывалось впечатление, что по какой-то пока неизвестной причине молодой человек просто лёг в лифте на пол и умер. Единственным, что обращало на себя внимание, был выраженный запах алкоголя и ещё какого-то химического вещества внутри кабины лифта.

– Нет, пока что говорить об отравлении алкоголем или о передозировке наркотиков рано, нужно будет дождаться результатов лабораторного исследования крови. А так… никаких признаков травм или ранений. А сказать по правде, так я, пока что вообще никакого криминала здесь не усматриваю, – уверенно заявил эксперт. – Хотя, несомненно, окончательные выводы можно будет сделать только после проведения судебно-медицинской экспертизы.

– Понятно. А откуда кровь здесь взялась? – удивленно воскликнула капитан милиции, внимательно рассматривая свои руки.

На резиновой перчатке виднелось маленькое, не больше двухкопеечной монеты пятнышко крови.

Сайбох с удивлением взглянул на находку, после чего, не сдержавшись, выразил искреннее удивление:

– Олеся Сергеевна, вы не перестаете меня удивлять!.. Хотел бы я знать, где это вы умудрились обнаружить кровь? Я только что осмотрел труп с ног до головы: на нём нет ни ран, ни крови.

Киряк и сама была не менее озадачена неожиданной находкой, поскольку совершенно не знала, где именно и в каком месте коснулась перчаткой крови. Однако факт оставался фактом, и теперь уже на пару с экспертом-криминалистом они тщательно, буквально сантиметр за сантиметром, провели повторный осмотр мертвого тела. Для этого Олеся Сергеевна даже сменила резиновые перчатки, чтобы использовать чистые как маркер нахождения следов крови. Однако это не принесло успеха – источник кровотечения так и не был обнаружен.

Всё это уже начинало казаться странным.

Сайбох озадачено покачал головой из стороны в сторону. Для него, специалиста с более чем тридцатилетним стажем, пропустить место, где на трупе имелась бы кровь, а он её не заметил, был вопросом профессиональной чести.

– Олеся Сергеевна, давайте сделаем так. Раз не получается обнаружить обычным путём, то будем менять тактику. Вспомните, пожалуйста, когда вы вначале приступили к осмотру трупа, то каких именно частей тела касались?

Киряк оторвала взгляд от мертвого тела Никитина и удивленно посмотрела на криминалиста. Но затем, видимо, поняв ход мыслей Сайбоха, послушно закрыла глаза, погрузившись в воспоминания. Когда она открыла их вновь, то, не задумываясь ни на секунду, быстро повторила порядок первичного осмотра.

И – о чудо! – на перчатке вновь отпечаталось крохотное, правда, уже в два раза меньше первого, пятнышко крови. Только теперь, в отличие от предыдущего раза, сыщики знали точно, где искать следы крови. И этот очередной осмотр позволил им наконец-то выявить источник мизерного наружного кровотечения. Им оказалась очень маленькая, не более трёх-четырёх миллиметров в длину, колото-резаная ранка волосистой части головы, находящаяся прямо у основания затылка.

– Что это за ранение такое? Оно что, могло привести к смерти Никитина? – поинтересовалась Олеся Сергеевна у криминалиста.

Пожилой эксперт был также явно озадачен. Порывшись в чемоданчике, он извлёк оттуда какой-то тонкий стальной щуп и произвёл аккуратное зондирование раны, очевидно, пытаясь обнаружить раневой канал. Спустя некоторое время ему это удалось. Неожиданно зонд словно провалился в пустоту, глубоко погрузившись в человеческую плоть. Из ранки тут же вытекло большое количество темной свернувшейся крови и парочка сгустков, после чего наружу стала медленно истекать окрашенная кровью полупрозрачная жидкость.

Завершив манипуляции, Сайбох снял со своего мясистого носа очки в тонкой металлической оправе, почесал в задумчивости переносицу, а затем, вновь водрузив их на прежнее место, обратился к сотруднице уголовного розыска.

– Если честно, Олеся Сергеевна, то пока что я затрудняюсь ответить вам на этот вопрос. Хоть я и не судебный медик, а эксперт-криминалист, но мой опыт подсказывает, что скорее всего, да. Обратите внимание: из ранки сочится ликвор. А это может означать лишь одно: имеется сообщение со спинномозговым каналом. Но… только судебно-медицинское вскрытие расставит всё на свои места. Хотя, конечно, если рассуждать чисто теоретически… Например, удар был нанесен какой-то толстой, прочной, очень острой стальной спицей… или тонким узким медицинским стилетом. А так же при условии, что удар пришёлся точно в область основания черепа и при определенном угле наклона… то в таком случае это вполне могло привести к мгновенной смерти. Единственное, что меня смущает, – почему практически не было наружного кровотечения?.. Но всё это, как я уже и говорил, пока что относится лишь к разряду теорий. А потому давайте не будем спешить и делать скоропалительные выводы. Извиняюсь, но повторюсь вновь: всё станет ясно после результатов вскрытия. В любом случае версия убийства теперь выходит на первый план, – категорично заявил Виктор Феликсович.

Услышанное взволновало Киряк. Она прекрасно понимала, что если это действительно окажется убийством, то, учитывая, кем являлся в криминальной среде Никитин, вывод напрашивался только один – убийство заказное. Правда, исполненное столь изощрённым способом, что вызывало пока определенные сомнения. Действительно, если это «заказуха», то почему для своих преступных целей убийца не использовал что-то традиционное, например, огнестрельное оружие или нож.

Ходить за ближайшим примером далеко не требовалось. Полгода назад город встряхнуло от бандитских разборок. Тогда всё происходило довольно просто, грубо и без затей. Криминальный авторитет по прозвищу Гром, урожденный Громов Сергей Николаевич, вместе с «бригадиром» и двумя «быками» был расстрелян из автоматов неизвестными лицами при выходе из ресторана «Русский». После чего был ответ в подобном стиле от противоборствующей группировки, а дальше «закрутилось – понеслось»… Поэтому думать, что конкуренты Никитина по преступному сообществу убили его вот так изящно, в стиле шпионских боевиков, было как-то малоправдоподобным. Однако в любом случае версия заказного убийства теперь уже однозначно выходила на первый план.

– А где дежурный следователь? Кто сегодня старший группы? – поинтересовалась Киряк.

– К моему большому сожалению, сегодня дежурство следователя Озерова. Да он куда-то наверх с местным участковым пошёл, – недовольно пробурчал эксперт, всё ещё рассматривая раневой канал в области затылка бандита.

– Озеров… – грустно вздохнула Олеся Сергеевна. – Ну Озеров так Озеров.

– Эх!.. Вот незадача!.. А я тут уже всё сфотографировал, замерил, записал. Опять придется начать заново… Кстати, сегодня в бюро судмедэкспертизы дежурит наш хороший знакомый – Петр Николаевич Ильин. Если сами съездите к нему и попросите старика – он вам точно не откажет. К утру уже заключение по результатам вскрытия получите: Ильин тянуть не любит. Но вы лично должны его попросить. Потому, как если узнает, что это Озеров торопит, всё затянется надолго, по максимуму.

– Спасибо, Виктор Феликсович, за совет, но вначале нужно самого Озерова поставить в известность. Я думаю, его такая новость совсем не обрадует.

Олеся Сергеевна хорошо знала этого следователя, который за свою патологическую леность и нерасторопность получил в отделе следствия занятное прозвище – Груз. Кроме того, Озеров имел буквально патологическое влечение к представительницам слабого пола, вне зависимости от их возраста и комплекции, а так же непреодолимую тягу к крепким спиртным напиткам, что, однако, никак не мешало ему работать в следствии уже много лет.

Выйдя из лифта на площадку первого этажа, она почти сразу же услышала раздающиеся откуда-то сверху громкие мужские голоса. Недолго думая, Киряк шагнула в сторону подъездной маршевой лестницы и быстро зашагала по ступенькам вверх.

Поднявшись уже довольно высоко, где-то в районе восьмого этажа она встретила двух человек: один был в милицейской форме, а другой – в обычной гражданской одежде. Первым с появившейся на лестничной площадке капитаном уголовного розыска поздоровался сотрудник милиции. Это был довольно молодой, небольшого роста и плотного телосложения, с почти квадратной фигурой, местный участковый, лейтенант Пикалин. Киряк его знала, но довольно плохо, поскольку лишь пару раз пересекалась с ним по службе. А вот второй мужчина, лет за сорок, с уставшими карими глазами и нависающими над ними тяжёлыми отёкшими верхними веками, оказался хорошо знакомым ей лицом. Звали его Николай Петрович Озеров, и нёс он службу в следственном отделе УВД.

Оба милиционера были явно в приподнятом настроении, что никак не могло ускользнуть от проницательного взгляда Олеси Сергеевны. Подойдя поближе, Киряк сразу же поняла весь сарказм, прозвучавший в словах криминалиста Сайбоха о единственном трезвом человеке за сегодняшний день. От мужчин несильно, но довольно отчётливо несло свежим запахом алкоголя. И хотя внешне оба выглядели вполне трезво, повышенный эмоциональный фон их сразу же выдавал.

– Олеся Сергеевна, как приятно вас видеть, – с широкой улыбкой на лице поприветствовал её следователь Озеров. – Что же они у себя в отделе вас так не берегут?.. В такой день и на выезд отправляют, словно и некого больше на замену послать?.. Бросайте их ко всем чертям и переходите служить к нам, в следствие. Мы вас на руках носить будем…

– Спасибо за столь любезное приглашение, Николай Петрович, только вот кабинетная работа мне пока что не сильно душу греет. Мне бы лучше чего-нибудь этакого: погоню бы со стрельбой устроить или убийцу по горячим следам разыскать, а если повезёт, то, может, и маньяка какого-нибудь поймать… – попыталась в ответ отшутиться оперативница.

– Маньяки, убийства?! Ну, тогда вы сегодня точно не по адресу приехали, дорогая вы наша мисс Марпл, – громко засмеялся капитан, совершенно забыв про такт.

Видимо, выпитый не так давно алкоголь со временем стал всё более и более активно проявлять свое расслабляющее действие, явно веселя при этом мужчину.

– Тут у нас сегодня большая радость свершилась. Своим ходом и совершенно без посторонней помощи наш бренный мир покинул очень большая сволочь – Генка Никитин, по прозвищу Бизон. Об этом, минут так сорок назад, нам констатировал многоуважаемый эксперт Сайбох… А по такому поводу, а так же в связи с наступившей семьдесят шестой годовщиной нашего великого праздника, нам с товарищем участковым и по сто грамм водочки не грешно было выпить… Вы не обижайтесь, Олеся Сергеевна, что я дернул вас на замену Сидорову – порядок есть порядок, оперативник обязан быть в следственно-оперативной группе. Ну да ладно, это мелочи. Вот мы сейчас поквартирный обход завершим на всякий случай, и тогда я с превеликим удовольствием могу пригласить вас в наш скромный отдел на бутылочку шампанского, – хитро прищурив глаза, завершил речь явно довольный собой дежурный следователь.

Было очень заметно, как присутствующий при разговоре лейтенант Пикалин внезапно смутился. По всей видимости, озвучивать сторонним сотрудникам милиции праздничный приём водки никак не входило в его планы. Однако быстро исправившись, далее своего смущения участковый старался не проявлять, сохраняя на серьёзном молодом лице деловой рабочий вид.

– Да уж, Николай Петрович, как я погляжу, за наше четырехлетнее знакомство фактически ничего не меняется. Вы всё так же красноречивы и… в хорошем жизненном тонусе, – решила добавить немного колкости задетая за живое Киряк.

Выдержав небольшую паузу, она продолжила.

– Только я предполагаю, что в вопросе со смертью Никитина вы немного ошибаетесь. Докладываю. Только что совместно с экспертом-криминалистом Сайбохом был проведен повторный осмотр трупа, и теперь на первое место выходит совсем другая версия…

На этом месте Олеся Сергеевна неожиданно замолчала, внимательно наблюдая за реакцией стоящих напротив сотрудников внутренних дел.

Участковый Пикалин на это известие не проявил никаких эмоций, всё так же деловито глядя перед собой. А вот следователь Озеров мгновенно изменился в лице. Он вмиг посерьёзнел, и, как показалось Киряк, даже его скользкий маслянистый взгляд, немного помутнённый от принятой водки, внезапно прояснился, вновь став профессионально строгим.

– Что вы имеете в виду, когда говорите об изменении версии происшествия? – голос следователя так же сменил тональность, теперь он был резким и отрывистым.

– А то и говорю, Николай Петрович, что мы с Виктором Феликсовичем обнаружили входной раневой канал в области основания затылка. Возможным орудием убийства мог стать какой-то узкий и прочный колющий предмет: спица, тонкий стилет, остро отточенный гвоздь, в конце концов. Так что я полагаю, мы имеем дело не с несчастным случаем, а с умышленным убийством – статья 105, часть первая как минимум. Вот так-то, товарищи Пинкертоны…

Это известие для дежурного следователя стало как гром среди ясного неба. Видимо, такой поворот событий кардинальным образом менял на сегодня все его грандиозные праздничные планы, о чём можно было судить по заметно погрустневшему выражению лица мужчины.

Ни о чём больше не спрашивая, Озеров торопливо спустился по лестнице на первый этаж, где о чём-то долго беседовал с криминалистом. Вернувшись обратно, он первым же делом обратился к Киряк.

– Олеся Сергеевна, ну зачем же вы так сразу категорично – убийство? – даже не отдышавшись после быстрого подъема на восьмой этаж, произнёс следователь. – Это же пока лишь предположение. А вот то, что я начинаю предварительное расследование – это факт. И то, что я сейчас выпишу бумагу на проведение судебно-медицинской экспертизы – это тоже факт. У нас ведь нет ни свидетелей преступления, ни каких-либо улик, указывающих на преступника, да вообще пока что нет ничего, никакой зацепки. И это тоже факт, Олеся Сергеевна, не так ли?.. Поэтому, уважаемый оперативный сотрудник уголовного розыска, раз уж вы так рветесь в бой, желая по горячим следам поймать преступника, то на правах старшего я даю вам распоряжение – в срочном порядке приступить к оперативно-розыскным мероприятиям.

И хотя лицо Озерова в этот момент было строгим, однако уже в следующую секунду оно преобразилось. Николай Петрович слегка улыбнулся, подошёл вплотную к Киряк и, взяв её под локоть, увёл в сторону.

– Олеся Сергеевна, а если откровенно, то я нуждаюсь в вашей помощи. Дело в том, что мне край как надо через два часа быть в одном месте, – на этих словах он виновато сморщил лицо и внимательно взглянул в глаза женщины. – Очень нужно. Выручите меня – в долгу не останусь. Как завершите с Пикалиным поквартирный обход, то съездите, пожалуйста, в судмедэкспертизу и попросите Ильина сделать вскрытие сегодня же, чтобы на утро у нас уже были результаты. Здесь естественно всё хорошенько прошерстите. А вечером, часиков в семь, встретимся у меня в отделе и всё обсудим. Я знаю, на вас можно положиться: вы человек надежный, к тому же во всём разберётесь и без меня. Я вот сейчас только бумаги и протоколы заполню, вызову кинолога с собакой и отъеду. Так что временно вы будете старшей группы. Договорились?.. Выручайте, Олеся Сергеевна, край как надо…

Киряк призадумалась. Конечно, выручить Озерова не являлось для неё большой проблемой, к тому же он мог просто ей приказать, даже ничего не объясняя. Если честно, то ей и самой уже стало интересно это не совсем обычное дело. Однако перспектива получить очередной нагоняй от начальства ставила данное заманчивое предложение на грань полного фиаско. И всё же профессиональный интерес сыщика Киряк перевесил инстинкт самосохранения рядового оперативного сотрудника уголовного розыска.

«А… будь что будет, – решила она. – Всё равно, что так от начальства получать, что этак. От меня ничего не убудет».

И приняв окончательное решение, она объявила об этом Озерову. У того от радости даже щёки запылали огнём. Он возбужденно поблагодарил Олесю Сергеевну, эмоционально пожал ей руку и, оставив наедине с участковым, поспешно зашагал вниз по лестнице.

Участковый по-прежнему внешне не проявлял никаких эмоций. За всё это время Пикалин не произнёс ни единого слова, кроме как поздоровался в самом начале встречи. И теперь, когда следователь ушёл, он всё так же – молча и спокойно – смотрел на капитана уголовного розыска в ожидании новых распоряжений.

– Простите, я забыла, как вас зовут? – уточнила Олеся Сергеевна, ругая себя за забывчивость.

– Евгений Семёнович, – глухим басом прогудел «квадратный» участковый и зачем-то добавил, – для вас просто Евгений.

Не оценив хода мыслей лейтенанта, последнюю фразу Киряк пропустила мимо ушей.

– Евгений Семёнович, ответьте мне, пожалуйста, а вы с Николаем Петровичем уже много квартир в подъезде обошли?

– Мы пошли по порядку, начиная с первого этажа, согласно подъездному списку. На данный момент у нас остался не охваченным лишь последний девятый этаж и, соответственно, имеющиеся там четыре квартиры. Везде, где мы были до этого, никто ничего не видел и не слышал, – чётко отрапортовал Пикалин.

– Хорошо, тогда давайте обойдем оставшиеся четыре квартиры. Быть может, там нам повезет больше? – предположила Олеся Сергеевна и начала подъём на девятый этаж.

Глава 5

Обойдя три квартиры на последнем этаже и не получив от тамошних жильцов никакой новой информации, милиционеры остановились около последней в их списке – под номером 72.

Утопив до упора кнопку дверного звонка, лейтенант Пикалин продолжил удерживать ее в таком положении. Однако это оказалось излишним, так как не прошло и десятка секунд, как дверь широко распахнулась и на пороге показалась высокая эффектная блондинка лет двадцати с яркими голубыми глазами. У неё были длинные прямые волосы естественного белого цвета и абсолютно без какого-либо намёка на то, что к окраске мог приложить руку парикмахер.

«Красавица… очень похожа на коренных прибалтийских девушек», – с какой-то легкой завистью подумала Олеся Сергеевна, хотя сама от природы была такой же светловолосой.

Увидев людей в милицейской форме, та вмиг насторожилась, и на лице прекрасной незнакомки появился легкий испуг. Видимо, растерявшись, девушка быстро переводила взгляд с одного милиционера на другого, пытаясь разобраться, кто же из них главный.

– Добрый день, участковый, лейтенант милиции Пикалин, – первым представился местный блюститель правопорядка и показал служебное удостоверение. – Разрешите войти и задать вам несколько вопросов по поводу преступления, совершенного накануне в вашем подъезде?

– Да-да, конечно, – залепетала блондинка, освобождая дверной проём.

Участковый уверенно шагнул через порог, но не проходя далеко вглубь, расположился в небольшой прихожей прямо около входной двери. Следом за ним зашла в квартиру и Олеся Сергеевна.

– Позвольте и мне представиться, оперуполномоченный сотрудник уголовного розыска, Киряк Олеся Сергеевна, – чётко произнесла она. – Скажите, а как вас зовут?

– Лена… Осипова Елена Карловна, – тут же поправившись, ответила девушка.

– Елена, подскажите, вы вчера вечером и ночью всё время были дома? Никуда не отлучались? Или, может быть, вы слышали какой-нибудь подозрительный шум в подъезде?

– Вчера, как только я приехала из института в четвёртом часу, так больше никуда не выходила – ни вечером, ни ночью. А что, собственно, случилось? – заволновалась Елена.

– Нет-нет, не беспокойтесь, лично вас это не касается. Дело в том, что сегодня утром в лифте вашего подъезда был обнаружен труп неизвестного молодого мужчины. И как мы предполагаем, он был убит. И теперь по служебной необходимости мы проводим обход по квартирам, чтобы выяснить у жильцов интересующую нас информацию, – пояснила Киряк.

От этих слов девушка внезапно изменилась в лице: она побледнела, в глазах возник испуг, а зрачки резко расширились. Милиционерам вначале даже показалось, что сейчас у неё случится обморок и она грохнется на пол прямо здесь в прихожей. Однако, вместо того чтобы лишиться чувств, молодая блондинка лишь выставила вперёд правую руку и упёрлась ею в стену.

Елена склонила голову вниз, – теперь она поверхностно и часто дышала. И вдруг она поднесла ко рту руку, словно сдерживая какой-то крик, и, сорвавшись с места, помчалась по коридору в направлении туалета. Добежав до него, она широко распахнула дверь и мгновенно заскочила вовнутрь. Но добежать до своей конечной цели ей так и не удалось – её обильно вырвало прямо на закрытую крышку унитаза. После чего, оставив всё как есть, она торопливо зашла в ванную комнату и умылась холодной водой. И только затем, видимо, окончательно придя в себя, вновь вышла к милиционерам в прихожую.

Киряк, внимательно наблюдавшая эту картину от начала до конца, была немало удивлена столь бурной реакции хозяйки квартиры на озвученную только что информацию. Однако, не подав виду, Олеся Сергеевна продолжила:

– Извините, что вас так напугали, но поймите правильно – эта наша работа, мы обязаны разыскивать и опрашивать всех возможных свидетелей преступления.

В ответ Осипова промолчала. Вместо этого, набросив себе на плечи висевшую в коридоре на вешалке спортивную куртку и быстро впихнув в кроссовки ноги, она открыла входную дверь и решительно произнесла:

– Я хочу посмотреть на убитого.

Олеся Сергеевна, всё еще продолжая удивляться столь странной реакции и поступкам молодой блондинки, прежде чем выйти из квартиры, задала той ещё один вопрос.

– А вы что, кого-то ждали вчера вечером и он не пришёл? Или у вас есть какие-то подозрения на счёт убитого?

– Я не хочу отвечать ни на какие вопросы, пока не посмотрю, кто это, – упрямо заявила молодая студентка.

Однако сразу выйти из квартиры ей всё-таки не удалось, поскольку в этот момент из соседней комнаты, громко стуча о пол увесистым костылём, в коридор вышла старая худая женщина, на вид ей можно было дать лет семьдесят с хвостиком. Фигура у неё была немного сутулая, однако в глаза сразу бросался довольно высокий рост. Седые волосы были почти идеально зачесаны назад и аккуратно собраны в небольшой пучок на затылке. Яркие сине-голубые глаза излучали уверенность и силу характера, что совершенно не сочеталось с заметно дряхлеющим старческим телом. Несмотря на столь солидный возраст, её былая природная красота всё ещё давала о себе знать, правда, уже заметно прикрытая вуалью неумолимого старения.

Старуха неспешно шла по коридору, немного прихрамывая на правую ногу. На ней было строгое коричневое платье, поверх которого на плечи была наброшена черная кружевная шаль. Костыль, на который она опиралась при ходьбе, сразу же привлек внимание Киряк, поскольку это была, несомненно, старинная антикварная вещица, сделанная каким-то искусным мастером и явно на заказ. Завершающим штрихом образа пожилой дамы являлся запах: вслед за ней в прихожую проник, мгновенно заполнив всё до краев, густой аромат дорогих духов.

«Шанель №5?.. Вроде бы нет… запах какой-то другой. Или что-то ещё?» – автоматически отметила про себя оперативница.

– Елена, остановись!.. Тебе туда ходить нет ни какой надобности. Не в твоём это положении на мертвецов смотреть, – поверь мне на слово. Это я тебе и как твоя бабушка, и как врач говорю, – с заметным волнением, твёрдым, немного звенящим и уж точно не старческим голосом произнесла старуха.

В тех словах, которые она произнесла на довольно чистом русском языке, чуткое ухо капитана уголовного розыска сразу уловило характерный прибалтийский акцент.

«Значит, я не ошиблась в своём предположении о национальной принадлежности девушки. У неё в роду определенно есть прибалтийские корни. И бабушка – тому живое подтверждение», – промелькнула у неё мысль.

– Бабушка, ну зачем же ты вышла?!.. Тебе же теперь требуется как можно больше отдыхать. Так и все врачи тебе говорят. А я здесь сама во всём разберусь, – обратилась к старушке молодая внучка.

– Не тебе, Елена, решать, что мне делать, а что нет, – отчеканила та в ответ.

– Ну тогда и не тебе решать, на что мне смотреть, а на что нет, – неожиданно резко и в тон ей возразила студентка.

После чего, выскочив на лестничную площадку и с силой хлопнув за собой дверью, она стремительно помчалась вниз по ступенькам лестницы.

Милиционеры поспешно последовали вслед за ней.

Елена спустилась на первый этаж очень во время, как раз в тот самый момент, когда санитары грузили тело Никитина на брезентовые носилки. Увидев застывшее в посмертной маске лицо мёртвого бандита, она вновь побледнела, но затем произошло что-то невероятное. На очень короткое время, совсем мельком, на белом как мел девичьем лице проскользнуло искреннее изумление, а затем, что было и вовсе поразительно, на какие-то доли секунды возникло некое подобие радости. Правда, уже в следующее мгновение оно опять приняло спокойный и отстраненный вид.

Наблюдая со стороны за этой метаморфозой чувств, капитан уголовного розыска начинала понимать, что эта молодая особа явно имеет какое-то отношение к убитому. А потому Киряк решила поподробнее расспросить об этом Елену. Она пригласила Осипову подняться в квартиру и продолжить их прерванную беседу.

Зайдя вовнутрь, милиционеры обнаружили, что старушка ожидает их в коридоре на том же месте, где и была, когда они десятью минутами раньше покидали квартиру. Увидев внучку, та первым делом осторожно поинтересовалась:

– Что… посмотрела? Это не Артём, я надеюсь?

– Нет, слава богу, это не он, – облегченно выдохнула Елена.

– Но вы же его узнали?!.. Я это поняла по выражению вашего лица, – решила вмешаться в семейный диалог Олеся Сергеевна.

– Да, я его знаю, – честно призналась студентка. – Это Геннадий Никитин, мой бывший настойчивый ухажер. Только всё дело в том, что я всегда ему отказывала в его патологическом стремлении сделать из меня свою подружку. У меня уже есть любимый человек – Артём Егоров. Он вместе со мной учится в медицинском институте. А этот Никитин, если честно, мне никогда не нравился. Злой он был и жестокий… не хороший человек, – произнеся это, она слегка закусила зубами нижнюю губу.

И тут же следом на глазах у девушки показались слёзы. Однако быстро справившись с собой, она смахнула их на пол, после чего спокойно и твёрдо посмотрела на Киряк.

– Да бандит он был… самый настоящий бандит, – вновь подала голос старуха. – И поделом ему, гаду такому… Он Елене жизнь испортить хотел. А она уж почти как три месяца от Артёма в положении находится. А тут, откуда ни возьмись, появляется эта тварь, – совсем внучке прохода не давал. Он Артёма так избил, что тот потом в нейрохирургии три недели пролежал. А ваша, кстати, дорогая милиция ничего даже и предпринимать не стала… Приходил как-то к нам один ваш сотрудник. Заявил, что нет, оказывается, никаких прямых доказательств того, что Артёма именно Никитин избил. Нет, говорит, свидетелей преступления!.. И как вам это нравится, товарищи блюстители порядка?

Последние слова прозвучали уже довольно агрессивным тоном. К тому же, задавая вопрос, старая женщина в упор взглянула на стоявших у входной двери милиционеров.

– А вы, извините, кто будете? – неожиданно подал голос молчавший всё это время молодой участковый.

По всей видимости, нелицеприятные слова о коллегах его сильно задели. И теперь он стоял с раскрасневшимся лицом и в явном напряжении. Было заметно, что мужчина еле-еле сдерживает себя, видимо, настолько сильно ему сейчас хотелось отстоять честь милицейского мундира.

– Да, простите, забыла вам представиться – Хельга Генриховна Петерсон. Прихожусь родной бабушкой вот этой юной особе, Осиповой Елене. В настоящее время я на пенсии и проживаю здесь вместе со своей внучкой. Думаю, для вас этого будет вполне достаточно, – вызывающим тоном произнесла старуха, обращаясь напрямую к участковому Пикалину.

Тот раскраснелся ещё сильнее и с гримасой возмущения уже открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент в их перепалку вступила молодая блондинка.

– Ой, простите, пожалуйста, я так разволновалась, что совсем потеряла голову. Это всё из-за новости об этом убийстве… Вы проходите, проходите, пожалуйста, на кухню, я вам свежего чаю заварю. Вы же здесь, наверное, с самого утра находитесь, наверняка уже все продрогли. Я как только вышла из квартиры в подъезд, то первым делом обратила внимание, насколько сегодня резко похолодало. Проходите, проходите… не стесняйтесь… сейчас и пирог вишнёвый будет. Я его в честь сегодняшнего праздника испекла, как раньше это всегда моя мама делала, – проявила гостеприимство девушка.

Правда, после слов о матери у неё на глазах вновь появились слезы.

Участковый, который, очевидно, был очень упёртым молодым человеком и никак не мог простить старухе слов о работе милиции, вместо того, чтобы принять это любезное предложение, наоборот, попросил у Киряк разрешения покинуть расположение квартиры.

Олеся Сергеевна возражать не стала и, дав Пикалину распоряжение продолжить опрос местных жителей, сняла с себя верхнюю одежду и прошла на кухню.

Глава 6

Вот от чего угодно могла сейчас отказаться действительно немного продрогшая и проголодавшаяся Киряк, но только не от горячего чая с пирогом. К тому же впереди был почти целый день, а поговорить поподробнее о Геннадии Никитине и его отношениях с возлюбленным Елены было значительно проще за чашкой чая в непринужденной обстановке.

Зайдя в небольшую и довольно стандартную кухню, собственно, как и во всех девятиэтажных панельных домах, размером в девять квадратных метров, сотрудница уголовного розыска была крайне удивлена увиденной там обстановкой.

Все стены, кроме рабочей зоны около плиты и кухонной раковины, традиционно облицованных кафельной плиткой, были поклеены обоями явно заграничного характера в стиле лучших салонов Европы начала двадцатого века. Это были светло-коричневые в полоску обои с ярким золотистым тисненым орнаментом. В тон им на массивном оконном карнизе, обрамляя тончайший нежно-бежевый тюль, висели такие же светло-коричневые шторы, перехваченные посередине золотистыми декоративными веревочками с кисточками на концах.

Кругом царила идеальная чистота и порядок.

За небольшим кухонным столом, покрытым аккуратной клеенчатой скатертью, в старинном, но опрятного вида коричневом кресле восседала Хельга Генриховна.

На столе были аккуратно расставлены китайские фарфоровые чашки и точно такие же блюдца: всё строго в соответствии с количеством приглашенных на чаепитие людей. Рядом, отдельно на каждой салфетке, были разложены изящные антикварные серебряные ложечки. На столе, прямо по центру, на небольшом серебряном подносе источал аромат анонсированный ранее вишневый пирог, посыпанный сахарной пудрой и тёртым тёмным шоколадом. Поверх него, как по линейке, удлиненным ромбом красовались аккуратно разложенные засахаренные вишневые ягоды. Тут же рядом находилась стеклянная сахарница, облагороженная ажурным серебряным контуром. А завершала композицию довольно большая китайская пиала, с горкой заполненная прожаренным миндалём.

Олеся Сергеевна смотрела на такой изысканно сервированный стол, и ей казалось, что она попала на чаепитие в дореволюционную Россию начала нынешнего века. Немного робея от увиденного, она присела на предложенный ей старинный венский стул с подлокотниками. Сидеть на нём было очень удобно, к тому же теперь у неё появилась возможность немного расслабить ноги, немного ноющие после вчерашней интенсивной тренировке по каратэ.

На кухню вошла Елена и поставила на стол большой заварочный чайник явно из того же самого сервиза, что и чашки с блюдцами, после чего аккуратно присела за стол на свободное место. Она любезно разлила всем присутствующим ароматный зеленый чай по фарфоровым кружкам и, разложив по блюдцам кусочки вишневого пирога, пожелала всем приятного аппетита.

Хельга Генриховна так же пожелала всем приятного аппетита, но прежде чем начать чаепитие, отсчитала шесть штучек миндальных орешков и положила их себе на блюдце. И лишь затем, выполнив эту, по всей видимости, такую привычную для неё манипуляцию, отпила глоточек чая из кружки.

Заметив на себе любопытный взгляд сотрудницы уголовного розыска, старушка всё-таки решила проявить благосклонность и пояснительно произнесла вслух:

– Миндаль очень полезен. Особенно в моём возрасте… Он служит хорошим средством профилактики онкологических заболеваний. А вам, если не секрет, сколько уже лет?

– Тридцать два, – ответила капитан милиции, хотя ей вот-вот уже должно было исполниться тридцать три.

– Детей нет?

– Нет, – уже несколько смущаясь, произнесла Олеся Сергеевна.

– Что ж, тогда угощайтесь. И вам уже пора начинать, – категорично заявила Петерсон и съела ещё один миндальный орешек.

Не зная, что и сказать в ответ, Киряк послушно взяла из вазочки миндаль. Положив орех в рот, она осторожно его разжевала и запила свежезаваренным чаем.

Чай оказался просто восхитительным!

Олеся Сергеевна пила его вприкуску с пирогом и так увлеклась – настолько вкусным оказалось предложенное угощение, – что никак не могла начать служебный разговор на интересующую тему.

Неожиданно первой начала беседу молодая девушка.

– Олеся Сергеевна? Я правильно запомнила ваше имя? – уточнила она у Киряк и, получив утвердительный ответ, продолжила. – Я догадываюсь, о чем вы сейчас наверняка думаете. Предполагаете, кто бы мог убить Никитина. И вероятнее всего считаете, что это из ревности мог сделать мой жених Егоров. Но это не так. Артём учится вместе со мной в медицинском институте на четвертом курсе, и он в жизни не может никого обидеть. Он избрал себе самую гуманную в мире профессию – врач. Если бы вы его хорошо знали, то никогда бы не смогли на него подумать. Он очень добрый и хороший человек.

Киряк молчала и внимательно смотрела на студентку. Та же тем временем продолжила.

– Как вы уже слышали, Никитин чуть больше месяца тому назад жестоко избил Артёма, после чего стал угрожать и мне. Он говорил, что если я вновь стану встречаться с Егоровым, то в таком случае убьёт его, а труп никто и никогда не сможет найти. Только Артём его не испугался, и мы всё равно продолжаем встречаться. А ещё мы собираемся вскоре пожениться. Дело в том, что у нас будет ребёнок… – сказав это, Лена заметно смутилась и, скосив глаза в сторону бабушки, с виноватым выражением лица замолчала.

– Елена, на самом деле я пока что ещё никого не подозреваю. Мы с вашим местным участковым проводили положенный в таком случае поквартирный обход и не более того. Но раз уж мы коснулись этой темы, то позвольте, я начну задавать интересующие меня вопросы. Первое, что мне хотелось бы узнать – это то, приходил ли к вам домой вчера вечером Артём? Или может быть кто-то из ваших родственников или знакомых?

– Нет, Олеся Сергеевна, Артём вчера к нам в гости не приходил. Да он и не мог это сделать, чисто физически. Один раз в неделю Егоров подрабатывает медбратом на скорой помощи, а вчера у него как раз было плановое дежурство, – поспешно заявила Елена. – А что касается других вчерашних гостей, могу сказать следующее… Вчера вечером к нам приходил папа Артёма – Егоров Сергей Николаевич, а так же его родной дед – Рудольф Яковлевич Ланге. Они хотели поговорить с бабушкой о нашем с Артемом будущем, а заодно и обсудить предстоящую свадьбу. Отец Егорова ушёл довольно рано – он куда-то очень спешил, а вот дед побыл в гостях подольше – попил чайку и распрощался с нами уже после девяти вечера. Да… я совсем забыла, вчера к нам в гости заходил ещё один человек – старинный бабушкин знакомый, её бывший коллега по кафедре нормальной физиологии, а ныне её заведующий – Дмитрий Иванович Разин. Он сейчас как раз пишет очередную статью в медицинский журнал и довольно часто приходит к ней консультироваться по разным вопросам. Но именно вчера он зашёл поздравить её с Днем рождения. Ой, извините, я совсем забыла, представить мою бабушку… Это сейчас она на пенсии и живёт вместе со мной, а в прошлом она – бывший доцент кафедры нормальной физиологии нашего местного медицинского института, кандидат медицинских наук. У бабушки десятки научных статей и есть даже две написанные монографии по нейрофизиологии. В своё время она была довольно известна в определенных узких научных кругах… Благодаря её примеру, я также поступила в медицинский институт, – гордо объявила всем Елена.

Судя по всему, слова внучки не произвели на Хельгу Генриховну большого впечатления. Она лишь слегка улыбнулась, словно считая этот факт чем-то само собой разумеющимся и так же молча продолжила пить чай.

Тогда к старушке решила обратиться Олеся Сергеевна.

– Хельга Генриховна, а может быть, вы видели или слышали что-либо подозрительное вчера вечером?

Петерсон оторвала взгляд от чашки с чаем, после чего, уперев волевой, отнюдь не старческий взгляд в Киряк, словно «просканировала» сидящую напротив сотрудницу уголовного розыска. Видимо, получив от подобного осмотра какую-то ценную для себя информацию, она ставшим на удивление мягким и доброжелательным голосом произнесла:

– К сожалению, я ничем не могу вам помочь.

Но, немного подумав, уже намного резче добавила.

– Наверняка, будет лучше у дружков этого бандюги спросить. Они вам скорее подскажут, кто и за что мог убить эту сволочь.

Получив такой ответ, но не желая прерывать беседу и все ещё надеясь подробнее узнать об отношениях убитого и её внучки, Олеся Сергеевна решила задать пожилому медику вопрос на более близкую той, медицинскую тему.

– Хельга Генриховна, а как давно вы употребляете миндаль? – поинтересовалась она.

Петерсон вновь её «просканировала» и с едва заметной ноткой раздражения в голосе произнесла:

– Уже полгода… по шесть штучек три раза в день.

После чего, демонстративно поднявшись из-за стола и поблагодарив внучку за вкусный чай, неспешно покинула кухню.

Едва старуха вышла за дверь, Елена с волнением в голосе обратилась к оперативнице.

– Вы, если что, не обижайтесь на бабушку… она очень хороший и добрый человек – характер вот только у неё слишком твердый. Она у нас родом из Риги, родилась прямо накануне революции, буквально за день до неё. Ей вот только стукнуло семьдесят шесть лет – вчера был День рождения. Правда, она его праздновать не любит – говорит, что он ей напоминает о революции… Но давайте я вам всё расскажу по порядку. Так вот, её отец, а мой, значит, прадед, был довольно известным в Риге врачом. После революции, когда в 1919 году был основан Латвийский университет, он довольно долгое время возглавлял в нем кафедру анатомии. Да что там говорить… даже мой прапрадед по бабушкиной линии – Вильгельм фон Шмидт – так и тот был известным, правда, уже в Германии медицинским научным деятелем. В моей родословной со стороны бабушки практически одни врачи. Сейчас я вам покажу… – сказав это, девушка вскочила из-за стола и, быстро куда-то сбегав, через пару минут вернулась назад со старым журналом в руках.

Это был старейший советский медицинский журнал – «Советская медицина», а конкретно второй номер за 1937 год. Раскрыв его на нужной странице, Елена показала статью, под которой стояла фамилия с именем – Генрих Янисович Петерсонс.

– Так вот, мой прадед Генрих Янисович был очень деятельным человеком, – продолжила она свой рассказ, – но при этом абсолютно не разделял националистических взглядов среди латышей. И когда в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году в Латвии произошёл государственный переворот, а власть в свои руки захватил прогерманский диктатор Карлис Ульманис, то прадед с прабабкой в знак протеста вместе с детьми навсегда покинули Ригу. Молодой Хельге тогда шёл только девятнадцатый год, и она училась на втором курсе медицинского факультета. Однако в Советском Союзе, куда они переехали жить на постоянной основе, судьба им так же не благоволила. Буквально через год прадеда оговорили и репрессировали, а затем расстреляли как врага народа. Прабабку как вражескую пособницу сослали в лагеря на десять лет без права переписки. Там она и умерла. Младшие дети оказались в детдоме, а Хельгу как дочь врага народа исключили с третьего курса медицинского института. Её лишили московской прописки и выслали из столицы. Войну бабушка встретила уже в нашей области, где в одном из районных центров работала на кирпичном заводе. Перед самой оккупацией ей чудом удалось эвакуироваться в глубокий тыл. Потому как если бы она не успела бы эвакуироваться, то наверняка бы погибла. Дело в том, что незадолго до прихода немцев в их поселок, она получила серьезнейший перелом правой ноги. Этот старый и неправильно сросшийся перелом после войны мучил её всю жизнь… Вы же видели, что она ходит с костылем? Так вот, сколько я себя помню, она никогда с ним не расставалась. После того, как осложненный перелом всё-таки сросся, бабушка много раз просилась на фронт, но её так и не взяли. А когда война закончилась, то каким-то чудом ей удалось повторно поступить в медицинский институт. После его окончания она несколько лет отработала участковым терапевтом. И только затем ей удалось попасть на должность ассистента кафедры нормальной физиологии, где, собственно, она и проработала всю свою жизнь. Вот такая была непростая судьба у моей бабушки.

Закончив рассказ, Елена вопросительно посмотрела на Киряк. Та по-прежнему пребывала в глубокой задумчивости, по инерции продолжая вертеть в руках серебряную ложечку. Рассказ, конечно же, был интересный, но пока что ничем не мог помочь ей в расследовании убийства Никитина. Её аналитический ум по привычке, выработанной за много лет работы в милиции, в настоящий момент был занят сопоставлением фактов, пытаясь найти любые нестыковки в этом загадочном деле.

«Итак… У кого мог быть мотив убить Никитина?.. Первым из подозреваемых, несомненно, является жених Елены, – рассуждала Олеся Сергеевна. – Артём пока что у меня главный подозреваемый, поскольку именно у него имелся самый весомый мотив: невеста беременна, а безжалостный бандит, который его жестоко избил, угрожает убийством в случае ослушания. Да, этого студента нужно будет проверить первым… Второй подозреваемый – его отец, мотив – такой же. Правда, про него я пока совсем ничего не знаю. Так, и остаются, конечно же, никитинские дружки-бандиты. Но это уже отдельная история… Всё?.. Стоп. А дед Артёма?.. Хотя старик вряд ли будет способен на такое… Что ж, пожалуй, начну я с этих двоих – Артёма и его отца».

Приняв такое решение, Киряк положила серебряную ложечку на блюдце и решительно встала из-за стола.

Глава 7

Едва выйдя на улицу, Олеся Сергеевна обнаружила прямо перед собой неприглядную картину. Буквально в пяти метрах от подъезда, рядом с низеньким деревянным штакетником местного палисадника, наклонившись вперёд, стоял сотрудник милиции в звании старшего сержанта. Он что-то ласково говорил служебной собаке, гладя её по голове. Немецкая овчарка чёрного окраса в очередной раз извергнув из пасти содержимое желудка, жалобно скуля, виновато глядела на хозяина. Асфальтовое покрытие вокруг было уже прилично загажено рвотными массами.

Увидев Киряк, дежурный кинолог выпрямился и с выражением озабоченности на лице произнёс:

– Здравия желаю, товарищ капитан. Вот оказия!.. Никак не могу понять, что же с Найдой произошло… Мы с ней всего каких-то пятнадцать минут назад на место происшествия прибыли, да только до лифта и успели дойти. Собака даже след ещё толком не взяла, как вдруг закрутится на месте, замечется… и бегом на улицу. А там её сразу же на изнанку вывернуло. Я вот стою и думаю: может она заболела или отравилась чем?..

Такая же мысль сейчас гостила и в голове сотрудницы уголовного розыска. Она вспоминала ту часть доклада Шереметьева, где он рассказывал, что у местной пенсионерки, которая обнаружила труп Никитина, собачке на улице так же внезапно стало плохо.

«Это что – совпадение?.. Или обе собаки при контакте с чем-то в подъезде сразу стали проявлять признаки острого отравления? Там, что же, яд какой-то рассыпан?!.. Тогда, видимо, зря я версию с заказным убийством на задний план отодвинула. Пока что всё очень похоже на работу профессионал высокого класса. Так… требуется срочно найти Сайбоха. Пока криминалист на месте, нужно поставить его в известность».

Покрутив головой по сторонам, она увидела стоящий невдалеке старенький милицейский уазик, на переднем пассажирском сидении которого виднелся знакомый профиль Виктора Феликсовича. Вот туда и направилась Олеся Сергеевна. Криминалист внимательно выслушал её подозрения, после чего, тихо кряхтя и чертыхаясь, выбрался из машины и направился в сторону подъезда.

С учётом того, что болевшая с самого утра спина к обеду разнылась ещё сильнее, перспектива проведения очередного забора образцов пыли с пола лифта и площадки первого этажа представлялась ему сейчас малоприятным занятием.

Тем временем Киряк уже забралась на освободившееся переднее сиденье.

– Поехали, – распорядилась она, дав указание водителю отвезти её в бюро судмедэкспертизы.

По приезду в «судебку» ей определенно повезло: знакомый судмедэксперт, Петр Николаевич Ильин, был на месте. Неторопливо попивая чай в ординаторской, он совмещал приятное с полезным. Прямо перед ним на столе в развернутом виде лежал какой-то специализированный медицинский журнал по судебной медицине.

– Олеся Сергеевна, сколько лет, сколько зим… – доброй широкой улыбкой поприветствовал Киряк пожилой судмедэксперт с короткой стрижкой «полубокс» и небольшой седой козлиной бородкой.

Ильину было уже практически под семьдесят, но он настойчиво продолжал работать. Это был человек именно той – «старой закалки» – а такие люди, как известно, работают до самой смерти, пока, как говорится, их не вынесут «вперёд ногами» с места работы. Хотя в данном случае это был явно чёрный юмор.

– Здравствуйте, Петр Николаевич, – ответила улыбкой Олеся Сергеевна – Я к вам по делу.

– А как же иначе? Ко мне теперь все молодые женщины приходят исключительно лишь по делу. Зачем им такой старикан как я? – в шутливой манере продолжил Ильин. – Ладно, не буду вас мучить, Олеся Сергеевна. И так вижу: вы сильно спешите, поэтому не стесняйтесь, сразу выкладывайте суть своей просьбы.

Киряк подробно рассказала судебному медику историю с необычным убийством бандита, а в заключение слёзно попросила не затягивать со вскрытием и вынесением экспертного заключения.

– Да, Олеся Сергеевна, озадачили вы меня. Я уже видел, что к нам привезли тело покойного, да и направительные документы, подписанные Озеровым, так же уже успел прочитать. Признаюсь честно, если бы не вы, то ждал бы тогда Озеров по максимальным срокам результаты моего заключения. Не нравится он мне, неправильный он какой-то для следователя… Вертлявый, что ли… необязательный. Не таким, по моему мнению, должен быть настоящий следователь уголовного розыска. Ну, да, бог с ним. Хорошо, выполню я вашу просьбу – будет заключение по трупу. Завтра, в восемь утра, жду у себя в ординаторской.

Поблагодарив пожилого судмедэксперта, Олеся Сергеевна вышла на улицу и сразу же пожалела, что отпустила служебную машину. Теперь добираться до места жительства Артёма Егорова и его отца ей предстояло на общественном транспорте.

***

Троллейбус не спеша колесил витиеватым маршрутом, везя молодую сотрудницу уголовного розыска на другой конец города. Людей в нём было немного, и потому никто особо не мешал ей спокойно подумать.

На очередной остановке в полупустой салон вошли два пьяненьких несовершеннолетних паренька – каждому на вид было лет по шестнадцать-семнадцать, не больше. Усевшись на передние сидения, они принялись что-то между собой обсуждать, при этом периодически громко и вызывающе смеясь. Поначалу Киряк хотела одёрнуть ребят, напомнив, что те находятся в общественном месте, но внезапно из глубин памяти всплыли воспоминания о другом событии двухдневной давности.

Киряк вспомнила, как она вот так же ехала в троллейбусе вечером со службы, когда на одной из остановок в салон в буквальном смысле этого слова ввалились два молодых человека. Они были неопрятно одеты и имели довольно болезненный внешний вид. У того, что был поменьше ростом, грязные засаленные волосы, туго перевязанные яркой оранжевой резинкой, были собраны сзади в подобие конского хвоста. При этом сразу бросалась в глаза неестественная желтушность его кожи и глазных склер, к тому же и поведение парня было явно неадекватным. Едва зайдя вовнутрь, он первым же делом направился в заднюю часть троллейбуса. Остановившись около участка стены, испещренного глубокими царапинами, желтолицый удивлённо и одновременно восхищенно взглянул на изуродованную кем-то обшивку салона. Замерев на месте, он принялся что-то пристально рассматривать на её поверхности своими расширенными зрачками, изредка по-детски хихикая, словно действительно там было что-то очень смешное и забавное. Качаясь в такт движению общественного транспорта, он простоял так, наверное, остановки три.

Всё это время его приятель, который был повыше и выглядел явно постарше, сидя невдалеке на пассажирском сиденье, с ожесточением чесал левую ногу. У него было измученное лицо с нездоровым сероватым оттенком и контрастно темневшими вокруг глаз синюшными кругами. Сами же глаза парня при этом имели какой-то стеклянный, словно неживой, застывший вид. Через некоторое время ему, видимо, наскучило это бесконечно однообразное движение рукой, и тогда, решив внести хоть какое-то разнообразие в поездку, он повернулся в сторону приятеля и громко выкрикнул:

– Чак, дружище… ну, что ты там увидел? Вот тебя штырит… иди лучше сюда, а то пропустишь нашу остановку. Мы уже скоро выходим.

Произнеся это сиплым надтреснутым голосом, он громко, гортанно засмеялся, немного приоткрыв свой практически беззубый рот.

Приятель на этот окрик не среагировал, по-прежнему что-то упорно рассматривая на стене троллейбуса. Тогда «беззубый» поднялся со своего места и вразвалочку направился в сторону непослушного друга. Подойдя к тому сзади, он положил ему руки на плечи и резким рывком развернул того к себе лицом. От этого, в принципе, безобидного движения на лице у паренька возникла не наигранная гримаса ужаса. В каком-то безумном порыве он кинулся вперёд и с силой, двумя руками, толкнул в грудь своего длинного приятеля, одновременно с этим издав громкий, испуганный, какой-то заячий крик. В результате, отлетев на пару метров назад, «беззубый» плашмя упал на спину между рядами пассажирских сидений, сильно стукнувшись головой о троллейбусный пол.

Все это действо происходило в непосредственной близости от Киряк, а потому она прекрасно видела, как после падения из-под расстегнутого воротника красно-синей клетчатой рубахи наружу выскочила очень любопытная вещица. Это было стальное украшение матового цвета, стилизованное под лезвие от безопасной бритвы, только чуть большего размера, на котором довольно крупными буквами было выгравировано имя: «Джо».

Рассмотреть что-либо ещё Олесе Сергеевне уже не удалось, поскольку лежащий на полу молодой человек довольно быстро вскочил на ноги и, подлетев к своему неадекватному товарищу, со всего размаха шлепнул того ладонью по голове.

– Ты что, сука, с катушек слетел?! Давай, врубай реальность! Мы выходим, – прокричал он прямо в лицо приятелю.

Желтолицый паренёк от полученной оплеухи действительно мгновенно пришёл в себя. Он стал оглядываться по сторонам, словно никак не мог понять, где же он находится, но затем, видимо, разобравшись с этим вопросом, покорно уставился на дверь-гармошку. Как раз в этот момент троллейбус остановился на очередной остановке и водитель открыл двери.

Взяв за шиворот неадекватного друга, тот, что был постарше, с силой толкнул его по направлению к выходу. Оказавшись на асфальте остановки, оба уныло побрели по уличной темноте в сторону центральных ворот городского парка.

Эта картина вызвала у Олеси Сергеевны довольно смешанные чувства. С одной стороны, она как опытный оперативник знала наверняка, что эти двое – наркоманы и в данный момент, вне всяких сомнений, находятся под воздействием наркотических веществ. Она почти физически ощущала исходящую от этих двоих угрозу и опасность для окружающих. Но, с другой стороны, эти молодые жертвы своих же патологических пристрастий в глубине её женской души вызывали и сожаление, что вот так, совершенно бессмысленно, они растрачивают дар жизни, вызывая у окружающих лишь чувство отвращения и брезгливости.

Провожая их взглядом, она словно предчувствовала, что впереди им будет суждено встретиться – по какой-то необъяснимой причине эта парочка сильно врезалась ей в память.

***

Потратив около часа на городской транспорт, Киряк добралась до требуемого адреса. Зайдя в подъезд старенького кирпичного пятиэтажного дома, она поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. Ей открыл полноватый мужчина невысокого роста, лет так под пятьдесят, с густыми усами и аккуратно подстриженной бородой. Сквозь толстые стекла очков на Олесю Сергеевну смотрели значительно уменьшенные из-за линз, настороженные карие глаза.

– Здравствуйте, позвольте представиться, сотрудник уголовного розыска, капитан милиции, Киряк Олеся Сергеевна, – произнесла она и раскрыла удостоверение.

– Очень приятно, Сергей Николаевич Егоров. И чем обязан вашему приходу? Или в деле Артёма что-то всё-таки прояснилось? – задал мужчина с любопытством вопрос.

Помня, как милиция отнеслась к расследованию факта избиения студента Егорова, Киряк решила сразу внести ясность в данный вопрос.

– Нет, я к вам пришла не по делу об избиении Артёма. Скорее наоборот, мой визит связан с другим, уже новым делом… по факту смерти Геннадия Никитина. Сегодня утром его нашли мертвым в подъезде дома по адресу, где проживает хорошо известные вам люди – Осипова Елена и её бабушка, Хельга Генриховна Петерсон. Поэтому мне необходимо выяснить, где вы и ваш сын находились вчера с шести часов вечера до семи часов утра сегодняшнего дня?

Услышав из уст Киряк эту страшную новость, мужчина явно озадачился. Однако вместо ответа он лишь широко распахнул входную дверь и жестом пригласил оперативницу войти в квартиру.

Пройдя внутрь, первое, что сразу же бросилось ей в глаза, была натянутая вдоль всего коридора длинная бельевая веревка, на которой сушились крохотные детские вещички: пеленки, ползунки, рубашечки, чепчики и прочие атрибуты жизни маленького человечка. Для Олеси Сергеевны, у которой детей не было, вид детских вещей сразу же вызвал чувство внутреннего умиления. На секунду она даже забыла, зачем сюда пришла, но быстро взяв себя в руки, вновь перевела взгляд на хозяина квартиры.

Мужчина молчал и смущенно топтался на месте, видимо, не зная, как и с чего начать свой ответ. Но под удивленным взглядом капитана милиции, собравшись с духом, он чётко и громко заявил:

– Товарищ капитан, прежде, чем я отвечу на все ваши вопросы, мне хотелось бы кое-что прояснить. Понимаете, на самом деле я не родной отец Артёма… в действительности он приходится мне приемным сыном, а его родная мать, моя бывшая жена, умерла три года назад от онкологии. Совсем недавно я женился повторно и теперь живу здесь вместе с новой женой и нашей недавно родившийся маленькой дочкой.

Он указал рукой на развешанные в коридоре на веревке детские вещи и, виновато улыбнувшись, продолжил свой рассказ.

– Артём с раннего детства считал, что я его родной отец, но недавно ему открылась правда… буквально полгода тому назад. Когда он об этом узнал, то с ним случилась истерика. В порыве отчаяния он категорично заявил, что теперь желает жить один, самостоятельно. С большим трудом ему удалось выбить себе место в студенческом общежитии, куда он и переехал жить на постоянной основе. Так что здесь вы его не найдете. Теперь мы с ним встречаемся один раз в две-три недели. Мы с женой помогаем ему продуктами, а иногда ещё и… деньгами. Хоть он устроился работать на скорую помощь, но вы же понимаете… это копейки. А видел я его в последний раз позавчера утром. Он заходил ко мне на работу в больницу и занял немного денег. Всё… с того момента мы больше уже не виделись. А вчера у него, насколько я знаю, должно было быть суточное дежурство на скорой помощи. Так что сейчас он наверняка в общежитии после суток отсыпается. Что касается меня, то вчера вечером я действительно был в гостях у Осиповой Елены, а если говорить точнее, то мы общались с её бабушкой, Хельгой Генриховной. Ушёл я довольно быстро, около шести часов вечера, поскольку сильно спешил домой – жена плохо себя чувствовала, и нужно было помочь с малышкой.

Олеся Сергеевна смотрела на этого полноватого и очень уж какого-то мягкого человека и понимала, что версия с убийством Никитина, где в главной роли мог бы выступать отец Артёма, рушится прямо на глазах. Слишком маловероятным казалось, что он был способен на столь изощренное убийство. Хотя…

– Извините, а вы кто по специальности? – уточнила Киряк.

– Врач-невролог, – ответил мужчина.

«Невролог? – задумалась Киряк. – Тогда, пожалуй, рановато скидывать его со счетов… Нужно будет тщательнее проверить его алиби».

Записав показания и выяснив, где проживает Егоров-младший, сотрудница уголовного розыска направилась в общежитие медицинского института и через сорок минут уже стучалась в дверь его комнаты.

Пока она стояла и настойчиво стучала в расписанную всеми цветами дверь, то во всей красе смогла оценить, как отмечают праздник студенты в условиях общежития. Из открытых через одну дверей общежитских комнат доносились весёлые крики и смех, слышался звон стеклянной посуды и радостные возгласы. Почти везде громко играла музыка, а кое-где под звон гитарных струн гремели аккорды популярных в молодежной среде песен. В одной из таких близлежащих комнат, где как раз громче всех слышался нестройный хор мужских и женских голосов, под аккомпанемент расстроенной гитары, группа молодых людей старательно выводили слова известной песни группы «Кино».

«Группа крови на рукаве, твой порядковый номер на рукаве…», – разносились слова песни практически на весь этаж.

« Что-то рановато студенты начинают праздновать… – с улыбкой подумала Киряк, автоматически посмотрев на наручные часы. – И как ту вообще кто-то может отоспаться после суточного дежурства?».

Внезапно дверь открылась, и на оперативницу сонным взглядом уставился практически голый, в одних лишь трусах, высокий молодой человек спортивного телосложения. Немой вопрос застыл в его покрасневших заспанных глазах.

– Капитан уголовного розыска, Киряк Олеся Сергеевна. Артём Егоров – это вы? – задала она сходу вопрос.

Тот в ответ утвердительно кивнул.

– Тогда мне нужно вас опросить. Дело в том, что вчера вечером в подъезде дома, где проживает ваша невеста, Осипова Елена, был убит хорошо вам известный человек – Геннадий Никитин. Подскажите, где вы были вчера с шести часов вечера и до семи часов сегодняшнего утра?

Парень непонимающе посмотрел на Киряк и растерянно произнёс:

– Всё это время я был на дежурстве – подрабатываю медбратом на скорой помощи. Так что это вам и доктор, и водитель, с кем я вчера был в бригаде, легко могут подтвердить.

Понимая, что рушится и эта версия с наиболее понятным мотивом преступления, Олеся Сергеевна поблагодарила парня и уже собралась уходить, но профессиональное любопытство взяло верх.

– Простите, Артём, а можно я задам вам вопрос уже несколько иного плана? – уточнила она и, получив очередной утвердительный кивок головой, продолжила: – Ваш отец, Сергей Николаевич, сказал мне, что он не является вам родным и что сами вы об этом узнали только полгода назад… Позвольте поинтересоваться, а кто тогда настоящий отец?

– А вам это зачем? Какое это может иметь отношение к убийству Никитина? – раздраженно, со злобой в голосе, процедил сквозь зубы Егоров.

– Это, молодой человек, не вам решать. Когда дело заходит об убийстве, для следствия может быть важна любая мелочь. Поэтому будьте так любезны, четко отвечайте на поставленный вам вопрос, – холодно и строго отчеканила оперативница, всем своим видом показывая, кто тут старший.

Артём немного подумал и сдался.

– Моим биологическим отцом является старинный приятель и коллега Лениной бабушки – Дмитрий Иванович Разин, заведующий кафедрой нормальной физиологии того же самого института, где мы с Леной и учимся, – произнеся это, молодой человек с недовольным видом уставился в пол.

– Тогда, позвольте, я задам ещё один вопрос? А Елена знает о том, что Разин является вашим биологическим отцом?

– Да. И бабка её знает… Хельга Генриховна, – резко ответил студент, как-то уж очень не по-доброму выделив интонацией слово «бабка».

Это тут же резануло слух опытному оперативнику.

«С чего бы это он так недолюбливает бабушку своей невесты?» – задумалась Киряк.

Но поскольку больше мучить парня своими вопросами она не хотела, то попрощавшись, покинула студенческое общежитие.

Уже выйдя на улицу из здания общаги, она напоследок обернулась и подняла вверх голову, туда, где из открытого настежь окна на третьем этаже кто-то громким и пьяным голосом, совершенно не попадая в ноты, выводил припев очередной популярной молодежной песни.

«Ой ёё, ой ёё, ой ёё…» – летело из открытого окна общежития по всей улице.

«Да… весело живут студенты», – мечтательно подумала она и зашагала в сторону автобусной остановки.

Глава 8

Два парня, семнадцати и девятнадцати лет, сидели на грязном, затёртом до дыр диване в гараже их давнишнего приятеля. Будучи в нездоровом возбужденном состоянии, они совершенно не знали, как им успокоиться и чем хотя бы на время себя занять. Наркотическая ломка уже как два часа давала о себе знать, становясь всё более и более невыносимой.

Один из них, что был постарше, больше известный в наркоманских кругах как парень без имени, просящий всегда обращаться к нему лишь по прозвищу Джо, сидел в полусогнутом положении. Наклонившись вперёд, он с остервенением чесал изгрызенными ногтями свои оголенные ноги. Ниже подвернутых до колен грязных джинсовых штанин кожа обеих голеней была изъязвлена и покрыта белесовато-бурым струпом, поверх которого отчетливо виднелись кровавые полосы множественных свежих расчёсов. Чесать воспаленные раны, несомненно, было больно, но намного больнее ломило и выкручивало буквально всё тело наркозависимого. А потому ощущения от ран даже несколько успокаивали его, хоть на время отвлекая от непреодолимо накатывающей героиновой ломки.

Другой паренёк – худой и субтильный, с длинными и свалявшимися грязными волосами, которые сзади были небрежно перехвачены оранжевой резинкой –сидел рядом с поджатыми к груди ногами, крепко обхватив их руками с обеих сторон. Несмотря на то, что на нём было надето большое количество одежды, парня трясло в сильнейшем ознобе. Склеры глаз его были желтушны, как, собственно, и вся кожа, и в тусклом свете запыленной потолочной лампы сверкали лихорадочным блеском.

Этого молодого человека звали Александр, но имя своё он также игнорировал. Слепо подражая старшему товарищу, он всегда просил обращаться к нему только по вымышленному имени – Чак.

Оба они были наркоманами со стажем, и теперь, сидя в приятельском гараже, судорожно пытались сообразить, где им раздобыть денег на покупку очередной дозы. А наркотики они теперь потребляли абсолютно любые, лишь бы хоть на время получить передышку в бесконечном кошмаре ломок. Годы потребления наркотических веществ сильно изменили их тела и психику. Что касается тел, то у Джо уже давно был СПИД в развернутой стадии. И, как следствие сочетания иммунодефицита и «тяжёлых» наркотиков, у него активно происходили необратимые изменения в организме, что внешне очень наглядно демонстрировала ротовая полость молодого человека. На сегодняшний день в ней оставалось всего восемь зубов: остальные выпали по разным причинам. Одной из таких причин являлся хронический остеомиелит верхней челюсти, который в последнее время стал очень быстро прогрессировать, ухудшая состояние костей буквально с каждой новой принятой дозой «тяжелого» наркотика. Кость верхней челюсти уже настолько сильно сгнила, что в итоге образовался огромный незаживающий дефект, который безобразным, постоянно кровоточащим туннелем соединил ротовую полость с полостью правой гайморовой пазухи. И теперь, когда Джо начинал курить, то для того, чтобы затянуться сигаретой, ему всегда приходилось двумя пальцами сильно надавливать на щеку в этом месте, чтобы таким образом хотя бы временно ликвидировать сообщение между полостями. И никак иначе покурить у него не получалось.

Что касается Чака, то этот наркоман был болен туберкулезом и сразу двумя видами гепатитов: B и С. При этом паренёк даже и не пытался обращаться в больницу – он просто тихо сгорал. С каждым днём сил на продолжение бесконечной борьбы под названием «жизнь» становилось всё меньше и меньше, а потому к своему постоянному кровохарканью и интенсивно окрашенной желтым цветом коже он относился с полным безразличием, принимая это как само собой разумеющееся.

– Джо, послушай, я больше не могу… Сил никаких не осталось терпеть эту боль. Я сейчас, наверное, сдохну… – принялся ныть Чак.

– А мне, ты думаешь, легче? – ответил ему тот, что был постарше. – Ты давай лучше думай, где бы нам денег взять…

Произнеся эти слова, наркоман по прозвищу Джо нервно поднялся с дивана и, покрутив головой по сторонам, направился в угол гаража. Там на полу большой горкой был небрежно свален старый строительный хлам. Порывшись в нём, он достал из кучи мусора обрезок толстой ржавой арматуры, длиной примерно сантиметров пятьдесят. Дважды махнув им на пробу по воздуху, он с довольным видом повернулся к своему корешу.

– Всё, вставай, Чак, сейчас пойдем кого-нибудь грабанём. Бабку какую-нибудь или деда. А может, и мужичок пьяненький попадётся… Сегодня все же седьмое ноября, праздничный день, суббота – многие будут пить. К тому же уже девять часов вечера. Точно какого-нибудь пьяного найдем…

Предложение Джо не слишком понравилось младшему приятелю, поскольку выходить из гаража на холодный промозглый ноябрьский вечер ему совершенно не хотелось: Чака накрыл очередной приступ озноба.

– Ну и хрен с тобой, сиди здесь, но учти… в таком случае дозняк сегодня ты точно не получишь, – угрожающе произнёс Джо.

– Ладно, пошли, – сдался Чак.

Перспектива остаться без наркотика пугала его намного больше, чем проблемы с собственным здоровьем.

Вот так они и вышли из гаражного кооператива: один, что постарше и повыше, шёл впереди, шагая по осенней грязи какой-то неестественной пружинящей походкой и пряча в рукаве куртки толстый кусок арматуры; а другой, что поменьше, желтолицый и с длинными волосами, набросив на голову капюшон и скрестив на груди руки, семенил по дороге мелкими шагами, стараясь не отставать от своего подельника.

Вначале эти шакалы прочесали окрестные дворы в местных пятиэтажках, расположенных в непосредственной близости с гаражами. Однако, не обнаружив там никого подходящего под их преступные цели, они двинулись дальше по улице в сторону ближайшего магазина. Буквально через двести метров впереди показались светящиеся витрины большого продуктового магазина – это была их цель номер два. Они уже давно вычислили, что в магазин в вечерние часы довольно часто заходили одинокие пожилые люди, у которых наверняка с собой имелись деньги для совершения покупок.

Решив воспользоваться вторым вариантом, эти двое, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, расположились непосредственно на автобусной остановке, точно напротив центрального входа в магазин. Внезапно их внимание привлёк дед в яркой полосатой вязаной шапке, который, опираясь на костыль, не спеша спускался по порожкам продуктового магазина. В другой руке он держал матерчатую сумку с продуктами. Спустившись на асфальт, старик прошёл немного вперёд и неторопливо завернул за угол. По всей видимости, он держал свой путь в глубину тёмных, плохо освещённых дворов, образованных двухэтажными домами послевоенной постройки.

Поджидавшая жертву парочка, переглянувшись, поспешно двинулась вслед за стариком. Первое время они шли чуть поодаль, выдерживая дистанцию и оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить какого-нибудь случайного свидетеля их разбойного нападения. Но пройдя метров тридцать вглубь дворовой территории, Джо не выдержал и резко ускорил шаг. Расстояние между ним и будущей жертвой стремительно сокращалось. Казалось, ещё секунда и нападавший сзади злобный «торчок», непременно настигнет беззащитного пенсионера. Однако за доли секунды до нападения, словно почуяв что-то неладное у себя за спиной, старик резко обернулся. И это оказалось очень вовремя, так как в этот момент, вытащив из рукава куртки обрезок арматуры и размахнувшись, Джо с разбега прыгнул на пожилого человека.

Раздался тихий свист от рассекаемого воздух куска металла…

Толстый стальной прут должен был вот-вот достигнуть черепной коробки жертвы, но внезапно случилось маленькое чудо – старик резко отклонился назад и несколько вбок, в результате чего оружие нападавшего лишь слегка по касательной задело ему голову. К тому же на голове у деда была надета толстая вязаная шапка модели «петушок», которая значительно смягчила удар.

Зато нападавшему повезло значительно меньше. Рука с зажатой увесистой железкой, не встретив на своём пути ожидаемого препятствия в виде человеческой головы, провалилась в пустоту, тут же потянув по инерции за собой и самого Джо. Чтобы сохранить равновесие и не упасть, тот попытался шагнуть вперёд, однако уже в следующую секунду уверенным точным движением ему была сделана сильная и резкая подсечка. А спустя ещё мгновение Джо растянулся на асфальте, со всего размаху угодив лицом в лужу. Одновременно с его падением где-то невдалеке с характерным металлическим звоном приземлился и кусок арматуры. Раздосадованный и обозлённый подобным исходом, наркоман захотел было вскочить на ноги и кулаками добить шустрого деда, но… не успел. Свой бой он уже проиграл.

Наблюдавший со стороны за дракой Чак с удивлением увидел, как костыльная ручка в руке старика неожиданно повернулась в сторону и вверх, разделив костыль на две части. Теперь в одной руке у деда была сумка с продуктами и костыльная трость, а другой он сжимал отделившуюся ручку, из центра которой торчала какая-то короткая и толстая спица.

Дед быстро присел на корточки, а затем, резко наклонившись вперёд, молниеносным движением нанёс колющий удар своим странным оружием в область затылка Джо.

Раздался еле слышный костный хруст. Джо вскрикнул, и наступила тишина…

Старик медленно разогнулся и встал в полный рост, а проигравший бой наркоман так и остался лежать на асфальте, уткнувшись лицом в осеннюю грязь и беспомощно распластав в стороны руки.

Но это был ещё не конец.

Бросив короткий взгляд на Чака, убийца расценил его присутствие, видимо, по-своему. Отбросив в сторону костыльную трость и сумку с продуктами, он сделал пару шагов и поднял с земли обрезок арматуры. От взгляда, который бросил этот жуткий дед в его сторону, молодого наркомана мгновенно обуял дикий страх. До его полуразрушенного мозга, почти полностью истлевшего от постоянного приема больших доз разнообразных химических соединений, стало медленно-медленно доходить, что с этой минуты он из охотника превращается в добычу. Чак понимал, что стал нежелательным свидетелем убийства.

Даже при плохом освещении он отчётливо видел, как сверкают холодной яростью нечеловеческие глаза старика: тот все ближе и ближе приближался к нему. Незнакомец продвигался вперёд медленным, но очень лёгким, словно крадущимся «тигриным» шагом. Эта аналогия с диким животным ещё больше испугала Чака, поскольку теперь это был не жалкий пенсионер с костылём, а безжалостный демон в человеческом обличье. В одной руке нападавший держал кусок толстой арматуры, а другой сжимал своё довольно необычное оружие.

Вот уже и вторая волна животного страха прокатилась изнутри по телу молодого наркомана, смешиваясь с дрожью от лихорадки и заметно её усиливая.

Паника, безумная паника охватила Чака!

Развернувшись на месте одним движением, он кинулся прочь из этого жуткого места в сторону виднеющейся впереди освещенной городской улицы.

Однако, не успев пробежать и пяти шагов, он услышал, как позади него раздался какой-то подозрительный свист рассекаемого воздуха. И тут же что-то острое с силой вонзилось в верхнюю часть его левого плеча. Сильнейшая боль пронзила руку молодого наркомана.

–А-а-а!!! – закричал Чак не своим голосом, но бега, правда, так и не остановил.

Рука как плеть безжизненно болталась рядом, из нее наружу торчал конец железной арматуры, что-то горячее стекало с ладони, но он бежал и бежал в сторону уличных огней.

Из последних сил выбежав на освещенную улицу, уже шатаясь из стороны в сторону и почти теряя сознание, он прямиком направился к автомобильной дороге. Чак понимал, что только там его могло ждать спасение: кто-нибудь из водителей наверняка остановится, увидев лежащего на асфальте человека.

Именно так и произошло.

Первый же из проезжающих автомобилей резко затормозил, обнаружив на проезжей части препятствие в виде человека. Затем остановился второй, третий… Из них стали выбираться люди, которые, столпившись вокруг Чака, принялись о чём-то между собой переговариваться. Кто-то достал из машины аптечку, извлёк оттуда кровоостанавливающий жгут, бинты, раствор йода. Кто-то, склонившись над пареньком, стал оказывать первую медицинскую помощь: совершенно посторонние люди не остались равнодушными к раненому пареньку. В итоге, как только кровотечение было остановлено, двое мужчин подняли Чака на руки и, уложив на заднее сиденье автомобиля, быстро умчались в неизвестном направлении.

Всё это безотрывно наблюдал из темноты, прижавшись к стене крайней пятиэтажки, неизвестный старик в вязаной шапке «петушком», на левой стороне которой уже отчетливо проступило небольшое пятно свежей крови.

Проводив взглядом удаляющуюся машину, увозившую вторую жертву этого позднего осеннего вечера, таинственный убийца вновь направился в темноту дворовой территории – туда, где лежало бездыханное тело наркомана без имени, известного всем знакомым лишь по прозвищу Джо.

Глава 9

Июнь 1936 года. Рига. Латвия.

На перроне железнодорожного вокзала было многолюдно, однако среди отъезжающих и провожающих отдельно выделялось большим нагромождением чемоданов и коробок одно многочисленное семейство. Кроме отца и матери в нём присутствовала восемнадцатилетняя старшая дочь и два малыша: трёх и пяти лет от роду, мальчик и девочка.

Отец семейства – высокий, крепкого сложения мужчина с рыжими густыми усами и интеллигентной «докторской» бородкой – всё никак не мог устоять на одном месте, беспокойно прохаживаясь по перрону то в одну, то в другую стороны. Было очень заметно, что он сильно нервничает: мужчина курил одну папиросу за другой и постоянно оглядывался по сторонам, словно ища кого-то глазами.

Его жена – высокая, под стать мужу, блондинка средних лет, в изящной дамской шляпке и собранными в конский хвост волосами, – тем временем безотрывно следила за младшими детьми. Те же, явно заскучав в ожидании поезда, уже давно приступили к весёлым играм на перроне. По всей видимости, терпение женщины было на исходе, поскольку в какой-то момент её яркие сине-голубые глаза внезапно потемнели и в них заискрились грозовые заряды. Со стороны могло показаться, что ещё секунда-другая, и она начнет пускать молнии в своих непослушных детей. Действительно, малыши так заигрались, что совсем перестали обращать внимание на грозные окрики матери, да и сами игры уж давно перешли все дозволенные рамки приличия нахождения в общественном месте.

– Ну где же она?.. Мы же ей сказали, что отправление будет ровно в семнадцать тридцать, – обращаясь к жене, нервно произнёс рыжий мужчина.

И тут же, даже не дождавшись ответа, суетливо повернулся к старшей дочери, обращаясь уже к ней.

– Хельга, посмотри на вокзальные часы. Который час? А то во всей этой суматохе я куда-то положил свои очки и теперь не могу их найти. А без них я ни черта не вижу…

– Сейчас только пять минут шестого. Папа, не переживай: до отправления поезда ещё целых двадцать пять минут, – пытаясь успокоить отца, ответила дочь.

– Генрих, не нужно так волноваться. Ханна пообещала, что будет вовремя, только попрощается с друзьями и приедет. Ты же прекрасно понимаешь, что мы, возможно, больше никогда не вернемся обратно в Латвию, – вмешалась в разговор супруга, пытаясь хоть как-то отвлечь мужа от тревожных мыслей. – Мы и так еле-еле смогли её уговорить поехать с нами в Советский Союз. Ты лучше вспомни, какой скандал она закатила нам вчера вечером. Это ещё хорошо, что мой отец не знает о том, что мы вот так… тайно… уезжаем из Риги. А иначе быть беде…

Однако едва произнеся эту фразу, женщина осеклась, потому как внезапно увидела двух людей, идущих по перрону в их сторону: девушку и старика.

Девушкой, несомненно, была их вторая, старшая, дочь-близнец Ханна. Она как две капли воды была похожа на Хельгу. Правда, это было лишь внешнее сходство. Внутри же сёстры были полные противоположности – огонь и лёд.

Хельга по своей природе была спокойной и уравновешенной девушкой, имеющей довольно либеральные взгляды на жизнь, больше всего на свете любящей три вещи: музыку, театр и медицину.

Ханна же, в отличие от сестры, была отнюдь не романтичной особой. Она была крайне практична во всем, правда при этом столь импульсивна, что порой это переходило в открытую агрессию, настолько сильно было в ней стремления доминировать. Но больше всего родителей расстраивало новое увлечение дочери, а именно её необъяснимая тяга к национал-социализму. В последнее время Ханна настолько прониклась идеями нацистской Германии, что стала ярой сторонницей Адольфа Гитлера.

Стоило бы отметить, что отдельно к формированию подобных нацистских взглядов приложил руку и родной дед Ханны – Вильгельм фон Шмидт, отец их матери Катрин. Дед происходил из старинного немецкого рода, имевшего давнишнюю историю. И только, как он всегда считал, его непростительное попустительство в деле воспитания дочери позволило той в своё время выйти замуж за Генриха, этого немца-полукровку, а когда-то его лучшего ученика на кафедре анатомии Лейпцигского университета, с такой несуразной латышской фамилией – Петерсонс.

И вот теперь именно этот седовласый пожилой мужчина и шёл рядом с Ханной навстречу стоящему на перроне многочисленному семейству.

Лицо старика выглядело напряженным и словно налитым красной краской: по всем признакам было понятно, что он с огромным трудом сдерживает кипевший внутри гнев. Покрасневшие глазные склеры с очень выраженной сеткой кровеносных сосудов возбужденно и угрожающе блестели, а суженные до размера игольного ушка зрачки словно сконцентрировали в себе всю злобу и неприязнь, что была готова в любую секунду излиться на стоящих перед ним людей.

Теперь даже маленькие дети и те, видимо, почувствовав угрозу со стороны их родного дедушки, на какое-то время притихли, прижавшись с двух сторон к матери.

Отец семейства, переборов себя и набравшись мужества, сделал шаг вперёд и расправил плечи, словно защищая семью от надвигающейся опасности. При виде приближающегося тестя он так же не на шутку раскраснелся, будто приготовился принять смертельный бой со своим бывшим учителем и наставником по медицинской науке.

В отличие от мужа, Катрин, увидев отца, уже еле-еле стояла на ногах: женщина внезапно побледнела и, часто-часто задышав, казалось, была теперь на грани обморока.

Первым заговорил подошедший старик. Без всяких предисловий он сразу же обратился к дочери.

– Катрин, я чувствую огромное разочарование, когда вижу, во что ты превратилась… Разве ради этого я тебя растил?!.. Ради этого я дал тебе лучшее в Германии образование?!.. Чтобы ты, связав свою жизнь с никчемностью, в конечном счёте предала Родину… собравшись переехать жить к её главным врагам!?.. Разве этому я тебя учил?.. Тебя, Катрин фон Шмидт, продолжательницу старинного германского рода?! – гневно начал старик.

Было видно, что эти слова даются ему с огромным трудом. Он тяжело дышал, и каждая фраза сопровождалась тихим, свистящим звуком, словно у пожилого немца случился приступ бронхиальной астмы.

– Нет, видимо, плохой из меня был учитель раз моя дочь готова уехать жить к коммунистам, предавая свой народ!.. А раз так, то знай, Катрин… у меня, Вильгельма фон Шмидт… нет больше дочери!.. Нет!.. Она для меня умерла!!! – захрипев и одновременно страшно выпучив наружу красные, словно налитые кровью глаза, старик замолчал, после чего демонстративно отвернулся в сторону.

Почувствовав, что от этих страшных слов отца у неё подкашиваются ноги, женщина стала медленно опускаться вниз на пыльный железнодорожный перрон. Генрих, очень вовремя спохватившись, буквально в последний момент успел подхватить жену за талию. И в ту же секунду к ним кинулась Хельга, сразу же начав помогать отцу приводить мать в чувства.

Зато другая их старшая дочь – Ханна – так и осталась стоять на прежнем месте, с равнодушным видом наблюдая за всем происходящим со стороны. Ни один мускул не дрогнул на её молодом лице – лишь холод и безразличие сквозили во взгляде девушки.

– Ханна, ну что же ты стоишь? Помоги сестре… – громко обратился к ней отец семейства.

Однако та даже не пошевелилась, а вместо этого громко и отчётливо произнесла.

– Нет, отец, я не буду помогать тебе и Хельге. Вы для меня теперь как чужие. Вы никогда меня не понимали… и не разделяли моих истинных взглядов на жизнь. Никогда!.. Во всём мире есть только один человек, который смог понять меня до конца и который действительно любит, заметьте, именно меня, а не образ послушной дочери Ханны. Любит искренне и совершенно без оглядки на окружающих. Это – мой дед Вильгельм!.. Поэтому сегодня я приняла для себя окончательное решение: вместе с вами я никуда не поеду. Не хочу жить с врагами!.. Мое место – Германия! А мой идеал – Адольф Гитлер!.. Дед Вильгельм пообещал, что если я буду во всем его слушаться, то он постарается сделать так, что бы мне когда-нибудь удалось увидеть фюрера вживую, своими собственными глазами. А может, если я буду очень-очень стараться, то у меня получится и поговорить с ним лично. Я безоговорочно верю деду, поэтому… прощайте отец и мать, а так же вы, мои младшие братья и сестры!.. Прощай и ты… Хельга!.. Единственное, что нас с тобой объединяло – это страсть к науке и медицине. Так пусть же она останется с тобой навсегда, только я думаю, что с этой самой минуты, ты и я пойдем разными дорогами, и вряд ли они когда-нибудь пересекутся. А ещё, мои родители, запомните раз и навсегда, что не осталось больше у вас дочери Ханны Петерсон, а вместо неё родилась новая женщина. И зовут теперь эту женщину… Ханна фон Шмидт! – завершив на высокой ноте, девушка замолчала, а затем, развернувшись, быстрым шагом, почти что бегом, направилась в сторону выхода из вокзала.

Первым после слов дочери пришёл в себя отец семейства. Среагировав мгновенно, он тут же ринулся вслед за ней. Но внезапно дорогу ему преградил седовласый старик. Старый фон Шмидт выставил перед собой увесистый, богато украшенный серебром антикварный костыль из красного дерев и уперся им в грудь зятя. Страшно сверкая глазами, со всей свирепостью, на которую он только был способен в эту минуту, старик угрожающе прохрипел:

– Ещё один шаг, Генрих, и я собственноручно размозжу твою рыжую голову вот этим самым костылем… на глазах у всех! И мне за это ничего не будет. А знаешь почему?.. Да потому, что убивать предателей – это не преступление, а правое дело! Ты понял это, Генрих?!.. Если хочешь сбежать из Родины, так уезжай поскорее, пока я не передумал. Только запомни одно: Ханна навсегда останется со мной. Вам всем это ясно?! – дед Вильгельм окинул всех злым взгляд. – Я увезу её к себе в Лейпциг и сделаю из Ханны нового великого ученого, лучшего специалиста в своём деле для нашей великой Германии!

Мрачно взглянув на зятя, дед Вильгельм неспешно развернулся и степенным шагом двинулся вслед за далеко ушедшей вперёд молодой девушкой.

В приступе отчаяния, растерянный, абсолютно не зная, что же ему делать дальше, Генрих повернулся к супруге. Та же, видимо, уже осознав безвозвратность потери одной из дочерей, теперь лишь горько рыдала на плече у Хельги. Даже малыши, словно проникнувшись горем родителей, синхронно зашмыгали носами и тихонько захныкали, начав тереть свои глазки маленькими кулачками.

Так, в 1936 году, когда-то крепкая семья распалась на части, чтобы уже никогда не воссоединиться вновь.

Глава 10

Киряк только что вышла из следственного отдела, где она встречалась с Озеровым. Предоставив Николаю Петровичу все добытые за сегодня факты и сведения, не забыла она также поделиться и своими личными подозрениями.

– Николай Петрович, хотя на данный момент наиболее вероятной версией преступления является заказное убийство, я всё равно никак не могу отделаться от мысли о бытовой версии. Действительно, что может быть логичнее убийства из личного мотива, как самого быстрого способа избавления от всех бед обыкновенной семьи врачей? Хотя, конечно, соглашусь, что подобная мысль звучит довольно жутковато: «Хладнокровное жестокое убийство совершено врачом из личных побуждений».

– Нет, Олеся Сергеевна, эту версию я отвергаю, – категорично заявил следователь, сославшись на то, что из достоверных источников стало известно о «заказе» Никитина другим криминальным авторитетом по прозвищу Монгол.

При этом Николай Петрович указал, что агентурные сведения предоставил коллега Киряк по уголовному розыску, старший лейтенант Сидоров, который сегодня утром так неудачно подвернул ногу на месте преступления.

Доказывать что-либо Озерову оперативница не стала, однако сомнения в её душе остались.

Рядом со зданием, где располагался следственный отдел, буквально через один дом, находился опорный пункт милиции, в котором размещался кабинет участкового Пикалина. Увидев свет в окнах первого этажа, Киряк решила наудачу заглянуть к участковому, а заодно и поинтересоваться, что ему удалось выяснить из встреч с жильцами соседних подъездов.

Найдя кабинет, который занимал Пикалин, она негромко постучалась в дверь, но, так и не дождавшись приглашения войти, в итоге открыла её сама.

За рабочим столом чинно восседал лейтенант Пикалин, который в данную минуту с очень серьёзным лицом жевал большой бутерброд. Прямо посередине стола, на аккуратно разложенной газете «Правда», лежали крупно нарезанные ломти черного хлеба и ничуть не менее тонкие, с добротными прожилками мяса, куски домашнего сала с чесноком. Запах в комнате стоял аппетитный, а для проголодавшейся женщины он так и просто казался божественным ароматом.

Быстро сообразив, что Олеся Сергеевна наверняка голодна, участковый тут же любезно предложил ей присоединиться к его скромной трапезе. Второго приглашения для Киряк и не требовалось. Проголодавшаяся оперативница подсела за стол, после чего с упоением стала активно поглощать, как казалось ей самой, самое вкусное сало за всю прожитую жизнь.

Сметя за десять минут со стола всю имеющуюся там еду, сытые и довольные, милиционеры приступили к деловой части их встречи. Но не успела капитан уголовного розыска произнести и слова, как внезапно Пикалин чему-то хитро улыбнулся и, загадочно посмотрев на Киряк, с заговорщицким взглядом произнёс любопытную фразу.

– Олеся Сергеевна, а вам знаком феномен «парных случаев в медицине»?.. Дело в том, что буквально за час перед вашим приходом я имел интереснейшую беседу с дежурным по части, капитаном Зиминым. И вы знаете, что он мне рассказал?.. Оказывается, вчера поздно вечером в наш РОВД был вызов из областной больницы. Туда своим ходом доставили какого-то наркомана с ранением руки обрезком железной арматуры. Но суть не в этом… просто пока его везли в операционную, он всё время твердил одно и тоже. Мол, его хотел убить какой-то жуткий старик. При этом он клялся и божился, что этот дед, перед тем как на него напасть, заколол его дружка ударом в затылок какой-то железной спицей. Наши ребята, конечно же, отправили туда дежурный наряд. Правда, по указанному адресу трупа не обнаружили – всё чисто, никаких следов преступления. Да и темновато там было… Но наши ребята мужики серьезные – своё дело хорошо знают. Короче, решили они, что это были глюки, а на арматурину он мог где угодно напороться… особенно в состоянии наркотического опьянения.

Киряк напряженно слушала рассказ участкового и чем глубже вникала в суть,

тем всё более и более озадачивалась.

«Два схожих нападения со смертельным исходом за один вечер?.. Ну, извините, не могут быть за одни сутки два подобных совпадения. Не верю я в это!.. Это скорее… как там сказал Пикалин?.. Точно… закон парных случаев», – размышляла Олеся Сергеевна. – Нужно прямо сейчас, немедленно съездить в областную больницу и поподробнее расспросить этого случайного свидетеля о том старике-убийце».

– Евгений Семенович, подскажите, вы, случайно, не в курсе, есть ли сейчас какой-нибудь свободный транспорт в дежурной части? Хочу доехать до областной больницы и поговорить с тем раненым наркоманом…

– Вы это серьёзно, Олеся Сергеевна? Это же наркоман!.. Он вам ещё и не такого наговорит, особенно если вчера был под кайфом, – искренне удивился участковый.

– А если он не был под кайфом? – в тон ему возразила оперативница. – Евгений Семенович, да вы поймите, пожалуйста, одну простую вещь: вчера ударом в затылок каким-то острым предметом был убит известный в городе криминальный авторитет Геннадий Никитин и… в тот же вечер схожим образом убивают неизвестного наркомана. Вам не кажется, что здесь что-то не так?.. Разве могут быть две практически одинаковые смерти в один и тот же вечер случайны?.. Я ещё могу понять, если бы наркомана зарезали ножом или убили ударом палки по голове. Но когда его дружок утверждает, что убийство выполнено столь экзотическим способом…извольте, это определенно очень и очень странный факт, который требует тщательной проверки.

Теперь настала очередь задуматься Пикалина. Однако много времени это не заняло, поскольку он был человеком действия. А потому, недолго думая, лейтенант предложил Киряк личные услуги шофёра.

– Товарищ капитан, а давайте я вас на своих «Жигулях» до больницы подкину? – сделал он неожиданное предложение.

Уговаривать Олесю Сергеевну не пришлось, и уже через двадцать минут они стояли в приёмном покое областной больницы в ожидании дежурного регистратора.

Приемный покой, как всегда, не пустовал. Вокруг было полным-полно людей: кто-то, скрючившись в позе эмбриона, лежал на кушетке; кто-то в окружении родственников сидел на больничном стульчике, со страхом взирая на суетящихся возле него врачей; а кто-то уже лежал на железной больничной каталке, полностью раздетый и укрытый теперь лишь одной простыней в ожидании операции. Кругом сновали врачи, медицинские сестры и санитарки, короче, бурлила обычная больничная жизнь. А потому на вошедших сотрудников милиции вначале никто не обратил никакого внимания – настолько все были заняты своими делами.

Понимая, что поток пациентов в «приемнике» может быть бесконечным, Олеся Сергеевна прямиком направилась к окошку регистратора. Там сидела молоденькая девушка, которая что-то очень быстро заполняла от руки в толстом журнале.

– Простите, но я вас на минуточку отвлеку, – постаралась тактично привлечь к себе внимание Киряк.

Ответной реакции не последовало: девушка продолжала активно двигать шариковой ручкой, заполняя и заполняя новые строки.

Тяжко вздохнув, оперативница достала служебное удостоверение и поднесла его к стеклу, после чего довольно громко постучала ногтем указательного пальца по его поверхности.

В ответ на стук регистратор оторвала взгляд от рабочих журналов и, прочитав, что там написано наконец-таки соизволила поинтересоваться.

– Здравствуйте, что вы хотите?

– Вчера вечером к вам поступил молодой человек с ранением руки обрезком арматуры. Нам необходимо знать, где он сейчас находится?

– Так ваши вроде вчера уже приезжали? – удивилась девушка-регистратор. – Он после операции, наверное, уже в отделении сосудистой хирургии находится. Хотя я точно не знаю. Да вы сами поднимитесь в отделение, и там вам всё расскажут. Оно располагается в нашем корпусе на третьем этаже.

Поблагодарив девушкуза предоставленную информацию, милиционеры поднялись на третий этаж. Как оказалось – это было очень вовремя, поскольку встретившийся им в отделении дежурный хирург в этот момент уже собирался идти в операционную. Врач вкратце рассказал о характере ранения поступившего: у того было сквозное колотое ранение левой руки с повреждением левой плечевой артерии и плечевого нервного сплетения. Парень потерял так много крови, что чудом было уже то, что его смогли довезти до больницы живым. В настоящий момент он находился в отделении реанимации. Кроме того, врач отметил, что данный пациент является героиновым наркоманом, страдающим активным гепатитом в стадии субкомпенсации, да ещё и с кучей других сопутствующих заболеваний, одним из которых являлся туберкулез в открытой форме. Так что, как отметил хирург, состояние больного крайне тяжелое, да и вряд ли им удастся с ним толком поговорить, поскольку в данный момент тот находился под действиями седативных препаратов.

– А вообще, – сказал он, – учитывая тяжесть состояния больного, сопутствующие заболевания и пагубные пристрастия, шансы на благополучный исход у него не слишком велики.

И всё же, несмотря на довольно категоричный отказ врача отвести её к больному, Олесе Сергеевне каким-то образом удалось того переубедить. Она объяснила, что этот наркоман, возможно, единственный свидетель совершенного тяжкого преступления, который мог видеть убийцу.

В итоге врач сдался и пошёл на уступки, хотя, скорее всего, просто устал бороться с настойчивой оперативницей. Он с досадой махнул рукой и согласился отвести ее в реанимацию, к тому же подошедшая медсестра напомнила о том, что его самого уже давно ждут в операционной.

***

Субтильный молодой человек с изможденным лицом и перебинтованной левой рукой неподвижно лежал на широкой многофункциональной больничной кровати. Со стороны он выглядел как мертвец, но Олесе Сергеевне хватило даже мимолетного взгляда, чтобы узнать его. Это был тот самый молодой наркоман, которого она видела в компании беззубого дружка в городском троллейбусе два дня назад. Только тогда он был просто жёлтого цвета, а теперь к этому добавилась мертвенная бледность.

Под правой ключицей виднелся торчащий наружу и зафиксированный к коже полосками лейкопластыря медицинский катетер, в который через капельницу активно вводился какой-то раствор. К грудной клетке были присоединены электроды электрокардиографа, а сам аппарат находился рядом с койкой. Сейчас на его мониторе отображались показатели работы сердца. Оно билось очень часто и неровно. Верхняя часть левой руки была забинтована и фиксирована к туловищу сложной повязкой. На повязке виднелось пятно крови.

Раненый находился в полузабытье и потому на присевшую рядом на стул сотрудницу милиции никак не отреагировал. Хотя Киряк и понимала, что тот находится под действием седативных препаратов, однако всё же предприняла попытку вступить с ним в контакт. Она обратилась к нему по имени, которое прочла в истории болезни, предварительно ознакомившись с ней на медицинском посту. Его звали Александр Чаклин.

– Александр… Саша… откройте глаза. Я из милиции, – настойчиво обращалась к нему Олеся Сергеевна. – Кто на вас напал? Вы его видели?

Киряк повторяла одни и те же фразы, наверное, уже с десяток раз – раненый не реагировал.

Уже отчаявшись получить ответы на свои вопросы, она собралась уходить, но именно в этот момент раненый медленно приоткрыл глаза. Тусклым замутненным взглядом он посмотрел в глаза оперативницы. Как вспоминала она позже, этот взгляд показался ей таким, словно молодой человек смотрел на неё уже с того света, заглядывая в самую глубь её женской души.

– Это был старик… старый дед… в полосатой сине-белой шапке «петушком», – засипел юноша. – Найдите его… это он убил Джо. У него… в ручке костыля спрятан железный штырь.

Произнеся это, он неожиданно захрипел, после чего стал очень-очень часто и глубоко дышать, а затем, издав булькающий звук, внезапно посинел. Глазные яблоки закатились вверх, а электрокардиограф противно и громко запищал.

Первой прибежала дежурная медсестра и стала торопливо набирать какое-то лекарство в большой стеклянный шприц. Следом за ней примчался дежурный врач. Теперь уже вдвоём они приступили к проведению экстренных реанимационных мероприятий. Дальнейшего Киряк не видела, поскольку на тот момент её выпроводили за двери отделения.

Спустя пятнадцать минут тот же самый дежурный врач-реаниматолог, который только недавно оказывал помощь пареньку, вышел в больничный коридор и констатировал факт смерти пациента Чаклина.

Это известие привело Киряк в какое-то особо удрученное состояние, погрузив в тяжелые внутренние раздумья.

«Только что у меня на глазах умер человек», – крутилась в её голове одна и та же мысль.

Это зрелище человеческой агонии всколыхнуло в ней уже полузабытые воспоминания, когда она сама была близка к смерти. Отвратительное ощущения липкого страха и неуверенности в себе исподволь, со стуком собственного сердца, вновь разлилось где-то в груди. Это угнетало, это давило, это лишало сил и желания бороться, заставляя лишь думать и думать о смысле человеческого бытия.

Возможно, поэтому у неё и не отложилось в памяти, по какой именно причине она в итоге оказалась в кабинете участкового Пикалина в опорном пункте милиции. Зато Олеся Сергеевна прекрасно помнила, как Евгений Семёнович достал откуда-то из потайного шкафчика бутылку водки и ловко разлил содержимое по двум гранёным стаканам.

Все так же, в глубокой задумчивости, действуя, словно на автомате, Киряк залпом выпила предложенное спиртное, при этом даже не разобрав, что это вообще такое было. Вкуса водки она не ощутила, выпив, словно стакан воды. Однако спустя полчаса ей стало немного легче – острота внутренних переживаний притупилась, оставив после себя лишь пустоту и ощущение бессмысленности всего происходящего.

«Вот что я так переживаю? Кто он мне? Родственник или друг, что ли? Неизвестный, конченый наркоман… – пыталась она успокоить себя. – Сколько таких было и будет ещё?.. Нет… я вру сама себе… дело не в этом. Дело… во мне».

Осознав это, она решительно встала из-за стола и, поблагодарив Пикалина за тёплый приём, вышла из кабинета участкового. Обратившись с просьбой к дежурному по РОВД, на свободной служебной машине Киряк добралась до дома. Сейчас она понимала лишь одно – ей требуется как следует отдохнуть. Завтра ровно в девять часов утра её ожидали с докладом о ходе предварительного расследования начальник отдела уголовного розыска подполковник Шереметьев и следователь Озеров.

Ку-ку. Ку-ку… Большие часы с кукушкой, висящие на стене в прихожей, показывали ровно полночь. Наконец-то, 76-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции для капитана уголовного розыска Олеси Сергеевны Киряк была завершена.

Даже не дослушав последнего, двенадцатого, крика искусственной птички, вымотанная за день оперативница мгновенно провалилась в глубокий и тяжелый сон без сновидений.

Глава 11

Будильник зазвонил ровно в семь утра.

С огромным трудом Олеся Сергеевна открыла глаза. Как показалось ей вначале, за ночь веки стали невообразимо тяжелы и совершенно неподъемны. К тому же сильно болела голова, мгновенно усиливаясь от любого неосторожного движения. Причина столь тяжкого состояния была очень проста. Учитывая, что алкогольные напитки она в принципе не употребляла, то выпитый накануне стакан водки на утро стал равнозначен удару хорошей кувалдой по голове.

Собравшись с духом, Киряк надела домашние тапочки и побрела в ванную комнату. Включив горячую воду, она забралась под душ. Минут через десять, постояв под струями теплой воды и хорошенько расслабившись, она с удовлетворением отметила, что болевые ощущения стали потихоньку уменьшаться. Сей факт её, несомненно, порадовал – ведь впереди был доклад у начальника отдела УГРО, а появляться в кабинете Шереметьева с больной головой было очень плохой затеей. Каждая их встреча напоминала ей метафорическую битву льда и пламени.

Завершив водные процедуры, Киряк на ходу позавтракала стаканом позавчерашнего кефира и двумя овсяными печеньями: аппетит сегодня явно отсутствовал.

Быстро приведя в порядок волосы и немного подкрасив глаза, через двадцать минут она уже мчалась на автобусную остановку. Ещё вчера, прощаясь с судмедэкспертом, они договорились встретиться у того в «судебке» где-то за час до начала утренней планерки.

Едва забежав в кабинет Ильина, не успев даже как следует отдышаться, Киряк первым делом задала вопрос, мучивший её со вчерашнего дня.

– Петр Николаевич, доброе утро. Скажите, мы с Сайбахом вчера не ошиблись, когда предположили, что это было убийство?

– И вам доброе, если это так, – как-то уж слишком серьёзно ответил Ильин, сидя в стареньком кресле в состоянии глубокой задумчивости.

Но спустя пару секунд судмедэксперт всё-таки вышел из этого состояния, медленно поднялся с кресла и, подойдя почти вплотную к оперативнице, отчетливо и уверенно произнёс:

– Нет, Олеся Сергеевна, вы с Виктором Феликсовичем ничуть не ошиблись – это действительно было убийство. Причём, что хотелось бы отметить отдельно… – в этом месте Петр Николаевич, видимо, для значимости сказанного поднял вверх указательный палец, – выполненное на высочайшем уровне мастерства… практически на гране фантастики. Убийца, скорее всего, использовал для своих преступных целей не толстую спицу, а какой-то тончайший короткий стилет, вероятно, из очень твёрдых сортов стали и, по всей видимости, какой-то особой конструкции и заточки. Вы же наверняка помните, что наружное кровотечение при осмотре было минимальным. Но, если честно, даже не это меня заинтриговало, а то, как именно был нанесен смертельный удар.

Ильин подошёл к столу, взял в руки листок бумаги и передал его Киряк. На нём схематически была нарисована анатомия места соединения черепа с первыми шейными позвонками.

– Лезвие орудия убийства прошло точно между первым шейным позвонком и большим затылочным отверстием, что – это особенно хочется отметить – очень и очень не просто с технической стороны. Стилет сразу пересёк большую часть продолговатого мозга, что привело к мгновенной смерти потерпевшего. Я, собственно, вот к чему клоню. Когда в секционной я рассматривал раневой канал, мне вспомнился один рассказ моего учителя – Либенца Петра Яковлевича, который я слышал и запомнил ещё аж… в 1958 году. Я в то время я проходил ординатуру по судебной медицине. Это был известный патологоанатом и судебный медик, у которого ещё до войны было написано шесть монографий по разным разделам криминальной медицины. Так вот, он рассказывал, что во время Великой Отечественной войны, в 1941 году к нам в тыл была заброшена немецкая диверсионная группа с каким-то особым секретным заданием. Кстати, СМЕРШ и сотрудники государственной безопасности уже после окончания войны их долго по всему Союзу вылавливали. Но, как он говорил, всех поймать так и не смогли, поскольку действовали диверсанты не сообща и в разных местах. Хотя цели и задачи у всех были общие… Однако не буду отступать от нашей темы. Так вот, одним из их фирменных знаков был вот такой же, очень похожий по описанию на наш случай, удар стилетом особой конструкции в зону основания черепа. Петр Яковлевич рассказывал, что, по данным нашей разведки, ещё до войны в Германии, где-то под Лейпцигом существовал особый центр диверсионных разработок, в котором ведущие военные немецкие учёные-медики, в том числе и врачи-анатомы, разрабатывали спецприемы ведения скрытных убийств. И не только холодным оружием… это была лишь частность… но и анатомически, и физиологически обоснованные техники убийств: голыми руками, химическими средствами, электричеством и прочим, прочим, прочим… Вот я теперь сижу и думаю, а не может ли этот ваш убийца и быть одним из тех немецких диверсантов?.. Это, значит, если ему в 1941 году было… пусть усредненно, где-то двадцать пять – двадцать шесть лет, то сейчас, в 1993 году, ему должно быть… где-то семьдесят семь – семьдесят восемь. Я всё верно подсчитал?.. Отсюда возникает логичный вопрос, а может ли человек в столь почтенном возрасте выполнить подобный точнейший удар холодным оружием, да ещё и на столь высоком уровне?.. Это где же, в конце концов, можно было отрабатывать подобные навыки в мирное время?

Закончив рассуждать, судебный медик вопросительно посмотрел на Олесю Сергеевну. От такого поворота дел та окончательно пришла в себя.

«Какая, к черту, головная боль?! Вот, оказывается, кем ещё мог быть этот таинственный убийца!.. И ведь недаром же наркоман Чаклин перед смертью произнёс, что убийцей является дед!.. Пока что всё совпадает!.. Итак, теперь нужно будет искать пожилого мужчину лет семидесяти пяти…», – быстро понеслись мысли в её голове.

– Петр Николаевич, то, что вы сейчас рассказали, совершенно меняет дело. Огромное вам спасибо!.. Вы, как всегда, кладезь полезной информации! Так, а теперь мне нужно срочно доложить обо всём руководству, – заторопилась оперативница, так как время неумолимо шло к началу утренней планерки.

В итоге ей повезло – она успела точь-в-точь к началу утреннего «разбора полётов». Все уже сидели по местам, и лишь подполковник Шереметьев, недовольно крутя головой по сторонам, выискивал очередную жертву на «заклание»: по всем признакам сегодня он был явно не в духе. Взглянув на капитана Киряк строгим взглядом, Иван Николаевич приказал, чтобы та, не затягивая времени, начинала свой доклад.

Обстоятельно и в подробностях доложив о случившемся накануне убийстве, а так же о ходе предварительного расследования, Олеся Сергеевна не преминула воспользоваться моментом, добавив к сказанному новую информацию.

– Иван Николаевич, по имеющимся у меня сведениям, в тот же вечер, вероятно, было совершенно ещё одно схожее убийство, жертвой которого стала пока неустановленная личность. Всё, что известно: это наркоман по кличке Джо, – осторожно произнесла она.

Правда, как она честно заметила, труп до сих пор так и не был обнаружен. После чего Киряк перешла к данным судебно-медицинского вскрытия. Завершила же она доклад рассказом судмедэксперта Ильина про группу немецких диверсантов и их фирменный удар специальным оружием в основание черепа, а точнее, в область большого затылочного отверстия.

Произнеся последнее слово, раскрасневшаяся и разгоряченная капитан милиции замерла в ожидании вердикта начальства. Всё внутри неё ликовало: наконец-то она докажет Шереметьеву, что с ней нужно считаться и ценить её оперативно-розыскные качества. Однако все надежды Киряк в очередной раз потерпели фиаско.

Внимательно выслушав доклад и не дав никакой оценки результатам оперативных действий, Иван Николаевич повернул голову в сторону Озерова и напрямую обратился к дежурному следователю.

– Николай Петрович, я хочу выслушать ваше мнение. Вы уже возбудили уголовное дело?

– Да, товарищ подполковник, уголовное дело возбуждено. Правда, в отличие от капитана Киряк, я не склонен переводить его в плоскость каких-то там мифических диверсантов времен Второй мировой. Считаю, что основной версией следует считать заказное убийство на фоне криминальных разборок за сферу влияния на местном авторынке. Конечно, была у меня и вторая версия – о бытовом характере преступления как следствия личной мести. Предполагалось, что на роль убийцы мог претендовать жених Осиповой или же его отец. Деда студента я сразу исключил – уж очень тот стар для подобных дел. Но, как уже доложила Олеся Сергеевна, у обоих есть алиби. А потому данную версию можно считать отработанной. К тому же, по агентурным сведениям, полученным от старшего лейтенанта Сидорова, две недели назад на Никитина был совершен «заказ», – на этих словах Озеров кивнул в сторону сидящего на противоположном конце стола молодого оперативника.

– Но как же так, Николай Петрович, вы так просто отметаете возможность того, что старик Ланге может быть причастен к убийству? Только лишь на основании того что он стар? К тому же с ним я ещё не встречалась и не беседовала? Мы же про него ничего не знаем? – не сдержавшись, с места стала возражать Киряк.

– Олеся Сергеевна, я, несомненно, ценю ваше рвение, – как ни в чём не бывало произнёс Озеров, словно это и не он вчера просил оперативницу пойти ему на встречу и взять бразды правления предварительного расследования в свои руки. – Однако не стоит плыть против течения. Давайте будем отрабатывать очевидные версии, а всяческие фантазии оставим на потом.

От этих слов Олеся Сергеевна мгновенно налилась краской.

«Вот гад! Как вчера, так на всё был согласен, лишь бы я его выручила. А сегодня, значит, не стоит плыть против течения. Ах ты, двуличная скотина…», – внутренне негодовала сотрудница уголовного розыска, однако вслух больше ничего не произнесла.

Тем временем подполковник Шереметьев словно только и ждал подобного момента, поскольку совершенно неожиданно обратился к Киряк совсем на другую тему.

– Олеся Сергеевна, я вижу, вы полностью измотаны, – с наигранным сочувствием начал начальник отдела уголовного розыска. – К тому же, насколько мне помнится, вы уже почти как два года не были в положенном по закону очередном отпуске. Правильно? Поэтому я приказываю, как только вы передадите все новые материалы по делу убийства Никитина следователю Озерову, то отправляйтесь тот час в отдел кадров и пишите заявление на двухнедельный отпуск. А потом – бегом ко мне на подпись.

И немного подумав, добавил.

– Знаете… иногда нужно ещё уметь и отдыхать. Олеся Сергеевна, вам всё ясно? – уже в приказном тоне завершил Шереметьев и, повернув голову в сторону другого оперативника, продолжил утреннюю планерку.

– Так, а теперь я слушаю следующий доклад… Товарищи милиционеры, давайте пошустрее, у нас на сегодня куча дел, – громко скомандовал подполковник УГРО.

***

После завершения планёрки капитан Киряк, следуя приказу начальства, передала все материалы дела следователю Озерову. Тот, правда, долго извинялся за то, что так всё получилось, но для неё уже было всё понятно: хитрый следователь заранее знал факт «заказа» Никитина и просто-напросто банально использовал её в личных интересах.

Жгучая обида царила в душе у молодой женщины. Первой и самой большой была обида на обманщика Озерова. Второй по значимости, но не менее досадной, была обида на Шереметьева, который в упор не желал замечать ее стараний, мечтая, когда же наконец-то она сдастся и уволится из отдела уголовного розыска. Ну а третьей была обида на любимого человека, что тщательно скрывался в последнее время, избегая любого общения. Да и вообще, сейчас в ней жила обида на весь мир и даже на эту тоскливую и дождливую осеннюю погоду.

С таким настроением Олеся Сергеевна и вышла на улицу.

«Может, и правда сдаться, плюнуть на всё и уйти из уголовного розыска?.. Ну, действительно, сколько можно терпеть постоянное унижение от начальства, ощущать предательство и подставы коллег?.. Складывается впечатление, что я живу в сплошном негативе, а жизнь незаметно проходит мимо меня. Вон, уже скоро тридцать три стукнет, а у меня – ни семьи, ни детей, да и на работе нисколько не ценят», – бесцельно бредя, продолжала терзаться внутренними сомнениями новоиспеченная отпускница.

Но это была бы не Киряк, если бы могла вот так запросто взять и сдастся. Хотя, по правде говоря, сейчас к этому она была очень близка. Оставалась только последняя палочка-выручалочка. И это было – каратэ. Да-да, именно каратэ. За те три года, как она увлеклась этим восточным единоборством, Олеся Сергеевна медленно, но верно стала погружаться в философию каратэ. В том числе и в его психологические основы. И тогда, помимо прикладного аспекта единоборства, она стала активно практиковать восстановительные упражнения, в том числе и дыхательные. Постоянно используя их в разных жизненных ситуациях, капитан милиции стала замечать, насколько порой это помогало ей в критический момент не потерять внутреннего самообладания.

Вот и сейчас, чтобы освободиться от накопленного негатива, Олеся Сергеевна зашла в ближайший безлюдный дворик. Уверенно став ногами на бурую осеннюю листву, она приняла правильное положение тела и приступила к выполнению ряда специальных дыхательных техник. Буквально через пятнадцать минут Киряк с облегчением почувствовала, что эмоциональное напряжение стало постепенно ослабевать, мысли восстановили плавный и размеренный ход, а мир вокруг обрёл кристальную чёткость, и в него вновь вернулись яркие краски.

Сделав медленный выдох, синхронно опустив ладони перед собой, до уровня чуть ниже пупка, она завершила комплекс дыхательных упражнений.

«Ну что ж… будем мыслить позитивно», – подумала оперативница.

Решив воспользоваться появившимся свободным временем с пользой для дела, она тут же направилась в сторону городского парка, задумав дополнительно пройтись три-четыре километра пешком в среднем темпе. Именно этого ей сейчас не хватало для того, чтобы окончательно внутренне расслабиться и сбалансировать свой дух.

Нагулявшись вдоволь под мелким осенним дождём, отпускница придумала ещё одно полезное на сегодня дело – посещение парикмахерской.

«Давно уже пора привести себя в порядок», – твёрдо сказала она.

Несомненно, без предварительной записи не так-то просто было попасть к мастеру, но тот парикмахер, у которого обслуживалась Киряк, была ее близкой подругой. Да, что там говорить, единственной подругой в этом городе. Когда Олесю Сергеевну только-только перевели в уголовный розыск, то, переехав в областной центр, женщина столкнулась с довольно ощутимой проблемой – здесь она никого не знала. И вот тогда, совершенно случайно, во время посещения парикмахерской Киряк познакомилась с мастером, практически своей ровесницей, очень словоохотливой девушкой по имени Аня. Незаметно молодые женщины сдружились, и с той поры Олеся Сергеевна стала частым гостем в Анином доме. Фамилию та носила Стрелкина, а сама была за мужем за Дмитрием, который в звании капитана нёс службу в одной из пожарных частей города. Люди они были приветливые, к тому же, в отличие от неё, Анна прекрасно готовила. И теперь, когда Киряк бывала в гостях у подруги, то частенько отводила душу на её кулинарных изысках. Взамен капитан уголовного розыска «кормила» Анюту страшилками из милицейских будней, чем приводила Стрелкину в дикий восторг.

«Анькин неиссякаемый оптимизм – это именно то, чего мне сейчас так не хватает», – озарило её, и она уверенным шагом направилась в сторону знакомой парикмахерской.

Глава 12

– Олеська, привет! Ты что так внезапно появляешься, как снег на голову!? – радостно и с весёлой улыбкой поприветствовала подругу Анюта.

Ею оказалась миловидная, правда, немного полноватая, молодая женщина лет тридцати, с вьющимися каштановыми волосами и ярко накрашенными алой помадой губами.

– Да вот как-то так получилось… Ань, а я с сегодняшнего дня в отпуске на две недели. Вот… решила первым делом навестить подругу, – улыбаясь в ответ, ответила Киряк.

– Может тогда тебя подстричь? Вон, какие неровные концы отросли. Совсем ты себя, Олеська, с этой милицейской работой забросила. Нет, нужно срочно с тобой что-то делать. А иначе на тебя скоро даже… коты на улице перестанут обращать внимание, – покрутив головой по сторонам в поисках подходящего сравнение, пошутила парикмахерша, тут же залившись на весь зал задорным звонким смехом.

В итоге так решили и поступить. А ещё они договорились, что когда у Стрелкиной закончится смена, то та будет ждать подругу к себе в гости: посидеть, поболтать в спокойной обстановке и попить чаю с Анькиным новым слоёным пирогом. Который, как сказала сама кондитер-самоучка, на этот раз ей удался просто на славу.

После посещения парикмахерской настроение у отпускницы стало намного лучше. Времени до вечерних посиделок было предостаточно, и поэтому она решила погулять по городу просто так, без цели, как получалось у неё крайне редко. Однако минут через сорок праздного шатания по улицам Олеся Сергеевна порядком заскучала. Ей обязательно требовалось чем-то занять свой беспокойный ум. И тогда, не придумав ничего более лучшего, вопреки логике и здравому смыслу, Киряк вновь погрузилась в воспоминания о событиях прошедших суток. Результат не заставил себя ждать, и минут через десять от былого беззаботного настроения не осталось ни следа. Капитана уголовного розыска вновь одолевали и терзали сомнения по поводу основной версии убийства Никитина. Но больше всего ей не давали покоя мысли о таинственном старике.

«Неужели это один и тот же человек? И при этом старик… Хорошо бы ещё и при свете дня осмотреть то место, где предположительно был Джо. А вдруг там всё-таки остались какие-то следы преступления? – коварные мысли одна за другой предательски лезли ей в голову.

«Но я же в отпуске… следовательно, не имею никакого права влезать в это расследование. А уж тем более самостоятельно», – пыталась убедить сама себя неугомонная сыщица.

Однако уже следующая мысль вновь сбила её с верного пути.

«Так ведь никто и не узнает, что я ездила осматривать то место. А… будь что будет, – приняла она спонтанное решение. – Авось никто и не узнает…».

И, понадеявшись на традиционный русский «авось», на всех парах помчалась в сторону ближайшей троллейбусной остановки.

***

Уже через полчаса она ходила по хитросплетению дворовых территорий, со всех сторон окруженными старенькими, когда-то считавшимися временными, двухэтажными домиками-бараками послевоенной застройки. Теперь же эти строения ввиду острой нехватки квадратных метров для граждан многомиллионной страны, а так же после выполненного на скорую руку капитального ремонта превратились, правда, больше на бумаге, в полноценное жилье. Проживающие в них люди уже настолько свыклись с условиями быта (например, туалет и ванная комната были одни на весь этаж), что считали эти домишки полноценными жилыми зданиями, а свои одну или две смежных комнаты гордо называли «квартирой». Многие из них уже были довольно пожилые люди и в силу того, что их личные потребности уменьшались с каждым годом, то продолжая стареть вместе со своими домами, они совершенно не замечали того неумолимого действия времени, которое всё больше и больше разрушало эти ветхие строения.

Бродя среди подобных сиротских домиков, Киряк, словно охотничий спаниель, пыталась найти хоть какой-то след или намёк, которые могли подтвердить рассказ наркомана Чакалина. Однако пока что результата никакого не было – ничто здесь даже удалённо не указывало на совершенное недавно преступление.

Так наверняка ни с чем бы и ушла капитан Киряк из этого лабиринта дворовых территорий, если бы случайно ей не встретилась девчушка лет восьми-девяти, в одиночестве играющая в «классики». На откуда-то чудом взявшемся куске асфальта, посреди непролазной грязи, начертив на нём разметку для «классиков», девочка ловко прыгала на одной ноге по меловым клеткам.

– Привет, меня зовут тётя Олеся. А тебя как зовут? – поинтересовалась Олеся Сергеевна у ребёнка.

– Таня, – ответила девочка.

– Ты здесь живёшь? – обрадовавшись, что ребенок пошёл на контакт, задала она следующий вопрос.

– Да, я здесь живу вместе с мамой и бабушкой. Я учусь в школе № 32, во втором классе. А ещё у нас дома есть кошка Дуся. Она очень ловко ловит мышей, правда, бабушка на неё постоянно ругается. А вчера Дуся порвала шторки на окне, – наморщив лобик, рассказала свои последние новости Таня.

Глядя на эту кроху, Киряк невольно заулыбалась, но затем, вспомнив цель своего визита в этот район, торопливо поинтересовалась.

– Таня, скажи, а вот в вашем доме или, может, в соседних домах, живет какой-нибудь старенький дедушка, который носит на голове сине-белую полосатую шапку «петушком»? Мне это очень нужно: я давно его ищу по одному важному делу.

– Да, есть такой дедушка. Я его знаю – это дедушка Рудик. Он всегда ко мне хорошо относится, улыбается, а когда в магазине конфеты покупает, то и меня обязательно угощает. А живет он в квартире номер двенадцать, вон в том доме, – девочка указала маленькой ручкой на видневшийся невдалеке однотипный двухэтажный домик-барак.

Поблагодарив словоохотливого ребёнка и подарив ей на прощание одноразовую шариковую ручку, что всегда с запасом носила в сумке, Олеся Сергеевна направилась по указанному адресу.

Подойдя к старой, обитой дерматином двери квартиры № 12, капитан уверенно нажала на звонок. Безрезультатно – за дверью не раздалось никаких звуков. Тогда она настойчиво нажала ещё три раза и, внимательно прислушиваясь к звукам внутри квартиры, замерла около порога. И вновь никакого результата.

Оперативница уже собралась уходить, как в этот момент из квартиры напротив вышла женщина габаритной наружности с ярко-рыжими, окрашенными хной волосами. На вид ей можно было дать не более сорока-сорока пяти лет.

Прищурив вульгарно накрашенные, с большими широкими стрелками карие глаза, она с подозрением уставилась на Киярк. Окинув сотрудницу милиции взглядом снизу доверху несколько раз и, видимо, решив, что никакой потенциальной угрозы та не представляет, «рыжая» демонстративно повернулась к ней широкой спиной и стала возиться с ключами в замочной скважине.

– Простите, но мне нужна ваша помощь, – обратилась к женщине Олеся Сергеевна.

В ответ на обращение грузная дама медленно развернула свой мощный корпус и вперилась в сыщицу холодным пристальным взглядом. После чего, немного манерно растягивая слова, с заметной хрипотцой в голосе вызывающе произнесла.

– А вы, собственно, кто такая? И что вам здесь нужно?

– Я сотрудник уголовного розыска, капитан Киряк, – представилась Олеся Сергеевна, демонстрируя служебное удостоверение.

От незнакомки исходили три довольно выраженных аромата, которые, смешиваясь между собой, создавали гремучую смесь: запах дешёвых сладковатых духов, папиросного дыма и отчетливо ощутимое винное амбре. Кроме того, обращал на себя внимание тот факт, что на лице имелись несомненные следы от бритья – крохотные чёрные волосяные пеньки уже заметно проклевывались на верхней губе и подбородке. И всё это, даже несмотря на то, что сверху на кожу был обильно нанесён тональный крем и пудра.

«С учетом особенностей фигуры, изменения тембра голоса и признаков роста волос на лице – эта гражданка, несомненно, имеет какие-то гормональные расстройства, – автоматически отметила про себя Киряк. – Наверняка и психологически неустойчива…»

Словно подтверждая её мысли, дама внезапно изменилась в лице и с нескрываемым подозрением принялась читать запись в раскрытом удостоверении. Завершив изучение документа, всё с той же настороженностью в голосе она поинтересовалась.

– А что надо-то? Я, если что, ничего не видела и ничего не знаю… Спасибо вам, я в своё время уже отсидела три года за свою глупость и словоохотливость. Больше мне такого счастья не надобно.

Эти слова ничуть не смутили Киряк, поскольку по роду службы она уже давно привыкла к тому, что часть граждан нашей страны всегда с особой настороженностью относились к милиции, предпочитая обычно отмолчаться. А уж в данном случае и тем более – перед ней собственной персоной явилась бывшая заключенная.

– Не беспокойтесь, лично от вас мне ничего не нужно, – постаралась она первым делом успокоить незнакомку. – Мне всего лишь необходимо узнать, кто проживает в этой квартире и как мне найти этого человека? Да, и прошу прошения, как вас зовут?

– А… если вам только это надобно, тогда я отвечу. Меня зовут Валентина Потапенко, но можно обращаться по-простому – Валя. А в этой квартире проживает один очень уважаемый человек. Ученый… – на этом слове Валентина многозначительно приподняла вверх свои широкие брови. – Он всю жизнь проработал в нашем местном медицинском институте. Зовут его Рудольф Яковлевич Ланге. Старик живёт здесь, наверное, уж лет сорок. Как раз с того самого момента, как эти бараки были построены. Он у нас тут вроде как местного старожила: все в округе его знают. А какой он в молодости был?.. Здесь же вся женская половина нашего района по нему слюни пускала – до того был хорош собой. М-м-м… Сейчас, конечно, старый уже стал, но всё равно очень крепкий дедушка. И почему только, имея высокое положение на работе, он до сих пор не переехал в лучшие жилищные условия?.. Вот что странно…

Произнеся это, грузная мадам очень выражено засопела через нос и, усмехнувшись чему-то, продолжила.

– Вот смотрела я на него и думала: «И на кой хрен тогда столько лет медицину изучать, статьи всякие там разные в журналы писать? Чтобы потом на старости лет жить в таком убогом доме, в одном подъезде с алкашами, злыми бабками да шалавами?» – залилась хриплым смехом Валентина.

Отсмеявшись вдоволь, она хотела добавить что-то ещё, но внезапно осеклась. У Потапенко вновь произошло мгновенное изменение настроения, и на лице появилось хмурое выражение. Немного подумав о чём-то своём, она настороженно обратилась к Киряк.

– А что он сделал-то такого, что им милиция заинтересовалась?

– Да ничего такого особенного не сделал… Мне нужно с ним встретиться и переговорить по одному стороннему вопросу. А где он сейчас может быть? – поинтересовалась Олеся Сергеевна.

– Да на дачу свою, наверное, укатил. Это не дача, конечно, просто я её так называю. В общем, это изба-развалюшка в деревне, в соседней с нами Брянской области. У деда есть старенький «Москвич», вот на нём он и ездит туда: то на неделю, а то и на две. А меня на это время просит за квартирой присмотреть. Меня ж здесь в округе вся пьянь да рвань знает и боится, – выставив вперёд мощную грудь, с гордостью произнесла Валентина, после чего продолжила. – Ну и, конечно, я его цветы в оранжерее поливаю… Хобби у него такое – цветы разводить. Правда, бывает и деньжат мне подкидывает за это. Но это он сам, я ни о чём его не прошу.

На этих словах габаритная гражданка внезапно смутилась и исподлобья, с подозрением, взглянула на оперативницу. Киряк всё так же доброжелательно продолжала смотреть на эту странную женщину.

Видимо, вновь успокоившись, та вскоре продолжила.

– Вот и сейчас я уже собиралась сходить к нему на квартиру и полить оранжерею, да только вот вы мне встретились на пути. Если ко мне вопросов больше нет, то тогда до свидания.

Пропустив мимо ушей последнюю фразу, Олеся Сергеевна тем временем уже задумывала очередное безрассудство. Азарт ищейки, почувствовавшей след, вновь забурлил в крови, постепенно наполняя её приятным возбуждением.

Ещё бы, здесь проживал человек, который в тот вечер, когда произошло убийство Никитина, приходил в квартиру к Осиповой Елене – тот самый дед Артёма, Рудольф Яковлевич Ланге! Совпадений быть не могло. Но, что оказалось намного более важным, именно в этих самых дворах предположительно и был убит наркоман по кличке Джо. Плюс старик, со слов местной девочки, носил сине-белую шапку модели «петушок». Три совпадения – это уже перебор. Необходимо было срочно отыскать Ланге и задать ему пару вопросов.

– Валентина, может быть, вы всё-таки вспомните, как именно называется та деревня, в которой находится домик Рудольфа Яковлевича? – попыталась вытянуть дополнительную информацию из памяти Потапенко настойчивая сыщица.

– Да разве я всё упомню?.. То ли Костричи, то ли Маричи какие-то… Ну, в общем, я и не помню, если точно. Да вы у сына его спросите. Его адрес я знаю. Дед мне сам его как-то дал на всякий случай – вдруг, говорит, с ним плохо станет. Он, кстати, тоже доктор и ученый. И тоже, кстати, в нашем медицинском институте студентам науки преподает. А имя его – Дмитрий Иванович Разин. Он человек известный человек, его там каждый знает. Заведующий какой-то кафедрой… Я, если честно, уже и не помню, как она точно называется. Мне такие умные слова плохо даются… Нам бы что попроще да мужичка б покрепче, – широко улыбаясь, уточнила Потапенко свою жизненную позицию.

– Большое спасибо, Валентина, за столь полезную информацию, но у меня к вам есть ещё одна маленькая просьба. Вы только что сказали, что собираетесь сейчас полить цветы в квартире… А можно мне хоть одним глазком, из любопытства, взглянуть на обстановку, в которой живёт Ланге? – вежливо поинтересовалась Олеся Сергеевна, уж очень ей захотелось тайно попасть в квартиру подозреваемого, хотя она прекрасно понимала, что это будет противозаконно.

– Ладно, в хату пущу, но… только глянуть, и всё. Шмонать квартиру без хозяина я

не позволю. Не положено это по закону. Так ведь? – с издёвкой произнесла эта с виду простоватая женщина, после чего, вопросительно подняв правую бровь, с любопытством взглянула на Киряк.

– Конечно, вы совершенно правы. Я лишь взгляну на обстановку квартиры и всё, – пообещала капитан уголовного розыска.

Пройдя внутрь и бегло осмотрев помещение, Олеся Сергеевна, к сожалению, не обнаружила там ничего подозрительного и достойного внимания. Разве что бесчисленные книжные стеллажи, расставленные вдоль всех стен, были полностью заставлены книгами различной научной тематики: начиная с многотомных трудов по медицине практически всех разделов и заканчивая книгами по ботанике, химии и экспериментальной физике.

Отдельно, правда, был расположен стеллаж с немецкой поэзией и сборниками трудов немецких философов. Этот факт ничуть не удивил Киряк, так как фамилия хозяина квартиры говорила сама за себя, показывая его истинные исторические корни. Зато вот книг русских классиков ей отыскать так и не удалось.

Там же, на книжных полках в простеньких деревянных рамках стояли несколько чёрно-белых фотографий и одна цветная. На всех чёрно-белых снимках был запечатлён один и тот же молодой человек. Это был Артём Егоров – его она сразу же узнала. И только на цветной фотографии он был вместе с дедом.

Внешний вид старика мгновенно привлёк её внимание, и теперь она в задумчивости рассматривала портрет Ланге. С фотографии на неё смотрел пожилой седовласый мужчина с правильными и, можно даже сказать, красивыми чертами лица. Однако больше всего привлекали к себе внимание его проницательные серо-голубые глаза. Скорее, даже не сами глаза, а то, насколько пронзительным взглядом он взирал на мир с этой фотографии, словно видел насквозь любого, кто мог быть перед ним. Особенно Олесю Сергеевну удивил тот факт, что даже одного только взгляда этих серо-голубых глаз хватало, чтобы почувствовать на себе какое-то странное гипнотическое воздействие.

«Сильная личность, сразу чувствуется», – сделала она вывод, с трудом отводя взгляд в сторону.

Не обнаружив более ничего стоящего внимания, Киряк направилась вслед за Валентиной на кухню – осматривать домашнюю оранжерею. Действительно, у пенсионера Ланге имелся довольно большой цветник из разнообразных комнатных растений, названия которых Олеся Сергеевна даже и не знала, поскольку абсолютно не разбиралась в ботанике. Единственное, что привлекло её внимание, это были наклеенные на цветочные горшки разноцветные бумажки с подписанными на латинском языке названиями растений.

«С чего бы это старику наклеивать разноцветные этикетки на горшки?» – задалась она вопросом.

Ответ был получен буквально через минуту, когда Потапенко откуда-то достала школьную тетрадку. В ней подробнейшим образом было записано, сколько воды и какому растению необходимо внести в грунт или разбрызгать из пульверизатора на поверхность листьев, а так же, как часто это нужно делать. Все записи были разбиты на отдельные группы, каждая из которых выделялась особым цветом. Видимо, это было сделано для того, чтобы помощница Валентина не смогла ничего перепутать и точно знала, какому из растений и что требуется.

Это действительно было довольно необычно, особенно для такого далёкого от ботаники человека, как Киряк. У неё дома на окне росла лишь одна красная герань, да и то цветок постоянно сох ввиду того, что она частенько забывала его полить.

Минут через десять, когда все процедуры с растениями были завершены, она попрощалась с Потапенко и вышла на улицу.

Начинало темнеть.

Решив, что на сегодня и так получено более чем достаточно новой информации, она направилась домой. Нужно было ещё успеть привести себя в порядок и переодеться – сегодня вечером она шла в гости к подруге.

Глава 13

Осень, 1939 год. Недалеко от города Лейпциг. Германия.

На ступеньках старинного величественного здания, построенного, наверное, лет так сто пятьдесят назад, стояли два молодых человека в серой курсантской военной форме без знаков различия. Пользуясь выдавшейся свободной минутой, они неспешно курили, беззаботно болтая на отвлеченные темы. А темой их нынешней беседы были женщины.

Оба они были высокого роста, подтянутые, хорошо физически сложенные, с короткими стрижками на светло-русых головах. Только при этом один был чуть повыше, а другой – несколько шире в плечах.

– Рудольф, мне кажется, я по-настоящему влюбился… – мечтательно произнёс молодой немец, что был повыше. – Она просто мой идеал, богиня… Определенно лучший образец женщины германской нации. Видел бы только ты, как хорошо она владеет своим телом. Наблюдая сегодня эту картину во время занятий по рукопашному бою, я получил массу эстетического удовольствия. И не только…

Не сдержавшись, он глубоко вздохнул и продолжил петь хвалебные оды неизвестной девушке.

– А какой ум? Холодный, расчетливый, да что там говорить… безупречно выполняющий любую поставленную задачу. На её фоне мы с тобой, Рудольф, выглядим полнейшими тупицами, – беззаботно рассмеялся он, глядя на приятеля.

– Ганс, по-моему, ты слишком идеализируешь Ханну. Да кто бы спорил – она лучшая в нашей группе. Но всё-таки не забывай, кто её дед. Там же целая история старинного германского рода. С такой наследственностью было бы грешно показывать худшие результаты. Хотя, если честно, то я тоже втайне в неё влюблен. Однако, мне кажется, у нас с тобой нет никаких шансов на успех. Разве что случится чудо, – заулыбался другой курсант, по имени Рудольф.

– Нойман, ты только представь себе, что я ещё разузнал о Ханне. Оказывается, при всей фанатичной преданности науке и искреннему желанию отдать всю себя Рейху, она ещё год назад каким-то образом успела закончить одну из тех «школ будущих жен». Ну те, в которых всё основано на принципах трёх «К»: «Kinder, Küche, Kirche» (дети, церковь, кухня) и которые теперь находятся в ведомстве Гертруды Шольц-Клинк, возглавляющей Национал-социалистическую организацию немецких женщин. Честно признаться, когда я об этом узнал, то был сражён наповал. Нет, ты только представь, что в купе со своим интеллектом и идеальной физической формой она, ко всему прочему, может стать для кого-то ещё и идеальной германской женой. А при достойном муже… у них смогут родиться такие же идеальные дети!.. Это же что-то невероятное… мечта любого патриота Германии!.. Создать новый образец человека арийской нации! – в каком-то эмоциональном экстазе воскликнул курсант по имени Ганс.

– Уж не себя ли ты, мой милый Крюгер, прочишь на место идеального будущего мужа Ханны? – уже откровенно смеясь в лицо своему приятелю, задал вопрос Рудольф Нойман.

– Зря ты смеёшься, Рудик. Я сделаю всё, чтобы добиться руки и сердца фон Шмидт. Вот увидишь… К тому же Аненербе вновь проводит набор для программы по созданию идеальных семейных пар. Так вот, мой друг, знай, что вслед за ней и я записался на прохождение отбора, – уже абсолютно серьезным голосом произнёс Крюгер.

– А она-то об этом знает? – с издёвкой задал очередной вопрос Рудик.

– Пока нет… Я держу это втайне. Она вообще пока что ничего не знает о моих чувствах, – тихо вымолвил Ганс и нахмурился.

– Что ж, удачи тебе, мой юный Ромео. А пока, похоже, мы с тобой уже заболтались. Надеюсь, ты не забыл, кто нас ждет в лаборатории? Да-да, именно он – доктор Зигмунд Рашер, наш с тобой новый научный руководитель. Заключительная серия вивисекций на мозге у собак уже подходит к концу, и вчера доктор Рашер сообщил мне по секрету одну новость. Он сказал, что если в ближайшее время нам удастся достигнуть намеченного результата в экспериментах на затылочных долях мозга у собак, то следующую часть исследований мы будем проводить уже на людях. Ты видел, что в те бараки, где поставили пулемётные вышки, уже заселили первую партию евреев из Польши? Так знай, мой юный друг, это прибыли наши с тобой будущие подопытные кролик. Так что со своею любовью, дорогой Ганс, тебе придется немного обождать, – завершил речь курсант школы Абвера, а заодно и сотрудник засекреченной немецкой медицинской лаборатории Рудольф Нойман.

Выкинув в урну окурки, они быстрым шагом направился в сторону отдельно стоящего неприметного здания, имевшего повышенную степень секретности.

***

Прошло почти полтора года, прежде чем у молодых офицеров Абвера состоялся ещё один, на этот раз уже окончательный разговор на тему их трепетной и безоговорочной любви к Ханне фон Шмидт. Правда, на этот раз присутствовал и сам объект сей беззаветной любви. Наконец-таки они решились, причём одновременно, признаться ей в любви. Обоим просто не терпелось, чтобы та сделала свой окончательный выбор.

Это происходило ранней весной 1941 года в Берлине, когда после завершения многолетней подготовки в закрытой диверсионной школе Абвера, лучшие курсанты были представлены к личному приему высших лиц руководства Германии. И хотя мечта Ханны так и не сбылась и аудиенции у фюрера она пока что не была удостоена, однако всё равно молодая немка чувствовала себя самой счастливой на свете. При этом её ничуть не смущало, какую цену в сотни человеческих жизней подопытных их секретной лаборатории было заплачено за эту высшую честь. В данный момент она была просто молодой женщиной в окружении двух претендентов на её руку и сердце.

Ласково светило солнышко, на деревьях уже начинали распускаться первые листочки, а вездесущие голуби бесконечно сновали между прохожими, совершенно не пугаясь спешащих куда-то по делам жителей немецкой столицы.

Присев на скамейку, Ханна элегантно закинула одну стройную ногу на другую и, немного одёрнув юбку, быстрым движением поправила парадную форму. Довольная собой, она окинула взглядом сине-голубых глаз молодых людей.

– Итак, мои дорогие Ганс и Рудольф… я готова выслушать каждого из вас, – произнесла фон Шмидт, слегка растянув уголки рта в некое подобие улыбки.

Первым взял слово Крюгер, постаравшись быть предельно кратким.

– Дорогая Ханна, я не буду ходить вокруг да около, а говорю вам сразу прямо и честно. Я люблю вас и хочу видеть своей женой.

Не выразив в ответ никаких эмоций, всё с той же едва заметной улыбкой на лице, она перевела взгляд на другого претендента.

– Ханна, я хочу, чтобы вы знали: моё сердце всегда принадлежало, принадлежит и будет принадлежать только вам! Я могу лишь мечтать о том, чтобы вы сделали свой выбор в мою пользу. И тогда… я уверен, у нас родятся чудесные дети, которые вырастут и станут лучшими представителями немецкой нации. Нам вполне по силам создать человека нового формата, настоящего, истинного арийца! – театрально, с лёгким пафосом, ловко играя на тайных желаниях женщины, произнёс Рудольф Нойман.

Выслушав и второго претендента на свою руку, фон Шмидт на некоторое время задумалась, а затем совершенно неожиданно для женихов, едва слышно прошептала на чистом латышском языке.

– Оба хороши – спору нет.

Молодые лейтенанты, услышав фразу на чужом языке, в растерянности поглядели друг на друга. Крюгер не понял из произнесённой фразы абсолютно ничего, а вот Рудольф всё-таки смог уловить кое-какой смысл в этих словах, поскольку в юности увлекался изучением различных европейских языков.

И тогда, видимо решив подыграть возлюбленной, а заодно и показать себя в выгодном свете и с этой стороны, он быстро произнёс одну из тех немногочисленных фраз на латышском языке, которые помнил.

– Я вас прекрасно понял, моя дорогая Ханна.

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Едва услышав их, Ханна вскочила на ноги и с раскрасневшимся лицом на безупречном немецком языке обратилась непосредственно к Нойману.

– Откуда вы знаете латышский? У вас что, были в роду латыши?

Оценив это как возможный комплимент, Рудольф решил немного приврать и с беззаботной улыбкой заявил:

– Да, милая Ханна, моя двоюродная бабка по матери была наполовину латышка. В детстве, когда я часто бывал у них в гостях, та научила меня паре фраз.

Услышав такое пояснение, лицо женщины стало пунцовым. Не в силах больше сдерживать эмоции, она громко и со злостью выкрикнула:

– А вот я мечтаю забыть этот язык навсегда! Понятно это вам?!.. Забыть навсегда! Потому что нет на свете никакого другого более точного и единственно достойного языка, кроме как немецкого. Вам это ясно, Рудольф Нойман?!

Завершив на истеричной ноте, она замолчала. Но затем, видимо, сделав над собой усилие, продолжила уже более спокойным тоном.

– Рудольф, извините меня. Я не хотела на вас накричать. Просто это моя давнишняя больная тема.

А затем, ничего не поясняя, она резко встала со скамьи и сделала несколько шагов по аллее. Правда, так же внезапно и остановилась. Постояв минуту в раздумье, фон Шмидт вернулась обратно к скамейке с оторопевшими немецкими офицерами. Сев на прежнее место, молодая женщина как ни в чем не бывало продолжила.

– Ганс и Рудольф, я искренне благодарна вам за чувства, проявленные ко мне. Несомненно, вы оба – очень достойные люди. Однако мой выбор теперь очевиден. Я выбираю вас, мой милый Ганс, как лучшего мужчину немецкой нации, которого мне посчастливилось встретить на жизненном пути.

Сказав это, она благосклонно протянула Крюгеру правую руку.

Всё еще не веря своему счастью, Ганс аккуратно взял в свои ладони кисть Ханны, после чего, словно одумавшись, стремительно поднес её к губам и нежно поцеловал.

Наблюдавший со стороны за этим поцелуем Рудольф на миг оцепенел, словно превратившись в камень. Едва сдерживая себя, он пытался взять эмоции под контроль, стараясь хотя бы внешне сохранить своё достоинство. Чтобы контролировать мимику и хоть немного успокоить мысли, он принялся медленно и размеренно считать про себя до тридцати. Это оказалось крайне трудно, поскольку внутри у молодого немца бушевал настоящий ураган страстей. В нём, как в хорошем коктейле, перемешалось всё: и безответная любовь, и злость на себя, так не вовремя обронившего фразу на латышском языке, и лютая ненависть к более удачливому «чистокровному» приятелю.

«… Двадцать, двадцать один. А смысл жить дальше?.. Как я буду жить без неё?.. Двадцать два. Какой же я кретин!.. Решил поумничать!.. Двадцать три, двадцать четыре… А-а-а-а-а!!!.. Два пять, двадцать шесть… убью!.. Я убью тебя, Ганс!.. Двадцать семь, двадцать восемь… решено. Двадцать девять, тридцать», – завершил счёт Нойман.

И вдруг внезапно, словно по щелчку, эмоции отошли на задний план, и теперь молодого офицера Абвера с каждой секундой наполняло совершенно новое, всепоглощающее чувство – чувство личной мести.

Уже тогда, сидя на деревянной лавочке в берлинском скверике, отвергнутый претендент на руку и сердце молодой фон Шмидт приступил к разработке плана по физическому устранению конкурента. Благо, что их уже как несколько лет целенаправленно готовили для проведения подобных диверсионных операций. А потому и арсенал средств, который он мог применить, всегда был под рукой. Оставалось только выбрать: где, как и чем можно будет осуществить задуманный план мести. Рудольф прекрасно понимал, что убийство должно было быть осуществлено таким образом, чтобы никто и никогда не смог бы заподозрить в причастности к нему самого Ноймана.

По стечению обстоятельств место и повод нашлись сами собой и довольно быстро. Ганс и Ханна решили не затягивать со свадьбой: Германия который год вела войну в Европе, держа прицел в сторону Советского Союза, а значит, и их элитной диверсионной группе вскоре предстояла переброска в тыл нового врага. По этой причине предстоящая помолвка была назначена ровно через неделю в доме её деда Вильгельма в Лейпциге. Оставалось только получить добро на заключение брака от вышестоящего начальства, как это делали все офицеры контрразведки.

Назначенный день приближался, и только старый Вильгельм фон Шмидт не был этому рад. Нет, конечно же, не из-за выбора внучки – выбор, по мнению старика, оказался как раз таки прекрасен. Все его печали были из-за финансовых проблем, которые возникли в последнее время.

Стоило бы отметить, что старик, хотя и был довольно известным немецким медицинским деятелем, однако при этом страдал определенным, как сказала бы современная наука, психическим недугом. У него была тайная страсть – он был игроман, а точнее, он был злостным картежником ещё со времен ранней молодости. Только вот на склоне лет, вероятно, утратив былую скорость мыслительных процессов, фон Шмидт стал методично, раз за разом проигрывать в карты своё немалое состояние. И на сегодняшний день когда-то богатый врач и ученый с аристократической фамилией проиграл в пух и прах всё, что когда-то имел. Последняя закладная на старинный родовой дом уже как неделю лежала в сейфе Рейхсбанка на площади Вердершен Маркт. Случилось то, чего он так опасался всю жизнь: на склоне лет Вильгельм стал полным банкротом.

Старый фон Шмидт очень плохо переносил мысль о личном банкротстве, и вот уже как три дня лежал пластом в постели, пока что, правда, ещё своего дома. Принимая большими горстями успокоительные средства, он много времени проводил в одиночестве в тишине спальной комнаты. Отлично зная характер внучки, старик тщательным образом утаивал правду о банкротстве, поскольку не на шутку опасался потерять ещё и её.

Именно по этой причине столь неожиданное известие о предстоящей помолвке окончательно выбило его из колеи. Однако отказать Ханне в проведении помолвки в их родовом доме он, конечно же, не смог.

На торжественный вечер пришло немало гостей: в основном это были немецкие офицеры с невестами и женами. Был среди них и лейтенант Рудольф Нойман.

Придя на церемонию помолвки в новой парадной форме, он первым же делом подошёл к Ханне и подарил ей букет из белых лилий в окружении полевых васильков. Чем, кстати, вначале немало удивил присутствующих гостей, поскольку в основном приглашенные на помолвку дарили молодым букеты из красных и белых роз.

Вручив букет, ничуть не смущаясь и не обращая внимания на удивленные взгляды приглашенных гостей, Нойман громко объявил:

– Дорогие Ханна и Ганс, позвольте мне поздравить вас с этим знаменательным событием – днем вашей помолвки. В этот, несомненно, радостный для всех нас день я хочу преподнести вам, Ханна, этот скромный букет цветов, символизирующий собой два очень важных по своей сути значения. Цветок белой лилии – это вы, Ханна, символ чистоты, а синие полевые васильки – это, как всем хорошо известно, национальный символ Германии. Этим простым букетом цветов я хотел бы подчеркнуть всю высоту и чистоту ваших помыслов о Родине. И чтобы каким-то особым образом это подчеркнуть, я предлагаю вам с Гансом опустить по одному васильковому цветку в свои бокалы. Василёк ничуть не испортит вкус шампанского, зато подчеркнет всю особенность сегодняшнего вечера. То же самое я рекомендую сделать и всем присутствующим в комнате…

Теперь Рудольф уже обращался к гостям и, решив показать это на собственном примере, первый бросил васильковый бутон в свой бокал с красным вином.

С большим изумлением выслушав подобную возвышенную речь, помолвленные Ганс и Ханна с радостью согласились на предложение Ноймана, посчитав его довольно оригинальным. В этот торжественный момент они были настолько счастливы, что воспринимали окружающее лишь через призму главного события дня.

Но больше всех этому был рад сам Рудольф Нойман, который вначале даже и не надеялся, что ему удастся настолько легко осуществить первый этап своего коварного замысла. Для него было крайне важно, чтобы васильковые цветки из подаренного им букета обязательно попали в бокалы помолвленной пары. Рудольф в течение нескольких дней предварительно обрабатывал их специально приготовленным раствором яда особого действия. Яд имел одну характерную черту – проявлял свои свойства не сразу, а лишь через сутки с момента попадания в организм жертвы. Сам по себе этот яд в той концентрации, что содержалась теперь в бокалах присутствующих, не имел большой силы, и максимум, что мог вызвать у обычного человека, так это сильную головную боль на утро и общее недомогание. Но вот при добавлении к нему одного специфического химического катализатора данный яд уже через восемь часов становился смертельно опасным. Он вызывал патологическую сонливость, в результате которой человек крепко засыпал и больше уже никогда не просыпался. Во сне наступала остановка дыхания и сердечной деятельности. Посмертный осмотр и последующее патолого-анатомическое вскрытие не дало бы никаких результатов, позволяющих заподозрить преднамеренное отравление человека. Именно таким образом коварный лейтенант Абвера и хотел избавиться от соперника, немного позднее незаметно добавив тому в бокал химический реагент, флакончик с которым бережно хранил во внутреннем кармане своего парадного кителя.

Однако его планам не суждено было исполниться, поскольку в тот самый момент, когда васильковые цветки уже плавали в бокалах молодых, а сам злоумышленник, завершив поздравительную речь уже начал пригубливать вино, случилось непредвиденное событие: все его злодейские планы неожиданно расстроил старик Вильгельм.

Старый фон Шмидт до того растрогался возвышенными словами молодого немецкого офицера о Германии и о чистоте помыслов его внучки, что, вспомнив о личном банкротстве и о тех бездарно и безвозвратно потерянных семейных капиталах, внезапно почувствовал себя плохо. Он побледнел, схватился за область сердца и как подкошенный рухнул на пол прямо посередине зальной комнаты.

Все присутствующие, мгновенно позабыв обо всём, тут же бросились к старику на помощь – в доме начался нешуточный переполох. В срочном порядке была вызвана карета скорой помощи, на которой дед Вильгельм в бессознательном состоянии был незамедлительно отправлен в ближайшую больницу. Правда, довезти до неё так и не смогли – он умер в пути от развившегося кардиогенного шока.

Праздник по случаю помолвки был вынужденно завершён, а бокалы с васильковыми цветами так и остались не тронутыми, все планы Ноймана потерпели полное фиаско.

Видя в этом некий знак свыше, Рудольф решил смириться с потерей объекта своей любви, поначалу даже прекратив все попытки по устранению конкурента. Но… это было всего лишь временное и эмоционально принятое решение, так как не пройдет и полугода, как отвергнутый влюбленный вновь решит взяться за старое…

Глава 14

Стоя в красной телефонной будке, в которой оставалось не разбитым лишь одно верхнее стекло, неизвестный человек быстрым движением набрал номер на диске телефона-автомата. Плотно прижав к уху холодную трубку таксофона, он с нетерпением вслушивался в идущие длинные гудки.

Наконец-то на другом конце телефонной линии раздался знакомый голос.

– Здравствуй, это я, – поприветствовал он незримого собеседника.

Ему что-то ответили, но что именно – не понятно. Стороннему слушателю были слышны лишь слова, произносимые незнакомцем.

– Нет, не надо так волноваться. Это мои трудности, и я сам с ними разберусь…

– Да, хорошо. Я уже и так всё понял… Нет. Они ничего не смогут узнать, я уже всё подчистил.

– Да… будет так, как мы и договаривались.

–Хорошо, буду ждать.

– Да… не беспокойся, она об этом тоже ничего не узнает. Я же пообещал: это моя тайна и она уйдет со мной в могилу.

– Да. Всё. Пока.

На этом разговор был окончен. Мужчина вышел из телефонной будки, поднял повыше воротник и, аккуратно обходя лужи, торопливым шагом направился к стоящему у края проезжей части легковому автомобилю.

***

Время в гостях у Стрелкиных пролетело незаметно. Как и обещала Анна, её новый кулинарный шедевр удался на славу. Киряк, соскучившись по домашней выпечке, съела аж три огромных куска пирога, запив это двумя большими кружками ароматного зеленого чая. А потому сейчас, сидя в зале Анькиной квартиры и обессиленно откинувшись на мягкую диванную спинку, она уже два часа с энтузиазмом травила байки из милицейских будней.

Стрелкина была в полном восторге, видимо, с момента их последних посиделок она уже успела изрядно соскучиться по таким рассказам, да и по самой подруге тоже. Анькин муж Дмитрий так же пытался одним ухом слушать милицейские новости. При этом мужчина умудрялся незаметно дремать, сидя в соседнем мягком кресле. Он только сегодня утром вернулся с суточного дежурства, а текущие домашние хлопоты так и не дали ему поспать днём.

Завершив очередной рассказ о нападении неизвестного старика на наркомана по прозвищу Джо, Киряк замолчала, решив, что на сегодня уже и так вполне достаточно. Но именно в этот момент Дмитрий Стрелкин неожиданно проснулся. Открыв красные заспанные глаза, он оживился и, посмотрев на рассказчицу, с любопытством спросил.

– Олесь, как ты сказала его зовут… того наркомана, на которого какой-то дед напал?

– Джо…

– Тогда получается, что нашли мы вчера твоего Джо, а точнее, что от него осталось. Вчера поздно вечером, точнее, даже ночью, у нас на пульт был экстренный вызов – случился пожар в старом заброшенном деревянном доме на окраине города. Когда мы туда приехали, то от дома уже остались одни головешки – сгорел дотла, тушить было нечего… Начали мы тогда осматривать пепелище и в результате обнаружили сильно обгоревшие останки неизвестного человека. Точнее будет сказать… обгорелые кости. Вызвали милицию – приехала следственно-оперативная группа. Те всё осмотрели, сфотографировали, заполнили протоколы, опросили соседей – короче, всё как обычно. Оказалось, что дом этот уже как несколько стоит заброшенный. Правда, в последнее время облюбовали его местные наркоши, типа притона себе сделали. Но дело не в этом… Когда все бумаги оформили, а я со своими ребятами уже собирался уезжать, то в этот момент один из сотрудников милиции случайно обнаружил рядом с тем местом, где лежал обгоревший труп, какой-то брелок. На нём было выгравировано слово. Я отчётливо слышал, как он прочёл вслух надпись на брелке: «Джо». Помню, тогда я ещё в шутку подумал, что кто-то себе вполне нормальное погоняло взял», – устало улыбнулся пожарный, взглянув на жену.

Однако переведя взгляд на Киряк, он перестал улыбаться. Перемены были разительны. Та уже не сидела, как секундой ранее, расслабленно откинувшись на спинку дивана. Теперь, словно превратившись в сжатую пружину, она напряженно смотрела в сторону входной двери, нервно постукивая по полу правой стопой.

– Дим, ты даже не представляешь, насколько важна для меня эта информация!.. Так, ребята, огромное спасибо за чудесный вечер. Тебе, Анюта, отдельный респект за столь чудесный пирог… А мне, похоже, пора бежать, – вскочив с дивана, она стала суетливо оглядываться в поисках своей сумочки.

– Олесь, ты в своём уме?.. Уже половина одиннадцатого вечера. Ты куда собралась? К тому же ты официально в отпуске… – резонно возразила подруга Аня.

– Точно… я же совсем забыла, что меня в отпуск отправили, – расстроилась Киряк и вновь уселась на диван.

Она уставилась в одну точку и стала о чём-то напряжённо думать.

– Ребята, ну что же мне делать-то?!.. Как привлечь внимание руководства к этой информации, чтобы не проглядели и не пропустили этот факт?.. Эх, сейчас можно было бы по горячим следам… – сокрушалась капитан уголовного розыска.

– Олеся, знаешь, в чём твоя проблема? Ты не умеешь полностью выключаться из процесса. Да-да… и не смотри на меня так. Кто тебе ещё об этом скажет, как не твоя лучшая подруга? Мой тебе совет: отпусти ситуацию… оставь всё как есть. Там и без тебя во всём разберутся. У вас в отделе отнюдь не дураки сидят – ловить преступников умеют. Ты лучше, действительно, воспользуйся положенным по закону отпуском… да отдохни как следует. А к выходным, если Димка не будет дежурить, мы тебя с собой в деревню на пару деньков возьмём. В баньку сходим… шашлычок пожарим. Димкина бабка вчера только звонила. Сказала, что поросёнок к убою поспел. Так что, давай думай, подруга, да присоединяйся к нам на выходных.

Киряк призадумалась: «А ведь и правда… ну вот что она так сердце себе из-за работы рвёт?.. Только сегодня чуть ли не увольняться собиралась. Ну, что же я за человек такой?.. Верно Анька говорит: надо отдохнуть».

Поблагодарив подругу за приглашение, не раздумывая ни секунды, она дала согласие на поездку в деревню на выходных.

***

Однако уже на следующее утро, забыв про данное себе накануне обещание, неугомонная оперативница вновь взялась за старое. Она решила лично осмотреть место, где несколькими днями ранее был обнаружен обгоревший труп неизвестного.

Прибыв по указанному адресу, Олеся Сергеевна первым делом огляделась.

Место пожарища выглядело мрачно и удручающе: там, где когда-то стоял большой деревянный дом, теперь виднелся лишь закопченный, перепачканный в саже кирпичный фундамент да груда огромных иссиня-чёрных головешек. Находиться в этом месте было крайне противно. К тому же минувшей ночью прошёл сильный дождь, и теперь пепелище представляло собой склизкую густую кашу чёрного цвета. Ходить было затруднительно: подошвы осенних ботинок сильно скользили, а ноги так и норовили разъехаться в разные стороны, грозя молодой женщине падением.

Намучившись с осмотром, но так ничего дополнительно и не обнаружив, Олеся Сергеевна решила не искушать судьбу и поспешно выбралась на асфальтированную дорожку. Её обувь была теперь перепачкана в саже, приобретя неопрятный пятнистый оттенок. Но что самое обидное – ботинки насквозь промокли, и теперь она начинала потихоньку замерзать.

И всё же, несмотря на все неудобства, сыщица упрямо отправилась к ближайшим домам, чтобы найти свидетелей пожара и поговорить о событиях той ночи.

К сожалению, почти во всех домах, куда она настойчиво стучала и звонила, никто так и не открыл. Очевидно, утро было не самое подходящее для этого время: все были на работе. И только в одном маленьком домике, построенном из силикатного кирпича, калитку отворила молодая высокая девушка с маленьким ребёнком на руках. Позади неё, на привязи, рядом с добротно сколоченной и обитой рубероидом деревянной будкой сидела крупная лохматая собака. Псина с подозрением наблюдала за гостьей, однако не лаяла, видимо, понимая , что та не представляет никакой опасности для охраняемой ею территории.

Хозяйка дома оказалась очень приветливым и словоохотливым человеком. Звали её Ольга Назарова. Она любезно пригласила сотрудницу уголовного розыска пройти в дом и предложила выпить горячего чаю. Пока они пили чай с малиновым вареньем, а у Киряк понемногу согревались промокшие ноги, Ольга успела рассказать всё, что знала про события той ночи.

Из её рассказа следовало, что около половины двенадцатого ночи внезапно залаяла их дворовая собака Берта, которая очень чутко реагировала на посторонних людей. Кстати, всех соседей Берта посторонними не считала, а значит, это были, несомненно, чужаки. Лаяла собака долго и практически без остановки – минут, наверное, пятнадцать. Причем делала она это уж как-то слишком рьяно, буквально взахлёб и периодически подвывая. Муж Ольги первым обратил внимание на эту странность, а потому вышел на улицу посмотреть, что же там такое происходит. Однако никого из посторонних не обнаружил, а лишь увидел, как вдалеке мерцают габаритные огни удаляющегося легкового автомобиля. Разглядеть в темноте, какой именно марки была машина, он не смог, но точно был уверен, что отечественного производства. Мужчина даже предположил, что это мог быть «ВАЗ» или «Москвич». Как уверяла Ольга, мужу в этом вопросе можно было доверять на сто процентов, поскольку тот много лет отработал дальнобойщиком. Так вот, на тот момент, когда он вышел на улицу, в заброшенном доме уже вовсю полыхал огонь. Испугавшись, что огонь может перекинуться и на соседние дома, муж побежал к соседям напротив, что бы всех предупредить. Пока он бегал туда-сюда, огонь уже полностью охватил деревянное строение. Этот факт тогда сильно удивил супруга, потому как слишком уж быстро распространялось пламя. А затем, практически до того момента пока не приехали пожарные, все соседи дружно старались потушить пожар.

На этом месте девушка завершила рассказ.

Поблагодарив её за предоставленную информацию и за вкусный чай, Киряк отправилась домой – нужно было ещё успеть сменить промокшую обувь и вовремя попасть на тренировку по каратэ.

***

Время в спортивном зале летело, как всегда, с пользой и незаметно. Отрабатывая новые связки нападения и защиты с незнакомым молодым спортсменом, пытливый ум Киряк продолжал напряженно работать. Ей ни как не удавалось отделаться от одной навязчивой мысли, а именно о точности с которой был нанесен удар в основание черепа в обоих убийствах. А в убийстве наркомана Джо сотрудница уголовного розыска теперь уже практически не сомневалась.

Многократно повторяя со спарринг-партнером уход с линии атаки и одновременным встречным ударом в голову, она раз за разом обращала внимание на тот факт, что каждый раз её кулак хоть немного, но обязательно смещался в сторону от намеченной точки приложения силы.

«Это насколько должна была быть отработана точность удара оружием, чтобы получить такой фантастический результат, каким оказался смертельный удар Никитину?.. Это где же так можно было натренироваться?.. А если предположить, что убийцей действительно является один из не пойманных диверсантов времен Второй мировой, то, каким образом уже, несомненно, глубокий старик, до сих пор не растерял смертельный навык?» – размышляла она.

Однако ответов на эти вопросы у неё пока что не было.

Глава 15

После тренировки она наметила себе новую цель. На этот раз это был местный медицинский институт, а если быть точнее, то кафедра нормальной физиологии и заведующий этой кафедрой – Дмитрий Иванович Разин.

И там её ждало новое открытие. Но… обо всём по порядку.

Итак, зайдя на территорию кафедры, поначалу она не встретила там никого, чему была немало удивлена, а потому направилась к ближайшей аудитории. Открыв первую попавшуюся дверь, она осторожно заглянула внутрь и от неожиданности застыла на месте. Перед ней во всей неприглядной красе предстало практическое занятие студентов-медиков по физиологии.

Как раз в то самое мгновение, когда Киряк заглянула в приоткрытую дверь аудитории, преподаватель, миловидная женщина средних лет, поднесла стальные блестящие ножницы к голове несчастной лягушки. Заведя один конец широко раскрытых режущих частей инструмента в рот земноводного, другой она поместила на затылок подопытного и…с силой свела бранши. Раздался характерный костно-хрящевой хруст, и половина черепной коробки лягушки улетела куда-то в большой металлический лоток, предварительно подставленный под зону проведения манипуляции. Земноводное судорожно задергало тонкими лапками, после чего они безжизненно повисли.

Обведя аудиторию строгим взглядом, преподаватель громко и чётко произнесла:

– Вот, товарищи студенты, взгляните: только что я произвела декапитацию лягушки. А теперь давайте посмотрим, как раскрытая подобным образом нервная система земноводного будет реагировать на кристаллики соли, которые мы сейчас туда поместим…

На этих словах она внезапно прервалась, видимо, обратив внимание, что часть студентов смотрят в сторону входной двери. Повернув голову в том же направлении и заметив Киряк, преподаватель всё тем же строгим голосом спросила:

– Женщина, что вам здесь нужно? Вы разве не видите, что у нас идет практическое занятие?

Олеся Сергеевна, всё ещё находясь под впечатлением от увиденной только что картины обезглавливания лягушки, на заданный вопрос только и смогла что невнятно произнести:

– Извините, я по служебным делам к Дмитрию Ивановичу. Где мне его найти?

– Прямо до конца коридора и налево. И закройте, пожалуйста, за собой дверь, – не слишком дружелюбным тоном пояснила строгая преподавательница и, уже вновь обращаясь к студентам, задала новый вопрос.

– Так, ребята, на чём я остановилась? Ах да… так вот, если мы поместим кристаллики соли на область…

Дальнейшего капитан уголовного розыска уже не услышала, так как довольно быстро закрыла за собой дверь.

Хотя, если быть совсем откровенным, то не очень-то она этого и хотела. Результат, полученный от этой, в принципе, вполне рутинной для студентов медицинского института манипуляции, навел её на принципиально новые мысли, заставив усомниться в прежних умозаключениях. Но пока что, предварительно не поговорив с Разиным, она решила не делать скоропалительных выводов.

Подойдя к двери кабинета заведующего кафедрой, Киряк вежливо постучала. В ответ громким мужским басом прозвучало приглашение войти, которым она тут же и воспользовалась.

Однако едва увидев хозяина кабинета, Олеся Сергеевна оторопела: прямо перед ней находился мужчина, который был практически точной копией старухи Петерсон, только более молодого возраста и мужского пола.

«Тот же рост, те же яркие сине-голубые глаза, те же практически белесые светло-русые волосы. Те же черты лица…», – с удивлением думала она.

Правда, взгляд был несколько другим. У сидящего в большом кожаном кресле профессора Разина он был какой-то пренебрежительный и несколько надменный. На вид мужчине нельзя было дать больше сорока-сорока пяти лет. Он был модно, как говорится, с иголочки одет, волосы аккуратно подстрижены и тщательно уложены назад с бриолином.

– Что вы хотели, сударыня? – обратился он густым басом к вошедшей женщине.

– Здравствуйте, Дмитрий Иванович. Позвольте представиться, капитан уголовного розыска, Киряк Олеся Сергеевна. У меня имеется к вам несколько вопросов как к возможному свидетелю убийства гражданина Никитина, произошедшего с 6 на 7 ноября. Убийство было совершено в кабине лифта подъезда, где проживает известная вам гражданка Осипова и её родная бабушка, бывшая сотрудница вашей кафедры, Хельга Генриховна Петерсон. Я думаю, что вы уже наверняка в курсе произошедшего? – задала она вопрос, параллельно с этим рассматривая стены кабинета заведующего кафедрой.

На них в большом количестве висели всевозможные дипломы и грамоты, связанные с профессиональной деятельностью Дмитрия Ивановича. Все они были посвящены тематике, тем или иным образом связанной с нейрофизиологией. Видимо, это было основное поле его научных изысканий.

– Послушайте, Олеся Сергеевна… Я правильно запомнил ваше имя? Извините, у меня плохая память на имена и отчества, – слегка улыбнувшись, уточнил мужчина.

Киряк в ответ кивнула головой, без слов подтверждая вопрос.

– Так вот, уважаемая Олеся Сергеевна, хочу сразу официально заявить, что если вас интересует, видел ли я что-либо в тот вечер, то знайте: ничем помочь вам не смогу. Я на лифтах не езжу, принципиально. Я люблю ходить пешком. И вообще, всю жизнь активно занимаюсь спортом. Позади меня, как вы можете видеть, стоят выигранные мною в разное время и на разных соревнованиях всевозможные кубки и другие памятные награды.

Киряк перевела взгляд со стен на застекленные полки добротного шкафа из древесного массива, занимавшего почти всё пространство позади сидящего профессора. Там на полках в большом количестве стояли разнокалиберные кубки и спортивные статуэтки, а так же красовались на подставочках призовые медали различного достоинства.

Когда она поняла, что их всех объединяло, то вначале даже не поверила своим глазам. Практически на всех представленных наградах присутствовал маленький человечек со шпагой, зажатой в руке.

«Боже… да он же спортсмен-фехтовальщик!» – осенило её. – «Вот это да! Совершенно неожиданное открытие… А если к тому же учесть, что он ещё и ученый-нейрофизиолог, то… вывод напрашивается сам собой. Вот откуда может быть натренированность руки, сила и точность удара. Как же мне раньше это не пришло в голову?».

– Дмитрий Иванович, а вам самому приходилось когда-нибудь лично встречаться с Никитиным?.. Насколько мне известно, вы в течение практически целого месяца возили Осипову в институт и обратно. Это так? – уточнила она.

– Прежде чем я отвечу на все ваши вопросы, товарищ капитан уголовного розыска, мне хотелось бы получить от вас личное обещание, что всё то, что сейчас расскажу, так и останется до определенного момента тайной. Хорошо?

– Дмитрий Иванович, мне трудно что-то обещать ввиду того, что не знаю, смогу ли я выполнить данное обещание, не вступая в противоречия со своими прямыми служебными обязанностями, – честно пояснила оперативница.

– Да нет, вы меня не так поняли… то, что я сейчас расскажу, не несёт в себе никакого криминального оттенка. Думаю, вы поймете, почему я заранее об этом попросил, – уточнил мужчина.

Поправив руками прическу, он откинулся назад в большом кожаном кресле и приступил к рассказу.

– Эта история началась в 1972 году. Мне на тот момент исполнилось тридцать лет и я, только закончив ординатуру по неврологии, поступил в аспирантуру на кафедру нормальной физиологии. В то время доцентом кафедры была уже известная вам Хельга Генриховна Петерсон. Как-то так получилось, что у нас с ней сразу же сложились очень хорошие приятельские отношения. А чуть позднее она познакомила меня со своей дочерью Астрид. Вы знаете, когда нас с Астрид видели вместе посторонние люди, то буквально через одного считали, что мы родственники. Ну или по крайней мере, члены одной семьи – настолько мы с ней были похожи. Возможно, на этой почве, а может по каким-то иным причинам, но в результате у нас появились друг к другу определенные чувства и взаимное влечение. Вы понимаете, о чем я… К сожалению, на тот момент Астрид уже была замужем за Осиповым Карлом Стефанович, который так же работал преподавателем в нашем институте на кафедре биохимии. Да и я на тот момент был женат на Марии – матери Артёма Егорова. Артём должен был тогда только вот-вот родиться. Прошу вас, не осуждайте меня… Я понимаю, что в жизни довольно часто поступал плохо, но это мои грехи, и мне за них нести расплату. Так вот, моя жена Мария, узнав, что я изменяю ей с Астрид, не смогла мне этого простить и в итоге подала на развод. Артём родился, когда мы уже находились в разводе. Но так получилось, что за Марией ещё с первого курса ухаживал наш общий одногруппник Сергей Егоров, – сделал небольшое отступление от основной темы рассказа профессор Разин. – Так вот, этот Егоров оказался истинно благородным человеком, и он женился на Марии, а затем усыновил Артёма. Хорошо помню, как он пришёл ко мне и выставил жёсткие условия, чтобы я ни под каким предлогом никогда не смел даже близко к нему подходить, а тем более вступать в контакты. Я дал Егорову слово и честно держал его до последнего времени. Но давайте здесь временно прервёмся… Видите ли, так случилось, что едва мы начали встречаться, как Астрид забеременела. Сомнений, что я отец будущего ребёнка возникнуть не могло, поскольку она на тот момент почти как год не жила половой жизнью с мужем. И всё из-за того, что он… как бы мягче сказать… стал тайным гомосексуалистом. Ну, вы меня понимаете.. Нет, лично я к этому явлению отношусь совершенно спокойно – каждый имеет право на тайну личной жизни. Но в 1972 году, в Советском Союзе… знаете, это был перебор. Вначале мы не стали ничего сообщать о беременности Хельге Генриховне, но когда она всё-таки узнала, то разразился грандиозный скандал. Вот тогда-то я и понял окончательно, что, вероятно, и в этом браке удачи мне не будет. Петерсон заявила, что сделает всё возможное, чтобы перечеркнуть мою будущую карьеру на кафедре. Удивительно, но неожиданно случились до определенной поры совершенно непонятные мне вещи. Видимо, с кем-то переговорив, несостоявшаяся тёща сменила гнев на милость, сказав, что не будет зарывать в землю… простите за нескромность… мои несомненные научные таланты. Однако при этом поставила жесткие условия: я должен был немедленно прекратить с Астрид любые отношения. Благо на тот момент она уже не работала в институте, а перешла на полную ставку врачом-хирургом в одну из городских больниц. Вторым условием сделки было то, что родившийся у Астрид малыш не должен был узнать правду про своего настоящего отца, то есть про меня… до момента смерти самой Хельги Генриховны. Странное, конечно, было условие, но я всё честно выполнил и в этом случае. Хотя сложнее всего для меня оказалось никогда больше не встречаться с Астрид. Божественная была женщина!.. Почему я говорю «была»?.. Да потому, что через десять лет после рождения Елены Астрид погибла в автокатастрофе: села пьяной за руль и улетела в кювет. Да, к сожалению, тяжелая работа хирургом и не сложившаяся личная жизнь способствовали развитию у неё некоторых вредных пристрастий. Вот вам, дорогая Олеся Сергеевна, и весь мой рассказ. Но это, конечно же, не всё. Вы знаете, я ведь и сам вырос в приёмной семье. Моя биологическая мать умерла в родах в 1942 году, а мой настоящий отец на тот момент был в партизанском отряде. Но самое печальное в моей истории – это то, что когда отец уходил в партизаны, то даже и не знал, что жена была уже беременна мною. Вы не удивляйтесь, я хоть и Разин, но при этом самый что ни на есть чистокровный немец – оба моих биологических родителя по национальности немцы. Это уже в приёмной семье мне дали русское имя Дмитрий, отчество, как у отца семейства и, соответственно, фамилию. Вот такой вот винегрет из моей жизни получается… Но лично вам, Олеся Сергеевна, скажу честно: в душе я чисто русский человек, хотя моя генетическая память говорит и обратное… Эх да ладно, со мной, а вот то, как я всё это выяснил, – тоже не менее интересный вопрос. Так случилось, что лет тридцать назад моя приемная – хотя нет, она для меня всегда была и будет родная, – семья переехала жить из деревни в город. Мне в этом плане крупно повезло, так как школу я окончил уже городскую. Ну а в старом деревенском доме осталась жить наша, Разиных, бабка. И только благодаря этому обстоятельству, спустя много лет нашелся и мой настоящий отец – Рудольф Яковлевич Ланге. Кстати, на мой взгляд, тоже очень даже ничего фамилия… мне бы определенно подошла, – пошутил и сам же засмеялся заведующий кафедрой.

– А нашёлся мой биологический отец очень даже просто. Оказалось, что тот самый дом, в котором он когда-то жил со своей женой, после войны как заброшенный заняла одна местная деревенская семья. Но постепенно, примерно лет пять назад, дом вновь опустел: кто-то умер, кто-то переехал. И вот тогда, буквально за копейки, его приобрел в собственность Ланге, в память, так сказать, о былом. Кстати, они с моей настоящей матерью так и не были официально расписаны. Поэтому, ко всему прочему, я ещё и внебрачный ребёнок, – вновь весело рассмеялся профессор, хотя его глаза так и остались холодными и бесстрастными. – Так вот, к тому времени, когда Ланге приобрел этот дом, моя бабка Вера уже умерла, но зато старики Разины изъявили страстное желание вернуться на малую родину, к своим истокам. Вот тогда-то они и признали в своём новом деревенском соседе того самого прибалтийского немца Рудика, который во время войны проживал в том доме. Решив восстановить справедливость, они поведали ему и о его родившемся сыне, и о гибели во время родов жены. Собственно, вот так Рудольф Яковлевич и нашёл меня. Олеся Вячеславовна, вы ещё не устали от моих рассказов? Может, чайку попьём?

И, не дожидаясь ответа, он включил в розетку электрический чайник. А тем временем, пока тот закипал, Дмитрий Иванович, видимо, привыкший к тому, что параллельно выполняет по нескольку дел сразу, вновь продолжил рассказ.

– А вот теперь, Олеся Сергеевна, представьте, каково это было мне в сорок шесть лет впервые узнать о том, кто же на самом деле мой настоящий отец?.. И это, когда пройден немалый жизненный путь, сложившаяся научная карьера и, в конце концов, уже закоренелые взгляды на жизнь! Что вы мне прикажете делать?.. Как мне себя ощущать, если на протяжении почти четверти века я постоянно сталкивался с Ланге нос к носу в институте?.. И как вам такое? Нет, вы только представьте, каково мне было узнать, что бывший преподаватель по анатомии, тот самый немец Ланге, на самом деле мой родной отец?! – от всплеска эмоций Разин раскраснелся и принялся нервно разминать пальцы рук. – Поэтому, что вполне естественно, мы нашли не так уж много общих точек соприкосновения, как, возможно, хотелось бы. Но зато я рассказал ему про Артёма – тот тогда уже был в старших классах школы и готовился к поступлению в институт. И что вы думаете? Ланге, не знаю, правда, как, но всё же сумел уговорить мою бывшую жену и Егорова выдать его за родного деда. Можете себе представить?!.. Парню пятнадцать лет стукнуло и вдруг откуда ни возьмись, появляется родной дед?!.. И вы знаете, Олеся Сергеевна, Рудольф Яковлевич не только смог найти общий язык с внуком, но и стать для него по-настоящему близким человеком. Скажу больше: дед стал непререкаемым авторитетом. Сколько бы так продолжалось, сказать трудно, но всё изменилось буквально полгода назад, когда у вдовца Егорова в новом браке родился ребёнок. Вот тогда-то Ланге и посчитал, что настала пора рассказать Артёму правду про его настоящего отца, я на тот момент был уже согласен. Мы встретились в квартире у Рудольфа Яковлевича, однако ничего хорошего из этой истории не вышло – Артём принял меня в штыки. К тому же после этого он разругался с приёмным отцом и ушёл из дома, переселившись жить в студенческое общежитие. А чуть позже случилось непредвиденное событие: я случайно узнал, что он встречается с дочкой Астрид – Еленой Осиповой. Этого допустить я уже никак не мог. И тогда я решил нарушить все данные ранее обещания и рассказал Артёму и Ланге всю правду о рождении Елены. Я думаю, вы меня поймете, ведь, по сути, молодые люди приходятся друг другу по отцу кровными братом и сестрой. Однако Артём категорически отказался воспринимать эту информацию, чем меня тогда сильно удивил. Но ещё более удивительной оказалась реакция на это известие со стороны старика Ланге. Он вообще не счёл данный факт каким-либо препятствием для отношений между молодыми людьми, сославшись на псевдонаучную архаичную теорию, наверное, ещё начала 30-х годов, о закреплении наследственных признаков при близкородственных браках. Этот факт поверг меня в глубокий шок, но спорить я тогда не стал и тем более что-то доказывать. Если быть уж до конца откровенным, то на это у меня не было ни времени, ни особого желания. А вот теперь, Олеся Сергеевна, я подхожу к финальной части этой бразильской… нет, простите, российской мелодрамы. Чуть более месяца назад Елена всем объявила, что беременна от Артёма. Когда эта новость дошла до Петерсон – а узнала она об этом самой последней – ей стало по-настоящему плохо, и её с тяжелейшим гипертоническим кризом госпитализировали в стационар. Однако после выписки из больницы старушка, видимо, приняла свою судьбу и смирилась с неизбежным фактом, неожиданно дав своё согласие на свадьбу. И тут, как назло, на нашем непростом семейном горизонте появился этот бандит Никитин, жестоко избивший Артёма.

Сказав это, профессор разлил свежезаваренный чай по большим глиняным кружкам, после чего, сделав большой глоток, продолжил.

– Что ж, пришлось теперь и мне оберегать Елену и поработать целый месяц личным шофёром и охранником. А вы знаете, Олеся Сергеевна, какого оригинального цвета моя машина? – неожиданно перепрыгнули мысли у профессора на другую тему. – Не поверите… канареечного. Знаете, такой… ярко-жёлтый. У нас по городу только двое таких Жигулей ездят: моя «ласточка» и одного тренера из ДЮСШС №3.

Разин на секунду о чём-то задумался, но вернувшись в реальность, продолжил рассказ.

– И вот, когда, значит, Артём уже был выписан из больницы и более-менее пришёл в себя, мы договорились собраться всем вместе в доме у Петерсон и обговорить окончательную дату свадьбы. И надо же было такому случиться, что именно в этот день кто-то убил этого мерзавца Никитина!

Сделав два глотка чая из глиняной кружки, Киряк поняла, что её мозг вот-вот взорвётся от объема только что полученной информации. Однако, сделав над собой усилие, она всё же задала ещё один интересующий её вопрос.

– Дмитрий Иванович, спасибо вам за предоставленную информацию. Действительно, вы очень подробно и понятно описали сложившуюся ситуацию. Но поймите меня правильно, я сотрудник уголовного розыска, моя цель – искать убийцу, даже если жертвой является закоренелый бандит. А это значит, что я всегда буду искать мотив преступления. Так уж получается, что в данном случае у всех вас имелся такой мотив. А потому я обязана задать вам ещё один вопрос, правда, уже на другую тему. Подскажите, как называется и где находится та самая деревня, в которой приобрёл дом Рудольф Ланге?

– Боже!.. А дом-то какое отношение имеет к убийству?.. Впрочем, действительно… это не моё дело… записывайте название деревни. Деревня Лески… находится неподалеку от посёлка Комаричи, что в соседней с нами Брянской области. Записали? Вот и отлично! Олеся Сергеевна, вы извините меня, но через двадцать минут я должен быть у ректора. Так что, если ко мне больше нет никаких вопросов, то позвольте с вами распрощаться, – произнёс профессор Разин и встал из-за стола, всем своим видом откровенно показывая, что разговор завершён.

Глава 16

С ожесточением, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся в нём злость, Артём Егоров бил голыми кулаками по большой самодельной груше с песком, подвешенной на железный крюк. Выступающие костяшки пальцев уже были сбиты в кровь, однако он продолжал и продолжал наносить удары по воображаемому противнику. И хотя ещё до сих пор периодически побаливала голова, парень был упертый и с твёрдым характером, а потому, несмотря даже на временные медицинские запреты, он уж как неделю приступил к самостоятельным тренировкам.

Отрабатывая боксерскую технику ударов руками, которой не так давно его научил дед Рудольф, он лишь изредка останавливался на пару секунд, вытирал с лица заливавший глаза едкий пот, закидывал за ухо длинную светлую челку и вновь приступал к тренировке.

В этом тесном подвальном помещении пятиэтажного дома на окраине города, кроме него, находились ещё шестеро молодых людей: самому младшему было всего шестнадцать, а самому старшему – около тридцати. Шестнадцатилетний юноша имел в компании прозвище Воробей, полученное за хиленькое телосложение и небольшой рост, он был десятиклассник. Двое ребят постарше учились в сельскохозяйственном техникуме – обоих звали Андреями. Ещё двое парней – Лёшка и Сашок, недавно отпраздновавшие двадцатиоднолетие, – пока нигде не учились и не работали, поскольку лишь недавно демобилизовались со срочной службы из армии.

А вот самый старший из них, которого все уважительно звали Батя, хотя по-настоящему его звали Евгений Попов, работал на местном машиностроительном заводе слесарем-инструментальщиком. Среди всех присутствующих именно у него был самый брутальный вид. Голова мужчины была гладко выбрита, а на предплечьях набиты в большом количестве разномастные татуировки: только были они скорее не уголовного, а анархического характера. Но самой главной татуировкой Попов считал именно ту, что находилась у него на груди слева – фашистская свастика. Батя был здесь на роли непререкаемого авторитета и являлся мозговым центром организации. Будучи ярым поклонником национал-социализма, именно он и организовал местное сообщество единомышленников, поддерживая постоянную связь со сторонниками из Москвы.

Кроме профашистских идей, Попов был большим любителем музыки в стиле тяжелый рок, что непременно поощрял и в своих соратниках. У него от рождения был особый талант, можно сказать, дар – он умел зажигать молодых людей идеями национал-социализма. Хотя стоило бы отметить, что сделать это оказывалось не так уж и сложно, особенно учитывая какие общественные и социальные изменения происходили в стране в текущий исторический момент.

Вот именно так, на эту самую удочку и попался в своё время молодой студент-медик Артём Егоров. Это произошло, конечно же, не сразу, не в один момент. Потребовалось достаточно большое количество времени и определенных жизненных обстоятельств, чтобы парень из довольно благополучной семьи оказался именно здесь, в этом грязном и затхлом подвале, вместе с начинающими «нациками».

– Артём, отдохни. Ты себе уже все кулаки до крови счесал об эту дуру… Что хорошего в том, что дашь себе волю и выпустишь за раз весь пар? Разбитые кентуса потом долго будут заживать, и ты не сможешь вообще какое-то время тренироваться. Нет, мой друг, в этом деле нужен такой же постепенный подход, как и во всём остальном, – громко и авторитетно заявил Батя, обращаясь к парню.

Он подошёл к Артёму и похлопал того по плечу.

– Вот, например, мы… собрались здесь вместе, нас семь человек. Вроде бы мало, но нас уже семь!.. Понимаешь? Семь. А ведь всего полгода назад нас было только трое… Артём, ты понимаешь, о чем я? А ещё через полгода нас будет уже двадцать человек. А двадцать человек – это сила! Нашу силу увидят другие, и присоединятся ещё двадцать человек. Улавливаешь? – стал проводить «политинформацию» Попов.

И хотя вроде бы он обращался непосредственно к одному лишь Егорову, но при этом прекрасно понимал, что его слова сейчас слышат все присутствующие в подвале. И в этом он ничуть не ошибался – молодые люди вмиг затихли и внимательно слушали лидера.

– А вот скажите мне, парни, вы уже готовы показать всем своё истинное лицо и силу? Может, пора бы и нам приступить к решительным действиям и заявить о себе?! – громко задал он вопрос, обращаясь ко всем.

Все дружно поддержали эту идею, – промолчал лишь Артём. Вожак это заметил и немедля акцентированно обратился к Егорову.

– А ты что же, Артёмка, молчишь? Ты что, не согласен со мной и своими друзьями?

Егоров не спеша отошёл от спортивного снаряда и, подойдя поближе к Бате, негромко произнёс.

– Нет, Евгений, я не против этой идеи. Я лишь задумался о том, а с кого бы нам тогда начать?

– Вот это ты молодец, Тёма! Хвалю… мне нравится твой боевой настрой! А что, у тебя уже есть идеи, с кого нам стоит начать? – явно обрадовался такому повороту дел Батя.

– Нет, – честно ответил студент-медик, которому на самом деле совершенно не хотелось никого бить. Разве что… Никитина. Но тот был уже и так мертв.

– Странно… А не ты ли буквально какой-то месяц назад выписался из нейрохирургии, где оказался благодаря некоторым хорошо известным тебе отморозкам?.. А?.. Что же ты замолчал, Тёма?.. Или ты и не мужик вовсе, раз не хочешь этих козлов на место поставить?.. А может, ты боишься? – откровенно провоцировал Артёма главарь.

Конечно же, в душе Артём искренне считал, что будет откровенной глупостью так необоснованно подвергать себя риску. Там ведь не гопота собралась, там настоящие бандюги, которые не то, что изобьют – запросто и убить могут, не сильно при этом напрягаясь.

Однако, будучи по складу характера человеком гордым, он ответил совсем иначе.

– Нет, конечно же, ничего я не боюсь… Только вот где их искать-то? Никитина так пять дней назад в лифте прихлопнули. К слову… в том самом подъезде, где проживает моя девушка Лена, – зачем-то акцентировал на этом факте внимание присутствующих Артём.

– Да ты что?!.. Уж не ты ли это так постарался? – удивлённо протянул Батя, с хитрецой посматривая на студента.

Егоров несколько смутился, поскольку совершенно не знал, как ответить на этот вопрос. Сказать всем, что это был он, значит, объявить себя убийцей перед шестью совершенно посторонними людьми. Это было откровенно глупо. Публично откреститься от своей причастности – тогда все бы догадались, к кому в тот вечер шёл на встречу Никитин, а значит, окончательно признать свою слабость.

– Всё понятно, Тёма… Ладно, не парься, – небрежно положив руку на плечо Егорову, произнёс тридцатилетний лысый мужчина, всем видом намекая, что думает о нём.

И вот тогда-то, не сдержавшись, Артём встрепенулся всем телом, после чего громко, во всеуслышание заявил:

– Да, это я сделал. Но мне повезло: милиция на меня даже и не подумала.

– Вот это дело! Молодца, Тёма! Уважаю… – обрадовался Батя, который словно только и ждал этого момента.

Он несильно, но с чувством хлопнул парня по спине, после чего громогласно заявил.

– Так и надо этих гадов давить! Они же всех вокруг обирают, а потом людей ещё и носом в дерьмо тыкают!.. Вот вам последний пример. У меня на местном авторынке работает двоюродный брат Сашка, прокладками автомобильными торгует. Хоть какая-то копеечка семье капает, а ведь у него двое детей. Так вот, эти сволочи, бандюки с авторынка, каждый месяц его трясут. И в итоге у брата никакой прибыли не остаётся. Такое впечатление складывается, что он у них в рабстве оказался: только на них и работает. И где здесь справедливость?.. А?.. – обведя гневным взглядом помещение, обратился он к присутствующим.

Ребята притихли и молчали. Видимо, довольный произведенным на них эффектом, Попов продолжил.

– Я считаю, что пора бы уже и наказать их за это. Конечно, убивать никого мы не будем, но вот заявить о силе и показать себя – это, я считаю, нам вполне по плечу. Ну что, орлы, готовы бандюкам массаж палками сделать?! – теперь уже с откровенным призывом к насилию прокричал Попов.

Все по-прежнему молчали.

Тогда, изобразив на лице гримасу полного разочарования, с досадой в голосе главарь негромко произнёс:

– Трусы… и что я тут только с вами делаю…

Демонстративно развернувшись, он направился в сторону выхода из подвала.

– Я с тобой пойду! – внезапно раздался крик.

Это выкрикнул самый младший из всех, паренёк по кличке Воробей.

Воробья на самом деле звали Коля, а точнее, Коля Стёпин. Он вырос в семье без отца и поэтому, едва попав в эту группу, сразу же оказался под влиянием Попова. В нём подросток подсознательно увидел ту самую недостающую часть своей юной жизни, которой всегда ему не хватало. В главаре, которого к тому же все уважительно называли Батя, он видел, пусть и не родного, но определённо близкого человека.

Именно поэтому, хотя он и очень сильно боялся предстоящего мероприятия, но никак не мог позволить тому уйти из его жизни.

– Колька?.. Вот от тебя-то я этого никак не ожидал! – восхитился поступком паренька Попов.

Теперь, уже точно зная, как использовать данную ситуацию в своих целях, хитрый главарь продолжил.

– Вот, оказывается, есть всё-таки среди вас один мужик. Самый младший, но уже кремень, – начал он хвалить Воробья.

Старшие товарищи по своим небольшим годам, не будучи ещё особо умными ребятами, почти сразу же повелись на эту примитивную уловку и теперь, один за другим, стали активно выражать своё согласие на участие в предстоящем нападении.

Последним, кто так ничего и не сказал, вновь оказался Артём Егоров. Он прекрасно понимал, чем всё это может закончиться. И хотя благоразумие всегда было выше безрассудства молодого характера, но именно в этот день, в силу определенных жизненных обстоятельств, чаша весов склонилась явно не в ту сторону. И как результат – он дал согласие на участие в налёте.

«Пусть всё будет как будет. Хотя… куда уж хуже», – рассудил студент-медик.

– Хорошо… я согласен. Когда приступаем?

– Молодец, Тема! Я рад, что ты с нами! Потому что мы – сила! – стал вновь сотрясать воздух Евгений Попов. – А действительно, чего нам тянуть время? Завтра же вечером и накроем одно местечко. Называется оно кафе-ресторан «Мираж». Там каждый вечер рэкетиры с авторынка собираются, а их главный так и вообще там постоянно находится – это его собственное заведение. Нашей главной задачей будет попасть внутрь и всё там быстренько разгромить. Ну а если кто под руку попадется, тому хорошенько люлей навешаем. Делаем всё быстро, а затем уходим. А чтобы нас не узнали, мы себе на головы женские капроновые чулки натянем. Точно говорю: никто не узнает, проверено уже… В качества оружия берем с собой только палки, строительную арматуру, армейские ремни с большими пряжками… у кого есть, можно и кастеты прихватить. И главное, запомните: никаких ножей и тем более огнестрельного оружия. Всем понятно, что я сказал?! – уже твёрдым командным голосом рявкнул Попов, обводя строгим взглядом притихших ребят.

– И запомните, когда войдем вовнутрь, мы – один за всех и все за одного. Ни в коем случае нельзя, чтобы кого-то из нас схватили… Ясно, бойцы?! – уже намного веселее прикрикнул Батя.

– Да-а-а-а… – хором ответили парни.

– Тогда по домам. Всё, до завтра. Сбор здесь, в подвале, ровно в девятнадцать ноль-ноль.

Надев верхнюю одежду и головные уборы, молодые люди всей толпой вышли из подвального помещения наружу. Внутри оставался один лишь Попов.

Евгений был очень доволен, что ему удалось-таки убедить своих воспитанников совершить разбойный налёт на кафе-ресторан «Мираж». Ведь, кроме «боевого крещения», вожак преследовал также и меркантильный интерес. За предстоящий завтрашний погром другой известный в городе лидер преступной группировки пообещал Попову очень хорошо заплатить.

Что поделаешь – такие настали времена.

Глава 17

Попрощавшись с приятелями, Артём направился в сторону студенческого общежития. Он шёл под нудным осенним дождем, не замечая ничего вокруг, глубоко погруженный в свои сомнения. Мысленно перелистывая события последних месяцев, парень в отчаянии пытался разобраться, как же так получилось, что его жизнь стала неумолимо катиться под откос. А ведь ещё каких-то полгода назад он был сам счастливым человеком на свете.

Чтобы стал более понятен весь смысл того отчаяния, которое в эту минуту охватило Егорова, следовало бы вернуться в его недавнее прошлое. Только узнав некоторые ключевые эпизоды личной жизни Артёма, будет понятно, каким образом студент-медик, отличник группы и первый красавец на курсе мог попасть в этот грязный, пропахший плесенью подвал к русским националистам.

***

Раннее детство Артём помнил довольно плохо, разве что навсегда врезалась в память вечная материнская опека. Его мать, Мария Александровна Егорова, заботилась о сыне с той полной самоотдачей, на какую только была способна истинно любящая женщина: сын для неё был светом в окне, в прямом смысле этого слова. А вот отец – Сергей Николаевич – хотя всегда и хорошо относился к нему, но по какой-то не понятной для Артёма причине, всегда держался на некотором расстоянии, не позволяя ребёнку окончательно с ним сблизиться. В результате подобных отношений у мальчишки всегда оставалось подспудное ощущение нехватки отца при живом родителе.

Всё поменялось, когда ему стукнуло пятнадцать, и в его жизнь внезапно вошёл неизвестно откуда взявшийся дед Рудольф. Это было настолько неожиданно и так подозрительно, что вначале подросток занял глухую оборону, наотрез отказавшись общаться со стариком. Артём был уже довольно взрослым и неплохо соображал, а потому первый вопрос, который задал родителям, был довольно прост: «А кому, папа и мама, дед Рудольф непосредственно приходится отцом, ведь ни у кого из вас нет отчества Рудольфович?»

Объясняться взялась мать. Она рассказала, что во время войны судьба-злодейка разделила её с отцом и матерью. Будучи ещё младенцем, она попала в детский дом, где ей дали новое имя и отчество. А вот настоящий отец, Рудольф Яковлевич Ланге, смог её найти лишь спустя сорок лет. Эта история, конечно, выглядела не слишком правдоподобно, но Артём в неё почему-то поверил. Хотя… может быть, просто захотел в это поверить, поскольку родных дедушек и бабушек у него действительно не было. К тому же дед оказался очень интересным и разносторонне развитым человеком. Он знал, как тогда казалось Артёму, абсолютно всё на свете и мог дать ответы на любые интересующие вопросы. Но что ещё более подкупало юношу, так это то, что дед Рудольф очень тепло, искренне и с любовью относился к своему уже взрослому внуку.

С тех пор Артём стал частым гостем в его стареньком двухэтажном домике послевоенной постройки. Дома у деда имелась самая настоящая оранжерея из разнообразных комнатных растений, про которые тот с большой любовью рассказывал внуку, прививая тем самым любовь сначала к ботанике, а вслед за этим и к биологии. Труды не пропали даром и, в конце концов, ему удалось зажечь в юноше искренний интерес к строению человеческого тела – науке под названием «анатомия». Ко всему прочему, дед сам работал на кафедре с таким же названием в медицинском институте. И не просто работал – у деда была учёная степень и звание доцента. Как-то раз Артём поинтересовался, а почему при таком невероятном уровне знаний, тот ещё до сих пор не стал профессором. Дед, как всегда, отшутился, сказав, что он не чёрный кот и никогда не хотел перебегать дорогу нынешнему заведующему кафедрой. К тому же, будучи профессором, ему пришлось бы частенько ездить на различные научные съезды и конференции, а он этого не любил, так как плохо переносил любые общественные собрания. Ему, по его словам, была намного ближе тихая кабинетная наука. Парня такой ответ вполне устроил, и больше вопросов на эту тему он не задавал.

Кроме естественных наук, Рудольф Яковлевич любил разговаривать с внуком о философии, особенно о своих любимых немецких философах. При этом старик никогда не скрывал, что сам от рождения является чистокровным немцем, а значит, и в венах Артёма течёт арийская кровь. Поначалу Егоров к данному факту относился довольно с прохладцей, но постепенно Ланге всё больше и больше втягивал его в отдельные философские тонкости, касающиеся непосредственно самого человека и роли личности в этом мире. Некоторые из этих сомнительных идей довольно быстро попали на благодатную почву в виде неокрепшей подростковой психики, которая к тому же страдала от хронической нехватки отцовского внимания. В итоге Артём стал увлекаться спорными философскими вопросами, причём теперь из оппонента он превратился в ярого приверженца подобных идей.

Дед Рудольф почти полностью заменил ему отца, став во всём примером для подражания. Как под гипнозом внук был ослеплен мощью его интеллекта и теперь в тайне мечтал о том, что когда повзрослеет, то обязательно станет таким же, как дед. К тому же в тот год случилось большое горе – умерла мать Артёма, много лет болевшая раком. Это печальное событие ещё больше сблизило старшеклассника Егорова и старика, при этом окончательно отдалив от отца, который после смерти жены замкнулся и почти не выходил на контакт с сыном.

Отдельно стоило бы отметить, что, следуя советам дедушки Рудика, Артём стал активно заниматься спортом. Для начала тот рекомендовал внуку заняться легкой атлетикой и плаванием – юноше требовалось укрепить сердечно-сосудистую и костно-мышечную системы. И теперь дважды в неделю он регулярно посещал городской спортивный бассейн, а трижды – ходил на занятия по легкой атлетике. В итоге через четыре года постоянных тренировок Артём превратился в красавца молодого человека спортивного телосложения с хорошо развитыми основными группами мышц. А в купе с высоким ростом и выразительным лицом, на котором искрились ярко-синие глаза, парень стал просто на загляденье.

Изменил Артём и своё отношение к учебе. Благодаря настойчивости и стараниям деда, он стал заметно выделяться на интеллектуальном уровне среди своих сокурсников в институте. Всё это привело к неминуемым и вполне закономерным результатам – вся женская половина курса, за редким исключением, была тайно влюблена в студента Егорова. Именно тогда он и познакомился с Осиповой Леной. Они очень быстро нашли общий язык и… сразу же влюбились друг в друга. Теперь по институту, держась под руку, ходила удивительная пара. Эти двое были так похожи друг на друга, что незнакомые люди, видевшие влюблённых в первый раз, могли запросто принять парочку за брата с сестрой. Правда, их это нисколько не смущало – они просто любили друг друга.

Всё было прекрасно в романтических отношениях, кроме одного: Елена категорически не желала разделять философских и политических взглядов своего избранника. Она упрямо отвергала любые профашистские идеи национал-социализма, которые Артём в тайне пропагандировал друзьям-студентам. Но даже на эту полнейшую нестыковку в мировоззрениях можно было бы закрыть глаза, но внезапно возникла новая, и на этот раз уже непреодолимая преграда в виде родной бабушки Елены. По какой-то неподдающейся логическому объяснению причине Хельга Генриховна, едва узнав, что дедом избранника Елены является доцент Ланге, в тот же вечер устроила грандиозный скандал. После короткого выяснения отношений незадачливый ухажер как пробка из бутылки шампанского вылетел из квартиры возлюбленной.

С того самого вечера Петерсон ультимативно запретила внучке встречаться с Егоровым. Вполне естественно, что молодые люди проигнорировали этот запрет и продолжили встречаться дальше. Сколько бы так продолжалось, сказать трудно, но однажды произошли события, после которых всё в жизни Артёма встало с ног на голову. А затем и вовсе покатилось кувырком в неизвестном направлении.

А началось это с того, что старший Егоров, повторно женившись после смерти супруги, в самом начале мая вновь стал отцом. Артём отнесся к этому событию с пониманием, правда, жить с тех пор в двухкомнатной квартире стало намного теснее, чем раньше. Понимая сложившуюся ситуацию, дед Рудольф предложил внуку переехать к нему, однако Тёма слишком сильно любил свой район и старую квартиру, а потому решил, что останется и потерпит вынужденные неудобства. К тому же рождение сестрёнки совпало с долгожданными майскими праздниками, что позволяло студентам сделать небольшой перерыв в учёбе.

В один из таких деньков в гостях у деда он с удивлением обнаружил хорошо знакомого ему человека – заведующего кафедрой нормальной физиологии, Разина Дмитрия Ивановича. Тот весь прошлый год читал им лекции по данному предмету. Поздоровавшись с профессором, Артём захотел было уйти, чтобы не мешать беседе, но неожиданно старик Ланге остановил его и настойчиво попросил остаться, после чего любезно пригласил присесть за стол. Егоров явственно видел, что дед немного нервничает, но вначале не придал этому никакого значения. Однако вскоре тот произнёс такие слова, что вначале парень решил, что, наверное, ослышался.

– Артём, я хочу представить тебе вот этого человека. Хотя, думаю, ты его хорошо знаешь. Это Дмитрий Иванович Разин. Артём, я очень прошу не удивляться и не пугаться того, о чем ты сейчас узнаешь. Дело в том, что Дмитрий Иванович… твой биологический отец. Мне же он приходится родным сыном, – проговаривая каждое слово, отчеканил старик.

От подобной новости студента кинуло в жар, в глазах потерялась резкость, а в горле запершило. Он сидел на стуле, переводя не понимающий взгляд с одного мужчины на другого. Однако так длилось не долго. Несколько придя в себя, срывающимся от волнения голосом, Артём задал только один вопрос.

– А кем же мне тогда приходится мой нынешний отец – Сергей Николаевич?!

– Никем. Он – твой приемный отец, – так же чётко ответил дед.

Всё перемешалось в голове у Егорова. Он понимал, что уже ничего не понимает. Тогда на выручку вновь пришёл дед Рудольф, который попросил Дмитрия Ивановича всё подробно рассказать сыну.

Однако рассказ сформировал у Артёма лишь одно убеждение – прямо перед ним на стуле сидит самая большая сволочь, которую он только видел в жизни.

«Что же это за отец, который за столько лет даже ни разу ко мне не подошёл?» – негодовал студент.

И даже оправдания, что тот был всё это время связан клятвенным обещанием, никак не смогли убедить его в обратном. Ко всему прочему, теперь он испытывал глубочайшее разочарование и в собственном деде, которому всегда всецело доверял и который оказался таким большим обманщиком.

Не желая больше оставаться ни минуты в этом месте, Артём в спешке покинул квартиру старика, направившись прямиком домой. Едва переступив порог, он высказал всё, что думает о своём приёмном отце. После чего, немного успокоившись и понимая, что до смерти перепугал его новую жену да к тому же разбудил спящего младенца, быстро собрал личные вещи и выбежал из дома. Теперь свой путь он держал в студенческое общежитие, а если быть точнее, к институтскому товарищу, который по причине полного отсутствия денег так и не смог уехать на майские праздники домой. В отличие от приятеля, у Егорова были с собой кое-какие наличные средства. Не найдя им лучшего применения, они пили горькую три дня подряд, пока не закончились все деньги. Тогда друзья-собутыльники заняли денег у знакомых ребят в общаге и продолжили пьянствовать дальше.

Сколько бы это продолжалось, сказать трудно, но майские праздники закончились и начались учебные будни. В итоге запой был прерван. Зато в первый же день учёбы Артём пошёл в деканат и написал заявление о предоставлении ему койки в общежитии. В деканате ему естественно отказали, мотивируя это тем, что у него имеется городская прописка. Парень уже было отчаялся, но тут ему на выручку пришёл дед Рудольф, который очень быстро уладил все вопросы. С тех пор Егоров поселился в комнате на трёх человек в студенческом общежитии.

С Леной он продолжал встречаться всё так же тайно, скрывая этот факт от её бабушки. Только теперь на горизонте возникала новая проблема: влюблённым стало совершенно негде уединиться, в комнате общежития постоянно кто-то был, а к Лене домой было не попасть из-за противной старухи.

Свой пар Артём теперь всё чаще выпускал в подвале на самодельной боксерской груше, которую вместе с идеологическими товарищами повесил там этим летом. Товарищи они были, конечно, так себе – не очень большого ума и довольно примитивно мыслящие. И всё же, как ни странно бы это звучало, именно с ними он полностью чувствовал себя в своей тарелке. Особенно учитывая тот факт, что в гости к деду теперь принципиально не ходил.

Так прошла первая половина лета.

И вот однажды, в один из тёплых деньков в середине июля, когда студенты уже завершали летнюю практику, готовясь хорошенько отдохнуть в течение целого месяца до начала нового учебного года, случилось непредвиденное событие. А началось всё с того, что ему с Еленой всё-таки удалось поздно вечером уединиться в ординаторской одного из отделения больницы, где они проходили летнюю практику. Наконец-то состоялась долгожданная ночь любви. Правда, молодые люди настолько увлеклись, что на следующее утро чуть не проспали приход в ординаторскую врачей отделения и потому одевались уже в спешке. И надо же было такому случиться, что в результате возникшей суеты у Елены из кармана медицинского халата выпала упаковка какого-то лекарственного препарата. При этом девушка так спешила, что этого не заметила, в результате чего блистер с таблетками так и остался лежать на полу. Чмокнув Егорова в щёку, она торопливо выскочила из кабинета.

Артём собирался намного медленнее, в этот момент он как раз застегивал брюки. Он хотел было окрикнуть возлюбленную, но та уже скрылась за дверью. Заинтересовавшись, что эта лекарство, он нагнулся и поднял упаковку с пола. Оказалось, что это были одноразовые противозачаточные таблетки, и две ячейки блистера были пусты. Студент-медик вначале даже обрадовался такой предусмотрительности своей подруги, но в этот момент в кабинет вошли. Он заторопился и в итоге забыл блистер с таблетками в ординаторской на столе, а затем и вообще забыл про этот случай.

Всё бы ничего, но буквально через неделю, произошло ещё одно событие, которое уже окончательно выбило его из привычной жизненной колеи. В тот вечер он дежурил медбратом на скорой помощи. И вот, мчась на санитарной машине на какой-то очередной вызов и проезжая мимо одного известного в городе ресторана, Артём увидел картину, заставившую его в первую минуту остолбенеть. По порожкам, ведущим к центральному входу в ресторан, какой-то неизвестный молодой человек бандитского вида вёл под руку его невесту. Но что больше всего поразило Егорова, так это то, что Лена в этот момент выглядела весьма счастливой, приветливо улыбаясь незнакомцу.

У бедного студента в это мгновение сердце едва не выпрыгнуло из груди, настолько сильно он переволновался. Его первым желанием было крикнуть водителю, чтобы тот остановился. Однако это было бы бессмысленно, поскольку вызов был экстренный, а значит, водитель скорой ни за что бы не остановил машину около ресторана. А дальше в этот вечер творилась и вовсе какая-то аномалия – экстренные и срочные вызовы сыпались один за другим, вынуждая медбрата трудиться до окончания смены не покладая рук. И только утром, едва дежурная смена была сдана, он смог наконец-таки сделать первый звонок загулявшей возлюбленной.

Собравшись с мыслями, Егоров набрал знакомый телефонный номер и, спокойно дождавшись, когда та возьмет трубку, как ни в чём небывало поинтересовался, как прошел вчерашний вечер. Девушка откровенно солгала, сказав, что вчера весь вечер гуляла с подругами в парке.

Артём был в бешенстве, поскольку это был первый случай, когда Елена так нагло врала. Состоялся тяжёлый разговор, результатом которого стала размолвка влюблённых. Однако через две недели по инициативе Осиповой состоялся повторный разговор, во время которого та попыталась всё объяснить. Она честно признала, что виновата, но при этом подчёркивала, что посещение ресторана было лишь визитом вежливости, и не более того. А человек, которого видел студент-медик, её очень сильно разочаровал. Да и вообще, Артём – это лучшее, что у неё есть на свете. Ну… и всё в таком духе.

В результате они помирились, а спустя некоторое время этот эпизод полностью стерся из их памяти. Артём взял отпуск на работе, и они на три недели уехали на турбазу, располагавшуюся недалеко от города на одном из местных водохранилищ.

Солнце, воздух и вода, несомненно, делали своё дело, периодически приводя молодые организмы в боевое состояние, которое каждый вечер заканчивалось одним и тем же – ночью любви.

Стоило бы отдельно заметить, что противозачаточные таблетки на этот раз Лена с собой не брала.

Вернувшись обратно в город, молодые люди стали готовиться к началу учебного года. Их взаимоотношения наладились, и жизнь вновь стала казаться безоблачной. Но именно тогда, буквально накануне первого сентября, он и обнаружил около входной двери в общежитии своего недавно отыскавшегося биологического отца – Дмитрия Ивановича Разина. Тот настойчиво просил разрешения переговорить с сыном о чём-то крайне важном.

Они прошли в комнату Егорова, и мужчина рассказал всю правду о нём и о его родной сводной сестре – Елене Осиповой. Артём, конечно же, вначале не поверил гостю, посчитав рассказ не более чем происками Лениной бабки – Хельги Генриховны, которая специально подговорила старого приятеля и коллегу по кафедре рассказать подобную небылицу. Однако Разин настаивал на своём до конца. Вполне закономерно, что в конце беседы они разругались в пух и прах, после чего Дмитрий Иванович с пунцовым от возмущения лицом поспешно покинул здание общежития.

Однако через час, когда градус эмоций окончательно спал, Артёма стали подспудно посещать коварные мыслишки, в том числе и о возможной правдивости изложенных фактов. Тогда, пренебрегая своим же решением никогда больше не посещать дом деда Рудольфа, он отправился в гости по знакомому адресу. Дед внимательно выслушал внука и, к его немалому удивлению, подтвердил все слова Разина. Получив такой ответ, Артём впал в отчаяние, не зная, как ему следует поступить в этой ситуации. Да и вообще, как жить дальше, ведь он безумно любил Елену.

В своём отчаянии он мог, наверное, зайти очень далеко, но его в который раз выручил дед Рудольф. Старик обстоятельно, с медицинской точки зрения объяснил молодому человеку про риски, связанные с подобной ситуацией, но затем неожиданно сменил риторику. Он уверенно заявил, что если отбросить в сторону этическую часть данной проблемы и рассматривать конкретно их двоих, то в этом случае подобный брак мог бы быть даже и полезен. Аргументируя такую странную позицию, Ланге пояснил, что если произойдёт зачатие, то в этом случае сочетание генов у плода может благотворно сказаться на закреплении определенных доминирующих наследственных признаков каждого из родителей. А значит, будущий ребенок не только не пострадает, но и, наоборот, сможет проявить с удвоенной силой имеющиеся врожденные таланты и способности. При этом дед активно ссылался на какие-то малоизвестные и, как он говорил, засекреченные исследования, проведенные в нацистской Германии, с которыми когда-то был лично знаком. Он говорил так убежденно, что в итоге Артём ему полностью и безоговорочно поверил. К тому же теперь они вновь стали друзьями, как и прежде.

А дальше случилось следующее.

Ровно через месяц после их разговора Егоров неожиданно узнал, что Лена находится в положении и у неё завершается как минимум второй месяц беременности, а скорее всего, дело уже подходит и к началу третьего.

Молодые люди были по-своему счастливы, хотя и осознавали, с какими трудностями им придётся столкнуться после рождения ребёнка. Но больше всего Артём переживал за то, чтобы любимая никогда бы не смогла узнать об их кровном родстве. Для этого он специально встретился с Дмитрием Ивановичем и заговорил об этой деликатной теме. К его несказанному удивлению и полнейшему разочарованию, профессор Разин был по-прежнему категоричен. Он твёрдо заявил, что обязан сообщить об этом факте Хельге Генриховне. Правда, всё же пообещав, что пока ничего не станет говорить об этом самой Елене.

Результат подобной вести был довольно предсказуем: у старухи случился тяжелейший гипертонический криз, и в тот же день её экстренно госпитализировали в больницу.

И кто знает, как бы дальше складывались события в этой истории, однако спустя несколько дней после того как Петерсон попала в кардиологический стационар, Артём был жестоко избит бандитом Никитиным. В результате он так же был госпитализирован в ту же самую больницу, что и Хельга Генриховна, только оказавшись при этом в нейрохирургии.

Теперь, на больничной койке, у него было вдоволь свободного времени, чтобы щательным образом обдумать все события последних месяцев. С одной стороны, это позволило ему наконец-то осознать, что всё в его жизни не так уж и плохо, ведь результат встречи с бандитами мог быть и значительно хуже. С другой же стороны, Артёма всё чаще и чаще терзали воспоминания того июльского вечера, когда он видел Лену входящей в ресторан в компании Никитина. Ревность и подозрения теперь мучили его с удвоенной силой. И тогда, ещё лежа на больничной койке с дичайшей головной болью, он принял для себя окончательное решение.

Артём прекрасно понимал, что с этого момента обратного пути назад у него больше никогда не будет.

Глава 18

Кафе-ресторан «Мираж», что так уютно расположилось в центре города в окружении двух маленьких сквериков, всегда славилось у местной молодежи своей специфической атмосферой. А причиной этой популярности были молодые и не очень, вызывающе одетые девушки определенного рода деятельности. Этими легкомысленными особами данное заведение было заполнено почти в любой день недели, чему в немалой степени способствовал и тот факт, что владел им, правда, неофициально и через ряд подставных лиц, известный в областной столице криминальный авторитет по кличке Монгол.

В обычной жизни этого человека звали Лоськов Александр Сергеевич. Несмотря на такую очень даже «конкретную» кличку, навевающую мысли о восточном происхождении, по паспорту и национальной принадлежности был он стопроцентно русским человеком. Однако из-за его специфической внешности, именно такие ассоциации возникали у большинства преступных элементов, да и у простых граждан тоже, при взгляде на эти раскосые темно-карие узкие глаза и гладко выбритую до зеркального блеска большую круглую голову. Причём эти черты были настолько яркие, что мгновенно рисовали в воображении людей глубинные образы кочевых завоевателей из нашей далекой древнерусской истории.

Завершающим штрихом портрета бандита был высоченный рост и крупная комплекция тела. А такой немалый вес всегда требовалось поддерживать в форме, соответственно, и хорошо питаться. Вот что-что, а поесть Монгол очень даже любил, недаром же, как только у него появились серьезно ощутимые криминальные капиталы, то первым же делом он вложил их в покупку кафе-ресторана.

В данный момент, сидя в отдельном кабинете, располагающемся в правом дальнем углу общего зала, Лоськов совершал очередной приём пищи. На ужин он с упоением наворачивал всевозможные рыбные и мясные деликатесы, запивая это большим количеством свежего импортного пива своего любимого сорта «Guinness».

Завершив традиционную обильную вечернюю трапезу, мужчина расслабленно откинулся на удобном кожаном диванчике. Достав из нагрудного кармана фирменной джинсовой рубашки так любимые им сигариллы марки «Pipers» с ароматом вишни, он неторопливо закурил, в задумчивости выпуская ароматный дым в сторону изящно изготовленного декоративного потолка. Монгол был сыт и доволен. Покуривая натуральный табачок, он неторопливо перебирал пальцами свободной руки массивную золотую цепь, висевшую на его мощной «бычьей» шее.

Видимо, что-то решив для себя окончательно, Лоськов взглянул на золотые наручные швейцарские часы. На часах было девятнадцать часов пятьдесят девять минут – вечер был в самом разгаре.

Неожиданно в дверь кабинета постучали.

– Входи, – громко и грубовато рявкнул Монгол, сам, однако, при этом насторожился, с подозрением уставившись в дверь раскосым взглядом карих глаз.

Заметно прихрамывая на левую ногу и опираясь на костыль, в кабинет зашёл какой-то старик в серой удлиненной демисезонной куртке, из-под которой выглядывали такие же серые брюки с безупречно отпаренными стрелками. Правда, этот вполне приличный внешний вид определённо портила дурацкая вязаная шапка-петушок в бело-синюю полоску. Хотя, если уж быть совсем точным, то цвет был не синий, а сине-васильковый. Лицо деда украшала аккуратная седая борода и густые усы. Завершали образ большие круглые очки в стальной оправе.

Нежданный посетитель робко проковылял к столу, за которым в вальяжной позе восседал Монгол, и с лёгким акцентом промямлил:

– Здравствуйте, я по объявлению. Вам же требуется ночной сторож?

– Дед, ты что, с Луны упал? Какой, на хрен, ночной сторож?.. Нам вахтеры здесь не нужны – мы ищем нового охранника. Иди отсюда, придурок! – не скрывая пренебрежения, прикрикнул Лоськов на старика.

Он встал с дивана и неторопливо направился к мини-бару, располагавшемуся в дальнем углу комнаты. Монгол сейчас заметно нервничал, поскольку до сих пор не мог определиться, чем же всё-таки занять сегодняшний вечер.

«В бильярд, что ли сыграть? Иль, может, в покерок перекинуться?.. А потом однозначно в баню… с девочками. Тут без вариантов…», – рассуждал про себя бандит, наливая в бокал хорошую порцию французского коньяка.

Тем временем, пока Монгол находился в своих «глубокомысленных» раздумьях, за его спиной творилось странное действо. Ловко отжав на костыле неприметный рычажок, вечерний гость осторожно и без видимых усилий повернул в сторону костыльную рукоятку. Внутренний механизм раскрылся беззвучно, и через секунду в его руке оказался тонкий стальной укороченный стилет какой-то особой конструкции. Таинственный старик двинулся вперёд. Как-то по-кошачьи он очень быстро и бесшумно подкрался к бандиту сзади. Тот же, ничего не подозревая, беспечно рассматривал что-то в баре. Всё внимание Монгола в эту минуту было приковано к бутылке с дорогим французским коньяком, этикетку которого он изучал, размышляя о возможной подделке сего элитного алкоголя.

«Бритая голова… Что ж, это даже лучше – не придется дополнительно оставлять никаких подсказок», – хладнокровно рассудил профессиональный убийца.

И в тоже мгновенье его рука, словно живя отдельной жизнью, нанесла точный колющий удар в основание затылка Лоськова.

Стилет почти беззвучно вошёл и вышел из человеческого тела.

А спустя мгновение огромная махина человеческой плоти, которую раньше знали под грозным прозвищем Монгол, уже безжизненно лежала на полу.

Старик достал из кармана кусок свернутой в несколько слоев марли и тщательно обтёр от крови своё грозное оружие. Вставив стилет обратно в специальные ножны, искусно встроенные непосредственно в костыльной трости, он повернул рукоятку и привёл крепежный механизм в исходное положение.

Убедившись, что фиксация оружия надежна, убийца подошёл к обеденному столу и достал из кармана брюк маленький прозрачный целлофановый пакетик. В нём находилась сложенная пополам записка с одной единственной фразой: «Привет от Бизона». Он аккуратно вытряхнул записку на центр стола, а сам пакетик сунул обратно в карман. После чего, сняв с себя куртку, вывернул её наизнанку. Изнутри та имела подкладку тёмно-синего цвета, расчерченную в крупные клетки тонкими зелеными и красными линиями, придававшими ей довольно нарядный вид. Вот именно в таком виде старик и надел её обратно. Следом он стянул с головы «петушок», спрятав шапку во внутренний карман куртки. Увидев на стене зеркало, старик посмотрел в своё отражение и зачесал назад седые волосы, воспользовавшись пальцами рук как расческой. В завершении он снял очки, так же спрятав их во внутреннем кармане.

Теперь рядом с распростертым на полу телом бандита стоял совершенно другой человек, совершенно не похожий на того, кто входил в кабинет Монгола пятью минутами ранее.

Старик уже собирался покинуть комнату, как внезапно со стороны центрального входа послышались громкие мужские крики. Не прошло и секунды, как следом раздались грохот падающих столов и звук бьющегося стекла – в ресторанном зале явно началось какое-то побоище. Было слышно, как буквально в нескольких метрах за стеной царит нешуточная суета и переполох: женский визг смешивался с бессвязными мужскими воплями, возгласами, матерной руганью, треском ломающейся мебели и топотом десятков ног. Сопровождалась эта какофония орущей из динамиков лихой танцевальной музыкой.

Так продолжалось несколько минут, пока неожиданно не раздался громкий пистолетный выстрел. Старик среагировал мгновенно. Он отпрянул от двери и, прижав ухо к стене, стал напряженно вслушиваться в происходящее за ней. Однако выстрелов больше не было. Тогда он осторожно повернул ручку и слегка приоткрыл дверь. Держа костыль на весу в правой руке, он был готов в любую секунду использовать его как дубинку.

Однако, окинув взглядом общий зал и оценив там обстановку, убийца изменил своё решение. Он быстро сунул костыль под полу куртки, плотно прижав его к телу. После чего застегнулся на все пуговицы, надежно спрятав таким образом костыль от посторонних глаз. Решив воспользоваться возникшей неразберихой, старик шустро выскользнул в общий зал кафе-ресторана и двинулся вдоль стены.

Открывшаяся перед его взором картина погрома впечатляла. Центральная стеклянная витрина была разбита вдребезги, большая часть столиков находились в перевернутом состоянии, а по всему залу валялись хаотично разбросанные стулья. Огромное количество битого стекла вперемешку с содержимым тарелок, осколками керамической посуды и столовыми приборами покрывало почти весь пол ресторана. Около противоположной стены стояли три броско накрашенные женщины в ярких топиках и коротких юбках. Обезумев от страха, они истошно визжали. На середине зала перепачканные в собственной крови, извиваясь по полу и корчась от боли, лежали трое мужчин спортивного вида. Ещё двое накаченных ребят, явно относящихся к группировке вышеупомянутого Монгола, отчаянно отбивались из последних сил, окруженные со всех сторон неизвестными людьми с арматурными обрезками и палками в руках. На головах нападавших были надеты бежевые женские капроновые чулки с прорезями для глаз и носа, при этом, что удивительно, прорези для рта отсутствовали.

В этот момент к группе налётчиков подбежал какой-то паренёк с таким же чулком на голове. В отличие от своих товарищей, этот юный боевик был невысокого роста и довольно щуплого телосложения, зато в руке у него был зажат настоящий боевой пистолет. И хотя его рука довольно сильно тряслась, он всё равно упрямо направил оружие на двоих обороняющихся в центре бандитов. После чего тонким, срывающимся на фальцет подростковым голосом истерично закричал, повторяя одну и ту же фразу:

– Легли на пол! На пол, суки! На пол!!!

Увидев направленный на них боевой пистолет, бандиты тут же прекратили сопротивление и послушно легли на пол лицом вниз, прикрывая сверху головы руками.

Едва они оказались на полу, как один из нападавших, явно главный в этой группе, не сдержавшись, во весь голос обрушился на младшего подельника.

– Воробей, брось пистолет! Я же что всем приказал?!.. Не брать с собой оружия!!! Мы сюда не за этим пришли!

– Батя, ты что?! – отчаянно сопротивлялся подросток, испуганно выпучив наружу бегающие по сторонам глаза. – Они же Тёму подстрелили!.. А когда Сашка того гада палкой по голове огрел и он выронил пистолет, я его сразу подобрал! Я что, на полу его должен был оставить?!

Определенно в эту минуту уровень адреналина в его крови просто зашкаливал, поскольку тот не мог даже просто спокойно стоять на месте. С каждой произнесённой фразой паренёк невысоко подпрыгивал вверх, активно жестикулируя трясущимися руками.

Неожиданно в разговор вмешался один из нападавших. Видимо, для восстановления справедливости он напрямую обратился к главарю.

– Батя, Воробей правду говорит. Видишь, вон там, на полу, лежит мужик с окровавленной башкой? Вот это он и стрелял в Тёму. А я ему за это хорошенько палкой сзади приложился, – сказал он, одновременно демонстрируя подельникам обрезок от черенка лопаты, который использовал в качестве оружия.

– А где Тёма? – вдруг спохватился главарь и принялся озабоченно крутить головой по сторонам.

Всё это время таинственный старик стремительно продвигался вдоль противоположной стены в сторону выхода. Убийца прекрасно понимал, что в пылу бандитских разборок ему выпал отличный шанс незаметно покинуть место преступления. Разговор между боевиками-налётчиками его мало волновал, но, когда главарь неожиданно задал кому-то вопрос о Тёме, старик непроизвольно повернул голову в их сторону.

К этому моменту кафе-ресторан уже опустел, если, конечно, не считать шестерых нападавших и пятерых бандитов, лежащих на полу: троих избитых и покалеченных, а ещё двоих «лицом в пол».

Быстро окинув прищуренным взглядом зал, старик разглядел, как в противоположном углу, опираясь всем телом о стену, рядом с дверью кабинета Монгола, стоит высокий молодой человек с чулком на голове и отчего-то пристально смотрит в его сторону. Одной рукой он держался за живот, где через расстегнутую нараспашку осеннюю куртку на светлой рубашке виднелось обширное кровавое пятно.

В зале царил полумрак, а зрение старого убийцы уже давно перестало быть идеальным, а потому рассмотреть в деталях раненого он не сумел. К тому же сейчас ему было совсем не до этого – куда больше его интересовало, как быстрее отсюда убраться, пока не нагрянула милиция.

Последнее, что он ещё успевал заметить, было медленное движение вбок, совершенное раненым человеком. Пытаясь сохранить равновесие, тот непроизвольно схватился за дверную ручку, дверь открылась, и, потеряв точку опоры, он ввалился внутрь кабинета Монгола, практически плашмя упав на пол.

Едва старик выскочил на улицу и завернул за угол, то сразу же засеменил к ближайшему проулку. Добравшись до первой тёмной подворотни, он вытащил из-под полы костыль, снял куртку и, вывернув её обратно, придал одежде привычный вид. Однако, когда он засунул руку во внутренний карман, то с ужасом обнаружил пропажу: любимой вязаной шапки «петушком», столь близкой сердцу бело-васильковой расцветки, там не оказалось.

От осознания данного факта убийца не на шутку разволновался. Вначале он даже хотел вернуться обратно, но вовремя спохватился и делать этого не стал. Понимая, что назад дороги нет, старик лишь с досадой стукнул костылем о землю, резко сдернул с лица накладные усы и бороду и, не задерживаясь ни минуты, торопливо зашагал по темноте вечернего города.

Спустя пятнадцать минут он добрался до припаркованного около центрального универмага автомобиля, сел за руль и, чертыхаясь, умчался в неизвестном направлении.

Глава 19

Сентябрь, 1941 год. Кёнигсберг, Восточная Пруссия.

В ничем особо не выделяющемся двухэтажном здании на Парадеплатц, дом номер 5, где на тот момент располагался головной орган германской военной разведки на Востоке – абверштелле «Кёнигсберг», на втором этаже, в довольно просторном кабинете стояли выстроенные в одну шеренгу молодые лейтенанты Абвера: шестеро мужчин и одна женщина. Из семи присутствующих здесь человек трое были нам уже знакомы. Женщиной, конечно же, была Ханна фон Шмидт, а двумя мужчинами, соответственно, Ганс Крюгер и Рудольф Нойман.

Прямо напротив курсантов диверсионной группы стояли два человека в офицерской форме. Одним из них был капитан Лайндеккер, начальник реферата СОН (Саботаж Ост Норд) входящего в состав отдела Абвер-2, самого засекреченного отдела во всей системе Абвер. Зоной его ответственности было обеспечение заброски агентуры в глубокий советский тыл и руководство диверсионными командами. А непосредственно рядом с ним стоял их второй начальник – майор Вильгельм Крибитц, который персонально отвечал за практическую часть работы по предварительной подготовке агентов.

Первым начал напутственную речь майор Крибитц.

Выпрямив спину и придав лицу торжественный вид, он обратился к присутствующим молодым офицерам со словами:

– Господа, прежде чем мы приступим к окончательному этапу подготовки вашей группы, который, кстати, завершится буквально на днях, я хочу выразить всем слова искренней признательности за тот упорный труд, приложенный в течение многих лет для получения столь высокого уровня профессионализма в диверсионной подготовке. А особенно хочется отметить те достижения, которые каждый из вас привнёс в медицинскую науку в стремлении прославить на века наш великий германский Третий Рейх. Это были, несомненно, годы самопожертвования и упорного труда. И вот вы здесь, стоите передо мной, лучшие образцы арийской нации. Но это только полпути, половина того важного дела, которое возложило на вас германское руководство и лично фюрер. Теперь вам всем предстоит проникнуть на вражескую территорию для осуществления основной миссии. А миссия у вас теперь только одна – уничтожать врагов Рейха всеми возможными способами, при этом ни в коей мере не позволить себя обнаружить. Вы – уникальная группа диверсантов. Все вы изначально являетесь врачами – даже не просто врачами – каждый из вас имеет учёную степень по медицине. Но, господа, идёт Великая война, и про науку вы должны на время забыть, превратившись в стойких и беспощадных солдат! Вы обладаете настолько полным набором специальных навыков, как ни одна другая подготовленная нами диверсионная группа. У всех вас есть один неоспоримый талант, но это не просто талант, это великое умение – убивать врагов не просто с помощью физической силы, а убивать их с точки зрения науки о человеческом организме… Когда вы окажетесь на вражеской территории, то на каждого из вас будет возложена только одному ему известная задача. Это является прерогативой нашего уважаемого начальника реферата СОН, капитана Лайндеккера… – при этом Крибитц повернул голову в сторону стоящего рядом офицера.

– И последнее, что я хотел бы сказать вам в своём напутственном слове. Если когда-нибудь кто-то из вас столкнется с непреодолимой трудностью, и груз сомнений опечалит вашу душу, то вспомните сегодняшний день и тот путь самопожертвования, через который вы прошли. Знайте: после победы вас ждут дома, как героев, перед которыми будут открыты любые возможности и весь мир… в прямом смысле этого слова, – майор кивнул головой и замолчал.

В отличие от своего коллеги, Лайндеккер был сух и предельно краток. Он лишь присоединился к словам Крибитца и, пожелав молодым офицерам удачи, сообщил, что сегодня у них есть последняя возможность перед заброской в тыл врага погулять по городу. А в двадцать два ноль-ноль все должны были быть в расположении казарм на территории школы диверсионной подготовки.

Едва всех распустили, Ханна, Ганс и Рудольф Нойман отправились на совместную прогулку по городу, хотя погода к этому явно не располагала.

– Ну, по крайней мере, не идёт дождь, – пошутил Ганс.

Беззаботно гуляя по улицам старинного города, молодые офицеры Абвера незаметно вышли к мосту, соединяющему правый берег реки Прегель с островом Кнайпхоф. Хорошо зная историю этого острова, Рудольф Нойман предложил друзьям перейти на другую сторону и посетить могилу Иммануила Канта, находящуюся в Кёнигсбергском кафедральном соборе. Он всегда ценил и уважал этого родоначальника немецкой философии, хотя в душе придерживался намного более радикальных взглядов на мироустройство и роль личности в истории. К его глубокому сожалению, Ханна и Ганс не восприняли эту идею всерьёз, сославшись на то, что на сегодня у них запланированы намного более важные дела.

В результате Нойман в расстроенных чувствах в одиночестве побрёл к могиле Канта, а семейная пара направилась в сторону Михиллиштрассе, что находилась чуть дальше за островом Кнайпхоф. Там проживала двоюродная тётушка Крюгера, которая в данный момент на две недели уехала погостить к отцу в небольшую рыбацкую деревушку под Кёнигсбергом, любезно предоставив ключи от квартиры любимому племяннику.

***

Спустя три часа, встав с измятой постели, Ханна подошла к окну. Там на улице озорные мальчишки лет восьми-девяти играли с металлическим обручем, гоняя его палками по брусчатой мостовой. Они задорно смеялись, подразнивая друг друга, старательно пытаясь не дать тому остановиться и упасть на бок. Фон Шмидт следила за их игрой, но взгляд немки оставался по-прежнему строг и холоден. Медленно повернувшись к мужу, она спокойным уверенным голосом произнесла:

– Ганс, у нас будет ребёнок.

Для Крюгера это известие стало подобно удару грома. Он вскочил с постели и с изумлением уставился на супругу. Уж слишком неожиданна была эта новость, а учитывая предстоящее задание в тылу врага, была к тому же весьма рискованным обстоятельством.

– Как?!.. Когда?! И что же нам теперь делать? Я считаю, что срочно требуется доложить об этом капитану Лайндеккеру и тебя освободят от выполнения задания! Ты хоть представляешь, что это для меня значит?! – стал засыпать вопросами жену ошарашенный молодой лейтенант.

– Нет, Ганс, это ты не понимаешь… На самом деле это часть моей легенды. И именно капитан Лайндеккер настаивал на том, чтобы я забеременела. К тому же идёт уже третий месяц беременности, хотя по моему животу этого и не видно. Повторю ещё раз – это часть моей легенды. Я не могу озвучить её даже тебе, мой любимый муж, так как дала подписку о неразглашении. Но ты не беспокойся, я позабочусь о нашем будущем ребёнке. Ты же знаешь, я искренне верю в исключительность нашего брака, – всё также спокойно и уверенно произнесла фон Шмидт.

И хотя Ганс по-прежнему пребывал в полнейшей растерянности, однако слова жены его немного успокоили: он верил ей, как никому другому. Задавать дальнейшие вопросы было глупо, поэтому, не придумав ничего лучшего, счастливый будущий отец громко и торжественно провозгласил:

– В таком случае, моя дорогая, это событие требуется отметить в самом лучшем ресторане Кёнигсберга!

Ханна чуть растянула в улыбке уголки губ и кивнула. Глаза немки, однако, оставались всё также строги и холодны. Все её мысли были совсем в другом месте.

***

После расставания с семейной парой, перейдя по Кузнечному мосту на остров Кнайпхоф, Нойман неспешно побрёл по идеально ровной, с немецкой педантичностью вымощенной брусчатой дорожке в сторону Кафедрального собора. Он был угрюм и мрачен. Подойдя к колоннаде, возвышающейся над усыпальницей великого философа, Рудольф остановился.

Пребывая в глубоком унынии, он простоял около неё, наверное, не менее получаса. Это место подействовало на него каким-то особым образом, заставляя молодого лейтенанта задуматься над собственной судьбой.

«Как со мной такое могло случиться? Я – преданный науке молодой врач, вместо того чтобы находиться сейчас в родных университетских стенах и двигать медицину вперёд, стал элитным диверсантом с одной-единственной целью – лишать жизни врагов Рейха?» – в отчаянии размышлял Нойман.

Несомненно, в этом было некое лукавство, поскольку в глубине души немец чётко знал ответ на свой вопрос. Причина действительна была крайне проста и банальна – он не мог себе представить жизнь без присутствия в ней молодой фон Шмидт.

Да-да… Рудольф так и не разлюбил Ханну, даже после того, как она вышла замуж. Ну не мог он забыть её, и всё! Настолько сильна была его любовь к этой женщине. Ведь только ради неё он, как слепой котёнок, пошёл в диверсионную школу Абвера. Только ради неё с величайшим трудом прошёл отбор в сверхсекретный отряд специального назначения. И только ради неё дал добровольное согласие на заброску в тыл врага с миссией, исход которой был неизвестен никому.

Теперь же, стоя над могилой Канта, он внутренне колебался в правильности совершённого им выбора, чувствуя, что ещё немного, и сдастся.

Тяжесть, неподъёмная тяжесть сдавила его грудь. И хотя совсем недавно прошёл дождь и воздух был чист и свеж, Рудольф чувствовал, что ему не хватает кислорода. Чтобы как-то облегчить своё состояние, он расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Легче, однако, не стало. Тогда в порыве какого-то внутреннего отчаяния он сделал несколько шагов назад. И… надо же было такому случиться, что именно там находилась огромная лужа. Его начищенные до зеркального блеска сапоги теперь были полностью забрызганы мутной водой и грязью.

«Всё одно к одному», – с безразличием констатировал он факт.

Рудольф наклонил голову и стал разглядывать итог своих неаккуратных действий.

« Грязь, одна лишь только грязь… Вот и всё, что дарит мне жизнь», – удрученно думал он, но внезапно в его сознании вспыхнула молния.

Именно сейчас, глядя на перепачканные офицерские сапоги, из глубин памяти всплыли слова одной из известных цитат Канта: «Один, глядя в лужу, видит в ней грязь, а другой – отражающиеся в ней звезды».

«Вот оно… вот оно – это внезапное озарение, которого я так долго ждал. Да, именно так я и поступлю, – в эту секунду Нойман уже чётко видел возможное решение всех проблем. – Конечно… так и война. Война всё спишет».

Рудольф заметно повеселел и, тихонько насвистывая мотив популярной немецкой песенки в исполнении Марики Рёкк, уверенным шагом направился к Кузнечному мосту.

Лейтенант Абвера уже задумывал очередное покушение на жизнь своего приятеля Ганса Крюгера. Теперь заброска в тыл врага превращалась для него в шанс вернуть Ханну. Он хорошо знал, что там все разделятся и у каждого будет персональная миссия. И вот тогда, без лишних свидетелей, он сможет наконец-то расправиться с ненавистным соперником, навсегда освободив возлюбленную от присутствия в её жизни этого недостойного человека.

Рудольфу неожиданно захотелось, чтобы день, когда они сядут в самолёт и полетят в сторону вражеской территории, как можно скорее настал.

«Всё равно ты будешь моей», – с фанатичной решимостью пообещал он сам себе.

Глава 20

И вот этот день настал.

В полной боевой экипировке группа из семи человек во главе со старшей группы – лейтенантом Ханной фон Шмидт – заняла места внутри «Ju-52», немецкого самолёта-разведчика Люфтваффе.

Долетев за час до намеченной точки десантирования, диверсанты один за другим покинули борт. Последним прыгала командир.

Фон Шмидт окинула взглядом запланированную зону высадки. Внизу хорошо просматривалась небольшая река и лес, а чуть дальше на окраине чащи, между кронами, одиноко темнела крыша какого-то строения.

« Чёрт, этого не было на картах!», – вырвалось у неё вслух.

Правда подумать о большем она не успела. Сильная резкая боль, как кинжалом, резанула внизу живота, заставляя скорчиться от боли. Живот на пару секунд словно сковало железными цепями. Это крайне болезненное явление неприятно её удивило, поскольку беременность до этого протекала очень гладко. Однако подумать командиру диверсионной группы сейчас было некогда, и потому, сильно оттолкнувшись ногами от железного порога, Ханна решительно прыгнула за борт самолёта.

Парашют раскрылся благополучно, но, учитывая, что время десантирования на вражеской территории требовалось свести к минимуму, в конструкцию стандартного парашюта были внесены изменения, заметно увеличившие скорость приземления. Все члены команды были об этом прекрасно осведомлены, к тому они же не раз выполняли тренировочные прыжки с данной конструкцией парашюта.

Знала об этом и фон Шмидт, но она, вследствие усиливающейся боли внизу живота, так и не смогла полностью сосредоточиться на прыжке. И в итоге при приземлении угодила правой ногой в глубокую ямку. А учитывая, что скорость была намного выше, чем обычно, случилось непредвиденное. Нога неловко подвернулась в голеностопном суставе, не сильно помогли и надетые на диверсантке специальные высокие десантные ботинки. Вся сила тяжести и ускорение падения тела обрушились точно на нижнюю треть правой голени. Раздался приглушенный хруст, и ногу мгновенно пронзила сильнейшая боль. А спустя ещё пару секунд уже две объединенные точки боли стали разрывать на части сознание молодой немки. Не в силах сдержаться Ханна издала пронзительный крик, хотя она и понимала, что это может привлечь ненужное внимание.

Первым прибежал Крюгер. Увидев жену в столь бедственном положении, он тут же кинулся оказывать ей первую помощь. Достав нож, Ганс ловко распорол штанину на поврежденной ноге и осмотрел место перелома. Даже поверхностного осмотра было достаточно, чтобы понять, что дела её очень плохи. Нога в области нижней трети голени была неестественно искривлена в сторону, сквозь кожу, пробив её насквозь острыми концами, торчали окровавленные участки костей, а из ран ручейками активно вытекала тёмная кровь.

Как врач Крюгер прекрасно понимал, что диагноз был крайне неутешительный. У его беременной супруги имелся открытый двойной перелом костей правой голени со смещением отломков. Даже в условиях военного госпиталя лечение подобного перелома было бы довольно непростой задачей, так как наверняка бы потребовалось прибегнуть к хирургическому вмешательству. А здесь – в лесу, на вражеской территории, без доступа к лекарствам и операционной – шансов на благополучный исход не оставалось практически никаких.

Ганс был в отчаянии, хотя вида старался и не подавать, пытаясь хоть как-то успокоить и приободрить жену. Не желая думать о худшем, он занялся оказанием помощи. Для этого первым делом он туго забинтовал лоскутами от своей рубашки рану. Затем, сходив к ближайшему кустарнику, он нарезал толстых веток разной длины и соорудил из них импровизированный лонгет, которым надежно зафиксировал место перелома.

Постепенно стали подтягиваться и остальные члены группы. И уже через двадцать минут состоялся врачебный консилиум, на котором после недолгих споров было принято решение относительно дальнейшей судьбы командира.

Не трудно понять, что было бы с ней дальше, не будь здесь Ганса и Рудольфа. Вероятнее всего, строго следуя инструкциям Абвера, дабы не быть обнаруженными и раскрытыми, диверсанты попросту тихо и незаметно лишили бы её жизни, надежно спрятав труп в лесу. В любом случае именно присутствие этих людей тогда и спасло молодую немку от неминуемой гибели.

В итоге было решено, что с травмированным командиром остаются Крюгер и Нойман, остальные же действуют по заранее намеченному плану. Эти двое должны были на время пристроить Ханну у местных жителей, дав ей шанс дождаться прихода передовых частей немецкой армии.Как все знали абсолютно точно, полномасштабное наступление находилось уже в активной фазе. Даже сейчас, стоило только хорошенько прислушаться, были отчётливо слышны отголоски далёкой орудийной канонады – с каждым днём фронт боевых действий стремительно продвигался на восток.

Через пятнадцать минут на лесной поляне остались только трое. Переодевшись в гражданскую одежду, идентичную той, которую носили советские сельские жители, мужчины осторожно помогли переодеться и Ханне, после чего занялись сокрытием старой одежды и парашютов.

Они уже были готовы выступить в путь, как внезапно в лесной тишине раздался голос фон Шмидт. Он был слаб и приглушен.

– Ганс и Рудольф, я хочу, чтобы вы оба с пониманием выслушали то, что я сейчас собираюсь сказать, – произнеся это, она взяла короткую паузу и застонала.

На лице женщины отразилась гримаса едва сдерживаемой боли.

Через минуту, кое-как справившись с собой, она продолжила.

– Я понимаю, что моё задание обречено на провал, поэтому считаю, уже нет особого смысла утаивать от вас мою «легенду».

Сказав это, Ханна протянула мужчинам немного помятую фотографию.

– Ганс, прости меня, что никогда не рассказывала всей правды про мою семью. Я тебе соврала, сказав, что они утонули в море вместе с пассажирским паромом в тридцать шестом году. Все на тот момент были живы и чуть позднее переехали из Латвии в СССР. Уезжать вместе с ними я категорически отказалась. Оставшись на родине, я позднее перебралась жить в Германию к своему деду Вильгельму, в родовой дом под Лейпцигом. А дальше ты и сам хорошо всё знаешь…

Крюгер с неподдельным удивлением взглянул на жену. Однако намного больше его изумило то, что он увидел на фотографии. На ней было запечатлено большое семейство. В центре стоял пожилой мужчина импозантного вида, опиравшийся на элегантную трость – это, вне всякого сомнения, был дед Ханны, Вильгельм фон Шмидт. По обеим сторонам от него расположились мужчина и женщина средних лет, видимо, муж и жена, а на переднем плане двое маленьких детей – мальчик и девочка. Семейную идиллию завершали две молодые девушки, похожие внешне как две капли воды. Кто из них была его жена, Крюгер ответить затруднялся. На оборотной стороне фотоснимка стояла дата и надпись на латышском языке.

Ганс с непониманием взглянул на супругу. Та же, превозмогая боль, продолжила рассказ.

– Дорогой, послушай меня внимательно и постарайся понять правильно. Да, я ушла из семьи, разорвав с ней все связи, так как люто ненавидела Латвию – то место, где родилась… С самого раннего детства я считала себя немкой и только немкой, как и мой покойный дед Вильгельм. Поэтому, когда моя семья покинула Латвию, я про них даже и не вспоминала, просто вычеркнув из жизни. Что ты так смотришь, Ганс?.. Думаешь, это я сохранила эту фотографию?.. Нет, мой дорогой муж, это Абвер её сохранил. И не просто сохранил, а сделал так, что она стала частью моей «легенды». Как я затем узнала, дед Вильгельм давно тесно сотрудничал с немецкой контрразведкой и потому даже из отъезда моих родителей в СССР он решил извлечь максимальную пользу. У него уже тогда имелись на меня планы, а внешнее сходство с сестрой было решено использовать для проведения операции по заброске диверсионной группы в тыл врага. Наши агенты на территории Союза выяснили, что отца в тридцать седьмом арестовали и расстреляли, а мать как пособницу осудили на десять лет и отправили в Сибирь. Младшие дети попали в детдом, а сестру-близнеца Хельгу исключили из медицинского института и выслали из столицы на постоянное место жительства в Орловскую область. Да-да… вот именно поэтому точкой заброски в тыл врага был выбран этот район. Хельга проживает недалеко отсюда, в деревне под названием Лески. Сама деревня располагается в непосредственной близости от маленького кирпичного завода, на котором она трудится в рабочей артели прибалтийских немцев. Согласно вашим «легендам», вы и есть те самые прибалтийские немцы. Отсюда и акцент, и недостаточно хорошее знание русского языка. Моя же «легенда» была задумана как самая достоверная. Я должна была занять место Хельги, а затем на всех этапах проверки подтверждать ваши личности перед местными властями. Например, вы оба являетесь моими троюродными братьями из Смоленска. Правда, для этого предстояло совершить страшный поступок – убить сестру… Да, Ганс, я была к этому готова и дошла бы до конца в этой части операции. И не нужно так смотреть, мой дорогой муж… сейчас идет война, а мы с тобой солдаты. И не просто солдаты, а беспощадные ко всем врагам Рейха солдаты!.. – тихо, но твёрдо добавила фон Шмидт, вновь взяв вынужденную паузу. – Так вот, учитывая то роковое событие, что случилось со мной сегодня, наш план теперь на грани провала… Однако я всё ещё командир группы и поэтому приказываю вам… в обязательном порядке завершить эту часть задания. Иначе… нас всех ждёт разоблачение. Даже если вы найдете для меня подходящее временное место, это ничего не решит. Вероятность того, что меня раскроют, слишком высока. Вы прекрасно понимаете, что тогда будет. Зная методику ведения допросов, я уверена: сломать можно любого. Давайте смотреть правде в глаза… даже меня. Поэтому, с целью обезопасить нашу группу, я приказываю… убить Хельгу Петерсон, а тело спрятать так, чтобы никто и никогда не смог его обнаружить.

Ханна удручённо опустила взгляд на землю, пытаясь поскорее скрыть промелькнувшее в глазах отчаяние. Только теперь мужчины осознали, с каким огромным трудом ей дались слова о сестре. Но то, по всей видимости, была лишь секундная слабость, поскольку спустя мгновение немка вновь взглянула на них с невозмутимо-строгим выражением лица.

– Вам ясен мой приказ, господа лейтенанты, Крюгер и Нойман? – холодным бесстрастным голосом задала она свой вопрос.

– Так точно, госпожа лейтенант, – одновременно ответили оба.

Обсудив строение на окраине леса, крышу которого они видели с воздуха, было принято решение выполнить разведку. На задание отправился Нойман.

Довольно быстро вернувшись, он доложил, что строение, вероятно, является жилищем лесника, а сам хозяин в настоящий момент отсутствует.

Времени даром решили не терять, а потому, соорудив на скорую руку из палок и веток некое подобие носилок, Рудольф и Ганс доставили Ханну прямиком к домику лесника. Они аккуратно выгрузили её у самого порога, после чего вместе с носилками быстро исчезли в лесных зарослях. Правда, предварительно оставив ей большую суковатую палку, которую та смогла бы использовать не только в качестве опоры, но и в случае необходимости по иному назначению.

Разломав импровизированные носилки, немецкие диверсанты направились в деревню Лески. Приказ фон Шмидт они были готовы выполнить любой ценой.

Глава 21

Всё это время, начиная с того момента, когда Ханна показала свою семейную фотографию, Рудольф напряжённо думал. Он и сейчас находился под большим впечатлением от недавно открывшихся фактов. Молодой немецкий офицер был глубоко поражен силой характера и принципиальностью этой женщины, однако не менее сильно ужасался и той откровенной жестокости по отношению к родной сестре.

Между тем в его голове уже сформировался четкий и конкретный план дальнейших действий. К этому Рудольфа подтолкнул сам Крюгер. Тот откровенно признался, что ликвидировать сестру-близнеца своей жены, которая так похожа на его любимую Ханну, пожалуй, может оказаться ему не под силу.

«Что ж, – решил Нойман, – может, это и к лучшему».

Минут через двадцать они добрались до деревни Лески. На улицах было практически пусто: ни людей, ни скота, да и вообще никакой дворовой живности, что было очень странно. Создавалось впечатление, что деревня вымерла. И действительно, пока они шли по центральной деревенской улице, им встретились всего четверо жителей: женщина средних лет с крохотным ребёнком на руках и две старухи. У всех на лицах читалось неприкрытое беспокойство, что, в принципе, было вполне объяснимо. Даже отсюда уже довольно отчетливо была слышна далекая орудийная канонада.

К одной из таких старушек и обратился Нойман. С ужасным акцентом он вежливо поинтересовался, где в их деревне проживает его троюродная сестра Хельга Петерсон. Бабка, видимо, не на шутку испугавшись незнакомца, задавать лишних вопросов не стала, а сразу же указала рукой на нужный дом.

Поблагодарив её, диверсанты двинулись дальше. Как они договорились заранее, в дом зайдёт только один из них и это будет Нойман. Именно он должен выполнить основную и ужасную часть задания, к тому же оружие имелось только у него.

С виду это была самая обыкновенная деревянная дудочка – стабуле – национальная латышская свистковая флейта. Но так могло показаться лишь на первый взгляд, потому как стоило только повернуть её основание особым образом, как моментально она разделялась на две одинаковые половинки. В результате на свет появлялось грозное в умелых руках оружие, которое с виду отдаленно напоминало тонкий укороченный медицинский стилет.

Подойдя к входной двери, Рудольф трижды с силой в неё постучал. Дверь открыла дряхлая старуха, которая с подозрением уставилась на молодого немца, подслеповато прищурив замутненные катарактой глаза.

– Хельга дома? – вежливо поинтересовался Нойман.

– А где ж ейной-то ещё быть, как не дома? – тут же забубнила себе под нос бабка, даже не поинтересовавшись, кто именно пришёл к Хельге. – Вона… там, на кровати, лежит. Это ж надо себе ногу так поломать. Уж неделю как гипс в больнице наложили. А всё эти кирпичи проклятые… будь они неладны. Совсем девку угробили.

Продолжая что-то бурчать, она прошаркала в соседнюю комнату, оставив нежданного гостя в сенях одного.

Рудольф решил не тратить времени даром и осторожно заглянул в комнату Хельги. Та была одна, молодая женщина лежала на кровати и мирно спала. Удивительно, но даже громкий стук в дверь и последующий разговор не смогли разбудить её ото сна.

Диверсант посмотрел на спящую и невольно залюбовался. Она действительно была точной копией сестры, только с более нежным выражением лица.

«Прямо вылитая Ханна…» – удивлённо подумал Рудольф.

И тут же поймал себя на мысли, что в нём закрались сомнения, способен ли он её убить. Теперь он не был так уверен, что сможет довести задуманное до конца. Да что там говорить, спустя минуту Нойман уже точно знал, что этого не сделает. В его голове моментально созрел очередной план.

Словно что-то почувствовав, Хельга открыла глаза и с недоумением взглянула на незнакомого молодого человека.

«Даже глаза у неё такие же, как у Ханны…» – отметил про себя несостоявшийся убийца.

Действительно, в отличие от строгих и холодных глаз сестры в этих светилась душевная доброта и простое человеческое любопытство.

– Вы кто? – тихо поинтересовалась она.

Нойман дал ответ практически мгновенно.

– Здравствуйте, я с кирпичного завода, новенький. Меня зовут Рудольф Ланге. Меня сюда начальник прислал, чтобы я узнал о вашем самочувствии, – с акцентом отрапортовал немец.

– Здравствуйте, Рудольф. Мне уже намного лучше, – доброжелательно ответила Хельга, в речи которой даже неискушенному в русском языке немцу послышался определенный акцент.

– Ну, тогда выздоравливайте. Я ухожу и не буду вас больше беспокоить, – быстро попрощался диверсант и вышел из комнаты.

Немного потоптавшись в сенях и собравшись с мыслями, он решительно толкнул дверь и шагнул из избы. Едва выйдя за порог, Рудольф тайным знаком показал Гансу, чтобы тот следовал за ним, а сам, спустившись по порожкам, быстро свернул за угол. Ускорив шаг, он миновал напрямик огород, направляясь в сторону виднеющегося впереди леса. На ходу перемахнув через деревянную изгородь, ни на секунду не снижая скорости, Нойман углубился в лесные заросли, мгновенно исчезнув за стволами деревьев.

Ничего не подозревающий Ганс последовал за ним. Правда, едва зайдя в лесные заросли, немного притормозил, понимая, что окончательно потерял напарника из виду. Покрутив головой по сторонам, он решил направиться вглубь, предположив, что тот будет поджидать его там. Однако все его надежды оказались не более чем иллюзией того, что знал он о своём приятеле.

Пройдя вперёд ещё несколько метров, Ганс отчетливо услышал, как позади него хрустнула сухая ветка. Он попытался резко развернуться, но… не успел.

А ещё через двадцать минут тело убитого немецкого лейтенанта Абвера оказалось закопано неглубоко в земле и прикрыто сверху лесным дёрном.

– Прости меня, Ганс, но ты стоял между мной и Ханной. Я не мог оставить тебя в живых. Прощай… – ровным и спокойным голосом произнёс безжалостный убийца и двинулся прочь, взяв курс в направлении домика лесника.

***

Пока в лесу за околицей деревни разыгрывалась вышеописанная драма, в доме лесника происходили не менее интересные события. А началось всё с того, что едва диверсанты скрылись в лесу, как до фон Шмидт откуда-то издалека донёсся цокот копыт и скрип телеги. И действительно, не прошло и пары минут, как к дому подкатила деревенская телега, запряженная старой измученной кобылой гнедой масти. В ней, крепко держа поводья в мозолистых руках, восседал мужчина средних лет. На плечах у него была накинута плащ-палатка защитного цвета, а на голове красовалась черная фуражка с темно-зеленым кантом и кокардой, на которой были изображены два скрещенных дубовых листочка с серпом и молотом посередине.

Сомнений больше не оставалось – это был местный лесник.

Ханна предприняла попытку приподняться, используя как точку опоры свой импровизированный костыль. Она чуть приподнялась на здоровой ноге, но тут же замерла на месте: боль в сломанной ноге стала нестерпимой. Она громко вскрикнула и опустилась на крыльцо.

Увидев эту картину, лесник ловко соскочил с телеги и быстрым шагом направился в её сторону.

– Как же это тебя так угораздило, Хельга? – озадаченно спросил он, присев рядом на корточки и разглядывая поврежденную ногу молодой женщины.

Даже не смотря на сильнейшую боль, немка очень обрадовалась этим словам. Она уже поняла, что ей крупно повезло и, по всей видимости, её принимают за родную сестру, а потому сразу решила подыграть.

– Я совершенно ничего не помню…. Когда очнулась, нога уже была сломана. Я примотала к ней палки и, опираясь вот на этот сук, побрела по лесу. Я шла, шла… пока не вышла сюда. Мне нужно срочно попасть на станцию, в больницу, – слабеющим голосом, сказала она и закатила глаза.

Однако это было лишнее – тот не стал больше ни о чём спрашивать. Вместо этого, осторожно, словно маленького ребенка, он поднял её на руки и отнёс к телеге, аккуратно положив на сено. Запрыгнув рядом, лесник дернул за вожжи и, громко гикнув на лошадь, направил её обратно на дорогу.

Но радоваться фон Шмидт оказалось рано. Не успели они проехать и двухсот метров по лесной колее, как внезапно откуда-то справа раздался отдаленный гул двигателей приближающихся самолетов. И хотя кроны деревьев надёжно скрывали их от крылатых машин, возничий всё равно принял решение остановиться.

Самолеты пролетели совсем рядом, и, как сразу сообразила диверсантка, курс они держали в направлении станции Комаричи.

– Немцы!.. Станцию полетели бомбить, – сделал такое же заключение лесник и со злостью плюнул на землю.

Он собирался было дернуть поводья, но неожиданно передумал. Затаившись на месте, он стал напряжённо к чему-то прислушиваться. Теперь уже и ей было хорошо слышно, как один из самолётов отстал от основной группы и пошёл на разворот, видимо, собираясь заходить на второй круг.

И вскоре стала понятна причина этого манёвра…

Не прошло и минуты, как в тишине раздался оглушительный грохот от разорвавшейся малой авиационной бомбы. Лес содрогнулся и затих: птицы перестали петь, а люди инстинктивно втянули головы в плечи. Второго взрыва, правда, не последовало. Вместо этого они услышали звук мотора уже удаляющегося самолета. Теперь он держал курс в направлении, куда нескольким минутами ранее улетела основная группа.

Быстро сообразив, что могло случиться, лесник спрыгнул на землю и помчался в сторону своего жилища. Подбежав к месту, где буквально ещё десять минут назад стоял его дом, он в отчаянии схватился руками за голову. На месте добротной деревянной избы в земле зияла большая воронка, вокруг которой валялись разбросанные в разные стороны закопчённые брёвна, обломки мебели, нехитрая домашняя утварь и прочие предметы хозяйственные деревенского быта.

Недолго погоревав, мужчина бросил прощальный взгляд на то, что осталось от его бывшего дома, и торопливо вернулся к телеге. Назад он больше не оборачивался.

Спустя пару минут они вновь продолжили свой путь.

***

Рудольф Нойман, которого, согласно имеющемуся у него советскому паспорту, теперь звали Рудольф Яковлевич Ланге, возвращаясь обратно к домику лесника, так же отчетливо слышал, как невдалеке пролетели немецкие самолеты. Вначале этот звук его обрадовал, ведь жизнь любимой Ханны сейчас во многом зависела от того, как скоро здесь появятся германские войска. Однако, услышав взрыв, от неожиданности он замер на месте. Внутри всё сжалось в комок: его охватил неописуемый ужас.

– Нет!!! – не в силах сдержаться, громко вскрикнул Рудольф.

Он мгновенно догадался, куда именно могла быть нацелена атака немецкого самолета, поскольку отлично помнил, как сверху сильно привлекало внимание одинокое строение на окраине леса.

Ланге мчался, не разбирая дороги. Всё время, пока он бежал, в его душе теплилась крохотная надежда на чудо. Однако едва он выбежал из лесной чащи, то тут же со всей очевидностью осознал, что случилось непоправимое. Его с головой накрыла новая волна отчаяния и боли.

«Это конец… Его любимой… его милой Ханны нет больше на этом свете!!!» – кричало всё его естество, раздираемое на части болью утраты.

В этот момент хладнокровие покинуло молодого немца, и, проявив малодушие, Рудольф отвернулся в сторону. Он стоял, безвольно опустив плечи, и рыдал, лишь изредка бросая взгляд куда-то вдаль. Ему в голову даже не приходила мысль предпринять попытки обнаружить останки погибшей – он сдался.

В замутнённом сознании пульсировала только одна мысль: «Как?.. Как ему жить дальше?..»

Он уже сделал шаг, чтобы покинуть это место, как неожиданно его внимание привлек листок белой бумаги правильной прямоугольной формы, валявшийся невдалеке на лесной дороге.

Рудольф подошёл и поднял его. Это была та самая семейная фотография, которую Ханна не так давно показывала им в лесу. С неё всё так же внимательно смотрели и улыбались две сестры-близняшки.

Для него это было невыносимо, но, расценив это как знак свыше, он послушно спрятал фотоснимок во внутренний карман пиджака и быстрым шагом направился в лесную чащу. Только теперь свой путь Рудольф держал в противоположном направлении от станции Комаричи уже осознанно. Она его больше не интересовала, впрочем, как и основное задание Абвера. Его главной целью стала маленькая деревушка Лески.

Немец от природы был очень практичным человеком и потому довольно быстро сообразил, что оставался ещё один выход из сложившейся ситуации. Теперь, чтобы не опустить руки и не предаться отчаянию, он все свои мысли устремил на совершенно другого человека, а точнее, на другую женщину, внешне – полную копию безвозвратно потерянной Ханны, на её сестру-близнеца – Хельгу Петерсон.

Глава 22

В четверг, около одиннадцати часов утра, в квартире № 72 раздался протяжный звонок в дверь.

Неторопливо идя по коридору, Хельга Генриховна уже заранее начинала злиться на бесцеремонность того человека, кто звонил в их дверной звонок. Открыв замок, она уже с порога собиралась высказать всё, что думает об этом невоспитанном визитёре, но осуществить свои намерения не успела. Едва приоткрыв дверь, первое, что она увидела, было заплаканное лицо внучки.

По щекам Лены чёрными полосами была размазана тушь, веки опухли, глаза покраснели и горели каким-то нездоровым возбуждением. Обычно аккуратно накрашенные губы сейчас были искусаны до крови и мелко дрожали. В уголках девичьих глаз стояли слёзы, которые тут же, едва она увидела бабушку, потекли ручьями по лицу.

– Бабушка, – испуганно закричала она, – Артём в больнице! У него огнестрельное ранение живота!

Сказать большего она не смогла, потому как рыдания, сотрясавшие её тело, не давали произнести ни слова.

Но даже этого оказалось достаточным, чтобы Петерсон смогла понять весь ужас произошедшего. На какой-то миг она почувствовала, что коридор стал быстро вращаться вокруг неё, но сделав над собой волевое усилие, взяла себя в руки и твёрдо произнесла:

– Елена, не спеши отчаиваться. Пулевое ранение в живот – это, несомненно, очень опасное ранение… Но ты же понимаешь, главное – повреждены ли жизненно важные органы. И где в итоге оказалась пуля… Ты уже была в больнице? Говорила с врачами?

Такая конкретика со стороны родной бабушки мгновенно отрезвила и даже несколько успокоила девушку – по крайней мере, она перестала плакать и всерьёз задумалась.

«Действительно, я же ещё ничего толком не знаю. Может быть, бабушка и права, и мне следует перестать паниковать? – поскакали мысли у неё в голове.

– Да, бабушка, ты абсолютно права. Я действительно пока ничего не знаю. Эту новость мне сегодня сообщил в институте сосед Артёма по комнате в общежитии. К ним вчера приходили из милиции и расспрашивали про него и его друзей. Они же и сказали, что Тёму с огнестрелом госпитализировали в областную больницу. Это пока всё, что я знаю, – закончила она свой рассказ.

– Так, Лена… сейчас я позвоню Дмитрию Ивановичу. Думаю, он намного быстрее, чем мы, всё разузнает и нам об этом расскажет, – приняла разумное решение Хельга Генриховна.

Она взяла телефонную трубку и набрала номер заведующего кафедрой нормальной физиологии. Профессор Разин оказался на месте. Он внимательно выслушал Петерсон и пообещал, что в ближайший час всё досконально выяснит и сразу же сообщит им полученный результат.

На этом телефонный разговор был завершён.

Чтобы хоть как-то прийти в себя и немного успокоиться, старуха с внучкой отправились на кухню выпить чаю. Лена взялась заваривать чай, но сегодня у неё это получалось плохо – от сильных переживаний тряслись руки, к тому же сильно разболелся низ живота. В результате семейная реликвия – заварочный чайник из старинного китайского сервиза – упала на пол, разлетевшись на множество мелких осколков.

– Не переживай: на счастье, – спокойно констатировала факт Петерсон.

От внимательного взгляда бывшего врача не ускользнуло то, что внучка как-то щадит низ живота, периодически поглаживая его рукой.

По правде говоря, боль в животе появилась у Лены ещё в институте, едва она узнала о ранении Артёма. Но девушка старалась не обращать на это внимания, поскольку была полностью поглощена лишь мыслями о Тёме. И вот теперь, оказавшись дома, она вновь стала отчетливо ощущать, что боль усилилась. Говорить об этом бабушке она пока что не решалась, надеясь, что это пройдет само собой, но, похоже, неприятного разговора было не избежать.

***

Профессор Разин сидел в кабинете заведующего хирургическим отделением областной больницы и нервно постукивал себе по коленям кончиками пальцев рук. Расположившийся за столом напротив него чуть полноватый пожилой мужчина с уставшим лицом с сочувствием произнёс.

– Ну что я вам скажу, Дмитрий Иванович, если быть откровенным до конца – дела у вашего сына обстоят очень плохо… Шансы, что выживет, конечно, есть, но риск летального исхода очень велик. Судите сами: ранение огнестрельное и проникающее – это раз, множественные повреждения внутренних органов – это два. Пуля от пистолета прошла через всю брюшную полость, повредив на своём пути целый ряд органов: поперечно-ободочную кишку, желудок, практически насквозь прошила левую долю печени, причём частично размозжила её ткани. Кстати, там она и застряла. Да и, конечно же, на столь тяжёлые ранения наслоилась ещё и массивная кровопотеря. Пока его к нам везли на машине скорой помощи, уже начался развиваться тяжелый геморрагический шок. Кровопотерю-то мы ему, естественно, восполнили, но на данный момент уже имеются клинически проявления начинающейся острой почечной недостаточности. Сейчас Артём в реанимации, но Дмитрий Иванович… я не могу дать вам никакой гарантии. Вы же сами врач… думаю, всё прекрасно понимаете.

***

Первой Разина в коридоре встретила взволнованная, с бледным лицом, Хельга Генриховна. В подобном состоянии он никогда её прежде не видел, чему был немало удивлён.

«Наверное, годы берут своё и прежняя «Железная леди» уже не та», – подумал он, одновременно вспомнив, как когда-то давно с лёгкой руки одного из лаборантов к ней приклеилось это грозное прозвище.

– Хельга Генриховна, что с вами?.. На вас же лица нет. Вы себя хорошо чувствуете? – забеспокоился Дмитрий Иванович.

– Со мной всё терпимо, но мне кажется, что у Елены имеются все признаки угрозы прерывания беременности, – непривычно тихо произнесла Петерсон.

И, видимо, вновь почувствовав приступ головокружение, она схватилась рукой за дверной косяк.

– Это всё моя вина… Не нужно было давать добро на эту свадьбу, – прошептала она и неожиданно расплакалась.

Правда, заплакала не так, как обычно это делают женщины – с рёвом и слезами, а очень по-особенному, точнее, даже странно. Она закрыла глаза и чуть приоткрыла рот, после чего практически беззвучно стала производить очень быстрые вдохи-выдохи. Слёз при этом, однако, видно не было. И действительно, если не знать всех последних трагических событий, то со стороны легко могло бы показаться, что старуха беззвучно смеется, стоя рядом с гостем в прихожей.

Так продолжалось не более десяти – пятнадцати секунд, после чего этот странный плач также внезапно и прекратился.

– Что же мы тут стоим-то, Дмитрий Иванович? Нам требуется срочно отвезти Елену в больницу!.. Срочно! – категорично заявила Петерсон.

Сборы были недолгими, и через полчаса Елена оказалась в больнице, где её в срочном порядке госпитализировали в гинекологическое отделение.

Однако на этом Хельга Генриховна не успокоилась и, едва выйдя за ворота больницы, неожиданно заявила, что теперь ей необходимо срочно встретиться с Ланге.

Разин отвёз её к старику, правда, дома застать того не получилось. Зато удалось узнать у соседки Валентины, что сегодня утром, оставив ей ключи, он опять укатил в деревню.

Это известие ничуть не сбило боевого настроя Петерсон. В очередной раз за сегодняшний день она настойчиво обратилась к Дмитрию Ивановичу с просьбой о помощи. Тот, естественно, отказать не смог и вновь послушно согласился, к тому же хотел как можно скорее отвязаться от назойливой старухи. Если быть откровенным до конца, то вся эта суматоха с ранением Артёма, а затем с угрозой прерывания беременности у Елены его очень мало волновала. Значительно больше его беспокоил тот факт, что сегодня вечером он может пропустить свою любимую тренировку по фехтованию.

Эта мысль заставляла Разина нервничать, а потому первую половину пути они ехали молча, чему, собственно, он был несказанно рад, поскольку за рулём любил тишину. Правда, уже на самой границе Орловской и Брянской областей, профессор, видимо, забылся и в задумчивости непроизвольно воскликнул:

– А ведь до войны это была одна область!..

Увидев тень непонимания на лице Петерсон, он задал ей вопрос.

– Вот ответьте мне, Хельга Генриховна, от какой из областей мне вести свою родословную? Ведь до войны это была единая Орловская область, а после вновь отделили Брянскую…

Немного подумав, та резонно ответила.

– Вы – немец, Дмитрий Иванович, а потому совершенно неважно, где именно родились. Немецкая кровь всегда текла в ваших венах, поскольку ваш родной отец – Рудольф Ланге. Или вы забыли об этом? – в голосе явно проскользнули ироничные нотки.

– Это вы точно подметили, как говориться, из песни слов не выкинешь… Согласен на все сто процентов. Да и к тому же, как рассказывала мне мать, что моя другая мать – биологическая… Господи, как же всё запутанно, – внезапно сбился с мысли профессор. – Так вот, как рассказывала моя приёмная мать, а затем это подтвердил Ланге, моя биологическая мать была родом из прибалтийских немцев, и проживала до войны в Риге. И что особенно занятно, Хельга Генриховна, у неё была такая же распространенная в Латвии фамилия, как и у вас, Петерсон.

По какой-то причине последняя фраза заставила старуху вздрогнуть. Она повернула голову в сторону Разина и пристально посмотрела на своего бывшего коллегу.

– Странно… мне Рудольф этого никогда не рассказывал, – едва слышно прошептала она.

После чего, слегка сузив глаза, с лёгкой издёвкой добавила:

– А вы, значит, Дмитрий Иванович, считаете, что ваша нынешняя фамилия – Разин – так уж уникальна для России?

Профессор на миг задумался и, улыбнувшись в ответ, полностью согласился с доводами оппонента.

Глава 23

Наконец машина миновала районный центр Комаричи. Впереди оставалось ещё с десяток-другой километров. Правда, саму дорогу до деревни Лески трудно было назвать этим словом. Асфальтовое покрытие частично отсутствовало, зияя по всей поверхности огромными ямами, которые к концу осени были почти полностью затоплены водой. Дожди успели сделать своё «мокрое дело», превратив её в одну сплошную полосу препятствий с приготовленными местами отдельными «сюрпризами». Скорость передвижения резко упала, поэтому последний отрезок пути они ехали около часа.

Добравшись до конечной цели, вымученный водитель остановил машину около старенькой, покосившейся на бок деревянной избы. Хозяин явно был дома, поскольку во дворе виднелся припаркованный автомобиль марки «Москвич», модели 2141.

Поблагодарив за помощь, Петерсон категорично заявила, что ждать её не стоит. Поскольку, как только она утрясёт все вопросы, обратно домой её отвезёт уже сам Рудольф Яковлевич.

Незаметно облегчённо вздохнув, Дмитрий Иванович заметно приободрился. А потому по непонятной причине, возможно, вновь находясь на волне хорошего настроения, решил поделиться историей своего деревенского прошлого.

– А вот там, через два дома, я с младенчества и практически до пятнадцати лет прожил, пока отец нас всей семьей в областной центр не перевёз. Только я сейчас к родителям не пойду. Во время предыдущего визита я немного повздорил с отцом, так что, думаю, мне не стоит пока появляться ему на глаза. Кстати, может, вы их помните? Они перед самой войной сюда перебрались?

В ответ Петерсон промолчала и, проследив за направлением взгляда мужчины, отрицательно мотнула головой.

Решив, что это было лишнее, Разин любезно помог ей выбраться из машины и, попрощавшись, умчал по разбитой колее центральной деревенской улицы.

***

Он уже практически подъехал к Комаричам, когда с удивлением обнаружил на переднем пассажирском сиденье маленькую коробочку от иностранных духов. Будучи от природы человеком любопытным, Дмитрий Иванович протянул руку и аккуратно поднял её двумя пальцами.

Спереди золотыми буквами красовалась фабричная надпись на французском языке: «№5 CHANEL.PARFUM.PARIS», а ниже, аккуратным крупным мужским почерком, было подписано: «С любовью, от Рудольфа».

«По всей видимости, духи выпали из сумки Петерсон, когда она выбиралась из машины, – сделал логическое заключение Разин. – Ну и ну!.. Вот так Хельга, вот так старушка!.. К Ланге по делу едет, а с собой духи берет… Да, вот это номер! А на меня, значит, когда я в молодости дочку её обхаживал, лютым волком смотрела. Что скажешь?.. Хороша бабулька – спору нет! Что же, сейчас понюхаем, чем там её Рудольф Яковлевич балует?»

Эта идея показалась ему забавной, а потому Дмитрий Иванович решил оценить аромат духов несостоявшейся тёщи прямо здесь и сейчас. Продолжая удерживать руль одной рукой, другой он осторожно вытащил из коробочки маленький стеклянный флакончик. Зажав его в ладони с помощью большого и указательного пальцев, мужчина аккуратно вытащил пробочку.

По салону автомобиля тут же стал распространяться выраженный резковатый запах. Разину этот факт показался довольно странным. Тогда, поднеся пузырёк поближе к носу, он осторожно втянул ноздрями воздух и… резко закашлялся.

Приступ удушающего кашля мгновенно сбил дыхание, заставив его на время отвлечься от дороги. И это оказалось судьбоносным моментом, поскольку машина сию секунду угодила передним колесом в глубокую, наполовину заполненную дождевой водой яму. Результат не заставил себя долго ждать – большая часть содержимого флакончика оказалась на профессоре.

В основном маслянистая пахучая жидкость попала на его лицо и верхнюю одежду, однако какая-то часть всё же умудрилась попасть Дмитрию Ивановичу в рот, мгновенно вызвав жжения и онемения.

– Твою ж мать! – в сердцах воскликнул Разин.

Быстро сплюнув на пол, он с раздражением забросил опустевший пузырёк в автомобильный бардачок. Для себя Дмитрий Иванович уже решил, что при следующей встрече с хозяйкой сего жуткого парфюма точно не станет упоминать о сегодняшней находке.

Припарковав автомобиль на обочине, он первым же делом выскочил наружу и тщательно протёр лицо рукавом плаща. Следующими на очереди были глаза, которые сильно слезились и горели адским огнем. Кое-как справившись со слезотечением, Разин распахнул настежь все двери машины, потому что теперь её требовалось хорошенько проветрить. По всему салону стоял удушающий аромат дорогих духов с резко выраженной миндальной горчинкой.

«Именно… удушающий, – так и решил для себя Дмитрий Иванович. – Почему удушающий?.. Да всё очень просто. В большом количестве даже лекарство становитья ядом, а не то что… французские духи. Хотя, всё равно, какие-то они странные… »

***

Вечерело.

Нудная серая изморось незаметно перешла в затяжной осенний холодный дождь, сделав асфальтовое покрытие мокрым и скользким. Вот уже двадцать минут как Дмитрий Иванович, миновав районный центр, мчал в сторону Орла. С зажженными габаритными огнями и включенными фарами ближнего света «канареечный» автомобиль сейчас выглядел, как яркое пятно, несущееся во мраке пустынной дороги.

Однако дождь и непроглядная темень сейчас мало волновали профессора Разина. Намного больше его беспокоил какой-то странный металлический привкус, тошнота и прогрессирующая головная боль.

«Да что же это такое со мной происходит?!.. Неужели симптомы токсического отравления у меня возникли только из-за того, что я немного глотнул этой французской жижи?.. Да не может такого быть!.. В любом случае надо как можно скорее добраться до дома. Как можно скорее», – эта мысль сейчас доминировала в его голове.

Впереди уже виднелся выезд на шоссе с хорошим асфальтовым покрытием.

Переключив ближний свет на дальний, он решил как следует разогнать автомобиль. Разин всегда любил риск и скорость, а потому, включив повышенную передачу, уверенно нажал на педаль газа.

Автомобиль словно только того и ждал. Мотор взревел, быстро набирая обороты, и стал ускоряться с каждой секундой.

«Ещё, ещё…», – сам себе давал команды водитель со стажем.

И лишь когда стрелка спидометра дошла до отметки 135 км/час, а жигулёнок третьей модели стало довольно ощутимо трясти, удовлетворенный полученным результатом, мужчина решил немного сбавить скорость.

Поддерживая её около отметки 110 км/час, он продолжал упрямо гнать автомобиль в сторону города.

Внезапно желудок профессора пронзил сильнейший спазм, мгновенно вызвавший рвотный позыв. Голова закружилась, а перед глазами возникла мутная пелена. Но намного больше его удивило другое – по всему телу разлился необычно сильный нестерпимый жар. Буквально за пару секунд он покрылся противной липкой испариной.

А вскоре и вовсе начались какие-то чудеса.

Сначала он увидел, как прямо перед ним на пустынную трассу, освещаемую лишь светом автомобильных фар, выскочил огромный, каких-то немыслимых размеров заяц-русак. Животное буквально в последнюю секунду избежало столкновения с летящим на огромной скорости автомобилем. Однако не прошло и секунды, как ещё один «косой» выбежал на шоссе. А затем ещё и ещё… Невероятно крупные зайцы-русаки словно обезумели. Они определенно хотели попасть под колеса машины Разина.

«У меня галлюцинации?..» – единственное, что пришло ему на ум.

Однако времени на раздумья не оставалось. Яростно крутя из стороны в сторону «баранку» своего авто, он теперь только и успевал, как объезжать сошедших с ума лесных зверушек. Те же по непонятной причине упорно продолжали и продолжали выбегать на ночное шоссе.

И хотя эта вакханалия длилась совсем недолго, буквально каких-то десять-пятнадцать секунд, однако и этого оказалось достаточно для того, чтобы случилась страшная трагедия.

Объезжая уже, наверное, десятого по счёту зайца, в какой-то момент водитель не справился с управлением, и в результате заднюю часть машины стало заносить вбок.

Поняв, что произошло, Разин отпустил педаль газа и, вывернув колеса в сторону заноса, предпринял попытку выровнять автомобиль. Правда, торопясь, совершил грубейшую ошибку, резко нажав на педаль тормоза. В итоге нарушенное сцепление шин с дорожным покрытием при одновременно заблокированных задних колесах привело к обратному эффекту – ещё большему боковому сносу в направлении обочины.

«Жигули» развернуло и, достигнув края обочины, автомобиль вылетел прочь с трассы, тут же врезавшись в росшее у дороги дерево.

Удар страшной силы, одновременно сопровождающийся скрежетом металла и треском ломающейся древесины, не оставил водителю никаких шансов. Практически обогнув ствол, машина теперь уже навсегда замерла, слившись с ним в единое целое.

Дмитрий Иванович погиб мгновенно.

Остановившиеся часы на его руке показывали время трагедии: семнадцать часов пятьдесят одна минута.

Глава 24

В тот же самый день, когда на вечернем шоссе трагически погиб профессор Разин, в городе развивались совершенно иные, но от этого не менее любопытные события.

Поутру Киряк вновь проснулась от сильнейшей головной боли. Голова на этот раз просто раскалывалась, полностью парализуя любую физическую активность. А причиной столь мучительного состояния стало – вот уже во второй раз за последнюю неделю – злоупотребление столь не привычным для её организма алкоголем. Только на этот раз вместо водки сверх меры был выпит другой, более благородный напиток – шампанское.

Несомненно, повод для этого, конечно же, имелся. Да ещё какой! Вчера был единственный день в году, когда каждый милиционер страны официально получал поздравления от друзей, коллег и просто благодарных граждан. Это был один из её самых любимых праздников – 10 ноября, День милиции.

Нарядно и празднично одевшись, Олеся Сергеевна прибыла к десяти часам утра к себе в отдел. Однако, как сразу она поняла, едва перешагнув через порог, никто там ей и не был особенно рад.

Подполковник Шереметьев, как обычно,встретил сотрудницу довольно холодно и сухо. Да что там сухо, как только увидел Киряк, то первым делом в лоб поинтересовался целью её прихода на рабочее место во время нахождения в законном отпуске. И лишь получив очевидный ответ, немного подумав, соизволил сменить гнев на милость. Что, однако, не помешало ему с плохо скрываемой гримасой неудовольствия сообщить, что сегодня вечером в девятнадцать ноль-ноль по случаю их общего профессионального праздника состоится дружеский ужин в кафе «У Петровича».

– Если у вас всё же будет желание присутствовать на данном мероприятии, то будьте добры – сдайте деньги старшему лейтенанту Сидорову. Он у нас сегодня главный казначей, – буркнул напоследок Шереметьев.

«Ничего, товарищ подполковник, мы ещё посмотрим, кто будет смеяться последним», – подумала про себя уязвлённая оперативница, всё ещё пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя настроение было уже изрядно подпорчено.

Выйдя из кабинета Шереметьева, она первым делом решила взять себя в руки и немного успокоиться. Сделав глубокий вдох и задержав на несколько секунд воздух в лёгких, она выполнила медленный-медленный выдох. Не помогло. Повторила вновь. Уже лучше. И только задумала выполнить ещё один цикл, как неожиданно на ум пришло одно старое выражение. Правда, сколько она ни пыталась, так и не смогла припомнить, кто именно это сказал и где это она прочитала. Но это было не так уж и принципиально. Намного важнее было то, что Киряк чётко помнила основную суть.

А звучало это примерно так.

«Можно потратить годы жизни, израсходовать горы стрел и положить на погибель тысячи солдат, но так и не захватить эту непокорную крепость. А можно – просто уйти за ближайшие холмы и построить там город своей мечты».

Немного поразмыслив, она пришла к очевидному выводу: «Все, что меня держит в этом городе – это всего лишь один человек. А если быть точнее, то именно моё, причём, сугубо личное отношение к нему».

Эта очевидная мысль оказалась вспышкой, озарившей подвалы сознания, хранившие долгие годы простую истину.

«А не пора бы уже поставить окончательную точку в этом несостоявшемся романе?.. Действительно, так не может продолжаться бесконечно. И если Василий больше не реагирует на мои звонки и так упорно избегает встречи, что ж, значит, пора прекращать тешиться иллюзией, что когда-нибудь наступит хеппи-энд. Пора расставлять все точки над «i». А чего тянуть?.. Вот прямо сейчас, пока я в отпуске и у меня есть свободное время, и займусь этим вопросом».

Приняв твёрдое решение, она отправилась прямиком на основное место работы своего возлюбленного – областной клуб служебного собаководства.

В кабинете, где она обычно заставала Кутепова, на этот раз его не оказалось. К её огромному удивлению, за рабочим столом Василия сидел какой-то неизвестный пожилой человек с глубокими залысинами.

Увидев вошедшую, тот вопросительно взглянул поверх очков. Киряк представилась. В ответ мужчина так же представился, после чего внезапно оживился. Не говоря ни слова, он стал рыться в верхнем ящике стола, после чего извлёк оттуда какой-то предмет.

– Василий Иванович просил меня, как только вы появитесь здесь, передать вот это, – с этими новый руководитель клуба протянул ей небольшой почтовый конверт.

Поблагодарив мужчину, Киряк вышла на улицу. Трясущимися от волнения руками она вскрыла полученный конверт. В нём лежал тетрадный листок бумаги с клеточку, на котором неказистым мужским почерком было написано с десяток строк.

«Дорогая Олеся Сергеевна, хочу сразу перед Вами извиниться. Простите меня за то, что приходится вот так жестоко с Вами поступить. Я уезжаю в Пермь, куда меня пригласили на вакантную должность ассистента кафедры кинологии, впервые открывшейся в России всего два года назад.

Прошу, помните, что я любил и буду Вас любить. Однако события, произошедшие четыре года назад, навсегда изменили меня и всю мою внутреннюю сущность. Я понял и осознал, что пока не осуществлю задуманный план, то никогда не смогу по-настоящему думать о чём-то другом. А любить – это значит отдавать всего себя тому человеку, которого любишь. Я не хочу сделать Вас несчастной, поэтому принял сложное для себя решение. Я решил, не предупреждая Вас, навсегда уехать из этого города в совершенно другой район страны.

Очень надеюсь, что Вы обретёте женское счастье.

Любящий Вас, Василий Кутепов».

Едва прочитав последнюю строку, женщина беззвучно разрыдалась. Слёзы крупными каплями потекли из глаз. Они стекали по щекам и капали на одетое по торжественному случаю укороченное бежевое пальто, отставляя на нём едва заметные тёмные пятнышки. Проходящие мимо люди оборачивались, глядя в её сторону. А какой-то пожилой долговязый мужчина даже поинтересовался, всё ли у неё в порядке…

Но сейчас её мало что волновало. Она стояла посреди тротуара, безвольно опустив плечи и устремив взгляд серых глаз в пустоту. Ветер трепал в разные стороны светлые волосы, обдавая ноябрьской зябкой прохладой лоб и щеки.

И всё же по какой-то необъяснимой причине с каждой секундой ей становилось всё легче и легче. Киряк с удивлением отмечала, что накопленный груз внутренних иллюзий, годами удерживающий её на одном месте, исчез. Вместо этого каждый новый вдох наполнял грудь уже давно позабытым чувством… внутренней свободы.

***

Наступил вечер.

Время всё быстрее и быстрее приближалось к девятнадцати часам, той самой незримой черте, преступив которую капитан уголовного розыска захотела круто изменить дальнейшую жизнь.

Да-да… именно изменить.

Если бы вы сейчас посмотрели на неё со стороны, то наверняка бы не узнали. В коридоре однокомнатной служебной квартиры стояла не замученная и вечно уставшая оперативница, а… женщина-вамп.

Светлые волосы были уложены в замысловатую прическу, на веки нанесены аккуратные тени, а губы, что совсем уж не характерно для Киряк, вызывающе накрашены сочной помадой темно-вишнёвого цвета. Обтягивающее укороченное тёмно-синее платье с глубоким вырезом до поясницы имело явный сексуальный подтекст, прекрасно подчеркивая её спортивную фигуру. На ногах красовались изящные чёрные туфли на высоких каблуках.

Завершала образ маленькая золотая подвеска с крохотным бриллиантом, посверкивающая на шее у женщины. Это украшение было у неё единственным, но зато самым дорогим. То была память о матери, покинувшей этот мир пятнадцать лет назад.

Подвеска все эти годы хранилась в маленькой шкатулочке, глубоко спрятанной в платяном шкафу. Но именно сегодня, понимая, что она стоит на пороге радикальных перемен, Олеся Сергеевна внезапно вспомнила о ней. Решение пришло молниеносно – сегодня впервые со дня смерти матери она наденет её на себя.

Когда прекрасная незнакомка вошла в зал кафе «У Петровича», правда с небольшим опозданием, что также было несвойственно для пунктуальной Киряк, сослуживцы замерли в немом изумлении. Такой своего капитана они не видели ещё никогда. Едва прошёл первый шок, мужчины оживились, став активно за ней ухаживать.

Олеся Сергеевна была по-своему счастлива. Наконец-то ей удалось растопить лёд в сердцах мужской части своего отдела, произведя на них должный эффект. Что и говорить, даже её главный гонитель – подполковник Шереметьев – и тот не смог удержаться.

– Вот такая Олеся Сергеевна нам нравится! Правда, товарищи милиционеры? А то, дайте ей какое-нибудь дело раскрыть!.. Вот оно, капитан Киряк, ваше лучшее дело – быть красивой женщиной, – обратился к подчиненной уже немного подвыпивший подполковник, после чего поднялся из-за стола, чтобы произнести очередную речь.

Веселье было в самом разгаре. Каждый из сотрудников отдела уже успел с ней станцевать хотя бы один медленный танец, а некоторые умудрились даже и два. И вот находясь уже практически на Олимпе личного успеха, она с огорчением поняла, что на фоне личного триумфа у неё нарисовались две серьёзные проблемы. Первой оказалась обувь: новые туфли очень быстро натерли пятки до кровавых мозолей. Второй же проблемой стало… шампанское, которого она с непривычки выпила уж слишком много. К тому же неугомонные коллеги, как сговорившись, всё подливали и подливали новые порции веселящего напитка в неуспевающий опустеть бокал молодой женщины.

Когда, уже изрядно опьянев, Киряк попыталась встать на ноги, а её в этот момент пригласил на танец сам Иван Николаевич, случился неприятный конфуз. Поднимаясь из-за стола и одновременно пытаясь втиснуть измученные ступни в жёсткие колодки неразношенных туфель, она, очевидно, излишне поспешила, совершив неловкое движение. Результат не заставил себя ждать – один из мозолей лопнул, а внезапно возникшая острая боль заставила непроизвольно шагнуть в сторону. Каблук правой туфли предательски подвернулся и… через секунду, уже прилично опьяневшая, Олеся Сергеевна ощутила, как начинает падать в сторону ближайшего окна.

Но и это ещё было бы полбеды – хуже другое. Изящно обрамляя окно по краям, практически до пола, свисали тяжёлые светло-зеленые шторы. Всё это убранство крепилось на мощном деревянном карнизе, который, к огромному сожалению, был слишком плохо прикреплён к стене.

Результат не заставил себя ждать. Чтобы избежать падения, натренированная спортсменка, имевшая к тому же от природы отличную реакцию, Киряк инстинктивно схватилась рукой за висящую на окне штору. Это маневр, конечно же, ничуть ей не помог. Зато под тяжестью падающего женского тела, мгновенно натянувшись, штора тут же потянула вслед за собой плохо закрепленный карниз. Раздался скрежет, и, оторвавшись от стены, тот стремительно устремился вниз – точно в направлении праздничного милицейского стола.

Шлепок от падения Киряк на пол и удар тяжёлого предмета интерьера по столу, тесно заставленному всевозможными закусками, бокалами и разномастными бутылками, произошли практически одновременно. Правда, по пути карниз успел ещё задеть плечо подполковника Шереметьева, а заодно и свалить с подоконника гордость хозяина кафе – розовую орхидею, стоявшую там в качестве украшения уже много-много лет.

Итоговая картина оказалась печальна и комична одновременно. На полу в нелепой позе, с подвернутой под себя ногой, лежала недоумевающая Олеся Сергеевна, её шеф с гримасой боли держался за ушибленное плечо, а злополучный карниз вместе со шторами теперь валялся на праздничном столе, соседствуя с вдребезги разбитыми бутылками и посудой. Да и в самих тарелках присутствующих, где только недавно, маня ароматами, присутствовала аппетитная еда, теперь творился полный кавардак, а праздничный стол стал напоминать собой хорошую помойку.

«Всё… финита ля комедия. Праздник на сегодня, похоже, завершён», – подумала Киряк, уже поднявшись на ноги и озадаченно поглядывая на замерших в изумлении сослуживцев.

Переведя взгляд на свою правую ногу, она с прискорбием констатировала тот факт, что надетые по торжественному случаю новые туфли пришли в полную негодность и ремонту больше не подлежат. Правый каблук, с «мясом» вывороченный наружу, торчал в сторону, держась лишь на одном только кожном лоскуте.

Недолго думая, она сняла туфли и, тихо извинившись, поспешно с позором удалилась из кафе.

Через двадцать минут Киряк была уже дома. Вспоминать о недавнем происшествии не хотелось, к тому же начинала болеть голова. А потому, разувшись и сбросив с себя в прихожей пальто, она рухнула на раскладной диван и мгновенно заснула крепким сном.

Можно сказать, что в чём-то ей даже и повезло, поскольку далее праздничный ужин продолжения не имел по причинам совсем другого рода.

Спустя каких-то десять минут после её отъезда прибыл дежурный из местного РОВД. Он доложил, что на соседнее кафе-ресторан «Мираж» группой неизвестных лиц совершено разбойное нападение с применением холодного и огнестрельного оружия, в результате которого был убит хозяин заведения, известный в городе криминальный авторитет по прозвищу Монгол. Кроме того, один из нападавших с пулевым ранением в живот в срочном порядке доставлен в больницу.

На этом торжественный праздничный вечер, посвященный Дню милиции, был окончательно завершён. Сотрудники отдела уголовного розыска во главе с подполковником Шереметьевым дружно поднялись из-за разгромленного праздничного стола и поспешно отправились на место преступления.

Глава 25

Приняв таблетку «Цитрамона», чтобы хоть как-то уменьшить головную боль, Киряк решила прогуляться на свежем воздухе. Нужно было срочно привести себя в порядок после вчерашнего перебора с шампанским. И тут внезапно обнаружилось, что на улице накрапывает дождь, а её зонтик куда-то запропастился.

«Где же я могла его оставить?.. Может, в кафе?.. А может, на работе?» – гадала она.

Выглянув в окно и убедившись, что дождик идет не слишком сильный, Олеся Сергеевна решила этим воспользоваться и, быстро собравшись, вышла из дома.

Вскоре она добралась до злополучного кафе, где накануне слишком бурно провела праздничный вечер. Воспоминание о вчерашнем казусе ничуть не добавляло радости, а потому, «мышкой» проскочив через центральный вход, капитан уголовного розыска сразу направилась к работнице гардероба.

– Простите, а вы случайно не находили маленький цветастый зонтик, розово-жёлто-коричневых оттенков? – с надеждой в голосе поинтересовалась она.

– Нет, зонта не было, – как обрезала, шамкнула бабуля. – Шарф вот оставили. Тут милиция вчера отдыхала, праздник у них был. Вон, шторку с карнизом выдрали с «мясом». Наш администратор уже было хотел хозяину звонить, а тут все как подорвались… как помчались… И всё – спросить уже было не с кого. Это я потом от подруги узнала, что тут недалёко, в соседнем кафе жуть приключилась. Набежали какие-то с палками и всё там разгромили. Директора убили, людей напугали, а затем с местными бандюгами драку устроили.

Было заметно, что старушка заметно волнуется. Объяснение нашлось довольно быстро.

– Моя подруга, что в том «Мираже» на гардеробе сидит, так перепугалась, что потом всю ночь «Корвалол» пила. Говорит, думала, сердце у неё остановиться. Там даже стрельба была. А одного паренька, из тех, кто нападал, в живот ранили. Господи, помилуй, – заохала гардеробщица и трижды перекрестилась.

Теперь настала очередь волноваться Киряк: рассказ вызвал у неё смутное чувство тревоги. Она понимала, что в этой истории не всё так просто. Оперативница отлично помнила из разговора со следователем Озеровым, что, по оперативным сведениям, Никитина «заказал» именно Монгол. А Монгол как раз и был тот самый убитый директор кафе-ресторана «Мираж».

«Неужели это всё-таки бандитские разборки?» – мгновенно забыв о потерянном зонтике, Олеся Сергеевна решила как можно скорее наведаться в «Мираж».

Зайдя через пятнадцать минут внутрь разгромленного заведения, сыщица застала персонал за генеральной уборкой. Пока она крутила головой, выискивая к кому обратиться с вопросами, к ней подошёл высокий грозного вида мужчина. Он категорично заявил, что кафе временно закрыто. Тогда Киряк молча достала из сумочки служебное удостоверение. При виде милицейской «корочки» администратор – а это был именно он – сразу изменил своё отношение. Он вежливо поинтересовался, что именно она хотела бы узнать, поскольку следственно-оперативная группа уехала совсем недавно.

– Да собственно… – начала уже было придумывать на ходу подходящую причину сотрудница уголовного розыска, но в этот момент её взгляд упал на стойку бара.

На идеально ровной поверхности небрежно возвышался предмет человеческого гардероба, вид которого заставил её на миг замереть. Это была полосатая сине-белая шапка модели «петушок».

– Это чья шапка лежит на стойке бара? – не веря в совпадения, только и смогла она вымолвить.

Администратор проследил за её взглядом и, рассмотрев предмет интереса оперативницы, с безразличием произнёс:

– Понятия не имею, чья это шапка. Мы её сегодня во время уборки нашли. Может, кто из посетителей во время вчерашней суматохи обронил?

– Тогда, я её изымаю как вещдок, – категорично заявила капитан милиции.

Попросив у сотрудников кафе-ресторана чистый целлофановый пакет, она аккуратно упаковала в него шапку. После чего порылась в сумочке и извлекла оттуда каким-то чудом завалявшиеся там служебные протоколы. Отыскав требуемый бланк, Киряк оформила протокол с привлечением в качестве понятых двух сотрудников «Миража».

Однако на этом сыщица не успокоилась.

– Товарищи, – обратилась она к присутствующим, – посмотрите, пожалуйста, внимательно на эту шапку. Скажите, кто-нибудь из вас видел вчера человека в такой шапке?

Все промолчали: никто ничего не помнил, а может, и не хотел вспоминать. И только молоденькая официантка, яркая блондиночка лет двадцати пяти, вспомнила, что видела какого-то старика в похожей шапке. А почему она его запомнила?.. Да уж очень как-то было удивительно и странно наблюдать, как в кабинет директора заходит какой-то старенький бородатый дед в нелепой шапке, мягко скажем, оригинальной расцветки.

От этих слов Олеся Сергеевна замерла, словно боясь спугнуть удачу.

– А как он выглядел, тот старик?

– Да обычный дедуля… сразу видно: интеллигентный… с бородкой такой и усами. Прямо вылитый Фридрих Энгельс, – отпустила неожиданное сравнение официантка.

«С бородкой и усами?.. Насколько я помню, на всех фотографиях, что стояли на книжных полках в квартире у Ланге, он был чисто выбрит… Странно… Может это вовсе и не он?» – призадумалась Киряк.

Однако и этого для начала было более чем достаточно. По крайней мере, теперь у неё появился официальный повод показаться в отделе уголовного розыска. Чем, собственно, она и не преминула тут же воспользоваться.

***

Она стояла перед дверью кабинета Шереметьева и не решалась постучаться.

« Ну что ты остановилась? Давай смелей, – подбадривала она сама себя. – Что он, съест тебя, что ли? Да и за вчерашнее нужно бы извиниться…»

Постучав и получив разрешение войти, Олеся Сергеевна осторожно открыла дверь. По всей видимости, это был не самый подходящий момент, поскольку именно в эту минуту Иван Николаевич с гримасой боли на лице массировал ушибленное левое плечо.

Едва увидев Киряк, подполковник тут же нахмурил седые брови и издевательским тоном поинтересовался:

– Ну что, Олеся Сергеевна, вижу добивать меня пришли? Вчерашнего представления, судя по всему, вам было мало?..

Киряк почувствовала, как её лицо заливается краской, но, сделав над собой усилие, как можно спокойнее ответила.

– Иван Николаевич, прежде всего, хочу извиниться за моё вчерашнее поведение. Видимо, из-за того, что я редко употребляю алкоголь, вчера не рассчитала с дозой и…

– И что же я вам должен на это ответить? Чаще тренироваться? – резко прервал её Шереметьев, общее состояние которого было не намного лучше, чем у подчиненной.

«И отдохнуть как следует не получилось, и с этим чёртовым нападением полночи провозился», – сетовал про себя начальник уголовного розыска.

Уж кого-кого, но точно не капитана Киряк хотел бы он видеть сегодня у себя в кабинете.

– Олеся Сергеевна, давайте по существу. У вас есть ко мне какие-то вопросы по вчерашнему вечеру?.. Оставьте их, пожалуйста, при себе до следующего раза. Хорошо? Если вы в отпуске, так отдыхайте, а меня от работы отвлекать не надо!.. Ваши извинения я принял. Всего хорошего, – раздражённо произнёс начальник УГРО и повернулся в сторону тумбочки, где в это время уже начинал закипать электрический чайник.

– Иван Николаевич, я сегодня пришла не с этим вопросом. Разрешите, я поясню?..

Вопрос повис в воздухе – Шереметьев никак не прореагировал на произнесённые слова.

Атмосфера накалялась.

Киряк буквально физически ощущала, что тот еле сдерживается, намеренно игнорируя её присутствие. Действительно, Иван Николаевич упорно молчал и, всё так же стоя спиной к подчинённой, неторопливо заваривал кофе.

Собравшись с духом, Олеся Сергеевна осторожно продолжила:

– Я уже знаю, что вчера вечером на кафе-ресторане «Мираж» было совершено разбойное нападении, в результате которого был убит Монгол… У меня есть предположение, кто мог это сделать…

Она взяла паузу, внимательно наблюдая за реакцией шефа. И это оказалось верным решением, поскольку дальше продолжать было бессмысленно.

Едва она закончила фразу, как подполковник замер на месте и вытянулся как струна. Мышцы шеи заметно напряглись, а кулаки крепко сжались. Неторопливо выключив электрический чайник из розетки, Шереметьев стал медленно-медленно разворачиваться к своей подчиненной.

Увидев выражением его лица, Киряк поняла, что ничего хорошего дальше ждать не стоит. Оно в этот момент по цвету и напряжению мимических мышц очень напоминало зрелый августовский помидор красного сорта, который за долгое лето, успев хорошенько налиться жизненными соками, теперь готов был треснуть от малейшего прикосновения.

Эта картинка так живо представилась Киряк, что в какой-то момент она даже испугалась за здоровье начальника. Однако вместо того чтобы лопнуть, как помидор из её воображаемой картинки, подполковник широко открыл рот и рявкнул что было сил.

– Киряяяяк!!! Сколько можно вам говорить, что приказы начальства нужно слушать внимательно и выполнять беспрекословно!!! О чём я только что говорил?!.. А?!.. Вы в о-т-п-у-с-к-е!!! – по буквам прокричал Николай Иванович. – Разве вам это не ясно?!.. Вы что же, дослужились до звания капитана милиции и до сих пор не знаете, что в отпуске нужно о-т-д-ы-х-а-т-ь!!! А не ходить на р-а-б-о-т-у!!! Вы не имеете сейчас никакого права заниматься подобной самодеятельностью! Когда вы это наконец-то поймете, Олеся Сергеевна?.. Хватит уже! Успокойтесь! Мы во всём разберемся без вашей помощи!..

Последняя фраза была произнесена уже с каким-то отчаянием в голосе. Но уже в следующую секунду, вновь побагровев, он с неприкрытой угрозой прорычал.

– И если я вдруг узнаю, что вы ослушались мой приказ… Всё… пеняйте на себя, будете уволены в тот же день! Теперь вам всё стало ясно?!..

Крик эхом отразился от стен, после чего в кабинете повисла тишина.

Шереметьев тяжко выдохнул и опустил широкие плечи, казалось, словно весь запас его жизненной энергии безвозвратно иссяк. Что, собственно, было и не удивительно, поскольку официально подполковник дорабатывал последний год перед выходом на пенсию, а возраст, как известно, он не шутка.

– Так точно, – холодно отчеканила Киряк.

На улицу она вышла уже на удивление спокойной, поскольку приняла для себя решение, правда, только вот с его осуществлением задумала немного повременить.

«В конце концов, у меня есть ещё десять дней законного отдыха. Подождёт Шереметьев с моим сюрпризом, – подумала Олеся Сергеевна и направилась в сторону дома.

Про зонтик она даже и не вспомнила.

Глава 26

На следующее утро, ещё затемно, Олеся Сергеевна была наготове. С большой спортивной сумкой через плечо она стояла около своего подъезда и терпеливо ожидала приезда четы Стрелкиных. На улице была холодно и промозгло, что совсем не добавляло ей оптимизма, а кроме того очень сильно хотелось спать. По её внутреннему ощущению, сейчас должна была быть глубокая ночь, хотя часы упорно показывали шесть утра.

«И зачем только они решили ехать в деревню в такую рань? Неужели нельзя было попозже… когда уже хорошенько рассветет… часиков так в восемь? Зачем ехать куда-то в темноте?» – задавалась вопросами Киряк, которая сама, не будучи автомобилистом, всегда настороженно относилась к ночным выездам на машине.

Но вот из-за угла её пятиэтажки показался свет автомобильных фар, и к подъезду шустро подкатила «Лада» пятой модели.

Едва машина поравнялась с ней, как со стороны переднего пассажира опустилось боковое стекло, после чего тишина хмурого ноябрьского утра мгновенно была нарушена бурным приветствием жизнерадостной Стрелкиной.

– Привет, Олеська! Давно тут нас ожидаешь? Ещё не успела замерзнуть? Давай, подруга, залезай на заднее сиденье и располагайся поудобнее: путь предстоит не близкий. Да и сумку свою туда же ставь, багажник всё равно весь забит, – практически прокричала она, как всегда по привычке сразу же начав давать ценные советы.

– Привет, ребята. Всё нормально. Холодно, но терпимо, – улыбнулась в ответ Киряк и быстро забралась в салон автомобиля.

Дмитрий мчался по ночному шоссе так, словно хотел победить в какой-то незримой гонке, при этом периодически явно превышая все допустимые скоростные ограничения. Олеся Сергеевна нервничала, но молчала, пытаясь сконцентрировать внимание на бесконечной Анькиной болтовне. Но едва на горизонте замаячила граница Брянской области, как впереди, на противоположной стороне автомобильной трассы, неожиданно показалась машина ГАИ с включенными проблесковыми маячками.

Стрелкин среагировал мгновенно, тут же начав притормаживать, однако делать это было уже слишком поздно. Спустя пару секунд в ближнем свете фар «Лады», как чёрт из табакерки, появился человек в форме сотрудника государственной автоинспекции. Чётко поставленным движением руки с зажатым в ней полосатым жезлом он приказывал водителю остановиться.

– Всё, приехали! Гаишники… будь они не ладны. А я свою «корочку» пожарной внутренней службы МВД дома забыл. Сейчас меня точно оштрафуют, – с досадой в голосе произнёс Дмитрий, послушно остановив автомобиль на обочине дороги.

Опустив боковое стекло с водительской стороны в ожидании «гаишника» и продолжая чертыхаться, он стал подготавливать к проверке свои документы.

К авто не торопливо подошёл молодой сотрудник ГАИ и, став практически вплотную к водительской дверце, негромко представился:

– Инспектор ГАИ, старший сержант Панюков. Будьте добры, ваши водительские права и документы на машину… Товарищ водитель, почему нарушаете скоростной режим движения по шоссе?.. У нас на приборе зафиксировано превышение скорости более чем на тридцать километров в час. Это серьёзное нарушение…

Стрелкин начал было что-то мямлить, но внезапно в разговор вмешалась Киряк.

– Товарищ старший сержант, а будьте так любезны ответить на один вопрос. А имеется ли у вас письменное предписание находиться в этом районе и конкретно на этом самом месте? – сразу в лоб задала она вопрос.

Хмыкнув вместо ответа, инспектор Панюков медленно развернулся на месте, после чего громко крикнул, видимо, обращаясь к другому сотруднику ГАИ, расположившемуся на противоположной стороне трассы.

– Виталик, иди-ка сюда. Тут, похоже, слишком грамотные люди нам попались.

К машине Стрелкиных уверенной походкой подошёл второй гаишник.

– Инспектор ГАИ, старший сержант Лубков. Будь те так любезны, поясните ещё раз, в чем суть задаваемого вами вопроса? – обратился он ко всем присутствующим, находящимся внутри «Лады».

Уже сообразив, что никаких соответствующих документов у «гайцов» не имеется, Киряк открыла дверцу и выбралась наружу. Расположившись в свете фар стоящей с включенной аварийной сигнализацией «Лады», она продемонстрировала своё служебное удостоверение.

– Капитан уголовного розыска, Киряк Олеся Сергеевна, – представилась она. – Ещё раз повторяю свой вопрос… – уже определенно начинала злиться на этих двух старших сержантов сыщица, но договорить так и не успела.

– Извините, товарищ капитан, неувязочка вышла, – быстро среагировал первый инспектор. – Вы можете следовать далее своим маршрутом. Счастливого пути.

Он хотел было направиться к служебному автомобилю на другую сторону дороги, но не успел. В это хмурое холодное ноябрьское утро взвинченная после всех неприятностей последних дней капитан Киряк находилась явно не в лучшем расположении духа.

– Ещё раз повторяю: имеется ли у вас соответствующее предписание? – уже угрожающим тоном задала она вопрос.

На этот раз отвечать взялся сотрудник госавтоинспекции по фамилии Лубков.

– Нет. Его у нас нет, товарищ капитан. Мы находимся в данном районе по совершенно иной причине. Нам поручено охранять место ДТП, а в данный момент мы ожидаем прибытия спецтранспорта. Вон, посмотрите туда, на ту сторону дороги, чуть дальше противоположной обочины… – он вытянул руку в направлении деревьев, темнеющих на другой стороне дороги.

Киряк взглянула по направлению руки гаишника и чуть напрягла зрение.

– Видите… вон там, на фоне леска светлеет желтоватое пятно?.. Так вот, там вчера вечером произошло ДТП со смертельным исходом. Судя по всему, автомобиль выкинуло с трассы, а уже затем он врезался в дерево. Эх, «Жигули» такого веселого цвета разбили – канареечного… – на довольно неожиданной ноте завершил рассказ Лубков, определенно сделав акцент не на личности погибшего водителя, а на разбитом автотранспорте.

Эти слова о необычном цвете автомобиля мгновенно резанули слух оперативнице.

«Насколько я помню, машина «канареечного» цвета была у профессора Разина. Да… точно, он ещё хвалился, что в городе только два таких автомобиля. Неужели это…» – Олесю Сергеевну охватило нехорошее предчувствие.

– Товарищи милиционеры, я могу осмотреть место ДТП?

– Да смотрите сколько угодно, – даже не удивившись, добродушно согласился инспектор Лубков. – Наш следователь уже приезжал, всё осмотрел, записал… Тело, а точнее, что от него осталось, уже в МОРГ увезли. Наслаждайтесь видом, товарищ капитан, сколько вашей душе будет угодно… Только нос пальцами посильнее зажмите. А то я с Панюковым уже так надышался, что до сих пор тошнит – даже сигареты не помогают…

Олеся Сергеевна вопросительно посмотрела на гаишника.

– Сами все поймете, – усмехнулся Лубков и зашагал в сторону разбитых «Жигулей».

С сильным волнением Киряк последовала за ним, прихватив с собой ручной фонарик. Ещё дома она его заранее предусмотрительно положила в дорожную сумку. Этот фонарик Олеся Сергеевна взяла с собой скорее как некий знак предосторожности при путешествии в незнакомую сельскую местность. Она ведь совершенно не знала куда едет и в каких условиях могла оказаться, а потому ожидала всякое. Особо её нервировала мысль о возможном ночном похождении в деревенский туалет.

Подойдя вплотную к искореженному автомобилю, который теперь внешне больше напоминал груду металлолома, Киряк включила фонарь. В ярком свете на первый план сразу же проступил основной цвет машины. Не оставалось никаких сомнений – это был ярко-желтый, «канареечный» цвет.

– А личность погибшего водителя установили? – задала она вопрос инспектору.

Тот в этот момент как раз прикуривал сигарету и потому, не отрываясь от своего занятия, в ответ громко промычал:

– Угу… Разин его фамилия.

Все внутри Олеси Сергеевны внезапно оборвалось. Погибшим действительно оказался известный ей человек, с которым буквально несколько дней назад она мирно вела беседу на кафедре нормальной физиологии.

Даже отсюда было видно, что всё внутри было забрызгано кровью. Она осторожно заглянула в салон через разбитое водительское окно. В нос тут же ударил резкий запах женских духов.

«Шанель №5?.. – задумалась на секунду Киряк. – Только вот совершенно не понятно, почему запах настолько резкий? Просто дышать нечем… Может, пузырёк во время аварии разбился и они разлились по салону?.. Да, и почему здесь присутствует столь непривычная и забивающая всё остальное нотка миндаля? Это что, какая-то новая серия? Но отчего тогда запах мне кажется каким-то знакомым?»

Насколько это можно было рассмотреть при свете карманного фонарика, самого флакончика из-под духов в салоне нигде видно не было. Зато под водительским сиденьем Олеся Сергеевна обнаружила какую-то маленькую коробочку.

Стараясь не испачкаться в крови, она с большим трудом протиснулась в разбитое окно и аккуратно зажала коробочку двумя пальцами. Выбравшись наружу, Киряк поднесла фонарик поближе и посветила на свою находку. Сверху коробочки определялась фабричная надпись: «№ 5 CHANEL.PARFUM.PARIS». А чуть ниже чёрной шариковой ручкой было подписано: «С любовью, от Рудольфа».

Надпись её явно озадачила.

«Уж не от Рудольфа ли Ланге этот подарок?.. Но, постойте, не будет же отец дарить сыну женские французские духи?.. Что-то тут не так – это явно не духи профессора Разина. Тогда чьи? Кто мог их тут забыть?.. И произошло это наверняка недавно, иначе бы Дмитрий Иванович обязательно бы их куда-нибудь убрал… Следовательно, совсем недавно он кого-то подвозил. Но вот кого?.. Пока однозначно известно лишь одно – эту женщину любит Рудольф Ланге. Интересно, кого может любить старый немец?»

Начав думать, ей было очень трудно остановиться. Натренированный годами милицейской службы рефлекс оперативника тут же давал о себе знать.

«Так, и вот что ещё интересно, куда это мог ехать прошлым вечером профессор Разин? А не к старику ли в деревню? Точно!.. Лески находится недалеко от поселка Комаричи, куда мы сейчас направляемся…» – Олеся Сергеевна вновь почувствовала, что напала на какой-то очень важный след.

Следую профессиональному любопытству, она продолжила осмотр. И вновь её ждал сюрприз. В автомобильном бардачке она обнаружила недостающий элемент, а именно пустой стеклянный флакончик из-под духов.

Рассмотрев его в свете фонарика со всех сторон, действуя, скорее, автоматически, она поднесла его к носу. И тут же отпрянула в сторону… На какие-то доли секунды она ощутила, словно ей в мозг вонзились тысячи мельчайших иголок. Голова закружилась, в глазах потемнело, она пошатнулась и её внезапно замутило. В разы усиленный аромат привычных французских духов, смешанный с чем-то ещё, носил резко выраженный запах миндаля. Киряк ощущала, что её дыхательные пути наполнились жгучей горечью. Это было столь неприятно, что она тут же закашлялась.

– И что я вам говорил? – раздался за спиной голос сержанта Лубкова.

«Странные духи… да и пахнут они как-то не обычно», – подумала оперативница, но отвечать гаишнику не стала.

Вместо этого она вернулась к автомобилю Стрелкиных и попросила у запасливой и хозяйственной Аньки два чистых целлофановых пакетика. У той, конечно же, всё сразу же нашлось. Она предоставила Киряк даже не два, а целых четыре пакетика, быстро освободив от двойной упаковки дорожные бутерброды с колбасой и сыром.

Ей было настолько любопытно узнать, что будет с ними делать подруга, что вначале она даже подумывала сходить вместе с той к месту аварии. Но затем, представив, что придётся заглянуть внутрь машины, где погиб человек, категорически отказалась от этой идеи. Анька любила только слушать ужастики из милицейских будней, но никак не становиться их участником.

Обратно Олеся Сергеевна вернулась очень быстро. Упакованные вещдоки она переложила в ещё один большой целлофановый пакет, завязав его таким образом, чтобы он стал полностью герметичным.

– Олеська, что ты оттуда притащила? Духи?!.. Ты с ума сошла?! Разве можно из машины после аварии что-то брать? А тем более там насмерть разбился водитель… Ты что делаешь?!.. Так ведь и беду на себя навлечь можно, – испуганно затараторила Стрелкина, после чего едва слышно добавила: – И на нас тоже…

– Ань, да не волнуйся ты так. И не нужно бояться никаких примет – это всё ерунда. Ты мне лучше скажи, что не так с запахом этих духов?

– Это точно не Франция, – не раздумывая, авторитетно заявила Стрелкина. – Тут не нужно быть большим знатоком, чтобы понять, что это явная подделка… Сплошной миндаль… он здесь всё забивает… Из-за него в носу остаётся сплошная горечь. Фу, какая гадость!

– Так я и думала… Спасибо, Анюта! А теперь, друзья, наверное, нам пора бы и дальше в путь?

Дальнейшая поездка прошла уже без приключений.

Единственным неудобством оказался вездесущий запах духов. Казалось, он заполнил собой весь салон автомобиля. В результате чего пришлось открывать окна и ехать так до самых Комаричей. В итоге к концу поездки все окончательно замёрзли. Но даже не это так беспокоило путешественников, как непрекращающаяся пульсирующая головная боль и тошнота. А потому, когда за поворотом показался долгожданный посёлок, все наконец-то с облегчением вздохнули.

Глава 27

Первым делом по прибытии все занялись хлопотами по хозяйству. Как и обещала бабушка Димы, Зинаида Петровна, свинья к приезду была зарезана и теперь ожидала дальнейшей участи, подвешенная вниз головой в сарае на большом железном крюке. Правда, для этого были приглашены специальные люди – местные деревенские «мясники со стажем», которые за три бутылки самогона пообещали всё сделать «в лучшем виде».

В настоящий момент, опалив газовой горелкой шкуру животного, они с усердием скребли острыми ножами почерневшую и закоптившуюся тушу свиньи. Все трое, несомненно, были уже хорошенько навеселе, что, собственно, и не возбранялось согласно «деревенскому ритуалу умерщвления домашнего скота», как полушутя окрестил это действо Дмитрий Стрелкин.

Один из этой троицы определенно выделялся среди «мясников» своей особой колоритностью. Это был мужчина лет сорока пяти, небольшого росточка и с выступающим вперёд огромным животом. На маленькой голове, по бокам от почти идеально круглой проплешины, кучерявились светло-русые короткие волосы, придавая ему заметную схожесть с древнеримскими патрициями. К сожалению, благородный образ портил большой бугорчатый сизый нос, заметно выдававшийся вперёд на красном обветренном лице сельского жителя.

Зажав в зубах папиросу «Беломорканал», он громко вещал на весь двор хрипатым подвыпившим голосом.

– Нет, мужики. Это, конечно, вы всё правильно говорите, но нет…. Не та уже стала у меня рука. Лишь со второго раза попал ножом в сердце – так свиней не бьют. Вот батя у меня был, царство ему небесное, так он за всю свою жизнь, ни разу не промахнулся… ей богу! Да он любую свинью или корову всегда с первого удара на бок укладывал. Вот честное слово даю – такой уникум был. Да его тут вся округа знала. В любой двор всегда только батю приглашали, – важно заявил он.

Пузатый мужичок небрежно вытащил изо рта папиросу испачканной в засохшей крови рукой и смачно харкнул на землю. Киряк он заметил слишком поздно, однако, ничуть не смутившись из-за своего грубоватого поступка, как ни в чём не бывало, с веселой улыбкой тут же представился:

– Здрасте, Санёк… А вы в гости к Зинаиде Петровне приехали? Вы ей кем приходитесь?

– Здравствуйте, меня зовут Олеся Сергеевна. Нет, я не родственница – подруга жены её внука Дмитрия. А вот к вам, Александр, у меня есть один серьёзный вопрос. Это где ж ваш отец так свиней научился ножом бить, что затем за всю жизнь так ни разу и не промахнулся? – с искренним любопытством спросила она.

Для неё так и оставался большой загадкой вопрос филигранного мастерства таинственного убийцы Никитина.

Прежде чем дать ответ, польщенный вниманием незнакомой женщины, Санёк важно заулыбался, обнажив в широкой улыбке жёлто-коричневые прокуренные зубы.

– Олеся Сергеевна, вы задаете вопрос, прямо, как наш участковый, – ухмыльнулся он, сохраняя самодовольную улыбку на небритом лице. – На мясокомбинате, конечно же. Где ж ещё так научат свиней бить и разделывать? Мой батя за жизнь три мясокомбината сменил. И на нашем местном работал, и в соседней Орловской области, и почти что год в Великих Луках отбомбил. Вот какая география у него была… Помню, как-то по детству он мне рассказывал, что они с мужиками и током свиней били, и в специальные ямы с углекислым газом их загоняли. Да много чего такого, что впечатлительным женщинам и детям знать не нужно… Хе-хе-хе… А столько разных способов умерщвления знаете почему?

Санёк окинул всех присутствующих прищуренным взглядом. Все молчали и с интересом ждали ответа.

– А потому, что… Как бы вам это объяснить?.. Ну, в общем, чтоб перед убоем скотина не испытывала… Как его?.. Опять забыл слово это. А, точно… стресс. Если, значит, нет этого стресса, то в крови нет и каких-то там веществ. Опять забыл, как называются… Короче, скажу проще. Если, например, свинья перед убоем ничего не боится, то и мясо затем получается в разы лучше, да и хранится дольше. Это, ребята, цельная наука. А вы всё думаете:кольнул хрюшу, и готово, – почти с профессорским видом заключил «мясник».

После чего, видимо, вспомнив что-то ещё, деревенский забойщик скота продолжил.

– Я вот что ещё хотел вам рассказать, только сейчас вспомнил, – начал было он, но, прервавшись на полуслове, решил закурить очередную папиросу.

– Помню, перед самой смертью батя рассказывал одну любопытную историю. Было это лет так двадцать назад. Он тогда работал на Орловском мясокомбинате. Так вот, однажды к ним в забойный цех директор привёл какого-то мужичка. Представил, что он вроде бы как ученый какой-то… что-то там в мозге изучает… или типа того. Так вот, просьба у него была довольно необычная. Оказалось, что ему для опытов нужен скот, а свиньи, мол, подходят для этого лучше всего. И просил он у директора разрешения периодически бывать в убойном цеху. Директор, естественно, вначале ни в какую. У нас тут, типа, санитарные правила, чистота и тому подобное. А мужичок этот тогда и говорит… А вы, мол, хотите улучшить качество мяса и при этом увеличить скорость забоя?.. Директор, немного подумав, конечно же, согласился на такое предложение, правда, вначале не поверил тому мужичку. И вот батя тогда и рассказывает… Подходит, значит, этот мужичок к огромной такой хрюшке, гладит её по голове, рассказывает что-то. Потом достает из своего портфеля какой-то медицинский инструмент, берет в руку и… хрясть! Тыкает, значит, свинье куда-то в шею, а та через пару секунд уже на полу мертвая лежит. Во, как бывает!.. Ну, директор, ясное дело, после такого дал безоговорочное добро, а батя опосля сдружился с тем мужичком… Оказалось, что тот работает в медицинском институте. Фамилию он, конечно же, не запомнил, давно это было. Говорю: четверть века уж прошло. Запомнил он только, что фамилия та была немецкая какая-то… Так, ладно, хорош лясы точить! – хлопнув себя по ляжкам, завершил рассказ Санёк. – Извините, Олеся Сергеевна, но нам пора дальше свою работу делать. А то Зинаида Петровна щас выйдет из дома, а мы свинью даже и наполовину не отскребли… Всё, ребята, подъём!.. Перекур закончен.

Мужчины с неохотой поднялись на ноги и принялись за свой нелегкий труд. Киряк же, всё ещё находясь под большим впечатлением от рассказа деревенского «мясника», решила немного прогуляться, а заодно и привести в порядок мысли.

Выйдя за калитку, она наугад повернула направо и медленно пошла по поселковой улице в сторону железнодорожной станции. Через полчасика, хорошенько проветрившись, сыщица со всей очевидностью поняла, что у неё в голове потихоньку стала выстраиваться стройная и логичная схема совершённых преступлений.

Во главе всего находился бывший сотрудник кафедры анатомии Рудольф Яковлевич Ланге. И хотя прямых улик, доказывающих его причастность к преступлениям, у неё пока что не было, зато косвенных был вагон и маленькая тележка.

«Итак, – начала она свои рассуждения, – предположим, что тем самым человеком, который двадцать пять лет назад приезжал на Орловский мясокомбинат, был Рудольф Ланге. Уж очень он подходит по всем признакам. Хотя, конечно, это требуется ещё проверить… Ладно, это я оставлю на потом. А сейчас возвращаюсь к схеме… Этот человек, вне всяких сомнений, владеет специфическими навыками убийства: тогда, на мясокомбинате, он продемонстрировал это очень даже наглядно. Это раз. Бандит Никитин был убит схожим способом, а Ланге в тот вечер был в числе гостей. Это два. Мотив?.. Артём Егоров, его внук – это же очевидно!.. Это три. Со слов умершего в больнице наркомана, его дружка Джо убил какой-то неизвестный старик в полосатой сине-белой шапке. Причём способ убийства так же очень похож на тот, каким был убит Никитина. Это четыре. У Ланге, со слов соседской девочки, имеется точно такая же шапка. Это пять. Да, и ещё… вспомнила. Тело убитого наркомана Джо было сожжено в заброшенном доме той же самой ночью на окраине города. Так-так, а тут что не так?.. Ну конечно же, как я только сразу не догадалась!.. Труп выгорел практически полностью, чего не должно было быть. И это важно, поскольку наверняка было сделано специально, именно для сокрытия улик. А если предположить, что Ланге – немецкий диверсант, проходивший спецподготовку, то он, несомненно, владеет подобными навыками. Что ещё?.. Ах да… в момент пожара сосед видел уезжающий отечественный легковой автомобиль. Правильно, а у Рудольфа Яковлевича имеется в пользовании «Москвич». Это шесть. И наконец, в эту среду в кафе-ресторане «Мираж» убили Монгола. И там, как я выяснила у официантки, в этот же вечер был замечен неизвестный старик в бело-синей полосатой шапке. Да и шапка эта теперь у меня имеется, а на ней наверняка можно обнаружить волосы её хозяина… Следовательно, проведя сравнительную экспертизу волос, можно будет получить косвенные доказательства причастности Ланге к убийству Монгола. Слабовато, конечно, но всё же. А это уже семь. Так что пока всё указывает на одного и того же человека. Дело осталось за малым – встретиться с ним лично и кое-что уточнить… К тому же и повод имеется – Разин разбился в автокатастрофе. Всё-таки удачно меня пригласили в гости мои друзья: до Лесков отсюда всего каких-то десять километров. Что ж, именно туда я завтра и наведаюсь».

Приняв окончательное решение, Киряк развернулась на сто восемьдесят градусов, и пошла в обратную сторону, держа путь к дому гостеприимной Зинаиды Петровны.

***

Во второй половине дня, после того как свиная туша была окончательно обработана и разделана, Дмитрий Стрелкин наконец-то приступил к подготовке своего кулинарного шедевра, как сам же его и окрестил. Процесс подготовки мяса мужчина скрыл ото всех, сделав из этого практически тайную операцию. Впрочем, женщины и не возражали, решив немного поболтать наедине.

И вот, когда шашлык был уже практически готов, к дому неожиданно подъехала «Нива», аккуратно припарковавшись около самой калитки. А ещё через минуту входная калитка распахнулась, и Олеся Сергеевна увидела незнакомца, заходящего во двор. Тот шёл к ним, широко улыбаясь и раскинув руки в стороны в приветственном жесте. Увидев его, Дмитрий и Анька несказанно обрадовались, тут же бросившись приветствовать прибывшего широкими объятиями. Мужчина отвечал им тем же. Как только первые радостные возгласы стихли, незнакомец повернулся к Киярк и, галантно склонив голову, полушутливо произнёс:

– Позвольте представиться, Вячеслав Валентинович Сонин, друг семейства, а по совместительству двоюродный брат Дмитрия Стрелкина. Кроме того, что, несомненно, уже вторично и не так важно в данной ситуации, по роду службы являюсь человеческим Айболитом.

На вид ему было не больше сорока, хотя судить о возрасте представлялось довольно сложно: сбивали с толку мощные очки в роговой оправе и ухоженная «шкиперская» бородка, частично скрывающая нижнюю часть лица. Роста Сонин был высокого, широкоплеч, правда, фигуру доктора несколько портил немного выступающий вперёд округлый живот. Зато, как сразу же отметила про себя Киряк, от мужчины исходил буквально поток непрерывной кипящей энергии, который тот, очевидно, тщательно маскировал за своей благообразной внешностью. Сквозь стекла очков на неё смотрели добрые, немного насмешливые, но при этом очень проницательные зелёные глаза.

– Олеся Сергеевна Киряк, капитан уголовного розыска, а по совместительству – друг семейства Стрелкиных, – в тон мужчине с лёгкой улыбкой произнесла она.

Судя по тому, как отреагировал на её слова доктор, женщина поняла, что сегодняшняя встреча была большим сюрпризом и для него.

– Капитан уголовного розыска? Вот это да! Ну всё… теперь у меня будет ещё один знакомый в уголовном розыске… и так же в звании капитана! Хоть желания загадывай… – добродушно рассмеялся Вячеслав Валентинович.

– И его зовут так же как меня – Олеся Сергеевна? – желая подыграть, поинтересовалась Киряк.

– Нет, что вы, его зовут Степа. Ой, простите, Степан Степанович. Он мой друг детства и работает в нашем местном УГРО. А вы, как я понимаю, из Орловской области будете? – учтиво осведомился Сонин.

– Так точно, – весело ответила Олеся Сергеевна.

Чета Стрелкиных, наблюдавшая эту картину со стороны, не верила своим глазам. Обычно замкнутая в себе, постоянно находящаяся лишь в одних профессиональных заботах, и почти такой же, а как считал Дмитрий, вдобавок ещё и очень забубённый, его старший двоюродный брат Вячеслав, в этот момент словно нашли друг друга.

Не желая мешать и прерывать их общение, Димка незаметно вернулся к мангалу и продолжил заниматься шашлыками. Анька же тем временем быстро сходила в дом и вынесла на улицу припасенные заранее шампанское и коньяк, а так же два бокала и две рюмки. В качестве закуски она вынесла коробку шоколадных конфет и мочёные яблоки Зинаиды Петровны.

Подняв первый тост за встречу и знакомство, компания продолжила общение уже в приподнятом настроении. Вечер действительно выдался на славу. Даже с погодой сегодня повезло – было умеренно прохладно, но главное, без нудного осеннего дождя. А потому пикник на открытом воздухе проходил практически до глубокого вечера. И, лишь когда женщины стали жаловаться на то, что уже прилично замёрзли, было принято решение, всем переместиться в дом.

В тёплом помещении веселый разговор людей столь разных профессий продолжился уже с удвоенной силой. Доктор Сонин «трещал» больше всех. Он без умолку рассказывал всевозможные истории и забавные случаи из жизни и врачебной практики. В итоге не удержалась и Киряк. Трудно сказать, что больше на то повлияло: уже которое за последнюю неделю алкогольное возлияние или новый знакомый, но в любом случае она решила рассказать в подробностях о своём новом деле.

Рассказ получился довольно длинным и запутанным, но зато вызвал у всех живейший интерес. А завершила она его словами, что подозреваемый в трёх убийствах старик имеет в собственности маленький деревянный домик, который находится совсем недалеко отсюда – в небольшой деревушке под названием Лески.

Эта новость тут же вызвала у присутствующих бурю эмоций. Если мужчины мгновенно выразили желание взглянуть хотя бы издалека на это жилище, то вот Анна Стрелкина категорически отказывалась даже думать о такой поездке. Она принципиально считала, что совершать опасные для жизни поступки довольно глупо, чем, конечно же, вызвала улыбки на лицах мужчин.

В итоге веселье продолжалось практически до двух часов ночи.

Правда, заснуть уставшим гостям удалось не сразу, поскольку, едва все улеглись, ночную тишину неожиданно огласила громкая сирена пожарной машины. А ещё через пару секунд мимо дома на приличной скорости промчался автомобиль пожарной службы с включенными проблесковыми маячками.

Дмитрий, который при звуке сирены по привычке тут же вскочил на ноги, торопливо подошёл к окну.

– Наши куда-то на вызов помчались. Тут совсем рядом, прям за железнодорожной станцией, часть пожарная располагается. Так что привыкайте. И не пугайтесь, если вдруг посреди ночи ещё раз сирену услышите.

Эти слова отнюдь не успокоили Олесю Сергеевну, которая в глубине души словно предчувствовала надвигающуюся беду.

Даже спала этой ночью она очень плохо: её мучили кошмары. Ей снилось, будто какой-то невидимый убийца всю ночь напролёт кружил около деревенского дома Зинаиды Петровны, пытаясь поджечь его спичками. Правда, все попытки его были тщетными, и он постоянно терпел неудачу.

Но напоследок, перед тем как уйти во мрак окончательно, злоумышленник всё же обернулся. И вот тогда, при свете яркой луны, ей открылось истинное лицо злодея. Им оказался Рудольф Ланге. Только у того почему-то не было человеческого лица в прямом смысле этого слова. Вместо него в темноте устрашающе белел оголенный череп с пустыми глазницами, часть которого была скрыта медицинской маской. Завершала жуткий образ сине-белая шапка «петушком», натянутая на макушку злодея.

Стянув маску костлявой рукой, он приоткрыл беззубый рот и, медленно-медленно двигая нижней челюстью, замогильным голосом прошептал, обращаясь непосредственно к ней: «Ты – следующая…»

На этом мрачном моменте, с чувством неописуемого ужаса, Киряк, вся мокрая от холодного пота, внезапно проснулась.

– Он здесь! – закричала она спросонья на весь дом, сразу же разбудив остальных гостей.

– Кто здесь? – испуганно вытаращила глаза Анька, спавшая с ней в одной комнате.

– Никто. Сон приснился…

«Слава богу, это всего только сон», – подумала она, однако смутное чувство тревоги всё равно засело где-то глубоко внутри.

Глава 28

После плотного деревенского завтрака, который, как пошутил по этому поводу Дмитрий, являлся негласным каноном жизненного уклада Зинаиды Петровны, компания разделилась по интересам. Киряк, Стрелкин и доктор Сонин, как и договаривались накануне, теперь собирались совершить поездку в деревню Лески. А вот Анька решила остаться дома. Во-первых, чтобы помочь по хозяйству Зинаиде Петровне. А во-вторых, она категорически отказывалась ехать в деревню, где, возможно, находится человек, подозреваемый сразу в нескольких убийствах.

Уговаривать её никто не стал, а потому троица, быстро собравшись, отправилась в путь. Сомневаясь в качестве местных деревенских дорог, а так же опасаясь застрять в какой-нибудь непролазной грязи, ехать было решено на докторской «Ниве». Сонин не возражал. Он был бодр и весел, словно это и не он выпил накануне со Стрелкиным почти две бутылки коньяка.

Чтобы скоротать время, решили продолжить вчерашний разговор. К тому же, как было отмечено ранее, доктор оказался прекрасным рассказчиком и его энтузиазм в это раннее утро нисколько не иссяк.

Он знал, наверное, тысячи занятных, а порой и невероятных историй из врачебной практики. Кроме того Олеся Сергеевна наконец-таки узнала, какая врачебная специализация на самом деле у Вячеслава Валентиновича. Он оказался хирургом-офтальмологом и работал в брянской областной больнице.

Узнала она и ряд подробностей из его личной жизни. Сонину было тридцать девять лет, он был разведён. О чём, кстати, ничуть не жалел, поскольку, как смешно он выразился, в браке провёл мучительно долгие восемь лет. Его бывшая супруга, журналист по профессии, работала в местной центральной газете. Но не это главное. Был у неё «пунктик»: она принципиально не хотела заводить детей. Вначале ссылалась на свой возраст, мол, рано ещё. Действительно, она была младше его на восемь лет, а поженились они, когда та ещё училась в институте. Затем аргументировала свою позицию тем, что вначале нужно выстроить профессиональную карьеру. Ну а потом появились очередные бесконечные отговорки. В итоге всё кончилось тем, что однажды, проведя выездное журналистское расследование, она вернулась домой и прямо с порога заявила, что случайно встретила человека, без которого не мыслит теперь свою дальнейшую жизнь.

– И вот уже почти два года, как я ношу гордое для каждого мужчины звание холостяка, – произнеся эти слова, Вячеслав Валентинович весело рассмеялся.

Он смеялся так задорно и так заразительно, что Киряк не удержалась и в итоге тоже улыбнулась. Хотя, по правде сказать, этот рассказ ей чем-то неприятно напомнил о её несчастной истории любви, только наоборот. А потому, не желая вспоминать о личном прошлом, она решила воспользоваться паузой и перевести разговор в другое русло.

– А вот скажите, Вячеслав Валентинович, как врач, действительно ли есть польза для здоровья в постоянном употреблении миндаля? – задала она неожиданный вопрос. – Я спрашиваю вас об этом потому, что знаю одну пожилую особу, имеющую даже научные звания и регалии в медицине, которая три раза в день съедает по шесть миндальных орешков. И так уже на протяжении полугода. Она считает это профилактикой онкологических заболеваний. Может быть, она ошибается и это вредно?

– Интересная тема, Олеся Сергеевна, и неоднозначная… Дело, видите ли, в том, что вещество, которое содержится в миндальных орехах – амигдалин – уже давно было исследовано, – начал доктор Сонин. – Так вот, некоторые авторы придерживаются мнения, что амигдалин, относящийся, кстати, к цианогенным гликозидам, может являться хорошим онкопротектором, то есть веществом, способным предупреждать появление и развитие раковых клеток. Знаете, такие научные работы велись в нашей стране и ранее, так что неудивительно, что ваша знакомая, к тому же ещё и с учёной степенью, стала приверженцем подобных взглядов. Это вполне допустимо… Только знаете что, Олеся Сергеевна, лично я считаю, что съедать почти по двадцать ядер миндальных орехов в день – это… уже явный перебор. Это уже не профилактика получается, а лечение какое-то…

После чего, немного подумав, добавил.

– Так и до амигдалиновой интоксикации можно орехов переесть. Кстати, симптомы передозировки будут очень схожи с отравлением цианистым калием, правда, в не столь выраженной форме. Амигдалин поэтому и относится к цианогенным гликозидам, что когда попадает в желудочно-кишечный тракт, то под воздействием особых ферментов распадается на ряд химических веществ. Одним из продуктов этой химической реакции, собственно, и является циановодород или, как знает его большинство людей, синильная кислота. Она сама по себе, несомненно, токсична, но, кроме этого, необходимо учитывать и то, что циановодород может вступать в химические реакции с появлением солей синильной кислоты… Я думаю, что вы наверняка слышали о таком яде, как цианистый калий. Так вот, он так же, правда, в минимальных количествах, может образовываться при употреблении в большом количестве миндальных орехов. Однако, чтобы произошло острое отравление, нужно ещё очень и очень постараться. Хотя, как показывает история, в древнем мире даже казнь такая существовала – абрикосовая. Это когда человека заставляли съедать в большом количестве высушенные ядра из абрикосовых косточек… А так, конечно, от того количества миндальных орехов, сколько съедает в день ваша знакомая, острого отравления не получишь. Но всё ж при длительном и каждодневном употреблении эффект может накапливаться, что в итоге может привести к хронической интоксикации. Знаете, ещё Парацельс, известный средневековый врач говорил: «Всё есть лекарство, всё есть яд; и то и другое определяет доза». Умные слова, что и говорить… – задумчиво произнёс Вячеслав Валентинович и вдруг внезапно оживился. – А вот вы знаете, Олеся Сергеевна, как пахнет синильная кислота?.. У неё очень выраженный запах миндаля. Да-да, именно… запах миндаля.

– Олеся, похоже, что теперь моя машина синильной кислотой будет пахнуть, – вмешался в разговор Дмитрий, который всю дорогу молчал, вольготно развалившись на заднем сиденье автомобиля.

В ответ Киряк промолчала. В её голове мгновенно возникла догадка относительно хозяйки духов, найденных в машине профессора Разина.

«Конечно же, как же я сама раньше не догадалась!.. Я же со школьной скамьи знала про запах синильной кислоты…. Запах миндаля! Однако одно дело – каждый день есть миндальные орехи, а совершенно другое – добавлять синильную кислоту себе в духи. Зачем?.. – терзалась, не находя ответов на свои вопросы, сотрудница уголовного розыска.

Ход её мыслей неожиданно прервал голос Стрелкина.

– Олесь, ты что, обиделась на мои слова? – встревожился он.

– Нет, что ты, Димка, я просто погрузилась в свои мысли, – и, повернувшись лицом к Сонину, радостно произнесла: – Вячеслав Валентинович, вы даже не представляете, как этот рассказ помог найти ответ на один важный вопрос, который мучил меня со вчерашнего дня. Огромное вам спасибо!

Сонин недоумённо пожал плечами, после чего как-то по-особенному взглянул на Киряк и неожиданно предложил:

– А почему бы нам не перейти на «ты»? Честно признаться, мне намного приятнее было бы слышать из ваших уст – Вячеслав или Слава, например.

– Слава, я согласна.

– Спасибо, Олеся, что согласилась на моё предложение, – обрадовался доктор, сразу же перейдя на «ты». – А теперь я подошёл к самому главному моменту в заданном тобой вопросе. Так вот, в современной медицине есть много данных об использовании амигдалина при лечении опухолей. Суть механизма, если охарактеризовать его в двух словах, сводится к тому, что тот, попадая в организм, под воздействием специального фермента – бета-глюкозидазы – освобождает цианид, содержащийся в его молекуле… Оказалось, что в раковых клетках концентрация этого фермента, бета-глюкозидазы, в сотни раз больше, чем в здоровых клетках, а значит и итоговая концентрация цианидов внутри опухолевых клеток так же будет намного выше. Таким образом получается, что амигдалин начинает целенаправленно убивать раковые клетки, не успев ещё при этом навредить здоровым. Вот, собственно, если вкратце, и весь механизм действия.

– Смотрите, мы уже подъезжаем! – воскликнул Дмитрий и указал рукой на виднеющиеся впереди, вытянутые в один ряд, невзрачные деревенские домики.

Проехав практически через всю деревню, они не встретили ни одного человека, чему были немало удивлены. Чтобы хоть как-то организовать поиски места жительства Ланге, а заодно и немного размять затекшие ноги, Вячеслав Валентинович предложил остановиться около ближайшего дома. Так и поступили, после чего все дружной компанией выбрались наружу.

Но едва Дмитрий Стрелкин оказался на деревенской улице, как сразу же посерьёзнел и стал к чему-то принюхиваться. Как пёс, почуявший добычу, он стал крутиться на одном месте, втягивая воздух через ноздри. А ещё через минуту, заметно обеспокоенный, он обратился к друзьям с тревожным вопросом.

– Ребята, а вы ничего не чувствуете в воздухе… никакого запаха?.. Запаха гари? – уточнил он, но не получив утвердительного ответа, уверенно произнёс: – А вот я этот запах чувствую, ох как сильно. Это может быть только он – запах недавнего пожара.

Киряк и Сонин удивленно и с некоторым сомнением посмотрели на капитана пожарной службы. Тогда тот, словно прочитав их мысли, с улыбкой добавил:

– Друзья, поверьте мне, я ещё не сошел с ума. Зато очень часто сталкиваюсь с различными видами возгораний, а потому могу вам сказать почти со стопроцентной уверенностью: где-то здесь неподалёку совсем недавно был пожар.

– Дим, да не переживай ты так сильно. Мы тебе верим, – принялся успокаивать двоюродного брата Сонин. – Слушайте, ребята, а давайте лучше пройдемся пешком до самого конца деревни. Вдруг нам всё-таки встретится хоть кто-то из местных?

Возражений не оказалось, и троица двинулась в путь. Однако, не пройдя и ста метров, они увидели во всей своей мрачной красе картину недавнего пожара. Справа от дороги уродливо торчал обгорелый остов, видимо, когда-то жилого деревянного дома, а точнее, того, что от него осталось.

Они направились к пепелищу. Первым теперь шёл Стрелкин. Как профессионал и опытный пожарный, он внимательно всё осмотрел. Начал он с того, что, обойдя вокруг пожарища несколько раз, забрался вовнутрь и всё там внимательно осмотрел. Он простоял там несколько минут, что-то рассматривая на полу и озадаченно качая головой, словно в чём-то сильно сомневался. Его явно что-то смущало.

Вслед за Дмитрием туда же забралась и Киряк, однако ничего подозрительного так и не заметила. Она хотела уже спросить Стрелкина, чем это он так озадачен, но в этот момент откуда-то сзади раздался строгий мужской голос:

– Здравствуйте, товарищи. А что это вы здесь делаете?.. Что-то я вас не припоминаю. Вы кто такие? Будьте добры представиться.

Все быстро повернулись в направлении голоса. Позади них стоял мужчина средних лет с густыми усами, одетый в милицейскую форму.

– Участковый, старший лейтенант Мельников, – представился милиционер.

Первой среагировала Киряк. Она достала служебное удостоверение и предъявила его участковому, после чего без лишних предисловий сама задала вопрос.

– Что тут у вас произошло?

– Так сегодня же ночью пожар был – старик Разин вместе с домом заживо сгорел. Скорее всего, несчастный случай… Он здесь вместе со своей женой Верой Николаевной жил. Только, как мне сейчас рассказали соседи, у неё накануне вечером удар приключился и её в районную больницу увезли. Ну а дед, похоже, решил с горя напиться, чтобы легче стало. Да вот только вместо этого пожар устроил и сам сгорел. Вот беда-то какая!.. А я тут с самого раннего утра по домам хожу, опрашиваю свидетелей и выясняю обстоятельства пожара. Удивительно, но все как один рассказывают схожую историю. Я бы даже сказал – странную историю. Мол, пришла бабка Разина от своей соседки Тамары домой с безумными глазами и прямо с порога как закричит: «Всё! Скоро конец света настанет! Мёртвые из могил уже вставать начали!» Дед вначале на это никак не среагировал, так как знал, что супруга очень набожная женщина. Решил, что, скорее всего, это соседка на неё страху нагнала – опять, видимо, по телевизору «страшилок» каких-то насмотрелась. Но ни о чём так расспросить и не успел, поскольку жене внезапно стало плохо, и, потеряв сознание, та упала на пол. Когда её привезли в больницу, то врачи обнаружили, что у бабки инсульт случился. Вот, значит, как бывает… А про Разина я вам уже всё рассказал. Жалко старика, конечно… добрый такой дедуля был. А детям теперь каково? А?.. Его сын, Дмитрий Иванович, тот в соседнем областном центре заведующим кафедрой работает в медицинском институте. Я его очень хорошо знаю: он наш, местный. Хороший человек, а ему теперь такая весть: отец сгорел, а у матери инсульт, – искренне сокрушался участковый.

– И он не сможет погоревать… Погиб он в автокатастрофе, позавчера вечером, – грустно произнесла Киряк.

Старший лейтенант в искреннем удивлении вскинул вверх свои лохматые брови и, вытаращив глаза, уставился на Олесю Сергеевну.

– Да не может такого быть! Да как же так… сразу столько горя в одну семью?!.. Кто ж теперь за матерью-то ухаживать станет? Ведь получается, что у неё только одна дочка-то и осталась. И та живёт далеко отсюда, аж где-то за Уралом. Вот беда… – принялся вновь горевать участковый, видимо, искренне сочувствующий чужой беде. – Я же их всех с детства знаю. Я ведь и сам из местных.

Внезапно в разговор вступил Дмитрий Стрелкин.

– Позвольте и мне представиться. Капитан пожарной внутренней службы МВД Стрелкин Дмитрий Васильевич. Подскажите, а кто-то из пожарных приезжал с утра повторно осматривать пепелище?

– Нет… А зачем это нужно? Сегодня же ночью мы все сюда приезжали: и пожарные, и я. Всё осмотрели, вызвали санитарную машину, труп старика в областную судебку отправили… А что здесь не так? – вновь удивился старший лейтенант Мельников.

– Да так… есть тут у меня одно подозрение. Видите ли, зона вероятного очага возгорания несколько странная. Не так это должно выглядеть при обычном пожаре. У меня складывается впечатление, что здесь мог быть применен какой-то катализатор горения. Это, правда, только лишь моё предположение, но если оно окажется верным, то нельзя исключать и умышленный поджог. Понимаете, к чему я клоню?

Озадаченный участковый непроизвольно поднял руку и, сдвинув набок форменную фуражку, принялся чесать темечко.

– Да… вы, конечно, меня озадачили, товарищ капитан. Спасибо за информацию – будем разбираться, – поблагодарил он Стрелкина.

Теперь настала очередь удивляться Олесе Сергеевна. Такого поворота событий она никак не ожидала.

«Кто-то убил старика Разина, приёмного отца недавно погибшего Дмитрия Ивановича… Вот это да! – подумала Киряк. – А что ещё более удивительно: тот накануне отвёз Хельгу Генриховну к… главному подозреваемому. Прямо замкнутый круг какой-то!.. Вероятно, я чего-то не знаю или не понимаю. И главное, зачем Петерсон ездила в деревню к Ланге? Ведь, насколько я помню из разговора с Осиповой, все вопросы в отношении свадьбы уже были улажены. Что же это за срочная необходимость такая? Для чего ей ехать в такую даль, если всё можно спокойно обсудить в городе?»

– Послушайте, товарищ старший лейтенант, я хотела бы вас расспросить об одном человеке. Его зовут Рудольф Яковлевич Ланге. Вы его знаете? – решила она воспользоваться моментом.

– Конечно же, знаю. Даже очень хорошо… Его дом третий отсюда в сторону леса. Он его купил лет так пять назад. Очень, знаете, интересный человек этот Рудольф Яковлевич, необычайно разносторонне развитый старик. К нему тут все местные бабки за советами по растениеводству ходят, хотя сами, можно так сказать, выросли на огородах. Лично мне он смог за два часа отремонтировать милицейский уазик, хотя я сам с этим ржавым корытом полдня провозился. Как говорится, человек с золотыми руками. А вдобавок ещё и врач, и ученый, в мединституте сколько лет преподавал… – стал перечислять достоинства Ланге участковый. – Тут два года назад с ним один любопытный случай приключился – это, правда, уже по моей части. Прибыл к местной жительнице, пенсионерке Сидоровой, из мест, не столь отдаленных, родной внук – Ванька Трёхин. И поначалу этот паскудник стал безобразничать и местных третировать. Ну, вы понимаете, бывший зек он и есть зек. Так вот, Ланге с ним всего одну беседу провёл, и Ванька буквально на следующий день собрал пожитки и покинул расположение деревни в неизвестном направлении. Правда, пришлось ему по дороге ещё и в Комаричскую ЦРБ заехать да гипс на руку наложить. А так – ничего, ко мне не заходил, заявления не писал. Всё тихо, мирно.

Произнеся это, Мельников усмехнулся и расправил пальцами свои пышные усы.

«А кто бы сомневался…» – подумала Киряк и задала ещё один вопрос.

– А когда вы его видели в последний раз?

– Да, сегодня утром и видел. Я как раз к восьми часам в деревню приехал, чтобы опрос местного населения по поводу пожара провести, а он навстречу на своём «Москвиче» выруливал. Ещё рукой мне так, знаете, приветственно, помахал, – доложил подробности милиционер, тут же наглядно это продемонстрировав.

– А он был в машине один или с кем-то ещё?

– Один… Точно один, – категорично заявил участковый.

На этом местный представитель власти беседу завершил и распрощался, сославшись на ограниченность во времени в связи с большим количеством текущих дел. А троица, решив на этом завершить своё деревенское турне, отправилась обратно в Комаричи.

Правда, на обратном пути, Олеся Сергеевна попросила завести её в местную районную больницу: она хотела, по возможности, переговорить со старухой Разиной.

Вместе с ней вызвался идти и доктор Сонин. Она не возражала, и потому вскоре они уже были в терапевтическом отделении, в состав которого входили, в том числе, и неврологические койки. Переговорив с дежурным врачом, они с прискорбием узнали, что поступившая накануне в тяжёлом состоянии пациентка Разина Вера Николаевна этой же ночью скончалась.

«Получается, что теперь все ниточки, связывающие Рудольфа Ланге с его тёмным прошлым, оборвались. Что ж, раз уж я подозреваю, что он является военным преступником, то теперь расследование в любом случае выходит из зоны юрисдикции уголовного розыска… Тогда чего же я медлю? Конечно же, нужно было уже давно обратиться к моему старому знакомому, старшему следователю областной прокуратуры Ермолаеву!.. Константин Львович – это не Шереметьев, уж он точно мне поверит и заинтересуется этим делом, – перестала терзаться сомнениями Киряк. – Правда – она главнее!»

Теперь она знала наверняка, что именно так и поступит, как только вернется обратно в город.

Глава 29

Наступил понедельник.

Уже с девяти часов утра капитан уголовного розыска терпеливо сидела около кабинета старшего следователя областной прокуратуры – Константина Львовича Ермолаева. И как только появилась первая возможность попасть внутрь, медлить она не стала. Постучавшись, Олеся Сергеевна уверенно шагнула в прокурорский кабинет.

В первую минуту Киряк подумала, что, вероятно, ошиблась дверью. Ермолаева она знала как абсолютно лысого, безупречно выбритого и очень толстого мужчину весом более ста пятидесяти килограммов. Сейчас же за большим письменным столом, развернувшись к ней боком, сидел и с кем-то громко разговаривал по телефону практически незнакомый человек. Хотя… несомненно, он был намного крупнее, чем любой среднестатистический гражданин нашей страны, но… не более чем на пару десятков килограмм.

Голову мужчины с глубокими залысинами обрамляли тёмно-каштановые, слегка вьющиеся волосы. Они были аккуратно зачесаны назад, можно сказать, буквально прилизаны, для чего дополнительно зафиксированы гелем с эффектом мокрых волос. Под носом красовались идеально ровно подстриженные небольшие короткие усики. Кабинетный воздух наполнял густой, ярко выраженный аромат дорогой мужской парфюмерии, смешанный с табачным дымом.

Завершив телефонный разговор, человек в прокурорском мундире не спеша повернул голову в сторону оперативницы, замершей у порога. Он был явно раздражен и зол: вдоль лба залегли две глубокие морщины, носогубные складки напряглись, а под скулами медленно ходили желваки. Киряк буквально физически ощутила на себе тяжёлый взгляд серых со стальным отливом строгих глаз следователя. Однако это длилось не долго. Быстро сообразив, кто перед ним находится, мужчина на удивление быстро поменялся в лице – суровый взгляд смягчился, широкие брови поползли наверх, а цвет глаз неуловимо потерял стальной отлив, заискрив огоньками радости.

– Олеся Сергеевна, как же я рад вас видеть! – Ермолаев встал из-за стола и, широко разведя в стороны руки, направился в сторону Киряк. – Какими судьбами, моя дорогая? Ну, можете сразу не отвечать, я и так попробую догадаться… ведь ко мне, кроме как по служебным делам, вас больше ни чем не заманить. Ай-яй-яй!.. Хотя бы разок зашли просто так и сказали, мол, давайте Константин Львович чайку попьем… ну, или ещё чего покрепче. Да шучу я, шучу!.. Проходите, рассказывайте, что вас нынче привело в мой скромный кабинет?

– Здравствуйте, Константин Львович. Я, честно говоря, как только зашла, то вас вначале даже и не признала. Как сильно вы похудели!.. А внешне как помолодели!.. Совершенно другим человеком стали, – невольно вырвалось у капитана уголовного розыска.

– А в этом вы ничуть и не ошиблись. Сколько времени прошло с момента нашей последней встречи? Чуть более трех лет?.. Да? Правильно?.. Так вот, за это время, Олеся Сергеевна, в моей жизни очень многое поменялось. Видите, я уже почти пятьдесят килограммов сбросил – ощущаю себя теперь совсем по-другому. Спортом регулярно занимаюсь, питаюсь правильно, – стал перечислять личные достижения старший следователь прокуратуры, но внезапно осекся.

Посмотрев в глаза женщине, он несколько наигранно, почти шёпотом произнёс: – Но главное – не это… Я открыл для себя куда более действенный метод. Для начала нужно развестись с нелюбимой женой – это обязательное условие. А затем – это главная часть рецепта – требуется срочным образом завести себе двух молодых любовниц и… в обязательном порядке рассказать каждой про её конкурентку.

Посмотрев на выражение лица Киряк, он не выдержал и во весь голос рассмеялся.

– Ох, видели б вы себя сейчас со стороны, – хохотал Ермолаев и всё никак не мог остановиться.

«Чудны дела твои, Господи. Как же люди могут так меняться?» – с недоумением размышляла тем временем Олеся Сергеевна.

Она всегда помнила старшего следователя совершенно другим человеком: очень толстым, точнее, даже жирным, сильно потеющим, с большим носовым платком в руке для протирания вечно мокрой лысой головы, и, что очень важно, злым, желчным и мстительным человеком. Хотя… поволочиться за каждой юбкой он всегда был большой охотник…

– Константин Львович, вы как всегда правы. Каюсь… я к вам по делу.

– Весь во внимании, – уже спокойным тоном ответил ей Ермолаев.

Не упуская ни одной детали, Киряк обстоятельно доложила о собственной версии убийства известного криминального авторитета Никитина. Не забыла она рассказать и о своих последних находках, в том числе и схожести способа совершения преступления с почерком особой группы немецких диверсантов времен Второй мировой войны. Но самое главное, она поведала о подозрительном старике Ланге. Его она представила, как главного подозреваемого ещё в трёх криминальных эпизодах: убийстве наркомана по прозвищу Джо, в смертельном ранении второго наркомана – Александра Чаклина, а так же, с большой долей вероятности, причастности того к убийству другого преступного авторитета – Монгола. Кроме того Киряк высказала предположение, что тот вероятно, имеет непосредственное отношение к смерти приёмного отца профессора Разина и к поджогу его деревенского дома.

– Я вот что думаю, Константин Львович. Если взять за основную версию предположение, что Ланге является до сих пор не обнаруженным немецким диверсантом, то всем этим смертям можно найти вполне логичное объяснение. Поскольку он владеет профессиональными навыками убийцы, то для него, видимо, не составило большого труда воспользоваться ими, как только в том появилась острая необходимость. А именно: Никитина он убил, чтобы помочь внуку избавиться от агрессивного бандита; Монгола устранил, чтобы инсценировать месть и спровоцировать разборки между бандитскими группировками, пустив таким образом милицию по ложному следу. А вот наркоманам, похоже, просто не повезло. Я предполагаю, что в тот вечер они просто нарвались не на того, с кем нужно было связываться. Не исключаю также, что мой визит к нему домой, о чём я очень сожалею, мог сподвигнуть его к активным действиям. Заподозрив что-то неладное и опасаясь, что попал под подозрение у милиции, возможно, он стал убирать всех свидетелей, кто мог хоть как-то пролить свет на его личность и обстоятельства жизни в годы войны. Кроме того, остается невыясненными обстоятельства рождения его сына: я ведь пока что так и не узнала, кто же на самом деле биологическая мать Дмитрия Ивановича Разина…

За всё время, пока капитан Киряк вела своё длинное повествование, старший следователь областной прокуратуры не проронил ни слова. Предельно внимательно слушая оперативницу, нахмурив брови, он о чём-то размышлял. И едва та завершила рассказ, как Ермолаев стремительно поднялся из-за стола и, по-прежнему не произнеся ни слова, принялся ходить из угла в угол по рабочему кабинету.

Внезапно остановившись, он повернул озабоченное лицо к Олесе Сергеевне и с заметным волнением в голосе изрёк:

– Да, Олеся Сергеевна, другого от вас я и не ожидал… Ну и кашу вы заварили!.. Вы хоть представляете, что будет, если ваши предположения окажутся верны? Насколько громким и резонансным может оказаться это дело?

И вновь зашагал по кабинету.

– А ваш начальник в курсе этих предположений? – задал очередной вопрос Ермолаев, завершив минут через пять свой странный моцион.

– Константин Львович, я пыталась донести факты до подполковника Шереметьева, как только начала участие в предварительном расследовании. Но, вместо того чтобы прислушаться к этим подозрительным фактам, Иван Николаевич благополучно отправил меня в очередной отпуск. А когда я предприняла повторную попытку до него достучаться, то он просто-напросто накричал на меня и выгнал из своего кабинета, – честно призналась Олеся Сергеевна.

– Вот старый дурак! – в сердцах воскликнул прокурорский следователь. – Да… похоже, ему и вправду пора на пенсию… Как можно отвергать столь очевидные факты?.. Ничего-ничего, моя дорогая, это вы очень правильно сделали, что пришли ко мне и обо всём рассказали. Это очень правильно!.. Мне это дело сейчас ой как нужно! Скажу по большому секрету, у меня появилась возможность в скором времени занять вакантную должность заместителя прокурора области. Понимаете, о чём я?.. А потому раскрытие подобного резонансного дела, каким мне, несомненно, представляется дело Рудольфа Ланге, это для меня, как говорится, то, что доктор прописал… Значит так, с сегодняшнего дня я беру это дело под личный контроль. Вам, конечно же, появляться у себя в отделе не нужно – в отпуске, так в отпуске. А вот ко мне – жду в любой момент. Я буду лично вводить вас в курс дела, а так же доводить до сведения все открывшиеся новые факты. Договорились?

После чего он рассказал все последние новости: про обстоятельства, побудившие группу местных националистов напасть на кафе-ресторан « Мираж», про участие в этом нападении Артёма Егорова, а заодно и про его огнестрельное ранение в живот. А завершил свой рассказ Ермолаев печальной новостью: молодого студента-медика спасти так и не удалось, парень умер в больнице два дня назад.

Последняя новость повергла Олесю Сергеевну в уныние.

«Ещё одна необязательная жертва в большой врачебной семье», – удручённо констатировала она.

Сыщица понимала, что если она действительно права и Ланге заметает следы, то на этом он не остановится и продолжит убивать всех свидетелей. А последним человеком, кто ещё в состоянии пролить свет на его тёмное прошлое, несомненно, оставалась Хельга Генриховна Петерсон.

Вот именно к ней она сейчас и решила отправиться.

***

Едва Киряк покинула кабинет, Константин Львович торопливо выдвинул верхний ящик своего рабочего стола и извлёк оттуда потрёпанную телефонную записную книжку. Полистав пожелтевшие страницы и дойдя до нужного места, он положил её на стол в развернутом виде и, взяв телефонную трубку, набрал междугородний номер.

На том конце провода густым басом ему ответил чей-то мужской голос. Услышав его, Ермолаев заметно обрадовался.

– Алло, Сергей Иванович, это ты, мой дорогой человек?.. Не узнал?.. Ай-яй-яй, как можно так быстро забывать старых друзей? Это Костик Ермолаев из Орла тебя беспокоит. Ну, то-то же, другой разговор… Ты как там, пол-Москвы ещё не охомячил? – рассмеялся в трубку старший следователь.

– Нет?.. Тогда выношу тебе устное предупреждение, – вновь засмеялся Константин Львович.

– Ещё раз привет. Послушай, Серёж, помнишь, в прошлом году, когда я был в гостях на юбилее твоего отца, а потом мы ещё в Сандунах на следующий день парились?.. – поинтересовался он.

– Ага, вспомнил. Молодец!.. Тогда скажи мне, пожалуйста, ты хорошо знаешь ту историю о спецгруппе немецких диверсантов, которую тогда твой отец рассказывал? Ну, про то, как он попал в состав группы следователей, которая выискивала этих диверсантов по просторам нашей необъятной Родины?

– Да… вот и отлично, – обрадовался Константин Львович полученному ответу.

– Тут, понимаешь, какое дело… мне кажется, что я нашел одного из той группы…

– Да… представь себе, у нас в областном центре живёт дедуля-«божий одуванчик» и вдруг спустя столько лет начинает «мочить» народ направо и налево. При этом всё согласно канонам диверсионного искусства… – усмехнулся в трубку Ермолаев и продолжил.

– Короче, Серёж, мне крайне необходимо, чтобы твоё ведомство дало мне возможность ознакомиться с материалами того самого расследования.

– Да, знаю, что с них до сих пор не сняли грифа секретности… но ты меня тоже пойми, я ведь не ради любопытства – для общего дела. К тому же тут у меня маячит перспектива стать замом прокурора области. А если я это дело раскручу, то все козыри будут у меня на руках. Ну, ты же понимаешь…

– Да?.. Отлично! Сёрега, я в долгу не останусь!

– Да, я все понял… Нет, не обязательно… Доступ оформляй только на одного меня – это важно, – от возбуждения лицо Ермолаева раскраснелось, теперь в глазах следователя горел охотничий блеск.

– Ну всё, дружище, пока! Жду от тебя звоночка.

Завершив телефонный разговор, Константин Львович и с азартом потер ладони.

– Ну, Киряк!.. Ну, Олеся Сергеевна!.. Опять мне подкинула знатное дельце… – с мечтательной улыбкой на губах прошептал Ермолаев и закурил сигарету.

Глава 30

Киряк стояла напротив квартиры № 72 и упорно давила на кнопку дверного звонка. Однако на этот раз никто не спешил открывать ей дверь.

Прошла, наверное, пара минут, прежде чем за дверью послышались шаркающие шаги и приглушённый стук костыля.

– Кто там?

– Это я – Киряк Олеся Сергеевна, уголовный розыск. Я с вашим участковым приходила чуть более недели назад. Опрашивала возможных свидетелей убийства Никитина. Мы еще чай с вами на кухне пили… – добавила она, опасаясь, что та могла её уже и позабыть.

Щелкнул дверной замок, и дверь отворилась. На пороге квартиры стояла уже знакомая ей Хельга Генриховна Петерсон. Правда, в отличие от прошлого раза, сейчас старуха выглядела просто ужасно. На ней в буквальном смысле этого слова не было лица. Она сразу же расположилась в дверном проёме так, словно заранее преграждала оперативнице путь в квартиру.

Взгляд её ничего не выражал – он был пустой и отстранённый. Прежде яркие сине-голубые глаза больше не светились внутренним огнем, теперь они выглядели потухшими и безжизненными.

Петерсон была очень бледна, что особо подчеркивали темнеющие вокруг глаз круги. Было очень заметно, что она с большим трудом стоит на ногах, поскольку, чуть наклонившись вперёд, обеими руками опиралась на костыль.

– Что вы хотели? – задала старуха тихим голосом вопрос. – Я же ещё в прошлый раз сказала, что мне больше нечего добавить… Извините, я себя очень плохо чувствую. У нас в семье случилось большое горе. Позавчера в больнице умер Артём Егоров – жених моей беременной внучки. Сегодня были его похороны, но я настолько слаба, что даже не смогла на них пойти. Но это не самое главное… намного важнее то, что об этом ещё не знает Елена… Я так и не решилась сообщить ей эту трагическую новость: она ведь до сих пор находится в больнице на сохранении. У неё от всех этих переживаний возникла угроза прерывания беременности…

Произнеся это, Петерсон прикрыла ладонью глаза и беззвучно зарыдала. Немного успокоившись, она продолжила.

– А в субботу я была на похоронах отца Артёма, моего старого институтского знакомого – профессора Разина Дмитрия Ивановича. Он разбился насмерть на автомобиле. Какая трагичная смерть!.. Прямо как у моей дочери Астрид, она ведь тоже в автокатастрофе погибла. Я, если честно, уже думала, что у меня сердечный приступ приключится. Как же так могло столько горя за раз навалиться на нашу семью?.. Ох, я не знаю, как мне всё это выдержать… Так что извините, но мне нечего вам сказать.

Старуха горестно вздохнула и уже собиралась закрыть дверь, но фраза, произнесенная Олесей Сергеевной, по всей видимости, заставила её передумать.

– Извините, но я по другому вопросу. Скажите, как давно и насколько хорошо вы знаете Рудольфа Яковлевича Ланге?

Петерсон на миг замерла, после чего с недоумением взглянула на капитана милиции.

– Что вы имеете в виду? – уточнила она.

– Я хочу узнать, в каком точно году и при каких именно обстоятельствах вы с ним познакомились?

Взглянув на сотрудницу уголовного розыска совершенно другим взглядом, Петерсон уже собиралась что-то ответить, но в этот момент у нее, видимо, закружилась голова. Её внезапно повело в сторону, и она, чтобы не упасть, схватилась одной рукой за дверной косяк, сразу же перенеся на него вес своего тела.

Постояв так с полминуты и немного придя в себя, старуха вновь взглянула на Киряк и тихим голосом произнесла:

– Олеся Сергеевна? Правильно? Будьте так любезны, зайдите в дом, что-то я плохо себя чувствую. Давайте пройдём на кухню и там обо всём побеседуем.

Видимо, следуя устоявшимся традициям, даже не смотря на своё плохое самочувствие, она первым делом предложила гостье свежезаваренного чая. Правда, на этот раз к чаю было предложено одно лишь клубничное варенье, но зато на столе присутствовали неизменные миндальные орехи. Помня, что о них рассказывал доктор Сонин, Олеся Сергеевна машинально взяла несколько штучек, тут же положив один орешек себе в рот.

– Это вы правильно делаете, что миндаль едите, – одобрительно закивала старуха. – Я вот тоже каждый божий день съедаю по двадцать штук. Правда, у меня для этого есть веская причина. Знаете ли, на самом деле я очень больна. Полгода назад у меня был диагностирован рак молочной железы. От операции, облучения и химиотерапии я категорически отказалась. К тому же я мало верю в успех традиционного лечения на такой стадии заболевания как у меня, хотя сама и врач. И Рудольф Яковлевич Ланге, про которого вы меня не так давно спрашивали, тоже не верит. Зато он искренне верит в то, что сможет помочь мне с помощью растительных лекарственных препаратов. Он, знаете ли, ещё лет так тридцать назад, до того, как перешёл работать на кафедру нормальной анатомии, увлекался исследованием такого природного вещества, как амигдалин. Кстати, амигдалин содержится в большом количестве в косточках многих растений, но вот больше всего его в ядрах миндаля, причём как сладкого, так и горького. И хотя в горьком миндале амигдалина, конечно, в разы больше, только вот есть его практически невозможно… Так вот, целью научной работы Ланге было изучение цитотоксического эффекта амигдалина на раковые клетки. С его слов, он достиг большого успеха в этом направлении, правда, затем работы были раскритикованы в пух и прах, а его самого смешали с грязью. Но он человек упорный и все эти годы продолжал самостоятельные исследования. Так вот, когда полгода назад он узнал, что у меня обнаружили опухоль в молочной железе, то в тот же день примчался ко мне и настоял на том, чтобы я опробовала на себе его метод лечения. И вот уже на протяжении полугода три раза в день я ем миндаль. Кроме того, он подарил мне французские духи, в которых смог создать очень высокую концентрацию амигдалина и ещё какого-то вещества, тоже растительного происхождения, которое, кстати, он держит в тайне даже от меня. Духи при этом получились довольно токсичные и опасные в применении, но Ланге рассказал мне, как нужно ими пользоваться, а так же, сколько раз в день я должна распылять их на поверхности кожи в области пораженной груди. Он считает, что, вдыхая на протяжении суток пары амигдалина и второго компонента этой аэротерапии, я смогу добиться более быстрой регрессии моего рака… Сказать честно, я с самого начала мало верила в успех лечения, однако регулярно всё выполняла. Только вот месяц тому назад со мной случился гипертонический криз, и в итоге я оказалась в больнице. Там в качестве обязательного обследования мне сделали рентгенографию лёгких. Результат оказался неутешительным: обнаружились множественные метастазы в легких с обеих сторон… Вы не поверите, но, когда я это узнала, мне даже стало как-то легче. Ведь, когда знаешь, что ты скоро умрёшь, все решения в жизни даются намного легче…. Так вот, когда я узнала, что идёт процесс метастазирование, то перестала колебаться и дала добро на брак Елены и Артёма Егорова. Я просто-напросто смирилась с этим фактом. А теперь Артём умер… Как же мне об этом рассказать моей девочке?

– Хельга Генриховна, я искренне сочувствую вашему горю, но поясните, пожалуйста, еще один интересующий меня момент. А где сейчас находятся ваши духи с амигдалином?

Петерсон настороженно взглянула на Киряк.

– Вы их нашли? – спросила она, несколько прищурив глаза.

– Да, – честно ответила Киряк. – В искореженной машине профессора Разина.

Хельга Генриховна ещё больше побледнела и, взяв со стола чашку с чаем, отглотнула оттуда большой глоток.

– Ну что ж… Да, Дмитрий Иванович в день своей гибели отвозил меня в деревню к Рудику. Я должна была сообщить Ланге, что Артём с ранением попал в больницу. А духи, по всей видимости, выпали у меня из сумки, когда я выбиралась из машины, – призналась Петерсон. – Я их уже три дня как повсюду ищу и всё никак не могу найти. Сначала думала, что в суматохе забыла их дома. Но когда вернулась обратно, то, обыскав всю квартиру, поняла, что где-то их потеряла. Ланге я об этом не говорила. Да и не к чему уже, наверное, теперь…

– Спасибо, Хельга Генриховна, за пояснения, а теперь ответьте, пожалуйста, на мои два главных вопроса. Как давно вы знаете Рудольфа Ланге? И при каких именно жизненных обстоятельствах вы с ним познакомились?

– А что тут, собственно, рассказывать? Познакомилась я с ним во время войны в сентябре 1941 года. Я в то время работала на кирпичном заводике недалеко от посёлка Комаричи, тогда ещё Орловской области. У нас там целая артель была, состоящая в основном из прибалтийских немцев. Так вот, однажды появился бежавший из оккупированного Смоленска, молодой человек по имени Рудольф Ланге. У меня как раз перед этим приключился на работе несчастный случай: я упала и сломала ногу. Это, конечно же, было ужасно, но намного ужаснее для меня было то, что к тому моменту я уже находилась на третьем месяце беременности, а моего жениха месяц назад забрали на фронт, и он погиб в первом же бою. И представляете, Рудольф Яковлевич, увидев меня, сразу же влюбился без памяти. Его даже не смущал факт моей беременности. А за день до того, как немцы вошли в нашу деревню, ему каким-то чудом удалось посадить меня на проходящий мимо станции Комаричи поезд. В итоге я оказалась глубоко в тылу. Моя дочь, Астрид, родилась уже там, под Оренбургом. А что касается самого Ланге, то он остался на оккупированной территории и ушёл воевать в партизанский отряд. Затем, уже в конце сорок четвертого, он попал в действующую армию, где дошёл до самого Берлина. После окончания войны я окончила медицинский институт и в 1952 году вернулась обратно в Орловскую область, где вначале работала терапевтом в городской поликлинике. А чуть позднее меня пригласили ассистентом на кафедру нормальной физиологии. Уже работая на кафедре в институте, я вновь повстречалась с Ланге… Да, кстати, и он вновь предпринял попытки ухаживать за мной. Правда, я всё равно всегда держала его на расстоянии. Такой уж я человек – однолюб. Вот, Олеся Сергеевна, собственно, и всё. Или вы хотели бы узнать у меня что-то ещё?

– Если позволите, Хельга Генриховна, то я задам вам один щекотливый вопрос. Почему с самого начала знакомства Елены и Артёма вы были так категорично настроены против их встреч? Ведь вы уже тогда точно знали, что Егоров родной внук Ланге? Если честно, то это как-то не укладывается у меня в голове, особенно после вашего рассказа о давнишней дружбе с Рудольфом Яковлевичем, – Киряк пристально посмотрела в глаза Петерсон.

Ничуть не смутившись взгляда оперативницы, старуха ответила довольно резко.

– А вот это уже очень личное, Олеся Сергеевн, и я предпочту об этом умолчать. Это тайна, которая касается лишь меня и Рудика, и никого более…

Поняв, что разговор на этом завершён и больше откровенничать с ней уже никто не будет, Киряк поблагодарила за чай и собиралась уже встать из-за стола, как внезапно старуха сама обратилась с вопросом.

– Скажите, Олеся Сергеевна, а почему именно сегодня вы пришли ко мне с этим вопросом? Что-то не так с Рудиком? Он что-то натворил, раз уж им заинтересовался уголовный розыск?

Не желая раскрывать своего истинного интереса, Олеся Сергеевна решила воспользоваться старым приёмом, попробовав отшутиться.

– Что вы, Хельга Генриховна, конечно же, нет. Если не считать того, что он лечит вас тайно, – слегка улыбнувшись, ответила она.

Желая избежать дальнейших расспросов, Киряк решительно встала из-за стола и направилась к входной двери. Хельга Генриховна последовала за ней, громко стуча костылем по полу. Услышав этот специфический звук за спиной, сыщица не сдержала профессионального любопытства и, извинившись, попросила разрешения взглянуть на старинный костыль.

– Хельга Генриховна, а позвольте мне полюбопытствовать и взглянуть на эту антикварную редкость, – указала она рукой на элегантный костыль старухи.

С того места, где сейчас стояла Олеся Сергеевна, было отчётливо видно, что на боковой серебристой поверхности костыльной ручки имеется монограмма, состоящая из трёх латинских букв: «WVS».

Лицо старухи вмиг посерьёзнело, и она очень категорично заявила.

– Ни в коем случае… Я – человек, который придерживается в жизни определенных правил и традиций. И одно из них ясно гласит, что мои личные вещи не может трогать никто на свете без моего на то желания. А я, извините, этого совершенно не желаю.

– Что ж, простите за навязчивость… До свидания, – попрощалась Киряк и поспешно вышла за дверь.

– Прощайте, – холодно ответила Петерсон и захлопнула дверь.

Однако никуда от неё так и не отошла, а приоткрыв шторку дверного глазка, проследила за тем, чтоб сотрудница милиции села в лифт и уехала. После чего, подойдя к телефону, она сняла трубку и быстро набрала какой-то номер.

– Слушаю, – раздался на другом конце провода знакомый ей приглушённый старческий голос.

– Рудольф, это я. Прими ещё раз мои соболезнования, но нам необходимо срочно встретиться.

Глава 31

Сразу же после обеда старший следователь областной прокуратуры Ермолаев официально известил начальника отдела уголовного розыска Шереметьева, что дела, возбужденные по фактам убийства двух криминальных авторитетов – Никитина и Лоськова, для дальнейшего расследования его ведомство забирает себе. Одновременно с этим в помощь себе Константин Львович откомандировал двух сотрудников, а именно: следователя Озерова, в качестве помощника по следственной части, и старшего лейтенанта Сидорова как оперативного работника. Объяснять причину подобного выбора Ермолаев не стал, согласовав всё лишь на уровне главного прокурора области.

Собрав новых подчиненных у себя в кабинете, Константин Львович обозначил основную цель разработки – бывшего сотрудника кафедры нормальной анатомии, а ныне пенсионера, Рудольфа Яковлевича Ланге. И первым заданием для этой объединенной группы стал выезд для проведения обыска в квартире, где проживал вышеупомянутый гражданин.

Уже через двадцать минут Сидоров и Озеров прибыли к старенькому двухэтажному дому барачного типа. Около подъезда их уже поджидал местный участковый, которого они сразу же оправили за понятыми.

Поднявшись на второй этаж, сотрудники милиции позвонили в дверной звонок, однако дверь им никто не открыл. Тогда следователь Озеров, явно в расстроенных чувствах, ввиду того, что его привлекли к этому расследованию, и, желая хоть на чём-то выместить свою злобу, со всех сил забарабанил кулаком в дверь.

Результат не заставил себя долго ждать. Дверь квартиры напротив медленно отворилась, и на лестничной площадке показалась вызывающе накрашенная дама габаритной наружности с ярко-рыжими волосами.

– Ну, чего расшумелись-то, ребятки? Не видите что ли, старый человек не открывает? Нету его дома, наверное. Чего хотели, можете мне сказать? Я когда его увижу, то всё передам.

– А вы, женщина, собственно, кто будете? – строгим голосом спросил старший лейтенант Сидоров, нахмурив брови.

– А ты кто такой, мужчинка? – ничуть не испугавшись, вызывающе ответила тому грозная баба.

– Старший лейтенант уголовного розыска Сидоров, – так же строго заявил милиционер, показав служебное удостоверение. – А вот кто вы такая, что так с милицией разговариваете?

– А у вас на лбу не написано, кто вы такие, – пробурчала та.

Она уже собиралась зайти обратно к себе в квартиру, но в этот момент в разговор вмешался следователь Озеров, который, не сдержавшись, зло выкрикнул:

– Так, быстро отвечайте! Кто вы такая и кем приходитесь гражданину Ланге?

На этот раз женщина проявила себя уже более покладисто и в ответ послушно произнесла:

– Меня зовут Валентина Потапенко. Я проживаю в квартире №11. А Рудольфу Яковлевичу я никем не прихожусь, просто соседка.

– Когда вы в последний раз его видели? – всё в той же агрессивной манере продолжил допрос следователь.

– Да сегодня и видела… где-то с час, наверное, назад. Он впускал к себе в квартиру какую-то старушку, а я в тот момент как раз из магазина вернулась. Щас, думаю, на ужин котлеток нажарю, картошечки свеженькой отварю… Да с солёным огурчиком, да под холодненькую беленькую… – подмигнув Озерову, неожиданно заигрывающим голосом хрипловато «пропела» гражданка Потапенко, бесстыдно строя глазки Николаю Петровичу.

Тот сделал вид, что откровенных намёков со стороны габаритной дамы не понял и, насупившись, замолчал.

– А что случилось-то? – поинтересовалась она, всё так же без отрыва, в каком-то немом восхищении глядя исключительно на следователя. – Только же на прошлой неделе сотрудница ваша из уголовного розыска приходила. Как её?.. А, кажется, вспомнила – Олесей Сергеевной назвалась. Зачем вам Ланге вновь-то понадобился?

Милиционеры быстро переглянулись, но своего удивления постарались не выказывать.

– Да, вот опять понадобился, – небрежно вымолвил оперативник Сидоров, поскольку Озеров по-прежнему упорно молчал, явно не желая больше разговаривать с этой беспардонной бабищей.

– Понятно, – отозвалась Валентина, всё ещё не отрывая взгляда от Николая Петровича.

– У нас постановление на обыск в его квартире, – произнеся это, старлей достал из внутреннего кармана куртки требуемый документ, – так что сейчас понятой пойдете.

– А… понятно. Ну, это другое дело… А что, если он опять к себе в деревню уехал? Да ещё и надолго? Как вы тогда к нему в квартиру попадете? Замок ломать будете? – с хитрым прищуром, подчеркнутым вульгарно накрашенными стрелками, поинтересовалась Потапенко. – А то я бы смогла вам помочь, но… при одном условии. Если вот этот красавчик меня лично об этом попросит.

И ничего не стесняясь, женщина кивнула в сторону следователя Озерова.

От столь откровенных намёков Николай Петрович помрачнел ещё больше, но, кое-как сдержавшись, снова промолчал. Тогда Валентина, видя, что флирт её терпит фиаско, решила пойти другим путём.

– Ладно, не буду вас мучить, помогу я вам, товарищи милиционеры. Есть у меня запасной ключ от квартиры Ланге. Он сам мне его дал, чтобы я цветы поливала, когда он отсутствует. Только в таком случае и вы мне помогите. У нас в первом подъезде живёт Колька по прозвищу Одноглазый – местный пьянчуга и драчун. Так вот, позавчера вечером, будучи в нетрезвом состоянии, он мне открыто угрожал. Сказал, что если я его ещё хоть раз ударю по его лысой башке, то он меня… зарежет, – жалобно произнесла Валентина и замолчала, печально опустив ресницы.

Выдержав пару секунд театральную паузу, как актриса из плохих мыльных опер, она внезапно вскинула ресницы вверх и вновь устремила взгляд на следователя Озерова.

– Да я и не бью его, так, пару раз для дела ладошкой приложила, и всё, – как бы оправдываясь, пояснила она. – А то ведь он, паскудник, повадился пьяным в мой палисадник мочиться. Я уже и к нашему участковому ходила. Да только тот меня даже и слушать не стал… засранец. Так что, ребятки – башь на башь. Я вам дверку открою и понятых найду, а вы Одноглазого, припугните как следует. Вон, какой мужчина солидный… не знаю, кто по званию, – откровенно указывая взглядом на Николая Петровича, кокетливо заулыбалась Валентина.

Но… неожиданно осеклась. А причиной оказался местный участковый, который внезапно появился на площадке второго этажа.

– Засранец, говоришь… – угрожающе произнес блюститель местного правопорядка.

От этих слов нагловатая соседка поменялась в лице и тут же торопливо затараторила:

– Ну что вы, что вы, Александр Александрович… это я не про вас. Это я про Кольку Одноглазого… Вы ничего плохого не подумайте. А понятых я вам сейчас на раз организую. Вон, старики Никифоровы – как сурки целый день дома сидят.

В итоге так оно и вышло. Быстро сходив за понятыми, Потапенко привела худенького старичка в больших очках и ещё более худую сгорбленную старушку, после чего, сбегав домой, открыла запасным ключом входную дверь квартиры Ланге.

Пройдя через крохотную прихожую, милиционеры оказались в довольно просторной зальной комнате. И вот тут их ожидал сюрприз. Прямо посередине комнаты, раскинув руки в стороны, вниз лицом на полу неподвижно лежал старик Ланге. На нём был серый, с иголочки, парадный костюм и новые чёрные туфли. Кожа кистей была мертвенно бледна, лишь кончики пальцев рук имели выраженный синюшный оттенок. Склонившись над трупом, оперативники отметили, что на самом деле посиневшим было и лицо покойного. Старческий рот был скривлён в сторону и страдальчески приоткрыт. Из него наружу торчал вывалившийся набок синеватый язык. Губы мертвеца и кожа вокруг рта были покрыты большим количеством свежей белесоватой пены. В правой руке покойный сжимал маленький стеклянный флакончик, в котором виднелись какие-то крохотные драже бледно-жёлтого цвета.

Рядом с трупом на полу валялся тетрадный листок. На нём неразборчивым мужским почерком было написано следующее.

«Я, Рудольф Яковлевич Ланге, находясь в трезвом уме и твердой памяти, осознавая совершенные мною преступления, признаю себя виновным.

Первое убийство (бандита Никитина) было совершено мною с целью обезопасить жизнь моего родного внука – Егорова Артёма. Своим вторым убийством (бандита по прозвищу Монгол), заметая следы первого преступления, я пытался ввести в заблуждение следствие и направить на ложный след, инсценируя бандитские разборки.

Однако в моей жизни случилось непоправимое событие – мой внук Артём волею случая был тяжело ранен и два дня назад умер в больнице. Сегодня были его похороны. Дальнейшей жизни без него я не представляю. Поэтому сегодня я принял решение совершить самоубийство, приняв смертельную дозу цианистого калия.

Этой предсмертной запиской я подтверждаю свою вину и прошу никого больше ни в чём не винить.

Рудольф Яковлевич Ланге».

Дата и подпись.

Прочитав предсмертную записку, следователь Озеров даже облегченно вздохнул. Ещё бы, убийца сам признавался в своих злодеяниях, а значит, можно было смело закрывать сразу несколько дел.

Лишь одному человеку в этой комнате оказалось не только не легче, а наоборот, очень даже плохо. Им была, а хотя к чему уже теперь… им был сосед Ланге по лестничной площадке – Валентин Потапенко.

И действительно, события неожиданно приобрели какой-то трагикомичный характер.

Впустив милиционеров в квартиру, сама Потапенко решила войти последней. Однако едва эта габаритная дама, которую большинство местных жителей знали как соседку Валентину, увидала распростертого на полу мёртвого старика, как в тоже мгновение почувствовала себя крайне дурно. Она побледнела, на лице выступили капельки пота, а вслед этим её большие карие глаза закатились куда-то вверх, и… Валентина грохнулась на пол зальной комнаты в самой непосредственной близости с телом покойного. Причём падение было столь неудачным, что при приземлении её обширная цветастая юбка задралась вверх, оголив присутствующим мощные волосатые ноги и ажурное женское белье. Но это было б ещё полбеды, поскольку более неожиданным оказалось другое. Сквозь полупрозрачную ткань кружевных трусиков на обозрение понятым и милиционерам показались явно мужские первичные половые признаки.

Старички-соседи, оторопев от сего увиденного факта, плотно сжали губы и безмолвно замерли рядом друг с другом, всем видом теперь напоминая двух каменных истуканов с острова Пасхи. Сотрудники же милиции, напротив, проводили весь процесс падения грузного тела безразличным взглядом, и лишь когда до них дошёл окончательный смысл итоговой картины женского неглиже, непроизвольно синхронно открыли рты.

– Вот это Валя Потапенко – хороша невеста… А ведь вы ей явно понравились, Николай Петрович, – еле сдерживая смешок и весело поглядывая на следователя произнёс старший лейтенант Сидоров.

– Не то слово… – только и смог вымолвить Озеров.

За годы службы в управлении внутренних дел он повидал уже немало разного – и страшного, и комичного, – но ещё никогда не был сам в столь дурацком положении.

Вызвав следственно–оперативную группу, Николай Петрович с чувством выполненного долга позвонил Ермолаеву и поставил того перед фактом смерти подозреваемого, чем, кстати, немало расстроил Константина Львовича. А потому, едва разговор был завершён, а трубка коснулась телефонного аппарата, старший следователь областной прокуратуры не удержался и грохнул в сердцах со всего маха кулаком по лакированной поверхности рабочего стола. Да так сильно, что стоявшая там чайная пара подпрыгнула вверх, а выплеснувшийся кофе залил часть документов.

– Чёрт, что ж так не повезло! Эх, приди Киряк ко мне хоть на день пораньше… ведь всё могло быть иначе!.. Да, похоже, мне уже не получится пристроить это дело к повышению по должности. Жаль, а как хотелось, как хотелось… – сокрушался прокурорский следователь.

***

Однако горевал он не долго. Вскоре его мысли вновь вернулись к действительности, и тогда, вспомнив о данном обещании, Константин Львович решил позвонить Киряк и сообщить той последние новости.

Внимательно выслушав рассказ до конца, оперативница взяла небольшую паузу. Константин Львович слышал, как в трубке на том конце провода та что-то тихо проговаривала вслух. Однако решение Киряк приняла быстро. К его немалому удивлению, она обратилась с просьбой, чтобы он разрешил ей присутствовать в квартире Ланге во время работы опергруппы. А так же предоставил ей возможность ещё раз самостоятельно осмотреть жилище старика.

– Олеся Сергеевна, зачем вам это нужно? В этом деле и так всё уже предельно ясно. Ланге в предсмертной записке сознался в совершенных преступлениях. Он – убийца, а возможно, и действительно не пойманный немецкий диверсант. Хотя в этом нужно будет ещё разбираться… Но дальше это дело прокуратуры и к работе уголовного розыска никакого отношения не имеет. Кстати, завтра фельдъегерской службой доставки прибудут секретные архивные материала по той самой группе немецких диверсантов, о которых мы с вами беседовали. Вы только поймите меня правильно, Олеся Сергеевна, доступ к архиву получен только на меня. Эти документы до сих пор находятся под грифом особой секретности. Поэтому, дорогая моя, я в любом случае не смог бы их вам показать.

– Константин Львович, я вас полностью понимаю и ни на что не претендую. И всё же, как на духу, если быть до конца откровенной, то признаюсь вам. Моё шестое чувство подсказывает, что это дело ещё рано закрывать, не всё в нём стало на свои места. Вы же меня хорошо знаете: я не успокоюсь, пока не разберусь во всём окончательно. Константин Львович, ещё раз вас прошу: пожалуйста, разрешите мне самостоятельно осмотреть квартиру Рудольфа Ланге… А если что, то прикройте меня и от начальства…

Быстро прикинув в голове все плюсы и минусы подобной просьбы, скрепя сердце, Ермолаев дал добро.

«А вдруг? – подумал он. – От меня не убудет, а вот чуйка у Киряк действительно есть. Проверено временем, так сказать. Пускай прокатится да на всё сама взглянёт».

И вот, буквально через полчаса сыщица уже входила в знакомый подъезд двухэтажного домика барачного типа.

Поздоровавшись на лестничной площадке с коллегами и пояснив им, что её присутствие согласовано с областной прокуратурой, она поспешно прошла внутрь квартиры. С момента её прошлого посещения здесь практически ничего не изменилось. Всё так же пространство вдоль стен занимали книжные шкафы, домашняя оранжерея была заботливо ухожена, а все растения политы и подписаны. Единственным новым предметом, отсутствующим в прошлый раз, являлся обычный с виду костыль-трость для ходьбы, стоявший прислонённым к письменному столу. Но его простота была обманчива. Стоило присмотреться повнимательнее, как сразу же бросалось в глаза, что костыльная ручка находится явно не на месте. Она была несколько отделена от самой трости, оголяя зазор, в просвете которого холодным блеском сверкала сталь.

Глядя на это грозное оружие, Киряк испытывала двойственное чувство. С одной стороны, она испытывала моральное удовлетворение и даже, можно сказать, радость от того, что они с экспертами оказались правы относительно предположения о типе оружия. С другой, когда она представляла, сколько людей было лишено жизни этим «чудом инженерно-медицинской мысли», – ей становилось немного не по себе.

Труп старика ещё не увезли. Около него суетились её старые знакомые: судебный медик Ильин и эксперт-криминалист Сайбох. Оба в данный момент занимались своими непосредственными служебными обязанностями.

– Виктор Феликсович, Петр Николаевич, добрый день, – поприветствовала их она. – Как я вижу, вы оба вновь в трудах и заботах.

– Здравствуйте и вам, Олеся Сергеевна. А мы по вам, по правде говоря, уже соскучились, – первым отозвался пожилой судмедэксперт, что-то внимательно рассматривая в полости рта у трупа.

– А вы здесь какими судьбами оказались, Олеся Сергеевна? Помнится мне, кто-то говорил, что Шереметьев вас в отпуск отправил после того случая с убийством в лифте. Что, из отпуска отозвали? – следом за Ильиным подал голос эксперт-криминалист Сайбох.

– Нет, Виктор Феликсович, я здесь на полулегальном положении. Старший следователь прокуратуры Ермолаев забрал это дело к себе, а я у него теперь на правах внештатного помощника-консультанта, – хитро улыбаясь, пояснила Киряк.

Догадавшись, к чему она клонит, Сайбох сразу же перевёл разговор на другую тему.

– А как у вас обстоят дела на личном фронте? Всё хорошо? Как Василий поживает?

Услышав этот несколько не к месту заданный вопрос, женщина помрачнела.

– Нет, Виктор Феликсович, плохо. Кутепов переехал на постоянное место жительства в Пермь. Он теперь сотрудник кафедры кинологии. В общем, можно сказать, что мы с ним расстались окончательно и бесповоротно. Вот такие дела.

Чтобы уйти от дальнейшего неприятного разговора, она принялась с усердием изучать коллекцию книг хозяина квартиры. Неожиданно её внимание привлек фолиант со стеллажа с изданиями немецких философов. Этот экземпляр заметно выделялся среди соседей слишком уж потрёпанным корешком. Складывалось впечатление, что Ланге уделял ему особое внимание и, вероятно, часто брал в руки. Он был довольно старого издания, 1965 года выпуска, и являлся второй частью четвертого тома собрания сочинений известного немецкого философа Иммануила Канта.

Протянув руку, Олеся Сергеевна осторожно вытащила книгу со стеллажа. Открыв на первой странице, она прочла название этой части: «Об изначально злом в человеческой природе». Далее шло предисловие к изданию 1793 года, которое Киряк, не задерживаясь, быстренько пробежала глазами. Остановилась она уже на названии первой главы, которое несло ещё более конкретный смысл к пониманию всей второй части собрания сочинений. Название гласило: «О сосуществовании злого принципа с добрым, или об изначально злом в человеческой природе».

Заинтересовавшись, Олеся Сергеевна решила прочесть начало этой главы.

Кант писал.

«То, что мир лежит во зле, – это жалоба, которая так же стара, как история, даже еще как более старая поэзия, более того, как самая старая среди всех видов форм творчества – религия жрецов. Тем не менее, у всех мир начинается с добра – с золотого века, с жизни в раю или с еще более счастливой жизни в общении с небесными существами. Но это счастье скоро исчезает у них как сон, и впадение в злое ускоренным шагом торопиться к худшему, так что мы теперь живем в последние времена, на пороге у нас день страшного суда и светопреставление…»

Погрузившись в задумчивое состояние, оперативница по инерции продолжила перелистывать страницы. И вот там её ждала неожиданная находка. Уже ближе к середине книги Киряк обнаружила вложенную между страниц старую пожелтевшую фотографию. Та, видимо, когда-то была сильно измята и теперь, растрескавшись от времени, представляла собой сетку многочисленных белёсых изломов и потёртостей. Посередине она была разорвана до половины, а один уголок обгорел. И всё же, несмотря на это, лица людей просматривались ещё довольно хорошо.

Киряк развернула снимок. На оборотной стороне было что-то написано на немецком языке. И хотя чернила уже полностью обесцветились, концовка надписи читалась вполне хорошо.

«Riga, 1934».

«Он что, когда-то жил в Риге?» – первое, что пришло ей в голову.

Продолжая с любопытством рассматривать фото, она попыталась отыскать там молодого Ланге. Однако вместо этого, сделала намного более удивительное открытие. На старой фотографии она обнаружила не его, а… молодую, даже правильнее было бы сказать юную… Хельгу Генриховну Петерсон. Но что было более удивительно, на снимке присутствовали ДВЕ СОВЕРШЕННО ОДИНАКОВЫЕ ДЕВУШКИ и каждая из них вполне могла бы быть Хельгой.

« Это как понимать?.. – задала сама себе вопрос обескураженная находкой Киряк. – У неё что, есть сестра близнец?!»

Пытаясь хоть как-то это осмыслить, она продолжила детально исследовать фотографию. И вновь труды её оказались не напрасны, поскольку там сыщицу ждал очередной сюрприз. Когда она наконец-таки поняла, что именно обнаружила, то на некоторое время даже впала в некий ступор. Ошеломленная, она застыла в неподвижности, устремив невидящий взгляд сквозь пространство комнаты. Так она простояла, наверное, не менее минуты. Однако, едва придя в себя, Киряк первым делом обратилась к эксперту-криминалисту.

– Виктор Феликсович, вы разрешите мне воспользоваться самой мощной лупой из вашего арсенала?

– Да, конечно, Олеся Сергеевна. Для вас – хоть Луну с небес, только чтобы вы больше ни о чём не грустили, – попытался пошутить эксперт, который до сих пор чувствовал себя неловко за недавно заданный бестактный вопрос.

Взяв в руку увеличительный прибор, сыщица стала напряженно вглядываться в фотографию. Она упорно пыталась рассмотреть какой-то предмет, зажатый в руке у пожилого мужчины.

Через пару минут у неё не осталось никаких сомнений. На старом фотоснимке неизвестный старик сжимал в руке трость, полностью идентичную той, что сейчас пользовалась Петерсон. Это был именно тот самый антикварный костыль.

Не обнаружив в квартире ничего другого достойного внимания, Киряк попросила сотрудников оперативной группы оформить фотографию как вещдок, а сама тем временем поспешно покинула помещение. Однако направилась не в прокуратуру к Ермолаеву, а прямиком к себе домой. Она прекрасно понимала, что, прежде чем озвучивать Константину Львовичу новую версию, ей требуется какое-то время побыть в одиночестве и хорошенько всё обдумать. Сегодняшнее открытие меняло очень многое, внося принципиально новую струю в ход всего расследования.

Ошибиться было нельзя.

Глава 32

Во вторник, 16 ноября 1993 года, рабочий день старшего следователя областной прокуратуры Ермолаева начался в обычном режиме. Если, конечно, не считать того, что час назад он доложил главному прокурору области об успешно проведённом расследовании двух убийств известных в городе криминальных авторитетов. При этом Ермолаев уточнил, что сам убийца, вероятно, имеет тёмное прошлое, если не сказать больше – тот мог оказаться до сих пор не обнаруженным немецким диверсантом времен Великой Отечественной войны.

Подобного расклада главный прокурор области явно никак не ожидал, а потому его реакция оказалась весьма эмоциональной, чего собственно и добивался Константин Львович. И как закономерный результат – старший следователь Ермолаев получил личное указание в кратчайшие сроки довести расследование этого дела до конца. Да не просто довести, а сделать это так, чтобы затем уже их непосредственное, самое высокое начальство в Москве смогло бы по достоинству оценить работу местной прокуратуры.

Константин Львович прекрасно понимал заинтересованность своего шефа. А потому, едва вернувшись к себе кабинет, сразу же засел за изучение засекреченных архивных материалов, копии которых только утром были доставлены фельдъегерской почтовой службой из центрального архива КГБ.

Чем больше старший следователь изучал материалы, тем всё больше и больше удивлялся. Оказалось, что только лишь по окончании войны советской контрразведке и службе государственной безопасности стало известно, что в 1941 году на территорию СССР диверсионным подразделением Абвер-2 была заброшена спецгруппа немецких диверсантов в составе семи человек. Правда, их личные дела так и не попали в руки советских спецслужб. Было известно лишь одно – единственной особенностью группы являлась их основная профессия. Все они изначально являлись врачами высокой квалификации, прошедшими длительное обучение в диверсионных школах Абвера. Если судить по данным засекреченных архивов КГБ, до поры до времени их диверсионная деятельность на территории Советского Союза была вполне успешной. Однако сколько ниточке не виться, а конец обязательно приходит. В результате четверо из семи диверсантов в итоге были вычислены и ликвидированы. Единственной деталью, которую удалось дополнительно выяснить, оказалось то, что командиром группы была молодая женщина, лейтенант Ханна фон Шмидт. Однако описание её внешности или какие-либо особые приметы отсутствовали. Знание же прежней немецкой фамилии ничего не давало, поскольку на территории СССР та наверняка действовала под чужим именем.

Ермолаев прервался от чтения и в задумчивости закурил сигарету. Выпустив струю табачного дыма в потолок, он стал размышлять.

«Да, немцы, конечно, изобретательные сволочи. Это ж надо до такого додуматься, чтобы вести войну в госпиталях. Били точно на поражение… Ведь хорошего командира за неделю не слепишь – это тебе не пельмешки. Чтобы подготовить хорошего командира или начальника отдела, даже сейчас, в мирное время, порой уходят годы каждодневных усердных трудов. А тогда, в годы войны?.. Несомненно, немцы придумали очень дерзкий и при этом, бесспорно, эффективный метод ведения диверсионной войны… Интересно, чтобы было, если старик Ланге не «слетел с катушек» и не устроил бы эту резню со спецприёмами?.. Наверняка через какое-то время помер бы себе спокойно и был с почётом похоронен… А в медицинском институте, на его родной кафедре анатомии, повесили бы какую-нибудь табличку в честь заслуженного деятеля медицины Ланге Р.Я. Эх!.. Что за чушь я сейчас несу!»

Раскритиковав сам себя, Константин Львович затушил в пепельнице окурок. Однако продолжить дальнейшее изучение секретных документов ему так и не удалось, так как в этот момент раздался стук в дверь. Следователь насторожился и потому, прежде чем что-либо сказать, быстренько спрятал «секретную» папку в верхний ящик стола.

– Войдите, – громким и строгим голосом произнёс он.

Дверь открылась, и на пороге возникла знакомая ему фигура капитана уголовного розыска.

– Можно войти? – поинтересовалась Киряк.

– Олеся Сергеевна, моя дорогая, вам всегда можно входить в мой кабинет, причём в любое время суток, – радостно поприветствовал её старший следователь.

Киряк зашла вовнутрь и, подойдя к рабочему столу Ермолаева, присела на стоящий перед ним деревянный стул. Собравшись с мыслями, она начала.

– Константин Львович, первым делом я хочу поблагодарить вас за то понимание и доверие, которое вы вчера мне оказали, позволив повторно осмотреть квартиру Ланге. Это дало мне возможность найти ещё одно, возможно, недостающее звено во всей этой запутанной истории. В одной из книг обширной библиотеки старика я обнаружила вот эту фотографию. Посмотрите на неё внимательно, – Киряк выложила на стол старый пожелтевший снимок.

Ермолаев с любопытством посмотрел на фото, правда, ничего примечательного там не обнаружил.

– Да, старая фотография… и что?.. Я не вижу здесь и намёка на немецкого диверсанта Рудольфа Ланге. Какое отношение она может иметь к нему? – удивленно спросил Константин Львович.

– Какое непосредственное отношение данный снимок имеет к нему, я пока что ещё не выяснила, но вот одного человека здесь узнала точно. Точнее, даже не одного… а двух. Правда, пока не знаю, кто из них кто… – задумавшись, загадочно произнесла Киряк и неожиданно замолкла.

– Олеся Сергеевна, хватит говорить загадками… давайте ближе к делу.

– Вот, Константин Львович, посмотрите на этих двух девушек-близнецов. Видите? Одна из них, я могу сказать это абсолютно точно, Хельга Генриховна Петерсон. А вот как зовут её сестру-близнеца, я пока что не знаю… хотя у меня уже есть одно предположение, однако об это позже. А вот что меня удивило больше всего, так это один прелюбопытнейший предмет, а если быть точнее, вот эта трость-костыль для пеших прогулок, которую держит в руке пожилой господин. Видите?.. – на этих словах Олеся Сергеевна достала мощную лупу и передала её в руки следователю. – Я уверена с высокой долей вероятности, что именно с этим самым костылем теперь и ходит старуха Петерсон. Как такое может быть?.. Она же ведь всю войну провела здесь, в Союзе… глубоко в тылу. Каким именно образом он мог к ней попасть?.. Он что, семейная реликвия? Как-то всё это очень странно… нужно с этим разбираться. Кроме того, совершенно не понятно каким образом эта фотография попала к Ланге и почему он её хранил?.. Из моего последнего разговора с Петерсон я поняла, что она всегда держала его на расстоянии. А ещё, Константин Львович, меня мучает вопрос: кто такая и кем на самом деле была родная мать профессора Разина, особенно, если учесть то обстоятельство, что отцом является Рудольф Ланге?

– Дорогая Олеся Сергеевна, кажется, вы окончательно меня запутали… Не надо, не мучайте меня, я уверен, что у вас наверняка уже есть какая-то версия. Иначе бы ко мне сейчас не пришли… Я же хорошо вас знаю, давайте, рассказывайте. Я весь во внимании.

– Нет, к сожалению, окончательная версия у меня так и не родилась, – несколько виноватым тоном пояснила оперативница. – Скорее наоборот, я пришла к вам за помощью. Дело в том, что во время последнего визита к Петерсон моё внимание привлекла загадочная монограмма на ручке её костыля. Вот, смотрите, я специально для вас выписала буквы на отдельном листке.

Женщина достала из сумочки аккуратно сложенный тетрадный листок, развернула его и положила рядом с фотографией. На нём были изображены три заглавные латинские буквы: «WVS».

Пока Ермолаев рассматривал монограмму, Киряк тем временем продолжила.

– Я предполагаю, что вот этот мужчина в центре снимка – это их дед и, скорее всего, по материнской линии. Посмотрите внимательно. Видите?.. И у него, и у женщины с фотографии, а так же у двух сестёр-близнецов прослеживаются схожие черты лица. Возьмите лупу – так будет видно намного лучше, – посоветовала она Ермолаеву.

Тот поднёс увеличительный прибор к фотографии и принялся с интересом рассматривать лица.

– Да… действительно. Они все четверо очень похожи между собой. Как говорится, одной породы.

– А это означает… – негромко продолжила Киряк, стараясь не отвлекать Константина Львовича от изучения фотографии, – что монограмма на ручке костыля является инициалами имени и фамилии их деда… Но давайте это временно опустим, поскольку саму монограмму я пока что ещё не расшифровывала. Она лишь навела меня на мысль о том, что и у семейства, изображённого на фотографии, так же есть нестыковки в фамилиях родственников…

Ермолаев оторвал взгляд от снимка и с непониманием уставился на капитана уголовного розыска.

– Поясните… – только и смог вымолвить озадаченный прокурорский следователь.

– Начну издалека… Фамилия отца Хельги Генриховны – Петерсонс. Я не оговорилась, именно Петерсонс, с буквой «с» на конце. Я это точно знаю, так как её внучка показывала мне сохранившийся старый медицинский журнал 1937 года выпуска, где была большая статья, написанная её прадедом. Так вот, я под названием статьи стояли имя и фамилия автора. Я точно помню, что там было написано: «Генрих Янисович Петерсонс». По национальности он был латыш. А в Латвии существует правило: когда пишут фамилию, чтобы определить пол человека, в конце добавляются буквы. Если это мужчина, то обычно добавляется «s», и звучит фамилия, соответственно, Petersons. А если это женщина, то в конце добавляется «a» или «е». В данном случае фамилия Хельги Генриховны на латышском писалось бы как Petersone. Однако в советской паспортной системе, которая в тридцатые годы только начинала формироваться в нашей стране, таких нюансов просто не было предусмотрено. Следовательно, когда семейство переехало в Советский Союз, то у всех должна была бы быть одна и та же фамилия. Скорее всего, Петерсонс, как и у отца семейства. Тогда возникает вопрос: как так получилось, что у Хельги Генриховны фамилия чуть другая – Петерсон? Вряд ли в то непростое время, да к тому же в одной семье люди стали бы носить разные фамилии. Возникает вопрос: «А когда именно произошло изменение фамилии и из нее исчезла буква «с»?.. Константин Львович, вы же сами понимаете, исчезает всего лишь одна буква и во всех записях это будет совершенно другой человек. И где же, в конце концов, её родная сестра-близнец, про которую мы так ничего и не знаем?.. Одни только почему, почему, почему… Вот поэтому, Константин Львович, я к вам и пришла. Есть у меня к вам большая просьба. Возможно, вначале она может показаться вам несколько странной… Но я очень прошу, чтобы вы сделали официальный прокурорский запрос одновременно на двух людей: на Хельгу Генриховну Петерсон и Хельгу Генриховну Петерсонс. Год рождения – одна тысяча девятьсот семнадцатый, место рождения – Латвия, город Рига. Да, и если возможно, то необходимо будет сделать срочный запрос… И ещё одна маленькая просьба. Как только будет получен ответ, то, пожалуйста, сразу же сообщите мне об этом.

Сбитый с толку и немало удивленный подобным поворотом дел Ермолаев, поразмыслив пару минут, в итоге дал согласие на инициирование прокурорского запроса. После чего, не удержавшись, решил и сам немного поделиться с Киряк секретной информацией.

– Вот вы сейчас заострили внимание на нестыковке в окончаниях фамилий семейства Петерсон, а так же на том, что на фотографии, обнаруженной в квартире Ланге, изображена сестра-близнец Хельги Генриховны. А я, Олеся Сергеевна, вот что вспомнил. Сегодня утром мне доставили фельдъегерской почтой засекреченные архивные материалы, и за пару часов я уже успел выяснить один любопытный факт. Так вот, оказалось, что в составе того самого отряда немецких диверсантов была женщина, при том она была не просто диверсантом, а командирм группы. Звали её Ханна фон Шмидт… Её, а так же ещё двоих диверсантов, одним из которых, вероятно, был Рудольф Ланге, так до сих пор и не нашли. Как вам такой расклад? Будет о чём дома подумать? – самодовольно улыбнулся Ермолаев.

– Да… весьма интересно. Правда, пока что это ни о чём мне не говорит. Действительно, нужно хорошенько всё обдумать на свежую голову…

От того огромного количества мыслей, предположений и требующих осмысления фактов в голове у сотрудницы уголовного розыска возник едва ли не физически ощущаемый мысленный тупик. Подобное состояние ей было не в диковинку, поскольку за годы службы приходилось не раз испытывать схожие ощущения. И имя им было – банальная умственная и эмоциональная перегрузка, когда даже натренированный аналитический ум Киряк периодически начинал давать сбои.

Прекрасно понимая, что проку от дальнейшего выстраивания версий в подобном состоянии не будет никакого, она попрощалась с Ермолаевым и отправилась домой.

Всю дорогу до дома в её голове мелькала одна и та же мысль. Эту прописную истину им когда-то вдалбливали в школе на уроках биологии. То был постулат всемирно известного физиолога Павлова о смене умственной деятельности на физическую. А потому, решив воспользоваться им в полной мере на практике, придя домой, она не стала предаваться лени. Вместо этого Киряк отправилась на тренировку по каратэ. Ведь только там она могла окончательно внутренне расслабиться, а значит, быстрее привести в порядок свой беспокойный ум.

Глава 33

Прошло три дня. Наступила суббота.

Ровно в девять пятнадцать в квартире Киряк раздался громкий телефонный звонок. Звонил Ермолаев, который сообщил, что пришёл ответ на прокурорский запрос.

Все последние дни Олеся Сергеевна была словно «на низком старте», ведь только этого она и ждала. Не прошло и получаса, как она уже входила в кабинет прокурорского следователя. В отличие от их прошлой встречи, на этот раз тот выглядел уставшим и замученным. Он заметно осунулся, на щеках и подбородке торчала двухдневная щетина, кожа была сухой с каким-то нездоровым сероватым оттенком, под глазами темнела синева, а сами глаза были красные и лихорадочно блестели. Однако при этом Константин Львович ни на минуту не выпускал изо рта дымящейся сигареты, а массивная пепельница в форме черепахи была уже с верхом заполнена окурками.

Увидев Олесю Сергеевну, прокурорский следователь устало кивнул на стул и негромко просипел:

– Приветствую вас, Олеся Сергеевна. Проходите, садитесь.

Окинув взглядом прокурорский стол, Киряк поразилась произошедшим здесь переменам. Теперь от прежнего, в чём-то даже педантичного порядка, не осталось и следа. На столе самым непостижимым образом перемешалось всё: всевозможные папки с рабочими документами, неразборчиво исписанные шариковой ручкой альбомные листы, просто клочки бумаги с нанесенными на них цветными схемами и всевозможными стрелками, скомканные в шары протокольные бланки, ручки, карандаши, скрепки. Тут же стоял графин с водой, стакан, початая бутылка молдавского коньяка, а рядом на блюдце лежал наполовину откушенный бутерброд с варёной колбасой и сыром. По правую руку от Ермолаева располагалась смятая пачка сигарет «Lucky Strike», фирменная зажигалка «Zippo» и большая красная кружка с уже явно остывшим кофе. Немного поодаль, сию композицию рабочего беспорядка пикантно завершал огромный скомканный мужской носовой платок с вышитой монограммой в идее трёх букв: «ЕКЛ».

– Что-то у вас с утра уже слишком измученный вид, Константин Львович, – обеспокоенно произнесла Олеся Сергеевна, внимательно разглядывая теперь самого Ермолаева.

– Да всего три часа ночью поспал. Не могу спать – и всё тут. Мысли, мысли, мысли… Вот чувствую: упускаю я что-то в этой истории с Ланге, а вот что именно – никак не могу понять. Да и эта путаница с фамилиями… А вдобавок ко всему умудрился ещё и простудиться. Насморк второй день уж мучает. Да вы сами посмотрите за окно – на улице дождь с мокрым снегом который день не перестаёт… Ноябрь, как-никак, будь он не ладен… – сокрушался простуженный следователь.

– Эх, Константин Львович, вам бы сейчас чайку с малиной попить, да дома в тёплой постели отлежаться… – посочувствовала Киряк, но, вспомнив, зачем пришла, торопливо добавила. – И если не возражаете, то первым делом я хотела бы взглянуть на официальный ответ, что вам прислали по запросу на гражданок Петерсон.

Ермолаев порылся среди бумаг на столе и протянул ей несколько отпечатанных на машинке и скрепленных между собой металлической скрепкой листов бумаги.

– Вот, возьмите и почитайте… апчхи!.. извините. Только сегодня утром передали. Если честно, я даже не успел и взглянуть, – пояснил он и потянулся за носовым платком.

Быстро пробежав глазами текст, Олеся Сергеевна задумалась. Причём настолько погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как Ермолаев обратился к ней с вопросом.

– Кофе, я говорю, кофе вам заварить? Хороший кофеёк, можете не сомневаться. Мне друг его из Германии привёз. Знаете, немцы они ещё те любители этого напитка…

Киряк уже собиралась что-то ответить, но запнулась на полуслове. Её внезапно осенило! От простоты своей догадки она не могла поверить сама себе, а потому лишь тихо повторяла одну и ту же фразу.

– Германия… немцы… дед… костыль… фон Шмидт… Ланге… Петерсон… Петерсонс.

«Ну конечно же! Господи, как же всё просто и логично!..» – пульсировала мысль в её голове. Вспыхнув внутренним огнём, её серые глаза теперь засияли азартом, как у ищейки, напавшей на след.

– Константин Львович, мне кажется, я близка к разгадке этого ребуса!.. Правда, прояснить всё окончательно смогу лишь тогда, когда вновь встречусь и переговорю с Петерсон, – и, ничего более не объясняя, уточнила: – Вы же будете на месте в течение ближайших трёх часов?

– Да, конечно. Рабочий день, вообще-то, только начался… – удивленно начал Ермолаев и тут же осёкся: – А ведь, правда, сегодня же суббота. Заработался я, заработался…

– Ну, вот и отлично! Как вернусь, можете не сомневаться, нам будет, что обсудить, – бросила она на ходу, уже направляясь к двери.

***

Киряк стояла напротив уже такой знакомой ей квартиры № 72 и настойчиво звонила в дверь. Правда, на этот раз долго ждать ей не пришлось. Не прошло и минуты, как раздались шаркающие старушечьи шаги, затем поднялась и опустилась шторка дверного глазка, щелкнул замок, и дверь медленно отворилась.

Перед ней во всей красе предстала хозяйка квартиры. И это была не оговорка. Сегодня Хельга Генриховна была при полном параде. На ней красовалось новёхонькое тёмно-синее платье свободного покроя, поверх которого была надета элегантная вязаная чёрная кофта с крупными, цвета воронова крыла, блестящими пуговицами. В ушах старухи сверкали бриллиантами старинные серьги, а тонкие строгие губы были аккуратно подкрашены помадой розового цвета.

Она стояла в прихожей обутая и явно куда-то собиралась уходить, а потому неожиданный визит оперативницы её явно ничуть не обрадовал. Чего, собственно, та и не скрывала.

– Здравствуйте, Олеся Сергеевна. Вот уж никак не ожидала вас снова увидеть. Разве ко мне ещё остались какие-то вопросы? Вроде бы я на все уже дала ответы… Да, кстати, можете мне ничего не говорить о Ланге, я и так уже всё знаю. Бедный Рудик!.. Это надо ж такому горю случиться: не смог вынести потерю внука и покончил с собой!.. Ох, что ж это за жизнь-то такая несправедливая… Ведь он всего себя посвятил науке, всю душу ей отдал, а судьба так жестоко с ним обошлась, – сокрушалась Петерсон, но внезапно, словно опомнившись, категорично заявила: – Олеся Сергеевна, вы извините меня, но мне сейчас совершенно некогда с вами разговаривать. Я очень спешу к Елене в больницу. Если у вас ко мне что-то не очень срочное, то давайте перенесем эту беседу на другое время. Хорошо?

Терпеливо дождавшись, когда та договорит, Киряк как можно более спокойным голосом задала главный вопрос, ради которого она сюда и пришла.

– Хельга Генриховна, дайте мне честный ответ всего лишь на один личный вопрос. Вы сами-то кто будете, Петерсон или Петерсонс?

Лицо старухи изменилось: вначале оно застыло как маска, затем по нему пробежалась едва заметная волна беспокойства, глаза на секунду сузились, превратившись в две щелки, в них появилась озабоченность, но… уже в следующее мгновение его выражение вновь приняло беспристрастный вид.

– Петерсон… – спокойным тоном промолвила она.

– А тогда что ж получается, Петерсонс – это фамилия вашей сестры-близнеца? Для женщины это звучит… не знаю, как-то уж слишком не по-латышски. Я ведь всё правильно говорю? – продолжила напирать сыщица.

Услышав слова о сестре-близнеце, старуха резко побледнела, пошатнулась и, чтобы не упасть, сделала шаг назад вглубь коридора.

– Вы уже и про это узнали?.. – прошептала она. – Что ж, тогда, по всей видимости, разговора по душам нам никак не избежать. Проходите в дом, Олеся Сергеевна, я уже никуда не спешу.

Произнеся это, она немного переместилась в сторону, судя по всему, таким образом, приглашая гостью войти внутрь.

Как и в прошлый раз, они расположились на кухне, за обеденным столом. Хельга Генриховна по устоявшейся привычке заварила чай, не забыв поставить на стол уже традиционную вазочку с миндальными орешками. После того как чай был разлит по чашкам, первой разговор начала Петерсон. Было видно, что к этому моменту она уже полностью успокоилась и собралась с мыслями.

– Олеся Сергеевна, давайте не будем ходить вокруг да около. Знаете, я не из тех людей, кто любит ворошить прошлое и копаться в грязном белье. Вы, наверное, хотите что-то узнать про мою родную сестру-близнеца Ханну фон Шмидт? Так я вам сразу отвечу, что не встречалась с ней с тысяча девятьсот тридцать шестого года, когда вместе с семьей покинула Латвию, – категорично заявила она. – А по поводу моей нынешней фамилии история очень проста. Поначалу, когда мы приехали в Союз, то у нас не было никаких иных документов, кроме латвийских паспортов. Свой первый советский паспорт я получила лишь в тридцать седьмом, буквально за три месяца до того, как НКВД арестовал отца. Так вот, как только мы оказались в СССР, первым делом у нас стал вопрос, какую фамилию мы все будем носить, чтобы не было путаницы с латышскими окончаниями. Отец решил, что мы будем семейство Петерсонс. Он даже свою первую статью в советском медицинском журнале подписал именно так. Но когда настала очередь получения паспортов, то по какой-то мне совершенно не ведомой причине он передумал, и мы все стали носить фамилию Петерсон. Для нас это было не принципиально, особенно для младших детей. Мою дальнейшую историю вы знаете. Вот, собственно, и всё. А про Ханну я знаю лишь одно: она собиралась переехать жить к деду Вильгельму под Лейпциг… А почему вы сказали, что у Ханны фамилия Петерсонс? Насколько я помню, перед самым нашим отъездом, она твёрдо заявила, что отказывается от старой фамилии и берёт фамилию деда – фон Шмидт.

Она взглянула на Киряк, видимо, оценивая, какое впечатление произвел её рассказ на сотрудницу уголовного розыска. Лицо оперативницы по-прежнему оставалось непроницаемым.

Неопределенно хмыкнув, старуха как ни в чём не бывало положила миндальный орешек в рот и, разжевав, запила чаем.

***

В то самое время, когда капитан Киряк вела беседу на кухне у Петерсон, старший следователь областной прокуратуры Константин Львович Ермолаев, продолжал ломать голову над загадкой, не дающей ему покоя. А загадка эта заключалась в следующем.

«Всё-таки Киряк была права… что-то здесь не так. Как, впрочем, и в случае с самоубийством Ланге. Если рассуждать логично, то трагическая смерть внука, несомненно, могла подтолкнуть старика к подобному поступку. Но… это лишь в том случае, если смотреть на событие с эмоциональной точки зрения… Хорошо, а вот если взглянуть на это же, но с другой стороны… Картина сразу же предстает в несколько ином свете. Ланге, насколько можно судить, был крайне практичным и безжалостным человеком, а потому поступать подобным образом добровольно вряд ли бы стал. К тому же он абсолютно точно знал, что Осипова беременна от его внука. Неужели старик ушёл бы из этого мира не обеспокоенный судьбой своего ещё не родившегося потомка?.. Выглядит всё как-то маловероятно… Значит, причина суицида кроется в чём-то другом, – на этом месте Константин Львович прервал рассуждения и смачно высморкался в носовой платок.

Дышать сразу стало легче, да и в голове заметно прояснилось, хотя она по-прежнему была тяжела и нудно болела.

«Ну, хоть чуточку бы отлегло…», – сетовал Константин Львович.

Дело в том, что от постоянно заложенного носа, недосыпа и напряженных раздумий у него теперь жутко разболелась голова. Поэтому, решив сделать небольшой перерыв, Ермолаев встал из-за стола и, добравшись до электрического чайника, заварил себе крепкого натурального кофе.

Попивая маленькими глоточками обжигающий тонизирующий напиток, мысли прокурорского следователя стали вновь выстраиваться в стройные и понятные логические цепочки.

«Итак, следуя иной логике, мне требуется, соответственно, и другая версия, и другой мотив. Тогда что?.. Что могло его заставить так с собой поступить? Ради чего ещё люди могут пойти на самоубийство? – вновь задумался старший следователь. – Несчастная любовь? Возможно… но это явно не тот случай. Хорошо, а кроме этого?.. Точно! Как же это я раньше не додумался?!.. Люди могут жертвовать собой ради спасения другого человека или… общего дела. А Ланге у нас кто? Правильно… очень хорошо замаскированный немецкий диверсант. Кого диверсант может спасать ценой собственной жизни?.. Верно… другого такого же диверсанта или… своего командира. Вот так уже горячее…»

Константин Львович торопливо сделал слишком большой глоток из кружки, в результате чего обжег губы и язык. Чертыхнувшись, он отставил её подальше от себя и продолжил рассуждения.

«Так, а кто был командиром этой диверсионной группы?.. Точно!!! Это была женщина – Ханна фон Шмидт. Неужели Ханна где-то рядом?! А покойный Ланге опасался, что начатое следствие может каким-то образом её обнаружить?.. Вот это новость…»

Эта мысль мгновенно привела Ермолаева в возбуждённое состояние. Вскочив из-за стола, он принялся нервно ходить по кабинету.

« Ханна, Ханна, Ханна… – стал повторять вслух Константин Львович, словно пытаясь попробовать имя на вкус. – Как там тебя по-батюшке?.. Ханна фон Шмидт».

Ермолаев подошёл к столу, взял чистый листок бумаги и написал на нём по-немецки – Hanna von Schmidt.

Как назло, в этот самый момент вновь дала знать о себе простуда. В носу засвербело, и Константин Львович понял, что сейчас непременно чихнёт. Что, собственно, и произошло спустя буквально пару секунд.

Прочихавшись от души, он уже было потянулся за носовым платком, но внезапно его рука застыла в воздухе. Причина столь неожиданной остановки оказалась довольно проста и очевидна – на платке он увидел свою монограмму: « ЕКЛ». И в ту же секунду Константина Львовича осенила гениальная по своей простоте мысль.

– Ну, какой же я осёл, что сразу не заметил столь очевидного факта!.. Монограмма! Монограмма на костыле Петерсон! – воскликнул он вслух. – Это же в нашей стране все привыкли писать: «ФИО – фамилия, имя, отчество»! А во всём мире вначале пишут имя, а затем фамилия!»

Быстро схватив со стола шариковую ручку, он начертал на листке бумаги напротив имени и фамилии немецкой диверсантки три латинские буквы: «HVS». Затем, взяв его в руку, поднес к листку, оставленному утром капитаном Киряк. Теперь рядом с монограммой «WVS» находилась другая – «HVS».

«Ну, как же я раньше-то не догадался?! Ну конечно же!.. Всё сходится!.. Командиром отряда немецких диверсантов была Ханна – родная сестра-близнец Хельги. Тогда понятно, откуда у Хельги костыль деда. Хотя… стоп! Они, что же… встречались на территории Союза?! И Ханна передала сестре костыль деда?!.. Что за бред! Нет, конечно же, это маловероятно… Тогда что же получается?.. Хельга – это не Хельга, а… Ханна?.. Тогда к кому же сейчас пошла на встречу Киряк?!.. Господи, да что же я сегодня такой несобранный! Да, кстати, я же ещё не прочитал ответ на официальный запрос. Так, так… где же он у меня лежит? А, вот он, голубчик», – Константин Львович трясущимися от волнения руками вытащил из-под кипы бумаг требуемый документ и стал быстро читать.

Однако, едва дочитав, без сил плюхнулся на стул. На лбу старшего следователя областной прокуратуры выступили капельки пота.

«Боже, это точно она!.. Это – Ханна!.. И хоть она старуха, но это же опытный диверсант… А если она вдруг решит, что мы её в чём-то подозреваем? – пронеслись тревожные мысли в голове у Ермолаева.

Не теряя ни секунды, он схватил телефонную трубку и быстро набрал номер дежурной части Советского РОВД. После чего в приказном порядке распорядился срочно выслать наряд милиции по адресу проживания гражданки Петерсон.

Однако на этом взволнованный следователь не успокоился. Судорожно соображая, что же делать дальше, Константин Львович, как часто у него случалось в минуты смертельной опасности, стал мыслить быстро и практично. И почти сразу ему на ум пришло простое решение, как помочь капитану Киряк. Для этого он позвонил в городскую справочную службу и выяснил номер домашнего телефона Петерсон. А спустя ещё пару минут Ермолаев уже крутил диск телефонного аппарата, волевым усилием пытаясь справиться со своими плохо слушающимися дрожащими пальцами.

Глава 34

Олеся Сергеевна пристально смотрела на Петерсон.

« Как же такое вообще может быть? Прямо передо мной за кухонным столом сидит тяжелобольная, измученная личными трагедиями последних недель, несчастная старая женщина. Врач, бывший доцент кафедры нормальной физиологии, заслуженный деятель науки, автор многочисленных научных статей… Да просто, в конце концов, заботливая и любящая бабушка. И в то же самое время меня внимательным взглядом изучает опытнейшая немецкая диверсантка, командир спецотряда, безжалостная хладнокровная убийца, столько лет успешно скрывающаяся от правосудия. Женщина, которая не только предала своё главное женское предназначение – хранить жизнь во всех её проявлениях, но и, будучи врачом, отступившая от всех постулатов медицины, от человечности, от… » – ей сейчас явно не хватало слов, чтобы описать эмоции, захлестнувшие её внутри.

Ещё в годы учебы в милицейском училище, когда на занятиях по философии их преподаватель в качестве примера приводил слова клятвы Гиппократа, молодой курсант Олеся Киряк, навсегда запомнила главный принцип врачевания, а именно «Не навреди». И вот теперь эта старуха олицетворяла собой весь гротеск фашистской медицины, когда для достижения благополучия относительно небольшой группы избранных, в чудовищных экспериментах гибли миллионы ни в чём не повинных людей. Но мало того, что бесчеловечные медицинские эксперименты гитлеровской Германии были поставлены на поток, так эта чудовищная женщина пошла ещё дальше. Она лично возглавила особую группу диверсантов, врачей-убийц, которые, отточив своё тёмное искусство до уровня Мастера Смерти, теперь привнесли это знание и умение в наш мир.

«Старая сука…» – Олеся Сергеевна еле сдерживала себя, чтобы не пустить в ход кулаки.

По всей видимости, Петерсон уловила флюиды агрессии, исходящие от оперативницы, потому как, внимательно взглянув на её кисти, осторожно спросила:

– Олеся Сергеевна, почему вы так сильно на меня разозлились? Разве я вас чем-то обидела?

Словно очнувшись ото сна, Киряк взглянула на свои руки. Кулаки были настолько сильно сжаты, что кожа на выступающих головках пястных костей натянулась и побледнела.

«Да… самообладание у вас железное», – подумала она, решив, что пора бы уже немного успокоиться и взять себя в руки.

– Нет, конкретно меня вы ничем не обидели. Однако есть люди, которые могли бы на вас сильно обидеться. К сожалению, они уже давно лежат в могилах, – с деланым безразличием произнесла она.

– Да что вы такое говорите?! – возмущенно выкрикнула старая немка и стала торопливо подниматься из-за стола.

– Как правильно будет к вам обращаться? Ханна Петерсон или Ханна фон Шмидт? – прямо в лоб старухе обрушила Киряк своё заявление.

– Да вы что, с ума, что ли, сошли?! – визгливо закричала подозреваемая. – Вон! Вон из моего дома! Мне больше не о чем с вами разговаривать!

Не обращая никакого внимания на истерику хозяйки дома, Олеся Сергеевна продолжила.

– Вы противились браку Елены с Артёмом Егоровым, потому как знали, что у них один и тот же отец? Или потому, что родной матерью Дмитрия Ивановича Разина была ваша сестра Хельга? Это возможный двойной инцест вас так сильно напугал? Боялись, что у детей Елены и Артёма может проявиться какая-то наследственная патология?

На старухе в буквальном смысле слова не было лица: оно стало мертвенно-бледным, с землистым оттенком, узкие губы превратились в щель, посинели и мелко задрожали, а яркие сине-голубые глаза словно выцвели, глубоко ввалившись в старческие глазницы. Даже бриллианты в золотых серьгах, и те, казалось, утратили свой природный блеск. Петерсон ссутулилась и обреченно опустила вниз плечи. Буквально за минуту произошла удивительная метаморфоза: из пожилой, но ещё довольно крепкой женщины, она вмиг превратилась в глубокую, дряхлую старуху.

– Нет, вы совершенно неправы… не за генетику я переживала. С генетикой у Артёма и Елены был полный порядок. Они уже сами по себе являлись лучшими образцами арийской крови. Эти молодые люди были словно созданы друг для друга… Дело тут в другом…

Произнеся это, она на мгновение даже распрямилась и расправила плечи, глаза сверкнули холодной яростью, и в них вновь появился вызов. Однако длилось это считанные мгновенья, после чего взгляд потух, а Петерсон сгорбилась ещё больше.

– Всё дело в том, что я всегда всей душой ненавидела Латвию и родную семью. Я ненавидела абсолютно всех, кроме, конечно же, моего деда Вильгельма, которого искренне любила. Но вам этого не понять. Как вы можете понять, что такое жить с людьми, которые, не понимая тебя, всё время пытаются управлять твоими чувствами, эмоциями, каждый божий день вздыхая и восхваляя эту маленькую никчёмную страну? – на этих слова Ханна фон Шмидт – а называть её теперь как-то иначе уже не имело никакого смысла – замолкла, полностью погрузившись внутрь себя.

Трагично опустив веки, старуха закрыла лицо руками и склонила седую голову вниз. Однако длилось это недолго, и с ней снова стали происходить какие-то перемены. Сначала голова и плечи, а затем и всё старушечье тело мелко-мелко затряслось, а вслед за этим раздались короткие свистящие выдохи. Складывалось четкое впечатление, что она еле сдерживает себя и вот-вот разрыдается.

Правда, на этот раз на Олесю Сергеевну это не произвело никакого впечатления. С нескрываемым отвращением она смотрела на старую немку, не испытывая к той никакой жалости.

И это было ошибкой.

Если бы хоть на секунду могла тогда предположить капитан уголовного розыска, что же на самом деле творилось в голове у бывшего лейтенанта Абвера, то наверняка бы не оставалась столь беспечной. Всё, что наблюдала Киряк со стороны, был всего лишь профессионально сыгранный спектакль, одна из тех многочисленных ролей, которые ещё

молодой курсанткой та тщательно отрабатывала на занятиях по спецподготовке. И действительно, в данный момент опытная диверсантка лишь «заговаривала зубы» и тянула время, чтобы взять хоть небольшую паузу. Лишь одно фон Шмидт знала точно: ей требовалось как можно скорее найти оптимальный выход из сложившейся ситуации. По этой причине, внешне изображая подавленную и опустошенную старуху, внутри себя бывший командир диверсионной группы была предельно собрана и сосредоточена. Ханна лихорадочно размышляла, каким образом ей добраться до спальни. Там, в верхнем ящике комода, непосредственно под её старушечьим нижним бельем, находилась маленькая коробочка с деревянными иглами, пропитанными особым ядом. Этот яд в своё время был выделен из цветков одного редкого растения, которое покойный Ланге специально вырастил в своей домашней оранжерее.

Прекратив имитацию рыданий, фон Шмидт решила сменить тактику и, издав два громких хрипа, принялась жадно хватать ртом воздух. Делала она это настолько правдоподобно, что со стороны могло показаться лишь одно – старуха задыхается и вот-вот может умереть.

– Воздуху!.. – хрипела она, торопливо расстегивая верхнюю пуговицу, – Воздуху!.. Кажется, я умираю!.. У меня, наверное, случился сердечный приступ…

На этом хрипы плавно перешли в громкие булькающие звуки, а на лице старухи отобразился нешуточный испуг.

– Олеся Сергеевна, помогите мне добраться до спальни… там, в верхнем ящике комода, лежат мои лекарства…

Не на шутку встревожившись, Киряк поспешно вскочила на ноги и опрометью кинулась на помощь старой женщине. Что-что, а смерть подозреваемой никак не входила в её дальнейшие планы.

Поддерживая под локоть фон Шмидт, она вывела её из кухни в коридор. Миновав подобным образом полквартиры, они уже практически добрались до спальной комнаты старой немки. До конечной цели оставалось всего несколько шагов, как в этот момент внезапно зазвонил телефон.

От столь резкого и пронзительного звука старуха непроизвольно вздрогнула, и по лицу промелькнула тень испуга. Видимо, годы брали своё, и «железная» нервная система безжалостной убийцы стала давать сбой.

Стараясь не обращать внимания на телефонную трель, она упрямо двигалась в сторону комода со спрятанными иглами, поскольку знала точно, что если ей удастся добраться до цели, то всё дальнейшее произойдет очень быстро. Внешне это будет выглядеть так, словно у молодой здоровой женщины внезапно случился инсульт. При этом ни одна судебно-медицинская экспертиза никогда не смогла бы даже заподозрить, что же на самом деле с ней произошло.

Однако бывшая агент Абвера что-то не рассчитала, и в какой-то момент её безупречная актёрская игра дала трещину. Возможно, движения стали излишне поспешны и резвы, а может, перестав контролировать эмоции, в её глазах возникла явная угроза… Это было уже не важно, поскольку Киряк, словно почуяв какой-то подвох, внезапно остановилась посреди коридора и с подозрением взглянула на старуху. Не выпуская из руки её локоть, она сделала шаг в сторону и, взяв телефонную трубку в левую руку, поднесла к уху.

– Алло, алло! – раздался в динамике знакомый голос старшего следователя Ермолаева. – Олеся Сергеевна, это вы?! Ну, слава богу! Жива!.. А я уж было подумал, что она вас на тот свет отправила. Вы знаете, с кем сейчас находитесь в квартире?

– Да, знаю… с Ханной фон Шмидт – немецкой диверсанткой и пособницей чёрных дел мерзавца Рудольфа Ланге, – звенящим от напряжения голосом ответила Киряк.

– Господи, как хорошо, что вы у меня такая умная женщина… – облегченно выдохнул Ермолаев и хотел добавить что-то ещё, но в этот момент в трубке раздались частые короткие гудки.

– Да что ж такое-то, твою ж мать!.. – не сдержавшись, выругался Константин Львович.

И тут же стал торопливо набирать телефонный номер квартиры Петерсон. Но на этот раз из динамика упорно шли лишь короткие гудки – номер был занят. Он набирал ещё и ещё, однако результат был прежний.

Набирая номер уже, наверное, в двадцатый раз, Константин Львович внезапно ощутил, как всё внутри похолодело. Ледяное дыхание страха вначале пробралось к нему за воротник рубашки, затем медленно-медленно стекло по позвоночнику куда-то вниз и, переместившись вглубь живота, мгновенно вызвала в кишечнике череду болезненных спазмов.

«Неужели всё-таки произошло непоправимое… и все мои старания спасти Киряк оказались напрасны?..» – ужаснулся он и в изнеможении опустился на стул.

Не зная, что же ещё предпринять в этой ситуации, Ермолаев вытащил из пачки сигарету и нервно закурил. Однако на этот раз сигаретный дым не успокаивал, а лишь усиливал дискомфорт в животе.

«Всё… теперь вся надежда только на то, что наряд милиции успеет вовремя. И то, если успеет…» – с отчаянием подумал прокурорский следователь и, стремительно выскочив из кабинета, помчался в сторону уборной.

***

– Господи, как хорошо, что вы у меня такая умная женщина, – раздалось в телефонной трубке.

Олеся Сергеевна уже было собралась что-то ответить, как в эту секунду краем глаза заметила молниеносное движение в свою сторону. Среагировав мгновенно, она резко развернулась навстречу опасности. Всё, что Киряк ещё успевала заметить, был какой-то длинный предмет, который стремительно приближался к её голове. Это был антикварный костыль из красного дерева старухи фон Шмидт. Решение пришло спонтанно и молниеносно – она рефлекторно уклонилась назад, одновременно выставив в блоке левую руку с зажатой в ней телефонной трубкой. В результате именно этот маневр и спас ей жизнь. Удар концевой части тяжелого костыля оказался настолько силён и точен, что не будь капитан уголовного розыска хорошо натренированной спортсменкой, то наверняка бы ей было несдобровать. Целилась старая немка в висок. А так подставленная рука и телефонная трубка значительно смягчили удар.

Однако и этого оказалось достаточно, чтобы Киряк получила серьёзные травмы. От мощи удара пластмассовая телефонная трубка переломилась пополам, разлетевшись на множество мелких осколков, а тяжелая концевая часть с силой вошла в кисть оперативницы, размозжив пястные кости. Далее костыль по инерции прошёлся сверху вниз по всей левой половине лица женщины, отчего её голова, откинутая назад, со всего маха врезалась затылком в стену.

Что было в следующее мгновение, Олеся Сергеевна не помнила. Внезапно она осознала себя сидящей на корточках около стены. С огромным трудом сдерживаясь, чтобы не закричать во весь голос от боли, оперативница усилием воли заставила себя встать в полный рост. Стало намного хуже – перед глазами замелькали белые мушки, голова закружилась, и стали подкатывать волны тошноты. Ко всем прочим неприятностям нижнюю челюсть слева заклинило и рот перестал открываться, а верхние зубы и губа слева занемели, словно от анестезирующего укола стоматолога.

«Соберись!» – скомандовала она себе, собрав всю волю в кулак.

Оценка ощущений заняла не более секунды – Петерсон всё ещё стояла в центре коридора, держа костыль наизготовку. Ждать повторной атаки в такой ситуации было смерти подобно, и потому она решила действовать на опережение. Прекрасно понимая, что бить старуху по жизненно важным органам нельзя, поскольку преступница должна была предстать перед судом живой, всю силу удара Киряк вложила в область правой голени фон Шмидт. Она прекрасно помнила, что именно в этом месте у той имеется давнишний неправильно сросшийся перелом.

– Йааа!!! – одновременно с резким ударом ногой разнеслось по всей квартире.

Фон Шмидт рухнула на пол как подкошенная. Костыль отлетел в сторону и грохнулся около входной двери. Поверженная диверсантка издала звериный крик и теперь, беспомощно лёжа на спине, вопила от боли. Даже через толстые старушечьи чулки было заметно, что нога в области правой голени теперь неестественно искривлена в сторону.

«Повторный перелом тебе обеспечен, коварная дрянь», – вынесла вердикт Олеся Сергеевна, здоровой рукой с большим трудом опираясь о стену, чтобы самой не свалиться с ног.

Голова бешено кружилась, картинка перед глазами всё время уплывала, правая рука дико болела, а из левой ноздри ручейком текла кровь, заливая одежду на груди. Однако такой «мелочи» она даже не замечала. Ей становилось всё хуже и хуже – Киряк была практически на грани, еле-еле стоя на ногах и стараясь из последних сил не потерять сознание.

К счастью, именно в этот момент в квартиру нагрянул дежурный наряд милиции.

Всё дальнейшее происходило довольно сумбурно, и последующие события Олеся Сергеевна уже не помнила. Её несколько раз вырвало, коридор вокруг неё стал стремительно вращаться, и она внезапно ощутила, как проваливается в пустоту и летит, летит, летит куда-то в бездонную яму…

Глава 35

С момента вышеописанных событий прошло ровно пять недель. Предпраздничная новогодняя суета уже полностью охватила весь город. На радость детворе и горожанам на главных площадях областного центра стояли припорошенные снегом, ярко украшенные новогодними игрушками и световыми гирляндами зелёные лесные красавицы. Без этого главного атрибута Нового года теперь мало кто мог представить себе жизнь. Хотя… такие люди изредка, но встречались. И одним из них был старший следователь областной прокуратуры Константин Львович Ермолаев.

В эту предпраздничную новогоднюю неделю в их ведомстве традиционно подводили итоги уходящего года. Вот и сегодня был именно такой день.

По такому случаю прокурорский работник надел парадный форменный китель и брюки. Правда, штаны оказались ему немного великоваты. Он совсем не учёл того, что за последний месяц умудрился сбросить ещё с десяток килограммов, настолько интенсивной стала жизнь у следователя Ермолаева. Теперь он иногда забывал даже пообедать, ограничиваясь лишь завтраком и ужином, слишком уж Константин Львович хотел успеть свести все материалы дела до конца года. И это ему почти удалось. Не считая, правда, того, что буквально неделю назад старуха фон Шмидт заупрямилась. Она наотрез отказывалась сотрудничать со следствием до тех пор, пока не встретится и о чём-то не переговорит с капитаном уголовного розыска Киряк. Константин Львович злился и негодовал на подследственную, но делать было нечего. Пришлось ему идти на поклон к своей старой знакомой, которая всего как пару дней назад была выписана из больницы и теперь находилась дома на больничном листе.

Олесе Сергеевне сильно не поздоровилось в той драке со старухой-диверсантом. Всего лишь одного сильного удара тяжёлым костылём, нанесенного профессионалом, хватило, чтобы привести к множеству серьёзных травм. У неё был диагностирован многооскольчатый перелом пястных костей со смещением отломков, вдавленный перелом левой скуловой дуги и закрытая черепно-мозговая травма. В итоге она провела больше месяца в стационаре и перенесла две операции. Однако… лишь только Ермолаев появился на пороге её квартиры, та встретила его с радостной улыбкой и в отличном настроении, правда, и с гипсовым лонгетом на левой руке тоже.

– Дорогая Олеся Сергеевна, мне неловко вас об этом просить… Я понимаю, что вас только недавно выписали из больницы, но… дело, понимаете ли, в том, что следствие зашло в тупик. Фон Шмидт упрямится и категорически отказывается сотрудничать до тех пор, пока не увидит вас. Она хочет о чём-то переговорить именно с вами… Олеся Сергеевна, выручайте, у меня безвыходная ситуация.

В серых глазах женщины заиграли огоньки любопытства. Она удивленно приподняла брови, однако расспрашивать ни о чём не стала, а вместо этого с готовностью произнесла:

– Когда я могу с ней встретиться?

Ермолаев словно только и ждал такого ответа, так как сразу же радостно воскликнул:

– Да хоть сегодня! Я вас лично на своей машине довезу туда и обратно.

– Хорошо. Сейчас только переоденусь, и поедем, – не задумываясь, дала согласие Киряк и ушла в комнату.

***

Допрос состоялся в медицинском блоке следственного изолятора.

Фон Шмидт сейчас было не узнать. В углу на тюремной больничной койке лежала изможденная худая старая женщина, внешне больше похожая на обтянутый кожей скелет. Лицо имело серо-землистый цвет, волосы были засалены и растрёпаны, а прежде ярко-синие глаза выглядели потухшими и безжизненными. Особенно неприятно выглядели черты её лица, которые заострились, превратив прежде привлекательную внешность в некое подобие звериного лика.

Сломанная нога находилась в вынужденном положении на специальном лонгете. Из пяточной кости торчала проведенная насквозь стальная спица, к которой крепилась раздвоенная струна. А далее, через особую металлическую конструкцию, та натягивалась с помощью грузов, придавая таким образом сломанной голени хоть сколько-нибудь правильное положение. Стоило бы отметить, что оперировать её врачи посчитали нецелесообразным, и потому нога теперь находилась на постоянном скелетном вытяжении.

Едва увидев вошедшую Киряк, старуха встрепенулась, совершив непроизвольное движение травмированной ногой. Та резко дернулась и, потянув за собой груз отягощения, мгновенно вызвала резкую боль в месте перелома. Фон Шмидт тихо вскрикнула и, прикусив губу, отвернулась к стене. Однако спустя меньше минуты, видимо, справившись с собой, она вновь повернулась к оперативнице.

Полный ненависти, не моргающий, какой-то совиный взгляд устремился в сторону капитана уголовного розыска.

– Здравствуйте, Ханна Генриховна, – абсолютно спокойно произнесла Киряк. – Вы хотели меня видеть?.. Вот я и здесь. О чём вы хотели со мной поговорить?

– Да, только это не моё желание, это моё требование… Я хотела вас увидеть, чтобы задать один вопрос и поставить при этом одно условие, – даже не произнесла, а скорее, прошипела старая немка.

– Вот как? Даже здесь, в тюремной больнице, вы всё равно пытаетесь всеми манипулировать… Браво! Видимо вас действительно очень серьёзно готовили когда-то в Абвере.

– Да что вы, даже не нюхавшая пороха, можете знать обо мне, а уж тем более об Абвере?.. По фильмам и книжкам о нас судите?.. – каким-то замогильным голосом произнесла старуха, неожиданно хрипло рассмеявшись.

Этот смех почти сразу перешёл в сильнейший, буквально захлебывающийся кашель. Откашливалась она, наверное, не менее минуты, но едва отдышавшись, вновь пристально взглянула в глаза Киряк.

– Начну я с условия, – твёрдо и безапелляционно заявила она. – Я хочу, чтобы вы лично поговорили с Еленой и рассказали ей всю правду обо мне. Всю… ничего не скрывая, от начала до конца. Пусть внучка знает, что мне нечего стесняться. Но ещё раз подчеркиваю, я настаиваю, чтобы это сделали именно вы – капитан уголовного розыска, Олеся Сергеевна Киряк.

– Хорошо, – довольно легко согласилась Киряк, стараясь не показывать своих истинных эмоций. – А теперь, Ханна Генриховна, я слушаю ваш вопрос.

– Как вы смогли узнать, кто я такая на самом деле? Каким образом догадались, что я не Хельга Петерсон?.. – сквозь зубы протяжно процедила старая немка, видимо, с трудом сдерживая гнев.

– Ну что ж… я дам вам ответ на этот вопрос. Лично вас, Ханна фон Шмидт, подвели и способствовали вашему разоблачению четыре жизненных обстоятельства. А точнее будет сказать, не обстоятельства, а четыре разновидности человеческой любви: любовь мужчины к вам как к женщине; немецкая любовь к порядку; искренняя дочерняя любовь вашей сестры к отцу, и… – в этом месте Олеся Сергеевна взяла паузу и замолчала.

С хитринкой в глазах она наблюдала за реакцией старой диверсантки. И действительно, на лице фон Шмидт появилась, правда, быстро исчезла, лёгкая тень недоумения.

– Ваша собственная и не менее искренняя любовь к своему старинному немецкому роду, – добавила она.

В комнате повисла тишина.

Олеся Сергеевна упорно молчала, делая вид, что ей больше нечего добавить. Старуха же, явно не желая выказывать, что пояснение ей совершенно ни о чём не говорят, в свою очередь не спешила задавать уточняющие вопросы.

Пауза продолжалась.

Решив спровоцировать фон Шмидт к действию, Киряк встала со стула, делая вид, что собирается уходить. Однако не успела она сделать и пары шагов, как за её спиной раздался тихий голос немки. Старуха сдалась, осторожно попросив Олесю Сергеевну пояснить, что могут означать её слова.

– Что ж, Ханна Генриховна, я очень рада, что ваши учителя из Абвера не учли в «легенде» это наиглавнейшее для каждой женщины чувство. По всей видимости, мне придётся пояснять всё это самой… Итак, первое, что позволило по-настоящему заподозрить вас, стала старая семейная фотография, найденная мною при обыске в квартире покойного Ланге. На ней было запечатлено большое семейство, а на оборотной стороне имелась надпись: «Рига. 1934 год». Когда я увидела на этом фото двух сестёр-близнецов, одной из которых, несомненно, были вы, у меня сразу же возникло смутное подозрение. Передо мной встали два вполне логичных вопроса: «Откуда эта фотография у Рудольфа Ланге? Где сейчас находится ваша сестра-близнец?». Немного поразмыслив, я обнаружила первую очевидную несостыковку. Меня удивило, что ваша внучка, которая так хорошо знает родословную семьи, ни разу так и не обмолвилась о сестре-близнеце своей любимой бабушки. Вывод напрашивался сам собой: или она не знала о существовании двоюродной бабушки, или этот семейный факт никто не хотел афишировать. И тогда я вспомнила, как во время нашей первой встречи, рассказывая про прошлое своей семьи, Лена показывала мне старый медицинский журнал. В нём была статья вашего отца. Я помню, как тогда ещё удивилась, увидев фамилию, различающуюся на одну букву с вашей нынешней. Ваш отец подписал статью как Петерсонс, а лично вы носите фамилию Петерсон. Но поскольку на тот период времени все мои мысли были заняты лишь расследованием убийства Никитина, то я не стала заострять внимание на этой несостыковке. Однако после того на квартире у старого Ланге я обнаружила вашу семейную фотографию, эта несоответствие в фамилиях меня вновь заинтересовала. Я знала, что в Латвии всегда существовало сложное правило в написании окончаний мужских и женских имен и фамилий. Поэтому вначале даже допустила, что ваш отец, будучи известным учёным у себя на родине, при переезде в Советский Союз сохранил прежнее написание фамилии. Например, преследуя довольно простую цель – сохранить авторство на выпущенные в Латвии книги и научные статьи. Но затем, вспомнив немного истории, а именно тридцатые годы, когда в СССР только начинала формироваться паспортная система, я поняла, что это слишком маловероятно. Чтобы в одной семье латвийских мигрантов фамилия детей отличалась бы от фамилии их отца?.. Увольте, не поверю… К тому же меня очень смутил ваш отказ показать антикварный костыль… – произнеся это, она взяла паузу, одарив старуху легкой улыбкой. – Это стало вторым подозрением в отношении вас. После этого я попросила старшего следователя прокуратуры Ермолаева сделать официальный запрос на две фамилии: Петерсон и Петерсонс. А когда прочла полученный ответ, то всё сразу встало на свои места… Так вас подвела первая разновидность человеческой любви – любовь мужчины, в данном случае Рудольфа Ланге, лично к вам. Именно эта любовь и заставляла его все эти годы хранить фотографию. Хотя, если быть честной и объективной до конца, то… скорее всего, к вам обеим.

Олеся Сергеевна вновь хитро улыбнулась, прекрасно понимая, что говоря подобным образом, цепляет самолюбие старой немки, доставляя ей дополнительные страдания. Однако ничего поделать с собой капитан милиции не могла, настолько уж сильна была в ней ненависть к этой женщине-изуверу.

– Старый осёл… – двумя словами резюмировала услышанное старуха.

Непроизвольно поправив рукой, находящейся в гипсовом лонгете, спадающую на лоб прядь волос, Киряк как ни в чём не бывало продолжила свой рассказ.

– А теперь, прежде чем мы перейдем ко второй разновидности человеческой любви, у нас будет небольшой экскурс в историю… Итак, когда в октябре 1941 года фашистские войска оккупировали территорию Орловской области, то это затянулось на два долгих года, вплоть до августа-сентября сорок третьего. Немцы повсюду установили новые порядки, и, конечно же, не обошлось тут и без известной всем немецкой педантичности, причём во всех вопросах без исключения, в том числе и касающихся учёта местного населения. А поскольку рожала Хельга Генриховна Петерсонс, – здесь Киряк специально сделала ударение на конце фамилии, выделив интонацией букву «с», – а рожала она ребёнка от Рудольфа Ланге…

Произнеся имя и фамилию отца ребёнка, Олеся Сергеевна вновь умолкла, посмотрела на фон Шмидт и, улыбнувшись лишь уголками рта, продолжила.

– Соответственно, и учетная запись роженицы прошла через местные немецкие архивы. А когда наши войска освободили эту территорию, то часть медицинских документов оказались сохранными и попали в руки особого отдела. Судя по всему, и здесь вам крупно не повезло. В заключении о смерти было предельно чётко указано, что Хельга Генриховна Петерсонс умерла во время родов в сентябре 1942 года в больнице при станции Комаричи. Ребёнок – а это был мальчик – выжил, и его усыновила местная семья Разиных… Кстати, Дмитрий Иванович так до конца жизни и не узнал, что вы были его родной тётей, – вновь сделала отступление от рассказа Олеся Сергеевна, которой стало очень грустно при воспоминании об этом невинно и так трагически погибшем человеке. – Вот таким образом, Ханна Генриховна, вас подвела вторая разновидность человеческой любви, в данном случае – немецкая любовь к порядку. Впрочем, теперь это уже и не важно, потому как сейчас мы подходим к третьей разновидности человеческой любви, погубившей вас, лейтенанта Ханну фон Шмид – искренней любви вашей сестры Хельги к отцу… Когда её выслали из Москвы, то одновременно с этим отобрали и недавно полученный паспорт, выдав вместо него справку для подтверждения личности и листок убытия из столицы. На новом месте, куда она была сослана, при постановке на учёт произошла неточность записи в регистрационной книге. В память об отце, хотя и сильно рискуя, Хельга изменила фамилию, добавив на конце фамилии букву «с», став теперь не Петерсон, а Петерсонс. В любом случае Абвер этого не знал, когда готовил вас занять её место. Вот так дочерняя любовь сыграла с вами очередную злую шутку. Когда я сопоставила эти факты, то получалось явное несовпадение. В сорок втором году на оккупированной немцами территории Орловской области во время родов умирает Хельга Генриховна Петерсонс, причём именно в том самом месте, где до этого, согласно вашим рассказам, проживали именно вы. Однако при этом, в том же самом сорок втором, но уже под Оренбургом у некой Хельги Генриховны Петерсон рождается дочь по имени Астрид… Не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы понять очевидный факт, что одна из этих женщин выдавала себя не за того, кем на самом деле являлась. Вот тогда у меня и возник главный вопрос: «Кто же из вас Хельга, а кто Ханна?» Отмечу, что имени другой сестры на тот момент я ещё не знала…. Однако, немного поразмыслив, я со всей очевидностью поняла, что ответ на этот вопрос всё время лежал на поверхности… Ваша внучка Елена в разговоре вскользь упомянула имя своего прапрадеда. Вильгельм, как сказала она тогда, так же был известным немецким врачом. А дальше всё очень просто. Мне на память пришла монограмма на вашем антикварном костыле: «WVS». Я предположила, что первая буква «W» являлась началом его немецкого имени: «Wilchelm». Хотя само по себе это ещё ничего не значило…. А вот теперь мы вновь возвращаемся к началу моего рассказа, а именно к обнаруженной в квартире у старика Ланге старинной семейной фотографии. Как я думаю, вы прекрасно помните, что в центре снимка располагался ваш дед Вильгельм, в руке которого был зажат… да, Ханна Генриховна… правильно, тот самый старинный антикварный костыль, с которым вы проходили полжизни. И волею судьбы так случилось, что именно в тот момент следователь Ермолаев предоставил мне секретную информацию. Он сообщил, как на самом деле звали командира немецкой диверсионной группы. А звали её… Ханна фон Шмидт. Если взять первые три буквы имени и фамилии, то получится монограмма «HVS». Всё сходилось: раз костыль у вас, следовательно, вы и были той самой, оставшейся жить со своим дедом, Ханной фон Шмидт, командиром немецкой диверсионной группы… Вот так четвертая разновидность человеческой любви, а именно любовь к своему древнему немецкому роду, послужила вашему окончательному разоблачению. Шах и мат. Преступники получили по заслугам.

После этих слов, уже больше не дожидаясь обратной реакции – до того ей стало противно находиться в обществе этой старухи – Олеся Сергеевна решительно поднялась со стула. Она даже сделала шаг по направлению к двери, однако что-то в глубине её души настойчиво требовало поставить окончательную точку в этом деле.

«Конечно же, я не сказала ей самого главного… Что я на самом деле думаю о ней и Ланге».

Она остановилась, развернулась на месте и подошла к кровати. Пристально глядя в глаза фон Шмидт и уже больше не сдерживаясь, с чувством праведного гнева Киряк произнесла:

– Хотя нет… лично вы, Ханна фон Шмидт, и ваш мерзкий подельник Рудольф Ланге, вы не просто преступники. Вы… – запнулась Олеся Сергеевна, пыталась подобрать правильные слова. – Вы – отступники! Вы – отступники от самой сути врачебной науки, от всех её основ и моральных принципов. Вы – отступники Эскулапа!

Все внутри неё негодовало, будучи переполнено праведным гневом. Вот только беспокойный ум оперативника никак не хотел успокаиваться. И с той же частотой, как стучало сейчас взволнованное сердце, так же настойчиво пульсировала в её голове мысль о ещё одной, так и неразгаданной тайне. И это настойчивое профессиональное качество в очередной раз перебороло её личные чувства и эмоции.

– Единственное, что мне так и осталось непонятным, это то, каким образом костыль вашего деда оказался у вас?

Этот прощальный вопрос несказанно обрадовал старуху. Она ехидно заулыбалась, широко растянув синюшные губы в виде узкой щели.

– А вот этого я вам, капитан уголовного розыска, так и не расскажу. Это моё… личное. Я хочу, чтобы в этой истории оставалась хотя бы одна, но навсегда так и оставшаяся неразгаданная вами тайна… А ещё я хочу, чтоб вы навсегда запомнили, что для меня самым главным теперь является то, что наш многострадальный род фон Шмидт будет иметь продолжение. Елена беременна от Артёма, а значит, и я полностью в этом уверена, будущий малыш проявит в себе все лучшие качества нашей великой немецкой крови! Мой род будет жить!!! – повысив голос, она в очередной раз закашлялась, а потому последние слова прохрипела: – Так что, Киряк, запомните – я не проиграла…

Продолжая кашлять, она демонстративно отвернулась лицом к стене.

Поняв, что на этом разговор завершён окончательно, Олеся Сергеевна вышла из тюремной палаты и закрыла за собой дверь.

Глава 36

Покинув расположение СИЗО, первым делом она попросила Ермолаева отвезти её по адресу проживания Осиповой Елене. По удачному стечению обстоятельств та оказалась дома. Открыв оперативнице дверь, девушка приветливо улыбнулась. На ней были белые спортивные шорты и такая же белая обтягивающая футболка, какие-либо намёки на траур отсутствовали.

Окинув студентку взглядом, Киряк сразу же отметила, что у той появился довольно заметный животик. И хотя он был пока совсем небольшой, однако при надетой на голое тело обтягивающей футболке уже довольно заметно бросался в глаза.

В узком коридоре, где они сейчас стояли, практически ничего не напоминало о событиях месячной давности. Если, конечно, не считать того, что на месте разбитого во время драки телефона теперь расположился новенький тёмно-зеленый кнопочный аппарат.

Традиционно пройдя на кухню, женщины сели за обеденный стол. Собравшись с духом, Олеся Сергеевна начала свой длинный рассказ. Когда повествование было завершено, она выжидающе посмотрела на Лену.

Глаза блондинки сейчас были одновременно полны ужаса, внутренней трагедии и слёз. Сыщице было искренне жаль эту молодую и ни в чём неповинную девушку, но, к сожалению, ни чем ей помочь она не могла.

Так, молча, они и сидели друг напротив друга: Киряк не знала, что ещё можно было добавить, а Лена не хотела ни о чём больше знать.

Неожиданно первой заговорила Елена.

– Вы знаете, Олеся Сергеевна, в этой истории ужасно всё – от начала и до конца. Но… намного ужаснее то, что и я в ней являюсь скорее не жертвой, а злодеем… Если бы в тот солнечный июльский денёк я случайно не познакомилась на улице с Никитиным, то всё могло бы быть совсем иначе… Нет, я нисколько не оправдываю чудовищных преступлений, совершенных бабушкой и Рудольфом Яковлевичем, ни в коем случае. Просто я хочу сказать, что сама являюсь преступницей и предательницей… Олеся Сергеевна, теперь уже нечего скрывать и поэтому я хочу рассказать всю правду. После того, как я познакомилась в начале июля с Никитиным, вы не поверите, но… у нас с ним была интимная связь. Единственный раз, но была. А если сказать точнее, то он физически заставил меня вступить с ним в половые отношения. И что самое ужасное, я от него забеременела. Кому-либо говорить об этом я побоялась да и делать аборт тоже. Наш город небольшой, хоть и является областным центром, и эта информация могла бы очень быстро дойти через знакомых врачей до бабушки… да и до Артёма. А вот этого я категорически не хотела. И тогда я решила, что начну жить незащищенной половой жизнью с Егоровым, а затем ему скажу, что забеременела. Это был для меня наилучший вариант, так как Никитина я не любила и очень боялась. А дальше, я думаю, вы сами всё знаете. Больше мне добавить нечего. Это я во всём виновата!..

Произнеся эти слова, Лена разрыдалась, а затем плакала очень и очень долго.

Киряк как могла успокаивала девушку, однако сама при этом была озадачена не меньше, чем в самом начале этого расследования.

«Жизнь не прощает ошибок. Даже тех, что были совершены человеком ещё в далёком прошлом. Всё и всегда имеет свойство возвращаться на круги своя…» – одолевала капитана уголовного розыска одна и та же навязчивая мысль.

***

На торжественном собрании, посвященном подведению итогов года, главный прокурор области поздравил коллег с наступающими новогодними праздниками, после чего перешёл к церемонии награждения.

Одними из тех, кого на этот раз ждала награда, были уже знакомые нам лица – старший следователь областной прокуратуры Константин Львович Ермолаев и капитан уголовного розыска Олеся Сергеевна Киряк. Им обоим за достижения, связанные с раскрытием резонансного преступления, а так же за активное участие в поимке военного преступника, были вручены благодарственные министерские грамоты. Кроме того, присутствующий на данном мероприятии подполковник Шереметьев торжественно вручил своей сотруднице первую в её жизни награду – почетную медаль «За отличие в службе» III степени.

Вручая награду, Иван Николаевич, как обычно, был немногословен, да и во всех его действиях чувствовалась какая-то внутренняя скованность. Уж кто-кто, а Олеся Сергеевна знала абсолютно точно, что будь на то воля Шереметьева, то получала бы она сейчас не медаль, а в лучшем случае строгий выговор с занесением в личное дело.

Но на этот раз удача была на её стороне – в конечном счете всё сложилось для капитана милиции крайне благополучно.

Эпилог

Шла прямая телевизионная трансляция встречи нового одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года. С экрана старенького телевизора «Рубин» произносил традиционную поздравительную речь президент страны. Обращаясь к многомиллионной аудитории россиян, он в очередной раз пообещал, что в наступающем году совершенно точно произойдет важнейший и переломный для всех жителей России момент. И… наконец-то наступит долгожданная эпоха расцвета нашего многострадального государства. Оставалось только чуть-чуть подождать…

Часы на Спасской башне отсчитывали последние минуты года.

В комнате, где сейчас по телевизору транслировалась президентская речь, было довольно шумно и весело. Отовсюду слышались мужские и женские голоса, поднимались бокалы и говорились тосты, периодически прерываемые дружным смехом: присутствующие здесь люди уже давно и бурно провожали уходящий год.

А были это уже знакомые нам лица: Анна Стрелкина, её муж Дмитрий, его двоюродный брат Вячеслав и… совершенно верно, Олеся Сергеевна Киряк.

Это весёлое празднование Нового года происходило в квартире доктора Сонина в Брянске, куда гостеприимный Вячеслав Валентинович любезно всех пригласил для встречи этого замечательного праздника.

– Друзья, в этот прекрасный день я искренне рад видеть всех вас в моём скромном жилище и потому на правах хозяина предлагаю поднять бокалы за наступающий Новый год! Пусть все неприятности, все трудности и печали навсегда останутся позади, а в наступающем году всех нас ждет только радость, удача и… любовь! За любовь! – выкрикнул доктор Сонин и первым поднялся из-за стола.

Чуть позже, когда все уже вновь расселись по своим местам, Вячеслав Валентинович развернулся в пол-оборота к Олесе Сергеевне и негромко, видимо, несколько смущаясь того, что сейчас собирался сказать, произнёс:

– Олеся, а у тебя никогда не возникало желания переехать в другой город? Я точно знаю, что в нашем местном УГРО есть вакантное место. Помнишь, я говорил, что у меня там друг служит… такой же капитан милиции, как и ты?.. Правда, он пока что без медалей «За отличие в службе» III степени, – улыбнулся он, с надеждой глядя на замершую после этих слов женщину.

Киряк молчала, продолжая в задумчивости смотреть на бесконечный поток малюсеньких пузырьков углекислого газа, которые, словно сказочные блестящие гирлянды, заполняли изнутри стенки бокала с шампанским.

Часы на Спасской башне начали отсчёт.

Бум. Бум. Бум…

И в это мгновение, словно очнувшись от глубокого сна, Олеся Сергеевна быстро повернула голову к уже начинающему грустить Сонину и, с любопытством посмотрев на него внимательным взглядом серых глаз, с загадочной улыбкой произнесла:

– А почему бы и нет?.. В том городе, где я живу, меня уже больше ничего не держит. Я – женщина свободная…

Эти слова удивительным образом совпали с последним ударом курантов.

Все вокруг радостно закричали: «С Новым годом!!!..»

Наступил новый 1994 год…

Content

Владимир Евменов
Отступники Эскулапа

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог