Бен Кейн

Забытый легион

Ben Kane

THE FORGOTTEN LEGION

Copyright © Ben Kane, 2008

First published as THE FORGOTTEN LEGION in 2008

by Preface, an imprint of Cornerstone.

Cornerstone is part of the Penguin Random House group of companies.

All rights reserved

Перевод с английского Андрея Гришина

Оформление обложки Егора Саламашенко

Иллюстрация на обложке Виталия Еклериса

Карты выполнены Юлией Каташинской

Серия «The Big Book. Исторический роман»

© А. В. Гришин, перевод, 2008

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

К. В. и Р. Ф. Г. с благодарностью

Красс на Евфрате орлов, и сына, и войско утратил,

И наконец восприял сам он печальную смерть.

«Что ликовать вам, парфяне? — сказала богиня. — Знамена

Вы нам вернете, и Красс Цезарем будет отмщен!»

Овидий. Фасты

(Перевод Ф. Петровского)

Плиний Старший рассказывает в «Естественной истории», что римлян, уцелевших после битвы при Каррах в 53 г. до н. э., отправили в Маргиану.

Эти земли, располагавшиеся на территории современного Туркменистана, отстоят на полторы с лишним тысячи миль от места, где этих людей взяли в плен. За всю историю Рима мало кто из его граждан забирался так далеко на восток, как эти десять тысяч легионеров, присланных охранять границу империи.

Но их история на этом не заканчивается.

В 36 г. до н. э. китайский историк Бань Гу писал, что пехотинцы войска Чжичжи, хуннского князя, владельца крепости на Великом шелковом пути (современный г. Тараз в Казахстане), сражались строем, «подобным рыбьей чешуе». В китайской литературе этот термин больше не встречается; многие историки склоняются к мнению, что он обозначает стену щитов. В те времена такую тактику использовали только римляне и македонцы. Однако из-под власти наследников Александра Великого, Селевкидов, эти земли ушли более чем за сто лет до описываемых событий. Интересно также, что эта битва состоялась спустя всего 17 лет после сражения при Каррах и менее чем за пятьсот миль от границ Маргианы.

Восточнее, в Китае, расположено современное поселение Личан. Происхождение его названия точно не установлено, но ученые считают, что оно было основано между 79 г. до н. э. и 5 г. н. э. под названием Ли-чжень, означающим на древнекитайском языке «Рим». Необыкновенно большое количество его теперешних жителей имеют типично европейскую внешность — светлые волосы, носы с горбинкой и зеленые глаза. В настоящее время в местном университете идет изучение проб ДНК, которое поможет установить, являются ли эти люди потомками десяти тысяч римлян, двинувшихся в свое время от Карр на восток и дальше — в историю.

Воинов забытого легиона.

Пролог

Рим, 70 г. до н. э.

Шел гора ундецима — одиннадцатый час, — и широко раскинувшийся город утопал в алом свете заката. Легкий бриз всколыхнул воздух меж тесно прижавшимися друг к дружке зданиями, принося облегчение жителям, страдавшим от душной летней жары. Люди вышли из домов и квартир, чтобы, закончив дневные дела, поболтать возле лавок или выпить стоя в открытых уличных тавернах. Торговцы, пронзительно крича наперебой, зазывали прохожих, у порогов под бдительными взглядами матерей играли дети. Откуда-то из центра, от Форума, доносились ритмичные звуки храмового пения.

Это был мирный, спокойный час, но в переулках и маленьких двориках тени уже удлинились. Высокие каменные колонны и статуи богов закрывали и рассеивали свет солнца, отчего улицы постепенно обретали серый, а затем и темно-серый цвет, утрачивая дневное дружелюбие. Дольше всех купались в лучах заката семь холмов, образующих сердце Рима, а потом на столицу опускалась тьма.

Несмотря на время, Римский форум был заполнен народом. На расположенной между храмами и Сенатом базилике — гигантском крытом рынке — толпились лавочники, прорицатели, юристы и писцы, предлагавшие свои товары или услуги. Было уже поздно, но все равно кто-нибудь желал написать завещание, узнать свою судьбу, вчинить врагу судебный иск. Расхаживали разносчики, пытаясь продать фруктовый сок, уже давно нагревшийся на жаре. Политики, допоздна засидевшиеся в Сенате, спешили наружу, неохотно останавливаясь и вступая в разговор, только если ускользнуть от назойливого собеседника было вовсе невозможно. Рабы, увлеченные играми на расчерченных для этой цели ступенях, завидев своих хозяев, поспешно вскакивали на ноги. Страшась ударов кнута по обожженным на солнце плечам и спинам, они поспешно подхватывали носилки и уносили их прочь.

На ступенях храма осталась лишь горстка нищих, привыкших ко всему и никогда не терявших надежды на подаяние. Среди них были увечные, но не утратившие гордости ветераны легионов — непобедимой армии, принесшей республике богатство и всемирную славу. Они донашивали остатки форменной одежды — кольчуги, в которых ржавчины было уже больше, чем железа, и коричневые военные туники, не разваливавшиеся на клочки лишь благодаря множеству заплат. За медную монетку они могли развлечь вас военными рассказами о пролитой крови, отрубленных руках и ногах, друзьях, похороненных в чужой земле.

Все во славу Рима.

На Бычьем форуме, где, несмотря на быстро спускавшуюся темноту, все еще торговали скотом, тоже кипела жизнь. Нераспроданные животные ревели от жажды и духоты; овцы и козы, напуганные запахом крови из близлежащей мясной лавки, сбивались в кучи. Их хозяева — небогатые окрестные крестьяне — готовились отогнать животных на ночной выпас за городские стены.

Признаков надвигавшейся ночи не замечали и на Овощном форуме — вокруг прилавков со снедью толкались покупатели, аромат свежих дынь, слив и персиков смешивался с запахом восточных пряностей, свежей рыбы и не раскупленного за день хлеба. Пытаясь распродать фрукты и овощи, продавцы предлагали скидку каждому, с кем встречались взглядом. Болтали между собой плебейки, закончившие делать покупки и спешившие в храм, чтобы вознести короткую молитву. Рабы, посланные за продуктами для организованного в последнюю минуту пиршества, ворчали в спускавшихся сумерках.

Но те, кого ночь застигла вдали от этих многолюдных мест, спешили поскорее укрыться за надежными стенами своих домов. Ни один здравомыслящий римлянин не хотел оказаться на улице после захода солнца, особенно в мрачных переулках, разделявших инсуле — тесные многоквартирные дома, где обитало большинство граждан. Темные ночные улицы населяли лишь воры и убийцы.

Глава I

Тарквиний

Северная Италия, 70 г. до н. э.

Ворон вспрыгнул на голову дохлого ягненка и уставился на Тарквиния. Птицу и человека разделяли добрых пятьдесят шагов. Ворон насмешливо каркнул и ударил мощным клювом в открытый глаз. Ягненок пал не более трех дней назад, но горные волки успели почти дочиста обглодать хрупкие кости.

Тарквиний наклонился, поднял камушек и вложил его в пращу. Худой и светловолосый, он носил свободную тунику до середины бедер, перехваченную на талии, и был обут в крепкие сандалии.

— Пожалей птицу. Не он же зарезал ягненка. — Олиний Эзар снял поношенную кожаную шапку и расправил примявшийся верх. — Ворон лишь доедает остатки.

— Не нравится мне, что он глаза клюет. — Готовясь метнуть камень, Тарквиний начал медленно раскручивать кожаный ремень.

Олиний молчал. Прикрыв рукой глаза от солнца, он долго разглядывал облака и канюка, парившего на раскинутых крыльях в потоках теплого воздуха. Держа камень в руке, Тарквиний терпеливо наблюдал за стариком. С тех пор как несколько лет назад прорицатель взял его в ученики, молодой этруск научился обращать внимание на все, что тот говорил и делал.

Наконец Олиний пожал костлявыми плечами под грубым шерстяным плащом.

— Сегодня не самый лучший день для убийства священной птицы.

— Почему же? Что нынче за день? — Тарквиний со вздохом опустил пращу.

— Валяй, мальчик. — Улыбка Олиния привела Тарквиния в бешенство. — Поступай как знаешь. — Он указал рукой в сторону ворона. — Это твой путь, и только твой.

— Я не мальчик. — Тарквиний нахмурился и выкинул камушек. — Мне двадцать пять!

Он нахмурился было, затем пронзительно свистнул и взмахнул рукой. Лежавший рядом с ним черно-белый пес сорвался с места и, описывая широкую дугу, побежал вверх по крутому склону в сторону кучки овец и коз, щипавших в отдалении короткую траву. Животные заметили его и стали взбираться еще выше по склону.

Ворон закончил трапезу и сорвался с места, громко хлопая крыльями.

Тарквиний злобно проводил его глазами:

— Вот проклятая птица! Почему ее нельзя убить?

— Под нашими ногами то, что осталось от храма Тинии — могущественнейшего из наших богов… — Для пущего эффекта Олиний сделал паузу.

Тарквиний глянул под ноги и заметил красную глиняную плитку, выступавшую из земли.

— И канюков над нами ровно двенадцать.

Глаза Тарквиния обшарили небо, пересчитывая птиц.

— Почему ты всегда говоришь загадками?

Олиний постучал по расколотой плите своим литуусом — коротким посохом, загнутым на конце.

— Сегодня такое случается уже не впервые.

— Я знаю, что двенадцать для нашего народа — священное число, — сказал Тарквиний, глядя на пса, послушно сгонявшего стадо в их сторону, — но при чем здесь ворон?

— За это утро ягненок был двенадцатым.

Тарквиний быстро подсчитал в уме.

— Но ведь про того, что в канаве, я тебе не говорил, — удивленно заметил он.

— И ворону захотелось поесть как раз на том месте, где раньше приносились жертвы, — загадочно добавил гару́спик[1].— Лучше оставить его в покое, не находишь?

Тарквиний помрачнел, расстроенный тем, что не смог первым заметить канюков и связать их количество с этим местом. Он был слишком занят мыслями о волках, убивавших скотину.

Пора было идти на охоту, завалить нескольких из них. Руф Целий, его строгий и очень вспыльчивый хозяин, терпел эти экскурсии лишь потому, что мог потом расспросить Тарквиния об Олинии и своих стадах. Вряд ли аристократа обрадовало бы известие о продолжающихся потерях скота, и Тарквиний страшился возвращения в латифундию — огромное поместье Целия, обосновавшееся у подножия горы.

— Как ты узнал про ягненка в канаве?

— Чему я столько лет учил тебя? Все замечать! — Олиний повернулся и обвел взглядом то, чего здесь давно уже не было. — Вон там располагался центр могущественного города Фалерии. До его священной границы, которую Таркун, основатель Этрурии, провел бронзовым плугом, отсюда чуть больше мили. Четыреста лет назад на том месте, где мы стоим, было полным-полно этрусков, живших самой обычной жизнь.

Тарквиний попытался представить себе все, о чем ему так много раз рассказывал гаруспик: величественные здания и храмы, опекаемые девственными весталками, широкие улицы, замощенные плитами застывшей лавы. Он представил орущую толпу, наблюдавшую за кулачным боем, скачками и гладиаторскими боями. Благородных граждан, чествующих венками победителей соревнований и сидящих во главе стола на пирах в больших праздничных залах…

Его взор прояснился. От Фалерий, одной из жемчужин Этрурии, осталось несколько поваленных колонн и несметное множество осколков черепицы. От безвозвратно погибшего города его мысли в который раз обратились к дому. За годы общения с гаруспиком он понял, что история его народа была преисполнена боли.

— Получается, что они и жизнь нашу присвоили? — Тарквиний зло сплюнул. — Римская цивилизация все переняла у этрусков.

— Вплоть до трубных сигналов, возвещающих начало церемоний и боевых маневров, — с кривой улыбкой добавил Олиний. — Они забрали все, но сначала уничтожили нас.

— Шлюхины дети! Кто дал им такое право?

— Так было предопределено небесами, Тарквиний. Ты сам об этом знаешь. — Олиний внимательно посмотрел на молодого человека и перевел взгляд на вид, открывавшийся с горы на юго-восток. Озеро у подножия горы так сверкало, отражая солнечные лучи, что глазам было больно на него смотреть.

— Мы с тобой в остановившемся сердце древней Этрурии, — улыбнулся он. — У наших ног Вадимонское озеро, под нашими ногами — фундаменты священного города.

— Мы едва ли не последние чистокровные этруски на земле, — с горечью сказал Тарквиний.

После того как римляне завоевали их земли, покорили и ассимилировали их народ, лишь немногие этрусские семьи продолжали заключать браки только со своими соплеменниками. Его семья была как раз из таких. И из поколения в поколение древние тайны и ритуалы передавались от одного гаруспика к другому. Олиний был одним из звеньев этой длинной цепи, что протянулась далеко в прошлое — до дней славы и мощи этрусков.

— Такова уж наша судьба — оказаться покоренными, — ответил Олиний. — Не забывай, что на том месте, где много лет тому назад был заложен первый камень в фундаменте храма…

— …в земле нашли кровоточащую голову.

— Мой предок, Кален Олиний Эзар, истолковал это знамение, предсказав, что один народ будет править всей Италией.

— И ошибся. Посмотри, что от нас теперь осталось! — выкрикнул Тарквиний. — Наша жизнь лишь немногим лучше рабской доли.

Этрусков, обладавших политической мощью или влиянием, практически не осталось, большинство были бедными крестьянами или же, как Тарквиний и его родня, трудились в больших поместьях.

— Кален был лучшим гаруспиком за всю нашу историю. Никто неумел предсказывать по печени так, как он! — Взволнованный Олиний рубанул воздух мозолистой рукой. — Он знал то, что этруски все это время не могли или не хотели понять. Наши города никогда не заключали союзов между собой, и вот Рим поднялся настолько, что разгромил нас поодиночке. И пускай на это потребовалось более ста пятидесяти лет, но предсказание Калена в точности сбылось.

— Он имел в виду тех, кто нас завоевал.

Олиний кивнул.

— Проклятые римляне! — Тарквиний швырнул камень в ту сторону, откуда уже давно улетел ворон.

Он догадывался, что гаруспик восхищается его силой и ловкостью, хотя и не показывает вида. Камень полетел так быстро, что мог бы убить и человека, оказавшегося на его пути.

— С этим даже мне тяжко смириться, — вздохнул Олиний.

— Особенно с тем, как они нами помыкают. — Молодой этруск жадно глотнул воды из кожаного бурдючка и передал его своему учителю. — Далеко отсюда до пещеры?

— Недалеко… — Гаруспик надолго приник к воде. — Но сегодня неподходящий день.

— И ради этого ты тащил меня сюда? Я думал, ты покажешь мне печень и меч.

— Я так и хотел, — мягко ответил Олиний. Он поднялся на ноги и начал спускаться, хмыкая всякий раз, когда опирался на литуус. — Однако знамения на сегодняшний день плохие, и будет лучше, если ты вернешься в латифундию.

Прошло восемь лет с тех пор, как молодой этруск впервые услышал про гладиус — короткий меч Тарквина, последнего этрусского царя в Риме, и про бронзовую печень, одну из тех немногих, с помощью которых предсказатели судьбы обучались своему искусству. Тарквинию до ужаса хотелось увидеть древнюю реликвию. Олиний очень часто упоминал о ней на уроках. Но он знал, что лучше согласиться со старым гаруспиком. Несколько дней не имеют значения. Он поправил мешок на спине и проверил, все ли козы и овцы спустились вниз.

— Мне все равно придется туда подняться. Взять лук и несколько дней выслеживать волков. — Тарквиний попытался придать голосу безразличный тон. — Пусть это серое отродье не считает, что может оставаться безнаказанным.

Олиний лишь хмыкнул в ответ.

Разочарованный, Тарквиний поднял глаза к небу. Не увидеть ему бронзовой печени, пока гаруспик не сочтет, что знамения благоприятны для таких дел. Свистом подозвав собаку, он пошел по узкой тропке вслед за Олинием.

* * *

Гаруспика Тарквиний оставил спать в маленькой хижине, находившейся на середине горного склона. Собака свернулась у ног старика. В очаге уютно потрескивали поленья: кости Олиния мерзли даже в ласковую летнюю ночь.

Молодой человек шел хорошо знакомой дорогой мимо обширных полей, оливковых рощ и виноградников, окружавших громадную виллу Целия. Когда он наконец добрался до крепкой известняковой ограды, та еще не успела остыть от дневного солнца.

Лачуги рабов и почти столь же простые жалкие домишки, в которых жили наемные работники, располагались позади главных строений. По пути Тарквиний не встретил ни души — работники вставали затемно, ложились после заката, а потому приходили и уходили в густой полутьме.

Тарквиний остановился у входа во дворик, вгляделся во тьму, но так ничего и не увидел.

Тишину тут же нарушил мужской голос:

— Где тебя носило весь день?

— Кто здесь? — прошипел Тарквиний.

— Твое счастье, что надсмотрщик спит. А не то получил бы палок!

Испуг сразу прошел.

— Олиний рассказывал мне о наших предках, отец. Это гораздо важнее, чем ковыряться на полях.

— А смысл? — Из дверного проема показался приземистый полный мужчина, крепко державший обеими руками амфору. — С нами, этрусками, давно все кончено. Мясник Сулла делал все наверняка.

Тарквиний вздохнул. Этот спор продолжался уже давно. Около двух десятков лет назад многие из оставшихся этрусских семей и кланов, почувствовав возможность обрести хоть какой-то шанс на независимость, вступили в гражданскую войну на стороне Мария. Это была авантюра, заранее обреченная на провал, и тысячи людей погибли напрасно.

— Марий проиграл, — прошептал Тарквиний, — и мы тоже, но это не значит, что о нашем прошлом можно забыть.

— Для нас это была последняя возможность возродиться и вернуть былую славу!

— Ты опять пьян.

— По крайней мере, я выполнил всю дневную работу, — огрызнулся в ответ отец, — а ты без толку шатался где-то со старым придурком и слушал его бредовые россказни.

Тарквиний понизил голос:

— Это не россказни! Олиний учит меня тайным ритуалам и древним знаниям. Кто-то должен их помнить, иначе мы позабудем все!

— Делай что хочешь. Республику уже не остановить. — Сергий шумно отхлебнул вина. — Ничто не остановит эти сучьи легионы.

— Иди ложись.

— Даже наши боги покинули нас, — пробормотал он.

Тарквиний подтолкнул безвольное тело к маленькому сырому домику. Вино превратило некогда гордого воина в одинокого, замкнутого пьяницу. Всего несколько лет назад отец тайком учил его обращаться с оружием. Теперь Тарквиний владел гладиусом так же искусно, как этрусским боевым топором.

Сергий со стоном повалился на соломенный матрас, который делил с Фульвией, матерью Тарквиния, и тут же захрапел. Молодой человек лег у противоположной стены и прислушался к храпу. Он тревожился за отца: если тот будет и дальше пить так же, то долго не проживет.

Уснуть Тарквинию удалось не скоро, но приснившийся ему сон был очень ярким.

Ему снилось, как Олиний приносил в жертву ягненка в какой-то незнакомой пещере. Старик разрезал животному брюхо, извлек внутренности и начал всматриваться в них. Тарквиний обвел взглядом темную пещеру, но не увидел и следа бронзовой печени или меча, о которых так часто говорил Олиний.

Гаруспик осмотрел кишки, и выражение его лица изменилось. Тарквиний окликнул его, но старик не отозвался. Казалось, учитель не замечал его присутствия; он со страхом смотрел на вход в пещеру.

Было трудно сказать, что именно его пугало. Гаруспик положил темно-красную печень на глыбу базальта и начал внимательно изучать ее. Старик по-прежнему то и дело оглядывался, но казалось, что его страх с каждым разом уменьшался. Прошла целая вечность, прежде чем Олиний довольно кивнул, сел на корточки, прижался спиной к стене и стал ждать.

Учитель был доволен, но Тарквиний внезапно ощутил страх, который все усиливался и наконец стал невыносимым. Он побежал к устью пещеры.

Обведя взглядом склон холма, он увидел Целия, приближавшегося к пещере с десятью легионерами. Лица воинов были суровыми и мрачными, каждый держал в руке меч. Перед ними бежали огромные охотничьи собаки.

— Беги, Олиний! Беги! — крикнул Тарквиний.

Наконец провидец увидел его.

— Бежать? — Он невесело усмехнулся. — Чтобы свернуть себе шею?

— Солдаты хотят тебя убить! Их ведет Целий! Ты должен бежать! Немедленно!

Но во взгляде Олиния не было и тени страха.

— Пришел мой час, Тарквиний. Мне пора присоединиться к предкам. Ты — последний гаруспик.

— Я? — поразился Тарквиний. За все годы учебы ему и в голову не приходило, что в его лице старик готовил себе замену.

Олиний серьезно кивнул.

— Печень и меч?

— Они уже у тебя.

— Неправда! Ничего у меня нет! — Тарквиний отчаянно замахал руками.

Казалось, Олиний снова перестал его слышать. Он встал и пошел к людям, остановившимся у входа в пещеру.

Кто-то схватил Тарквиния за руку. Пещера медленно исчезла, и он очнулся ото сна. Молодому человеку очень хотелось знать, что случилось с Олинием, но он больше ничего не видел. Молодой этруск рывком сел. Рядом с ним стояла встревоженная мать.

— Тарквиний…

— Все в порядке, — пробормотал Тарквиний, сердце которого бешено колотилось. — Ложись спать, мама. Тебе нужно отдохнуть.

— Меня разбудили твои крики, — укоризненно сказала Фульвия. — Отец тоже проснулся бы, если бы не напился.

У Тарквиния свело живот. Олиний часто предупреждал, что нельзя никому говорить о том, чему его учили.

— Что я говорил?

— Трудно понять. Что-то об Олинии и бронзовой печени. Последней из утраченных много лет назад. — Фульвия нахмурилась. — Значит, старый мошенник наложил лапы на одну из них?

— Ничего такого он не говорил, — успокоил ее Тарквиний. — Возвращайся в постель. Тебе вставать на рассвете.

Он помог Фульвии вернуться обратно, с грустью глядя на ее сутулую спину и поражаясь тому, сколько сил ей пришлось потратить, чтобы лечь на низкую койку. Долгие годы тяжелой работы изуродовали тело матери.

— Мой сильный, умный арун. — Фульвия обращалась к младшему сыну как к священнослужителю. — Тебе суждено величие. Я чувствую это кожей.

— Помолчи… — Тарквиний тревожно оглянулся по сторонам. Целий не любил старинных слов неримского происхождения. — Спи.

Но Фульвия не послушалась.

— Я знала это с тех пор, как увидела твою родинку. Такая же когда-то была у Тархуна. После этого тебя можно было назвать только Тарквинием.

Молодой человек невольно потер красную треугольную родинку на шее. Он видел ее лишь изредка — в отражении воды. Но старый гаруспик часто говорил об этом знаке.

— Когда Олиний проявил к тебе интерес, я ничуть не удивилась. Он обучает тебя священным ритуалам, заставляет учиться языкам у чужестранных рабов. — Она напыжилась от гордости. — Я твердила об этом твоему отцу. Когда-то он меня слушал. Но после гибели твоего брата в бою с легионерами Суллы его интересует только одно — удастся ли добыть еще кувшин вина.

Тарквиний с грустью посмотрел на спавшего:

— Когда-то он гордился тем, что был воином расеннов. Так этруски называли сами себя.

— В глубине души он навсегда останется этруском, — прошептала мать. — Как и ты.

— У нас еще есть чем гордиться. — Он поцеловал Фульвию в лоб. Мать улыбнулась и закрыла усталые глаза.

«Мать, искусство гаруспиции еще живо. Этрусков не забудут», — подумал Тарквиний, но не произнес этого вслух.

Сергий ничего бы никому не сказал, но Фульвия любила посплетничать. Было жизненно важно, чтобы Целий не узнал о визитах Тарквиния к Олинию.

Тарквиний вернулся в постель. Лишь когда небо начало светлеть, он наконец уснул.

* * *

В последующие дни у него не было возможности ни приняться за борьбу с волками, ни навестить Олиния. Приближалась уборка урожая, самое жаркое время года. Нагрузка на рабов и издольщиков, вроде семьи Тарквиния, увеличилась вчетверо.

Руф Целий вернулся из Рима с важным поручением.

Большинство считало, что в эту поездку он отправился, чтобы добыть денег для подкрепления своего пошатнувшегося материального положения. Этот рыжий был типичным представителем римской аристократии, хорошо разбиравшейся в военном деле, но мало смыслившей в экономике. Десять лет назад, когда цена на зерно стала быстро снижаться из-за ввоза большого количества пшеницы с Сицилии и из Египта, Целий упустил время. Пока те из соседей, кто оказался попредприимчивей, переходили на выращивание в своих латифундиях более выгодных винограда и олив, упрямый отставной штабист продолжал цепляться за пшеницу. Не прошло и десяти лет, как некогда процветавшее имение оказалось на краю пропасти.

Вскоре из-за дешевизны привозного зерна по всей Италии разорились тысячи мелких фермеров (к которым принадлежала и семья Тарквиния). Крупные землевладельцы воспользовались этим, чтобы расширить свои имения. Недостаток рабочих рук стали возмещать за счет использования тысяч рабов — важнейших трофеев всех римских завоеваний.

Поскольку Сергий и его родные были гражданами Рима, им повезло: Целий заключил с ними контракт. За работу им платили гроши, но все же платили. Другим повезло меньше: рабы вытеснили голодавших крестьян в неизмеримо разросшиеся города. В результате потребовалась пшеница для конгиариев — бесплатной раздачи зерна бедным.

Если Целий действительно ездил в столицу за займом, то он явно преуспел. Теперь владелец латифундии, каждое утро дававший задание рабам и работникам на заднем дворе своего дома, неизменно пребывал в хорошем настроении. Тарквиния отправили на уборку урожая, как случалось каждое лето уже восемь лет, которые семья Сергия прожила в имении Руфа.

За неделю с небольшим требовалось убрать урожай с огромных полей, засеянных овсом и пшеницей. Задача была тяжелая, работать приходилось от рассвета до заката. Спина Тарквиния приобрела цвет черного дерева, а длинные светлые волосы — к удовольствию некоторых рабынь — выгорели добела. Волосы хорошо закрывали родинку на шее.

Фульвия была слишком слаба для физической работы, а потому вместе с другими пожилыми женщинами привозила на поля еду и питье. Раньше Целий пытался заставлять мужчин работать весь день без перерыва, но два года назад выдалось очень жаркое лето, и многие теряли сознание от обезвоживания. Один даже умер. После этого землевладелец понял, что короткий дневной перерыв выгоднее потери рабочих рук.

Четвертый день выдался очень знойным. Когда вскоре после полудня Фульвия привезла воду, хлеб и овощи, ее встретили восторженными криками. Она поставила запряженную мулом тележку в тени дерева, и вокруг тут же собралась толпа.

— Я привезла кусок сыра, — прошептала Фульвия сыну, похлопав по лежавшему рядом с ней свертку в тряпке.

Тарквиний понимающе подмигнул.

На работниках были только набедренные повязки и сандалии, серпы с короткими рукоятками были заткнуты за выданные Целием кожаные пояса. Ноги рабов, чтобы они не пытались бежать, были скованы тяжелыми железными цепями. Рабы всех крупных землевладельцев — в том числе и Целия — были уроженцами Средиземноморья. Иудеи, испанцы и греки трудились бок о бок с нубийцами и египтянами. Изголодавшимся людям было не до разговоров. Вскоре корзины с едой опустели; воробьям, с надеждой шнырявшим в пыли, крошек почти не осталось.

Греческий раб Маврос грустно доел остатки хлеба.

— Сейчас я все бы отдал за кусок мяса! Может быть, мы что-нибудь получим на виналию рустику[2].

— Как же, дождешься от Целия! Тем более сейчас, когда у него трудности с деньгами! — фыркнул надсмотрщик Декстер, коренастый отставной легионер с юга. — А вот Олиний ест вдоволь.

Все с любопытством посмотрели на Тарквиния: его посещения старика секретом не были.

— Держу пари, что этот колдун все время кормит его ягнятиной! — сказал один.

— Так вот почему ты туда ходишь? — На смуглом лице Мавроса отразилась зависть.

— Не потому. А чтобы не слышать твоего нытья.

Громкий многоголосый хохот вспугнул целую стаю птиц.

Надсмотрщик посмотрел на Тарквиния странным взглядом.

— Ты очень подолгу торчишь на горе. Что тебя туда тянет?

— Он убегает туда от этой проклятой жары! — ответил толстый раб Сулин.

Все дружно кивнули. Жара стояла невыносимая. Несрезанные колосья раскачивались, поджариваясь на солнце. Тарквиний молчал, прислушиваясь к звону цикад.

— Так что? — Декстер рассеянно потер старый шрам.

— Что «что»? — притворился непонятливым Тарквиний. Внезапный интерес десятника встревожил его.

— Этот чокнутый колдун действительно каждый день ест мясо?

— Только если находит мертвого ягненка или козленка. — У Тарквиния потекли слюнки. Он много раз ел с Олинием жареное мясо. — Разве хозяин допустил бы что-то иное?

— Хозяин! — презрительно отмахнулся Декстер. — Целий понятия не имеет, сколько у него овец и коз. Он считает, что десять ярок дают восемь ягнят в год.

— Разве это приплод? — насмешливо спросил Маврос.

— Кроме Олиния, никто не будет пасти стадо на вершине. — Сулин сделал знак против нечистой силы. — Вокруг этих мертвых городов бродит слишком много духов и диких зверей.

В глазах мужчин вспыхнул страх.

Ряды гробниц на кладбищах у руин Фалерий напоминали об истории этой местности, и мало кто из обитателей латифундии дерзал подходить к ним близко даже днем. Гора славилась своими грозами, стаями волков и ураганными ветрами; считалось, что в этом месте еще обитают этрусские боги.

— Именно поэтому Целий его и держит. — Тарквиний хотел сменить тему, кошмарный сон еще не изгладился из его памяти. — Этот участок почти закончен, — сказал он, показав на поле. — Мы могли бы заскирдовать его до заката.

Декстер удивился. Обычно после перерыва людей можно было заставить приняться за работу только с помощью угроз. Он выпил еще одну чашу воды.

— За работу, парни. Не заставляйте меня обращаться к подружке! — прорычал он, ткнув пальцем в плетку, висевшую на его поясе.

Работники поплелись по стерне, бросая на Тарквиния злобные взгляды. Но никто не посмел сопротивляться железной воле надсмотрщика. И его плетке. Декстера наняли, чтобы держать работников в узде, и он делал это рьяно.

Фульвия дождалась, когда остальные ушли подальше, а потом со смущенной улыбкой отдала сыну сверток.

— Спасибо, мама. — Он поцеловал ее в лоб.

— Да благословят тебя боги! — гордо ответила Фульвия.

— Декстер… — Как только мать повернула повозку, Тарквиний заторопился к тучному надсмотрщику. — Хочешь козьего сыра?

— Покажи-ка! — Декстер алчно протянул руки, попробовал кусочек и улыбнулся. — Передай Фульвии спасибо. Где она его взяла?

— Видать, знает, где взять. — Всем было известно, что те, кто работает на кухне, могут раздобыть такую еду, о которой другим остается только мечтать. — Я рассчитывал…

— Пораньше уйти с поля? — Декстер грубо захохотал. — Для этого куска сыра маловато! Если Целий увидит, что ты опять бездельничаешь, он мне яйца оторвет!

— Дело не в этом. — Тарквиний рисковал отведать плетки за дерзость, но выражение лица Декстера его встревожило. — Я надеялся, что ты расскажешь мне, не замышляет ли чего хозяин. Против Олиния.

Декстер прищурился.

Гаруспик давно жил на окраине имения; его терпели только благодаря тому, что он хорошо умел обращаться с животными и вел замкнутый образ жизни. Целию, как и большинству римлян, не нравились те, кто придерживался древних этрусских обычаев; Декстер мало уступал в подозрительности своему хозяину.

Тарквиний понял: надсмотрщик что-то знал.

Несколько мгновений оба молчали.

— Если принесешь мне мяса, я подумаю, — ответил наконец Декстер. — А теперь иди работать.

Тарквиний подчинился. Как только пшеница будет уложена в стога, он предложит поохотиться на волков. Целий знает, что этим летом хищники зарезали на склонах горы каждое десятое животное. Может быть, ради этого он освободит Тарквиния от работ в оливковой роще и на винограднике.

К тому же на вершине горы можно будет убить для Декстера ягненка. Конечно, никакой гарантии, что надсмотрщик выполнит обещание, не было, но как иначе узнать, что замышляет Целий? За долгие годы учебы у Тарквиния развилась интуиция. Сначала кошмарный сон, потом расспросы Декстера… Против гаруспика явно что-то замышляли.

— Веселее! — Декстер щелкнул плеткой. — Ты сам захотел пораньше вернуться к работе.

Тарквиний сжал левой рукой пучок колосьев, наклонился, срезал их серпом у самой земли, бросил пучок за спину и взялся за следующий. Люди справа и слева повторяли те же ритмичные движения, неуклонно продвигаясь вперед. Этруски убирали здесь урожай сотни лет, знание этого успокаивало Тарквиния. Он работал, представляя себе, как это делали его предки еще до прихода римлян.

Глава II

Вельвинна

Рим, 70 г. до н. э.

Неподалеку от Форума по пыльному переулку брели семь молодых аристократов. Дорогие белые тоги были залиты вином — результат долгой попойки. За день гуляки успели обойти половину кабаков, раскинувшихся на семи холмах. Мужчины разговаривали громко и дерзко, не обращая внимания на тех, кто мог их слышать. Рабы, вооруженные дубинками и ножами, шли позади с факелами в руках.

Толстый молодой человек, замыкавший шествие, споткнулся, упал на стену, выругался, согнулся пополам, и его начало тошнить чуть ли не на собственные сандалии.

— Поторапливайся! — со смехом сказал ему стройный, чисто выбритый мужчина с орлиным носом. — Мы побывали еще не во всех здешних питейных заведениях!

Наверху с грохотом открылись ставни.

— Блюй в другом месте, мерзавец!

Толстый вытер испачканные губы и всмотрелся в темноту.

— Я — всадник республики и имею право блевать где хочу! А теперь заткнись, если не хочешь получить по морде!

Напуганный высоким положением говорившего и его телохранителями домовладелец быстро исчез.

Пьяные громко расхохотались.

Ссориться с компанией «золотой молодежи» мог только глупец. Все граждане считались равными, но на самом деле Римом правила элита, состоявшая из сенаторов, всадников, или эквитов, и богатейших землевладельцев. Эти аристократические семьи составляли клику, пробиться в которую могли только люди, обладавшие огромным богатством. Судьбу республики решали несколько человек, принадлежавшие к этой небольшой группе.

Толстого вырвало снова.

— Проклятые плебеи, — сказал он, положив мясистую руку на плечо приятеля. — Не обращай внимания, дружище. Просто у меня с ногами плоховато.

— Плебс хорош в небольших количествах, — согласился тот. — За исключением армии и полевых работ.

Гуляки заулыбались, но плотный рыжий, возглавлявший группу, нетерпеливо сказал:

— Пошевеливайтесь, иначе мы никогда не доберемся до Лупанария!

Название самого знаменитого римского борделя заставило нобилей навострить уши. Его обитательницы славились на всю Италию. Встрепенулись даже самые пьяные.

— Что, Целий, не терпится? — с легкой досадой спросил худой.

— Это же лучший публичный дом в городе. Тебе давно следовало посетить его. — Целий алчно потер руки. — Нигде больше не найдешь столько красивых женщин!

Кажется, туда только что доставили новую партию рабынь из Германии. — Толстый откашлялся. — Но сначала я хочу выпить!

— А потом в публичный дом! — хлопнул его по руке Целий.

— Если смогу до него добраться!

— И я тоже! — засмеялся самый старший из гуляк, которому было сорок пять. — А ты пойдешь? Или боишься жены? — спросил он предводителя.

Стройный добродушно улыбнулся. Он уже много раз слышал эту подначку. Друзья немного завидовали гордому имени его жены и подтрунивали над его супружеской верностью. Но реплики пьяных приятелей не могли его пронять. Все знали сдержанность этого молодого нобиля, и он не собирался портить это мнение о себе.

— Будь германские женщины действительно красивыми, я мог бы поддаться искушению. Но все они — конопатые ведьмы!

Остальные засмеялись, желая доставить удовольствие своему могущественному другу. Этот политик сумел пережить кровавые чистки Суллы, наследника первых диктаторов Рима Цинны и Мария. Несмотря на множество угроз, он отказывался разводиться с женой, дочерью врага Суллы. Родня и сторонники стройного несколько месяцев уговаривали Суллу, и наконец он отменил смертный приговор. Предсказание диктатора о том, что этот человек со временем подчинит себе римскую аристократию, было забыто, и теперь общественность считала честолюбивого всадника одним из самых многообещающих молодых римлян.

— Тогда трахни кого-нибудь из тамошних мальчиков, — бросил Целий. — А женщин оставь нам.

Нобиль потер орлиный нос.

— Я думал, все эти мальчики живут в твоем доме.

Целий сжал кулаки.

— Бросьте. Мы все здесь друзья, — серьезно сказал обычно веселый коренастый Авфидий, славившийся добродушием.

Стройный, всегда остававшийся политиком, только пожал плечами:

— Я не собираюсь ни с кем ссориться.

— А ты, Целий? Мир?

Рыжий гневно закусил губу, но кивнул:

— Ладно.

Тон был неискренним, но Авфидий успокоился и повернулся к остальным:

— Где здесь ближайшая траттория?

— За Форумом. Позади храма Кастора. — Толстый всадник показал рукой вперед. — Следуйте за мной.

Спустя несколько минут они сидели за столом каменной таверны, пропахшей потом и дешевым вином. В кольцах торчали факелы, озарявшие закопченные стены и отбрасывавшие длинные танцующие тени. Здесь, по обыкновению, был большой зал на первом этаже, а в трех-четырех верхних этажах располагались квартиры, сдававшиеся внаем. В помещении звучали громкие голоса. Одни посетители играли в кости, другие мерялись силой на деньги.

Несмотря на охрану, большинство вновь прибывших чувствовали себя неуютно. Здешняя обстановка им не нравилась. Многие посетители, не привыкшие общаться с аристократами, тоже смотрели на них с опаской.

— Ну, что уставились? — гаркнул Целий.

Сидевшие рядом быстро отвели глаза.

Целий грозно ухмыльнулся, кивнул, и за спинами любопытных граждан тут же возникли рослые рабы. Он кивнул еще раз, и телохранители вывели двоих мужчин наружу. Еще один раб остановился у входа. Когда за дверью послышались крики, друзья уведенных беспомощно застыли на месте. Даже дюжий привратник набрал воды в рот.

— Целий, так ты не обзаведешься друзьями, — сказал стройный.

— Кому нужен этот сброд?

— Не стоит бить плебеев без необходимости. — Он показал на дверь. — А когда такой необходимости нет, лучше мириться с их присутствием.

— Ты все знаешь лучше всех?

— Эти люди — не рабы.

— Всадники могут делать все, что им хочется.

— Можешь и дальше поступать так же — если тебе не нужна их поддержка в Сенате.

Целий скривил губы, но промолчал.

— Мы, всадники, самые могущественные люди в самой сильной стране мира. Плебс это хорошо усвоил. Уважение гораздо лучше помогает управлять, нежели страх.

Другие закивали, но рыжий нахмурился.

— А тут поблизости нет ничего получше? — слегка понизив голос, спросил Авфидий. — Это же настоящая дыра!

Многие повернулись к Целию, объявившему себя знатоком борделей.

— Есть места, где конская моча и публика получше, чем здесь, но мы зашли сюда только по дороге в Лупанарий, — ответил Целий, довольный тем, что снова оказался в центре внимания. Он допил чашу. — Давайте посидим еще немного. А потом зададим жару светловолосым шлюхам!

Все кивнули, за исключением стройного.

— Лично я отсюда возвращаюсь домой.

— Что? Ты нас бросаешь? — Толстый всадник наполнил чашу приятеля и толкнул ее к нему, пролив вино.

— Мне нужно подготовиться к завтрашнему выступлению в Сенате.

— После ночи в седле гениальность потечет из тебя, словно моча! — Авфидий сделал неприличный жест, заставив всех расхохотаться.

— Друг мой, в следующем году я хочу стать квестором. Такая должность с неба не падает. — В качестве младшего магистрата стройный получил бы возможность познакомиться со сложностями римского законодательства, а то и распоряжаться частью общественной казны. Это позволило бы ему накопить ценный политический опыт, без которого невозможно подняться на следующую ступеньку и стать претором.

— Во имя яиц Юпитера! Неужели тебе не хочется повеселиться? — насмешливо спросил Целий, знавший, что без сильной поддержки человека на такой пост не изберут.

— Этот человек прав, — признал Авфидий. — У магистратов редко бывают свободные вечера.

— Я знаю.

— Тогда оставайся с нами!

— Предпочитаю служить республике. А вы можете грешить хоть всю ночь.

— Ты тут не единственный, у кого есть общественные обязанности.

— Прошу прощения, — быстро произнес стройный. — Я никого не хотел обидеть.

— Серьезно? — Целий стиснул край стола так, что побелели костяшки. — Ты пока еще не квестор, а такой же всадник, как и мы! Наглый выскочка!

Стройный смерил его ледяным взглядом.

— Пойдем, Целий! — вмешался Авфидий. — Чем скорее шлюха охладит твою голову, тем лучше.

Рыжий заставил себя улыбнуться.

Но взгляд стройного остался каменным.

— Целию нужно охладить не голову, а яйца!

Большинство рассмеялось шутке.

Эквиты продолжали пить, но атмосфера товарищества уже рассеялась. Беседа увяла, однако это было заметно только тем, кто сидел за столом.

— Ну что, теперь в Лупанарий? — допив чашу, спросил Авфидий.

Ему ответили одобрительными возгласами.

Вслед за Целием компания вышла на пыльную, испещренную следами колес улицу. В нескольких шагах от двери неподвижно лежали два тела.

Целий пнул ближайшего ногой в живот:

— Вот тебе на память!

Стройный неодобрительно поджал губы.

Не успели они сделать несколько шагов, как Целий в полутьме столкнулся с девушкой. Та упала наземь, корзина с мясом и овощами отлетела в сторону.

Когда девушка поднялась, по светлому браслету на запястье Целий понял, что перед ним рабыня, и влепил ей пощечину.

— Смотри, куда идешь, неуклюжая сука!

Девушка вскрикнула и снова упала в пыль. Ее поношенная туника задралась, обнажив красивые длинные ноги.

— Целий, она не сделала тебе ничего плохого, — помогая ей встать, сказал Авфидий.

Девушка была лет семнадцати, очень хорошенькая, темноволосая и голубоглазая. Смущенная присутствием нобилей, она благодарно кивнула.

— Прости, господин, — пробормотала она и хотела уйти.

Но Целию этого было мало. Заметив красоту рабыни, он разорвал ее легкую шерстяную тунику до талии и уставился на упругие обнаженные груди. Девушка вскрикнула от стыда и ужаса, но Целий, в котором закипела кровь, полностью сорвал платье с ее плеч.

Рабыня попятилась, но двое спутников Целия уже перекрыли ей путь к отступлению. Телохранители, понявшие, что их помощь не потребуется, отступили в тень. Помочь одинокой рабыне было некому. От заката до рассвета улицы Рима принадлежали преступникам. Только глупец выходил на улицу без охраны. Или раб, посланный с поручением.

— Господин, прошу тебя… — Голос девушки дрогнул. — Я не хотела ничего плохого…

Целий схватил ее за руку:

— Я мигом управлюсь.

Все одобрительно зашушукались. Молчали только стройный и Авфидий.

Девушка застонала от страха.

— Отпусти ее.

— Что ты сказал? — не веря своим ушам, переспросил Целий.

— Ты меня слышал.

— Чтоб мне гнить в Аиде! — Трясясь от гнева, Целий сделал шаг вперед. — Проклятье, это всего лишь рабыня!

Стройный приподнял полу тоги и показал спрятанный под одеждой длинный кинжал.

— Меня от тебя тошнит. Делай, что я тебе сказал.

Целий бросил взгляд на телохранителей.

Внезапно рукоятка кинжала оказалась в ладони стройного.

— Я проткну тебе сердце раньше, чем они успеют подойти.

— Успокойся, дружище, — сказал встревоженный Авфидий. — Все в порядке.

Стройный улыбнулся:

— Это зависит от Целия.

Остальные молча следили за развитием ссоры, которая назревала уже несколько месяцев. Никто не хотел становиться на пути могущественного и честолюбивого карьериста.

Дрожавший от ярости Целий отпустил девушку.

Стройный привлек ее к себе.

— Желаю удачи в Лупанарии, — сказал они властно показал в конец улицы.

— Сначала ему не понравилось, что двое простолюдинов получили по заслугам, а потом он помешал всаднику трахнуть рабыню, — проворчал себе под нос Целий. — Этот хрен стал слишком мягким. Или сошел с ума.

— Ни то ни другое, — покачал головой Авфидий. — Просто он слишком умен.

— И что дальше?

Вместо ответа Авфидий весело похлопал рыжего по спине:

— Пора выпить еще!

Целий позволил себя увести. Остальные безропотно пошли следом, радуясь, что ссора закончилась без крови.

Так бывало не всегда.

— Увидимся завтра в Сенате! — крикнул им вдогонку стройный.

Он стоял молча, прижимая к себе рабыню, пока группа не скрылась из виду. В тени ждали два личных телохранителя. Девушка тревожно смотрела на него, надеясь, что ее отпустят. Но когда нобиль посмотрел на нее, в его взгляде горела похоть. Стройный сжал ее руку и потащил в переулок.

Она заплакала от страха. Все было ясно. Один насильник сменил другого.

— Молчи, а то будет плохо.

Толстый всадник, облегчившийся в очередной раз, видел, как пара исчезла в темноте.

— Он все это затеял, чтобы заполучить ее себе, — пробормотал толстяк. — Нет, квестором он пробудет недолго.

— Скоро он станет консулом, — предрек Целий. Но о судьбе девушки рыжий не догадывался.

На протяжении нескольких веков Римом правили два избранных консула, которым помогали военные трибуны, судьи и Сенат. Эта система хорошо работала, если должностные лица соблюдали закон. Два правителя выполняли свои обязанности в течение двенадцати месяцев. Считалось, что это древнее правило мешает отдельным личностям цепляться за власть. Но после гражданской войны, разыгравшейся тридцать лет назад, римская демократия пришла в упадок, и официальные посты переходили из рук в руки не чаще двенадцати раз за поколение. Честолюбивые аристократы, такие как Марий, Цинна и Сулла, положили начало традиции, заставляя ослабевший Сенат позволять им оставаться на посту консулов дольше положенного времени. Сейчас официальные государственные посты практически передавались по наследству, и самые богатые и могущественные роды Италии ревностно защищали такое положение. Посторонний человек мог стать консулом только при наличии невероятной энергии и других достоинств.

— Рано или поздно этот хрен все же оступится, — продолжал ворчать Целий. — Ошибаются все. — Рыжий продолжал кипеть от гнева, но понимал, что слишком пьян и в словесном поединке врагу проиграет. Он подхватил приятелей под руки и вразвалку побрел к Лупанарию.

Стройный решительно шагал в темноте, крепко держа девушку одной рукой. Переулок был завален мусором и битой глиняной посудой, выброшенной обитателями ближайших домов. Наконец, найдя подходящее место, он стащил с рабыни тунику и толкнул ее на землю. Она неловко упала, обнажив треугольник темных волос внизу живота. Приподняв тогу, он ступней раздвинул ее бедра и опустился на колени. Девушка вскрикнула от ужаса. Нобиль рывком овладел ею и вздохнул от наслаждения.

Стройный яростно вонзался в нее. Жена давно болела и не могла удовлетворять его желания. Захваченный политической карьерой, он уже несколько месяцев обходился без секса.

Глаза девушки расширились от страха.

— Если посмотришь на меня еще раз, я перережу тебе горло!

Она послушно зажмурилась и для верности зажала себе рот ладонью. Из закрытых глаз текли слезы. Такова была судьба рабыни.

Стройный сделал еще один рывок, кончил и испустил протяжный стон.

Но девушка не открыла глаза даже тогда, когда он встал и оправил тогу.

Он посмотрел сверху вниз и довольно улыбнулся. Лицо девушки, залитое слезами, распухло, но не утратило красоты. Теперь, когда похоть была удовлетворена, он мог вернуться домой. Нужно было закончить речь, которую он собирался произнести утром. Если эту речь хорошо примут, его шансы стать квестором сильно возрастут. Жрец Юпитера и трибун легиона — штабной офицер, — он стремился как можно скорее сделать карьеру аристократа — cursus honorum.

Он не сомневался, что отец гордился бы, если бы мог видеть, до каких высот поднялся его единственный сын. Семья была патрицианской, но небогатой. Отец много лет упорно трудился в Сенате и за год до смерти стал претором, выше которого был только консул.

Сначала молодому человеку помогали родственные связи, открывавшие ему двери, которые в противном случае остались бы для него закрытыми. Он долго слушал беседы отца с политическими союзниками, следил за дебатами в Форуме, посещал пиры, и это тоже принесло свои плоды. Он стал прожженным политиком, а выгодный брак укрепил его положение в обществе. Одна из его теток вышла замуж за консула, но после того, как дядя умер в разгар гражданской войны, карьера молодого человека затормозилась.

Во время кровавого правления Суллы опасность грозила любому инакомыслящему. Сулла, первым из всех полководцев решившийся ввести солдат в Рим, казнил всех, кто мог встать на его пути. За это его прозвали «мясником».

Молодого человека спасли от смерти только ум и воля. Благодаря непрестанным усилиям он обзавелся множеством богатых и влиятельных друзей и теперь считался восходящей звездой римского политического небосклона. На него стали обращать внимание такие великие люди, как Катон и Помпеи Великий. Марк Лициний Красс, один из наиболее заметных людей в Риме, оказывал ему большую финансовую помощь, но молодой политик нуждался и в поддержке менее известных личностей. А сейчас ему представилась хорошая возможность показать, кто главный в компании.

Заставив Целия подчиниться, стройный усилил влияние и на друзей всадника. Для быстрого подъема по служебной лестнице ему требовались послушные союзники. Желающих править в столице хватало, но консулами могли стать лишь немногие. Если он поведет игру правильно, то в один прекрасный день сможет стать одним из них…

Он вернулся к действительности.

— Ступай домой. Пока тебя не нашел кто-то менее милостивый.

На лице рабыни мелькнуло недоверие, но тут же исчезло.

— Спасибо, господин. — Она видела кинжал и знала, как легко он может пустить его в ход.

— Торопись, если не хочешь угодить в Тибр. — Мысль убить девушку не приходила ему в голову, стройный не был хладнокровным убийцей. Он повернулся и ушел.

Девушка ждала, пока все звуки не исчезли в ночи. Потом она запахнулась в рваную тунику и побежала по темным улицам к дому хозяина. За позднее возвращение и потерю корзины с едой Гемелл сделает с ней такое, что уже случившееся покажется ей цветочками. Но больше идти ей было некуда.

Девять месяцев спустя…

Гемелл открыл дверь без стука и вошел в маленькую комнату. С его лица катился пот. Купец посмотрел на младенца, лежавшего на койке.

Вельвинна, кормившая другого близнеца, смотрела на хозяина со смесью страха и ненависти.

— Еще один лишний рот! Спасибо и на том, что это девчонка, — проворчал Гемелл. — Если мне повезет, она унаследует твою внешность. Тогда через несколько лет я смогу продать ее в публичный дом.

Он повернулся к Вельвинне. Лицо молодой матери сморщилось в предчувствии недоброго.

— Завтра вернешься на кухню. Двух дней отдыха более чем достаточно!

Вельвинне оставалось только подчиниться. Измученная тяжелой беременностью, она должна была разжигать очаг и мыть полы. Другие рабыни помогали ей всем, чем могли.

— Если будешь плохо работать, — пригрозил Гемелл, — я выброшу обоих твоих щенков на помойку.

Новорожденных выбрасывали на общественные помойки только самые бедные из граждан. Вельвинна крепко прижала ребенка к себе.

— Я буду хорошо работать, господин!

— Вот и отлично. — Гемелл наклонился и сжал ее грудь. — Я приду этой ночью, — буркнул он. — И пусть твое отродье только попробует пикнуть!

Молодая мать до крови закусила губу, пытаясь сдержаться.

Купец постоял на пороге, бросил на нее похотливый взгляд и ушел.

Она посмотрела в лицо мальчику.

— Ешь, мой маленький Ромул, — прошептала Вельвинна.

У ее близнецов не будет ни золотых булл, ни торжественного наречения на девятый день жизни. Эти дети — не граждане, а такие же рабы, как она сама. Она не может дать мальчику ничего, кроме молока.

— Расти здоровым и сильным.

Чтобы в один прекрасный день ты мог убить Гемелла.

И стройного патриция.

Глава III

Олиний

Северная Италия, 70 г. до н. э.

День виналии рустики пришел и ушел, но Тарквинию так и не представилось возможности выбраться из латифундии и посетить Олиния. В обычное время он обрадовался бы пышному празднику урожая, продолжавшемуся несколько дней. Однако в этом году многое сложилось по-другому. Вина и еды было вдоволь, но Целий позаботился о том, чтобы праздник прошел скромно. Как и предсказывал Декстер, мяса работникам не досталось. Что-что, а возможности сэкономить лишний сестерций этот аристократ не упускал. Нетерпение Тарквиния росло. Ему отчаянно требовалось поговорить с гаруспиком о своем сне, который повторялся снова и снова. Но молодой человек не смел уйти без разрешения, потому что Декстер знал о его желании подняться на гору. Помимо всего прочего, в обязанности надсмотрщика входило наказание работников, нарушавших приказы Целия. Случалось, что после его побоев люди не выживали.

Как-то рано утром недели через две после разговора с Декстером молодого этруска вызвали в облицованную камнем контору Целия. Тарквиний обрадовался. Наконец что-то начало меняться. Но находиться рядом с властным римлянином было страшновато. Почему-то владелец имения Тарквинию очень не нравился, а сон только подкреплял это чувство.

Целий изучал какой-то пергамент, лежавший на письменном столе, и долго не обращал на него внимания. Тарквиний ждал, с любопытством рассматривая убранство большой квадратной комнаты. По сторонам низкого алтаря находились статуи греческих богов. В нише стоял бюст какого-то мужчины с крючковатым носом и пронзительным взглядом, расположенный так, чтобы его видел каждый вошедший. На гвоздях висели мечи и щиты — военные трофеи Целия. Оружие, напоминавшее, что мир не ограничивается пределами латифундии, возбуждало воображение Тарквиния. Он многому научился у Олиния, но лишь в теории. А эти предметы были реальными.

Наконец аристократ посмотрел на него. Он не заметил интереса Тарквиния.

— За последнее время погибло слишком много скотины, — сказал он, постукивая по зубам указательным пальцем. — Даю тебе три дня. За это время добудешь полдюжины волчьих шкур. Я повешу их на стену.

— Шесть волков за три дня? — поразился Тарквиний.

«Почему именно сейчас? — подумал он. — О том, что волки сильно обнаглели, я сообщил Целию еще месяц назад».

— Верно. — Тон Целия был ледяным. — Может быть, поручить это кому-нибудь другому? У меня полно лентяев, которые с радостью сбегут с уборки.

— Я справлюсь, господин, — быстро ответил Тарквиний. Это поручение позволяло ему добыть мясо для Декстера.

Целий махнул рукой, отпуская его.

Когда Тарквиний дошел до порога, рыжий заговорил снова:

— Не уложишься вовремя, прикажу распять тебя на кресте.

— Господин… — Ошеломленный этруск уставился на Целия. Угроза казалась искренней.

— Ты меня слышал, — добавил рыжий, глаза которого превратились в темные щелки.

Тарквиний кивнул и закрыл за собой дверь. Встревоженный загадочной репликой, он пошел домой, собрал кое-какие принадлежности и взял лук с колчаном стрел. Мысль о скорой встрече с Олинием грела ему душу. Широко улыбнувшись, он поцеловал мать и вышел из имения.

В рощицах на склонах холма суетилось множество рабов, собиравших урожай. Первые оливы привезли из Греции несколько веков назад. Зеленые оливки и их ценное масло были основной статьей дохода Рима.

«Почему же Целий не расширил посадки? Это помогло бы ему нажить немалое богатство», — в который раз подумал Тарквиний.

— Не забудь про уговор! — крикнул вилик, увидев Тарквиния. — Не то пошлю тебя работать на мельницу! — Молоть муку было еще более изматывающим делом, чем жатва, обычно этим занимались провинившиеся. — Хорошо, что ты идешь наверх, — зловеще добавил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Стариком интересуется Красс. Одни боги знают почему.

Не успел Тарквиний открыть рот, как надсмотрщик отвернулся и начал выкрикивать приказы.

Какое дело было до Олиния Марку Лицинию Крассу?

Этот несметно богатый аристократ годом ранее разбил Спартака, предводителя восстания рабов, которое чуть не сокрушило Рим. Однако все считали, что эту победу искусно приписал себе Помпей Великий, его главный соперник. Эта ложь позволила Помпею провести триумф, в то время как Красс был вынужден довольствоваться всего лишь пешим парадом. В последующие месяцы разгневанный Красс так и не смог восстановить свое политическое преимущество.

Но недавно ему удалось разделить консульство с Помпеем, и в ознаменование единения эта пара восстановила трибунат, отмененный Суллой. В нем должности могли занимать только плебеи. Трибуны имели право накладывать вето на решения сената и созывать народные собрания для принятия собственных законов, а потому пользовались в Риме огромной популярностью. Реформа была умным шагом, но Красс воспользовался ею, чтобы вызвать у Сената недовольство Помпеем. Согласно закону, тридцатишестилетний Помпей был слишком молод для того, чтобы занимать пост консула. Кроме того, он еще не был сенатором. Помпей тут же узнал о тактике Красса, и вскоре между ними произошла публичная ссора. Ожидалось, что они будут совместно трудиться на благо республики, однако соперничество консулов стало яростным, как никогда.

Тарквиний вздрогнул.

Причиной интереса Красса могло быть только одно: бронзовая печень. Меч Тарквина. Целий намеревался продать священные предметы человеку, который хотел… нет, отчаянно нуждался в знаках благоволения небес.

Время решало все. Тарквиний хотел перейти на бег, но вдруг услышал кислый голос:

— Опять сачкуешь? — С дерева на Тарквиния смотрел Маврос. Ноги смуглого раба были по-прежнему скованы. В одной руке он держал маленький острый нож для срезания оливок, другой держался за ствол. На спине болталась ивовая корзина. — А хозяин об этом знает?

— Он послал меня охотиться на волков. Велел убить шестерых за три дня. Не хочешь помочь?

При мысли о физической опасности смуглое лицо Мавроса посерело.

Тарквиний сделал вид, что натягивает тетиву и выпускает стрелу.

— Раз так, продолжай собирать оливки!

Вскоре узловатые стволы и сборщики остались внизу. Миновав рощи, Тарквиний обвел взглядом местность, которую он знал и любил. Озеро Вадимон искрилось в солнечном свете, и это зрелище заставило его на мгновение забыть тревогу, вызванную словами Целия и Декстера.

Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь ароматом горных трав, сорвал веточку розмарина и сунул в мешок, чтобы использовать позже. Потом он стал разыскивать взглядом волков, хотя те вряд ли могли появиться здесь днем. Эти хищники жили в лесах, расположенных намного выше, и спускались на охоту только после захода солнца. Тут и там попадались цепочки их следов. Он заметил неподалеку скелет взрослой овцы, дочиста обглоданный птицами. Одинокий шакал высасывал мозг из треснувшей кости. Не успел Тарквиний натянуть лук, как шакал умчался прочь.

Тарквиний шел к хижине Олиния, то и дело обводя взглядом небо и склон горы в поисках чего-то необычного. Старик первым делом спросит, что он увидел во время восхождения. Он насчитал восемь канюков, паривших над вершиной в потоках теплого воздуха. Довольный тем, что их восемь, а не двенадцать и что количество и форма облаков не предвещают ничего плохого, Тарквиний уверенно поднимался по каменистой осыпи.

Когда показалась маленькая хижина, он ускорил шаг. Несмотря на высоту, становилось жарко, и он предвкушал отдых. Неказистая хижина, в которой жил его учитель, стояла на краю поляны, откуда открывался вид на юг, озеро и расстилавшиеся за ним просторы. Это было любимое место Тарквиния, вызывавшее у него множество приятных воспоминаний.

— Наконец-то ты почтил меня своим присутствием.

Молодой человек обернулся и увидел Олиния, стоявшего у него за спиной.

— Как ты узнал, что я иду к тебе? — Тарквиний так обрадовался, увидев гаруспика живым и здоровым, что чуть не обнял его.

Олиний улыбнулся и поправил кожаную шапку.

— У меня свои методы. Рад видеть тебя, малыш. Что-нибудь заметил по дороге?

— Немногое. Шакала. Восьмерых канюков. — Тарквиний развел руками. — Я бы пришел раньше, но целую вечность пришлось возиться с урожаем.

— Неважно. Главное — что ты здесь. — Олиний подошел ближе. — Нам нужно о многом поговорить, а времени мало.

— Я не смогу остаться надолго. — Тарквиний постучал по луку, висевшему на его левом плече. — У меня всего три дня на шесть волков.

— Очень кстати, что я как раз убил нескольких.

Олиний показал на решетку, где сушилось пять больших волчьих шкур.

— Одного-то волка за три дня я добуду без труда, — улыбнулся Тарквиний. — Что случилось? Обычно ты предоставляешь охотиться мне.

Гаруспик пожал плечами:

— Скучно целыми днями разговаривать только с овцами.

— Ты знал, сколько шкур потребует Целий?

Олиний кивнул.

— Садись в тень. Должно быть, после восхождения ты умираешь от жажды.

Радуясь возможности передохнуть, Тарквиний пошел за стариком. Оба опустились на поваленное дерево и долго сидели молча, любуясь видом. Они знали, что, когда солнце спустится ниже, раскинувшуюся внизу панораму затянет дымка. Тарквиний сделал несколько глотков воды и протянул гаруспику кожаную фляжку.

— Какие вещие сны ты видел в последнее время?

Тарквиний чуть не поперхнулся.

— Что?

— Ты верно расслышал.

— Я видел сон про тебя. Дело происходило в пещере. Может быть, в той, где хранится печень. — Он поморщился, ощутив запах шкур. — Наконец-то я ее увидел!

— Что еще?

— Ничего. — Тарквиний не сводил глаз с ослепительно блестевшего озера.

— Лжец из тебя никудышный, малыш, — хмыкнул Олиний. — Боишься сказать мне, что я скоро умру?

— Я этого не видел. — От способности гаруспика читать его мысли у Тарквиния побежали мурашки по спине. — Но к пещере шли Целий и несколько воинов. Похоже, с недобрыми намерениями.

— Он продал кому-то из римлян сведения о том, где я нахожусь.

— Крассу! — не успев подумать, выпалил Тарквиний.

Олиний не удивился.

— И получил за это столько же денег, сколько в год приносит латифундия. — Его взгляд сделался пронзительным. — Немало за какого-то старика, правда?

Тарквиний ненадолго задумался.

— Я думал, ему нужна печень.

— Бронзовая печень имеет огромное значение. Хотя она этрусская, но римляне высоко чтят ее, — согласился Олиний. — С ее помощью Красс сможет заставить авгуров предсказать все, что ему захочется, — не скрывая презрения, добавил он. — Да и меч Тарквина придется по душе честолюбивому полководцу. Все, что поможет ему стать популярнее Помпея.

— Но зачем ему тебя убивать?

— Чтобы замести следы. В конце концов, я — этрусский гаруспик, — снова хмыкнул Олиний. — А римляне не любят гаруспиков. Я для них — словно напоминание о дурном прошлом.

— Откуда он знает про реликвии?

— Целий догадывается. Но не уверен в их существовании.

— Если так, то почему он не выпытал у тебя эти сведения раньше?

— Боялся. Рабы слишком хорошо знают, что мои предсказания всегда сбываются. Неурожаи, наводнения, болезни. Целий не мог не слышать об этом.

Тарквиний кивнул, вспомнив слышанные с детства легенды о гаруспике, который знал, куда ударит молния и какие коровы окажутся яловыми.

— Но нехватка денег вынудила Целия преодолеть страх. Он послал тебя, чтобы удостовериться, что, когда придут воины, я буду на месте. — Олиний крутил в мозолистых ладонях литуус; увенчивавшая посох золотая бычья голова медленно вращалась из стороны в сторону. — Времени осталось мало. Ты не успеешь закончить учебу.

— Нет! Ты должен бежать, — решительно ответил Тарквиний. — И я с тобой. Они хватятся только через три дня. Целий никогда не найдет нас!

— От судьбы не убежишь. — Голос старика был спокойным. — Об этом говорит печень, которую ты видел во сне. Воины действительно убьют меня.

— Когда?

— Через четыре дня.

У Тарквиния гулко забилось сердце.

— Я сам убью Целия! — воскликнул он.

— Рим пришлет других легионеров.

— Тогда я останусь здесь и буду сражаться с ними.

— И погибнешь без толку. А тебе, арун, предстоит долгая жизнь и далекое путешествие…

Спорить было бесполезно. Тарквинию никогда еще не удавалось переубедить старика.

— Что за путешествие? — спросил он. — Ты никогда не говорил об этом.

Олиний встал и поморщился, выпрямляя спину.

— Пойдем в пещеру. Возьми лук и мешок. Заберешь шкуры, а последнего волка убьешь по дороге домой. — Он пошел к ягненку, привязанному у хижины, обвил веревкой его задние ноги и повесил на плечо. Животное жалобно заблеяло.

Тарквиний следовал за гаруспиком по дороге, которой они шли несколько недель назад. Они поднимались молча до тех пор, пока любимая овцами и козами грубая трава не сменилась каменистой почвой. Погода была непривычно хорошей для гор, в небе застыло несколько мелких облаков.

При виде парившего над хребтом орла Тарквиний улыбнулся. Увидеть царственную птицу — хорошее предзнаменование.

Миновал полдень, а они все брели вверх по крутому склону. Дувший здесь прохладный ветер позволял легко переносить жару, не то что на раскинувшихся внизу полях.

Наконец Олиний остановился и вытер пот с морщинистого лба.

— Ты еще крепок, старина. — Тарквиний, довольный передышкой, приложился к фляжке.

— Шестьдесят лет живу на этой горе. — Олиний обвел взглядом голые скалы и одинокий куст, переживший капризы погоды. Тут было пустынно, но красиво. Небо очистилось от облаков; единственным живым существом здесь была хищная птица, парившая в потоке теплого воздуха. — Здесь было хорошо жить и будет хорошо умирать.

— Пожалуйста, не говори так!

— Привыкай, арун. Гаруспики жили и умирали здесь с незапамятных времен.

Тарквиний поторопился сменить тему.

— Где эта пещера?

— Вон там. — Олиний показал посохом на извилистую тропу. — В ста шагах отсюда.

Учитель и ученик подошли ко входу, скрытому так надежно, что его можно было отыскать, лишь зная, где он находится. Да и горловина была такой узкой, что двое мужчин смогли протиснуться туда лишь по одному.

Молодой этруск ахнул. Наверно, он сотни раз проходил мимо, когда сгонял овец, но ничего не замечал. Просто нужно было знать, куда смотреть. И вдруг Тарквиний улыбнулся. Долгое ожидание почти закончилось.

— Береги голову. — Гаруспик сделал паузу и пробормотал молитву. — Потолок тут низковат.

Тарквиний пошел за Олинием, щуря глаза и пытаясь привыкнуть к темноте. Это была пещера из его сна. Именно такой она ему и запомнилась. Единственным следом человеческого присутствия было маленькое круглое кострище в середине пола.

Олиний положил ягненка и привязал веревку к огромному камню. Потом пошел дальше, рассматривая стену. Через тридцать шагов старик остановился, сунул обе руки в расщелину и запыхтел, что-то отыскивая.

Завороженный, Тарквиний следил за тем, как предсказатель вынимал тяжелый продолговатый предмет, завернутый в ткань. Олиний стер с предмета толстый слой пыли и повернулся к ученику:

— Лежит на месте!

— Это и есть священная печень?

— Самая первая печень, сделанная гаруспиком, — серьезно ответил Олиний. — Принеси ягненка.

Он вышел наружу, остановился у глыбы черного базальта, которую Тарквиний заметил по дороге, положил посох, достал из-за пояса длинный кинжал и разместил его на краю плоского камня.

— Он похож на алтарь, который я видел во сне!

— Есть и еще один, в глубине пещеры. — Олиний развернул бронзовую печень и почтительно опустил ее рядом с ножом. — Но сегодняшнее гадание нужно совершать на солнце.

Тарквиний уставился на гладкий кусок металла, позеленевший от времени. По форме он почти не отличался от пурпурного органа, который вырезали у забитых коров и овец. Из внутренней части бронзовой пластины, выпуклой справа, торчали два треугольника, напоминавшие другие доли настоящей печени. Верхняя часть пластины была покрыта линиями, разделявшими ее на множество частей. В каждой части были тонко, паутинными штрихами выгравированы необычные символы. Внимательно всмотревшись в рисунки, Тарквиний обнаружил, что понимает написанное.

— Это имена богов и названия созвездий!

— Значит, годы учения прошли недаром. — Олиний снял веревку. — Ты дважды прочел «Disciplina Etrusca», поэтому должен по большей части понять то, что я буду сейчас делать.

Тарквиний потратил много времени на изучение потрескавшихся пергаменов, которые Олиний хранил в своей хижине. Под руководством старика, который то и дело склонялся над ним и указывал нужные места длинными желтыми ногтями, он проштудировал десятки томов. Было три вида книг. К первому относились «Libri Haruspicini», посвященные гаданию по внутренним органам животных, ко второму — «Libri Fulgurates», учившие толковать гром и молнию. В книгах третьего вида — «Libri Rituales» — описывались этрусские обряды и заклятия для городов, храмов и войск.

— Не бойся, малыш, — прошептал Олиний.

Ягненок натянул веревку, в его темно-карих глазах застыла тревога.

Продолжая ласково приговаривать, гаруспик поднял животное и положил на середину базальтовой плиты.

— Мы благодарим тебя за жизнь, которая поможет нам понять будущее.

Тарквиний подошел ближе. Он уже видел, как Олиний осуществлял жертвоприношения, но последнее из них состоялось несколько месяцев назад. Однако никогда еще гаруспик не вынимал бронзовую печень и не клал ее рядом с жертвой. Сам же Тарквиний после охоты предпринимал многочисленные попытки погадать, но у него получалось предсказывать лишь такие вещи, как погода или урожай.

— Пора. — Олиний поднял кинжал. — Смотри, как надо читать по свежей печени. Держи его крепко.

Тарквиний схватил ягненка за голову и подставил его шею Олинию. Быстрым движением ножа старик перерезал животному горло. На алтарь хлынула струя темно-красной венозной крови, обдавая их брызгами.

— Видишь, течет на восток! — радостно воскликнул Олиний, наблюдая, как хлещет жидкость. — Знамение благоприятное!

Тарквиний посмотрел на восток, в сторону моря. Оно тянулось к Лидии, из которой этруски пришли много веков назад. Если верить ритуалам, боги благоволили к людям, жившим в той стороне. Ему уже не в первый раз захотелось посетить древнюю прародину своего народа.

Олиний положил мертвого ягненка на спину и ловко разрезал кожу и мышцы на брюхе от паха до грудной клетки. Наружу вывалились кишки, блестевшие в лучах солнца.

Олиний показал на них кончиком ножа:

— Обрати внимание, какой узор образуют на камне толстые и тонкие кишки. И те и другие должны быть здорового розовато-серого цвета. В данном случае так оно и есть. Иначе гадание по печени, скорее всего, было бы неблагоприятным.

— Что еще ты видишь?

— Сильные волнообразные движения кишечника. Это тоже добрый знак.

Тарквиний следил за пульсировавшим тонким кишечником, тщетно старавшимся сохранить жизнь.

— Что еще?

Гаруспик наклонился ниже.

— Больше ничего. Когда я был мальчиком, кое-кто из стариков утверждал, что может гадать по тонкому кишечнику и четырем желудкам. Это шарлатанство, и ничего больше.

Олиний погрузил во внутренности животного обе ладони, с помощью ножа отделил печень от диафрагмы и несколькими быстрыми движениями перерезал связки, удерживавшие орган на месте. Потом вынул печень окровавленными по локоть руками и положил ее на левую ладонь.

— О великий Тиния! Дай нам добрые предзнаменования о будущем этого аруна. — Он поднял глаза к небу, отыскивая сопровождавшего их орла.

— Что ты делаешь? — спросил Тарквиний.

— Читаю по печени твою жизнь, малыш, — хихикнул Олиний. — Разве есть лучший способ завершить твое обучение?

Тарквиний затаил дыхание, не веря своим ушам. А затем до него начало что-то доходить. Не зря же он столько лет учился. В конце концов, речь шла о его собственном будущем!

— Большая часть того, что можно прочесть, находится на внутренней стороне. Вот это собачья звезда Сириус. А это Большая Медведица.

Тарквиний смотрел на указанные точки, и его книжное знание начинало обретать реальный смысл. Гаруспик подробно рассказывал о том, что означали цвет, форма и плотность поблескивавшего органа. К удивлению Тарквиния, Олиний упомянул о таких эпизодах его детства, о которых просто не мог знать. Старик перечислял множество событий его жизни, часто останавливаясь, чтобы дать ученику возможность переварить услышанное.

— Желчный пузырь. — Он потрогал мешочек в форме слезы, торчавший из середины печени. — Говорит о сокрытом. Иногда послание удается прочесть, иногда нет.

Тарквиний прикоснулся к мешочку с теплой жидкостью.

— И много тебе удалось прочесть? — Это было самой трудной частью предсказания; он много раз практиковался на печенях, но с этой частью ему ни разу не удалось справиться.

Олиний долго молчал.

Тарквиний с колотящимся сердцем следил за выражением лица гаруспика. Что-то там было… Он это чувствовал.

— Я вижу, как ты вступаешь в войско и уходишь с ним в Малую Азию. Вижу множество битв.

— Когда?

— Скоро.

Тарквиний знал, что на востоке Малой Азии уже много лет почти непрерывно продолжались войны и восстания. Поколение назад Сулла наголову разбил Митридата, воинственного царя Понта, но шаткость политической ситуации в Риме заставила его вернуться, так и не нанеся Митридату последнего удара. Царь выждал время и четыре года назад вторгся в малоазийскую римскую провинцию Пергам. Посланный туда Сенатом полководец Лукулл одержал впечатляющие победы, но война еще продолжалась.

При мысли о том, что он будет воевать за Рим, Тарквиний едва не рассмеялся, но резкий толчок локтем заставил его опомниться.

— Не отвлекайся! — рявкнул старик. — Годы путешествий, годы учебы. Но в конце концов желание отомстить заставит тебя вернуться в Рим.

— Отомстить? Кому?

— Я вижу схватку. — Казалось, Олиний впал в транс. — Убийство какого-то высокопоставленного лица.

— Это сделаю я? — с изумлением спросил Тарквиний. — Но почему?

Вместо ответа последовало:

— Путешествие в Лидию на корабле. Там твоими друзьями станут два гладиатора. Оба очень храбрые. Ты станешь наставником, как я.

Острие кинжала двинулось от желчного пузыря к другим точкам пурпурного органа. Гаруспик вдруг забормотал очень быстро. Тарквиний разбирал только отдельные слова. Он смотрел на печень и радовался тому, что тоже может видеть то, что читал Олиний.

— Большое сражение, которое римляне проигрывают. Рабство. Долгий поход на Восток. Тропа Македонского льва.

Тарквиний улыбнулся. Кое-кто говорил, что расенны — именно так называли себя этруски — пришли из стран, лежавших дальше, чем Лидия. Возможно, он что-то узнает, повторив путешествие Александра Великого.

— Маргиана. Путешествие по реке, потом еще одно по морю. — На лице Олиния появилось тревожное выражение. — Египет? Мать ужасов?

— Что это? — Тарквиний пытался понять, что напугало его наставника.

— Ничего! Я ничего не видел. — Старик бросил печень ягненка на камень и отступил на несколько шагов назад. — Должно быть, я ошибся.

Тарквиний подошел ближе. Из желчного пузыря на камень вытекла тонкая струйка зеленоватой жидкости. Он сосредоточился, но так и не смог истолковать случившееся. А затем его взор просветлел.

— Египет! Город Александра!

— Ничего подобного. — В голосе Олиния вдруг прорезались злость и испуг. Он оттолкнул Тарквиния и перевернул печень, чтобы ученик не видел внутреннюю поверхность. — Тебе пора увидеть меч Тарквина.

— В чем дело? Что ты увидел?

— Многое, арун. — Глаза Олиния потемнели. — Есть вещи, о которых лучше не говорить.

— Я имею право знать собственную судьбу. — Тарквиний расправил плечи. — Ты же видел свою.

И тут Олиний сдался.

— Ты прав. — Он ткнул кинжалом в сторону отброшенной печени. — Смотри сам, если хочешь.

Тарквиний заколебался. Он наконец научился читать по печени, в предстоящие годы у него будет много возможностей делать это. Наставник увидел его будущее продолжительным и интересным, но было в нем и что-то неожиданное.

Заранее знать все, что с ним случится, как-то не хотелось.

— Со временем все откроется, — спокойно сказал он.

Олиний с облегчением взял литуус и указал им на пещеру.

— Сейчас мы должны найти меч. Ты готов к этому. — Он похлопал Тарквиния по спине.

Перед тем как вернуться в пещеру, Олиний достал откуда-то небольшую охапку камышинок; на концах поблескивал воск. Выбив искру кремнями, он зажег два факела.

— Держи.

Взяв тростинку так, чтобы горячий воск не стекал на руку, Тарквиний двинулся за стариком. Чем дальше они шли, тем шире становилась пещера, заканчивавшаяся каменной стеной в добрых трех сотнях шагов от входа. Воздух был прохладным, но сухим.

Когда факелы осветили цветные изображения на стене, Тарквиний вздрогнул.

— Это место было священным много веков. — Олиний показал на фигуру гаруспика, безошибочно узнаваемую по тупоконечной шапке и литуусу. — Видишь? Он держит в левой руке печень и смотрит на небо.

— А это, должно быть, Тиния. — Тарквиний склонился перед необычно большим изображением того, чья маленькая терракотовая статуэтка стояла на алтаре в хижине Олиния. У божества были большие миндалевидные глаза, прямой нос, кудри и короткая остроконечная бородка.

— Римляне называют его Юпитером. — Олиний помрачнел. — Они отняли у нас даже самого могущественного из богов.

Предсказатель повел Тарквиния дальше, к изображениям древних ритуалов и пиров. Музыканты играли на лирах и авлетах — этрусских двойных флейтах. Изящные смуглые женщины в ярких развевающихся одеждах танцевали с обнаженными толстыми мужчинами, а прятавшиеся в скалах сатиры с вожделением на них смотрели. На одной из фресок были изображены могучие этрусские воины в полном вооружении, над которыми парила обнаженная мужская фигура с крыльями и головой льва. Сила взгляда чудовища была такова, что у Тарквиния невольно сжалось сердце.

— Силы небесные! — Тарквиний вспыхнул от гордости, представив себе Этрурию во времена расцвета. — В доме Целия нет ничего равного этому!

— И в большинстве римских вилл тоже. — Старик остановился у входа в боковое помещение, поднял факел и сделал несколько шагов по направлению к непонятному большому предмету, стоявшему на полу.

— Что это?

Гаруспик не ответил, заставив Тарквиния отвлечься от фресок. Прошло несколько секунд, прежде чем Тарквиний увидел нарядные бронзовые панели, окованные металлом колеса и квадратную платформу этрусской боевой колесницы. Он ахнул.

— Ахилл получает оружие от своей матери Фетиды. — Олиний показал на изображение в передней части колесницы, украшенное пластинками из слоновой кости, янтарем и полудрагоценными камнями. На дышле и пароконной сбруе тоже имелось множество крошечных изображений богов. Священные символы были вырезаны даже на ободьях колес о девяти спицах.

Тарквиний с благоговейным страхом провел пальцами по дереву и бронзе, любуясь деталями и стирая толстый слой пыли.

— Сколько же ей лет?

— Она принадлежала Приску — последнему, кто называл себя этрусским царем, — мрачно произнес Олиний. — Он правил Фалериями свыше трех веков назад. Говорят, что он вел в битву больше сотни таких колесниц.

Молодой человек вздрогнул от удовольствия, представив себе величественную фигуру царя в бронзовых доспехах. Он стоит с натянутым луком за спиной колесничего, далее следует целая колонна таких же колесниц, а за ними идут ряды пехоты.

— Но колонны, построенные «черепахой», выдержали их атаку, — вздохнул Олиний. — Просто подняли над головами щиты и закрылись от дождя стрел.

Тарквиний грустно кивнул. История гибели Фалерий была ему знакома. После того как Рим сокрушил всех своих соседей, город продержался еще семьдесят с лишним лет. Но когда прибыли легионы, судьба Фалерий — последнего из гордых городов-государств — решилась за несколько часов. Римляне перебили куда менее дисциплинированных этрусских пехотинцев, а многих колесничих поразили меткими дротиками. При виде поражения своей армии смертельно раненный Приск бежал с поля боя.

— Он похоронен здесь? — спросил молодой человек, обведя взглядом помещение.

Олиний покачал головой:

— Согласно последней воле царя, его тело сожгли. Уцелевшие воины исполнили его приказ, а колесницу вывезли из разграбленного города и спрятали здесь.

— А почему ее не сожгли?

Старик пожал плечами:

— Наверно, надеялись, что когда-нибудь Этрурия вновь поднимется.

Тарквиний нахмурился:

— Если так, значит, никто из них не был гаруспиком.

— Тарквиний, не рассчитывай, что тебе удастся изменить судьбу своего народа. — Олиний потрепал его по руке. — Наше время, можно считать, закончилось.

— Знаю.

Молодой этруск закрыл глаза и помолился за верных воинов, которые, обливаясь потом, тащили в гору великолепную колесницу, надеясь, что в один прекрасный день она вновь появится на свет в прежней славе. Но этого не случилось. Слава Этрурии миновала навсегда. Он знал это. Пришла пора смириться.

Олиний следил за ним с непроницаемым выражением.

— Пойдем, — наконец сказал он и кивнул в сторону главного помещения.

Они вернулись в пещеру и остановились перед низким каменным алтарем, над которым красовалась странная картина.

— Это Харон. Демон смерти. — Олиний поклонился. — Он охраняет меч Тарквина, пролежавший здесь больше трехсот лет.

Тарквиний с отвращением и легким страхом смотрел на приземистое синее создание с рыжими волосами. На его спине росли крылья, а оскал обнажал острые зубы. Харон держал над головой огромный молот и был готов поразить им любого, кто дерзнет приблизиться.

На плоской плите лежал короткий прямой меч с золотым эфесом. Полированный металл отражал пламя факелов. Олиний снова поклонился, а потом благоговейно передал юноше оружие.

Тарквиний взвесил клинок на ладони, затем взял его и описал в воздухе изящную дугу.

— Прекрасно уравновешен. И рукоять удобная.

— Еще бы! Он был выкован для царя. Последним его брал в руки Приск. — Гаруспик протянул руку, и Тарквиний быстро вложил ему в ладонь рукоять гладиуса.

Старик показал на огромный рубин, вделанный в рукоять:

— Один этот камень стоит целое состояние. Меч не сможет остаться незамеченным, поэтому храни его в тайне. Рано или поздно он тебе пригодится.

При виде прекрасно ограненного драгоценного камня у Тарквиния глаза полезли на лоб. Раньше видеть самоцветы такого размера ему не доводилось.

— Для первого раза достаточно. — Внезапно Олиний почувствовал усталость, на его лице проступили морщины. — Пошли готовить ягненка.

Тарквиний не возражал. Ничего подобного он не ожидал. Ему было о чем подумать.

Из пещеры они вышли молча.

Перед наступлением темноты Тарквиний вышел, чтобы поискать дров и проверить, нет ли поблизости людей или животных. К его облегчению, вокруг не было ничего, кроме волчьих следов. Вернувшись с огромной охапкой хвороста, он увидел, что Олиний уже развел костер из мелких веточек. Вскоре пламя заполыхало вовсю.

Мужчины сидели рядом на подстилке, наслаждаясь теплом и следя за приготовлением еды. В огонь падали капли жира, вспыхивая на лету.

Олиний, желая разрядить атмосферу, начал описывать огромный пиршественный зал того города, который когда-то лежал внизу.

— Это было великолепное длинное помещение с высокими ложами, стоявшими вокруг обеденных столов. — Олиний закрыл глаза и наклонился к огню. — Столы были мраморные, невысокие, с резными ножками, инкрустированными пластинами чеканного золота. Пока на столы ставили самые разнообразные блюда, играли музыканты. На пирах бывали как мужчины, так и женщины.

— Серьезно? — Римская знать на официальные обеды женщин не допускала. Тарквиний слегка повернул ягненка, жарившегося на вертеле. — Ты уверен?

Олиний кивнул, не сводя глаз с жарившегося мяса.

— Потому что видел это на картинах?

— Когда я был мальчиком, мне рассказал об этом старейший из выживших гаруспиков. — Он насмешливо кивнул на быстро догоравший факел. — Наши предки не скупились! У них были огромные бронзовые треножники на когтистых львиных лапах, увенчанные серебряными канделябрами.

До сих пор ничего более роскошного, чем скромный пиршественный зал в доме Целия, Тарквинию видеть не доводилось. Но статуи и картины, принадлежавшие хозяину латифундии, не шли ни в какое сравнение с тем, что он увидел здесь. Целий не тратил деньги на всякие глупости.

— Расенны обладали несметными богатствами, — продолжил Олиний. — В пору расцвета мы правили Средиземным морем, поставляя украшения, бронзовые статуи и амфоры всем существовавшим тогда цивилизациям.

— А как выглядели наши предки?

— Богатые дамы носили нарядные платья, красивые ожерелья, серебряные и золотые браслеты. Некоторые распускали по плечам длинные волосы. У других были локоны.

— Неплохо бы возлечь рядом с такими на пиру.

— Не уверен, что они ответили бы тебе взаимностью. Что для них старый гаруспик и молодой человек, у которого нет за душой ничего, кроме лука да нескольких стрел! — Представив себя со стороны — двух этрусков, рассуждающих в пещере о богатстве народа, которое превратилось в пыль несколько поколений назад, — оба рассмеялись.

Ягненок оказался очень нежным; его мясо буквально таяло во рту. Заметив, что гаруспик съел больше половины жареного мяса, Тарквиний вспомнил Декстера, но прогнал мысли о толстом надсмотрщике и решил насладиться едой и последними днями, проводимыми рядом с Олинием.

Закончив трапезу, оба легли у медленно остывавшего кострища. Тарквиний не мог справиться с печалью, а Олиний, похоже, предпочитал молчать.

Молодой этруск долго смотрел на спавшего предсказателя. Время от времени на морщинистом лице старика появлялась слабая улыбка. Олиний был безмятежен.

Тарквинию удалось сомкнуть глаза лишь через несколько часов.

* * *

Когда он проснулся, на базальтовом алтаре лежали пыльные пачки манускриптов, принесенные Олинием. Старик принялся придирчиво расспрашивать Тарквиния об их содержании. Гаруспик был настроен решительно, и Тарквинию пришлось изрядно поднапрячься, чтобы вспомнить мельчайшие подробности.

Кроме того, Олиний передал ему карту, бережно расправив потрескавшуюся кожу.

— Раньше ты мне ее никогда не показывал.

— В этом не было нужды, — лукаво улыбнулся старик.

— Кто ее начертил?

— Один из наших предков. Возможно, воин армии Александра. — Он пожал плечами. — Кто знает? Этот перипл считался древним еще до моего рождения.

Тарквиний склонился над пергаментом. Раньше он не видел ничего подобного, и мир за пределами Этрурии сразу показался ему полным очарования.

Олиний ткнул пальцем в середину чертежа:

— Это Средиземное море. После разрушения Карфагена римляне назвали его Маре нострум. Наше море.

— Мерзкие бахвалы.

— Не отвлекайся! — резко сказал Олиний. — Италию и Грецию ты знаешь. Лидия находится на юго-западе Малой Азии. Если следовать береговой линии, то дальше идут Сирия, Иудея и Египет.

— А это что? — Тарквиний показал восточнее того места, на котором лежал палец гаруспика.

— Парфия. А за ней — Маргиана. — Лицо Олиния приобрело странное выражение, но вдаваться в подробности он не стал. — Тархун пришел из Ресена, города на берегу великой реки Тигр. Эта страна называлась Ассирией задолго до того, как ее завоевали парфяне.

— Тархун! — Тарквиний повторил это имя с гордостью.

— Он проявил себя настоящим героем — сумел без потерь провести своих людей через земли, где им грозило множество опасностей. — Олиний снова постучал по выцветшему пергаменту у правого поля, над Маргианой. — Это Согдиана. Там живут люди с желтой кожей и длинными черными волосами. Это искусные всадники, сражающиеся с помощью луков. На юго-востоке расположена Скифия, где нашел свою смерть Александр Македонский.

Тарквиний был заинтригован. Он даже не подозревал о существовании таких далеких стран.

— Получается, что расенны пришли из Парфии?

— Кто знает… — Олиний поднял лохматую бровь. — Выясняй сам!

Тарквиний тут же вспомнил о предсказании гаруспика. Прежде у него и мысли не было о том, чтобы пройти путем первых этрусков.

— Путешествие в страну предков… — Олиний обвел взглядом гору, на которой провел всю жизнь. — Как бы мне хотелось самому там побывать, — негромко сказал он.

— Я везде буду помнить о тебе!

— Это доставило бы мне радость, арун.

* * *

Мысль о неминуемой смерти Олиния не оставляла Тарквиния, но он утешался тем, что вспоминал каждый миг жизни, проведенной рядом со стариком. К его огорчению, на второй вечер наставник заявил, что утром Тарквинию придется уйти.

— Забери все! — сказал он. — Печень, меч, литуус, карту. Все.

— Дай мне хотя бы еще один день! — взмолился Тарквиний. — Мне еще многому нужно научиться.

— Арун, — теперь гаруспик называл его только так, — я уже научил тебя всему необходимому. — Ты и сам это знаешь. Разве ты забыл, что тебе нужно убить шестого волка?

— Плевать мне на это! — Тарквиний поднял гладиус и пронзил воображаемого Целия. — Я выпущу кишки этому негодяю!

— Не сейчас.

Тарквиний пристально посмотрел на Олиния:

— Что ты имеешь в виду?

— От судьбы не убежишь. Целий придет сюда через три дня.

Тарквиний стиснул кулаки.

— Завтра утром ты уйдешь, а я проведу весь день в беседах с предками, готовясь к концу.

Молодой этруск вздохнул. Что ж, по крайней мере, несколько последних часов, проведенных вместе, будут счастливыми.

— Расскажи мне еще раз про точки на печени.

Гаруспик улыбнулся и выполнил просьбу.

— Я закопаю ее вместе с литуусом неподалеку от хозяйского дома. Там с нею ничего не случится.

— Нет! — резко ответил Олиний. — Бронзу можешь спрятать, но все остальное ты должен взять с собой.

— Почему? Когда я вернусь, они будут на месте.

Морщинистое лицо стало непроницаемым.

Тарквиний вздрогнул.

— Я не вернусь?

В глазах Олиния стояла искренняя печаль. В ответ он только покачал головой.

— Значит, мое путешествие затянется надолго!

— Затянется, арун. На двадцать с лишним лет. — Он слегка прикоснулся к карте. — Перипл окажет тебе неоценимую помощь. Записывай все, что увидишь. Узнай о наших предках как можно больше и принеси это знание в Александрию, город Александра Великого.

Тарквиний попытался представить решение этой сложной задачи, стоявшей перед ним.

— Не расставайся с литуусом до самого конца. — Голос Олиния звучал мрачно. — Тебя должны похоронить с ним.

Впервые в жизни Тарквиний не смог найти слов для ответа.

— А что будет с твоим телом, когда воины убьют тебя?

— Мои кости обглодают птицы, — спокойно ответил Олиний. — Это не имеет значения.

— Я вернусь, — пообещал Тарквиний. — Разведу костер. И исполню обряд.

Олиния эти слова явно обрадовали.

— Только убедись, что Целий ушел. Я не хочу, чтобы все мои многолетние труды пошли прахом.

Тарквиний вдруг почувствовал комок в горле.

— Мы, этруски, будем жить в римлянах. Даже без этой печени честолюбие и знания, запечатленные в либри, помогут им завоевать мир. — Олиний заметил взгляд Тарквиния, направленный на пещеру и гору манускриптов. — Их я сожгу. Но у римлян есть и другие записи, захваченные в наших городах. Самые важные из них хранятся под замком в римском храме Юпитера. — Он засмеялся. — Эти суеверные глупцы обращаются к ним только во времена великих опасностей!

Тарквиния переполняла печаль. Он заставил себя посмотреть старику в глаза.

— А наш народ превратится в прах и исчезнет навсегда?

— Ты передашь немало наших знаний, — загадочно ответил Олиний.

Но кому он их передаст? В мире осталось слишком мало чистокровных этрусков.

Олиний снял с левого указательного пальца маленькое золотое колечко.

— Возьми его. — Насколько Тарквиний помнил, это кольцо с искусно вырезанным жуком-скарабеем было на руке старика всегда. — Перед смертью отдашь его своему приемному сыну. Хотя он и римлянин, но станет другом всем расеннам. Кто-нибудь всегда будет об этом помнить.

— Приемному сыну?

— Все со временем выяснится, арун.

Тарквиний ждал, надеясь услышать еще что-нибудь.

Вдруг Олиний схватил его за руку.

— Цезарь должен помнить, что он смертен! — прошипел старик. — Не забудь! Твой сын должен будет сказать ему об этом!

— Что? — Тарквиний понятия не имел, о чем говорит Олиний.

— Рано или поздно боги все объяснят. — Затем гаруспик отвернулся и перестал отвечать на вопросы. Он ушел в себя, и этот транс продолжался до утра. Казалось, из Олиния ушла вся энергия и осталась лишь пустая телесная оболочка.

Тарквиний, у которого было тяжело на душе, приказал себе не размышлять над словами старика. Он бережно помог гаруспику поудобнее устроиться у костра и всю ночь бодрствовал, охраняя его. Он признавал предопределение, но никогда прежде не думал, что будет вынужден безропотно принять смерть самого близкого человека. Горе не давало ему покоя, и рассвет наступил раньше, чем Тарквиний сумел примириться с судьбой того, кто был ему дороже собственного отца. Он был последним гаруспиком, и сохранение древних знаний зависело лишь от него. Для этого нужно было совладать с римлянами. Усилия Олиния не должны были пропасть даром. Бремя было тяжелым, но неистовая гордость за предков давала молодому этруску цель в жизни.

Следующее утро выдалось свежим и солнечным. Благодаря высоте горы в пещере было намного прохладнее, чем в долине. В воздухе стояла тишина, небо было свободно от птиц. На голых склонах не было ни одного живого существа, но Тарквиний по опыту знал, что время для охоты самое подходящее. Следы, замеченные накануне вечером, приведут его к волкам.

Молодой этруск молча собрал мешок и съел сухарь. Гаруспик сидел на камне у входа в пещеру и безмолвно наблюдал за ним. На лице старика было написано удовлетворение.

— Спасибо тебе. За все. — Тарквиний проглотил комок в горле. — Я всегда буду помнить тебя.

— Я тоже никогда тебя не забуду.

Они пожали друг другу предплечья. Казалось, за ночь Олиний постарел еще сильнее, но его рука осталась крепкой.

— Береги себя, арун. Мы еще встретимся — в другой жизни. — Старик был спокоен и безмятежен, как человек, смирившийся со своей судьбой.

Тарквиний вскинул на плечо мешок, которому печень, посох и меч изрядно добавили тяжести. Карта хранилась на груди в маленькой сумочке. Он попытался найти нужные слова.

— Говорить больше не о чем. — Как всегда, гаруспик прочитал его мысли. — Ступай. Да благословят тебя боги.

Тарквиний повернулся и пошел по своему же следу, положив стрелу на тетиву.

Он ни разу не оглянулся.

Глава IV

Бренн

Прошло девять лет…

Трансальпийская Галлия, 61 г. до н. э.

— Стреляй, пока он нас не видит!

— Далеко, — прошептал воин-галл, с широкой улыбкой взглянув на своего юного двоюродного брата, — добрая сотня шагов.

— Но ты же попадешь! — возмутился Брак. Он прижимал к себе обеих охотничьих собак и ласково поглаживал их, чтобы они не заскулили от возбуждения.

Бренн скорчил гримасу и снова взглянул на оленя, который стоял невдалеке под деревьями. Мощный лук он заранее взял на изготовку, наложил стрелу на тетиву. Последний отрезок пути они ползли на четвереньках и в конце концов укрылись за толстым стволом поваленного дерева. К счастью, ветерок налетал порывами с той стороны, где пасся олень, и животное не подозревало о том, что к нему подкрались охотники.

Эти двое шли по следу с раннего утра, чуткие собачьи носы безошибочно выбирали нужную дорогу в разросшемся за лето подлеске. Олень двигался спокойно, срывал на ходу листья с нижних ветвей деревьев, а сейчас остановился, чтобы попить дождевой воды из лужицы, оставшейся между кривыми мощными корнями старого дуба.

— Направь мою стрелу, Беленус, — мысленно воззвал к богу Бренн.

Он натянул до предела скрученную из жил тетиву и, сощурив глаз, прицелился. Чтобы удерживать лук напряженным, требовалось изрядное усилие, но зазубренный наконечник стрелы оставался неподвижным, словно и лук, и лучник были деталями каменной статуи. Беззвучно выдохнув, галл разжал пальцы. Стрела полетела точно в цель и, негромко чмокнув, вонзилась в грудь оленя.

Ноги животного сразу же подкосились, и оно опустилось на землю.

Брак хлопнул Бренна по плечу:

— Прямо в сердце угодил! А иначе гоняйся за ним…

Мужчины кинулись к добыче. В своей одежде — куртках из грубой зеленой материи и коричневых штанах — они были почти неразличимы в кустах. Брак был высоким и крепким юношей, но старший двоюродный брат превосходил его ростом чуть ли не на голову. У великана самой заметной частью широкого добродушного лица являлся нос. По обычаю их племени, аллоброгов, у обоих белокурые волосы были заплетены в косичку и завязаны ленточкой. Вооружены они были луками и длинными охотничьими копьями. На кожаных поясах висели кинжалы.

Глаза оленя уже начали стекленеть. Несколькими точными движениями лезвия ножа Бренн вырезал стрелу и вытер наконечник о мох под ногами. Затем он убрал стрелу в колчан, вновь обратился с молитвой к Беленусу, богу, которого он почитал превыше всех, а потом бросил своему спутнику:

— Мясо само в лагерь не придет. Срежь-ка жердину.

Они связали ноги оленя кожаным ремешком, который нашелся в кошеле Бренна, просунули между ног ствол молодого деревца и не без усилия подняли убитого зверя. Его голова безжизненно моталась в такт шагам охотников. Собаки, порыкивая от возбуждения, подлизывали капли крови, которая продолжала сочиться из раны в груди.

— Много еще нужно?

— Одного, может, двух… Тогда мяса точно хватит на обе семьи. — Бренн улыбнулся воспоминанию о своей жене Лиат и крошечном сынишке и легким движением руки поправил жердь на плече. — И уж конечно, у нас будет запас больше, чем у дурней из деревни.

— Но у них же нет времени охотиться, — возразил Брак. — Карадок говорит, что, когда разобьем римлян, боги вознаградят нас.

— Старый дурак… — пробормотал Бренн и сразу же пожалел, что не сдержался. Обычно он старался держать свое мнение при себе.

Брака его слова поразили.

— Но ведь Карадок наш вождь!

— Может, и так, но сейчас пища на зиму для моей семьи важнее. Когда я буду уверен, что они сыты, примкну к восстанию. Но не раньше. — Бренн оглянулся на Брака — тот был еще совсем молод и только-только начал бриться.

— Вот бы и сказал ему об этом.

— Карадок и так все узнает — в свое время. — Отсутствие двоих воинов в такое время не могло остаться незамеченным. И когда они вернутся, Бренну придется изрядно потрудиться, чтобы оправдаться.

— Надо было тебе самому возглавить племя, — заметил Брак.

Бренн вздохнул. Сделать это он мог бы без особого труда. Немало воинов подбивало его бросить вызов престарелому Карадоку, который возглавлял племя чуть ли не двадцать лет.

— Не люблю я командовать людьми, братец. Разве что в бою, а войны нужно избегать, насколько возможно. Что до убеждения и уговоров, тут я не силен. — Он выразительно пожал широченными плечами. — Чем спорить, я лучше пойду на охоту или к своей женщине.

— Если бы в прошлом году командовал ты, римляне не вернулись бы. — Судя по выражению лица, юноша непоколебимо верил в свои слова. — Ты бы их в пыль растер!

— Карадок мне не друг, — рявкнул Бренн, — но вождь он хороший, этого у него не отнять. Никто лучше него не справился бы с этими мерзавцами.

Брак умолк, не желая продолжать спор. Юноша почитал своего кузена чуть ли не как бога. Потому-то и не остался в деревне, готовящейся воевать. Впрочем, упрямства у него хватило ненадолго.

— Карадок говорит, что никто из них не уйдет живым, — сказал, сверкнув глазами, Брак после короткой паузы.

Зато в ответе великана не было энтузиазма.

— На нашу долю хватит, даже слишком, — мрачно сказал он. — Разведчики ходили в соседнюю долину. Их там тысячи.

— Думаешь, много?

Бренн хохотнул.

— Аллоброгов никто не одолеет. Храбрей нас во всей Галлии племени не найдется!

Брак широко улыбнулся в ответ.

Бренн отлично знал, что произнес совершенно пустые слова. Уставший от невыполненных обещаний, Карадок вывел племя на бой против римских властителей, когда те потребовали новую, совсем уж неподъемную дань. Поначалу он пытался исправить положение переговорами, но они ничего не дали. Римляне понимали лишь один язык — язык войны. И, как ни странно, первый поход оказался успешным. Легионы покинули земли аллоброгов.

Но победа досталась дорогой ценой.

Едва ли не каждый второй воин погиб или остался изувеченным. Причем, в отличие от римлян, у которых имелись, похоже, неиссякаемые источники пополнения войска, галлам неоткуда было взять новых бойцов. Уже через два месяца после поражения кавалерия республики начала набеги на приграничные поселения. Волну жестоких расправ приостановило лишь наступление плохой погоды.

Бренн очень быстро понял, что его народ будет разбит, покорен и обращен в рабство, как это случилось со всеми соседними племенами. Слишком уж мало у них осталось воинов для отражения неизбежного вторжения римлян.

И Помптину, проконсулу Трансальпийской Галлии, и политикам в метрополии, таким как Помпей Великий, требовались рабы, земли и богатства; чтобы заполучить все это, они были готовы на все. За последние годы то и дело горели галльские деревни, а захожие торговцы рассказывали истории одна другой страшнее. Еще более очевидным свидетельством прихода дурных времен служило поведение новых соседей, суровых, закаленных бывших легионеров, которые демонстративно селились на землях племен. Увеличение налогов было сознательным поступком, рассчитанным на то, чтобы подтолкнуть аллоброгов к восстанию.

И они выступили против Рима — в одиночестве.

А Карадок не желал слушать советов.

Недовольный и устрашенный сложившимся положением, воин был все же уверен, что битва состоится не раньше чем через неделю, а то и позже, и потому решил отправиться и запасти для своей семьи мяса на зиму. Охота была для него попыткой (тщетной, впрочем) выкинуть из памяти то, что случилось в лежавших ниже долинах.

— Эх, мне бы штандарт с орлом! — возбужденно воскликнул Брак. — Вроде того, что захватили прошлым летом.

— Будет тебе штандарт, — солгал Бренн. — Когда римлян побьем.

Юный воин взмахнул свободной рукой в воздухе, будто наносил удар мечом, и чуть не уронил жердь.

— Поаккуратнее! — добродушно прикрикнул Бренн.

Когда через несколько часов галлы добрались до своего охотничьего лагеря, с обоих после долгого перехода с тяжелой тушей лил пот. Брак обрадовано сбросил с плеча конец жерди, и собаки тут же бросились лизать кровь. Бренн, громко ругаясь, отогнал их пинками.

В этом лагере они жили уже четыре дня. Богатырь увел своего молодого родственника подальше от лежавшей в устье долины деревни, туда, где редко бывали другие охотники. Целое утро они карабкались по лесистому горному склону и в конце концов оказались на обширной поляне, по которой протекал неглубокий ручей.

Бренн обвел поляну хозяйским жестом:

— Вода и сколько угодно дров. И открытое место, чтобы вялить мясо на солнце. Чего еще желать?

Они установили просторную палатку, в которой всегда можно было укрыться от дождя, и сразу же отправились за дичью. Первый день не принес плодов, но Бренн, не сетуя на судьбу, вернулся в лагерь и соорудил вечером несколько деревянных сушил. Потом взглянул на небо и сказал, улыбнувшись:

— Завтра Беленус укажет нам верный путь. Нутром чую.

И верно. На следующий вечер собаки, ворча друг на дружку, обгрызали очищенные от мяса кости двух оленей, а Бренн и Брак развалились у костра с набитыми животами. И дальше охота шла успешно, стрелы галлов уложили еще одного оленя и кабана. Добытый сегодня зверь был уже пятым.

— Хватит нам. — Брак указал на сушила, прогнувшиеся под тяжестью вялившихся на них кусков мяса. — К тому же сегодня и условленный срок вышел. Надо возвращаться.

— Ладно, — вздохнул Бренн. — Давай сегодня поедим как следует, а утром оправимся в путь. Сегодняшнюю добычу можно провялить и в деревне.

— Мы же успеем, правда? — Брак горел желанием пустить хоть немного крови захватчикам. Неминуемая битва была главной темой всех разговоров уже не одну неделю. Карадок, умный, опытный и энергичный предводитель, непрерывно разжигал в своих сородичах ненависть к легионерам.

— Думаю, что нет. — Бренн приложил усилие, чтобы ответить небрежным тоном. — В прошлом году перед битвой добрых три недели продолжались мелкие стычки. Помнишь?

— Разве такое можно забыть? — Память Брака во всех подробностях сохранила образы воинов, когда те возвращались, опьяненные успехом и навьюченные захваченными у римлян оружием и припасами.

Римская республика наложила лапу на Трансальпийскую Галлию шестьдесят с лишним лет назад, поблизости от почти каждого поселения теперь стояли римские войска. Победа, которую в конце концов одержали над римлянами аллоброги благодаря своей тактике партизанских наскоков из-под покрова леса, оказалась крайне необычным явлением. Но досталась она очень дорогой ценой, настолько дорогой, что мало кто это осознал.

— Может, Карадок все же поймет, что произойдет, — пробормотал Бренн. — Лучше ли умереть свободными, чем трусливо бежать из родных мест?

— Ты о чем?

— Так, ни о чем, малый. Подбрось-ка дровишек. Я голоден, как медведь, когда он вылезает весной из берлоги.

Браку нужно было много чему научиться, и его обучением занимался Бренн, как старший родственник-мужчина. Начав свежевать оленя, богатырь помолился богам, чтобы те позволили ему справиться с этой задачей, а также защитить жену и младенца, единственных людей, которые были для него еще ближе и дороже, чем Брак и его родня. Мысль о бегстве вместе с ними через горы казалась недостойной, но бегство было неизбежным, как и предстоящее поражение. Бренн был уверен, что все, кто выйдет биться против римлян, обречены. Карадок настраивал воинов по-другому. Подавленный неотступной тревогой Бренн не так давно попытался попросить помощи у друида племени, но Ультан не пожелал ни во что вмешиваться. А Карадок, как и ожидал Бренн, отказался даже обсуждать возможность вывести племя в безопасные места.

— Аллоброги не станут удирать, как побитые псы! — ревел он. — Мы сокрушим эти легионы. Рим получит такой урок, которого никогда не забудет! — Бренн продолжал настаивать, но добился лишь того, что в глазах престарелого вождя вспыхнуло бешенство. Опасаясь дурного нрава Карадока, Бренн поклялся повиноваться ему и больше не заговаривал о бегстве вслух даже с близкими друзьями. Вождь допускал лишь разговоры о предстоящем разгроме римлян.

Разногласия с Карадоком помогли Бренну принять решение. Воспользовавшись охотой как предлогом, он намеревался сразу же по возвращении собрать обе семьи и уйти с ними. Лиат и мать Брака знали о его плане, а вот двоюродному брату он решил открыться лишь в самый последний момент. Все еще наивный по-мальчишески, Брак мог нечаянно проболтаться о плане кому-нибудь из воинов.

Охотники в молчании выпотрошили оленя и принялись резать мясо на длинные ленты, которые тут же развешивали на сушиле. Одну ногу насадили на палку и подвесили над огнем. Когда зашло солнце, над поляной уже висел густой аромат жареного мяса. Собаки неподвижно сидели у костра, не сводя глаз с куска, точно зная, что вскоре и им достанется что-то вкусное.

Когда они наелись, луна уже висела высоко в небе. Горный воздух быстро остывал. Охотники завернулись в одеяла и прижались друг к другу, у их ног звучно чавкали собаки.

— Из лучших мест в мире это второе. — Бренн громко рыгнул и показал рукой перед собой.

Висевшая над ближней горой луна изливала чудесный свет на снежные вершины. Тишину нарушало лишь умиротворяющее потрескивание угольев в костре.

— Отлично поохотились, а теперь набили животы мясом и греемся у огня.

— А где же самое лучшее место? — с любопытством спросил Брак.

— Как — где? Под одеялом со своей женщиной, естественно!

Брак залился краской и поспешил переменить тему:

— Расскажи что-нибудь о тех временах, когда здесь еще не было римлян.

Бренн с радостью согласился. Он не только очень любил рассказывать длинные истории об охоте или дальних перегонах скота, но и был очень хорошим рассказчиком; его любили слушать все жители деревни. И сейчас он, не задумываясь, начал повествование о самом большом волке из всех, которых только доводилось убивать аллоброгам.

Брак расцвел от удовольствия.

— Зима десять лет назад выдалась чуть ли не самой холодной, какие только бывали на людской памяти, — начал Бренн. — Страшные метели выгнали стаи голодных волков из лесу. От голода они повадились каждую ночь резать скотину, которая стояла у нас в загонах. И никто из воинов не осмеливался выйти и попробовать перебить их. — Он выразительно пожал плечами. — Снег был глубоченный, и зверюги редко ходили стаями меньше чем по двадцать голов.

Юный родственник обвел поляну тревожным взглядом.

— За месяц они убили несколько десятков коров. Потом напали на старика, который собирал хворост на опушке, и Коналл, твой отец, решил: все, хватит! Он взял на помощь меня, и мы несколько дней мастерили большие ловушки.

— И переловили множество! — Глаза Брака ярко вспыхнули, и он потер пальцами собачий клык, прикрепленный к надетому на шею тонкому кожаному шнурку.

Бренн кивнул:

— По пять за ночь — много ночей. Волки быстро вспомнили об осторожности, а люди осмелели. Но довольно скоро несколько оставшихся с вожаком во главе очухались, снова стали нападать и каждый раз резали по корове. Уцелели из них самые умные, которые не желали хватать приманку в ловушках, и народ стал говорить, что это злые духи.

— Ультан говорит, что все так боялись, что никто не хотел вам помогать.

Вместо ответа Бренн лишь вскинул брови и, взяв бурдюк с водой, сделал большой глоток.

— Коналл позвал меня, мы долго говорили. О том, чтобы гоняться за волками по лесу, и речи не было. Там сугробы были выше человеческого роста. Так что на следующую ночь мы с Коналлом привязали снаружи, возле ограды, старую корову. Ночь была безлунная, лишь несколько звездочек светили. Он не разрешил мне остаться с ним. Сказал, что я еще слишком молод. — Бренн ухмыльнулся приятному воспоминанию о человеке, который преподал ему искусство обращения с оружием. Родной его отец умер, когда Бренн был еще маленьким ребенком. — Так что я сидел поодаль с луком и факелом наготове.

— А где же был отец? — Эту историю Брак слышал уже много раз, но неизменно задавал один и тот же вопрос.

— Он завернулся в шкуру и сидел в сугробе возле коровы. Ночь была морозная, ждать долго.

— Он говорил, что полночи просидел в снегу.

Могучий воин кивнул:

— Конечно, корова первая учуяла волков и принялась реветь как ошалелая. А Коналл сохранял спокойствие и сидел неподвижно, как и подобает доброму охотнику. Я же со своего места ничего не видел. — Бренн поднес руку козырьком ко лбу и театрально вгляделся во тьму. — И внезапно они появились: семь серых теней, бесшумно скользящих по снегу.

Брак даже похолодел от восторга.

— Вожак шел впереди, готовый напасть и зарезать жертву. Я поспешно воткнул горящий факел в снег возле своего укрытия, но волки были такими голодными, что даже не замедлили бег.

— Отец говорил, что ты орал так, будто за тобой гнались дьяволы, — вставил сквозь смех Брак.

— Орал, а то как же! Они могли в любой миг учуять его. — Бренн пожал плечами. — От стаи волков никто в одиночку не отобьется.

— Потом он вскочил, а ты уже убил троих стрелами.

Бренн пожал плечами:

— Его задача была куда опаснее. К тому времени, как я застрелил третьего зверюгу, Коналл успел отрубить голову четвертому и сильно ранил пятого. Остались только вожак и его волчица. А они, несмотря ни на что, принялись терзать бедную корову. Волчицу я тоже застрелил и прицелился в вожака, который как раз изготовился напасть на Коналла. Их разделяло чуть не двадцать шагов, я мог смело стрелять, не опасаясь попасть в Коналла. Но твой отец заорал, чтоб я не стрелял. «С этой тварью я разделаюсь сам!» — крикнул он.

Наступило недолгое молчание.

Бренн в упор взглянул на Брака:

— Он был храбрейшим из мужчин, каких я встречал в своей жизни. Этот волк был с медведя величиной, а у Коналла не было ни щита, ни доспехов. Только меч да охотничий нож.

Брак, не в силах сдержать владевшее им волнение, раскачивался всем телом.

— Волк кидался на него, стараясь повалить, но Коналл легко отмахивался и пытался выгадать возможность для удара. Но вдруг он поскользнулся на утоптанном снегу, упал на спину и выронил меч. Не успел я пошевелиться, как волк могучим прыжком взвился в воздух. — Голос Бренна дрогнул. — Он хотел перегрызть Коналлу горло.

Он сделал паузу. На щеках Брака играли желваки.

— Каким-то образом Коналл умудрился выхватить кинжал и, держа его обеими руками, направил острием вверх. И когда волк рухнул на него, острие кинжала вонзилось ему прямо в сердце.

— А ты уже решил, что он погиб!

— Так мне казалось, пока Коналл не спихнул с себя тушу, — с улыбкой отозвался Бренн. — Никогда в жизни я не испытывал такого облегчения, как тогда.

— Отец всегда говорил, что, если бы не ты, у него ничего не вышло бы. Ты один решился помочь ему.

— Пустяки, — резко бросил Бренн.

— А для него это значило очень много. И для меня тоже.

Бренн быстро отвел взгляд.

— Расскажи еще что-нибудь, — попросил Брак, пытаясь разрядить сделавшуюся вдруг напряженной обстановку. Но, как оказалось, он избрал неверный путь.

— Хватит. — Бренн пошевелил палкой в костре, и в ночное небо взвился столб ярких искр. — Как-нибудь в другой раз.

Он мрачно уставился в огонь, настроение у него вдруг испортилось. Он до сих пор болезненно переживал гибель Коналла. Прошлым летом, во время одной из стычек с римлянами, враги оттеснили Бренна от основного отряда соплеменников и окружили. Увидев, что аллоброги бегут к спасительной стене деревьев, он взмолился богам, чтобы они послали ему быструю смерть. Лишь Коналл не обратился в бегство, как большинство. Собрав вокруг себя нескольких воинов, он устремился в самоубийственную атаку против превосходящих сил римлян и спас жизнь племяннику, отдав взамен свою. Бренн был уверен, что только он, и никто другой, виновен в его смерти. Брак знал об этом и решил не настаивать на своей просьбе.

— Давай-ка поспим. Завтра нам придется изрядно попотеть под грузом.

Юный воин с готовностью свернулся под одеялом. Сознание того, что старший родственник и друг рядом, вселяло в него несокрушимое ощущение безопасности.

Бренн заснул не сразу, он еще некоторое время вспоминал Коналла и размышлял над последним разговором с Ультаном.

Друид племени был стариком еще в пору детства отца Бренна. Никто не мог объяснить, каким образом Ультан умудрился прожить столь долгую жизнь, все его почитали и страшились, а его предсказания и благословения являлись неотъемлемой частью жизни племени. Если заболевал ребенок или скотина, звали Ультана. Никто не мог сравниться с друидом в умении вытащить стрелу из раны или исцелить лихорадку. Даже Карадок обязательно советовался с ним, если требовалось принять серьезное решение.

Бренн обожал захватывающие истории, которые Ультан рассказывал у огня в общинной хижине долгими зимними вечерами. Он почитал друида, как никто другой, а Ультан, в свою очередь, питал теплое чувство к мальчику, ставшему одним из самых могучих воинов, какие только бывали в племени аллоброгов.

Прежде чем отправиться с Браком на охоту, Бренн обратился к Ультану за благословением. Расстроенный тем, что друид не поддержал его в разногласиях с Карадоком, он не задержался в находившейся на краю селенья дряхлой хижине старика, чтобы немного поболтать, как прежде. Когда молитва закончилась, Бренн шагнул к двери, но его остановили слова старика:

— Ты всегда любил дальние походы.

Бренн обернулся, но не смог ясно разглядеть черты лица друида в дымном помещении. С грубых стропил свешивались пучки трав, веники омелы, высохшие скелетики и чучела птиц и кроликов. Бренн вдруг содрогнулся. Поговаривали, что Ультан готов даже яду наварить, чтобы порадовать богов.

— Что, охота будет трудной?

— Более чем, — пробормотал Ультан. — Тебя ждет такое путешествие, какого не совершал еще никто из аллоброгов. И не совершит впредь. Знаешь, Бренн, от судьбы не убежишь.

— Я погибну в лесу? — собравшись с духом, спросил Бренн.

Ему показалось, что в глазах старика мелькнула тень печали, но уверенности в этом не было. В полутьме нетрудно и ошибиться.

— Не ты. Многие другие действительно погибнут. А ты пойдешь дорогой великих открытий.

Хотя около костра было тепло, по спине богатыря пробежал озноб. Ультан, по своему обыкновению, не стал ничего объяснять. Поднимаясь по крутым лесистым склонам, обеспокоенный Бренн возносил Беленусу куда больше молитв, чем обычно. Охота пока что проходила вполне успешно, однако он не забывал, что предсказания друида, как правило, сбывались довольно точно. Не случится ли чего с его семьей? Или с семьей Брака? Хотя лето уже установилось, в путешествии через горы им предстояло столкнуться с немалыми опасностями. На неведомых путях их ждали снега, льды и быстрые, бурные реки.

Или Ультан имел в виду что-то совсем иное?

Он обвел взглядом поляну. Собаки, которые не пропустили бы угрозы, безмятежно спали, подергивая во сне лапами; вероятно, им снилась погоня за оленем. Все спокойно. Бренн вздохнул, покрепче завернулся в одеяло и лег рядом с Браком, загораживая его от темного леса. А потом крепко заснул, не видя никаких снов.

Такого безмятежного ночлега у Бренна больше не будет на протяжении многих лет.

Когда юный воин проснулся, солнечные лучи уже озарили горные вершины по ту сторону долины, окрасив покрывавшие их снега в оранжевый цвет. Брак отбросил одеяло и вскочил, поеживаясь от холодного рассветного ветерка.

— Выспался? — со смешком окликнул его Бренн, склонившийся над сушилом для мяса.

Увидев, что мешки уже собраны, Брак покраснел от стыда. Ему осталось лишь сложить постель и наполнить бурдюки водой.

— Долго я спал? — осведомился он, рысцой направляясь к ручью.

— Сколько надо, столько и проспал, — добродушно отозвался Бренн. — Отдохнул?

— Да.

— Отлично! Ну-ка, попробуй.

Пошатывающийся под тяжестью своего мешка, Бренн указал спутнику на второй мешок. С помощью родственника Брак взвалил его на спину, и опять ему стало стыдно — оттого, что он сообразил, насколько его ноша легче, чем у Бренна.

— Давай я возьму тяжелый.

— Я больше и сильнее тебя, так что не о чем говорить. Да и твой немаленький. — Бренн ободряюще похлопал кузена по плечу. — Его тоже не всякий снесет.

Бренн шел впереди, то и дело опираясь на копье, чтобы не упасть на неровной земле. Брак и собаки следовали за ним по пятам. Братья неторопливо, но верно пробирались по лесу и к середине утра преодолели больше половины расстояния, отделявшего их охотничьи угодья от поселения.

— Самое время передохнуть. — Бренн, не скрывая удовольствия, опустил мешок подле большого бука.

— Я могу и дальше идти.

— Садись. — Он похлопал ладонью по мягкой подушке мха. Пожалуй, решил он, сейчас самое подходящее время посвятить Брака в план. — Давай поедим. Меньше будет нести.

Оба расхохотались.

Охотники сидели рядом, опершись на могучий ствол дерева, и в дружелюбном молчании жевали провялившееся мясо, запивая его водой.

— Дым, что ли? — вдруг спросил Брак, указав на юг.

Над кронами ближних деревьев поднимались густые серые клубы.

Бренн стиснул кулачищем древко копья.

— Вставай! Это же из деревни!

— Но как?.. — растерянно взглянул на него юноша.

— Бросай мешок и одеяло. Возьми только оружие.

Юноша повиновался, и через мгновение они уже мчались со всех ног вниз по склону; собаки бежали следом. Бренн несся так, будто сами боги вдыхали в него силы, и довольно скоро Брак начал отставать. Он был здоровым парнем, но трудно было найти хоть кого-нибудь, кто смог бы соперничать в скорости и выносливости с его двоюродным братом. Впрочем, увидев, что Брак начал спотыкаться, большой галл приостановился.

— Что происходит? — с трудом переводя дух, спросил Брак.

Лжецом Бренн был бездарным.

— Не знаю, малый. Может, дом какой от очага загорелся.

Он произнес это, глядя в землю. В его ушах, как наяву, прозвучали слова Ультана: «Не ты. Многие другие».

— Не скрывай от меня правду, — возмутился Брак. — Я не маленький.

Бренн нахмурил брови. Брак оказался не таким наивным, каким он привык его считать.

— Что ж. Это значит, что наши воины разбиты. — Он тяжело вздохнул и добавил: — Выходит, мерзавцы не стали дожидаться, пока мы вызовем их на битву.

Лицо Брака побелело.

— А дым откуда?

— Сам прекрасно понимаешь. Они подожгли деревню. — Бренн изо всех сил зажмурился. Лиат. Их грудной сын. Чем, интересно, он думал, когда покинул свою семью в такое время?

— Так чего же мы остановились? — Брак кинулся вперед, уверенно ступая по ставшей заметно ровнее земле.

Они бежали долго, гнев и осознание вины придавали им новые силы. Они сделали лишь пару коротких остановок, чтобы перевести дух. Ни один не промолвил ни слова. Невдалеке от деревни Бренн снова замедлил шаг и остановился. Даже собаки, казалось, обрадовались возможности отдохнуть. Но молодой родич бежал дальше.

— Брак, стой!

— Почему? Там, наверно, еще дерутся!

— Хочешь сразу попасть туда выдохшимся? И какой от тебя будет прок? — Бренн тяжело дышал, восстанавливая силы. — Ввязываться в бой следует подготовившись.

С видимой неохотой Брак вернулся к огромному воину, который стоял неподвижно, ощупывая острие копья.

— Для кабана сгодилось, — пробормотал Бренн, оскалив зубы в злобной усмешке, — значит, и одного-двух римских ублюдков сможет проткнуть.

Брак сплюнул наземь в знак согласия и проверил, хорошо ли держатся наконечники на стрелах. Потом поднял голову:

— Ну что, братец, готов?

Бренн сдержанно кивнул. В такие моменты воин и понимает, чего стоит тот, с кем ему предстоит биться бок о бок. Но в желудке у него комом застыл страх. Страшась за свою семью, Бренн горячо желал оградить от опасности Брака. Как некогда Коналл ограждал его самого.

Теперь они двигались неторопливой рысцой, внимательно глядя по сторонам, чтобы не попасть в засаду. Они были в местах, которые знали как свои пять пальцев, и вскоре достигли опушки леса. Здесь любому с первого взгляда стало бы ясно: что-то случилось. Лето было самым деятельным временем года, но в лесу не было ни охотников, ни сборщиков хвороста, ни детей, самозабвенно играющих в тени.

А затем Бренну открылось зрелище, которое ему не суждено будет забыть до конца дней. Деревня, отделенная от леса аккуратными прямоугольниками ухоженных полей, была охвачена пламенем. Над соломенными крышами поднимались в небо столбы густого дыма. И доносились многоголосые отчаянные крики.

Около защитного тына, который доселе служил аллоброгам верой и правдой, толпились легионеры. Тысячи легионеров. Захватчики были одеты в коричнево-бурые туники до середины бедер длиной, а поверх — в плетеные кольчуги. У каждого был тяжелый прямоугольный щит с металлическими шипами, дротик-пилум со зловеще зазубренным наконечником, короткий меч, которым было удобно и рубить, и колоть; головы закрывали бронзовые шлемы с пластинами, защищавшими уши и шею. Бренн знал и всем своим существом ненавидел каждую деталь вооружения римских воинов.

Под защитой выстроившихся стройными рядами когорт высились баллисты, массивные деревянные катапульты, перекидывавшие через тын горящие снаряды. В тылу нападавших трубачи отрывистыми сигналами букцинов передавали наступавшим приказы облаченных в алые плащи командиров, которые возглавляли атаку. У каждого воина была определенная задача, каждый шаг был заранее рассчитан, и исход боя был ясен изначально.

И как же все это было не похоже на буйный неорганизованный героизм сражений галлов!

Глубокий ров, окружавший стену, был уже во многих местах доверху заполнен хворостом. К стене было приставлено множество длинных лестниц, по которым карабкались наступавшие. Кучка легионеров упорно колотила по створкам главных ворот тяжелым тараном. На галерее, тянувшейся поверх стены, тут и там мелькали фигуры лучников, стрелявших с высоты, но их было удручающе мало.

— Но им же никто не сопротивляется!

— Не могли же воины убежать, — проговорил Брак, ставший уже белым как мел.

Бренн покачал головой, холодок пробежал по его спине.

Отсутствие сопротивления говорило только об одном: Карадока и его воинов разгромили и перебили, так что оборонять деревню пришлось одним женщинам и старикам.

Не осталось ни малейшей возможности спасти Лиат и младенца. Бренн почувствовал, как к горлу подступила тошнота, и закусил губу с такой силой, что ощутил во рту соленый вкус крови. Боль прочистила его разум, удержала от первого порыва бездумно ринуться вперед.

«Не ты. Многие другие».

Ультан предвидел нападение, но тем не менее отправил его охотиться.

— Вперед! — Брак тоже был готов вырваться из-под спасительной сени деревьев.

Гигант крепко взял его за руку:

— Слишком поздно. — Бренн мрачно взглянул в небо. — Мы вернулись днем раньше. Боги судили нам быть в лесу, а не здесь. Так вот о чем предупреждал Ультан.

— Друид? Он небось спятил. Не можем же мы вот так стоять и смотреть!

— Они уже все равно что мертвы.

— Бренн, а как же твоя жена?!

Тот скрипнул зубами.

— Лиат покончит с собой и с ребенком, прежде чем хоть какой-нибудь римлянин протянет к ним руку.

Брак взглянул на него, словно не узнавал:

— Трус.

Бренн отвесил ему тяжелую пощечину.

— Нас двое, а римлян тысячи.

Брак сразу умолк, по его щекам побежали слезы.

Гигант стоял, пытаясь собраться с мыслями.

— Если хочешь жить, слушайся меня.

Брак вновь взглянул на пылающее селение.

— Думаешь, после этого стоит жить? — мрачно спросил он.

Бренн видел страдание на лице двоюродного брата. И знал, что его лицо перекошено такой же гримасой. Мать и сестры Брака тоже были обречены. Он передернул плечами, пытаясь хоть ненадолго выкинуть из головы мысли об их участи. Кроме них да Лиат с младенцем, у него не было близких на свете. Почему-то его мысленному взору явилось лицо Ультана при их последней встрече, его выражение. Была ли это печаль? Он не мог сказать наверняка. Нисколько не сомневался он в том, что аллоброги отправились в поход за горы. Но если верить друиду, ему предстоял другой путь.

Почему же Ультан отказался говорить с Карадоком и ничего не сказал о грядущем нападении? На это мог быть лишь один ответ. Он получил эту весть от богов. И должен был уверовать в нее, иначе утратил бы святую связь с ними.

— Сейчас мы вернемся туда, где оставили мясо. Его нам хватит на месяц, а то и больше. Потом перейдем через горы к гельветам. Это сильное племя, и они не друзья Риму.

— Но наш народ… — нерешительно проговорил Брак.

— Аллоброгов больше нет! — выговорил Бренн, сделав над собой изрядное усилие. Он никогда не думал, что может дойти до такого. — Ультан сказал, что мне предстоит великое странствие, какого еще никто никогда не совершал. — Нужно было как можно скорее уговорить Брака, ведь их могли заметить в любое мгновение. — Несомненно, он имел в виду именно это.

Брак вытер глаза, всхлипнул и еще раз взглянул на деревню. В этот самый миг крыша общинного дома обвалилась, и вверх поднялись языки пламени и огромный сноп искр. Легионеры, суетившиеся под стенами, разразились радостными криками.

Конец был совсем близок.

Брак кивнул, он, как и прежде, безоговорочно верил двоюродному брату.

Бренн погладил юношу по спине:

— Пойдем. Аллоброги все же останутся на свете.

Воины повернулись к лесу, собаки привычно потрусили следом. Но едва они успели сделать пару шагов, как Брак остановился.

— В чем дело? — прошептал Бренн. — Нельзя терять ни минуты.

Лицо Брака выразило неописуемое изумление. Вдруг изо рта у него сбежала тонкая струйка крови, и он повалился на колени. Прямо в середину спины ему глубоко вонзилось римское копье.

— Нет! — Великан кинулся к Браку и выругался, заметив легионеров, которые ухитрились незаметно подкрасться к ним на расстояние броска. Их было не меньше двадцати — он не смел надеяться в одиночку одолеть столько врагов.

И тут на него нахлынула печаль. Бежать было уже незачем.

— Прости… — с усилием выговорил Брак.

— За что? — Бренн сломал пилум пополам и осторожно повернул Брака на бок.

— Бежал медленно. И тебя не послушался. — Лицо юноши сделалось пепельно-серым. Жить ему оставалось совсем Недолго.

— Ты ни в чем не виноват, мой храбрый родич, — ласково сказал Бренн, нежно взяв Брака за руку. — Отдохни здесь немного. А мне очень нужно убить нескольких римских подонков.

Брак чуть заметно кивнул.

Печаль перехватила горло Бренна, но ее тут же пересилил гнев, мгновенно растекшийся по жилам. Он сжал на прощание ладонь Брака и вскочил на ноги.

Друид ошибся. Ему тоже предстояло умереть сегодня. Все равно смысла жить дальше не оставалось.

И тут на него градом посыпались копья, вернее, они летели мимо него, с глухим стуком втыкаясь в деревья. Одна из собак взвизгнула от боли и забилась в предсмертных судорогах на земле: длинный металлический стержень пронзил ей брюхо. Второй пес испуганно застыл на месте, поджав хвост.

Легионеры со всех ног бежали к нему, часть из них была уже шагах в двадцати.

— Сукины дети! — Бренн выхватил из колчана стрелу, натянул тетиву и, почти не глядя, выстрелил в ближайшего солдата, зная, что попадет ему в горло. Три следующие стрелы галла также оказались смертоносными. Но затем римляне приблизились настолько, что ему пришлось отбросить лук и взяться за копье. Когда враги окружили его, заслоняясь своими скутумами — выпуклыми щитами — и держа мечи наготове, Бренн наконец-то позволил боевой ярости полностью овладеть собой. И конечно, напрочь забыл о всяких дальних странствиях.

Потому что по его вине погибли в одиночестве жена и сын. По его вине расстался с жизнью Брак. Он испортил все, что только мог. Теперь Бренн хотел только убивать.

— Выродки! — Он научился кое-каким латинским словам от торговцев, постоянно проходивших в этих местах. — Ну, подходи! Кто следующий? — И, не дожидаясь ответа, он метнул свое копье. Тяжелое острие без труда проткнуло и щит, и бронзовую кольчугу легионера и вонзилось ему в грудь. Воин рухнул, даже не вскрикнув, изо рта у него хлынула кровь. Бренн молниеносно наклонился, подхватил копье, выпавшее из рук Брака, и проделал точно то же самое с другим римлянином.

— Ну, падаль галльская, у тебя остался только кинжал, — сердито рявкнул офицер в красном плаще и прикрикнул на легионеров: — Хватайте его!

Воины, как один, вскинули свои скутумы и, сомкнув цепочку, двинулись вперед, переступая через трупы.

Бренн испустил оглушительный боевой клич и кинулся на них. Весь его народ истребили в одной короткой яростной схватке. И он был готов умереть, желал смерти. Лишь бы закончилась неодолимая душевная боль.

Вырвав у ближайшего воина щит, галл перехватил его обеими руками и, ударив плашмя с резкого разворота, сбил с ног сразу нескольких легионеров. Воспользовавшись мгновением растерянности, Бренн подскочил к тому легионеру, у которого отобрал щит, и мощным ударом снес ему голову. Не обращая внимания на кровь, хлынувшую ему на ступни, он выдернул из земли гладиус. Никогда еще ему не приходилось держать в руках римский меч. Ну, а хозяину оружие больше никогда не понадобится. Чтобы ощутить баланс, он взмахнул обоюдоострым клинком, успев пожалеть, что нет привычного длинного меча.

Получив оружие, Бренн оказался в еще более тяжелом положении. Не желая идти на неизбежную смерть, оставшиеся тринадцать легионеров подались назад.

— Хватайте его, болваны! — взревел офицер; султан из конского волоса на его шлеме мотался, как хвост настоящей бегущей лошади. — Шестимесячное жалованье в награду тому, кто возьмет его живым!

Вдохновленные обещанной наградой, враги вновь шагнули вперед, окружив галла сплошной стеной из сомкнутых щитов. Бренн убил еще троих легионеров, но все же кому-то удалось врезать ему по затылку рукоятью меча. Он споткнулся, зашатался, но успел, падая, последним отчаянным выпадом вспороть брюхо еще одному римлянину.

Уцелевшие враги разразились радостными криками.

Бренн лежал на густо залитой кровью земле, его туловище было испещрено множеством мелких ран и порезов.

— Хвала Юпитеру, среди галлов немного таких быков! — бросил с презрительной ухмылкой офицер. — А не то вы, бабы, никогда не одолели бы их.

Воины покраснели от стыда, но промолчали. За пререкания командир мог подвергнуть любого из них суровому наказанию.

Израненный и избитый, Бренн все же попытался продолжить бой. Он сделал усилие, чтобы подняться, но оказалось, что даже его огромная сила имеет предел. Его взор застлал багровый туман. Словно издалека, донеслись слова центуриона:

— Свяжите ему руки и ноги и отнесите к лекарю.

Один из солдат, разгоряченный после боя, все же дерзнул возразить:

— Позволь убить его, господин. Он же прикончил одиннадцать наших!

— Болван! Проконсул Помптин требует добыть как можно больше рабов. А с этим сравнится мало кто из римских гладиаторов. Он стоит куда больше, чем вы все, живые и мертвые.

Бренн закрыл глаза и позволил беспамятству овладеть им.

Глава V

Ромул и Фабиола

Прошло пять лет…

Рим, весна 56 г. до н. э.

— Будь ты проклят, Ромул. Иди сюда, живо! Не то получишь трепку!

Гемелл прервал свою тираду. С торговцем, приземистым краснолицым толстяком, частенько случались припадки неукротимой ярости. Вот и сейчас он стоял посреди просторного, залитого солнцем перистиля[3] своего дома, тяжело дыша, обливаясь потом и бешено вращая глазами. Заприметив движение возле ярко раскрашенной статуи, окруженной кустами и невысокими деревьями, он, двигаясь на удивление проворно, метнулся туда и сунул за постамент, с которого ухмылялся сатир, пухлую руку с унизанными перстнями пальцами.

Но вместо Ромула Гемелл выволок из укрытия юную, не старше тринадцати лет, девушку, скорее девочку, одетую в рваную тунику. Она была вся измазана сажей, ее одеяние больше походило на половую тряпку, но все это не могло скрыть ее редкостной красоты. Длинные черные волосы наполовину скрывали точеные черты ее лица, которое должно было в ближайшем будущем сделаться неотразимой приманкой для мужских глаз. Она взвизгнула, но Гемелл крепко держал ее за ухо.

— Где твой брат, поганка? — Он огляделся по сторонам, ожидая увидеть поблизости Ромула. Обычно близнецы были неразлучны, словно тени друг дружки.

— Не знаю, господин! — Фабиола не прекращала попыток вырваться.

— Врешь!

— Господин, он должен быть в кухне.

— Как и ты. Но этого выблядка там нет! — торжествующе воскликнул торговец. — Так где он?

На сей рад девочка промолчала.

Гемелл отвесил Фабиоле пощечину.

— Или ты его отыщешь, или я выпорю вас обоих.

Девочка не расплакалась. Что бы Гемелл ни делал с нею, она всегда казалась дерзкой.

Разъяренный торговец снова замахнулся на Фабиолу мясистой лапой, но при этом случайно разжал пальцы второй руки.

Она легко увернулась от второго удара и опрометью побежала вдоль комнат и пиршественных залов, выходивших под портик перистиля.

— Скажи этому никчемному отродью, чтобы поторапливался!

Голос хозяина гулким эхом разнесся по всему дому. Все еще трясясь от гнева, Гемелл тяжело опустился на украшенный тонкой резьбой мраморный парапет фонтана, который находился в тени деревьев возле задней стены окруженного колоннадой дворика. Заднюю стенку бассейна украшала затейливая мозаика, расположенная таким образом, чтобы сразу бросаться в глаза гостям, входящим в атриум или глядящим сквозь открытые двери таблинума[4].

Он зачерпнул ладонью воды и смочил лоб. Фонтаны и стоки для нечистот были роскошью, которую мог позволить себе только очень богатый человек. Гемелл порой задумывался, как долго еще он будет в состоянии поддерживать столь экстравагантный образ жизни. Впрочем, возвращаться к нищей жизни в инсуле, подобно предкам, он отнюдь не собирался.

Взглянув на тень, отбрасываемую стрежнем солнечных часов, которые располагались посреди двора, Гемелл увидел, что вот-вот наступит гора кварта[5]. До полудня оставалось еще более двух часов, но воздух уже сделался жарким, как в Гадесе. Он громко выругался и вытер лицо подолом нечистой туники. Жизнь и без того была достаточно тяжела, чтобы еще гоняться по вилле за ублюдками Вельвинны. Из-за неустойчивой, то и дело меняющейся политики властей и растущей зависимости хозяйства от количества привозных товаров дела становились все хуже и хуже. Сенат, ослабленный взятками, продажностью и никчемным руководством, три года назад уступил Крассу, Помпею и Цезарю и разрешил им создать триумвират. После этого практически вся власть в Риме сосредоточилась в руках этой троицы, но лучше от этого не стало.

Махинации честолюбивого, но малопочтенного аристократа по имени Клодий Пульхр отнюдь не помогали исправить положение. Он вел постоянную борьбу против Сената и планомерно работал над повышением своей популярности в трущобах. Клодию нужна была только власть, и ради нее он был готов на все. Засыпав бедняков обещаниями, он быстро добился от них массовой поддержки. Кульминацией коварной тактики Клодия стал его переход из патрициев в плебеи, что позволяло ему претендовать на должность трибуна.

Консул Юлий Цезарь, решив, что Клодий может стать полезным союзником, удовлетворил прошение того о переводе его в нижнее сословие, плебс. Став трибуном в первые же выборы, Клодий начал с реформирования коллегий, ремесленных и торговых союзов, которые издревле существовали в каждом квартале Рима. Он нанимал хорошо обученных и вооруженных воинов, которые были фанатично преданы ему. Через несколько недель Клодий сделался хозяином римских улиц и даже выступил против Цезаря, которому был обязан всеми своими успехами.

А вот планы Цезаря шли гораздо дальше подчинения себе уличного отребья. Он стремился получить консульскую власть над тремя провинциями республики. И, добившись этого, быстренько уехал в самую многообещающую из них в смысле будущих доходов, рассчитывая заслужить там славу полководца. Цезарь направился в Галлию.

Клодий старался поддерживать хорошие отношения с Крассом, опасаясь его влияния как политика. Но больше он не страшился никого. Следующей его целью оказался Помпей. Вскоре великий человек лично подвергся публичному оскорблению на Римском форуме и был фактически осажден в собственном доме. В отместку Помпей поддержал Тита Милона, второго трибуна, который быстро набрал свои собственные вооруженные банды, в которые вербовал даже профессиональных гладиаторов.

Ожесточенная война между бандами продолжалась уже с год и очень плохо сказывалась на торговле. Гемеллу регулярно приходилось откупаться от обеих сторон, чтобы его товары могли беспрепятственно попадать в Рим и покидать его. Его прибыли становились все меньше и меньше. А в прошлом году Гемелл, привыкший за десятки лет к постоянным успехам, вложил большие деньги в египетские товары и получил сокрушительный удар. В жестоком шторме погибло двенадцать его кораблей, груженных слоновой костью, черепаховыми панцирями и папирусом. Мало того, что эта потеря пробила в его состоянии изрядную брешь, после нее все, к чему он прикасался, стало обращаться в пыль. Очень легко было поверить в старинную примету, утверждавшую, что жизнь на Авентине всегда приводит к несчастьям.

Он не мог и дальше откладывать продажу Фабиолы и Ромула. Пусть через пару лет за них дали бы намного больше. Несколько тысяч сестерциев нужны были Гемеллу немедленно. Кредиторы требовали с него немыслимые, грабительские проценты. Он боялся даже подумать о тех мерах, на которые могут пойти головорезы, служащие грекам-ростовщикам, если он пропустит еженедельный платеж. Пока что от серьезных бед Гемелла спасала лишь колоссальная величина его долгов. Живой, он продолжал выплачивать их, а вот от трупа, плавающего в Тибре, кредиторам не было бы ровно никакого проку.

Его мысли вернулись к Фабиоле. Торговец уже довольно давно вожделел к ней, но все же сдерживал похоть, так как знал, что девственница стоит гораздо дороже. Как за обычную рабыню за нее удастся выручить двенадцать, ну, от силы, пятнадцать сотен сестерциев, а вот если продать Фабиолу в один из городских публичных домов, заплатят, самое малое, втрое больше. Ромул, конечно, столько не принесет, но и за него наставник гладиаторов отвалит куда больше, чем могли бы дать на невольничьем рынке.

Размышления Гемелла прервал бесшумно проскользнувший в сад Ромул. На нем была лишь набедренная повязка. Он казался почти точной копией сестры, разве что крупнее, Да черная шевелюра его была коротко подстрижена. Самой заметной частью его лица был орлиный нос. А голубые глаза, как и у Фабиолы, были полны сдерживаемой решимости.

— Господин… — произнес он, в глубине души жалея, что еще слишком мал и не может оттаскать Гемелла за ухо, чтобы оно распухло так же, как у его сестры. Брат и сестра были глубочайшим образом преданы друг дружке.

Гемелл удивился, что юный раб явился так скоро. Хотя близнецов часто лупили, они то и дело не выполняли приказов.

«Надо будет, — подумал он, — заковать обоих, пока их головы не посетила мысль о бегстве».

— Подойди! — рявкнул он, не забыв отметить про себя неплохой рост, изящество и крепость сложения загорелого парня. Для тринадцати с половиной лет он был крупным подростком. Мемор, пожилой ланиста[6] главной школы гладиаторов Рима, наверняка согласится заплатить за него две тысячи сестерциев, а то и больше. А может, продать их обоих в Лупанарий, роскошный публичный дом, для которого он предназначил Фабиолу? Сексуальные пристрастия его посетителей были весьма разнообразны.

Торговец протянул руку и схватил Ромула за плечо:

— Нужно отнести письмо в дом Красса.

— Великого полководца?

— Его самого.

Глаза мальчика широко раскрылись.

— Ты знаешь, где он живет?

Как и большинство рабов, Ромула редко выпускали на улицу одного, чтобы у него не возникло соблазна убежать. Все же он неплохо знал город и имел представление о том, где находятся дома самых знатных римлян. Он торопливо кивнул.

Жизнь за высокой оградой виллы была чрезвычайно скучной. Ромул, начавший серьезно работать с семи лет, давно уже стал великим мастером по части мытья полов в кухне, колки дров для плит, прочистки стоков и всяких других мелких работ. И все же большую часть времени ему приходилось скучать. Работы, как правило, занимали лишь несколько часов в сутки. И потому приказ сбегать в дом одного из самых выдающихся граждан Рима был для него прекрасной возможностью ненадолго оторваться от бесконечной рутины.

Гемелл сунул руку под тунику и вытащил сложенный лист пергамена, запечатанный восковой печатью. И нахмурился, подумав, что самый главный его кредитор может и не внять мольбе.

— Важно, чтобы никто за тобой не проследил. — Греческие головорезы уже довольно давно следили за всеми принадлежавшими ему взрослыми рабами, а ему было очень важно, чтобы ростовщики не знали, что он задолжал не только им. — Понял?

— Да, господин.

— Дождись ответа. — Гемелл выпустил мальчика. — И поторопись!

Ромул кинулся в таблинум, чуть не поскользнувшись на гладком мозаичном полу. По пути он задержался ровно настолько, чтобы шепотом сообщить новость Фабиоле, которая уже вернулась и исподтишка поглядывала на двор.

Он сорвался с места, и сестра проводила его улыбкой.

Выскочив из коридора, Ромул чуть не налетел на Квинта, старого раба, подметавшего пол вокруг имплювия, расположенного посреди залитого солнечными лучами атриума прямоугольного бассейна для сбора дождевой воды.

— Прости!

Квинт добродушно улыбнулся. Ромул, не понаслышке знающий о жестокости Гемелла, частенько помогал старику, когда на того наваливали слишком много работы. Любого из домашних рабов, чья слабость начинала проявляться слишком явно, ждала страшная участь — соляные шахты.

Подпрыгнув, чтобы удержать равновесие, Ромул помчался к тяжелым деревянным дверям, отделявшим дом Гемелла от окружающего мира.

Юба, привратник, завидев приближение Ромула, поднялся с места. Его массивное могучее тело, прикрытое лишь набедренной повязкой, было испещрено множеством старых Шрамов. Лысая голова блестела от масла, которым нубиец ежедневно умащивал кожу. Гемелл, покоренный ростом, сил ой и воинским умением Юбы, купил его пять лет назад, решив, что такой человек сможет и отстоять дверь в случае какой-нибудь беды, и приструнить других рабов.

Нубиец вопросительно вскинул брови.

Ромул огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не услышит.

— Хозяин дал мне письмо. — Он оттопырил поджарый зад и, переваливаясь (это должно было изображать Гемелла), подошел поближе к привратнику. — К Крассу, знаменитому полководцу.

Юба рассмеялся, показав обрубок языка. Гемелл приказал отрезать новому привратнику язык, как только купил его. Сделано это было для того, чтобы раб не мог сам разговаривать с теми, кто будет появляться у дверей, а звал хозяина или домоправителя. Эта мера должна была уменьшить вероятность сговора привратника с ворами.

Ромул помнил то изумление, с каким смотрел на вошедшего в дом великана, изо рта которого все еще текла кровь. До этого мальчик не видел чернокожих людей. Ну, а Юба, которого вдобавок к тому, что лишили речи, еще и плохо кормили и частенько избивали, ненавидел хозяина ничуть не меньше, чем Ромул.

Вскоре после появления в доме нубиец вырезал мальчику деревянный меч, это была его первая игрушка за восемь лет жизни. В благодарность Ромул стащил из кухни ломоть хлеба. С тех пор ночные вылазки за едой для гиганта стали регулярными. С годами их дружба крепла. Поначалу рядом с ними постоянно была и Фабиола. Но, несмотря на исключительную привязанность близнецов друг к дружке, Ромула неосознанно влекло к мужскому обществу, к грубым играм. Он бегал к Юбе при каждой выпадавшей возможности, а нубиец радовался обществу мальчика и с удовольствием позволял ему сидеть и даже спать на голом полу отведенного привратнику закутка возле дверей. Вельвинна понимала, насколько важно для мальчика это общение, и не вмешивалась. Тем более что Ромулу не суждено было познать отцовское воспитание. И даже встретиться с отцом.

Разве что ради мести.

Все эти годы она хотела рассказать Ромулу и Фабиоле о совершенном над нею насилии, но ждала, пока они станут постарше. Благодаря постоянно растущей популярности некоего аристократа, его изображения все чаще и чаще появлялись в храмах и общественных местах. Вельвинна достаточно насмотрелась на них и теперь нисколько не сомневалась в том, кто именно был отцом близнецов. И она страстно желала сообщить об этом детям, особенно Ромулу. Спустя тринадцать лет после несчастья жажда мести пылала в ней все с той же силой. Но ей также хотелось дать близнецам возможность как можно дольше насладиться детством, каким бы оно ни было, — прежде чем Гемелл в конце концов разлучит ее с ними. Вельвинна то и дело замечала оценивающие взгляды, которые хозяин кидал на ее детей, и все горячее и горячее молилась богам.

Ромул ничего об этом не знал. И сейчас он, широко улыбаясь, стоял перед огромными запертыми дверями. Их редко открывали, только по случаю прибытия особо важного гостя или если Гемелл устраивал пир. А обитатели дома обычно ходили через маленькую дверь, прорезанную в одной из тяжеленных створок.

Юба отодвинул тяжелый засов, улыбнулся и погрозил мальчику толстым пальцем.

— Я буду осторожен! — Ромул с обычным вожделением взглянул на изогнутый клинок, висевший на широком кожаном поясе нубийца. — А мы позанимаемся потом.

Юба взмахнул рукой, изображая фехтование.

Все так же продолжая улыбаться, Ромул выскочил на шумную улицу. И сразу его обдало зноем, многократно усиливавшим извечную городскую вонь. Как всегда, в теплое время года в нос убийственно шибало человеческими экскрементами, чуть не сплошным слоем устилавшими узкие затененные переулки, и мочой.

Он с отвращением поморщился.

Узкая немощеная улица была полна людей, спешащих куда-то по своим делам. Жизнь в Риме начиналась на рассвете, особенно летом, когда дневная жара делала ее невыносимой. Мужчины и женщины, которые, толкая встречных, проходили мимо Ромула, являли собой смешение всех рас, обитавших в республике. Италийцы, греки, испанцы, нубийцы, египтяне, галлы, иудеи, изредка попадались даже готы. Большинство из них были простыми горожанами или ремесленниками, пытавшимися заработать себе на жизнь в городе, где безоговорочно распоряжались аристократы.

Многие приезжали сюда в надежде на славу и богатство.

Преуспеть удавалось очень немногим.

Но участь их всех была много лучше, нежели у тех, кто прибывал сюда рабами, предназначенными для того, чтобы оказаться перемолотыми в жерновах гигантской мельницы, в которую превратилась к настоящему времени республика. А наслаждаться роскошью и пользоваться почти неограниченными возможностями, которые открывала эта огромная столица, могли только богачи, да и то лишь те из них, чья родословная уходила в историю на пятьсот лет.

Прислонившись к противоположной стене, стояли двое коренастых молодых мужчин, резко выделявшихся в толпе своими мускулистыми фигурами и неподвижностью. Они, как коршуны, неотрывно следили за дверью Гемелла. Напульсники из толстой кожи на покрытых шрамами руках и висевшие на поясах мечи означали только одно — беду.

Юба заранее указал мальчику на них сквозь дверную щель. Как только Ромул покинул виллу, один из громил направился за ним, безуспешно стараясь держаться непринужденно. Мальчик прибавил шагу, подумав о том, насколько легко ему будет отвязаться от преследователя. Несмотря на ненависть к Гемеллу, Ромул был предан дому, в котором обитал. И о том, чтобы не доставить письмо по назначению, не могло быть и речи.

Он, не глядя, свернул за угол и налетел на пару волов, которые тащили повозку, нагруженную горшками и прочими гончарными изделиями.

— Смотри, куда прешь, пащенок! — Погонщик сердито замахал палкой, пытаясь призвать испуганных волов к повиновению. Судя по громкому треску, часть поклажи полетела наземь.

Почувствовав себя виноватым, Ромул поспешил нырнуть в толпу. Вслед ему полетела громкая ругань, но ни гончар, ни громила не могли даже мечтать изловить его. В течение всего дня пешеходы и повозки плелись по забитым улицам черепашьим шагом. Только Священная дорога, мощеная улица, пролегавшая от холма Велия до форума, была настолько широка, что на ней могли без труда разъехаться две повозки. На всех же остальных улицах дома разделяло пространство шириной едва более десяти стоп, а кое-где и гораздо меньше. А в узкие боковые переулки солнечные лучи почти не проникали.

Ромул низко пригнулся, прячась за прохожими. Худощавый мальчишка отлично умел протискиваться через толпу так, что его мало кто замечал. Еще десяток-другой шагов, и никто его не догонит.

Дом Гемелла находился на Авентинском холме, районе, лежавшем к югу от центра города и населенном в основном плебсом. Никто и никогда не видел, чтобы ремесленники отказывались от своих корней, пусть даже у них появлялась возможность поселиться где-нибудь вблизи самого Римского форума. Здесь, как и едва ли не во всех частях Рима, богатые и бедные жили бок о бок. Подле богатых домов с мощными каменными стенами громоздились инсуле высотой аж в пять этажей. Эти дома были разделены на сдаваемые внаем квартиры, в которых и обитало большинство римлян.

Проулки между мощеными улицами оставались неизменными со времен глубокой древности — их сплошь покрывала смесь глины с отходами жизни множества людей. Вдали от главных артерий центра народ изо дня в день пользовался публичными фонтанами и отхожими местами. У тех, кто побогаче — они жили ближе к большим улицам, — имелась проточная вода, а у многих даже стоки для нечистот. У Гемелла, естественно, имелось и то и другое.

Ромул нес письмо, и его все сильнее разбирало любопытство. Что в нем написано? Почему возле дома днем и ночью караулят вооруженные люди? Он подумал было развернуть письмо, но от этого все равно не было бы никакого толку. Ромул мечтал научиться читать и писать, но из всех рабов грамотным был один лишь Сервилий, хозяйский письмоводитель. Гемелл никогда не тратил ни копейки, если не был уверен, что она вернется с прибылью. Ромул вздохнул. Может быть, ему удастся выучиться там, куда он попадет…

Так, шныряя в толпе, он пробирался по Остийской дороге, которая шла от холмов Палатин и Целий к Священной дороге. Такой путь оказался бы очень длинным, и на следующем перекрестке Ромул свернул, чтобы пройти через Публициев спуск. Дорога то взмывала на пригорки, то сбегала в лощины, и неподалеку то появлялся, то исчезал из виду вал Сервия. Циклопическая защитная стена некогда служила городу границей, но стремительный рост населения этих районов заставил начать строительство и на незащищенных землях — на краю Марсового поля и севернее Квиринальского холма. Власть Рима над Италийским полуостровом уже сотню лет не подвергалась сомнению, и мало кто опасался возможного нападения.

На каждом перекрестке дежурили представители коллегий, только это были уже не ремесленники и торговцы, а вооруженные и очень опасные люди Клодия. Ромул знал, что их внимание привлекать к себе не стоит, и потому почти неотрывно смотрел на утоптанную землю, по которой ступали его сандалии. А еще через несколько шагов он повстречался с двигавшейся ему навстречу похоронной процессией, впереди шествовала наемная плакальщица.

— Скончался почтенный гражданин Марк Скавр, — мрачным голосом провозглашал десигнатор, распорядитель похорон. — Если кто хочет присутствовать на его похоронах, то сейчас самое время. Его вынесли из дома и препровождают в родовую гробницу на Аппиевой дороге.

Ромул уставился на следовавших за распорядителем музыкантов: они играли печальную музыку, чтобы поддержать у провожавших усопшего соответствующее настроение. Омытое тело Скавра, облаченное в новехонькую белую тогу, покоилось на носилках, которые несли на плечах полдюжины мужчин, чье сходство между собой говорило о близком родстве. В руках у рабов были горящие факелы — дань традиции, восходившей к тем временам, когда погребения совершались под покровом ночи. За носилками шла миловидная, хорошо одетая женщина лет сорока с покрытым белилами лицом. Далее следовали другие родственники и друзья покойного, все как один облаченные в серые тоги и туники — траурный цвет римлян.

Ромул поспешил дальше. Мысль о смерти нисколько не волновала его. Впрочем, Ромул знал одно: хотя у него и нет родовой гробницы на Аппиевой дороге, ему совсем не хочется, чтобы его бросили в вонючую яму на южном склоне Эсквилинского холма, где хоронили рабов, нищих и преступников, а также трупы животных. Там же находилась городская свалка. С тех пор как Ромул осознал, насколько низкое положение занимает, он твердо решил, что добудет свободу для себя и близких. Не вечно Гемеллу быть их хозяином. Но как достигнуть своей цели, он не представлял. Одного мятежного духа для этого было явно недостаточно.

Шесть крепких рабов, быстро шагая, несли крытые носилки, впереди шел еще один с палкой в руке, чтобы колотить тех, кто не поторопится убраться с пути. Несколько громил из банды, не имевших в этот час никаких грязных делишек, попивали вино возле таверны. Это было знаком того, что времена изменились. Еще в недавнем прошлом столь презренные типы не дерзнули бы ошиваться близ центра города. Даже рабы были осведомлены о том, насколько в эти дни неспокойна политическая жизнь и сколь грубыми способами трое аристократов, образовавших триумвират, заставили Сенат покориться. А по мере того как слабела республика, разброд в обществе и преступность стремительно набирали силу.

Громилы, одетые в грубые туники и вооруженные мечами и ножами, свистели и выкрикивали непристойности вслед каждой женщине, неважно, молодая она была или старая. Но когда приблизились носилки, они умолкли — все еще страшновато было привлекать к себе внимание какого-то влиятельного и благородного гражданина. Ромул задержался на мгновение, разглядывая снаряжение громил. Оружие всегда восхищало его. И он, невзирая на угрозу сурового наказания, при первой же возможности бежал немного поупражняться с Юбой.

Проход заметно сужался из-за того, что перед лавками, тянувшимися по обеим сторонам улицы, были выложены на обозрение товары. Гончары, сидя за неторопливо вращающимися кругами, лепили посуду. Кузнецы били по наковальням, изготавливая металлическую утварь. На толстой соломенной подстилке лежали амфоры с вином. Мясник рубил топором тушу, а его жена помешивала черпаком в большом чане, где варились колбаски.

От запаха вареной свинины у Ромула сразу слюнки потекли. Рабам Гемелла мясо перепадало крайне редко.

— Не хочешь потратить ас? — крикнула женщина, узнав Ромула. Его частенько посылали сюда купить мяса.

Ромул опустил глаза. Ему почти не доводилось держать в руках медную монету, а уж о том, чтобы иметь свою денежку, он мог лишь мечтать.

Женщина воровато оглянулась на мужа — тот смотрел в другую сторону — и, улыбнувшись, сунула мальчику полколбаски.

От неожиданной доброты торговки на глаза Ромула навернулись слезы.

— Смотри, в следующий раз принеси заказ побольше! — громко произнесла она.

Жуя колбаску и чувствуя себя совершенно счастливым, Ромул пробежал мимо менялы, который сидел в нише, скрестив ноги. Перед ним лежала кучка монет, а за спиной возвышался могучий телохранитель-гот. И везде, где только можно, сидели нищие и калеки, чьи жалобные голоса порой заглушали зазывные крики торговцев.

Ромул понятия не имел, сколько времени ему придется ждать ответа Красса. Если он вернется позже, чем это будет по нраву Гемеллу, его изобьют, поэтому чем скорее он обернется, тем лучше. Он ускорил шаг.

Вскоре он оказался возле храма Великой Матери Кибелы. Святилищ различных богов в городе насчитывалось великое множество. Римляне всегда старались прибавить к своему пантеону и чужих богов, даже тех, которым поклонялись покоренные народы. Благодаря этому те легче сносили римский гнет.

У Ромула от страха захватило дух. Гемелл не раз грозился продать его последователям Кибелы. Чужеземную богиню, жрецы которой носили странные одежды и дули в оглушительно звучащие трубы, почитали очень многие. Но Ромула ничуть не влекло к Великой Матери.

— Чтобы доказать свое благочестие, ее жрецы оскопляют себя, — с гадкой ухмылкой говорил Гемелл.

Эти угрозы лишь усиливали ненависть Ромула к торговцу. Уже много лет он мечтал о том, как убьет его. То, как толстяк являлся к его матери, накрепко врезалось в его память. И он не собирался прощать Гемеллу того, что он делал с нею почти каждую ночь.

— Дети, закройте глаза, — шептала Вельвинна всякий раз, как только раздавался звук открываемой двери.

Испуганные близнецы спешили повиноваться. Но когда ложе начинало громко скрипеть, было очень трудно не посмотреть в ту сторону. И за все эти годы они ни разу не слышали, чтобы их мать издала хоть единый звук, когда Гемелл громко сопел и дергался, взгромоздившись на нее.

Ромул уставился на открывшееся его взору огромное здание на Капитолийском холме. Оно было посвящено Юпитеру, главному из римских богов, к заступничеству которого взывали перед войной. Храм, самая большая постройка, оставшаяся от основателей Рима этрусков, бесстрастно взирал с высоты. Шесть массивных колонн перед фасадом поддерживали треугольный расписной терракотовый фронтон, а между ними находились двери в селле, святилища триады: Юноны, Минервы и Юпитера. Здесь консулы приносили в жертву быков при вступлении в должность, здесь ежегодно проходило первое заседание Сената. И триумфальные шествия всегда завершались на Капитолийском холме, значение этого места для римлян невозможно было выразить словами.

«Юпитер, великий и всемогущий! Дай мне хотя бы один шанс убить Гемелла, прежде чем я умру». Эту молитву Ромул ежедневно повторял про себя.

В конце концов он добрался-таки до внушительной каменной стены, окружавшей владение Красса. Как и во всех домах богачей, она являла внешнему миру голую, ничем не выделяющуюся поверхность. Лишь створки огромной двустворчатой двери украшали резные львиные головы. Ромул подошел ко входу и взялся за искусно выкованный тяжелый железный молоток, изображавший голову Юпитера. Три раза стукнув — его поразил глубокий сильный звук, — он на всякий случай отступил на пару шагов.

Дверь резко распахнулась. На пороге появился привратник, такой же огромный, как Юба, но его смуглое лицо украшала затейливая татуировка.

— Кто тут? — Его суровый взгляд словно пригвоздил Ромула к земле.

Он протянул руку с письмом:

— Я принес послание Крассу от моего хозяина.

Раб окинул взглядом улицу и резко дернул головой:

— Заходи.

Ромул переступил порог и оказался в доме богатейшего из граждан Рима. Великан привратник захлопнул дверь и задвинул засовы, затем дернул за веревку, свисавшую с потолка, и удалился в свой альков; все это время он не сводил взгляда с пришельца. Раб, одетый в грубую тунику, с руками, испещренными множеством шрамов, и волосами, собранными в косичку, принадлежал к какому-то готскому племени.

Ромул стоял неподвижно, не решаясь даже переступить с ноги на ногу.

Через несколько мгновений из вымощенного гладкой плиткой коридора донеслось шлепанье сандалий. Оттуда показался тощий человек с опрятно остриженной головой, одетый в чистую белую тогу. Ромулу показалось, что он раздражен. Да и понятно — было не принято беспокоить высших представителей правящего класса Рима в это время дня.

— Ну! — повелительно произнес скрипучий голос.

— Письмо для Красса, господин. — отозвался Ромул, протягивая свиток.

Домоправитель с отвращением взглянул на изрядно запачканный пергамен.

— Вид такой, будто ты выудил его из сточной канавы, — фыркнул он.

— Малость запачкался по дороге, господин. — Ромул уставился в пол, чтобы не было видно хмурого выражения его лица.

— Кто твой хозяин?

— Гемелл, торговец. С Авентина.

— Ты сказал, Гемелл?

— Да, господин.

Теперь домоправитель задумался, оставлять мальчишку здесь или выставить за дверь. Красс имел дело с бесчисленным количеством людей, и купцы, чья деятельность приводила в движение колеса всей хозяйственной жизни, занимали среди них не последнее место. Чуть ли не каждый из купцов был должником Красса. А в отношении тех, кто еще не задолжал ему, Красс шел на любые меры, чтобы так или иначе привязать к себе и подчинить всех, с кем те имели дело, и в конце концов добивался своего. Не исключено, что и эта записка может принести какую-то пользу.

— Жди здесь.

Раб удалился, держа свиток в отставленной в сторону руке.

— Женоподобный дурень! Считает себя важной шишкой, — сердито проворчал привратник, ерзая на скамейке. За спиной у него лежали меч, копье и тонкая кошма. Судя по всему, он жил и спал в этом крохотном закутке, точно так же как Юба.

Почувствовав себя немного спокойнее, Ромул осмотрелся по сторонам. Полы коридоров, разбегавшихся от входа в разные стороны, были вымощены плитками из отполированного зеленого мрамора. У стен возвышались статуи богов, изваянные с великим искусством. Все это служило демонстрацией немыслимо большого богатства. Гемелл жил очень обеспеченно, но рядом с этим его достаток сразу мерк.

Каким образом Красс добывал деньги, было известно всем. В эпоху правления Суллы он разбогател, так как внимательно следил за казнями аристократов, включенных в проскрипционные списки[7], и дешево скупал конфискованное у них имущество. Другие методы отличались такой же неразборчивостью. Поскольку дома в Риме были в основном деревянными, здесь часто случались пожары, опустошавшие большие площади. Стоило вспыхнуть огню, как туда являлся Красс во главе своей частной пожарной команды и отказывался тушить пожар и спасать имущество до тех пор, пока хозяева горящих жилищ не пообещают продать ему место за бесценок. Он застраивал выгоревший участок, а затем продавал его, получая огромную прибыль. Всадники восхищались его безжалостным хищничеством, а простые граждане его презирали. Ходили слухи, что ночные пожары происходят не случайно, но доходы от них тем не менее регулярно поступали в казну Красса. Кроме накопления богатства, у него была еще лишь одна цель в жизни: стать вождем республики. Для этого Крассу требовалась широкая народная поддержка. В Риме ее наилучшим залогом служили военные успехи, а потому он решил внести свой вклад в расширение границ республики и однажды сделался проконсулом Сирии. На его беду, этой же должности домогался и куда более популярный Помпей.

Стены атриума были гладко оштукатурены и расписаны. Никогда не забывавший о своем презренном положении, мальчик рассматривал окружающее, не сходя с места, лишь вертел головой. На одной стене ярко освещенного помещения были изображены охотничьи сцены, а на других — сам Красс, ведущий войско в бой. Когда привратник заговорил, Ромул аж подпрыгнул от неожиданности.

— Здесь господин побеждает Спартака.

История гладиатора-фракийца, выступившего с оружием в руках против республики, была известна всем и каждому. Восстание рабов оказалось самой страшной угрозой для Рима со времен Ганнибала — за сто пятьдесят лет до того.

Ромул открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его, заметив низкорослого человека с каштановыми волосами и неулыбчивым круглым лицом. Это был аристократ лет тридцати с небольшим, облаченный в тогу из прекрасной ткани. Его безразличный взгляд лишь мельком скользнул по рабам.

Ромул выждал, пока он не скрылся за дверью, ведущей в коридор. Все рабы с детства знали, что внимание к себе привлекать не следует.

— Того самого Спартака Грека? — Ромул еще совсем маленьким услышал историю о Спартаке и с тех пор поклонялся, как богу, человеку, который пошел поперек всех законов и правил, чтобы избавиться от своих цепей. Этот пример пробуждал в нем надежду, неиссякаемо питал его собственную мечту об обретении свободы. Об этой мечте не знал никто, кроме Юбы.

Великан привратник вздохнул:

— Какой был вождь…

У Ромула захватило дух.

— Ты знал Спартака?

— Тише! Смерти моей хочешь?

Ромул осторожно почти вплотную приблизился к рабу, на татуированное лицо которого вдруг набежало выражение глубокой печали. Он долго молчал, а потом заговорил шепотом:

— Я был в Капуе в тот самый день, когда Спартак зарубил ланисту. Одного гладиатора изранили, и он не мог больше биться. Тогда Фламиний стал бить его смертным боем, он был скор на расправу.

Ромул даже не дышал, чтобы не упустить ни звука.

— Спартак смотрел, смотрел и вдруг молча подошел к Фламинию. И одним ударом снес мерзавцу голову. А потом как крикнет: «Кто со мной?!» Первым подошел Крикс. — Голос богатыря был исполнен гордости. — А потом и мы все.

— Но ведь восстание продолжалось долго, правда?

— Больше двух лет. Мы вышибали дух из всех римских армий, которые посылали против нас.

— Мне рассказывали, что вы пошли на север…

— Мы хотели уйти к галлам. — Губы привратника растянулись в задумчивой улыбке. — Спартак хотел покинуть Италию. А потом Крикс сбил его с панталыку разговорами о свержении республики, и дела пошли все хуже и хуже.

— И Красс заставил вас вернуться на юг. — Опять же все знали, что мятежников оттеснили на пустынный выступ на самом юге Италийского полуострова и попытались запереть там, выстроив защитный вал.

— И все же нас не разбили! — отозвался привратник. — Мы вырвались оттуда и дошли до Брундизия. — Именно там Красс разгромил армию рабов.

— Я думал, что всех пленных… — Ромул не договорил. Судьба захваченных участников восстания, до сих пор обсуждавшаяся в городе, надолго угасила надежды многочисленных рабов Рима.

— …Распяли. — Великан печально кивнул, на его глаза навернулись слезы. — Бедняги… По сторонам Аппиевой дороги. От самой Капуи до Рима. Шесть тысяч человек. Красс решил, что таким образом сможет вернуть себе славу, присвоенную Помпеем Великим.

Лишь много позже стало известно, что Помпей расправился лишь с парой тысяч рабов, отделившихся от главного войска. Но, будучи непревзойденным мастером интриги, он вовремя отправил в Сенат донесение, в котором сообщил, что геройски покончил с восстанием. Его хитрость удалась, и он был вознагражден триумфом. Узнав об этом, Красс, которого от злости чуть удар не хватил, распорядился распять всех пленников по обочинам главной дороги республики — в качестве чудовищного доказательства своей решающей роли в спасении Рима. Рассказывали, что тогда в небе несколько недель было темно от стервятников и воронья.

Ромул наконец-то разглядел на щеке раба широкий шрам, тянувшийся до самой шеи.

Словно в ответ, привратник поморщился и поскреб пальцами багровую полосу.

— Заработал как раз накануне последней битвы. Кое-кто из нас тогда дал тягу — и сам Спартак нас на это благословил, ясно? Хотя лучше бы нам тогда остаться. Погибли бы как мужчины.

— И Красс об этом знает?

— А ты как думаешь? — повысил голос привратник.

— Но как же ты оказался здесь?

Мужчина печально пожал плечами:

— С год я был в бегах, а потом по пьяни зарезал одного горожанина. Меня снова схватили и продали в гладиаторскую школу в Риме. Красс увидел, как я сражаюсь, и купил меня.

— По крайней мере, жив.

— А чем такая жизнь лучше смерти? — Плечищи привратника вдруг поникли.

Тут разговор прервало появление домоправителя. Он брюзгливо скривился.

— Что, Пертинакс опять рассказывает басни? Не верь ни единому слову! — Он протянул Ромулу свернутый пергамен. — Сам увидишь, что скажет твой хозяин, когда получит это!

— Благодарю тебя, господин.

— Выпусти мальчишку.

Пертинакс поспешно выполнил приказ, Ромул выскочил на улицу, и дверь сразу же захлопнулась, чуть не стукнув его по пяткам.

Обуреваемый разными мыслями, он шел обратно, крепко зажав в кулаке ответ на хозяйское письмо. Кто бы мог подумать, что он окажется в доме самого богатого из аристократов Рима? И встретится там с самым настоящим сподвижником Спартака! Пусть управитель смеялся, но так, как говорил Пертинакс, выдумки не рассказывают. Ромул не мог дождаться возвращения домой, чтобы рассказать о случившемся Фабиоле и Юбе. Но прежде нужно было проникнуть в дом Гемелла так, чтобы громилы не задержали его. Мальчик усмехнулся — эта задача была ему вполне по зубам.

Немного не дойдя до последнего перекрестка возле дома, Ромул услышал громкое и совершенно немузыкальное пение. Народу на улице оказалось гораздо больше, чем обычно; это могло означать все, что угодно, в том числе и какую-то серьезную неприятность. Но ему непременно нужно было как можно скорее оказаться дома. Поэтому он свернул в переулок, чтобы обогнуть место, откуда неслись громкие выкрики.

— Кто просится на восток? — гремел мужской голос.

— Помпей! — послышался отклик.

Ромул приостановился, чтобы послушать. Похоже, это Клодий снова взялся за свои обычные штучки. Предводитель коллегий уже некоторое время изводил оскорбительными нападками Помпея.

— А кто достоин отправиться туда?

— Красс! — ответил на вопрос подстрекателя целый хор голосов.

Ромул поспешил дальше, невольно вспомнив жалобы Гемелла насчет того, что снисходительность к обнаглевшей черни — один из признаков упадка республики.

Ну, а одурачить пару громил, карауливших возле дома, оказалось проще простого. Ромулу пришлось лишь дождаться первой же повозки, проезжавшей по улице. Прячась за нею, он миновал наблюдателей, через мгновение оказался возле самых дверей и принялся изо всех сил барабанить кулаками. Увидев его, караульщики с громкой бранью кинулись к нему, вытаскивая на бегу мечи из ножен. Но гонца ждали в доме: дверь тут же отворилась, и на пороге появился Юба с блестящим на солнце обнаженным клинком.

Мало кто решился бы в здравом уме напасть на богатыря нубийца.

Вот и эти двое остановились, и Ромул, а следом за ним и его друг скрылись за дверью. Впрочем, задерживаться Ромул не стал: важнее всего сейчас было доставить хозяину ответ Красса. Благодарно улыбнувшись привратнику, он кинулся искать Гемелла.

Услышав голоса, он направился через таблинум, по многолетней привычке ступая по мозаичному полу на цыпочках. В саду разговаривали; из-за статуи, находившейся возле самой двери, Ромул отчетливо слышал каждое слово. Близнецы давно усвоили, что, подслушивая разговоры Гемелла, можно узнать много интересного. Именно так им удалось немало разведать о его темных торговых проделках. И хотя далеко не все услышанное было Ромулу понятно, он использовал любую возможность, чтобы побольше выяснить о мире, лежавшем за высокими стенами.

Торговец вел разговор со своим письмоводителем. Из всех рабов Гемелл доверял только Сервилию, тощему лысоватому египтянину с выпученными глазами. Сервилия, небезуспешно прилагавшего все силы для того, чтобы сберечь и преумножить хозяйские деньги, остальные рабы презирали — никто не мог понять его неколебимой преданности хозяину.

— Продолжай. — Голос Гемелла прозвучал на удивление добродушно.

Сервилий откашлялся.

— Мой двоюродный брат из Александрии в последнем письме сообщил, что у него есть возможность для выгодной сделки. Очень выгодной. — Он немного помолчал. — Но, видишь ли, хозяин, она не лишена риска.

— В наше время все рискованно, — проворчал купец. — Давай дальше.

— Менес сговорился с финикийским бестиарием по имени Гиеро, — начал рассказывать Сервилий. — Тот предлагает устроить экспедицию далеко на юг, к самым истокам Нила. Там можно изловить множество зверей для игр на арене.

Ромул явственно чувствовал заинтересованность Гемелла и пригнулся пониже, чтобы не пропустить ни слова. Работа бестиариев, звероловов, была крайне опасна и казалась мальчику очень привлекательной.

— Львы, леопарды, слоны, — бойко перечислял письмоводитель, — антилопы и немыслимые звери с длинными ногами и шеями. Бестиарии клянутся, что могут изловить даже огромное броненосное чудовище со смертоносным рогом на носу.

— И что, Менес предлагает вложить туда деньги?

Сервилий деликатно кашлянул.

— Господин, он сам намерен финансировать экспедицию на две трети.

— Каждый зверь пойдет на вес золота! — воскликнул Гемелл после недолгого молчания. Поставка диких животных для гладиаторских боев быстро превратилась в один из самых доходных видов торговли, какие знал Рим.

— Я подумал, господин, что это может представлять для тебя интерес.

— Сколько еще денег нужно Гиеро?

— Одна треть, — сказал Сервилий, набрав перед этим полную грудь воздуха, — должна составить сто двадцать тысяч сестерциев.

Ромул даже рот открыл. Такой кучи денег он и представить себе не мог.

— Клянусь грудями Фортуны! — сердито воскликнул Гемелл. — Где же я сейчас раздобуду такой кредит? Я и так уже по уши в долгах.

— А если у Красса, господин?

Напуганный прозвучавшим именем и ошарашенный хозяйскими проблемами, Ромул вздрогнул. Он и понятия не имел, что у купца трудности с деньгами. И тут же он услышал чьи-то шаги в коридоре, возможно, это был кухонный раб с холодным питьем для хозяина. Нельзя было допустить, чтобы его поймали за подслушиванием, а потому он выпрямился и вышел в сад, стараясь ступать как можно громче.

Когда Гемелл увидел, кто пришел, его лицо помрачнело еще сильнее. Сервилий поспешно уткнулся в свой гроссбух, громадный том, куда в подробностях записывались все финансовые операции купца.

— Почему так долго? — рявкнул Гемелл, взглянув на солнечные часы. — Два часа!

Не решившись ответить, Ромул протянул хозяину пергамен.

Гемелл молча вгляделся в написанное. Тишину нарушало лишь поскрипывание стилоса письмоводителя.

Ромул ждал, понимая, что его все равно изобьют, что бы там ни написал Красс.

Гемелл закрыл глаза, скомкал письмо и швырнул его на пол. Красс соглашался дать ему новый кредит, но требовал за это совсем уж грабительские проценты. А Гемеллу совсем не улыбалось влезать в новое ярмо. Разъяренный, он избил Ромула даже сильнее, чем обычно, но мальчик вынес наказание без единого звука. Неожиданный выход в город и разговор с Пертинаксом стоили того.

Фабиола смотрела из-за кустов, кусая губы, чтобы не заплакать. Если она выдаст себя, Ромулу достанется еще сильнее. Ее ненависть к Гемеллу росла день ото дня. Он не только еженощно насиловал ее мать, но и почти каждый день избивал до синяков ее брата. Лишь страх за судьбу родных удерживал Фабиолу от попытки убить хозяина.

Лишь через два дня, когда синяки уже начали сходить, у Ромула выдалась возможность поговорить с Юбой. А до того всякий раз, когда мальчик приходил к нему, кто-нибудь оказывался рядом.

Гемелл пытался договориться со всеми знакомыми банкирами и ростовщиками, чтобы раздобыть денег для многообещающего предприятия. Ромул подозревал, что как раз для того, которое предложил Сервилий. Но, по-видимому, молва о его долгах уже разошлась по Риму, поскольку визитеры приходили и уходили, сочувственно качая головами. От этого нрав купца сделался еще хуже. Домашние рабы прокрадывались по дому на цыпочках, стараясь не попадаться ему на глаза. В конце концов Гемелл не выдержал такой жизни и отправился в Лупанарий, свой излюбленный публичный дом. Письмоводитель сказал, что его не будет самое меньшее целый день.

Узнав, что хозяин покинул дом, Ромул сразу кинулся к Юбе с деревянным мечом в руках. Нубиец внимательно выслушал его рассказ, уважительно кивая всякий раз при упоминании Спартака. А когда он услышал, что Пертинакс сражался вместе с мятежным фракийцем, то удивленно вскинул брови.

— Был бы я постарше, обязательно ушел бы к Спартаку! — горячо воскликнул Ромул. (Он родился через год с лишним после того, как восстание рабов было подавлено.)

Юба стукнул себя в грудь, выразив тем самым согласие.

— Покажи мне еще какие-нибудь удары! Я должен уметь биться как гладиатор.

Нубиец улыбнулся и вышел в коридор. Зная, что Ромул следит за каждым его движением, Юба стал к мальчику вполоборота, чтобы уменьшить противнику возможность для удара, поднял меч на уровень пояса, прикрывая грудь, и знаком предложил мальчику сделать то же самое. Они стояли друг против друга, повторяя одни и те же движения, пока Юба не счел, что все хорошо.

— Закрыться. Выпад. Отступить, — бормотал мальчик. — Закрыться. Выпад. Отступить.

Затем Юба взял из своего закутка щит. Ромул просунул руку в петли из отполированной за много лет кожи и почувствовал на руке непривычную тяжесть. Нубиец показал ему, как прикрывать грудь и лицо, держа оружие наготове для того, чтобы при первой же возможности нанести удар.

После нескольких повторений они приступили к упражнениям в движении. Юба старался не слишком сильно бить своим железным мечом по деревянному оружию Ромула. Удары мечей сухим эхом разносились по залу, и скоро на звук пришла Фабиола.

— А вдруг вас поймает хозяин? — Ее лицо выражало самую искреннюю озабоченность. — Ромул, прекрати. Я все скажу матери!

— Уходи! Я учусь драться, как Спартак!

Сестра смотрела на него со смешанным чувством гордости и страха.

— Прошу, прекратите! Это слишком опасно!

Внезапно Ромул представил, как ударяет Гемелла настоящим мечом по загривку, и с удвоенной энергией атаковал Юбу. Тот отступил, его эбеново-черное лицо расплылось в широкой улыбке.

Так уж вышло, но этот урок у нубийца стал для Ромула последним.

Когда они закончили, мальчик вернулся в каморку, где жил с матерью и сестрой, охваченный восхищением. Его голову переполняли мечты о том, как он убивает Гемелла и освобождает рабов; они вдохновляли и пугали его одновременно.

Покончив с дневными делами, Вельвинна еще раз выслушала рассказ сына о встрече с Пертинаксом.

— Будь осторожен, Ромул, — сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал ее гордости за сына. — Никто не должен видеть тебя с мечом, особенно Сервилий. Гемелл такого не потерпит.

— Не бойся, мама. — Как только Вельвинна прикрыла плечи сына одеялом, его веки сами собой закрылись от усталости. — Никто не знает.

Он сразу заснул и во сне видел себя воином армии Спартака.

* * *

На следующее утро Ромул проснулся от грубого прикосновения холодного железа к своим запястьям. Ничего не понимая спросонок, он с изумлением обнаружил, что скован тонкой цепью. Мальчик рывком сел, окинул взглядом комнату, и его первоначальный испуг сразу же сменился ужасом. Мать и Фабиола неподвижно лежали в кроватях, молча глядя на Гемелла.

Купец стоял в двери, а рядом с ним возвышались два крепких кухонных раба, Анкий и Соссий. Ни один, ни второй не смотрели Ромулу в глаза. Большинство обитателей дома знали его с младенческого возраста.

— Мечом машешь под моим кровом, мерзкий выблядок?! — злобно выкрикнул Гемелл. — Хочешь меня во сне зарезать?! Слишком долго я вам потакал! Таким, как ты, место в школе гладиаторов. Сегодня же! — Его губы скривились в злорадной ухмылке. — Там-то тебя научат драться.

Ромул понял, что его жизни домашнего раба наступил конец.

— Нет! Господин, умоляю! — Вельвинна выскочила из постели и кинулась к ногам Гемелла.

Фабиола села и испуганно смотрела на происходящее. А происходило именно то, чего она так боялась.

— Заткнись, сука! — проревел Гемелл и дернул Вельвинну за волосы. Она вскрикнула от боли, а купец ударил ее по лицу тыльной стороной ладони. Женщина отлетела на свою кровать и замерла, всхлипывая.

— Взять его. — Гемелл ткнул пальцем в сторону мальчика.

Цепь, которой во сне сковали руки Ромула, была длиной в несколько футов. Анкий сильным рывком выдернул мальчика из постели, и тот упал на пол. Из глаз Фабиолы хлынули слезы.

— Сынок! — отчаянно крикнула Вельвинна.

— Хватит, шлюха. Больше ты его не увидишь! — рыкнул Гемелл. — А потом я вернусь за его сестрой.

— Не бойся, мама. — Слова были совсем пустыми, но Ромул просто не знал, что еще сказать.

Вельвинна завопила еще отчаяннее. Все хорошо знали, что значило попасть в школу гладиаторов.

— Пошли. Я не могу больше слушать этот вой. — Гемелл повернулся и зашагал прочь из комнаты. Рабы с Ромулом двинулись за ним.

— Это не я донесла на тебя! — неистово выкрикнула Фабиола. — Ромул!

— Позаботься о маме!

Когда Ромул открыл рот, чтобы крикнуть что-то еще, Соссий по знаку Гемелла повернулся и захлопнул дверь.

И все же приглушенные рыдания доносились до Ромула, которого, в одной набедренной повязке, тащили по коридору. Ромул знал, что Фабиола сказала правду. Слишком уж они были близки. Кто-то увидел, как он упражнялся с Юбой, и донес, чтобы заслужить расположение хозяина. Сервилий?

У рабов в жизни не было выбора, хозяева могли продавать и покупать их как заблагорассудится. Но Ромул никогда не представлял себе, что можно жить вне власти Гемелла, — он просто не знал другой жизни. И сейчас им одновременно владели страх и восторг. Хотя возможность стать бойцом восхищала его, он сознавал, что никогда больше не увидит родных. Ромул оглянулся в последний раз. Рыданья Вельвинны разрывали ему сердце, он нещадно корил себя за то, что они с Юбой были недостаточно осторожны. А мужчина, державший в руке цепь, был вдвое крупнее его.

В кухне частенько рассказывали истории о знаменитых гладиаторах, которые дрались на арене с варварами и дикими зверями. Ромул всегда восторженно слушал эти рассказы, но ему никогда не выпадало случая попасть в гладиаторскую школу и увидеть, что там на самом деле. В какой-то миг его сердце забилось чаще: мальчика захлестнули мысли о том, как он станет народным героем.

Словно почувствовав это, Гемелл отвесил ему подзатыльник.

— Такой щенок, как ты, сдохнет там через месяц.

Сердце Ромула екнуло. Конечно! Разве у него, тринадцатилетнего мальчишки, был хоть один шанс выстоять против профессиональных гладиаторов?

— Так что тебе придется очень постараться, чтобы доказать, что заслуживаешь жизни.

Они поравнялись с альковом возле входной двери. Ромул с тревогой заметил, что нубийца нет на его обычном месте.

— Думаешь, я потерплю в своем доме того, кто учит рабов драться! — хохотнул Гемелл. — Негодяя уже ведут на Марсово поле.

Мальчик, не понимая, уставился на хозяина.

— Его распнут на кресте.

Ромул рванулся к Гемеллу, его глаза полыхали яростью.

Анкий резко дернул за цепь, предупредив нападение. Ромул споткнулся и рухнул на пол, в последний момент успев сообразить, что Юбу он никак не сможет спасти.

Гемелл пнул его в живот.

— Родился рабом! — Еще один пинок. — Рабом и подохнешь. Поднимайся.

Дверь распахнулась, и купец вывалился наружу. Остальные за ним. На них никто не обращал внимания. Рабов частенько выводили в город в цепях.

Ромул не запомнил тот переход по улицам. У него кружилась голова, а душа была полна тоски и чувства вины перед Юбой, который был виновен лишь в том, что показал ему, как держать меч. А теперь умрет из-за него. Из-за него продадут Фабиолу. А что станется с его матерью? И как долго он протянет в жестоком мире арены?

За одну ночь оказались сломаны четыре жизни. Ромул сморгнул слезы.

«Нельзя показывать этому негодяю свою слабость. Нужно быть сильным, как Фабиола. — Он глубоко вздохнул и заставил себя собраться с мыслями. — Юпитер, помоги мне! И моим родным».

К тому времени, когда Гемелл подошел к железным воротам, Ромулу удалось более-менее взять себя в руки. Хотя глаза его были красны от слез, он расправил плечи и твердо решил, что будет мужественным, несмотря ни на что.

Возле ворот он увидел каменную плиту, на которой было выбито два слова. Хотя мальчик не умел читать, эти слова были ему известны. Лудус магнус, Большая школа, крупнейшая из четырех гладиаторских школ Рима, откуда Милон набирал людей в свои банды.

У ворот с непокрытой головой стоял страж, одетый в видавшую виды кольчугу длиной до середины бедра. За спиной у него Ромул увидел прислоненное к стене копье. На поясе у мужчины в боевой готовности находился короткий остроконечный меч, а к левой руке был прикреплен крепкий прямоугольный щит со странной эмблемой.

— Сообщи, зачем пришел.

— Хочу продать это отродье Мемору.

Страж оглядел Ромула с головы до пят.

— Тебе не кажется, что он слишком молод?

— Не твое дело! — рявкнул Гемелл. — Ну-ка, впусти нас!

Страж с недовольным видом приоткрыл ближнюю створку ровно настолько, чтобы можно было протиснуться. Как только Гемелл и три раба вошли, ворота за ними с грохотом захлопнулись.

От этого звука, отрезавшего его от прошлого, сердце Ромула учащенно забилось. Многие из обитателей школы были преступниками, наверно, и часовой тоже. Для большинства попасть в лудус означало то же самое, что и смертный приговор; только лучшим из лучших удавалось выжить здесь больше года-двух. Мальчик понимал, что его мечты о славе просто смехотворны, но все равно испытывал возбуждение.

Гемелл направился по короткому коридору прямо на тренировочную арену. Внутри большого двухэтажного здания помещался целый мир, в том числе и просторная площадка. Сейчас она была полна гладиаторов, которые отрабатывали движения и сражались друг с другом.

Ромул восхищенно уставился на них. Ближе всех находилась классическая пара — ретиарий против секутора.

— Вот и ты станешь рыбаком. — Гемелл ткнул пальцем в сторону мужчины в набедренной повязке, вооруженного только трезубцем. Ретиарий размахивал сетью из толстой веревки, пытаясь улучить момент, чтобы бросить ее. — Самые никчемные бойцы. Корм для хищников! — Он говорил так, словно плевал Ромулу в лицо.

Секутор вел себя очень осторожно, заслонялся высоко поднятым овальным щитом и держал в правой руке наготове короткий деревянный меч. Ромул успел заметить и шлем, закрывавший лицо, и поножи на левой руке, и кожаные ремни на правой. Воин казался защищенным как-то односторонне. Но у его соперника доспехов вообще почти не было, лишь наплечник на правом плече.

Вдруг охотник начал метаться из стороны в сторону. Вот он резко подался вправо, затем влево. Но рыбак все же улучил подходящий миг и метнул сеть. Секутор запутался в ячейках и упал. В мгновение ока ретиарий оказался над ним и прикоснулся деревянным трезубцем к горлу лежавшего. Побежденный гладиатор вскинул руку с поднятым указательным пальцем — знак того, что он просит пощады. Ретиарий, смеясь, помог ему подняться на ноги, и они продолжили упражнение.

Ромул почувствовал, что в нем возрождается надежда. А купец, как он заметил, поморщился, увидев, что поединок закончился не так, как он предполагал.

Гемелл шел к дальней стороне тренировочной арены, где стоял толстый деревянный столб, возле которого упражнялись еще несколько гладиаторов.

— Палус, — чуть слышно прошептал Анкий. — Если выберешь бои с мечом, будешь заниматься здесь.

Ромул обвел взглядом обоих кухонных рабов. Ни один, ни другой не решались смотреть ему в лицо, но он не испытывал к ним злости. Попытались бы Анкий и Соссий не выполнить приказ хозяина — сразу же отправились бы вслед за Юбой умирать на крестах на Марсовом поле.

Неподалеку от палуса стоял невысокий пожилой мужчина в дорогой тунике. Длинные, тронутые сединой волосы совершенно не вязались с морщинистой смуглой кожей. Рядом с ним стоял еще один человек, покрупнее, с кнутом в руке. Увидев Гемелла, ланиста перестал выкрикивать приказы.

— Гемелл! Никак не ожидал тебя здесь увидеть. — Он окинул Ромула оценивающим взглядом.

Купец вытолкнул мальчика вперед.

— Сколько ты дашь за него?

— Мне нужны мужчины, а не дети.

Надсмотрщик ухмыльнулся беззубым ртом.

— Ты только посмотри, какой крупный, — возразил Гемелл. — А ведь ему всего тринадцать!

Холодный взгляд снова прошелся по Ромулу.

— Можешь драться с оружием?

Ромул не отвел взгляда. Чтобы получить шанс выжить, он не должен выказывать страх. Он кивнул.

— Как раз за это я и привел пащенка к тебе, — вмешался купец.

Мемор потер поросший щетиной подбородок.

— Тысяча сестерциев.

Гемелл рассмеялся:

— За него на рынке рабов и то больше дадут. Он стоит втрое больше. Ты на его мускулы посмотри!

— Ладно, Гемелл, у меня нынче утром хорошее настроение. Пятнадцать сотен.

— Двадцать пять.

— Зря тратишь время.

— Две тысячи. — В глазах купца все еще угадывалась надежда.

— Восемнадцать сотен. И ни сестерцием больше.

Гемеллу оставалось лишь согласиться. Все равно это было больше, чем ему удалось бы выручить за Ромула на рынке.

— Хорошо.

Мемор щелкнул пальцами.

Неведомо откуда возник тощий человечек в грязной тунике. В обеих руках с перепачканными чернилами пальцами он держал по мешку с деньгами.

Ланиста отсчитывал монеты тщательно, по-видимому гордясь тем, что имеет такую возможность. Покончив с этим делом, он протянул кошель Гемеллу.

— Бей его почаще, — сказал купец. — По-другому он не понимает.

— Господин, что будет с моей сестрой? — молящим голосом спросил Ромул.

Купец осклабился.

— Эту сучку я продам в публичный дом. Дыра у нее нетронутая, и за нее хорошо заплатят. А что касается этой шлюхи, вашей матери… посмотрим, что за нее предложит надсмотрщик на шахтах.

Ромул взглянул на своего бывшего хозяина, уже не скрывая ненависти.

«Когда-нибудь я убью тебя. Медленно и мучительно».

К изумления мальчика, Гемелл отвел взгляд и без единого слова повернулся и пошел к выходу. Но Ромулу не дали времени насладиться этой маленькой победой. Твердые пальцы крепко взяли его за подбородок.

— Теперь ты мой. — Пересеченное несколькими старыми шрамами лицо Мемора оказалось пугающе близко к мальчику. Запах дешевого вина чуть не сшибал с ног. — В большой школе мужчины учатся умирать. До самого конца жизни все эти бойцы будут твоей новой семьей. С ними ты будешь упражняться. Жрать. Спать. И срать. Понял?

— Да.

— Будешь вовремя делать то, что я скажу, обойдемся без битья, которым тебя пугал этот жирный поганец. — Мемор угрожающе выпятил челюсть. — Не будешь делать — и, клянусь Геркулесом, ты об этом пожалеешь. Я умею мучить так, как другим и в голову не придет.

Ромул заставил себя не отвести взгляд.

Перед всеми, кто тут есть, принеси клятву гладиатора!

Эти слова Мемор оглушительно проревел, и все бойцы на арене сразу же остановились. Каждый из них прошел в свое время через этот ритуал.

— Ты клянешься выдержать кнут? Клеймящее железо? Ты клянешься принять смерть от меча?

Ромул сглотнул подступивший к горлу комок. Но его голос прозвучал твердо.

— Клянусь.

Суровые лица смотревших на него людей сделались мягче. По крайней мере, смелости новичку, похоже, было не занимать.

— Поставь парню клеймо и сбей цепи, — приказал Мемор грамотею. — Дай ему одеяло и отыщи место, где спать. А потом живо приведешь его ко мне!

— Пошли, малый. — В голосе не слышалось угрозы. — Железо целует не так уж больно.

Ромул украдкой обвел взглядом земляную тренировочную арену и мощные каменные стены школы. Хочется или нет, но теперь это его дом. А выживет он или умрет, знают одни лишь боги. Высоко подняв голову, он последовал за тощим письмоводителем.

Глава VI

Большая школа

Бычий форум, Рим, 56 г. до н. э.

— Бренн! Бренн! Бренн! — оглушительно кричали на трибунах.

Галл стоял над поверженным соперником, слушая знакомый шум. Уже пять с лишним лет светловолосый воин был одним из самых могучих гладиаторов, каких только видел Рим. Публика любила его.

Песчаный круг внутри сборных деревянных трибун заливало ласковое послеполуденное солнце. Утром рабы привели песок в идеальный порядок, и он обрел густо-золотой цвет. Но за час жестоких боев арену изрыли ногами. Вокруг трупов бойцов растекались кровавые пятна. Стонали и кричали раненые.

Близился конец весны, и горожане казались счастливыми. Всеобщее внимание было приковано к происходившему на арене сражению между двумя группами гладиаторов. Впрочем, все его участники были уже убиты или покалечены — за исключением могучих воинов, возглавлявших каждую группу.

Такие бои ланисты, владельцы римских школ гладиаторов, устраивали регулярно, поскольку это зрелище неизменно привлекало массу зрителей. Если побоищем желали полюбоваться богатые и знатные зрители, им предлагался богатейший выбор видов боя и его оформления, хоть простые поединки один на один, хоть массовые сражения в специально сшитых на этот случай одеяниях. Все определялось толщиной кошелька эдитора — лица, финансировавшего игры, — и тем, какие требования к их зрелищности были выдвинуты.

Противоборства между Нарциссом и Бренном публика и даже сами ланисты ждали давно. Уже спустя несколько месяцев после прибытия в Рим огромный галл одолел всех известных гладиаторов. А потом зрелище того, как Бренн разделывается со слабыми противниками, утратило свою новизну. Бои должны были тянуться определенное время и производить на толпу впечатление искусством и стойкостью соперников. И Мемор резко ограничил количество выходов Бренна, несмотря даже на то что публика вновь и вновь требовала его появления.

Нынче спонсор пожелал настоящего качества и особо потребовал участия галла. Ланисте пришлось затратить немало сил и времени на поиски достойного для него противника. Наконец он отыскал на Сицилии грека Нарцисса, непревзойденного мирмиллона, пользовавшегося такой же славой, как и Бренн.

Бой обещал быть поразительным. Галл против грека. Мощь против искусства. Дикость против цивилизации.

На трибунах не было ни единого свободного места.

А сейчас Нарцисс лежал на спине, открыв незащищенную грудь, и с болезненным хрипом втягивал воздух сквозь помятое забрало. Рыба, украшавшая гребень его бронзового шлема, раскололась надвое, половины же вмялись в металл шлема. Выбитый из руки меч лежал в десяти футах, вне пределов досягаемости.

Поединок продлился недолго. Бренн неожиданно толкнул мирмиллона плечом, заставив его пошатнуться. В то же мгновение галл наотмашь ударил щитом, сломав Нарциссу несколько ребер и заставив его рухнуть на колени. Потом ударом меча Бренн разрубил греку правое плечо до манике, наручи из толстых кожаных ремней, защищавших правую руку. Нарцисс выронил оружие и рухнул на песок с громким криком боли.

Бренн, уверенный в своей победе, остановился. Ему совершенно не хотелось убивать еще одного соперника. Он воздел обе руки над головой, и амфитеатр наполнился восторженными криками зрителей. Римляне любили Бренна и готовы были простить ему даже слишком быструю победу.

Но Нарцисс не был сломлен. Совершенно неожиданно он извлек из-под манике кинжал и, поднявшись, устремился на галла. Бренн легко уклонился, а потом резко извернулся и обрушил удар железного ребра своего щита на тонкое забрало шлема противника, изувечив ему лицо. Мирмиллон вновь рухнул и на сей раз действительно лишился чувств.

Бренн посмотрел на аристократов, одетых в белые тоги. Они укрывались от солнца под велариумом, полотняным навесом, воздвигнутым по приказу эдитора этих игр. Юлий Цезарь был одет в роскошную тогу с пурпурной каймой, его окружали последователи и почитатели. Он чуть заметно кивнул, и амфитеатр застонал, предвкушая следующее развлечение.

Галл вздохнул, решив про себя, что, по крайней мере, подарит Нарциссу быструю и безболезненную смерть, и подтолкнул мирмиллона ногой.

Нарцисс открыл глаза и с трудом поднял левую руку. Медленно выпрямил указательный палец.

Просьба о пощаде.

Зрители разразились неодобрительным, совершенно звериным ревом.

Цезарь поднялся и, окинув арену взглядом, повелительно вскинул руки. Мало-помалу зрители замечали его, и крики со свистом смолкали. На Бычьем форуме воцарилась непривычная тишина. Деревянные трибуны, сколоченные специально по этому случаю, были переполнены беднейшими плебеями, торговцами и патрициями, которых Юлий Цезарь называл своими друзьями.

Все ждали, повинуясь жесту величайшего из римских военных гениев последней эпохи. Преступив закон, запрещавший полководцам со своими войсками входить в город, Цезарь только что вернулся из своей победоносной кампании против гельветов и белгов. Однако, хотя победы и обеспечили Цезарю симпатии народа, за несколько месяцев отсутствия он вынужден был расплатиться своей популярностью. Несмотря на непрерывные труды его друзей и союзников, Цезарю самому приходилось прилагать немало усилий, чтобы восстановить свое влияние в городе. Этот визит в Рим был предпринят им для того, чтобы возобновить отношения с политиками, показаться народу и вернуть себе его любовь.

По старинному обычаю, гладиаторские игры устраивали только по случаю смерти какого-нибудь богатого и знаменитого римлянина. Но эта забава пользовалась такой популярностью, что в последние тридцать лет политики и соискатели важных должностей старались устраивать их как можно чаще, по поводу и без всякого повода. Чем многолюднее и величественнее были состязания, тем настоятельнее становилась потребность в устройстве постоянной арены. Помпей, отчаянно стремившийся вернуть себе любовь публики, недавно начал строить на Марсовом поле большую постоянную арену; эта новость чрезвычайно вдохновила Мемора и других ланист.

— Народ Рима! Сегодня был побежден гладиатор, одержавший перед тем более тридцати побед! — Цезарь сделал выдержанную в лучших театральных традициях паузу, и народ разразился криками одобрения. Было ясно, что и выбор бойца, и власть над огромной толпой зрителей доставляли Цезарю большое удовольствие. — Кто же тот боец, кем был побежден Нарцисс?

— Бренн! Бренн! — Рабы ударили в барабаны, поддержав ритмом выкрики толпы, скандировавшей имя. — Бренн! Бренн!

Исход мог быть только один.

Мирмиллон слабо пошевелил правой рукой.

— Постарайся, чтобы это было быстро, брат.

Даже вблизи Бренн едва слышал его слова сквозь непрерывный крик и гипнотизирующий стук барабанов.

— Обещаю.

Гладиаторов связывали между собой чуть ли не родственные связи, не менее крепкие, чем существовали между воинами из племени Бренна.

Цезарь вновь воздел руки.

— Должен ли я даровать пощаду неудачнику? — Он устремил взгляд на простертую на песке фигуру человека, который все еще держал вверх руку с поднятым указательным пальцем.

Общий гул прорезали возмущенные крики. Люди, находившиеся на ближайшей к храму Фортуны трибуне, вскинули руки, выразительно указывая вниз большими пальцами. И вот уже все присутствовавшие повторили этот жест.

Цезарь повернулся к своим спутникам:

— Плебс требует награды. — Тонкие губы искривились в усмешке. — Вы желаете, чтобы Нарцисс умер?

На трибунах взвыли от восторга.

Цезарь вновь медленно обвел взглядом арену, чтобы дать напряжению возрасти еще сильнее. Потом он выставил перед собой правую руку, держа отставленный большой палец параллельно земле. И оставался в этой позе столько времени, сколько требовалось сердцу, чтобы совершить несколько неторопливых ударов.

Толпа замерла, затаив дыхание.

В конце концов Цезарь повернул большой палец к земле.

Разразилась буря криков, превосходившая все, что было Раньше. Настало время побежденному умереть.

— Встань.

Нарцисс с трудом поднялся на колени. Из раны на правом плече вновь хлынула кровь.

— Сними шлем, — сказал Бренн и добавил, понизив голос: — Удар получится чище. Отправишься прямо в Элизиум.

Стаскивая искореженный шлем, мирмиллон застонал от боли. На месте носа у него оказалось кровавое месиво, скула глубоко провалилась. Эти раны причиняли бойцу невыразимые страдания, зрители же при виде их разразились восторженными криками.

— Тебя не исцелил бы и сам Эскулап, — произнес Бренн.

Нарцисс кивнул и устремил взгляд на Цезаря.

— Идущие на смерть приветствуют тебя, — проговорил он разбитым ртом. Затем грек стукнул себя в грудь сжатым кулаком и вытянул вперед трясущуюся левую руку.

Эдитор кивнул в знак того, что услышал гладиатора.

На Форуме воцарилась тишина.

Бренн решительно шагнул вперед. Свой большой меч он держал обеими руками. Мышцы на его груди и руках вздулись, когда он, стоя вполоборота к жертве, резко взмахнул мечом и качнулся всем телом. Одним ударом он отделил голову Нарцисса от плеч. Вращаясь, она взлетела в воздух и с глухим стуком упала на песок. Из обрубка шеи хлынула кровь, мертвое тело, все еще подергиваясь, рухнуло наземь. Песок сразу вобрал в себя алую жидкость, лишь темное пятно расплывалось вокруг трупа мирмиллона.

Обезумевшая публика ревела.

Цезарь поднял руку:

— Пусть победитель приблизится.

Бренн медленно направился к толпе аристократов. Он старался не слушать восторженные крики толпы. Но устоять перед восхищением и лестью было непросто. Галл был воином и любил сражаться. Сверху полетели монеты, фрукты, даже бурдюк с вином. Он наклонился, поднял мех и сделал большой глоток вина.

Цезарь милостиво улыбался ему сверху.

— Еще одна великая победа, могучий Бренн.

Галл склонил голову, слипшаяся от пота косичка упала ему на обнаженную грудь.

«Это путешествие ты имел в виду, Ультан? Подобно зверю, потешать этих ничтожеств?»

— Ты заслужил награду! — Цезарь поднял тяжелый кожаный кошель и подбросил его в воздух.

— Благодарю тебя, великий Цезарь. — Бренн поклонился ниже, умудрившись при этом поймать на лету мешочек. Окровавленная рука прикинула вес кошеля. Там было полно денег, от этого ему стало еще хуже.

За его спиной на арене появилась фигура, с головы до ног облаченная в черную кожу и с закрытым маской лицом. Человек этот был призван изображать Харона — лодочника, перевозящего души умерших через реку Стикс. Держа в опущенной руке большой молот, он направился к голове Нарцисса. Зрители вновь разразились возбужденными криками. Молот, на котором даже издали можно было рассмотреть следы крови и присохшие волосы, поднялся. Затем перевозчик резко опустил его, расколов череп Нарцисса, как яичную скорлупу. Это служило доказательством того, что мирмиллон на самом деле умер. Греку настала пора отправиться к своему богу Гадесу.

Бренн отвернулся. Он не желал отказываться от веры, что смельчак попадет в Элизиум, рай для воинов. Римский ритуал с участием Харона он считал омерзительным и дал себе слово, что с ним такого не произойдет. А такой выход, как позволить убить себя и тем прекратить пытку жизнью, никак не соответствовал его натуре. В самой глубине души Бренна продолжала тлеть крохотная искорка надежды. Это означало, что он должен и дальше убивать людей, не сделавших ему ничего плохого, но практичный воин решил, что будет рассматривать игры как защиту собственной жизни.

«Убей, или тебя убьют», — с горечью думал он.

Те времена, когда он охотился с Браком, возлежал с женой, играл со своим крохотным сынишкой, давно уже превратились в отдаленные воспоминания. И подчас казались чем-то нереальным.

Он пытался вызвать в памяти облик Ультана, звучание его голоса. Друид ни словом не обмолвился о том, что его путешествие окажется таким. Нелегко было за пять лет не утратить веру в богов. В Беленуса, которого он с малолетства просил указать верный путь.

О той участи, которая его ждет, Ультан говорил как о чем-то невообразимом. Значит, это не то, что происходит сейчас. Бренн напряг волю, заставив себя не слышать оглушительного шума. Галл еще не знал как, но не сомневался, что обязательно сбежит из плена.

«Я последний из аллоброгов, — напомнил он себе. — Я встречу смерть свободным человеком. С мечом в руке».

* * *

— Прилагай больше усилий! — Наставник знал, как раззадорить Ромула. — Представь, что это Гемелл!

Парня поддерживала та ярость, что светилась у него в глазах, когда он только был брошен в школу. Среди рабов, попадавших в школу, Котта повидал множество негодяев, которых нужно было переламывать железной дисциплиной. Но у Ромула в душе горело обжигающее пламя, питавшееся виной перед Юбой и родными.

Ромул стиснул рукоять и со всей силы врезал по палусу. Деревянные меч и щит были тяжелее настоящих. Удар учебного оружия по столбу отдался в его руке болью.

— Уже на что-то похоже. Так и продолжай. — На лице Котты мелькнула улыбка. — Ночью отдохнешь. — Он отошел к двум другим гладиаторам.

— Закрыться. Выпад. Отступить, — повторял про себя Ромул точно так же, как на занятиях с Юбой всего несколько месяцев тому назад. О нубийце он вспоминал все реже и реже. Тяжелая жизнь в школе выбила из головы Ромула почти все мысли, кроме одной: выжить. Лишь драгоценные воспоминания о матери и Фабиоле он по-прежнему мог вызвать у себя в любой момент. Да еще чувство вины за то, что последний счастливый день обернулся именно так. Не попроси он Юбу поучить его обращаться с мечом, жизнь могла бы пойти совсем по-другому.

Образ Гемелла незаживающим ожогом отпечатался в его душе.

— Жди. Смотри. Обернись. Отмахнись. — Ромул изящно развернулся и рубанул по палусу, представив себе лицо купца, исказившееся в болезненной гримасе после удара меча.

— Хорошо!

Его наставник, в прошлом воин-наемник, родом из Ливии, попал в плен к римлянам пятнадцать лет назад. Военная выучка помогла ему прожить намного дольше, чем удавалось большинству. В конце концов ливиец заслужил свободу, но остался в Большой школе. Услышав рассказ о последнем бое Котты, Ромул проникся к нему глубочайшим благоговением. Он одолел тогда шестерых, если не больше, противников, продемонстрировав чудеса отваги и выносливости. Диктатор Марий был настолько восхищен увиденным, что тут же провозгласил отважного секутора свободным.

Котта, человек среднего роста, несмотря на то что ему было сорок с лишним лет, сохранил стройность и ловкость. Левая рука у него плохо двигалась с того самого дня, когда он завоевал рудис, деревянный меч, означавший для гладиатора свободу. Его боялись и уважали почти все гладиаторы школы. Даже Мемор время от времени останавливался полюбоваться, как седовласый наставник занимается со своими учениками.

— Ты мне понравился, еще когда тебя клеймили, — сказал Котта. — Большинство визжат под железом, как поросята.

Ромул покосился на красную неровную отметку на своем правом плече. Буквы «LM» удостоверяли, что он является собственностью Большой школы (Ludus Magnus). Боль от прикосновения раскаленного докрасна металла была невыносимой, но ему каким-то образом удалось заставить себя не издать ни звука, невзирая даже на ужасный запах горелой плоти. Как и принесенная перед тем клятва повиновения, эта процедура служила серьезным испытанием на смелость.

— Что-то мне подсказывает, что тебя стоит взять, — одобрительно сказал старый гладиатор. — Что ты можешь оказаться получше обычного отребья.

Ромулу очень повезло, что его выбрал Котта, что его обучали на тяжело вооруженного секутора. Так у него было гораздо больше шансов выжить, чем у жалкого ретиария, кем, вероятнее всего, и должен был стать тринадцатилетний мальчик. Тех, кто попадал в школу, распределяли по разным классам в зависимости от роста, силы и умения обращаться с оружием. В Ромуле мало кто стал бы искать скрытые достоинства. Чтобы подготовить гладиатора, способного выйти на арену и сражаться, требуется несколько месяцев. Он пробормотал короткую молитву Юпитеру, пообещав ему совершить подношение позже, когда вернется в свою каморку.

— Мемор хочет, чтобы через месяц ты был готов. Будет хорошая возможность поупражняться таким вот образом. — Котта ткнул пальцем в сторону группы ретиариев, занимавшихся в дальнем углу двора. — Он, скорее всего, выпустит тебя против рыбака. Причем не новичка. — Наставник подмигнул. — Так было бы слишком просто. Толпу куда больше увлечет схватка новичка-секутора с хитрым старым ретиарием.

Ромул с удвоенной энергией набросился на палус, каждым ударом выбивая из него щепки. Он замечал, что самоучка-ливиец проводит с ним больше времени, чем с любым другим новичком. Почувствовав в Ромуле тягу к знаниям, Котта стал регулярно давать ему уроки военной тактики. У Ромула становилось гораздо легче на душе, когда он узнавал подробности славных битв, например при Каннах, где Ганнибал уничтожил восемь римских легионов, или при Фермопилах, где триста спартанцев остановили миллионную армию персов. Рассказывал Котта и о событиях недавних времен, о фантастических победах, которые одержал Цезарь над галльскими племенами. Ромул теперь понимал основы военного дела и знал, каким образом великим полководцам удавалось побеждать многократно превосходившего их врага. Хотя его тело было прочно заключено в стенах школы, мысль, поощряемая уроками Котты, странствовала далеко за ее пределами. Теперь он куда сильнее, чем прежде, стремился к свободе.

— Я буду готов, господин Котта, — пробормотал он. — Клянусь тебе.

Старый гладиатор усмехнулся и зашагал дальше, отдавая на ходу приказания другим своим ученикам.

За пять месяцев напряженных тренировок тело Ромула обрело силу, стало мускулистым. Черные волосы отросли, теперь их удерживал тонкий ремешок, оставляя открытым загорелое лицо. Мальчик превратился в красивого юного мужчину. Ростом он уже почти догнал большинство других гладиаторов и был очень быстр, хотя боевого опыта еще не имел.

Когда Котта наконец позволил ему остановиться, Ромулу казалось, что руки у него вот-вот отвалятся. Он устало уронил щит и побрел к выходу с тренировочной площадки.

По трем сторонам квадратного строения размещались крохотные каморки, где спали бойцы, и жилища наставников, а в четвертой стороне располагались бани, кухни, мертвецкая и оружейная. На втором этаже помещались конторы, лечебница и роскошные апартаменты Мемора. В покоях ланисты мало кто бывал, кроме проституток и богатых посетителей.

Лишь дюжина шагов отделяла арену от крохотной комнатушки, которую Ромул делил с тремя другими гладиаторами. Там помещались лишь кровати и алтарь для поклонения богам. Секст, низкорослый, крепкий неразговорчивый испанец, оказался очень дружелюбным. Лентул, гот с двухлетним боевым опытом, был еще довольно молод. Третьим был Гай, широкоплечий ретиарий, не отличавшийся большим умом; его наивность служила основным предметом разговоров в комнате.

К счастью, соседи Ромула не испытывали влечения к молодым мужчинам, и он со дня своего появления в школе мог спать спокойно. Но по взглядам, которые кидал на него кое-кто из гладиаторов, Ромул понимал, что при подходящем случае они попытаются его изнасиловать. Уже несколько раз ему чудом удавалось избежать подобной участи. Он внимательно следил за тем, чтобы не оказаться в одиночестве в отхожем месте, и всегда носил на поясе острый кинжал. Мемор не разрешал держать в комнатах мечи и другое серьезное оружие, но против ножей не возражал. Ланисту охраняли лучники, и ножи не представляли для него опасности.

По стенам полутемной кельи стекали струйки воды. Спать у стены означало проснуться на сырой постели. Ромул поселился здесь последним, и потому худшее место досталось ему. Он сносил свое положение без жалоб, понимая, что это тоже является частью ритуала причисления к «своим». Каждое утро он неизменно выволакивал тюфяк сушиться на солнце, не обращая внимания на смех окружающих. Каждый вечер он заносил тюфяк обратно.

Ромул поднял тяжелый тюк, лежавший возле двери, немного постоял. Затем глубоко вздохнул и вошел.

— Ну и неженка же ты, малый!

— Привык, поди, к хорошей жизни!

Ромул покраснел. В этом подшучивании была некоторая доля истины. Жизнь в лудус была куда тяжелее, чем в доме Гемелла. Он кинул свою постель на грубый дощатый топчан.

— Погоди, вот зима придет, — бросил с усмешкой Лентул. — Вот тогда почувствуешь, что это и впрямь поганый угол!

Ромул недолюбливал коренастого молодого гота, который постоянно искал повод задеть его. И сейчас, раздосадованный этим замечанием, он вдруг принял боевую стойку.

— Может, к тому времени я уже займу твое место.

Гай настороженно приоткрыл глаза.

— И как же ты рассчитываешь его получить? — усмехнулся Лентул. — Зарубишь меня мечом?

Ретиарий хихикнул.

Лентул вновь улегся на свой тюфяк и принялся ковырять щепкой в гнилых зубах.

Ромул стиснул рукоять кинжала.

— Я преподам тебе урок, — медленно произнес он.

Гот напрягся и опустил руку на пол. Звякнуло железо, и в руке у него оказался гладиус, который он прятал под кроватью.

Ромул почувствовал прилив возбуждения и страха.

«Лучше драться во дворе, а не в этой клетушке, где шагу не ступить».

И чтобы у него был не только ножик или деревянный меч. Выданный ему настоящий меч хранился под замком в оружейной вместе с прочим оружием. Всего тридцать шагов, а расстояние непреодолимо. Пожалуй, он ошибся. Стоило сдержаться и не отвечать.

Лентул начал приподниматься, взмахнул мечом…

— Успокойся, Лентул, — произнес знакомый голос. — Мы все устали и жрать хотим.

Ромул скосил на Секста благодарный взгляд.

Низкорослого испанца-скиссора в школе гладиаторов побаивались очень многие. Он не знал равных в обращении с боевым топором, а его боевой специальностью было расправляться с ранеными и слабыми.

Лентул был не настолько уверен в себе, чтобы вступать в конфликт с Секстом, и потому промолчал. Но столкновение с невзлюбившим его готом неизбежно ждало Ромула. И нельзя надеяться, что скиссор в следующий раз окажется рядом и поможет разрядить ситуацию. Рано или поздно ему придется драться с Лентулом. Эта мысль одновременно и восхищала, и ужасала Ромула. Он был на пять, а то и шесть лет моложе и ниже ростом, чем секутор, проведший уже с полдюжины боев без единой раны, что характеризовало гладиатора очень хорошо.

Громко прозвенел гонг, призывавший на обед.

Секст улыбнулся и встал:

— Есть пора!

Лентул сделал выпад рукой, словно колол мечом; это движение не укрылось от Ромула.

Оба смотрели друг на друга, и ни один не желал отвести взгляд.

— Есть пора, — повторил скиссор.

Ромул взял миску и вышел перед Секстом, оставив его между собой и Лентулом. В следующий раз надо быть осторожнее. В желудке громко заурчало, и он выкинул случившееся из головы.

* * *

— Потри-ка еще!

Унктор еще раз сбрызнул ароматическим маслом широкую спину галла и принялся умело разминать мышцы.

Бренн голышом лежал на большом деревянном столе и наслаждался массажем. Мемор заботился о своих лучших гладиаторах и позволял им такое, о чем другие могли только мечтать. После того как унктор закончит работу, галл намеревался долго лежать в бассейне, а потом поесть вкусной еды, приготовленной Асторией, его женщиной.

— Ты сегодня слишком быстро убил мирмиллона. Я готовил эти проклятые игры несколько месяцев.

Открыв глаза, Бренн увидел Мемора, неслышно вошедшего в комнату.

— Публике это, похоже, понравилось, — небрежно возразил он.

— Публика непостоянна, — отрезал ланиста. — Сколько раз тебе повторять, что бой должен тянуться как можно дольше?

Привычка галла как можно скорее расправляться со своими противниками уже не первый год раздражала Мемора. Однако, невзирая даже на эту необычную черту бойца, публика любила Бренна, а ланиста из-за этого злился еще сильнее.

Унктор нащупал затвердение на плече Бренна. Галл громко хмыкнул. Он совершенно не хотел причинять людям излишние страдания, и Мемор знал это.

— Слушай, что тебе говорят!

Галл вновь закрыл глаза.

— Я слышу тебя.

Мемор даже покраснел от такого неуважения.

— Ты все еще мой раб! — Он хлопнул ладонью по клейму, выжженному на левой икре Бренна. — Не забывай об этом!

Бренн скосил на него глаза.

— В следующий раз я буду убивать медленно. Доволен?

Смущенный унктор остановился.

— Разве я сказал прекратить?

Тот поспешно взялся за массаж.

— Ты только не забудь, что сейчас сказал. — Мемор вовсе не желал сурово наказывать самого сильного и умелого из своих бойцов. Слишком уж большие доходы приносил ему галл. Но долгие годы командования толпами гладиаторов сделали нрав ланисты беспощадным, как клинок. — И с твоей девкой не случится ничего плохого, — добавил он, как будто невзначай.

Унктор ахнул от испуга, когда Бренн вскочил со стола, опрокинув бутыль с маслом. Черепки разлетелись по полу. Наступая на острые осколки, великан, стиснув кулаки, как был, голый, метнулся к Мемору. Пять лет назад он оказался лишен возможности защитить свою жену. Но повториться такое больше не могло.

Ланиста поспешно отступил на несколько шагов.

— Послушай, ты, римское дерьмо. — Бренн приблизился к хозяину почти вплотную. — Тронь хотя бы волос на голове Астории, и я заставлю тебя сожрать собственные яйца. А потом вырежу твое сердце.

Мемор не выказал признаков испуга.

— Не можешь же ты со своими друзьями охранять Асторию круглосуточно. — Он, словно в раздумье, пожал плечами. — То и дело происходят несчастные случаи. Скажем, повозка на улице опрокинется. Или вор перережет горло в переулке.

Бренн скрипнул зубами от ярости. Он и сам отлично понимал, что не может постоянно держать прекрасную нубийку под присмотром.

— Хорошо, господин, — выговорил он, как будто давясь произносимыми словами. — В следующий раз я буду драться лучше. Медленнее.

Мемор улыбнулся, как ни в чем не бывало.

— Где кошелек, который дал тебе Цезарь?

Бренн указал на одежды, сваленные на полу возле стола. Ланиста быстрым движением пересыпал в кожаную сумку больше половины монет.

— Там осталось еще много — для раба. — Мемор высыпал оставшиеся деньги на пол и вышел, довольный тем, что ему удалось унизить галла.

Бренн без единого слова улегся на стол и махнул унктору, чтобы тот продолжил массаж.

До того как он полюбил Асторию, его жизнь в школе была проста. Здесь почти не знали иных мер устрашения, кроме страха смерти и угрозы пыток. Бренн не боялся ни того ни другого, и ланиста это знал. На первых порах ему как-то назначили тридцать плетей, но галл только рассмеялся в лицо Мемору. После того как римляне истребили всех его соплеменников, ему было безразлично, что жить, что умереть. В душе его царила полная пустота. Брак, его жена и младенец ушли навсегда. По вине Бренна погибли люди, которых он поклялся защищать. Пророчество Ультана оказалось пустым.

Он не видел смысла в жизни.

Поначалу Бренн искал смерти, но она раз за разом ускользала от него. Одолеть галла в бою не удавалось никому, зато десятки противников пали от его клинка. Он богател, получая награды от эдиторов; многие выдающиеся люди, в том числе и Юлий Цезарь, тратили огромные деньги на игры, которые стали к тому времени важной частью повседневной жизни Рима.

Но Бренна не привлекали ни деньги, ни возможность убивать людей. Он мог удрать из школы и удариться в бега; даже жизнь отверженного была бы лучше той, какую он вел. Удержали его от побега лишь поразительные слова, которые он услышал три года назад от дряхлого авгура, занимавшегося своим ремеслом подле ворот Большой школы. Мемор не возражал против визитов предсказателя в школу, поскольку знал, что они поднимают дух его людей. Что же касается Бренна, то он слишком часто видел, как гладиаторы платят за знамения, которые якобы предвещают им удачу, а на следующий день гибнут на арене, чтобы доверять предсказаниям старца. Попросту говоря, он считал его шарлатаном.

Но как-то раз один мирмиллон, ставший Бренну приятелем, заплатил за предсказание для него. Галл согласился пойти и выслушать двусмысленные слова, надеясь немного развеять скуку. Когда он присел рядом с авгуром, тот привычно улыбнулся ему. Затем запустил руку в стоявшую рядом корзину, извлек курицу и ловким движением отрубил ей голову. А потом старец сделался необычно серьезным и долго молчал, разглядывая внутренности птицы.

Галл, также не нарушая молчания, ожидал, удивленный тем, что гадатель сразу же не предсказал ему победу над целым отрядом гладиаторов.

— Ты лишился всего на свете.

Мелодраматизм высказывания не подействовал на Бренна. Точно так же обстояли дела у всех бойцов школы. Большинство из них были прежде свободными людьми, но по тем или иным причинам попали в рабство.

Но прежде чем он успел высказать это вслух, авгур продолжил речь:

— И все же тебя ждет дальнее странствие.

Бренн, потрясенный до глубины души, затаил дыхание.

— Такого странствия не совершал никто из твоего народа. — Увиденное, похоже, изумляло старца ничуть не меньше, чем его слова — галла. Однако при последующих гаданиях он толковал знамения в том же духе.

Это возродило в Бренне надежду.

Он старался ни с кем не сближаться, но привлекал к себе людей добродушным нравом. В суровой обстановке школы готовность галла обучать других и показывать полезные боевые приемы была явлением необычным. И хотя его исключительное положение пробуждало в некоторых зависть, многие гладиаторы называли его другом. А год назад Бренн, всегда помнивший о том, как Коналл спас ему жизнь, даже выручил Секста, одного из скиссоров, когда на того в массовом побоище навалился целый отряд. Это еще выше подняло популярность Бренна в школе, хотя сам он не доверял никому.

Все изменилось с тех пор, как несколько месяцев назад на кухне появилась Астория. Бренн сразу обратил внимание на ее красоту и манеры. После смерти Лиат он знал много женщин, телесная тяга через некоторое время превозмогла скорбь. Сначала он покупал на полученные в награду деньги проституток, а потом на смену им пришли богатые матроны, являвшиеся в лудус в поисках постельных развлечений. Благодаря славе лучшего из лучших бойцов, аристократки слетались к нему, как мотыльки на огонь. Среди богатых женщин считалось хорошим тоном получать наслаждение с мужчинами, смерть которых они могут вскоре увидеть на арене. Многих сотоварищей Бренна искренне радовало такое внимание, на него же самого ни одна женщина не произвела ни малейшего впечатления, пока он не увидел Асторию и не оказался пленен формами ее эбеново-черного тела, чуть прикрытого драной туникой.

Бренн почти сразу же потребовал нубийку для себя одного и тем самым обнаружил уязвимое место в своей эмоциональной броне. Репутация галла была столь высока, что никто не осмеливался тронуть Асторию, даже самые наглые ограничивались похотливыми высказываниями. Однако ее присутствие породило могучую зависть у кучки ничем не выделяющихся бойцов. И сейчас, после угрозы Мемора, Бренн страшился за Асторию куда больше, чем за свою собственную жизнь. Он поморщился. Может быть, полежав достаточно долго в воде, он сможет выкинуть из головы слова ланисты…

— Хватит.

Унктор сразу же отступил.

Бренн собрал с пола деньги, положил их в кошель, кинул монету костоправу и, не одеваясь, направился в фригидарий, помещение, где находился большой бассейн. Вода там была настолько холодная, что у него захватило дух. Закрыв глаза, галл окунулся с головой — перед тем как войти в горячее помещение, следовало освежиться.

Посидев в бассейне, он перешел в тепидарий, где раб умастил его кожу особым маслом и очистил железным скребком. Оттуда Бренн направился в калдарий. Там уже парились несколько ведущих гладиаторов школы. Постепенно разговор смолк; мужчины отдыхали, наслаждаясь расслабляющим мышцы жаром, который поддерживался нагретым воздухом, поступавшим по проделанным в стенах и полу узких ходах от расположенного неподалеку гипокауста, большой подземной печи, где поддерживался постоянный огонь.

Через некоторое время Бренн, уже в гораздо лучшем настроении, вышел из бани. Уже спустились сумерки. Дверь его кельи на противоположной стороне двора была приоткрыта, и из нее пробивался колеблющийся свет от свечи, которую зажгла Астория. Он улыбнулся, представив себе ее обнаженное тело.

Тишину прорезал женский вопль.

И сразу же оборвался.

Бренн со всех ног бросился через арену, выронив на бегу непросохшие одежды. Рывком распахнув дверь, он увидел в своей комнате четырех наименее любимых им гладиаторов. Его опасения оправдались. После восстания Спартака оружие в комнатах разрешали держать только гладиаторам-чемпионам. И в отсутствие Бренна негодяям было нетрудно и совершить насилие над Асторией, и поживиться его оружием.

Сейчас двое угрожающе замахнулись мечами на галла, а двое других, сидя на кровати, грубо лапали Асторию жадными руками. Тунику на нубийке разодрали, она тщетно пыталась прикрыть наготу руками. Она жалобно всхлипывала, Бренн заметил на ее щеке след от удара.

Жилы на шее Бренна вздулись от гнева.

— Три весельчака и Лентул… — прорычал он. Все остальное его оружие хранилось у дальней стены комнатушки.

— Не подходи! — Голос Тита дрожал, хотя у галла не было оружия.

Трое мирмиллонов всегда держались вместе. Братья Тит и Курт входили в одну из коллегий Клодия. В лудус их продали после того, как бандиты, которых они возглавляли, изнасиловали богатую матрону. Еще оставались такие преступления, которые городские магистраты не могли спустить с рук. Флавий, приземистый неприглядный коротышка, упражнялся вместе с ними. Вскоре после того, как они оказались в школе, их выпустили в групповом бою, и они быстро поняли, насколько выгодно драться втроем. С того дня эти мирмиллоны почти не разлучались. Они и занимались, и спали вместе. Поговаривали, что спали они не просто так.

— Зачем ты связался с этим отребьем? — Бренн шагнул к Лентулу, четвертому насильнику.

Гот с очевидным трудом сглотнул и отступил на шаг, все так же держа меч острием к Бренну. Огромный галл холодно усмехнулся.

— Проваливайте отсюда, и я обойдусь с вами по-хорошему. Даже не убью никого.

Лентул неуверенно оглянулся на Тита, который был у них главарем.

— Да он же просто куча дерьма! — выкрикнул мирмиллон. — А ее ты получишь следующим.

Лентул покосился на обнаженное тело нубийки, и взгляд у него сделался масляным от похоти. Курт кивнул в знак согласия и схватил Асторию за промежность. Потом облизал пальцы и громко захихикал.

— Ох и сладко, Лентул.

— Подержите его там, парни! — Флавий тоже рассмеялся; набедренная повязка нисколько не скрывала его эрекцию. — Я быстренько заделаю этой суке.

Лентул, как зачарованный, уставился Астории между ног.

Нужно было действовать очень быстро. Бренн ринулся вперед и заехал кулачищем Лентулу по голове выше уха. Гот лишился чувств, меч с грохотом упал на пол. Однако Бренн не успел поднять его. На него бросился Тит. Галл резко метнулся в сторону, но клинок прошелся по его груди, оставив длинный неглубокий порез.

Тут же последовал второй удар, но Бренн схватил острое лезвие левой рукой. Пересиливая боль, он стиснул гладиус с такой силой, что Тит не смог вырвать его. Правой же рукой галл схватил мирмиллона за горло и принялся душить.

Тит выпучил глаза от ужаса, выронил меч и, напрягая все силы, попытался разжать мертвую хватку Бренна. Тщетно. В считанные мгновения лицо мирмиллона посинело, язык вывалился из разинутого в тщетной попытке заорать рта. Бренн стиснул пальцы еще сильнее, и гортань хрустнула под его пальцами.

Увидев, что его брат сейчас умрет, Курт вскочил.

— Держи девку! — рявкнул он Флавию и метнулся через комнату с оружием наготове.

Злобно скривившись, мирмиллон вцепился в почти лишившуюся чувств Асторию.

Бренн кинул безжизненное тело на пол и здоровой рукой взялся за рукоять меча. Из раны на груди текла кровь, но обнаженным галлом уже овладело боевое бешенство. Он поднял гладиус и шагнул навстречу врагу.

— Вчетвером меня одолеть не можете? Слизняки!

— Ублюдок! — Потрясенный смертью брата, Курт безрассудно кинулся на Бренна, который пригнулся и легко ушел от удара.

Сделав выпад, галл воткнул меч в незащищенную грудь мирмиллона. И улыбнулся, увидев, как Курт в своем порыве еще глубже насадил себя на меч.

Глаза мирмиллона широко раскрылись от внезапной боли, и он умер.

Упершись громадной ладонью в грудь Курта, Бренн сильно толкнул его. С противным чавканьем острый, как бритва, металл вышел наружу, открыв доступ воздуху в распоротую грудную клетку. Тело Курта рухнуло на песчаный пол, щедро орошая его кровью.

— Твои дружки изгадили мою комнату, — чуть ли не ласково произнес Бренн, шагнув к Флавию.

— Попробуй только подойти, и я перережу ей глотку. — Флавий испуганно шарил глазами по комнате, но твердо держал кинжал, острие которого было приставлено к горлу Астории прямо под подбородком.

Бренн понимал, что мирмиллон говорит правду.

— Отпусти ее.

— Чтобы ты и меня убил? — Флавий уколол Асторию острием ножа. На бархатистой черной коже выступила большая алая капля. — Встать!

Мирмиллон медленно двинулся в сторону Бренна, крепко прижимая к себе девушку.

— Выходи! — крикнул Флавий. — Первым.

Галл попятился, стараясь не поскользнуться на залитом кровью песке.

Полутемный двор освещали мерцающие огоньки масляных ламп гладиаторов, сбежавшихся на крики Астории и звуки боя.

Ромул стоял в глубокой тени возле двери кельи галла. В отличие от остальных, он точно знал, кто напал на нубийку. Лентул уже некоторое время упражнялся вместе с тремя мирмиллонами и частенько заговаривал о том, как хорошо было бы изнасиловать Асторию. Правда, он делал вид, что это лишь пустые разговоры. А теперь, похоже, попытался воплотить болтовню в жизнь.

За время пребывания в школе Ромул много раз встречался с Бренном, но ни разу не разговаривал с ним. Богатырь галл и Астория казались ему вполне дружелюбными людьми и уж конечно не вызывали у него той ненависти, которая обуревала его при мыслях о Лентуле. Стиснув кулаки, он молился про себя, чтобы их не убили.

Когда появился Бренн, абсолютно голый, залитый кровью из свежих ран, мальчик почувствовал облегчение. Следом за галлом вышел Флавий, крепко державший Асторию за горло.

— Помогите мне разделаться с галлом! — Мирмиллон всматривался во тьму, рассчитывая, что кто-нибудь из гладиаторов придет ему на помощь. — А потом все позабавимся с его шлюхой!

— Первому, кто подойдет, перережу глотку, — негромко произнес Бренн.

Никто не пошевелился. По неписаным правилам школы подобные конфликты разрешались между их участниками.

— Фигул! Галлит! — дрожащим голосом воззвал Флавий к еще двум своим дружками. — Помогите мне! — Те, кого он назвал, нерешительно переминались с ноги на ногу. Они, конечно, не отказались бы переспать с красавицей нубийкой. Каждый из них уже несколько месяцев не был с женщиной. Но вид Бренна с окровавленным мечом надежно удерживал их от каких-либо действий.

Астория чуть слышно рыдала.

Сердце Ромула отчаянно колотилось. Мемор все не появлялся, как будто не слышал шума. Неужели он тоже причастен к этому? Ему хватило мига, чтобы принять решение. Призыв толпой изнасиловать девушку наполнил его отвращением. Вельвинна так и не рассказала ему о том, при каких обстоятельствах они с сестрой были зачаты, но кое-какие намеки все же делала. И купец тоже насиловал ее все эти годы, ночь за ночью. Ромул считал изнасилование самым страшным из преступлений.

Он на цыпочках подкрался к Флавию сзади и осторожно извлек висевший на поясе кинжал. Никто не обратил на него внимания. Когда он приблизился на расстояние удара, на место отвращения пришел гнев. Флавий был точь-в-точь таким, как тот, кто насиловал его мать. Неведомый аристократ. Гемелл.

«Гнусные выродки».

Мирмиллон все еще не замечал его. Он продолжал умолять Фигула и Галлита присоединиться к нему.

Ромул набрал полную грудь воздуха, костяшки его пальцев, сжимавших рукоять, побелели от напряжения. Он подошел к Флавию вплотную, крепко взял его за локоть левой руки и проколол тонким лезвием тунику и кожу.

— Отпусти девчонку!

Флавий замер.

— Отпусти ее, — шепотом повторил Ромул.

— Ромул? — Мирмиллон, похоже, не мог в это поверить. — Тебе здесь делать нечего. Проваливай, пока эта дрянь не допросилась, чтоб ее прикончили. — Он кольнул Асторию ножом, и она вскрикнула.

Бренн шагнул вперед.

— Стой где стоишь! — рявкнул Флавий.

Галл окинул его ненавидящим взглядом, но все же попятился. Кровь загудела у Ромула в ушах, когда он услышал выразительный вздох Бренна, повторенный стоявшими вокруг гладиаторами. Все глаза были устремлены на них. Плечи Астории, которую Флавий все так же прижимал к себе, тряслись от страха.

— Последний раз повторяю.

— Это мужские дела, — огрызнулся Флавий. — Убирайся, не то плохо будет. Очень плохо.

Подчиниться было немыслимо. Выбора у Ромула попросту не оставалось.

«Бей вверх под край ребер, — как наяву прозвучало у него в голове наставление Котты. — Режь печень — это верная смерть».

Резким движением Ромул вонзил кинжал на всю длину Флавию под ребра и повернул. Мирмиллон взвизгнул, его рука, державшая Асторию, разжалась. Девушка, всхлипывая, кинулась к Бренну. Ромул вынул нож, и Флавий зашатался, глядя вокруг безумными глазами. Бок туники сразу пропитался ярко-красной кровью.

На лице Флавия застыло изумленное выражение.

Ромул молча ударил его еще раз в грудь и отступил, как только мирмиллон лишился последних сил и рухнул. Тело дернулось еще несколько раз и замерло.

Ромул, словно не веря своим глазам, смотрел на первого убитого им человека. А потом почувствовал, что его желудок взбунтовался и ноги задрожали.

— Прими мою благодарность.

Ромул скорее почувствовал, чем увидел приблизившегося к нему Бренна. И, подавив приступ тошноты, кивнул.

В этот миг из каморки появился Лентул; полуоглушенный, он все же сжимал в руке меч. Увидев Ромула возле трупа Флавия, он издал нечленораздельный вопль. Трясущейся рукой он поднял оружие и кинулся вперед.

Ромул инстинктивно схватился за нож.

— Стоять! — раздался повелительный крик Мемора. — Первый, кто пошевелится, умрет!

Все застыли, а ланиста протиснулся сквозь толпу и остановился перед Бренном. А за его спиной застыли шестеро телохранителей с натянутыми луками.

— Ты что, решил перебить всю эту проклятую школу?

— А что мне оставалось делать? — Бренн, поморщившись, кивнул на гота, единственного из четверки оставшегося в живых. — Мерзавцы пытались изнасиловать Асторию.

Мемор громко фыркнул:

— И сколько же народу погибло из-за этой черномазой суки?

— Трое, — проворчал Лентул, держась за ушибленную кулаком галла голову.

— Трое?! — воскликнул ланиста.

— Курт, Тит и Флавий.

Мемор сначала открыл, потом закрыл рот. Все трое были призовыми бойцами.

— Умрет любой, кто прикоснется к моей женщине, — произнес Бренн.

— Только пальцем тронь еще кого-нибудь, и я распну тебя. — Мемор аж покраснел от гнева. — Пусть ты лучший здешний гладиатор, но ты всего лишь поганый раб!

Пальцы галла стиснули рукоять меча.

Мемор вскинул руку. Телохранители подняли луки, нацелив стрелы с коваными наконечниками в грудь Бренна.

Астория взвизгнула.

Бренн опустил руки:

— Я не собираюсь кончать с собой, чтобы доставить тебе удовольствие.

— Значит, немного мозгов у тебя все же осталось, — отозвался Мемор хриплым от гнева голосом. — О, прекрасная мысль. — Он указал на Ромула и Лентула. — У этих двоих, похоже, не самые лучшие отношения. Вот пусть и разберутся между собой. Завтра на заре. Поединок насмерть. Здесь, во дворе.

Те уставились друг на друга.

Лентул изобразил свое излюбленное колющее движение. Ромул громко харкнул и сплюнул. Гот занес ногу, чтобы шагнуть, но приостановился.

— Валяй, — насмешливо бросил Мемор. — Один лучник, может, и промажет, но чтобы все…

Лентул скорчил гримасу и убрал меч в ножны. Ромул отвернулся, довольный одержанной в этой стычке победой. Утром все могло обернуться совсем по-другому.

— Проклятый бычара! — Ланиста яростно уставился на Бренна. — Никаких походов в город до особого распоряжения. И в баню тоже ходить не будешь!

Галл пожал плечами и остался на месте, ожидая, что последует дальше.

Мемор дернул головой:

— Убирайся. Пока я не придумал для тебя достойной кары.

Бренн повиновался. Он не боялся Мемора и его угроз. Гораздо больше его заботила судьба Астории. Слишком уж у многих заблестели глаза после мерзкого предложения Флавия.

Глава VII

Лупанарий

Рим, 56 г. до н. э.

Фабиола растерянным взглядом обвела голые стены. В эту каморку госпожа привела ее после того, как Гемелла вышвырнули на улицу. Громадный мужчина, выгнавший его, улыбнулся новой девушке беззубым ртом, словно желая подбодрить ее.

Это ему не удалось. Похоже, одного жестокого хозяина сменил другой, только и всего.

Помимо низкого ложа, на котором она сидела, в комнатке имелись лишь пустой сундук да статуэтка обнаженной Афродиты в углу. Воздух был затхлым, но полы — чисто вымыты, а видавшее виды шерстяное покрывало на кровати — выстирано.

Съежившись и обхватив колени руками, Фабиола сидела и безостановочно раскачивалась. Грубость, с которой ее и Ромула оторвали от Вельвинны, изрядно подорвала ее обычную стойкость, которую никак не могли сломить побои Гемелла. Фабиолу ужасно пугала мысль, что она никогда больше не увидит своих родных. Ромулу, если он еще жив, постоянно грозила смертельная опасность. А что станется с их матерью, знали одни только боги.

На короткое время ею полностью овладела печаль. Она осталась одна, ее продали в бордель, у нее нет ни малейшего шанса удрать, и остается лишь думать о том, что ждет ее впереди. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Скоро совершенно незнакомые мужчины начнут за деньги осквернять ее лоно. К горлу Фабиолы подступил горький комок. Она уже ощущала себя падшей. И все из-за Гемелла.

Стоило вспомнить это имя, как ее слезы просохли, а в глубине душе вновь вспыхнул огонек.

«Никакой слабости, только сила. Никакой скорби, только месть. Гемелл».

В коридоре послышался женский смех, и Фабиола прислушалась. Вдруг удастся узнать что-нибудь полезное.

— …Сказала ему, что еще не встречала такого замечательного любовника. Дурак растаял от гордости!

— Что-нибудь подарил?

— Не что-нибудь — аурей. — Раздалось громкое хихиканье, а потом разговора не стало слышно.

Фабиола выпрямилась и задумалась. Здесь можно было накопить денег. Аурей… такой монеты она никогда и в руках не держала. А еще в Лупанарий, как она успела заметить, было полно красивых женщин самых разных рас, одетых так, что мужчинам не нужно было домысливать себе их прелести. Полупрозрачные одежды, затейливые прически и экзотические украшения восхитили ее. Все годы, которые Фабиола прожила в доме Гемелла, ей приходилось довольствоваться одной коротенькой туникой, которую меняли, когда она окончательно превращалась в лохмотья. Ну, значит, некоторой наградой за это оказалось то, что ее продали в лучший из римских публичных домов. Но за этими мыслями вновь, породив новый приступ вины, всплыла в памяти сцена того, как Гемелл совсем недавно уволок ее из дома. Когда Вельвинна поняла, что он действительно намерен выполнить свою угрозу и продать Фабиолу, ее горе превозмогло даже извечный страх перед хозяином.

— Господин, умоляю! Оставь мне одно дитя!

— Эта красоточка уйдет куда дороже, чем второе твое отродье, — отозвался Гемелл, пройдясь взглядом по формам Фабиолы. — Я бы и сам с нею поиграл, да не хотелось товар портить.

— Сделаю все, что скажешь, — рыдала Вельвинна. — Могу даже кричать, когда ты меня берешь.

— А мне какая разница? — зло бросил Гемелл. — Тебе вообще место в соляных шахтах.

Слова о соляных шахтах совсем подкосили Вельвинну. Ей больше нечего было терять. Она обхватила ноги купца обеими руками и отчаянно зарыдала.

— Отойди, а не то продам тебя сегодня же! — Гемелл яростно вырвался и толкнул Вельвинну на каменный пол.

Хрупкая женщина так и осталась лежать ничком, сотрясаемая рыданиями. Гемелл расхохотался.

Такой Фабиола увидела мать в последний раз. Ее же саму вытолкнули из комнаты и поволокли в Лупанарий. А она заливалась слезами. Жизнь представлялась безмерно жестокой. Но жалость к себе владела ею не слишком долго. Слишком ярким был огонь, пылавший в душе Фабиолы, чтобы сразу погаснуть. К тому же в памяти у нее звучал совет, который Вельвинна повторяла при каждом удобном случае: «Не опускай руки, что бы с тобой ни случилось. Никогда».

Заставив себя успокоиться, Фабиола стиснула кулаки, уперлась ими в жесткое шерстяное покрывало и вознесла короткую молитву богам — обороните мать и Ромула.

* * *

Час назад Фабиола широко раскрытыми глазами испуганно разглядывала изящно расписанные стены передней залы публичного дома. Сатиры, пухлые купидоны, боги и богини на фоне пейзажа с реками, лесами и гротами. Еще на стенах были искусно изображены и пронумерованы позы для сношений, которые могли потребовать посетители. Фабиолу даже передернуло, когда она представила себе, что Гемелл мог бы заставить ее изобразить что-то из наиболее затейливого. Посреди мозаичного пола возвышалась статуя в натуральную величину женщины, обнимающейся с лебедем.

— Восемь тысяч сестерциев… — пробормотал Гемелл. — Неплохо…

— Как мы и договаривались. — Йовина, пожилая содержательница, недовольно поджала накрашенные губы. Глаза-бусинки казались на набеленном лице очень яркими.

Гемелл, не скрывая удовольствия, прижал к груди объемистый кошель с деньгами.

— Да, конечно. Ох и красоточка. — Он положил ладонь на грудь Фабиолы и с наслаждением помял. Та содрогнулась от страха, но не осмелилась пошевелиться.

Рука купца двинулась ниже, к краю туники.

— Не трогай. Теперь она моя.

Скривив недовольную рожу, купец убрал руку.

Фабиола уставилась в пол, щеки ее пылали.

Гемелл ухмыльнулся.

— Не жалко потратить часть за несколько мгновений с нею, — сказал он, взвесив на руке кошель.

— Это обойдется недешево. — Йовина показала в улыбке почерневшие зубы. Она всю жизнь провела в Лупанарий и точно знала, чего ждать от мужчин вроде Гемелла. Повернув на костлявом пальце перстень, она полюбовалась игрой света в рубине. У старой карги на обеих руках красовалось по состоянию — подарки от довольных посетителей. Качество Услуг, равно как и осмотрительность Йовины, были широко известны.

Фабиола содрогнулась, вспомнив о том обследовании, которому ее подвергли, дабы убедиться в ее девственности. Такого унижения даже она еще не испытывала. Казалось, что места, где к ней прикасались пальцы хозяйки, до сих пор горят огнем.

— Как же, знаю! — откликнулся Гемелл. — Клянусь Юпитером, я очень долго удерживался, чтобы не растлить эту сучонку. — Он слизнул выступивший над губой пот. — Сколько за ночь?

Йовина положила напоминающую птичью лапку руку на голову девочки. И это прикосновение, как ни странно, показалось Фабиоле защитой.

— Пятнадцать тысяч сестерциев.

— Пятнадцать тысяч?!! — выпучил глаза купец. — Это же вдвое больше, чем ты за нее дала!

— Девственницу не так-то просто получить, — не скрывая ехидства, ответила Йовина. — Благородные посетители много дадут за первую ночь с такой красавицей.

Гемелл побагровел от ярости.

— Приходи через несколько недель — сможешь получить ее всего за три-четыре тысячи, — добавила Йовина, скривив губы. — За час, конечно.

— Старая шлюха! — взревел купец, стиснув кулаки.

— Бенигн!

Из боковой двери тут же появился громадный раб с толстыми золотыми браслетами на обеих руках. Гемелл сразу заметил и налитые мышцы, и окованную железом дубинку.

— Этот господин покидает нас, — сказала Йовина. — Проводи его к выходу.

Бенигн горой возвышался над Гемеллом. Сразу было видно, кто из них главный.

Впрочем, купец помешкал, не желая подчиняться рабу.

— Господин… — Гигант взял Гемелла за правую руку железными пальцами, и тот почувствовал, что его поворачивают к двери. От могучего толчка купец вылетел наружу и растянулся в грязи у ног своих собственных рабов, ожидавших хозяина. С каменными лицами они молниеносно подняли его.

Бенигн возвышался в дверях, словно греческий колосс.

— В следующий раз госпожа сначала узнает, есть ли у тебя деньги, чтобы расплатиться.

Несколько прохожих расхохотались, услышав продуманно сформулированное оскорбление. По такой же причине из этой двери вылетало множество мужчин.

Гемелл злобно стряхнул с тоги грязь и побрел прочь, крепко прижимая одной рукой к груди кожаный кошель. Эти деньги позволят ему на некоторое время утихомирить ростовщиков.

* * *

Прежде чем войти, Йовина постучала в дверь, и это поразило Фабиолу. Содержательница сразу же заметила ее покрасневшие глаза. Почти все девушки, попадающие в публичный дом, вели себя одинаково. Хозяйка вошла в комнату, не сводя оценивающего взгляда со своего нового приобретения.

Фабиола выдержала ее взгляд, но не смогла скрыть дрожь подбородка.

— Забудь о прошлом, моя дорогая, — приветливо, но твердо сказала Йовина. — Попав к нам, ты по крайней мере избавилась от Гемелла. Жизнь здесь может быть совсем неплохой. Все очень просто. Научись правильно обращаться с гостями и всегда удовлетворять их. Лупанарий посещает много могущественных людей. Сенаторы, магистраты, трибуны. У нас бывали даже консулы.

Фабиола кивнула. Понятно, значит, нужно быстрее научиться всему необходимому и постараться завязать дружбу со старухой.

Йовина немного помолчала.

— Этот толстяк — твой отец?

— Гемелл? — Фабиола уставилась в пол. — Нет, госпожа.

— Значит, кто-то из рабов? — без промедления продолжила Йовина.

Она вновь покачала головой. Вельвинна ни разу не сказала, кто же именно мог быть их отцом.

— Женщина должна знать, как это бывает, — мрачно проговорила Фабиола. — Мать изнасиловал какой-то патриций, когда она однажды вечером возвращалась с Овощного форума.

Йовину это и впрямь нисколько не удивило.

— Гемелл часто возлежал с нею?

— Почти каждую ночь. — Фабиола чувствовала гнев, отзывавшийся жжением внизу живота. Смыслом ее жизни в публичном доме должна стать месть Гемеллу. И еще — спасение матери и Ромула. А лучше всего будет узнать, кто же был насильником матери.

«Это возможно», — думала она.

Будет о чем размышлять в процессе ублажения мужчин, чтобы хоть как-то сгладить весь ужас ее положения.

— Хорошо видела, как это происходило?

— Нет. Хотя однажды видела его голым, когда он был возбужден. — Она содрогнулась, вспомнив облик купца в момент эрекции.

— Видела, как спариваются собаки на улицах?

— Да.

— Слышала, как другие рабы говорят о соитии?

— Много раз.

— У людей все почти так же, как у животных. Только тебе нужно знать больше поз. — Йовина коротко рассказала, что нравится большинству мужчин.

Фабиола постаралась скрыть свое изумление. Столько странного! Гемелл знал только одну позу.

— Издавай побольше звуков. Гости всегда должны думать, что приводят тебя в экстаз.

— Да, госпожа, — поспешно отозвалась Фабиола.

— Когда мужчина войдет в тебя первый раз, ты почувствуешь сильную боль. Вероятно, будет много крови. Это нормально. А потом, как правило, будет приятно. — Старуха захихикала. — Тебе следует много чего узнать, но не бойся, тебе все объяснят. И крепко-накрепко усвой, как доставлять удовольствие ртом.

Фабиола изобразила улыбку. Урок близился к завершению, уже это ее радовало.

— Это твоя комната, можешь делать тут все, что пожелаешь. — Йовина улыбнулась, и сразу стало заметно, что ее набеленное лицо покрывают бесчисленные морщины. — Но сюда не может входить ни один мужчина. Комнаты для приема гостей находятся в передней части дома. Привратники Бенигн и Веттий всегда поблизости. Если понадобится их помощь, кричи.

— Когда я начну… работать?

— Завтра. Я выложила за тебя восемь тысяч сестерциев, и тебе придется возместить их как можно скорее. Но сегодня, так и быть, приходи в себя.

— А как насчет еды? — Фабиола постаралась, чтобы ее голос прозвучал спокойно.

— Да, немного лишнего мяса не повредит твоим костям. — Йовина рассмеялась собственной шутке и ткнула пальцем в сторону рабыни, которая стояла у нее за спиной, ухитряясь оставаться совершенно незаметной. — Доцилоза тебе все покажет. Стоит посетить гардеробную. Там выбор лучше, чем на любом римском рынке.

Фабиола открыла рот.

— И постарайся одеться очень соблазнительно.

По лицу Доцилозы скользнула улыбка.

— Слушаюсь, госпожа.

— Вот и хорошо. У тебя все получится. — Йовина повернулась и вышла, оставив после себя сильный запах духов.

Фабиола взглянула на Доцилозу. Та была, пожалуй, ровесницей ее матери. Просто одетая, невысокая, некрасивая, с добрым лицом.

— Можно мне чего-нибудь поесть?

— Конечно, — кивнула Доцилоза. — Иди за мной.

Вскоре Фабиола сидела за грубым деревянным столом в кухне и уплетала хлеб с сыром. Испытания этого дня возбудили в ней зверский аппетит, ставший еще сильнее от невиданного прежде изобилия пищи на полках. Гемелл никогда не кормил своих рабов досыта, и все детство Фабиолу сопровождал голод.

Рабы, одетые в одни набедренные повязки, с любопытством поглядывали на новую девушку. Доцилоза назвала их всех, указывая пальцем.

— Это Катий, главный повар. Хороший человек, но вспыльчивый. — Лысоватый мужчина, рубивший мясо на большой колоде и не слышавший ее слов за стуком секача, улыбнулся.

Фабиола жадно поглощала сведения. Ей не терпелось узнать все обо всех обитателях Лупанария.

— Те двое, у огня, — Непий и Танциний. Девушка, что вытирает пол, — Германилла.

Мужчины, которые, обливаясь потом, подкладывали дрова в жерло большой плиты, взглянули на новенькую без всякого интереса. Несмотря на молодость, оба были довольно жирны.

— Они переедают?

— Что ты, — отозвалась Доцилоза. — Просто они кастраты.

Фабиола чуть не подавилась.

— Чтобы они, не дай боги, не начали приставать к девушкам. Вы — дорогой товар, а Йовина очень ценит свою собственность.

— А что Катий?

— Катия привлекают только мужчины, — с явным пренебрежением пояснила Доцилоза. — А их госпожа покупает очень редко. С ними слишком много хлопот.

— А привратники?

— Многие женщины благосклонны к ним, и госпожа это терпит.

— Почему?

— Посетители, случается, начинают буянить. — Она рубанула воздух ладонью. — Тогда мальчики быстренько помогают им найти выход.

Фабиола отметила в памяти, что с Бенигном и Веттием надо подружиться.

Доцилоза наполнила расписанный красными и черными узорами глиняный кувшин водой из стоявшего в углу бака. Как и в доме Гемелла, в Лупанарии имелась проточная водопроводная вода и канализация.

— Это возьмешь к себе в комнату. — Второй рукой она взяла кружку и еще раз окинула Фабиолу взглядом. — Ты немного похожа на мою дочку. — Она улыбнулась, но тут же к ней вернулось деловитое выражение лица. Она указала на дверь. — Теперь я покажу тебе, где хранятся наряды.

Вслед за провожатой Фабиола вышла из выложенной ровными каменными плитами кухни и направилась по коридору, пропитанному запахами горящих благовоний. Тут и там в специальных альковах красовались греческие статуи.

Гардеробная превзошла все ожидания Фабиолы. На крюках, вделанных в расписанные стены, висели десятки богато изукрашенных одеяний. Стояли большие полированные бронзовые пластины, без искажений отражавшие тех, кто стоял перед ними. Столы были завалены стеклянными флаконами, бутылочками и серебряными ручными зеркалами. В дальнем углу примеряли наряды две женщины. На вошедших они не обратили никакого внимания.

Доцилоза окинула взглядом комнату и вздохнула:

— Ну, я оставлю тебя. Прочее тебе будут объяснять другие.

Фабиола сразу заметила, что обе женщины намного старше ее. Ей сделалось страшновато. Но все же она, стараясь сохранять спокойствие, сделала несколько шагов в глубь помещения.

Полнотелая проститутка, судя по внешности, из германцев, разглядывавшая себя в зеркале, приподняв обеими руками пышную гриву белокурых волос, взглянула в ее сторону. Фабиола же, как зачарованная, уставилась на нее. Коротенькая алая накидка почти не прикрывала пышную грудь и плоский живот женщины. Над молочно-белыми бедрами курчавился небольшой кустик волос. Она была очень красива.

— Кто ты?

— Фабиола. — Она помолчала и добавила без всякой необходимости: — Я новенькая.

Блондинку это, похоже, рассердило.

— Сколько еще молодых притащит сюда Йовина?

— Не слушай ее. — Лицо второй женщины показалось Фабиоле более дружелюбным. — У нее неудачный день. Я Помпея, а ее зовут Клавдия.

— Ух, никогда не видела столько нарядов. — У Фабиолы аж рот открылся от восхищения.

— Красота? — Помпея захихикала, а Фабиола сразу же прониклась симпатией к этой высокой рыжеволосой женщине. Зеленоглазая, сложением напоминавшая алебастровую статую, она выглядела просто сногсшибательно. Облегающая стола[8], туго подпоясанная на талии, почти не скрывала соблазнительную пышную плоть. — Мы носим что хотим.

— Йовина сказала мне одеться привлекательно.

— Она скажет, — хмыкнула Клавдия.

Помпея бросила на нее недовольный взгляд и вновь повернулась к Фабиоле:

— Сколько тебе?

— Тринадцать. Почти четырнадцать.

— Боже сохрани! Девственница?

Фабиола уставилась в мраморный пол.

— Как бы там ни было, ты здесь. — Помпея медленно двинулась вдоль стены, поглаживая на ходу одеяния кончиками пальцев. — Пойдем со мной.

Фабиола послушно пошла следом, недоверчиво прикасаясь к развешанным нарядам.

— Тут главное не перестараться. Самое важное, что ты девственница. — Она сняла с крюка белое с пурпурной каймой одеяние из тонкой льняной ткани. — Ну-ка, примерь.

Фабиола нетерпеливо схватила тунику:

— Ой, красота какая!

— Девушки из Лупанария носят самое лучшее. Ну, надевай!

Фабиола поспешно сбросила свое тряпье и облачилась в новенькую одежду. Ее прикосновение ласкало кожу, ничего похожего Фабиоле еще не доводилось надевать.

— Как хорошо… — прошептала она.

Клавдия недовольно фыркнула.

А Помпея пристально осматривала Фабиолу.

— Отлично. Ты похожа на девственную весталку.

— Только эту сучонку каждый может купить, — вставила Клавдия.

Помпея обернулась.

— Жаль, конечно, что Метеллий Целлер помер. Но ты скоро найдешь себе другого богатого клиента. Не надо вымещать дурное настроение на девчонке.

— Хозяин каждую ночь возлежал с моей матерью. — Голос Фабиолы совсем не дрожал. — Я знаю, чего ожидать.

— Ты ему больше не принадлежишь, — неожиданно сказала Клавдия. — Забудь о нем.

Фабиола улыбнулась: так приятно ей было слышать последнюю фразу.

— Я видела эту жирную свинью через окошко. — Помпея брезгливо скривилась. — Большинство наших гостей куда приятнее. Веди себя разумно, и они станут посещать тебя постоянно. — Она взглянула на Клавдию, словно ожидала подтверждения. — Мужчины любят делать подарки. И выводить на прогулки.

— А тебе надо лишь удовлетворять все их желания, — добавила блондинка.

Фабиола непроизвольно поморщилась от нехороших предчувствий. Все ее познания о сексе сводились к еженощным приходам Гемелла и тому отвращению, с каким относилась к этому ее мать.

Поняв, что она испытывает, Помпея взяла ее за руку:

— Не бойся, девочка, мы научим тебя всему. Пойди-ка сюда. Взгляни в зеркало.

Фабиола уставилась на полированную бронзу. Свет играл в немногочисленных щербинках поверхности зеркала. Чуть ли не с потрясением девушка увидела, что ее отражение очень даже ничего себе. И сразу почувствовала прилив уверенности.

— Сколько… проституток здесь работает? — Это слово вызывало в ней привычное отвращение. Но ничего не поделать — теперь и она стала одной из них.

— Вместе с нами? Около тридцати. Когда больше, когда меньше. — Помпея опустила маленькую кисточку в сосуд с охрой и слегка подкрасила щеки. — Зависит от того, сколько продано или отпущено на свободу.

Глаза Фабиолы широко раскрылись.

— Продано?

— Бывает, девушка так нравится гостю, что он выкупает ее для себя одного. Тогда ее обычно ждет роскошная жизнь. Вилла в Помпее и всякое такое. — Помпея задумчиво посмотрела в потолок. — К сожалению, продают и тех, кто заболевает. Или начинает стареть.

— И тех, кто не слушается Йовину, — зловеще произнесла блондинка.

— И куда же?

— В дешевые бордели. Где требуется недорогой товар.

— На соляные шахты, в латифундии, — хмуро добавила Клавдия. — Когда потеряешь красоту и перестанешь привлекать гостей.

Фабиола подумала о матери и содрогнулась.

Неправильно истолковав ее испуг, Помпея погладила девушку по плечу:

— Не бойся! Такое сокровище, как ты, Йовина не продаст.

— Неужели кому-то из девушек удается получить свободу?

Помпея улыбнулась:

— Йовина оставляет нам кое-что из заработков. Постоянные гости частенько дают нам деньги. Нужно беречь каждый сестерций. Верно?

Клавдия решительно кивнула и продолжила припудривать лицо мелом и свинцовыми белилами.

— Еще чуть-чуть — нужно сделать немного бледнее. И не забудь насурьмить ресницы. — Помпея вновь обернулась к Фабиоле. — Старайся понравиться Йовине. Она может позволить тебе уже через несколько лет выкупиться отсюда.

Клавдия громко усмехнулась:

— Старая ведьма только говорит так, чтобы у нас было настроение хорошее. Ты же знаешь. Сама-то назовешь хоть кого-нибудь, кто, на твоей памяти, выкупился бы отсюда на волю?

Помпея сразу погрустнела, и Фабиоле сделалось жалко ее. Жизнь в Лупанарии, судя по всему, была не такой уж хорошей. И чтобы выжить, ей придется немало постараться.

Рыжеволосая заметила, что Фабиола рассматривает бесчисленные флаконы и горшочки, расставленные на столе.

— Это краски для кожи и притирания.

— Можно попробовать?

— Ты и без них красивая.

— Но вы же пользуетесь.

Помпея весело рассмеялась:

— Мы здесь уже давно! Нужно заботиться о привлекательности. Ну, а ты свежая, как цветочек.

— Даже немного охры?

— Разве что самую капельку. На губы. Но больше — ничего.

Фабиола, не имеющая ни малейшего представления о том, что может понравиться мужчинам, посещающим Лупанарии, вновь уставилась в большое зеркало.

— Гостям ты понравишься. — Помпея выразительно взмахнула рукой, как будто обращалась к аудитории. — Пожалуй, тебе не повредит немного белил, но сейчас оставайся девственной весталкой.

— Помпея права. — Тон Клавдии утратил первоначальную враждебность. — Лучше быть поскромнее. Тебе, разумеется. — Она рассмеялась и расставила руки, подчеркивая свои пышные формы.

Фабиола тоже улыбнулась.

— О себе-то мы совсем забыли. Скоро небось солнце сядет! — Помпея вдруг сделалась чрезвычайно деловитой. — Желаю приятной бани и доброй ночи. А нам пора работать. Скоро пойдут гости.

Фабиола бросила на новую подругу благодарный взгляд:

— Спасибо.

— Загляну к тебе утром. Поговорим о том, как в постели заставить мужчину стонать и умолять еще!

— Или кричать!

Помпея закатила глаза.

— На этот счет Клавдия у нас мастерица.

Расставшись с ними, Фабиола пошла по коридору, втайне наслаждаясь прикосновением к телу тонкой дорогой материи. К ее большой радости, в облицованной мрамором бане не оказалось никого, не считая престарелой рабыни, которая молча выдала ей оливковое масло и мочалку.

Удовольствие оказалось куда большим, чем ожидала Фабиола. У Гемелла рабы и мечтать не могли о бане, их мытье ограничивалось обливанием из ведра холодной водой на заднем дворе. А лежать на спине, вытянувшись во весь рост, в бассейне, наполненном горячей водой, и рассматривать сквозь пар роспись на потолке оказалось истинным блаженством. Фабиола позволила себе погрузиться в мечты о тех временах, когда искусные мастера распишут стены ее собственной виллы такими же изображениями Нептуна в окружении разнообразных морских чудищ.

Чистая и успокоенная, Фабиола вернулась в свою комнату. Там она улеглась на кровать поверх покрывала и принялась рассматривать игру теней, отбрасываемых огоньком светильника. Грусть от расставания с семьей немного смягчилась благодаря обретению новой подруги и знакомству с поразительной роскошью Лупанария. Помпея может оказаться полезной союзницей, ведь нужен же хоть один человек, которому можно доверять. А свою цель Фабиола видела совершенно четко — стать лучшей проституткой этого публичного дома. Раз сюда ходят знатные аристократы и влиятельные политики, значит, достичь мастерства в своей профессии едва ли не то же самое, что получить власть. И еще ей придавала сил мысль о том, что богачи будут платить деньги, чтобы оказаться на ее ложе, а она будет решать, допустить кого-то из них или отказать ему.

Фабиола еще некоторое время лежала с открытыми глазами и пыталась представить, что же это такое — впускать мужчину в свое тело. Но ее фантазия тут оказалась бессильна. И потому, решила она, лучше отдохнуть, чем переживать из-за того, на что она никак не в силах повлиять. Она закрыла глаза и тут же заснула. Без всяких кошмаров.

Помпея, как и обещала, пришла на следующее утро. Услышав негромкий стук в дверь, Фабиола выскочила из-под одеяла и кинулась к двери, приглаживая на ходу волосы ладонью.

— Еще спишь? А ведь тебе не пришлось трудиться полночи! — Вокруг глаз Помпеи залегли отчетливые черные круги, но рыжая была все так же через край полна энергии.

— Пойдем мыться. Тебе нужно много чего узнать.

Фабиола зарделась от смущения, но послушно взяла полотенце и вышла следом за Помпеей в коридор. Войдя в нужную дверь, она остолбенела на мгновение от жаркого пара и многоголосого женского гомона. Это показалось ей немыслимым.

И тут в ее мозгу всплыла мысль о Ромуле. Всплыла и тяжело поразила ее. Фабиола не сомневалась, что никогда не забудет, как брата грубо волокли из комнаты, где они жили вместе.

«Мне нужно всего-то сидеть в горячей воде и слушать, что нужно делать, чтобы лучше ублажать мужчин. А Ромулу приходится драться ради того, чтобы выжить».

И ее охватило чувство неизбывной вины.

В бане мылись и оживленно беседовали между собой полдюжины проституток. Но при виде новенькой разговор стих.

— Это Фабиола, — объявила Помпея. — Девочки, я говорила о ней.

Присутствовавшие покивали — не слишком оживленно, но вполне доброжелательно окинули девушку безразличными взглядами и вернулись к разговорам. Помпея скинула одежду и жестом предложила Фабиоле сделать то же самое. У рыжей оказалось стройное тело с приятно выпуклыми формами и грудь такой величины, какой Фабиола ни у кого прежде не видела. Фабиола с восхищением уставилась на кустик курчавых золотисто-каштановых волос внизу живота Помпеи. Молочная белизна ее тела была особенно заметна рядом с высокой нубийкой, которая подвинулась в бассейне, чтобы освободить место вновь пришедшим.

Фабиола опустилась в воду, выпрямила спину и, нервно улыбаясь, уставилась перед собой.

Помпея заметила, что девушка испытывает неловкость.

— Успокойся! Мы здесь — одна семья и спокойно смотрим друг на дружку. Главное правило — никогда не пытаться украсть у кого-нибудь месячную кровь.

Добрый час Фабиола сосредоточенно слушала рассказ Помпеи о том, как поддерживать телесную чистоту, какие и когда пить травы, чтобы предотвратить беременность, как занимать мужчин интересным разговором. То и дело кто-то из присутствовавших вставлял свои реплики. Помпея говорила почти без остановок, и вскоре Фабиола почувствовала себя значительно спокойнее.

— Есть такие мужчины, которым нужно всего лишь поспать немного в твоих объятиях.

— Что нам за дело? Лишь бы платил! — добавила нубийка под одобрительный смех.

— А потом придет двадцатый, — вклинилась еще одна девушка, — солдат, вернувшийся после многолетней кампании. Эти балбесы всегда считают, что рядом с ними сам Приап ничего не стоит!

Женщины вновь разразились хохотом.

— В Лупанарий редко приходится принимать больше двоих-троих мужчин за ночь, — сообщила Помпея. — Это одно из главных преимуществ работы в дорогом борделе. Но тебе необходимо научиться быть прекрасной любовницей.

— Вернее, изображать ее, — хмыкнув, добавила Клавдия.

Помпея улыбнулась и кивнула:

— Каждый мужчина должен уходить довольный собой, иначе ты прослывешь фригидной.

— И Йовина вцепится тебе в волосы, прежде чем посетитель выйдет за дверь, — сообщила пухлая черноволосая девушка.

Раздался хор восклицаний согласия.

Помпея принялась рассказывать Фабиоле о различных позах и приемах соития, и глаза девушки широко раскрылись. Сразу выяснилось, что Йовина накануне упомянула лишь незначительную часть того, как это может происходить.

— Ртом и языком? — Фабиола брезгливо сморщилась. — Вот так?

— Это особенность Лупанария. Мужчинам нравится. Так что учись этому как можно быстрее, — очень серьезно сказала Помпея. — Ни одна шлюха Рима не сравнится с нами в этом искусстве.

— Только позаботься сначала, чтобы он был чистым, — посоветовала, подмигнув, нубийка.

— Научись мыть их, это важнейшая часть твоей профессии.

— Отвратительно…

— Привыкай поскорее к этой мысли, дитя мое. — Помпея взяла Фабиолу за руку. — Твое тело больше не твое. Оно от головы до пят принадлежит Лупанарию.

Фабиола не без труда выдержала ободрительные взгляды своих новых подруг.

— Не так-то просто к этому привыкнуть.

У нее не будет никакого выбора, и первым посетителем вполне может оказаться кто-то вроде Гемелла. До Фабиолы наконец-то дошло, что секс будет для нее работой, и ничем больше. Способом выжить. Такой была жестокая реальность ее новой профессии. Она вновь подумала о Ромуле, который учится на гладиатора и имеет очень мало шансов (если вообще имеет) выжить. Если она добьется успеха в своей новой жизни, ей удастся когда-нибудь купить ему свободу. Все теперь зависело только от нее.

— Ты хорошенькая и умная. — Помпея лукаво улыбнулась. — Научись хорошо ублажать мужчин — и сможешь завести своего собственного миленького старенького сенатора.

— С домом на Палатинском холме, — добавила Клавдия.

Фабиола твердо кивнула.

Рыжеволосая улыбнулась и пожала ей ладонь.

— Расскажи мне все, что нужно знать.

И Помпея возобновила обучение Фабиолы, сообщая ей новые и новые подробности о половой жизни. На этот раз тринадцатилетняя девочка слушала ее очень внимательно.

В конце концов Помпея вытянулась во весь рост в воде и замерла, наслаждаясь теплом.

— Пожалуй, достаточно для первого раза, — сказала она, закрыв глаза. — Хватит мыться. Йовина скоро потребует тебя.

У Фабиолы екнуло сердце, но она повиновалась.

Через некоторое время Помпея вновь привела ее в гардеробную. Она поставила девушку перед бронзовым зеркалом, заставила ее несколько раз повернуться, а потом украсила ее густые черные волосы несколькими цветами.

— И пожалуй, немного духов. — Она извлекла из-под одежды крохотный керамический флакончик и протянула Фабиоле. — Как раз то, что нужно.

Фабиола поднесла флакон к носу.

— Изумительно.

— Розовая вода. Греки продают на рынке. Я тебя скоро свожу туда. Возьми чуть-чуть на ладони и сбрызни шею.

Фабиола так и поступила, тонкий аромат очаровал ее.

— Стоит того, что было заплачено, до последнего сестерция.

— Прости! — Цена всерьез напугала девушку.

— Не пугайся. Сделаешь что-нибудь, когда мне понадобится помощь, — ласково сказала Помпея. — А теперь пора идти к гостям. Не стоит испытывать терпение Йовины.

Фабиола глубоко вздохнула. Дальше оттягивать неизбежное было нельзя. Да и какой смысл? Она высоко вскинула голову и направилась по коридору вслед за Помпеей.

Глава VIII

На волосок от гибели

Рим, 56 г. до н. э.

Тарквиний кинул медную монетку торговцу за прилавком, отвернулся и впился зубами в хрустящую корочку хлеба. Уже давно перевалило за полдень, а этруск ел еще до рассвета. Хотя свежий хлеб только растревожил аппетит, нужно было подождать. У Тарквиния были дела поважнее утоления собственного голода. «Отыскать Целия». Он находился в городе всего неделю и за это время, к немалому сожалению, не смог обнаружить даже следов своего бывшего господина. Казалось, никто не знал о существовании на свете рыжеволосого аристократа средних лет, отличавшегося крайней вспыльчивостью. И ежедневные жертвоприношения, которые совершал Тарквиний, тоже не помогали ему узнать о местонахождении Целия. Такова уж была природа гаруспции, что порой она вещала очень темно и невнятно. Тарквиний давно уже привык к этому. Оставалось наугад мерить многолюдные улицы шагами. Для того чтобы сидеть и ждать, Римский форум подходил ничуть не хуже любого другого места. На этой важнейшей из открытых площадок города от рассвета до заката толпились жители. Там находился Сенат, сердце той демократии, которая захватила власть над Италией, сокрушив цивилизацию этрусков. Здесь, в базилике, рядами тянулись конторы, где бесчисленные юристы, писцы, торговцы и банкиры азартно зазывали или молча ждали клиентов. Уши закладывало от зазывных криков, причем каждый стремился перекричать соседа. Безногие калеки ползали под ногами прохожих, протягивали чаши за подаянием, надеясь на милостыню, а совсем рядом ростовщики сидели за столиками, на которых возвышались стопки монет. На ниспадавших к ногам свитках пергамена были записаны имена несчастных, оказавшихся в их власти. Рядом с каждым из них стояло по несколько вооруженных мужчин с суровыми лицами — защита от воров, а заодно и сборщики долгов.

Доев краюшку, Тарквиний принялся протискиваться сквозь толпу по направлению к ступеням храма Кастора. Это было отличное место для наблюдения. На ходу он успевал внимательно рассматривать лица встречных. Гаруспик отлично умел держаться незаметно, а сейчас это требовалось ему больше всего. Но даже если бы кто-то и обратил на него внимание, Тарквиний все равно не вызвал бы интереса. Сухощавый мужчина с длинными белокурыми волосами, одетый в обычную римскую тунику длиной до середины бедер, с привязанными к покрытым пылью ногам крепкими сандалиями. На левом плече у него висел мешок, в котором лежало немного одежды и литуус с золотым набалдашником. Спину, а также этрусский боевой топор прикрывал плащ. Тарквиний давным-давно заметил, что такое одеяние привлекает внимание, но лишь к себе, а не к своему хозяину. На шее у него висел кожаный мешочек с двумя главными его сокровищами: древней картой и рубином. Гаруспик запустил руку под тунику и потер пальцами камешек, это движение он частенько повторял в задумчивости.

У подножия внушительной лестницы, ведущей в святилище, всегда торчали несколько прорицателей в длинных балахонах и тупоконечных колпаках, служивших опознавательным знаком их профессии. Подобных людей, которые добывали себе пропитание благодаря суевериям и надеждам народа, в Риме можно было встретить повсюду. Тарквиний время от времени присаживался неподалеку одного из них, во-первых, чтобы позабавиться, слушая их жульнические заверения, а во-вторых, для того, чтобы посмотреть на то, как практикуют высокое искусство, — сам он очень редко занимался этим прилюдно. Если удавалось устроиться достаточно близко, он мог сам предсказывать будущее по жертве прорицателя; это доставляло Тарквинию немало удовольствия.

Этруск вернулся памятью ко дню, случившемуся четырнадцать лет назад, когда он в последний раз видел своего наставника. Невероятно, но Олиний тогда с готовностью встретил свою судьбу, удовлетворенный тем, что успел благополучно передать свои знания ученику. Гораздо труднее пришлось Тарквинию. В тот день, по возвращении в латифундию, он вступил в тяжкую борьбу с самим собой. Бронзовая печень и другие древние сокровища этрусков буквально подавляли его своей тяжестью. Только любовь и почтение к Олинию не позволили Тарквинию вновь вскарабкаться на гору и вступить в бой с Руфом Целием и легионерами. Но вмешательство было бы грубой ошибкой. Одним из краеугольных камней древнего учения гаруспиков являлся тезис о том, что судьба каждого человека принадлежит только ему одному.

Тарквиний знал теперь, что этот опыт тоже был частью того последнего урока, который преподал ему Олиний. Возвращение двумя днями позже, чтобы устроить погребальный костер человеку, которого он любил как отца, изменило его полностью и навсегда. Он окончательно утвердился в намерении самым буквальным образом исполнить пожелания Олиния. Он оказался последним этрусским гаруспиком.

Когда подавленный скорбью Тарквиний вернулся с горы, он извлек рубин из рукояти меча и закопал царское оружие вместе с бронзовой печенью в рощице неподалеку от виллы Целия. Одной из причин такого решения было то, что он предпочитал драться этрусским боевым топором, а второй — что драгоценное древнее оружие будет привлекать к себе слишком много внимания. Он не сомневался, что Олиний понял бы его. А камень он с того дня носил у сердца.

В полной темноте он собрал мешок и попрощался с матерью, точно зная, что никогда больше не увидит ее. Фульвия все поняла, как только он сказал, что Олиний предсказал ему дальний путь. Рядом в пьяном забвении храпел отец. Молодой человек поцеловал Сергия в лоб и прошептал на ухо: «Этруски не будут забыты». Спящий повернулся на другой бок и неожиданно светло улыбнулся. От этого Тарквиний сразу воспрянул духом, и ему было куда легче брести по пыльной тропе, которая вела к ближайшей дороге.

Рим, лучшее место для начала пути, лежал на юге. Тарквиний никогда раньше не бывал в столице, и она поразила его своими громадными зданиями. Конечно, его сразу же занесло в гигантский храм Юпитера, где он своими глазами увидел жрецов, как будто сошедших с описаний в этрусских либри. Молодой гаруспик кипел от гнева, наблюдая, как римские авгуры произносят украденные у них истолкования ветров и облаков. И толкуют почти все неправильно. Священные книги, похищенные из этрусских городов, оказались в руках шарлатанов. Он подумал было украсть либри, но сообразил, что это ничего не даст. Куда он их денет? К тому же с оригиналов давно сделано множество списков. Ну, а если его поймают, то участь одна: ликторы посадят его в мешок и живым сбросят в Тибр.

Недели, проведенной в городе, хватило ему с головой. Этруск никого здесь не знал, а жизнь, даже нищенская, обходилась очень недешево. Поиздержавшись, Тарквиний направился на юг по Аппиевой дороге. В десяти милях от города он остановился утолить жажду. Рядом отдыхала под деревьями группа легионеров, свои копья и щиты они сложили рядышком. Солдаты очень часто попадались на дорогах — одни шли откуда-то, чтобы присоединиться к своим отрядам, другие направлялись на какие-нибудь работы или держали дальний путь на войну. Тарквинию, несмотря на всю подготовку, приходилось бороться с собой, чтобы подавлять свою ненависть к ним самим и к делу, за которое они боролись. Точно такие же легионеры несколько веков назад уничтожили этрусков. Но, ничем не выдавая своих чувств, он сел, прислонившись спиной к могучему древесному стволу, и принялся есть хлеб и сыр.

Заметив жилистого молодого человека с висевшим за спиной боевым топором, центурион поднялся с места, подошел к нему и предложил вступить в войско. Риму постоянно требовались люди, способные драться. Этруск улыбнулся — и согласился. Трудно было найти что-либо более обыкновенное для человека, чем вступление в войско, некогда приведшее в ничтожество его собственный народ. Он знал, что так случится.

После двух месяцев суровой подготовки Тарквиний отправился с легионами в Малую Азию, где разгорелась третья война Рима с Митридатом, царем Понта. Лукулл, в прошлом ближайший сподвижник Суллы, дрался с ним уже три года. К тому времени, когда гаруспик попал на войну, Лукулл нанес Митридату несколько поражений и заставил царя отступить в соседнюю Армению, где он зализывал раны под защитой царя Тиграна. Митридату опять удалось сохранить свободу. И Рим по имевшемуся горькому опыту знал, что это означает скорое возобновление войны.

Тигран отверг все предложения дружбы и предпочел покровительствовать Митридату, сделавшись тем самым в глазах полководцев их законной добычей. Без малейшего колебания Лукулл ввел свои легионы, среди воинов которых был и Тарквиний, в Армению. Битва состоялась неподалеку от ее столицы, Тигранокерта. Несмотря на подавляющее численное преимущество армян, Лукулл разгромил их войска, одержав одну из самых выдающихся побед, какие только знала история республики. Полегли десятки тысяч врагов. Тарквиний сражался вдохновенно и немало помог в прорыве вражеского фланга в переломный момент сражения. В строю он бился римским гладиусом, но когда войско погналось за бежавшими с поля битвы армянами, молодой легионер достал свой боевой топор. Ближние легионеры с благоговением наблюдали, как железное лезвие сверкало в воздухе, разрубая врагов чуть ли не пополам. Наградой Тарквинию стало производство в тессерарии, младший офицерский чин; во все века его обладатели командовали караулами.

Он улыбнулся этим воспоминаниям. Когда центурион Тарквиния выяснил, что новый тессерарий способен полностью самостоятельно выполнять все свои непростые служебные обязанности, он без зазрения совести перевалил на него и немалую часть своих собственных дел. Вскоре Тарквиний уже распоряжался реквизициями продуктов, подсчитывал жалованье воинов и составлял заказы на новое оружие и доспехи.

Ну, а Митридат снова ускользнул. Вернувшись в Понт, он собрал новое войско и разгромил находившиеся там силы римлян. А Лукулл, завязший в Армении, где против него развернулась партизанская война, не имел возможности вмешаться. В довершение всех бед в его собственном войске, находившемся в походе уже шесть долгих лет, начались волнения. Как и все легионеры, воины Лукулла подчинялись жесткой дисциплине и постоянно подвергались опасности за весьма скромную плату. И когда во время очередной зимовки в холодных палатках среди них поползли слухи о неслыханном обогащении высших командиров, ветераны Лукулла поверили этим слухам. Несмотря на все усилия Тарквиния и других офицеров, волнение в войске усиливалось. А распускал эти слухи молодой, высокомерный и чрезвычайно раздражительный патриций Клодий Пульхр, зять Лукулла. Тарквиний невзлюбил его с первого взгляда. Лукулл отослал родственника-интригана прочь и непреклонной волей двинул свою мятежную армию в Понт. Но полагаться, как и прежде, на своих воинов в боях против Митридата он уже не мог.

И потому, хотя сопротивление было не слишком серьезным, решительной победы одержать не удалось. В таких случаях Рим не знал жалости. Спасать положение немедленно отправился Помпей Великий с войском, какого еще не видел восток. Тарквиний вместе с остальными солдатами явился свидетелем того, как Помпей отстранил Лукулла от должности проконсула и от командования легионами, разом низведя его в ранг простого гражданина. Таким унизительным образом был положен конец долгой карьере выдающегося полководца.

Помпей быстро ликвидировал последние очаги сопротивления и вытеснил Митридата, теперь уже окончательно обреченного, в горы. Армения превратилась в римскую провинцию, а Тигран остался лишь номинальным правителем. Малая Азия была умиротворена, и весь выигрыш от этого получил ловкий Помпей. К тому времени Тарквиний провел в легионах уже четыре года. К великому его удивлению, военная жизнь ему понравилась. Многочисленные товарищи, чужие языки, незнакомые культуры, даже бои сами по себе нравились молодому этруску гораздо больше, чем былая жизнь в латифундии. По крайней мере, так он думал. За время, проведенное на военной службе, он старался избегать любой возможности делать предсказания, даже не изучал приметы погоды.

Поначалу Тарквиний пытался внушить самому себе, что ведет себя таким образом, чтобы не привлекать ненужного внимания, но постепенно он осознал, что все это лишь попытка забыть свою скорбь, сделать вид, будто Олиний не покинул этот мир, а все еще жив. Это откровение заставило этруска дезертировать из армии, дабы вернуться к поискам самого себя. Уход из части без разрешения был тяжким преступлением и карался смертью, Тарквиний сразу же оказался вне закона. Однако это его не пугало. Гаруспик знал, что останется незамеченным почти при любых обстоятельствах, если только не будет привлекать к себе внимания. А его бегство из войска не могло вызвать особого шума: он был всего лишь одной из самых мелких частичек бесчисленных римских легионов.

Вернувшись на волю, Тарквиний посетил храмы находившейся поблизости Лидии, рассчитывая найти там что-нибудь, имеющее отношение к расеннам, его народу. Но обнаружил лишь одинокий храм Тинии да несколько полуразрушенных гробниц. Это подтверждало, что этруски некогда жили здесь, но не говорило, откуда они сюда пришли. Не пожелав расстаться со Средиземноморьем, молодой гаруспик отправился на Родос и повстречался там с великим философом Посидонием, чье мнение о Риме и его власти давно интересовало Тарквиния. Затем он побывал в Северной Африке, видел развалины Карфагена, а оттуда попал в Испанию и Галлию. Повсюду он старался держаться подальше от военных лагерей и людей, находившихся там. Рим рассылал своих солдат по всему известному ему миру, и даже на самых дальних аванпостах существовала опасность столкнуться с кем-нибудь из тех, кто опознает его как дезертира.

Тарквинию было совершенно все равно, где ночевать. Но каждую ночь ему являлся образ Целия, его бывшего хозяина.

«В конце концов желание отомстить заставит тебя вернуться в Рим».

Олиний оказался прав. Тарквиний вернулся в Италию через десять с лишним лет после того, как покинул ее, движимый одной целью. Стремлением к возмездию. Виновник смерти его наставника должен был расплатиться.

Погрузившись в раздумья, Тарквиний не слышал громких криков, пока голос не раздался совсем рядом с ним.

— Дорогу! — выкрикивал громадный телохранитель, шествовавший перед роскошными носилками, которые несли четверо мускулистых рабов, и щедро награждавший ударами палки по плечам всех, кто не спешил выполнить его требование. — Дорогу Крассу, победителю Спартака!

— А я думал, его победил Помпей! — гаркнул вблизи мужской голос.

В ответ на эти слова послышался хор одобрительных возгласов. Все отлично знали, что Красс до сих пор пылал гневом из-за того, что его вечный соперник Помпей пятнадцать лет назад присвоил себе заслугу разгрома восставших рабов.

Телохранитель нахмурился, выхватил гладиус и резко обернулся в ту сторону, откуда послышалась оскорбительная реплика. Однако привыкший к подобным вещам горожанин вовремя пригнулся и сделался совсем неразличимым в толпе. Хотя с римлянами никто не советовался по поводу того, что делалось якобы от их имени, но свое личное мнение обо всем происходящем они всегда могли высказать. Политикам приходилось все время терпеть колкости, а на стенах общественных зданий и их собственных домов то и дело появлялись неграмотные, но очень обидные надписи. Поймать хулиганов удавалось крайне редко. И сейчас, чтобы дать выход своему гневу, страж извернулся и со всего маху ударил лезвием меча плашмя по спине оказавшегося поблизости уличного мальчишку. Побитый мальчишка громко вскрикнул, и на лице силача появилась мрачная усмешка.

Тарквиний пристально смотрел, как носилки остановились возле подножия лестницы. Внутри находился человек, заплативший Целию огромные деньги за сведения о бронзовой печени и мече Тарквина. А потому виновный, пусть и косвенно, в смерти Олиния. Люди, стоявшие рядом с этруском, тоже тянулись и вставали на цыпочки, чтобы взглянуть на Красса. Он являлся одним из самых известных римских аристократов и хоть и уступал в славе Помпею, но был настолько богат, что все им восхищались. Или завидовали ему.

Телохранитель же приподнял боковую занавеску носилок, показав тем самым господину, что они прибыли на место. Выдержав паузу, из носилок появился приземистый седеющий мужчина, одетый в роскошную тогу, и застыл на месте, обводя острым взглядом толпу, оценивая ее настроение. Для всех, кто домогался высоких должностей, одобрение масс значило много. А Красс домогался. Все это знали. И все туже и туже натягивал бразды правления, которые держал вместе с Помпеем и Юлием Цезарем. Соперничество между членами триумвирата крайне редко проявлялось открыто, но по городу постоянно циркулировали бесчисленные сплетни. Судя по всему, каждый из трех стремился к единоличной власти. И готов был ради нее чуть ли не на все.

— Граждане Рима! — патетически воззвал Красс. — Я пришел в храм великого Кастора, чтобы испросить его благословения.

Толпа дружно вздохнула в предвкушении.

— Я буду молить великого наездника, чтобы он даровал мне знамение, — продолжал Красс. — Божественный знак одобрения.

Он немного помолчал.

Тарквиний оглянулся и увидел, что все лица выражают напряженное ожидание.

«Красс умеет обращаться с толпой», — подумал он.

— Какой же знак, господин? — Вопрос задал тот же самый человек, который только что сострил насчет Помпея. Но даже ему не терпелось узнать, почему Красс решил поклониться богу.

Красс, явно довольный вопросом, потер пальцем крючковатый нос.

— Знак того, что я смогу добыть для Рима великую славу!

Толпа разразилась одобрительными выкриками.

— Как проконсул Сирии, я продвину границы республики на восток, — уверенно провозгласил Красс. — Приведу к покорности варваров, которые ныне смеются над нами. Которые угрожают нашему цивилизованному образу жизни!

Крики сделались вдвое громче.

Об этом говорили все. Если Рим утверждал, что ему грозит опасность, — горе тем, кого объявляли носителем этой опасности. Два века назад Карфаген, самая могущественная держава Средиземноморья, дерзнул пойти войной против Рима. Потребовались три продолжительных кампании, но в конце концов легионы сровняли его города с землей.

Тарквиний не мог не уважать непроизвольного высокомерия, свойственного всем без исключения горожанам, даже самым жалким из них. Они ничего не страшились. Конечно, они не понимали, почему Красс так отчаянно стремился обрести власть над Сирией, а вот мысли о воинской славе кружили им головы. И совершенно неважно, что Риму не было нанесено никаких оскорблений, что на Востоке не убивали римских послов. Римляне инстинктивно почитали войну. С древнейших времен не было года, когда бы народ этой страны не отправлялся воевать, чтобы осенью вернуться на свои фермы.

— А когда я вернусь, — продолжал Красс, — я удвою хлебные выдачи!

Толпа вопила уже оглушительно. Стремительное падение цен на всякие сельскохозяйственные товары сделало большинство населения безземельным и поставило его в полную зависимость от конгиарий, раздач продовольствия и денег; только это и обеспечивало жизнь очень многих римлян. Нынешняя порция зерна не позволяла семье продержаться целый год, и потому даже обещания увеличить выдачи гарантировали оратору народную поддержку.

Красс самодовольно улыбнулся и, сопровождаемый овацией, направился вверх по лестнице к входу. Подобострастный жрец, дожидавшийся наверху, препроводил его внутрь. Крики постепенно стихли, публика принялась оживленно обсуждать только что увиденное событие.

Тарквиний хорошо понимал, что происходит. Визит в храм был очень продуманно подготовлен. На Форуме в это время было особенно многолюдно. Если бы Красс пожелал вознести свои молитвы в тишине и покое, ему следовало бы всего лишь прибыть сюда на несколько часов раньше или позже. Нынешнее представление являлось эпизодом непрерывной борьбы за власть. Пытаясь сравняться воинской славой со своими соперниками, Красс начал обнародовать свои намерения. Тарквиний воздел взгляд к небу и прищурился от яркого солнца. Легкий ветерок. Несколько облаков. Скоро погода переменится, начнется дождь.

«Красс с войском отправится на Восток, — думал он. — В Парфию и дальше. Я уйду с ним».

— Тарквиний!

Гаруспик настолько отвык от звука собственного имени, что в первый миг не отреагировал.

— Тессерарий! — прокричал тот же самый голос.

Тарквиний застыл на месте и быстро нашел взглядом показавшуюся ему знакомой фигуру человека, пробивавшегося к нему через толпу зевак. Небритый мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, коротко, по-военному подстриженный. Испятнанная вином туника не скрывала жилистых рук и ног, а висевший на ремне кинжал выдавал солдата. Этруск повернулся было, чтобы нырнуть в толпу, но поздно: на левой руке сомкнулись крепкие пальцы.

— Позабыл старых товарищей? — ехидно произнес солдат.

Изобразив удивление, Тарквиний обернулся.

— Легионер Марк Галло, — негромко произнес он, мысленно ругая себя за то, что приложил слишком уж много стараний, чтобы остаться незаметным. А потому его собственный нож бесполезно лежал в мешке. — Что, выгнали наконец из армии за пьянство?

Галло скорчил гримасу.

— Я в законном отпуске. Не то что ты, поганый дезертир, — прошипел он. — Помнишь, что делают с такими, как ты? Могу поклясться, центурион будет рад напомнить это всем. — Он оглянулся, несомненно выискивая затуманенным вином взглядом своих собутыльников.

Их не оказалось поблизости — пока не оказалось. Но и без того многие из окружавших их людей, услышав обвинение, стали оглядываться. Тарквиний почувствовал, как у него возбужденно забилось сердце. Он глубоко вздохнул и мысленно попросил прощения у богов. У этруска не было выбора. Галло держал его за руку, словно клещами. Если ничего не предпринять, его еще до заката распнут на кресте в назидание прочим.

— Что ж ты, пьяный дурак! — воскликнул Тарквиний, широко улыбаясь. — Или забыл, как я спас твою жалкую жизнь в Понте?

Он поступил именно так, как следовало, — быстро, весело ответил. На настороженных лицах появились улыбки, большинство народу отвело от них взгляды. Ну, а Галло нахмурился и открыл было рот, чтобы достойно ответить Тарквинию.

Но не успел вымолвить и слова. Гаруспик придвинулся к нему вплотную и правой рукой вытащил из ножен кинжал своего недруга. Сделав вид, что обнимает старого приятеля, Тарквиний вонзил клинок Галло между ребер прямо в сердце. Глаза легионера широко раскрылись от изумления, он открыл рот, словно рыба, вытащенная из воды. Тарквиний поцеловал его в щеку; хватка Галло разжалась, и он смог подхватить смертельно раненного человека левой рукой и удержать на ногах. Никто в густой толпе не заметил, что же на самом деле произошло.

— Прости меня, — прошептал он, но уши убитого уже не воспринимали звуков.

Черты лица Галло разом обмякли, изо рта вытекла струйка слюны.

Гаруспик для верности повернул кинжал в ране.

Толпа вдруг разразилась хохотом: в воздухе просвистел спелый помидор[9], угодивший прямехонько в лицо телохранителю Красса. А следом посыпался град таких же плодов. Воспылав жаждой мести, побитый мальчишка привел с собой мощное подкрепление. Одетые в лохмотья чумазые ребятишки, визжа от радости, метко забрасывали стража украденными томатами. Тот ругался и замахивался на них мечом, но они легко уворачивались от полуослепленного вояки. Народ веселился, показывал пальцами и подбадривал криками обе стороны. И никто уже не обращал внимания на двоих солдат.

Лучшая возможность спастись Тарквинию вряд ли могла представиться. Он осторожно опустил Галло наземь, повернув его ничком, чтобы кровавое пятно на груди не бросалось в глаза. А потом сразу же ввинтился в толпу, направившись прямиком к ближайшей улице, уводившей с Форума. Два десятка шагов, и он исчез из поля зрения людей, толпившихся на ступенях храма. Даже если кто-то из тех дурней что-то и заметит, поймать его уже не смогут.

Но во время случайной встречи с Галло он оказался на волосок от смерти. Такого не должно было повториться. Тарквиний вошел в боковой переулок и, сняв окровавленный плащ, завернул в него топор. Нужно быть вдвое осторожнее, решил он, а оружие, которое могло его выдать, придется оставлять в жилище. Никто не должен заподозрить, кем он был и зачем явился в Рим.

Ноздри Тарквиния уловили запах жареной свинины, желудок ответил громким урчанием. Запустив руку в кошель, гаруспик не спеша направился в ту сторону, откуда доносился манящий аромат еды. На его губах играла улыбка.

Парфия. Правота Олиния подтверждалась в очередной раз.

Глава IX

Лентул

Лудус Магнус, школа гладиаторов, 56 г. до н. э.

Ромулу совершенно не улыбалось ночевать на своем топчане в нескольких шагах от Лентула, но ему было некуда деваться. Обитатели лудус не горели особым желанием помогать друг другу, и после случившегося никто не предложил ему места для ночлега. Даже Котта.

Он выругался.

Не исключено, что Мемор надеялся, что распря будет улажена этой же ночью — кинжалом, воткнутым под ребра одному из противников. У Ромула такого и в мыслях не было, а вот готу доверять было нельзя. Так и не решив, что делать, он улегся под звездным небом на песке. Остальные гладиаторы давно уже разошлись по кельям. Место гибели Флавия, отмеченное несколькими темными пятнами на песке, было заметно даже в темноте. Ромул поежился. Воткнуть нож в мирмиллона оказалось очень легко, но сейчас он начал осознавать значение содеянного.

Теперь он стал настоящим гладиатором.

— В первый раз?

Ромул вздрогнул, обернулся и увидел Бренна, который стоял возле своей двери и смотрел на него.

— Да. — Он помолчал, а потом слова посыпались из него горохом. — Я дал Флавию шанс. Сказал, чтобы он отпустил Асторию. А он не принял меня всерьез.

— Подонок заслужил то, что получил. В отличие от многих других, с кем тебе предстоит встретиться. И все равно тебе придется их убить или погибнуть самому.

Ромул всмотрелся в самое большое из пятен крови, оставшееся там, где зарезанный им человек упал на песок. Расставание Флавия с жизнью заняло лишь несколько мгновений. Но раскаяние успело переполнить все существо Ромула. Мирмиллон не сделал ему лично ничего плохого. Однако Ромул вовремя вспомнил, что именно Флавий предлагал другим гладиаторам.

— Они хотели изнасиловать Асторию, — чуть слышно пробормотал он.

Галл нахмурился.

— И за это ты его зарезал?

— Не только. — На мальчишеском лице одновременно отразились скорбь и гнев. Он подумал, что нужно рассказать все Бренну, пока не поздно.

Его рассказ о похвальбе Лентула, похоже, ошарашил Бренна. А на юношу богатырь поглядывал с явным одобрением.

— И ведь никто, кроме тебя, не захотел помочь…

Ромул встряхнул головой.

— Хотел бы я, чтобы на его месте оказался Гемелл!..

— Кто?

— Купец, который продал меня сюда. Сволочь, мою сестру продал в непотребный дом. А что с матерью сделал, только богам известно.

Глаза Бренна затуманились давними воспоминаниями.

— Жизнь порой бывает очень жестокой. — Он протянул юноше громадную ладонь. — Я рад, что ты прикончил Флавия.

Ромул пожал протянутую руку.

— Теперь нужно еще как-то разделаться с Лентулом.

— На этот счет можешь не беспокоиться, — понизив голос, сказал Бренн. — Тебя ведь Ромул зовут?

— Верно.

— Хорошее имя.

— А что, потом убивать будет легче? — с благоговейным страхом осведомился Ромул.

— В некотором роде. — Бренн оглушительно расхохотался. — Я стараюсь больше не тревожиться на этот счет. Дерусь. Быстро убиваю. И дело сделано.

Ромул решил, что галл ему нравится. Но в голосе собеседника он уловил нотки печали. Похоже, что Бренн, несмотря на свою устрашающую репутацию, был человеком чести.

— Думаешь, где бы поспать?

Юноша кивнул.

— Я тоже не решился бы уснуть рядом с этой мелкой пакостью. — Бренн жестом указал на дверь своей кельи. — Поспишь у меня на полу. Не очень удобно, зато глотку уж никто не перережет.

Ромул обвел темный двор тревожным взглядом. Он не знал, как ему поступить.

— Это, по крайней мере, я могу для тебя сделать, — добавил Бренн. — Ты помог спасти мою женщину.

Вообще-то, выбора у Ромула не было. Разве что отправиться на свое место. Он пожал плечами и, стараясь не выказывать любопытства, направился в каморку Бренна. Тел на полу уже не было. Мирмиллонов отволокли в мертвецкую, трупам была одна дорога — туда. Астория с ведром воды и тряпкой наводила порядок, но еще не успела смыть всю кровь.

Комната была почти пуста — напротив двери помещалось ложе внушительных размеров, рядом лежало несколько свертков кошмы. На хлипком столике хлеб и мясо. На двух стойках в изножье топчана висело оружие. Ромул и не думал, что один человек может иметь столько. А еще возле стен были в беспорядке свалены щиты и копья, и на полу валялись какие-то части разнообразных доспехов. Таким было жилище гладиатора-чемпиона.

Астория искоса взглянула на вошедших:

— Еще раз благодарю тебя, Ромул.

— Пустяки… — Ромул смущенно уставился в пол.

— Вовсе нет. Он мог перерезать мне горло.

Ромул улыбнулся, вспомнив обнаженное тело Астории. Это зрелище потрясло его, пожалуй, сильнее, нежели клинок Флавия.

— Молодец. — Бренн указал перевязанной рукой на самую толстую подстилку. — Садись. Завтра устроим тебя поудобнее. Думаю, тебе не стоит торопиться искать приют в комнатах других бойцов.

Астория вручила Ромулу ломоть хлеба и большой кусок мяса. Бренн отошел в угол и принялся ловко точить камнем огромный меч.

Ромул не сводил с него глаз. Мало кто из гладиаторов лудус пользовался таким оружием.

— Почему ты выбрал такой?

— Им воюет мой народ. — Бренн горделиво взмахнул длинным железным клинком. — В мире нет оружия лучше! — Он направил острие на Ромула. — Гораздо дальше достает, чем ваши римские ножики. Конечно, чтобы владеть им как следует, нужна сила.

Ромул зарделся и вновь уставился в пол. Он был еще маловат для того, чтобы драться мечом.

— Ты ведь еще не сражался всерьез?

— Нет.

— Я видел, как ты занимался у палуса. Неплохо.

Ромул сразу возгордился: оказывается, Бренн и прежде замечал его.

— Но Лентул изрубит тебя на кусочки, если ты не будешь очень осторожен, — строго добавил галл.

— Так что же мне делать? — Ромул весь напрягся, чтобы не пропустить ни слова.

— Я видел, как он дерется. Этот гот очень самонадеян, — сказал Бренн. — Он сразу набросится на тебя. Попытается вложить все силы в смертельный удар. Ты должен держаться от мерзавца на расстоянии и искать возможность ранить его. — Прищурив один глаз, он взглянул вдоль клинка: нет ли на острие заусенцев. — Тогда Лентул ослабит натиск. И у тебя будет время подумать.

Ромул задумчиво жевал говядину и хлеб. Котта был хорошим учителем, но многие в школе поговаривали, что он учит устаревшим приемам боя. Бренн же, хотя основными его достоинствами считались огромный рост и страшная сила, мастерски владел оружием. И от него можно научиться чему-нибудь, что поможет ему завтра сохранить жизнь.

— Эту игрушку держи на поясе. Пригодится, когда дело дойдет до ближнего боя и тебе станет совсем худо. — Бренн изобразил колющее движение. — Сообразил ведь, куда нужно уколоть Флавия.

— Мне Котта показал.

— Хороший человек этот ливиец. Не забывай, чему он тебя учил. Но прежде всего помни основы.

— Какие основы?

— Закрыться. Выпад. Отступить. — Бренн ухмыльнулся. — Я до сих пор вспоминаю эти слова каждый раз, когда дерусь.

— Но я же сам видел, как ты разворачиваешься и рубишь противника.

— Только если знаю, как он движется. И как думает. — Бренн постучал пальцем по голове. — Чтобы научиться понимать противника, нужен опыт. Пока его у тебя маловато, думай, в первую голову, о безопасности.

— Я постараюсь, Бренн.

Долго еще Ромул выслушивал наставления галла по технике боя и заучивал новые для него движения. А то, как Бренн владел мечом, вызывало у юноши благоговейный восторг.

— В бою на арене ты должен соблюдать гладиаторский кодекс. — Галл сверкнул глазами на Ромула. — Этому тебя Котта учит?

Молодой гладиатор кивнул.

— Правильно, если речь идет об обычном состязании. Но когда бьешься насмерть… — Бренн немного помолчал. — Делай все, что можешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Сыпани песком ему в глаза. — Галл шаркнул по полу огромной сандалией. — Ударь шлемом в лицо.

У Ромула аж рот раскрылся.

— Если получится, пни ногой по яйцам.

— Это же нечестно.

Бренн испытующе взглянул на Ромула:

— Думаешь, если упадешь, Лентул отступит и даст тебе подняться?

Он покачал головой.

— Когда дерешься на арене, думаешь не о честности или бесчестности, — печально произнес галл. — А только об одном — как бы выжить. Твоя жизнь или его жизнь!

Убей или умри. Выбор весьма небогатый.

— Ромулу надо спать, — вмешалась Астория. — Если он не отдохнет как следует, ему будет еще труднее завтра драться с этим сукиным сыном.

— Всегда слушайся того, что говорит твоя женщина. — Бренн поцеловал Асторию в щеку.

— Когда это ты меня слушался? — отозвалась она, погладив его по руке.

Ромул с огромным удовольствием улегся на кошму и укрылся шерстяным одеялом. Его новые друзья вскоре отправились на свое ложе, и галл сразу захрапел. При других обстоятельствах этот звук полночи не давал бы Ромулу уснуть, но сегодня нервное напряжение вымотало его вконец. Он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон без сновидений.

Утром боги решат, кто умрет — он или Лентул.

* * *

Бренн разбудил Ромула задолго до рассвета. За окном было непроглядно темно, однако Астория уже развела огонь в маленькой жаровне.

— Перед боем очень важно размять мышцы. — Бренн заставил юношу повторять за ним различные упражнения, пока не счел, что все сделано надлежащим образом.

Астория наблюдала за их разминкой. Когда же они закончили, указала на миски, в которых дымилась только что сваренная овсяная каша:

— Сядь и поешь.

— Спасибо, я не голоден.

— Ешь. Хотя бы несколько ложек.

— Меня тошнить будет.

— До рассвета больше часа, успеешь проголодаться. — Бренн сел за стол и стал жадно есть из большой миски, которую поставила перед ним Астория. — Негоже драться на пустой желудок.

Сделав над собой усилие, Ромул взялся за еду. К его изумлению, каша оказалась несравнимо лучше той размазни, которую готовили на кухне школы.

— Я добавила туда меду, — пояснила Астория, заметив его удивление.

Заканчивали трапезу в тишине.

Покончив с кашей, галл подошел к стойкам с оружием и выбрал короткий остроконечный меч.

— Попробуй-ка вот этот, — сказал он. — Для меня маловат, а тебе, думаю, окажется в самый раз.

Ромул взял гладиус, отметив про себя и простую ухватистую рукоять, обмотанную проволокой, и смертоносно острый кончик прямого лезвия.

— Кажется, по руке.

— Возьми еще это. — Бренн протянул ему красивый круглый щит, обтянутый темно-красной кожей.

Ромул продел левую руку в петли и принял стойку, склонив голову, глядя поверх железного обода и держа меч наготове.

— Намного лучше того, что давал мне Котта на занятиях.

— Я заплатил за них немалые деньги. Хорошее оружие не подведет.

— Тяжелее, чем я ожидал.

Бренн улыбнулся:

— Посмотри на нижний край.

Ромул поднял щит:

— Острый, как клинок!

— Можно отсечь руку или ногу. Или раскроить надвое шлем. Как я вчера сделал с Нарциссом.

Историю об этом бое весь день пересказывали в лудус, авторитет Бренна после него поднялся еще выше. Теперь многие говорили, что в Италии не найдется гладиатора, который смог бы одолеть Бренна.

— Дурень остался бы жив, если бы не попытался наброситься на меня в последний момент.

— А если бы я не убил Флавия, погибла бы Астория.

— В лудус нет милосердия, — согласился Бренн. — Поэтому всегда держи наготове какой-нибудь сюрприз. И никогда не считай бой законченным, пока не перерезал противнику глотку. Иначе Харон разнесет твою голову вдребезги.

— Я убью Лентула. — Ромул сам удивился твердости, с какой прозвучали эти слова.

Бренн хлопнул его по плечу:

— Как насчет наручей и наголенников? Наверно, лежат в твоей комнате, на своем месте.

— Нет. Без них я смогу двигаться быстрее.

Бренн взглянул на него с уважением.

— Когда-то я слышал от одного человека такие же слова, — негромко произнес он.

В окно ворвался луч света и пятном лег на пол.

— Пойдем во двор. Скоро начнется.

— Да сохранят тебя боги, Ромул, — поспешно сказала Астория.

Галл шел впереди, Ромул на один шаг сзади. Во дворе уже столпились почти все гладиаторы. Когда они увидели Ромула в сопровождении Бренна, тишину прохладного утра нарушил дружный вздох.

Бренн обернулся.

— Не слушай ничего, что тебе будут говорить, — прошептал он Ромулу на ухо. — Кое-кто попытается тебя запугать, кто-то будет оскорблять, рассчитывая, что ты начнешь отругиваться. Сосредоточься. Думай только о Лентуле и о битве.

Поединок должен был состояться на арене, где тренировались с боевым оружием. Ромул шел, уставившись в широкую спину Бренна. А со всех сторон действительно летели обидные реплики.

— Лентул выпотрошит тебя, как рыбу!

— Не все тебе в спину бить! Попробуй, что значит драться по-мужски.

— Мелкий недоносок, убийца!

Один из мирмиллонов, друживший с Флавием, плюнул ему прямо под ноги. Он держался за рукоять кривого ножа и, похоже, готов был пустить его в дело, но вперед вышел Секст с топором наготове.

— Отстань от него. Лентул сам вызвался отомстить за убийство. Вот и увидим, как у него это получится.

Не решаясь спорить с вооруженным двуострой секирой скиссором, мирмиллон отступил.

Под злобными взглядами такого количества взрослых мужчин трудно было не испугаться. Ромул заставил себя дышать медленно, не спеша набирая полную грудь воздуха и так же медленно выдыхая. Этому его тоже обучил Юба. Результат сказался незамедлительно. К тому моменту, когда он вслед за Бренном, раздвигавшим толпу желающих посмотреть поединок, подошел к огороженной канатами арене, к нему вернулось спокойствие.

Впрочем, кое-кто из собравшихся подбадривал Ромула. Лентул отнюдь не был всеобщим любимцем.

Противник Ромула уже стоял в противоположном углу арены, поигрывая мускулистыми плечами.

— Сейчас я тебя самого зарежу, сын шлюхи, — громко пригрозил он.

Ромул пропустил его слова мимо ушей, сосредоточившись на правильном дыхании. Бренн приподнял канат, и юноша проскользнул в огороженное пространство.

— Хватит валандаться! Все должны упражняться, — громко сказал Мемор, выходя на середину выровненной заново песчаной площадки и окинув тяжелым взглядом обоих бойцов. Как всегда, неподалеку стояли его лучники, держа стрелы на тетиве, которую оставалось только натянуть. Секст с топором наготове тоже подошел к ланисте. Острое как бритва лезвие сверкало на солнце. Ромул невольно подумал о том, какое распоряжение Мемор может в любую минуту отдать скиссору, и по коже у него пробежали мурашки.

— Без шлемов. Чтобы все кончилось побыстрее.

— А мне и не надо. — Ромул, ухмыльнувшись, взглянул на гота, который нацепил на себя чуть ли не все возможные доспехи.

Лентул нехотя повиновался. Все же его правая рука осталась защищена наручью. Ниже колен ноги гота прикрывали бронзовые наголенники, а щит-скутум он взял даже больше того, что полагался секуторам. Ромул же, напротив, имел для обороны только щит Бренна.

— Помни, что я тебе сказал, — чуть слышно пробормотал галл. — Подержи его на расстоянии. А потом делай все, что можешь.

Ромул едва успел кивнуть, и тут же раздался возглас ланисты.

— Начали! — скомандовал Мемор и поспешно отступил за канат.

Как и предсказывал Бренн, Лентул сразу устремился в атаку. Ромул прикрывался щитом и отступал, уворачиваясь, чтобы не дать прижать себя к канату. Но гот не стал рубить Ромула мечом, а толкнул его, словно тараном, щитом в грудь. От удара у юноши перехватило дыхание. Он упал на песок и отчаянно рубанул мечом по ногам секутора, но оружие брякнуло по наголеннику и отскочило.

Лентул проворным пинком выбил гладиус из руки Ромула и нагнулся к лежавшему юноше.

— Ты помешал мне оттрахать эту нубийскую сучку. — Его глаза походили на две темные дыры, они не выражали почти ничего, и уж конечно милосердия в них не было и в помине. — Сейчас я выпущу тебе кишки.

— У тебя все равно ничего не вышло бы. — Ромул осторожно нащупал рукоять своего кинжала и вынул его из ножен.

Его враг уже подался назад, чтобы нанести смертельный удар, и Ромулу нельзя было медлить. Он коротко размахнулся и вонзил кинжал готу в ногу, насквозь проткнув ступню и пригвоздив кожаную сандалию к земле. Лентул заорал от боли, и Ромулу удалось вскочить. Щит все еще оставался у него на руке, но меч Бренна лежал слишком уж близко к секутору.

Лентул, продолжая выть от боли, припал на колено. Ромул выжидал, пытаясь сообразить, что же делать дальше. В конце концов гот с громким стоном вырвал кинжал из раны и отбросил за канат. А потом тяжело поднялся, из раненой ноги лилась кровь.

— Гладиуса у тебя нет. Кинжала тоже. — Лентул поднял меч и двинулся на Ромула. Теперь уже осторожнее. После каждого его шага на песке оставались кровавые следы.

Ромул нашел взглядом свой меч. Его нужно было подобрать как можно скорее. В противном случае у него не будет ни малейшего шанса убить Лентула.

Некоторое время противники, подбадриваемые громкими криками, крались по арене, ничего не предпринимая. Мемор смотрел на них с нарастающим раздражением. Независимо от исхода боя он потеряет гладиатора, за которого заплатил немало денег. Бренн тоже не сводил глаз с дерущихся. На щеках у него играли желваки.

Теперь гот не решался атаковать. Ромул пытался улучить возможность подобрать гладиус, но стоило ему двинуться в ту сторону, как Лентул преграждал ему дорогу.

— Кончай! — крикнул Мемор, потеряв терпение. — Или сейчас выйдет Секст.

Низкорослый скиссор ухмыльнулся и взмахнул секирой.

Лентул посуровел лицом и шагнул вперед. Он знал, что испанец зарубит слабейшего из бойцов. И потому следовало побыстрее убить врага.

Совсем растерявшись, Ромул отважился искоса взглянуть на Бренна. Галл изобразил движение левой рукой, будто взмахивал щитом. И Ромул вспомнил. Подпустив Лентула поближе, он позволил ему осыпать себя градом ударов.

— Я отрублю тебе руки и ноги, — тяжело дыша выговорил Лентул, — а потом вспорю брюхо.

— Как нога? Болит, наверно?

Гот с размаху рубанул мечом, стараясь попасть Ромулу по голове. Тот с трудом отбил удар, от которого сотряслось все его тело. Но щит Бренна и впрямь оказался крепким. Ромул инстинктивно сделал шаг назад, заставив Лентула наступить на раненую ногу. Секутор выругался и вновь атаковал, на сей раз размашистым ударом сбоку. И снова Ромул принял его на щит, хотя у него даже рука онемела на мгновение.

Лентул вдруг резко изменил тактику и нанес колющий удар в грудь сопернику. Ромул едва успел парировать атаку. А многоопытный гот тут же повторил удар. Ромул во второй раз оказался на земле. Лентул, стремившийся как можно скорее закончить бой, широко размахнулся мечом.

Ромул сделал то единственное, что ему оставалось. Он изловчился и ударил гота кулаком по раненой ноге. Удар получился несильным, но и этого хватило. Лентул заорал от боли и опустил руку — смертельного удара не получилось. Ромул откатился в сторону и, тяжело дыша, поднялся на ноги.

Лентул, шатаясь, стоял перед Ромулом, из глаз у него катились слезы. Нельзя было упустить такой выигрышный момент. И Ромул бросился на гота, держа щит на уровне плеча, словно намеревался таранить противника.

Лентул напрягся.

Но в последний миг Ромул со всего разгону обрушил острый край щита на правую ногу Лентула. И напрочь отхватил все пять пальцев.

Гот снова заорал от нестерпимой боли. Кровь хлынула на песок.

Ромул метнулся в сторону и подобрал свой гладиус. Лентул же пал на колено, скрючился и вцепился обеими руками в ногу, тщетно пытаясь остановить кровь. Он был ошарашен и не мог отвести глаз от валявшихся перед ним ровно отрезанных пальцев. Зрители, до тех пор хранившие молчание, принялись скандировать: «Ро-мул! Ро-мул!»

Он прикоснулся острием меча к подбородку Лентула:

— Зачем ты связался с этими мирмиллонами?

Хотя Ромул не испытывал к готу ни малейшей симпатии, ему претила мысль, что ссора может закончиться таким образом. Но Мемор постановил, что один из врагов должен умереть, и уже стало ясно, что это будет не он.

Лентул выпустил ногу. Кровь с новой силой хлынула из разверстой раны. Готу требовалась срочная помощь лекаря, иначе неизбежная потеря сознания от шока.

— Я не могу стоять, — произнес он искаженным от боли голосом. — И никогда больше не смогу драться.

— Прикончи его! — услышал Ромул оглушительный выкрик Секста. Тут же подхваченный всеми остальными.

Кроме Бренна, стоявшего с гордым, но и печальным лицом.

«Как же Ромул похож на Брака, — думал он. — Как родные. Ромул не хочет убивать безоружного. И Брак тоже не захотел бы».

Галл закрыл глаза.

Ланиста допустит только один исход.

Толпа в закрытом со всех сторон дворе зашумела, отчего давящая атмосфера арены сделалась еще тяжелее.

Ромул заметил, как Мемор кивнул.

Пора.

Чувствуя, как его сотрясает от каждого удара сердца, как бурлит в венах разогретая от возбуждения кровь, юноша подошел ближе. Вопреки всему он выиграл гладиаторский поединок. Ромул не желал казнить Лентула, но слова Бренна эхом прозвучали в его ушах: «Убей или умри».

Так он стоял, собираясь с духом, прислушиваясь к крикам зрителей.

И, словно во сне, увидел, как противник неуверенным движением потянулся к нему с коротким ножом, который достал из-за кожаной наручи. Ромул стоял слишком близко и не мог уклониться от удара. Ему удалось лишь оттолкнуть руку Лентула щитом, который дал ему Бренн, и лезвие не попало в бедренную артерию.

Это движение спасло ему жизнь.

Ромул попятился, у него начал туманиться взгляд; глубоко всаженный кинжал торчал в правом бедре. Секутор, злобно осклабившись, пытался дотянуться до рукояти и дернуть за нее — одно движение отделяло его от победы.

Еще немного, и Ромул сам лишится сознания от шока. Резко взмахнув щитом, он рубанул Лентула острым краем по запястью. Брызнула кровь. Гот опять выругался и отшатнулся.

Ромул больше не выжидал. Наклонившись, он нанес Лентулу удар острием клинка по горлу, перерезав главные сосуды. Ярко-алая кровь теплым дождем хлынула ему на руки.

Лентул гортанно захрипел, а потом его глотка заполнилась кровью, и он больше не издал ни звука. Лишь вцепился тщетным усилием в опущенный клинок и уставился Ромулу в глаза. Казалось, что он безмерно удивлен. Он еще раз попытался что-то сказать, но не смог.

А юношу охватили тоска и отвращение.

— Ро-мул! Ро-мул! — Ему показалось, что крики стали громче.

«Убей или умри», — мрачно подумал он, рывком высвобождая гладиус из бессильного захвата.

Лентул с каким-то чмокающим звуком упал ничком на песок и больше не шевелился.

Боль внезапно стала невыносимой. Ромул покачнулся и уставился на рукоять ножа, торчавшего у него из бедра. Бросил наземь меч и щит, потянулся…

— Не смей! — рявкнул Бренн, внезапно оказавшийся рядом с ним.

Ромул начал падать, но его поддержала могучая рука галла. Великан гладиатор осторожно положил его на песок.

— Я отвлекся… — пробормотал Ромул. Голос его прозвучал совсем слабо, сознание ускользало.

— Лекаря сюда!

Слова доносились до него, как из тумана. Голова кружилась. Ромул больше не мог ни о чем думать. Боль подымалась от пораненного бедра, накатывая жгучими волнами. Сверхчеловеческими усилиями он удерживался, чтобы не закричать.

— Я умру?

— Все будет хорошо. — Он почувствовал ладонью железное пожатие Бренна. — Ты молодец, паренек.

Последнее, что запомнил Ромул, был звук голоса его друга, который снова требовал позвать грека-лекаря.

* * *

Открыв глаза, Ромул прежде всего увидел соблазнительные формы Астории, склонившейся над жаровней. Он ощутил густой незнакомый, не слишком приятный запах и заворочался под одеялом.

— Есть хочу. — Он с усилием приподнялся на локте. — Времени сколько?

— Полдень миновал… следующего дня. Ты проспал почти полтора суток, — отозвалась Астория. — Чувствуешь-то как себя?

— Живой… — Ромул опустил руку и нащупал на правом бедре тугую повязку. — Нога болит, — добавил он, поморщившись.

— Рана глубокая. Грек напоил тебя отваром мандрагоры, чтобы унять боль. — Астория взяла чашу и шагнула к импровизированному ложу. — Пора выпить еще.

Юноша сделал маленький глоток и непроизвольно сморщился.

— Какая гадость!

— Зато потом будет меньше болеть. Пей.

Ромул послушно выпил горький настой до дна. Только на это у него и хватило сил.

— А теперь лежи спокойно и отдыхай.

— Рана серьезная?

— Лентул ударил на волосок от артерии. Боги сжалились над тобой. — Она улыбнулась. — Дионисий остановил кровотечение и сшил мускулы.

— Когда я смогу вновь упражняться?

Астория закатила глаза.

Ромул попытался сказать что-то еще, но язык вдруг сделался ужасно толстым и непослушным. Начала действовать мандрагора.

— Дней через десять. — Бренн тяжело переступил порог, его голый торс лоснился от пота. — Но только самые легкие упражнения!

Ромул попытался открыть сомкнувшиеся веки. Безуспешно. Через несколько мгновений он уже крепко спал.

— В лазарете его оставлять нельзя, это точно, — сказал Бренн. — Фигул или кто-нибудь еще из той шайки быстро перережут ему глотку.

— Верно. К тому же тебе не помешает друг, способный прикрыть спину.

Галл вздохнул. Уже много лет он не доверял никому. Однако Ромул очень сильно напоминал ему Брака. Воспоминание, никак не терявшее своей свежести, пробудило в нем печаль.

— У тебя же нет глаз на затылке, — повысила гол ос Астория. — И десять человек сряду ты убить не сможешь.

Перед Бренном, как наяву, возникла горящая деревня. Умирающий Брак. Плен.

«В тот день я убил больше десяти сряду. И все же недостаточно».

— Было бы и впрямь хорошо иметь рядом надежного человека, — пробормотал он.

— Ты сам говорил давеча, что Ромул хороший боец.

Бренн задумчиво потер ладонью подбородок.

— Да, то, как я поступил с мирмиллонами, понравилось не всем.

— Фигул и Галлит вовсю мутят воду, — встревожено сообщила нубийка. — Похоже, они всерьез хотят разделаться с тобою, любимый.

— В лудус никто не осмелится тронуть меня, — уверил Бренн и погладил ее по руке.

— В одиночку — никто. Ну а толпой? — ответила она. — Ты должен помнить об опасности!

— Да знаю я… — чуть помолчав, отозвался галл. — А Ромул, по-моему, хороший парень. В любом случае надо присмотреть за ним, пока он не начнет снова ходить.

Слегка приободрившись, Астория поцеловала его.

— А там посмотрим, захочет ли Ромул.

Бренн и Астория были верны своему слову. На протяжении следующих десяти дней Ромул был окружен такой заботой, какой не знал с младенческих времен. Уже на третий день юный гладиатор смог спустить обе ноги с ложа и встать без посторонней помощи. Еще через два дня он, к восхищению Бренна, начал понемногу ходить, опираясь на палку. Галл стоял рядом и подбадривал его.

— Они, похоже, не очень рады. — Ромул указал на Фигула и Галлита, которые угрюмо глядели на них с противоположной стороны двора.

— Ну и что? — Бренн демонстративно плюнул в их сторону.

Ромул ответил не сразу.

Эти бойцы были опасными врагами. Большой и сильный Фигул, ветеран-фракиец, подвешивал к широкому кожаному поясу больше десятка викторий — значков, свидетельствовавших о победе в поединке. Низкорослый коренастый Галлит заметно прихрамывал, но в искусстве владения сетью и трезубцем не знал себе равных в школе.

— Этих тоже придется убить, — заявил Ромул, вложив в свои слова всю браваду, на какую был способен.

— Смелые слова, мой юный друг! Но ты им пока что не ровня, — усмехнулся Бренн. — Пока что. Вот года через два-три…

— Слишком долго. А если они захотят убить меня раньше?

— В том-то и дело… — Галл помолчал, собираясь с мыслями. — Поэтому я хочу предложить тебе союз. Будем приглядывать друг да другом.

— Я — за тобой? — Ромул даже рот открыл от удивления. — Но мне ведь только четырнадцать.

— И уже двое убитых. Причем один в честном поединке, — сказал Бренн, сверкнув глазами. — У тебя есть способности. Когда-нибудь ты станешь великим бойцом.

— Почту за честь.

— У моего народа дружба завязывается непросто. — Лицо галла на мгновение исказилось тенью давней боли. — Но когда дерешься насмерть друг за друга, без нее нельзя. И тогда уже — как братья на всю жизнь. — Он стиснул зубы. — Ты готов к этому?

Ромул ответил не сразу. Он сознавал, как много это предложение значит для Бренна. И для него тоже. Прежде он доверял из всех людей одному только Юбе. Он набрал полную грудь, воздуха, а потом кивнул.

Бренн протянул могучую руку, и они звонко хлопнули ладонями. Ромул твердо поглядел новому другу в лицо, и галл ответил довольной улыбкой.

— Прежде всего я научу тебя быстро убивать. В конце Лентул чуть не подловил тебя.

— Я так обрадовался победе.

— Точно. И отвлекся. — Бренн ткнул его пальцем в грудь. — Всегда думай о том, что твой противник может сделать в следующий миг.

Ромул вновь взглянул на Фигула и Галлита. Судя по гримасам, их совершенно не обрадовало столь откровенное проявление дружбы.

— Для начала нужно внимательно следить за этой парочкой.

— Рано или поздно нам придется убить этих подонков, — пожав плечами, ответил Бренн. — А пока что забудь о них. Хорошая баня — вот что нам сейчас нужно! — И, ухмыльнувшись, пояснил в ответ на вопросительный взгляд Ромула: — Мемор сдался и снова разрешил мне ходить в баню. От горячей воды твоей ноге станет легче. А унктор разомнет шрам, чтобы срасталось как надо.

Опираясь одной рукой на плечо Бренна, Ромул захромал через двор. Впервые с тех пор, как его разлучили с Юбой и семьей, молодой боец почувствовал, что у него есть друг, которому можно доверять.

Даже жизнь.

Это было отличное ощущение.

Глава X

Брут

Лупанарий, Рим, 56 г. до н. э.

Услышав голос призывавшей ее Йовины, Фабиола чуть не затряслась от страха. Она пробыла в Лупанарий уже два дня, но пока что ни один из посетителей не согласился заплатить высокую цену, назначенную за ее девственность. Несколько стариков похотливо разглядывали привлекательную юную девушку, а один даже принялся было мять ей груди, но тут вмешалась Йовина. Фабиола испытала великое облегчение, когда оказалось, что ни один из них не пожелал расстаться с требуемой суммой.

Шло третье утро. Фабиола, волнуясь, ожидала в небольшой гостиной, примыкавшей к вестибюлю. Здесь же она сидела вчера и позавчера. Стены были покрыты порнографическими фресками. По меньшей мере половина поз для сношения казались ей физиологически невозможными. Помпея наскоро просветила ее насчет основных приемов, но стоило Фабиоле подумать о том, что эти знания придется применять на деле, как у нее начинались спазмы в желудке.

Весь ее сексуальный опыт ограничивался несколькими быстрыми поцелуями украдкой с одним из молодых рабов Гемелла.

«Не смей расслабляться. Стань лучшей. Помни о Гемелле. Помни о Ромуле».

На скамейках вдоль стен комнаты сидело еще с полдюжины разодетых и накрашенных проституток. Стоял густой запах благовоний. Женщины переговаривались, то и дело принимаясь смеяться. Шел самый обычный рабочий день, а Фабиола одиноко сидела в углу. Все относились к ней достаточно дружелюбно, но Фабиоле очень не хватало общества Помпеи. Рыжая удалилась с одним из своих богатых постоянных посетителей, немолодым сенатором, который очень любил обряжаться в ее одежды.

Посетители приходили, объясняли Йовине, чего хотят, и госпожа громко объявляла имена подходящих девушек. Названные проститутки вставали, а потом с клиентом уходила одна из них, та, чьи прелести приглянулись ему больше других.

Фабиола была в Лупанарий единственной девственницей. И ей приходилось ожидать в одиночестве. Но она заставила себя не тревожиться и спокойно обдумывать будущее.

— Пойди сюда!

— Живо! — прошептала нубийка. — Не упусти клиента, не то Йовина разозлится.

— Иду!

— Желаю удачи! И помни о том, чему тебя учила Помпея.

— Распаляй его, пока он сам не потребует продолжения, — подсказала еще одна из женщин.

Обрадованная поддержкой, Фабиола поднялась и оправила одеяние — то самое, льняное, белое с алой полосой, которое в первый день выбрала для нее Помпея. Фабиола вышла сквозь открытую дверь и направилась дальше, уставившись в отделанный узорчатой мозаикой пол. Сердце у нее отчаянно колотилось. Потребовалось усилие воли, чтобы дышать спокойно, как учила ее Помпея, очень медленно выдыхая.

Склонив голову набок, ожидавшая Йовина окинула девушку взглядом.

— Замечательно выглядишь! — похвалила она и ободряюще улыбнулась, отчего на ее накрашенном лице явственно проступила сетка глубоких морщин.

Подле госпожи стоял загорелый мужчина приятной наружности, лет двадцати пяти. Фабиола его еще не видела. Не худой, не толстый, чисто выбрит, коротко подстриженные каштановые волосы. Простая, но хорошо сшитая туника, подпоясанная на талии, выдавала воина. На узком ремне висел кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью.

— Ближе!

Застенчиво глядя на свои сандалии из мягкой белой кожи, Фабиола повиновалась.

«По крайней мере, не старик».

— Посмотри на меня, — произнес мужчина мягким сочным голосом.

Фабиола подняла голову и взглянула в его чистые голубые глаза.

— Ты ведь красавица.

Она вновь уставилась в пол, не в силах долго выдерживать его взгляд.

— Пятнадцать тысяч сестерциев?

— Разве дорого за девственность такой девушки? — медоточиво вопросила Йовина.

— Это большие деньги.

— Скажи, Децим Брут, разве было, чтобы мои девушки не оправдывали своей цены?

Тот улыбнулся:

— Повернись.

Ощущая на себе пристальный взгляд, Фабиола медленно повернулась. При этом она краешком глаза заметила Бенигна, который скромно стоял в тени. От этого она почему-то почувствовала себя в безопасности и без труда выдержала осмотр.

— Очень хорошо.

Желудок Фабиолы словно сдавило. Миг настал.

— Только подпиши сначала расписку, господин. — Йовина метнулась к своему столу, быстро развернула пергамен и привычными движениями вписала на свиток несколько слов. Было видно, что такие действия для нее обычны.

— Ты же знаешь, что я никогда не отказываюсь.

— Конечно, господин. Только, когда закончишь с Фабиолой, ты вряд ли будешь в состоянии написать даже собственное имя, — отозвалась Йовина и громко захихикала.

Брут тоже рассмеялся и взял стилус. Но прежде чем оставить подпись внизу, он внимательно прочел текст.

Госпожа поспешно схватила горящую свечу и капнула воском возле росписи Брута.

— Не пожелаешь приложить свою печать?

— Клянусь всеми богами, Йовина! Из тебя вышел бы отличный префект[10] для легионов. Не успокаиваешься, пока не приведешь в порядок все бумаги! — Брут приложил к полужидкой массе перстень с печаткой.

Йовина расплылась в широкой улыбке:

— Ты знаешь, куда идти, дитя мое.

Фабиола, утратившая дар речи, лишь кивнула, но все же смогла взять Брута за руку и вывести в тускло освещенный коридор. Воин покорно следовал за нею, не произнося ни слова, и это придавало ей силы. Укрепленные в кронштейнах на стенах факелы озаряли ниши с изваяниями богов, перед которыми были выложены скромные пожертвования. Поравнявшись со статуей Афродиты, девушка беззвучно обратилась к ней с короткой молитвой.

Фабиола ввела Брута в первую же спальню и закрыла дверь. В изящно убранной комнате стояла просторная кровать и мраморная ванна. Стены закрывали тяжелые тканые занавеси. Маленькие масляные светильники помимо света испускали густой благовонный аромат. На столиках ждало вино и обильная еда.

— Как знать, вдруг он есть захочет между актами, — шутливым тоном бросила Помпея, когда недавно учила ее, что делать. Впрочем, суть ее советов сводилась к одному: — Сделай все, чтобы посетитель был удовлетворен. Все остальное неважно!

Фабиола повернулась к Бруту, который продолжал безмолвно рассматривать ее.

— Не пожелает ли господин, чтобы я омыла его?

— Я пришел сюда прямо из бани.

После этих слов Фабиола испытала некоторое облегчение. Шагнув поближе, она провела тонкими пальцами по мускулистой руке. Брут был крепок и силен, и это облегчало задачу.

— Позволь, я раздену тебя, — сказала она с уверенностью, поразившей ее саму. Приняв отрепетированную с Помпеей соблазнительную позу, она подвела мужчину к ложу. Поверх вышитых шелковых покрывал были обильно насыпаны лепестки роз. Доцилоза любила свою работу и гордилась ею.

Взявшись за пряжку ремня, Фабиола обнаружила, что расстегнуть ее не так-то просто. Она заторопилась было, но тут же вспомнила еще один совет Помпеи — о том, что нужно быть подчеркнуто скромной. Вскоре ремень поддался ее усилиям, и она положила его на пол. Затем Фабиола сняла с Брута тунику и легонько подтолкнула его назад; он повиновался, почти упал навзничь на ложе и так и лежал неподвижно, наслаждаясь.

Девушка опустилась на колени и стала расстегивать кожаные ремешки его калиг. Подошвы сандалий были утыканы Металлическими шипами, и то, что Брут носил форменную солдатскую обувь, говорило, что воином он стал по своей воле.

— Ты служишь в войске, господин?

— Я трибун легионов Цезаря, — гордо ответил Брут. — Приехал в отпуск из Галлии. Два месяца, лучше, чем ничего. — Он потер глаза ладонью. — Как же хорошо вернуться к цивилизации.

Фабиола присела на ложе и принялась поглаживать мужчину от шеи до ступней, потом стала разминать ему мышцы, и он вздохнул от удовольствия.

— Закрой глаза, господин. Отдохни.

Брут подчинился — с видимым удовольствием.

Она изменила темп движений, теперь ее руки очень медленно двигались вкруговую по его груди, животу и основаниям бедер. Помпея наставляла ее, что это важнейшая часть подготовительного этапа. Через некоторое время руки Фабиолы оказались возле лициума, набедренной повязки, которую носил каждый аристократ. Теперь ее пальцы при каждом движении проникали под ее края. Ее действия возымели успех, и очень скоро возбуждение Брута стало отчетливо видно сквозь лициум. Когда же Фабиола стала уделять больше внимания его отвердевшему члену, офицер застонал от удовольствия. Но юная проститутка не позволила себе заспешить. И вот уже Брут подергивался всем телом, а с его губ срывались невнятные возгласы.

Вскоре набедренная повязка оказалась не в состоянии скрыть эрекцию. Фабиола, работая одной рукой, внимательно следила за Брутом. Он лежал с закрытыми глазами, но, судя по непроизвольным движениям тела, все шло по плану. И, сосредоточив мысли на воспоминаниях о том, что советовала ей Помпея, а не на своих действиях, Фабиола взяла его плоть в рот.

Эту процедуру она тоже тянула сколько могла — именно этому учила ее рыжая. Через некоторое время Брут схватил голову Фабиолы обеими руками и, удерживая ее на месте, сам задергался в пароксизме экстаза.

Почти сразу после этого Брут забылся крепким сном, а Фабиола лежала рядом и смотрела, как вздымалась и опускалась его грудь. Офицер был по-своему красив. А Фабиола радовалась тому, что ей не достался уродливый толстяк вроде Гемелла. В этом случае она, наверно, испытала бы те же страдания, которые приходилось терпеть ее матери. Ей также было приятно, что Брут близок к Юлию Цезарю. Как и все римляне, Фабиола знала о честолюбивом бывшем консуле, который отправился походом в Галлию, чтобы добыть для республики новые земли, а для себя — славу. Сделать Брута своим постоянным посетителем было бы отличным началом.

Проснувшись после короткого сна, Брут обнаружил, что Фабиола смотрит на него.

— Девушка, мне очень понравилось.

— Я рада, господин. — Она погладила его по груди.

— У меня шесть с лишним месяцев не было женщины. — Брут подтолкнул ее ладонь ниже. — Почему бы тебе не раздеться?

Преодолевая смущение, Фабиола повиновалась. К ее изумлению, Брут привлек ее к себе на ложе и принялся ласкать, а когда вскоре он вошел в нее, то сделал это мягко и осторожно; на такое она вовсе не рассчитывала. Она испытала острую, но вполне терпимую боль, которая быстро прошла. Держать на себе нетерпеливо дергавшегося Брута оказалось совсем не тяжело. Фабиола громко застонала и обхватила мужчину ногами, крепко прижав его ягодицы пятками.

Достигнув пика наслаждения, Брут вскрикнул в экстазе. А потом обмяк всем телом и долго лежал в объятиях Фабиолы с довольной улыбкой на лице.

Она тоже не двигалась, продолжая обнимать своего первого мужчину, похитителя ее девственности. На покрывале под нею расплылось пятно крови, неоспоримое подтверждение случившегося. Конечно же, Фабиола знала, что повлечет за собой жизнь в Лупанарии, но она и вообразить себе не могла, что такое соитие с мужчиной на самом деле. Хорошо, что ожидание закончилось.

Потом она проводила Брута в баню. Там Фабиола, как заботливая рабыня, мыла его, массировала и умащивала благовонным маслом. Когда же она облачила офицера в свежую тунику, они вернулись в спальню.

Там она вновь пробудила в Бруте желание, и он взял ее второй раз.

— Клянусь всеми богами, ты ненасытна!

— Господин, это ты возбудил во мне страсть.

— Ну и врешь же ты! — ответил Брут, одеваясь, и потрепал ее по щеке. — Но все равно приятно это слышать. А еще приятнее видеть твою красоту. Галльские шлюхи либо ведьмы, либо изуродованы болезнями.

— Оставайся в Риме, господин, — отозвалась Фабиола, затрепетав ресницами. — И навещай меня каждый день.

— Хорошо бы, — улыбнулся Брут. — Но я не могу себе этого позволить! Буду приходить к тебе, когда получится. Скажи-ка еще раз, как твое имя?

— Фабиола, господин.

Брут извлек из кошеля золотую монету и положил на стол.

— Это тебе. И пусть старая сквалыга не тянет к ней лапу.

Фабиола схватила золотой и стиснула в кулаке.

— Я буду ждать.

Брут поднял руку, погладил одну из маленьких грудок Фабиолы и вышел.

Через несколько мгновений Йовина уже рассматривала окровавленное покрывало. Скорость ее появления заставила Фабиолу предположить, что она караулила под дверью. Госпожа удовлетворенно потирала руки.

— Брут вышел с очень довольным видом! Даже сказал, что не зря потратил деньги. Молодчина, дитя.

— Вы с Помпеей хорошо объяснили мне, что делать.

— Объяснения — это одно, а сделать самой — совсем другое, — ответила Йовина. — Ублажай всех посетителей не хуже, чем Брута, и ты далеко пойдешь.

Фабиола кивнула. Она не могла выбирать посетителей, которым продавала ее хозяйка, но твердо решила извлечь из своего положения все возможные выгоды. Став лучшей проституткой Лупанария, она получит определенную власть и влияние. Она не намеревалась оставаться всего лишь одной из многочисленных шлюх в борделе. У нее были грандиозные планы, и единственный способ их осуществления она видела в том, чтобы добиться влияния на мужчин. Прежде всего следовало освободить мать из-под власти Гемелла, хотя это могло оказаться непростым делом. Стоит купцу узнать, что к этому причастна дочь Вельвинны, как он наотрез откажется продавать ее. А вот если уговорить одного из посетителей купить немолодую рабыню, чтобы порадовать Фабиолу… А ведь еще был Ромул, проданный в гладиаторы — на верную смерть. Нужно было изыскать возможность спасти его, пока он не изувечен.

Или убит.

К действительности ее вернул голос Йовины.

— Хватит думать о Бруте, — резко бросила она. — Один довольный клиент погоды Лупанарию не сделает. — Иди вымойся и через полчаса в свежей одежде возвращайся в гостиную.

Фабиола выдавила из себя улыбку. Сжимая в кулаке вознаграждение, она поспешно оделась и вышла. В комнате осталась госпожа; она громко призывала Доцилозу, чтобы та перестелила постель.

Та уверенность, которую Фабиола напускала на себя, пока принимала Брута, пригодилась ей снова. Ее следующим клиентом вечером того же дня оказался краснолицый, обливавшийся потом сенатор, который добрых два часа торговался с хозяйкой о цене. Девушка подтвердила свои способности, успешно доведя мужчину ласками до бешеного оргазма. Других посетителей у Фабиолы не было, и в конце концов ей удалось поболтать с Помпеей.

— Офицер Цезаря? Боги определенно решили тебя побаловать. Мой первый был старик, да еще такой грязнуля. — Рыжая скорчила гримасу. — Мне пришлось целую вечность мыть его, чтобы отбить вонь.

— Брут подарил мне золотой.

Помпея одобрительно кивнула.

— Он будет навещать тебя?

— Думаю, что да. — Впрочем, Фабиола тут же усомнилась в своих словах. — Через два месяца он возвращается в Галлию.

— Это прорва времени!

— Ты уверена?

— Постарайся в следующий раз понравиться ему еще больше, — прошептала Помпея, — и он твой. Мужики, они все такие. И Брут будет со всех ног мчаться к тебе при каждом возвращении в Рим.

Фабиола внимательно слушала.

— Говорят, звезда Цезаря стремительно восходит. Значит, и Брут будет подниматься. — Помпея хитровато подмигнула. — Главное, не забывай об этом.

— Не забуду, — ответила Фабиола, очень довольная тем, что интуиция не подвела ее. И пообещала себе, что сделает все возможное, чтобы привязать к себе молодого аристократа, если тот сдержит свое обещание и вернется.

* * *

Гемелл вернулся из Лупанария в ужасном настроении. Йовина обвела его вокруг пальца, тем самым жестоко ущемив его гордость. В довершение всех обид его вторично выкинули из публичного дома. Мысль о том, чтобы явиться к хозяйке борделя, преподнести дорогое украшение в подарок и уговорить ее поделиться прибылями, которые приносит Фабиола, казалась ему вполне здравой. Как-никак шлюхино отродье приносило старухе немалую выгоду.

Но его план провалился целиком и полностью.

Йовина с готовностью приняла подарок и даже приказала принести вина — вполне приемлемого качества. Затем они некоторое время вели вежливую беседу о политике и экономике республики, после чего Гемелл перевел разговор на Фабиолу.

И сразу же Йовина насторожилась. Купец почувствовал в животе болезненный спазм, его начало подташнивать, он излишне заволновался и сразу же испортил все дело, потребовав напрямик долю от прибыли, которую приносит Фабиола. Можно было подумать, что купец вдруг напрочь лишился своего навыка вести торговлю, который два с лишним десятка лет обеспечивал его успехи. Йовина отказала наотрез, и Гемелл вышел из себя. Его со всех сторон осаждали кредиторы, и он не собирался прощать содержательницу борделя, которая надула его на несколько тысяч сестерциев.

Однако Гемеллу не удалось даже стиснуть пальцами тощую шею Йовины и получить хотя бы моральное удовлетворение. Едва он успел вскинуть руки, как словно из воздуха материализовался великан привратник. Бенигн легко сорвал купца с кресла и потащил к двери. Колосс крепко держал Гемелла так, что тот не мог и руками пошевелить, а Веттий от души нанес ему в солнечное сплетение два удара, от которых купец чуть не лишился чувств. В следующий миг он пролетел по воздуху и приземлился посреди улицы, уткнувшись лицом в еще теплую кучу дерьма, оставленную проходившим мимо мулом.

— В следующий раз я прикажу отрезать тебе яйца! — визгливо выкрикнула ему вслед Йовина.

Слухи о скандалах очень быстро распространялись по городу. Враги Гемелла могли в любое мгновение узнать о его прилюдном унижении. А тогда и без того натянутые отношения купца с потаенным финансовым миром Рима должны были стать еще хуже. Предпринимаемые им отчаянные попытки ублажить кредиторов проваливались одна за другой. Гемеллу удалось смягчить лишь Красса, перед которым он был в самом большом долгу, но несколько греков с Форума то и дело угрожали переломать ему ноги, если он будет задерживать еженедельные выплаты их грабительских процентов.

Если Гемелл всерьез намеревался вложить деньги в экспедицию бестиариев, нужно было решиться продать и дом на Авентине, и даже столь дорогую его сердцу виллу в Помпеях. Мысли об этом окончательно испортили его и без того дурное настроение. Он топал по каменным полам коридоров и в конце концов оказался перед комнатушкой, которую Ромул и Фабиола делили со своей матерью. Пинком распахнув хлипкую дощатую дверь, Гемелл обнаружил там Вельвинну. Вытянувшись ничком на ложе, она беззвучно рыдала в подушку.

— Никчемная шлюха! Почему ты не на кухне?

— Я больна, господин.

Гемелл преисполнился отвращением. Волосы Вельвинны, еще не так давно поражавшие красотой и пышностью, теперь были перепачканы грязью. Черты лица, неизменно пробуждавшего в нем желание, изуродовали морщины печали и беспокойства. Вельвинне было всего тридцать, но выглядела она лет на десять старше.

— Живо поднимайся и займись делом!

— Мои дети, господин… Где мои прекрасные близнецы?

Гемелл поджал губы. Вельвинна, постоянно задающая один и тот же вопрос, уже встала ему поперек горла. А то, сколько раз за эти годы он насиловал ее, не имело ровно никакого значения. Купец шагнул к женщине, схватил ее за волосы и сильно дернул.

Но не получил от этого ни малейшего удовольствия, поскольку тварь, как обычно, не издала ни звука.

— Если все идет как надо, парень уже подох, — с садистским удовольствием заявил он. — А вот с сучкой твоей мне не так повезло. В борделе она уже заработала для своей новой хозяйки кучу денег.

Вельвинна устремила на него ничего не выражавший взгляд. Похоже, услышанное все же сломило ее.

— Убей меня, господин. Мне больше незачем жить.

Гемелл расхохотался. Его насмешила мысль о том, что у нее могла быть причина, чтобы жить. Она принадлежала ему — он мог продать или даже убить ее, никому ничего не объясняя. А то, как Вельвинна относилась к Ромулу и Фабиоле, не значило ровным счетом ничего.

— Нет уж, ты принесешь мне сотню-другую сестерциев, — отозвался он. — На соляные шахты покупают всех, кто хоть как-то может дышать. Надо было продать тебя туда в тот же день, когда я избавился от твоих выблядков. А теперь отправляйся работать.

— А если я не стану?

Эти слова настолько изумили купца, что он выпустил ее волосы.

— Все, что было для меня дорого, отняли или осквернили. Мою девственность. Мое тело. Даже моих детей. У меня ничего больше нет. — Впервые за все эти годы Вельвинна смотрела на хозяина без страха. — Продавай меня на шахты.

— Будь готова к рассвету! — рявкнул Гемелл.

Он испытывал растерянность и не мог решить, что еще сказать рабыне, которую отправлял на верную смерть. В тяжелейших условиях и при жесточайшей дисциплине даже сильнейшие из мужчин могли выдержать на соляных шахтах лишь несколько лет. А такая слабая женщина, как Вельвинна, протянет несколько недель от силы.

Он повернулся, чтобы выйти.

— Когда-нибудь в твою дверь постучат, — зловещим голосом произнесла Вельвинна.

Купец поднял было кулак, но что-то удержало его от удара.

— За дверью будет стоять Ромул. И моли богов, чтобы они смилостивились над тобой, когда он узнает о моей судьбе.

Память о наглости Фабиолы и о ненависти, которую он увидел во взгляде Ромула посреди двора Большой школы, была еще жива в памяти Гемелла. А вдруг она сказала правду? Его охватил ужас, и он все же ударил Вельвинну с такой силой, что она стукнулась затылком о стену. И рухнула на пол. Лишь чуть заметное шевеление тряпья, в которое она была одета, говорило о том, что она еще жива.

Взгляд купца упал на обнажившиеся ноги Вельвинны, и в его чреслах затлела обычная похоть. Он, не задумываясь, овладел бы ею и в бесчувственном состоянии и на полу, но уж слишком сильно потрясло его ее пророчество. Он тихо прикрыл дверь и пошел прочь. Утром он отведет Вельвинну на рабский торг. И навсегда забудет и о ней, и о ее близнецах.

«Когда-нибудь в твою дверь постучат».

Глава XI

Пророчество

Рим, зима 56 г. до н. э.

Тарквиний сидел на корточках подле лестницы огромного храма Юпитера, находившегося на Капитолийском холме. Здесь, в месте, где еще улавливались отзвуки из тех времен, когда расенны были сильны, он чувствовал себя как дома. Также отсюда было очень удобно наблюдать за происходящим и оценивать общие настроения, владевшие горожанами. Этруск приходил сюда каждый день уже не первую неделю. Это здание, воздвигнутое руками его соплеменников много веков назад, было главной святыней Рима. Жизнь здесь кипела от восхода до заката. И благодаря непрерывным политическим неурядицам дела в храме шли хорошо, как никогда. Пронизывающий холод нисколько не пугал молящихся, в храме и его окрестностях было многолюдно и шумно.

Прохаживались с самодовольным видом жрецы, носились как настеганные молодые прислужники, кучкой сидели ликторы, зорко посматривая, не решится ли какой-нибудь глупец взглянуть в их сторону. Ребятишки, забравшиеся на холм без родительского дозволения, с жадным любопытством разглядывали широко раскинувшийся внизу огромный город. Простые граждане входили в двери, чтобы высказать свои просьбы, попросить помощи в преодолении трудностей и проклясть врагов. Торговцы, продающие еду, вино и статуэтки Юпитера, орали на разные голоса, перекрикивая и друг друга, и кур с овцами, то и дело приносимых в жертву. Были там и заклинатели змей, и шлюхи, и фокусники, и воришки, и даже один сенатор, рассчитывавший на голоса состоятельных граждан. Сюда приходили все, потому что народ всегда стремится узнать свое будущее.

Тарквиний улыбнулся. Здесь толпилось столько мошенников, что шанс получить верное предсказание был крайне мал. Впрочем, то же самое творилось возле всех прочих храмов во всем мире. За долгие годы своих странствий Тарквиний встретил, пожалуй, лишь двух истинных прорицателей и авгуров. Причем жителем Италии был лишь один из них. Его губы скривила презрительная усмешка. Пусть римляне уничтожили все города этрусков и присвоили всю их культуру, однако овладеть искусством гаруспции они так и не сумели. В отличие от Олиния, который доподлинно видел будущее.

«В конце концов желание отомстить заставит тебя вернуться в Рим».

Но Целия, ради которого он столько времени торчал в столице, оказалось на удивление трудно разыскать. Вконец разорившись и отдав за долги свою латифундию ростовщикам, рыжий аристократ избрал новую карьеру, которая, как он рассчитывал, должна была помочь ему нажить новое состояние. Тарквиний с отвращением узнал, что Целий сделался работорговцем и теперь следует по пятам за армией Цезаря, громившей Галлию. Этруск раз за разом приносил жертвы, но так и не смог точно узнать, где находится Целий. Потому-то он терпеливо сидел в Риме вот уже два месяца. Если не сдаваться, то внутренности жертвенных животных, или погода, или что-то еще обязательно укажут, где находится его враг. Так и случилось. Теперь он знал, что человек, убивший Олиния, должен появиться в городе в течение этого года.

Удовлетворенный тем, что удалось узнать, Тарквиний окинул взглядом сидевших поблизости прорицателей, которые неустанно восхваляли свое умение. Этих людей с головами, покрытыми тупоконечными колпаками, окружала толпа простофиль, с готовностью опустошавших кошельки, чтобы узнать будущее. Этруск опустился на пятки и принялся незаметно рассматривать людские лица. Тут была бесплодная замужняя женщина, отчаявшаяся уже зачать сына, неподалеку стояла встревоженная мать, которая целую вечность не получала известий от своего сына-легионера. Игрок, запутавшийся в тенетах ростовщиков, богатый плебей, которого снедало стремление взобраться повыше по социальной лестнице, отвергнутый любовник, мечтающий отомстить. Он усмехнулся. Всех их он видел насквозь.

Тут Тарквиния отвлекло от созерцания толпы блеяние купленного им спозаранку ягненка. Ему было едва ли больше месяца от роду; Тарквиний обвил его шею тонкой веревкой, другой конец которой привязал к запястью. Гаруспик вскинул голову, определил направление ветра и движение облаков по небу. Да, пришла пора взглянуть, что же судьба приготовила ему. И Риму. Тарквиний извлек короткий нож с вороненым лезвием, который использовал для жертвоприношений и в случайных драках. Пробормотав себе под нос благодарственную молитву за ниспослание жизни этому существу, он подтянул ягненка поближе и левой рукой задрал ему голову. Короткий удар острым как бритва лезвием — и животное забилось в предсмертных судорогах, из перерезанного горла хлынула кровь. Ягненок дернулся несколько раз и замер. Перевернув тушку на спину, Тарквиний ловко вскрыл живот и выложил тоненькие кишки петлями на холодный камень. Быстро взглянул, не увидел ничего интересного и продолжил свое занятие — высвободил печень. Держа ее на ладони левой руки, гаруспик опять воздел глаза к небу. Он творил так много прорицаний, что давно уже сбился со счета, но обряд все равно неизменно волновал его. Не единожды за четырнадцать лет ему удавалось получить одни и те же результаты.

Но Тарквиний ни разу не попытался узнать, что же так напугало Олиния в тот достопамятный день в пещере.

Хотя об этом можно было догадаться.

Над головой промчалась стайка скворцов, и Тарквиний, сощурив глаза, поспешил пересчитать птичек.

«Близится опасность. Весной».

Тарквиний немного выждал, молча подсчитывая удары своего сердца, чтобы прикинуть, с какой скоростью дуют ветры в вышине. Надвигалась громада темных облаков, обещавших сильный дождь.

«Она придет из-за великой реки. Из Германии. И Цезарь должен будет нанести удар, чтобы показать, что злоумышляющие против Рима никогда не остаются безнаказанными».

Далеко на севере младший из членов триумвирата двигался вперед, оставляя за собой яркий огненный след. Преисполненный решимости затмить и Красса, и Помпея, Юлий Цезарь громил племена галлов и белгов, принимая меры для того, чтобы известия о его выдающихся победах как можно скорее и регулярно достигали слуха граждан Рима. Было ясно, что он и впредь не намерен почивать на лаврах.

Убедившись, что разглядел в небе все, что мог, Тарквиний склонил голову и принялся изучать печень. Увиденное нисколько не удивило его. Все было знакомо — он видел одно и то же уже несколько месяцев. Знаков, указывавших на присутствие в Риме Целия, не имелось; угрюмому владельцу гостиницы, в которой он ютился в комнатушке на верхнем этаже, предстояло вскоре умереть от пищевого отравления; из-за плохого урожая его любимое вино резко подорожает.

Желчный пузырь оказался сдутым против обычного, и Тарквиний ткнул его пальцем, чтобы убедиться, что это не какой-то знак. Нахмурился, присмотрелся. Что-то там было… какой-то купец…

— Сколько возьмешь за гадание?

Тарквиний удивленно вскинул голову и увидел низкорослого толстяка в дорогой, хотя и заляпанной грязью тунике. Средних лет, краснолицый, с губами, постоянно искривленными в презрительной ухмылке. В одной руке он держал за связанные ноги упитанную курицу, а в другой небольшую амфору. Как и у любого гражданина Рима, которому было что защищать, на перекинутом через плечо ремне у незнакомца висел нож.

Тарквиний ответил не сразу. После встречи с Галло он старался избегать общения с людьми. Не совершил ли он ошибки, убив сегодня ягненка? Он бросил на печень еще один быстрый взгляд.

Нет.

Он успокоился.

— Почему ты не обращаешься к ним? — Тарквиний указал на многочисленных прорицателей, толпившихся вокруг.

— Они все гнусные лжецы, — презрительно хмыкнув, сказал толстяк.

— А я, думаешь, нет?

— Я за тобой наблюдал. Ты не зазываешь к себе. И еще, — он указал пальцем на печень ягненка, — ты гадал для себя. Выходит, знаешь, что к чему.

— Я редко гадаю для посторонних.

— Служишь какой-нибудь сволочи из патрициев? — сердито бросил толстяк и, плюнув под ноги, повернулся, чтобы уйти.

— Погоди, — вдруг сказал Тарквиний ему в спину. — Ты купец?

— Возможно. Тебе-то что?

— Пять золотых, — сказал Тарквиний тоном, сразу исключавшим всякую возможность торговли.

Купец даже заморгал. Эта сумма намного превышала обычную плату за услуги авгура, но он без спору запустил руку в потертый кошель.

— Держи, — сказал он, протягивая на ладони пять золотых монет. — И не вздумай попытаться одурачить меня.

Этруск взял деньги и осторожно забрал у толстяка курицу. Та взглянула на него круглым глазом. Откуда ей было знать, что ее ожидает скорая смерть.

— Сколько тебе лет? — спросил Тарквиний.

— Сорок один.

— И живешь ты?..

— На Авентине.

Тарквиний поджал губы.

— Имя?

— Гемелл. Порций Гемелл.

— Зачем ты пришел?

Толстяк фыркнул:

— А ты как думаешь? Конечно, чтобы узнать, что готовит мне треклятое будущее.

Тарквиний повернулся, немного отодвинувшись от мертвого ягненка. Придерживая курицу на камне, он негромко произнес благодарственную молитву, обращенную к Юпитеру. Затем перерезал птице горло и некоторое время сидел неподвижно, глядя, как, разбегаясь по мелким трещинам каменной плиты, вытекает кровь. А вытекала она на запад, в ту сторону, где обитают злокозненные духи. Начало вышло не слишком хорошим.

— Ну?

Не ответив ни слова, гаруспик взрезал птице живот и выложил внутренности перед собой.

Стиснув зубы, Гемелл молча наблюдал за происходившим.

Тарквиний беззвучно шевелил губами, считывая открывавшиеся ему знаки. Не удивительно, что купцу понадобился совет. Он глубоко вздохнул и начал:

— Вижу, у тебя трудности в делах. Денежные осложнения.

Гемелла его слова не удивили.

— Продолжай.

— Но по поводу своего главного кредитора можешь не переживать.

— Из-за Красса? — резко переспросил купец. — Почему?

— Он получит новую должность на Востоке, — объяснил Тарквиний. — И уже не вернется сюда.

— Ты уверен?

Тарквиний кивнул.

— Мерзавец помрет в Сирии! — выкрикнул Гемелл, не в силах сдержать радость. Услышав эти слова, несколько человек сразу обернулись к нему. Все хорошо знали, как страстно Красс добивался должности проконсула самой восточной из римских провинций.

— Я сказал вовсе не это, — мягко поправил этруск. — Я сказал, что Красс уже не вернется в Рим.

«А свой конец этот надутый болван найдет в Парфии, — мысленно добавил он. — И случится это на моих глазах».

— Что ж, отлично. — Гемелл широко улыбнулся. — Что еще?

Тарквиний всмотрелся в куриную печень.

— Движущаяся вода. Волны? Да, морская буря, — твердо сказал он.

Улыбка купца сменилась растерянностью.

— Корабли, полные зверей…

Гемелл замер.

Гаруспик помолчал, изучая струйки крови, текущие по каменным плиткам.

— …Тонут во время переправы через море.

— Второй раз? Только не это! — дрожащим голосом прошептал Гемелл. — Неправда.

Тарквиний пожал плечами:

— Я говорю лишь то, что вижу.

— Значит, я впустую продал виллу? Зря, значит? — Гемелл сгорбился, как будто ему на плечи легла вся тяжесть мира. — Значит, и проклятым грекам нечем будет платить? — Он сделал богатырский глоток из амфоры и повернулся, чтобы уйти.

— Погоди.

Купец остановился, но не повернул головы.

— Что еще?

— Однажды в твою дверь постучат, — сказал Тарквиний.

Гемелл резко обернулся, его лицо перекосилось от страха.

— Кто это будет?

— Это неясно видно, — сказал Тарквиний через несколько мгновений. — Мужчина. Возможно, солдат…

Гемелл вытащил кинжал и шагнул к нему.

— Если ты лжешь, — прошипел он, — я перережу тебе глотку и скормлю твой труп собакам.

Тарквиний откинул полу одежды и притронулся к гладиусу без ножен, который держал под рукой как раз на такой случай. Его было легче прятать, да и на виду он не так привлекал внимание, как боевой топор. Впрочем, блеска полированной стали оказалось достаточно. Гемелл сплюнул наземь и заторопился прочь, осеняя себя знаком против злых сил.

Тарквиний посмотрел на мертвую курицу, но так и не увидел, кого же так боялся купец. Он снова пожал плечами.

Не все удается предсказать в подробностях.

Глава XII

Дружба

Прошло девять месяцев…

Рим, Большая школа, конец лета 55 г. до н. э.

Ромул извернулся и, не останавливаясь, рубанул Бренна. Галл парировал удар — не без труда.

— С каждым днем все лучше и лучше, — усмехнувшись, бросил он. — И силы у тебя прибавляется.

Ромул опустил меч и стоял, отдыхая.

— Но побить тебя я все еще не могу.

Великан улыбнулся:

— С этим придется еще немного подождать.

— Но я уже хороший боец, — с ноткой раздражения в голосе заявил Ромул.

— Верно. А ведь тебе еще нет пятнадцати.

— Я хочу быть самым лучшим.

— Чтобы стать по-настоящему сильным гладиатором, потребуется не один год, — отозвался галл. — Ромул, ты уже прошел немалый путь и перенес серьезное ранение. Научись терпению. У тебя есть и смелость, и сила, теперь нужно набираться опыта.

Ромул обвел взглядом раскаленный, словно печь, двор. Он был средоточием его мира — юношу, в отличие от галла, почти не выпускали в город — и неизбежно навлекал клаустрофобию. Здесь было совершенно нечего делать, кроме как упражняться с оружием, поднимать тяжести и время от времени участвовать в учебных боях на арене. Даже уроки тактики, которые продолжал давать ему Котта, теперь расстраивали Ромула; его терзали рассказы о странах и местах, которые ему не суждено было увидеть. А вне стен лудус происходили великие дела. Рима достигли новости о карательной экспедиции Цезаря против варваров-германцев. И еще ходили слухи о том, что он намерен вторгнуться на таинственный остров под названием Британия. Каждое новое известие о ходе кампаний Цезаря воспламеняло воображение Ромула.

Он хотел стать свободным — избавиться от рабских оков. И повидать мир.

Голос Бренна вернул его к действительности.

— Мало кто из мужчин сравняется с тобой отвагой, потому ты и в бою силен. Ты как я — ничего не важно, кроме победы! — Он саданул себя кулаком в голую грудь и расхохотался. — Галлы вкладывают в бой всю душу!

Ромул, ободренный похвалой, пошаркал по земле пыльной ногой. Уже восемнадцать месяцев Бренн был ему добрым другом и учителем, помогал овладеть искусством обращения с оружием и обрести уверенность. И хотя Юба конечно же навсегда останется в памяти Ромула, галл постепенно выдвигался на первое место в его сердце.

— Нужно и мозгами работать. Предвидеть, что намерен сделать твой противник. Не забывай Лентула.

Юноша покраснел и пообещал себе, что никогда впредь не позволит застигнуть себя врасплох.

Бренн отвесил ему дружескую затрещину.

— Всегда помни об этом, и когда-нибудь, — он указал на Котту, который натаскивал одного из новобранцев школы, — получишь рудис[11], как он.

Стоило упомянуть свободу, и мысли Ромула сразу вернулись к матери и Фабиоле.

— Как же мне хочется показать этому подонку Гемеллу несколько штучек.

— Забудь о нем. — Голос Бренна изменился, в нем уже не было шутливых ноток. — У тебя никогда не будет возможности отомстить тем, кто тебя обидел, разве что боги очень уж расщедрятся.

Ромул ощущал за этими словами галла искреннюю боль. Его друг никогда не рассказывал о прошлом, но Ромул догадывался, что его другу пришлось много страдать, прежде чем он стал гладиатором.

— С тобой случилось что-то подобное? — решился спросить он.

Бренн промолчал. Прямой вопрос пробудил в нем тяжелые воспоминания.

«Брак. Лиат. Мой сын».

Вместо ответа он нанес Ромулу необычайно сильный удар сверху.

— Никогда не позволяй гневу овладеть тобой. — Ромул отшатнулся в сторону и кинулся вперед, вынудив галла отступить на несколько шагов.

Бренн расхохотался.

— Учить меня надумал? А вот это как тебе понравится?! — И, резко взмахнув ногой, он сыпанул в лицо Ромулу целую тучу песка.

Молодой боец заметил движение на миг позже, чем следовало. Глаза ему запорошило песком. Он метнулся влево, понимая, что великан перехитрил его.

— Вот ты и труп, — сказал Бренн, дотронувшись острием своего клинка до горла Ромула.

Тот сердито протирал глаза и откашливался.

— Следи за лицом противника, — назидательно произнес Бренн, направив на юношу толстый палец. — Он себя обязательно хоть как-то выдаст. Может, выражением лица, может, случайным взглядом. Старайся предугадывать его действия.

— Я знал, что ты поступишь именно так.

— Нынче это неважно, — ответил, ухмыльнувшись, галл. — Мы же не всерьез. — Он смахнул с меча песок и убрал оружие в ножны. — Хватит на сегодня. Пойдем-ка вымоемся.

Ромул согласился сразу. Вслед за Бренном он прошел через двор, твердо решив, что не позволит другу вторично подловить его. Несколько человек, проходящих мимо, приветствовали их. Поединок с Лентулом позволил Ромулу заработать определенное уважение, так что поддерживать перемирие с врагами, которых он приобрел в день сражения за Асторию, стало легче. Большинство гладиаторов гибель мирмиллонов не слишком тронула, и они не намеревались поддерживать ни одну из сторон.

Но Фигул с Галлитом постоянно мутили воду, пытаясь переманить на свою сторону равнодушных, и постепенно их деятельность стала приносить плоды. Началось все с мелочей — с уксуса, подлитого в вино Бренна, с попытки подставить Ромулу подножку, с протянутой руки, дотронувшейся до груди Астории. Напряжение медленно, но верно нарастало, и Ромул вновь стал носить при себе кинжал. Чувство безопасности, которое он ощущал с тех пор, как Бренн предложил ему дружбу, постепенно улетучивалось. Впрочем, набираясь сил и при каждом удобном случае устраивая учебные бои с галлом, он успешно подавлял тревогу.

Бренн запустил пальцы в свою густую белокурую шевелюру.

— Странно, что Фигул и его банда до сих пор ничего не предприняли.

— Они боятся тебя.

— И тебя!

Ромул был польщен.

Окинув взглядом двор и убедившись, что ланисты нет поблизости, Бренн окликнул нескольких гладиаторов, стоявших тесной кучкой в дальнем конце двора:

— Никто не надумал разделаться с нами сегодня?

Ответом было несколько взглядов, но никто не произнес ни слова.

— Открыто напасть они не решатся. Слишком мало тут этого отребья.

— Я знаю, — Бренн подтолкнул Ромула локтем. — Но предупредить заранее никогда не вредно.

Благодаря отношению великана на сердце у Ромула стало теплее, и дверь в бани он отворял, уже улыбаясь.

Все будет хорошо.

* * *

Месяцем позже стало ясно, когда следует ждать событий. Рано утром Мемор приказал всем гладиаторам собраться во дворе. Такое случалось очень редко.

Хотя солнце встало совсем недавно, воздух успел сильно прогреться. Рим уже несколько недель страдал от жары. Как и большинство гладиаторов, Ромул и Бренн поднялись до рассвета, чтобы поупражняться по холодку. До начала сбора они успели проделать все свои обычные упражнения с тяжестями. Ожидая хозяина, гладиаторы оживленно переговаривались. Никто не знал, чего ждать.

Появился Мемор — со странноватой улыбкой на лице.

— Вы все небось гадаете, зачем я вас собрал? — Он сделал паузу.

— В чем дело, Мемор? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Милону опять понадобилось поставить Клодия на место?! — завопил другой.

Его поддержал одобрительный ропот. Минувшей весной, когда кровавые столкновения на улицах происходили чуть не каждый день, трибун Клодий обвинил своего соперника Милона в насилии. Поступок Клодия был крайне безрассудным, начатое было на Римском форуме расследование прервалось, вызвав массовый мятеж. Людям Милона с большим трудом удалось подавить волнения. В городе происходили все новые и новые беспорядки, и многие гладиаторы подолгу пребывали за пределами школы.

Услуги гладиаторов требовались постоянно, тем более что очередные выборы консулов прошли лишь несколько месяцев тому назад. Помпей с Крассом откровенно поддерживали друг друга, чтобы сохранить свои посты, и народное недовольство разгорелось с новой силой. Однако издевательств над демократией пресечь не удалось. В настоящее время Помпей являлся полноправным правителем Испании и Греции, Красс же владел Сирией. У Цезаря также все сложилось наилучшим образом — он правил как проконсул в Иллирии и Галлии. Триумвиры своими незаконными и бесстыдными действиями вызывали гнев народа, и волнения с тех пор вспыхивали то и дело.

— Нет, — прервал гомон Мемор. — Помпей Великий продлил свои праздничные игры еще на один день.

— Гонки колесниц!

— Ты и нам, поди, подарочек приготовил? — добавил какой-то остряк из толпы.

Все рассмеялись.

Даже на изрезанном морщинами лице Мемора появилась улыбка.

— Еще лучше, — отозвался он. — Возможность доказать, что Большая школа и впрямь лучшая в Риме. — Ланиста повысил голос. — Помпей пожелал устроить невиданный бой! Два отряда по пятьдесят гладиаторов.

— Разве мы сможем выставить сто гладиаторов? — растерянно спросил один из мирмиллонов.

— Дурень! — громыхнул Мемор. — Пятьдесят вас против пятидесяти из Дакийской школы.

— Вот это бой! — пробормотал Бренн, не разжимая стиснутых зубов.

— Это будет не простое состязание, — продолжал ланиста. — Каждый будет драться до смерти, пока одна из сторон не победит.

Это было неожиданно, и гладиаторы откликнулись сдержанными возгласами удивления.

— Но каждый, кто выйдет из боя целым и невредимым, получит мешок золота. — Ланиста вскинул над головой кулак. — За Большую школу!

Все понимали, насколько велики шансы погибнуть в сражении, но многие лица зарделись в предвкушении невиданно богатой награды.

— Лу-дус маг-нус! Лу-дус маг-нус!

— Посмотри на Фигула, — прошептал Ромул. — Тогда-то ублюдок и подстроит какую-нибудь пакость.

— Да, вид у него довольный, — согласился Бренн. — Лучшей возможности не представится. Трупов будет навалом.

— Сто гладиаторов будут сражаться насмерть?

— Помпей старается изумить всех. Сам понимаешь, как это делается. — Действительно, видные политики постоянно предпринимали массу усилий, чтобы затмить своих соперников.

Ромул кивнул. Всему Риму было известно, что борьба за власть продолжала разгораться. Но на фоне такого грандиозного сражения политические дрязги бледнели. Ромул испытывал одновременно и возбуждение, и опасение. Большинство боев, в которых ему довелось принимать участие, проводилось на очки. Двоих он убил в поединках. Но предстоящее сражение обещало быть совсем другим.

— А меня возьмут?

— А как же! Ведь кто-то должен прикрывать мне спину.

Ромул взглянул на Фигула, о чем-то разговаривавшего с Галлитом и еще несколькими бойцами. Они, несомненно, что-то затевали. Слишком уж часто участники беседы кидали в их сторону злые взгляды.

Следующие два дня выдались очень суматошными — все избранные гладиаторы готовились к играм. А отобраны были почти все, за исключением раненых да больных. Когда очередь дошла до Ромула, Мемор без колебаний отправил его взмахом руки в строй участников. Для ланисты мальчик уже вполне превратился в мужчину. Преисполненный гордости, Ромул присоединился к Бренну.

В кузнице звенели молотами — чинили оружие и доспехи. Стараясь не замечать палящего зноя, гладиаторы бегали по двору, упражнялись с тяжестями и, конечно, постоянно сражались друг с другом, используя теперь боевое оружие вместо обычных деревяшек. Лучники, стража ланисты, непрерывно дежурили на балконе, готовые пресечь любой намек на беспорядки. Когда тренировочные бои сделались особенно жаркими и несколько бойцов получили ранения, Мемор приказал надеть на клинки кожаные чехлы — вплоть до сражения.

В отличие от прочих Бренн накануне сражения отдыхал, унктор разминал ему мышцы. Прохлада массажного зала за банями влекла неудержимо. Впрочем, Ромул присоединился к старшему товарищу не столько из-за прохлады, сколько из-за того, что опасался оставаться на арене один.

— Ты вполне готов. Ложись! Расслабься, — громыхнул Бренн и вновь застонал от удовольствия под гулявшими по его спине кулаками массажиста. Потом добавил, указав на глиняный сосуд и кубок, стоявшие на полу: — Выпей виноградного соку. Очень хороший.

Ромул продолжал подпрыгивать и вертеться с мечом, имитируя выпады и отражения.

— Тебе, конечно, нечего волноваться насчет боя. А я волнуюсь.

— Я предпочитаю не волноваться.

Обещание, которое Бренн дал самому себе над трупом Нарцисса, все крепче и крепче врезывалось в его память. Поединки с заранее обреченными противниками происходили теперь с тошнотворной регулярностью, принося ланисте все больше денег и славы. После грека Бренн убил немало народу.

— Надо еще потренироваться, — упрямо отозвался Ромул.

— Не положено здесь упражняться, — сказал унктор дрожащим голосом, — да еще и с оружием.

— Брось, Ресепт. Снаружи для него нынче опасно.

Действительно, после того как Мемор объявил о предстоящем сражении, обстановка в лудус накалилась еще больше, Фигул и его банда уже не скрывали угроз. Все понимали, что назавтра кровь прольется не только от клинков противников. Известно это было и массажисту, который неплохо относился к галлу. Поэтому Ресепт вновь принялся колотить Бренна по спине. Он не собирался указывать лучшему бойцу школы и его подопечному, что и как делать.

— Что же будет завтра?

— Фигул и его подручные будут держаться вместе, — уверенно сказал Бренн. — Подкараулят момент и нападут на нас. Не исключено, что это случится в самый разгар битвы.

— Неужели мы просто будем ждать нападения? Противник спереди, а эти подлецы за спиной? Это же безумие.

— Успокойся, Ромул. — Бренн искоса взглянул на унктора. — Разомни-ка его.

Ромул охотно положил меч на пол и устроился на другом столе. Но и наслаждаясь массажем — Ресепт умелыми движениями изгонял напряжение из натренированных мышц, — он не мог полностью расслабиться и не сводил взгляда с двери. Бренн, напротив, лежал совершенно спокойно, полностью уверенный в том, что никто не осмелится напасть на него лицом к лицу.

Вторая половина дня прошла без происшествий, когда же солнце село, температура вновь стала сносной. Мемор прошелся по кельям, сказал всем гладиаторам по несколько ободряющих слов. Победа в предстоящих играх должна была означать не просто победу. Речь шла о репутации школы.

Вечером Астория приготовила особую трапезу. Они сидели втроем за столиком в каморке Бренна, попивали красное вино и ели вкусный хлеб, свежую рыбу и овощи, купленные на рынке. В открытую дверь залетал теплый ветерок, приносивший с собою запахи готовившейся в других помещениях пищи и отголоски разговоров. Все обитатели лудус отдыхали — возможно, последний раз в жизни.

— Не налегай на вино, — предупредила Ромула Астория. — Хватит одной чаши. Ты же не хочешь выйти завтра на бой с больной головой.

— Попробуй жаркое из садовых сонь. — Бренн указал на большое блюдо. — Объедение.

Юноша покачал головой.

— Что ж, мне больше достанется! — Галл широко раскрыл рот и принялся жевать тушку целиком. — Так и не привык к римской пище, но это мне нравится.

Ромул ел очень мало, он так волновался, что еда попросту не лезла ему в горло. До этого ему доводилось сражаться только один на один, и мысль о выходе на арену с таким множеством гладиаторов наполняла его тревогой. Ну и осведомленность о намерении Фигула и Галлита разделаться с ними ничуть не добавляла спокойствия. Оставалось лишь гнать от себя мысли о том, что сражение будет проиграно, а он падет от предательского удара одного из них.

— Волнением делу не поможешь, — негромко произнес Бренн.

Астория пробормотала что-то, соглашаясь с ним.

Ромул задумчиво двигал по столу надкушенный кусок хлеба.

— И вовсе ни к чему сидеть напряженным, словно пружина. Иди-ка в постель. Поспи сколько получится. — Бренн хлопнул его по плечу. — Завтра будет важный день для нас обоих.

Глава XIII

Интрига

Лупанарий, Рим, конец лета 55 г. до н. э.

Только-только перевалило за полдень — самое спокойное время дня. Поздним утром проститутки просыпались, отправлялись в баню, а потом наводили красоту. Любой мужчина, пожелавший прийти сюда в столь ранний час, тоже мог насладиться приятным омовением. Затем столпы римского общества могли отдохнуть, выпить вина и поговорить между собой. После чего они, как правило, отправлялись заниматься своими делами.

Фабиола беззвучно пошевелилась, устроившись поудобнее, и вновь приложила ухо к маленькой дырочке в стене. Никто из посетителей, сидевших в теплом бассейне тепидария, не думал о том, что может происходить над головой. С тех пор как год назад Помпея показала ей этот закуток, Фабиола проводила здесь едва ли не все свободное время, подслушивая разговоры посетителей публичного дома. Впрочем, услышать что-то интересное удавалось нечасто. Гонки колесниц, гладиаторские бои, погода, какая женщина лучше и почему; иные темы здесь затрагивали редко. Но порой юной красавице все же удавалось уловить отрывочные сведения о политике или делах, помогавшие ей лучше разобраться в том, что происходило во внешнем мире.

— Так ты говоришь, что Красс набирает войско?

— Габиний, конечно же ему надоело, что вся слава достается Помпею и Цезарю.

Услышав голос Манциния, Фабиола улыбнулась. Ему довелось несколько раз переспать с ней, и девушка была искренне поражена, насколько быстро он к ней привязался. Впрочем, пожилой купец нечасто мог позволить себе посещать ее и довольствовался проститутками подешевле. Но Фабиолу это нисколько не волновало. Манциний не обладал сколько-нибудь заметным влиянием. У Фабиолы в жизни имелось лишь три цели — освободить свою семью, отомстить Гемеллу и разделаться с тем мужчиной, который изнасиловал мать. Все это можно было сделать, лишь подчинив своему влиянию как можно больше по-настоящему богатых и имевших вес в обществе людей. И потому Фабиола рассудительно приберегала свои чары для наиболее важных клиентов, которых у нее было несколько.

Первое место, конечно же, занимал Брут. За минувший год молодой аристократ изрядно влюбился в нее. Фабиола не жалела сил, чтобы крепко-накрепко запутать его в своих сетях. Когда он бывал в Риме, то не реже раза в неделю посещал Лупанарий. Брут водил Фабиолу в театр и даже выезжал с нею в свою виллу на побережье. Она всерьез надеялась, что в недалеком будущем он выкупит ее и, возможно, даже сделает своей вольноотпущенницей. Фабиолу сжигала жажда свободы.

— После недавних побед Цезарь стал очень популярен. А Красс небось завидует ему, — с откровенной насмешкой произнес третий мужчина.

Габиний громко фыркнул:

— Он никак не может забыть, что Сенат отказал ему в триумфе после разгрома Спартака.

— Пусть прошло пятнадцать лет, но рана все так же болит, — возмущенно воскликнул Манциний. — Красс отвернул от Рима величайшую из опасностей, какие грозили ему за последние сто лет, а в награду получил всего лишь жалкий пеший парад!

— Зато Помпей Великий удостоился полного триумфа, — добавил третий собеседник, — хотя всего-то и сделал, что добил остатки восставших.

— А Красс с тех пор только и знал, что жаловаться, — громко хмыкнув, ответил Габиний. — А нужно было оторвать задницу от подушек и выиграть хотя бы еще одну войну. Тогда он сравнялся бы с Помпеем и Цезарем.

— О чем ты говоришь? — недоуменно спросил купец.

— Неужели непонятно? Список побед Помпея впечатляет, — объяснил Габиний. — Сторонники Мария в Африке. Киликийские пираты. Армия Митридата Понтийского. За это Сенат наградил его десятидневными публичными почестями. Да, Красс — богатейший из всех римлян, но на памяти нынешнего поколения он не одержал ни одной военной победы.

Манциний предпочел промолчать.

— Своими победами в Малой Азии Помпей на самом деле обязан Лукуллу, — вновь вмешался третий. — Но у народа память короткая. Потому-то сегодня Цезарь популярнее всех.

Фабиола наконец-то узнала голос Мемора, нового поклонника Помпеи. Ее позабавило, что всех посетителей публичного дома смело можно было разбить на три лагеря. Соперничество триумвиров за первое место разделило публику как никогда резко. Между мужчинами, отдыхавшими в бассейнах, то и дело разгорались споры, иной раз переходившие в драки. Помпей, один из нынешних консулов, обладал огромной популярностью благодаря своим военным успехам и щедрости по отношению к ветеранам своих легионов. Красс, второй консул, тратил баснословные деньги на то, чтобы сравняться со своими соправителями. Но даже огромный политический опыт пока что не помог ему добиться той народной поддержки, какой пользовались остальные. Ну, а Цезарь привлекал к себе всеобщее внимание новыми завоеваниями, которые он осуществлял ради процветания Рима.

— Юлий Цезарь, вот с кого нужно глаз не сводить, — продолжал между тем Мемор. — Это он покорил Галлию, добыв огромные богатства. За что и получил пятнадцать дней публичных почестей. И состояние свое он нажил не тем, что поджигал дома в городе!

Габиний расхохотался.

— Никто пока еще не доказал, что эти поджоги были намеренными, — возразил Манциний.

— А тому, кто попробует доказать, живо перережут глотку, — бросил в ответ Мемор. О тесных связях Красса с презренным политиканом и мятежником Клодием знали все.

Габиний снова хохотнул.

Фабиола плотнее приложила ухо к дырке, ей хотелось побольше узнать о Меморе. Помпее недавно стало известно, что он ланиста Большой школы. Он быстро разбогател благодаря стремительно растущему увлечению гладиаторскими боями. Фабиола не имела никакого представления о том, в какую именно школу был продан ее брат, и, как ей представлялось, чтобы выяснить это, было бы хорошо для начала свести знакомство с Мемором.

Уже более года она ничего не знала о брате. Посетители разговаривали только о самых знаменитых бойцах. При мыслях о единственном оставшемся у нее родном человеке у Фабиолы сжималось сердце. На протяжении года Брут предпринял несколько попыток отыскать и выкупить ее мать (конечно, не называя своего имени), но они окончились безрезультатно. Гемелл сдержал свое слово и продал Вельвинну на невольничьем рынке. Люди Брута побывали на многих соляных шахтах, подкупали там надсмотрщиков, но все впустую. Хрупкая, слабосильная Вельвинна исчезла безвозвратно. Тем важнее было как можно быстрее отыскать Ромула.

— Цезарь и впрямь славный полководец, тут я с тобой согласен, — сказал Габиний. По-видимому, он изменил позу — вода шумно плеснулась о каменные стенки.

— Он покорил Галлию и Бельгию, на очереди Британия, — отозвался ланиста. — А Помпей и Красс только говорят, а делать ничего не делают!

— А вот и нет, — быстро парировал Манциний.

Сторонник Помпея тоже перешел в контрнаступление.

— Все эти победы нужны Цезарю только для того, чтобы расплатиться с долгами. Говорят, он должен много миллионов сестерциев.

— Большую часть из них — Крассу, — добавил Манциний. — Кроме того, Цезарь почти не появляется в Риме. А чтобы почитать вождя, народ должен его видеть.

Габиний не собирался отступать.

— Вы видели новый театр Помпея на Марсовом поле? Слышали, как он говорит там на церемониях?

Мемор фыркнул. Строительство огромного комплекса зданий, затеянное Помпеем, чтобы укрепить свое влияние на публику, заняло десять лет и стоило огромных денег. Но, как это часто бывает, непостоянный в своих привязанностях, народ не слишком восторженно принял дар.

— Слишком уж роскошно, — решительно сказал он. — Показуха, да и только. Цезарь, когда был эдилом и отвечал за народные развлечения, оплатил игры, в которых участвовало триста пар гладиаторов в серебряных доспехах. Толпа с ума сходила! Я-то знаю, — уверенно добавил Мемор, — это ж мое дело.

Ответом на его слова послужило молчание, и Мемор понял, что продолжать сейчас не стоит. После его последних слов в помещении воздвигся незримый социальный барьер.

Впрочем, ланиста не подал виду, что заметил это.

— Пожалуй, пора мне на свои собственные игры. Эта рыжая губами просто чудеса творит.

Его собеседники рассмеялись. Фабиола услышала, как ланиста выбрался из бассейна и попрощался. Она решила, что обязательно познакомится с ним, хотя он был одним из постоянных посетителей Помпеи. Если проявить некоторую настойчивость, можно уговорить подругу уступить ей этого клиента, а потом постараться завоевать его привязанность.

Возможно, таким путем ей удастся отыскать Ромула.

Если он еще жив.

Фабиола почувствовала, что стоило ей подумать о встрече с братом, как у нее бурно заколотилось сердце. Разговор внизу, похоже, иссяк, но она уже усвоила, что подождать немного часто бывает полезно.

— Эй, еще вина!

Прислужница поспешила прочь, а двое мужчин, оставшись наедине, о чем-то заговорили вполголоса. К сожалению, Фабиола не могла разобрать, о чем именно. До нее донеслись только злые реплики: «Проклятый ланиста» и «Большой галл», но понять, что означают эти слова, ей не удалось. А неразборчивое бормотание внизу продолжалось, пока рабыня не вернулась.

— С меня хватит. Нужно заняться делом.

— Еще одну чашу.

— Некоторым приходится зарабатывать себе на жизнь! Это у вас, всадников, огромные латифундии, — почти пропел Манциний. — А товары сами собой не продаются.

— Но мы же почти не виделись последнее время, — настаивал Габиний. — Еще одну.

Купец с плеском опустился в воду. Похоже, ему хотелось выпить, и отказывался он только для виду. Они еще какое-то время болтали о пустяках, но Фабиола быстро поняла, что Габиний выуживает из собеседника информацию. Манциний, видимо, был хорошо осведомлен о делах Красса, аристократу же зачем-то нужно было о них узнать. Фабиола прекрасно понимала, что происходит в бассейне.

За минувший год она научилась выпытывать у своих клиентов все, что угодно, причем они даже не замечали этого; трудно даже поверить, какие тайны способен разболтать мужчина, когда желание затуманит ему голову. Помпея давала ей поистине замечательные советы, во многом благодаря им Фабиола сделалась чуть ли не самой желанной среди женщин Лупанария.

— Правда, что Красс, став проконсулом Сирии, хочет отправиться туда с армией?

— Да, это же всем известно! — Манциний отхлебнул вина и продолжил, понизив голос: — Он хочет захватить Иерусалим, пока Помпей тут сидит.

— Да что ты?

— И на этом не остановится.

Фабиола услышала, как Габиний пошевелился и подлил Манцинию вина.

— Селевкия! — провозгласил купец. — Он обратил взор на Селевкию.

Габиний аж поперхнулся.

— Неужто хочет вторгнуться в Парфию?

— Она несметно богата. Через нее же проходит вся торговля с Востоком.

— Но ведь у Рима с парфянами мир.

— Как был и у тысяч галлов, которых истребил Цезарь! Но ведь это его не остановило.

— Это точно?

— Говорят, что храмы парфян украшены чеканным золотом. Будь я помоложе, сам отправился бы с Крассом!

— Да он же минимум на десять лет старше тебя, — ехидно заметил Габиний.

— Не все рождены для того, чтобы быть солдатами, огрызнулся Манциний.

— Ну-ну, я вовсе не хотел тебя обидеть, — поспешно сказал Габиний, поняв, что слегка зарвался. — Давай лучше еще по капельке.

Фабиола беззвучно рассмеялась — настолько грубо действовал Габиний. Оскорбленный купец наотрез отказался продолжать разговор, и девушка решила, что больше подслушивать нечего. Она быстро прошла по коридору, ее одежды развевал теплый летний ветерок, гулявший по дому.

В кухне она застала Бенигна, Германилла суетливо накладывала ему овощи и резала хлеб.

При виде Фабиолы грубое лицо привратника расплылось в широкой улыбке.

Фабиола подвинула табурет и села рядом с могучим рабом.

— Трудная выдалась ночь?

— Не слишком. Пришлось вышвыривать только одного. — Бенигн откусил большой кусок хлеба и принялся шумно жевать. — Безмозглый балбес побил новую девушку, Сеновару.

— Надеюсь, не слишком сильно? — встревожено осведомилась Фабиола.

— Синяки, перепугалась конечно. Но все будет хорошо.

— И кто же такое натворил?

— Можно сказать, никто. Один из солдат Цезаря, решил сразу прогулять всю добычу, захваченную в Галлии. — Бенигн ухмыльнулся. — Ну, а теперь на остатки денег будет лечить сломанную руку.

— Так ему и надо. — Фабиола подмигнула Германилле.

Кухарка вышла из-за деревянной стойки и положила на тарелку Бенигна большой кусок говядины.

— Это мне? — Глаза привратника, который редко наедался досыта, сверкнули. — От тебя?

Фабиола кивнула, тряхнув челкой.

— Ты уж и впредь не позволяй обижать нас, девушек.

Бенигн заулыбался во весь рот, обнажив гниющие обломки зубов.

— Мы с Веттием убьем любого, кто попытается тебя тронуть, — заявил он, стиснув костлявым кулачищем рукоять кинжала.

Фабиола молча смотрела, как бритоголовый богатырь жадно пожирает мясо. С ней пока еще не случалось такого, как с Сеноварой минувшей ночью, чтобы приходилось звать на помощь. Но она знала, что, если она позовет, оба примчатся быстрее ветра. Завоевать дружбу привратников оказалось просто. В отличие от многих других, Фабиола не предлагала им свое тело, а следила за тем, чтобы у них почаще была хорошая пища, а в случае травм, неизбежных при их должности, чтобы их лечил хороший лекарь, владеющий искусством хирургии.

Эта красивая юная женщина спала только с теми мужчинами, от которых рассчитывала получить деньги, полезные сведения или шанс обрести свободу.

Глава XIV

Руф Целий

Рим, конец лета 55 г. до н. э.

Тарквиний изменил позу и подложил вместо подушки свой плащ. Он сидел, прислонившись спиной к стене, напротив одного из домов на узкой улочке неподалеку от Форума. По обе стороны от него вдоль той же стены расположились нищие и разносчики съестного, непрерывно пристававшие к прохожим. Ближайший из соседей, однорукий ветеран средних лет, все еще носил буро-коричневую тунику легионера. Он то и дело окидывал Тарквиния любопытным взглядом. Сначала он был очень недоволен — пришелец устроился менее чем в двух футах от него. Но полученные десять сестерциев, которые он крепко зажал в кулаке (вряд ли ему удалось бы выпросить столько за день), тут же изменили его настроение. Кому какое дело, почему этот белокурый незнакомец решил усесться тут? К тому же он пообещал давать столько же каждое утро. Калека заметил, что Тарквиний перехватил его взгляд, и поспешно опустил глаза, решив не раздражать своего нового благодетеля.

Наискосок от выбранного ими места находился большой арочный портал, по обе стороны которого из стены торчали два огромных напряженных пениса, искусно вырезанные из камня. Вдобавок они были выкрашены яркой краской, чтобы привлекать внимание, и эта уловка, похоже, действовала. Многие из мужчин, проходивших по улице, останавливались возле раскрытых дверей и заглядывали внутрь. А вот заходили туда редко, по большей части любопытные ощупывали свои тощие кошели и мечтательно смотрели в пространство.

Однорукий легионер заметил, куда смотрел Тарквиний.

— Туда заходят только богачи. — Он громко харкнул и сплюнул далеко перед собой. — Это чуть ли не самый дорогой из римских публичных домов. Девки из Лупанария способны выжать мужчину досуха!

— Сам-то пробовал?

— Только во сне, — с невеселым смехом ответил калека.

— Кому он принадлежит?

— Одной старой сквалыге, звать Йовина. Богатая, как не знаю кто. И умная очень. У нее недовольных посетителей не бывает.

Этруск кивнул, предлагая продолжить рассказ.

Довольный, что наконец-то нашелся человек, желающий его выслушать, ветеран рассказал Тарквинию чуть ли не обо всех, кто входил в Лупанарий и выходил оттуда. Вскоре гаруспик узнал, кто из видных сенаторов и аристократов регулярно бывает здесь, каким образом привратники вышвыривают буйных клиентов, а также и то, что некоторые проститутки время от времени выходят из своего обиталища наружу.

— Как тебя зовут, солдат? — спросил Тарквиний через некоторое время.

Было видно, что калека и удивился, и обрадовался. Его именем давно уже никто не интересовался.

— Секунд, — ответил он. — Гай Секунд. А тебя?

— Марк Перегрин. — Секунд производил впечатление честного человека, но все же после несчастной встречи с Галло несколько месяцев назад Тарквинию и в голову не пришло бы назвать свое настоящее имя.

— Ты тоже служил в легионах?

— Нет, — с улыбкой ответил Тарквиний. — Я торговец.

Объяснение было вполне удовлетворительным. Некоторое время они опять сидели молча, но уже чувствуя приязнь друг к другу.

Время шло, и, естественно, мужчины начали понемногу делиться воспоминаниями. Секунд рассказывал о том, как был с легионами в Поте и Греции, Тарквиний — о своих путешествиях в Малую Азию, Северную Африку и Испанию. Их негромкие голоса то и дело заглушал грохот телег, запряженных волами, и разговоры прохожих. Как и на всех центральных улицах Рима, здесь было очень многолюдно.

Через некоторое время Секунд показал этруску свою правую руку. Она заканчивалась ярко-красным обрубком, испещренным мелкими рубцами, оставшимися от умелых стежков. С первого взгляда было ясно, что хирург, производивший ампутацию, был мастером своего дела.

— Где же ты ее потерял?

Секунд нахмурился, потер культю и лишь после этого ответил:

— Под Тигранокертом.

— Ты служил у Лукулла?

Собеседник ответил гордым кивком.

— Я слышал об этой битве. Одна из величайших побед, какие знала республика.

Гаруспик мог в мельчайших подробностях описать сражение, происходившее под стенами величественной столицы царя Тиграна. Басовитый, устрашающий звук барабанов армянского войска. Яркое солнце, низвергающее невыносимый жар на стоявших в боевых порядках легионеров. Неисчислимое царское войско. Близ места, которое избрал для своего командного пункта Лукулл, то и дело ревели букцины[12]; офицеры — если слышали и понимали их сигналы — тут же выкрикивали громкие команды своим подчиненным. Войско мерным шагом двигалось навстречу врагу, рукояти мечей крепко сжаты в кулаках, пот стекает из-под шлемов. На армянскую пехоту градом сыплются метко брошенные копья, буквально выкашивая вражеских воинов. Паника охватывает их, как ветер рощу. Тарквиний улыбнулся.

— И ведь их, говорят, было намного больше, чем наших.

— Двадцать на одного! Все равно мы быстренько разделались с этими дикарями, — воскликнул Секунд. — И вот, когда дело уже шло к самому концу, рядом со мною через стену щитов прорвался огромный армянин. Зарубил четверых в мгновение ока. — Лицо ветерана исказилось от неизжитой ярости. — Я изловчился и подрезал гаду подколенную жилу, но он, падая, ухитрился извернуться и рубануть меня. Так сильно рассек кость, что лекарю пришлось отрезать руку начисто.

Тарквиний сочувственно прищелкнул языком.

— И на этом, значит, твоя военная служба закончилась…

— Нельзя же держать гладиус левой рукой. — Секунд тяжело вздохнул. — А мне ведь оставалось служить всего три года.

— Боги порой избирают странные пути.

— Если они вообще обращают на нас хоть какое-то внимание!

— Обращают, — твердо ответил Тарквиний.

— Значит, обо мне они просто позабыли. — Секунд со скептической ухмылкой указал на свою одежду, которой больше подошло бы название «тряпье», и ветхое одеяло, служившее ему единственным укрытием от непогоды. — Но я все же продолжаю приносить жертвы Марсу. — Ветеран поспешно огляделся — не подслушивает ли кто — и добавил полушепотом: — И Митре.

Тарквиний насторожился. Ему нравилась эта древняя тайная религия воинов, которую принесли в Рим легионеры, вернувшиеся с Востока. В подземные храмы Митры допускались только посвященные, но за время службы в Малой Азии он немало узнал об этом культе. Митре приносили в жертву быков. Следили за движением избранных созвездий. При переходе на более высокую ступень нужно выдержать испытания жаром, болью и голодом. Главными качествами для верующих считаются правдивость, отвага и честь. Если повезет, от Секунда можно будет узнать что-нибудь еще.

— Не спеши отрекаться от богов, — сказал он, пристально вглядываясь в узкую полоску неба, ограниченную крышами домов. — Они не позабыли о тебе.

Секунд хмыкнул:

— Не поверю, пока сам не почувствую этого.

Глаза Тарквиния сверкнули.

Дверь публичного дома на противоположной стороне улицы приоткрылась, оттуда высунулась наголо обритая голова силача-раба. Окинув взглядом улицу и убедившись, что там ничего не происходит, он открыл створку пошире и вышел. В руке у него была окованная металлом дубинка. Еще раз осмотрелся.

— Фабиола! Все спокойно.

Секунд резко подтолкнул Тарквиния локтем:

— Если это та, о которой я подумал, мы сейчас увидим нечто прекрасное.

Гаруспик бросил пристальный взгляд на черноволосую, совсем еще молодую женщину, которая вышла следом за привратником. В руках она держала аккуратный узелок. Девушка была очень красива, даже под длинными одеждами отчетливо угадывались стройная фигурка и полная грудь.

— Давай поторопимся, — обратился к ней сопровождающий. — Ты же знаешь Йовину.

— Перестань дрожать, Бенигн, — с улыбкой отозвалась проститутка. — Ты же не дряхлая старуха. Пока что.

Бенигн сверху вниз окинул ее исполненным искреннего обожания взглядом, широко улыбнулся, и пара двинулась в сторону Форума. Все мужчины обращали внимание на прекрасную девушку, провожали ее взглядами и даже восхищенно присвистывали.

Фабиола тоже смотрела на людей вокруг, впрочем, ни на ком не задерживая взгляда. Взор ее синих глаз скользнул и по Тарквинию; тот поспешно уставился на куски вулканического туфа, которыми была вымощена улица, чтобы не привлекать к себе ее внимания. Впрочем, этого мимолетного взгляда гаруспику хватило, чтобы понять, что девушку снедает глубокая печаль. Еще он угадал в ней чувство утраты. И страстное желание отомстить.

— Что, хороша? Прям Венера во плоти, — чуть слышно выдохнул Секунд. — Чего бы я только не отдал за один час с нею.

— Часто ей позволяют выходить?

— Где-то раз в месяц. И каждый раз что-то несет. — Секунд потер подбородок, заросший мощной седоватой щетиной. — И всегда ее провожает один из привратников.

— Наверно, просто относит деньги банкирам на Форум.

— Просто, да не просто, — возразил ветеран. — Когда нужно доставить деньги, Йовина нанимает полдюжины отставных солдат. — Его глаза вдруг вспыхнули. — Выносят наружу тяжеленный сундук, обитый железом, ставят его на носилки. Один из вышибал садится на сундук и не слезает, пока не доберутся до банка.

— Значит, ее собственные сбережения, — предположил Тарквиний. — Она, должно быть, не из рядовых проституток.

— Это уж точно, — с тоской в голосе отозвался Секунд.

— А что, жены у тебя нет? — спросил этруск.

Секунд помотал головой:

— Померла от поноса пять лет назад. С тех пор я один-одинешенек. — Он с горестным видом махнул обрубком руки.

— Пойдем-ка со мной! — воскликнул Тарквиний и хлопнул калеку по спине. — Глоток-другой вина поднимет тебе настроение.

Ветерана не пришлось уговаривать, и Тарквиний увел его, восторженно рассказывая на ходу о замечательной таверне, Которую он обнаружил только накануне. Так уж получилось, что они направились той же самой дорогой, что и проститутка с ее стражем. Тарквиний знал, что облюбованная им харчевня находится неподалеку от той части базилики, где располагались ростовщики. Любые сведения об этой юной красавице могли оказаться полезными для него.

Что-то подсказывало гаруспику, что это важно.

Причем не только для него самого, но и для будущего всего Рима.

* * *

Явление Фабиолы оказалось самым интересным событием этого дня. И всей недели. Тарквиний терпеливо сидел на одном и том же месте от восхода до заката, разговаривал с Секундом и лишь изредка отлучался справить нужду в какой-нибудь из узких переулков, ответвлявшихся от улицы. Все это время он не отрывал взгляда от арочного портала дома напротив. Дверь то и дело открывалась, чтобы впустить или выпустить посетителя или раба, спешившего купить еды. Время от времени на улице показывалась Йовина, направлявшаяся по каким-нибудь своим личных делам. Тарквиний исподтишка разглядывал госпожу и, конечно, не оставил без внимания ни ее блестящих, как две бусины, глаз, ни огромного количества драгоценностей на ее руках от плеч до пальцев. В Риме, где власть полностью принадлежала мужчинам, эта женщина, несомненно, пользовалась большим влиянием. Утвердиться в этом впечатлении ему помогли несколько вопросов, ловко заданных в окрестных гостиницах. Благодаря высокому положению посетителей и своему умению устроить так, чтобы все их прихоти полностью удовлетворялись, Йовина пользовалась всеобщим уважением. И, судя по всему, немалым влиянием в различных кругах. «Так ведь Лупанарий посещает половина сенаторов! — сказал, смеясь, содержатель одной из гостиниц. — Девочки там несравненные. Очень советую попробовать при случае». Тарквиний с подобающими извинениями удалился; то, что он узнал, требовалось как следует обдумать.

Ничто, если не считать избранного круга посетителей, не объясняло, почему гадания вновь и вновь указывали на Лупанарий как ключевое место. Каждые несколько дней Тарквиний жертвовал курицу Юпитеру Капитолийскому. И каждый раз приметы говорили одно и то же: этот публичный дом неразрывно связан с его прошлым. И с его будущим. Этруск определенно видел, что Руф Целий, его бывший господин, тоже был как-то связан с этим местом. Из этого можно было сделать логический вывод, что рыжий толстяк рано или поздно объявится в Лупанарий. Однако Тарквиний не мог понять, каким образом этот дорогой бордель повлияет на его будущее после того, как Целия настигнет месть.

Разве что это было как-то связано с Фабиолой…

— Женщины среди твоих клиентов имеются?

Ростовщик зачем-то потрогал пальцем пухлые губы и испытующе посмотрел на Тарквиния.

— Возможно, — коротко ответил он. Низкорослого толстого надменного грека вопрос, похоже, позабавил. — И кто же именно тебя интересует?

— Девушка по имени Фабиола, — сказал гаруспик. — Черноволосая. Стройная. Очень красивая.

Грек снова ухмыльнулся и скосил глаза на своих телохранителей: двое могучих мужчин, бывших гладиаторов, стояли у него за спиной совсем рядом.

— Вы, случайно, не видели кого-нибудь в этом роде?

— Кого-нибудь в этом роде я бы обязательно запомнил, — сказал один, сделав непристойный жест.

Второй захихикал.

Тарквиний был готов к этому.

— Сведения могут стоить неплохих денег, — спокойно заметил он.

Грек сразу же прищурился и вновь посмотрел на гаруспика, пытаясь определить причину его интереса. А также толщину кошелька.

В огромном крытом рынке на Форуме гомонил народ. Шел обычный день. На Тарквиния мало кто обращал внимание, да и с какой стати замечать одного из бесчисленных граждан Рима, впавшего в бедность и пришедшего просить в долг.

Этруск ожидал. Молчание порой может оказаться сильным оружием.

Ростовщик сделал тот самый ход, какой от него ожидался.

— Сотня сестерциев могла бы взбодрить мою память. Тарквиний громко рассмеялся и отвернулся.

— Погоди! — Ростовщик понял, что перегнул палку. — Пятьдесят.

На стоявший перед ним низенький столик со звоном упало двенадцать денариев. Это было на два сестерция меньше, чем просил грек, но он решил не торговаться.

Серебряные монеты сразу же исчезли.

— Она шлюха, — презрительно бросил он. — Принадлежит той старой лахудре, которая заправляет в Лупанарий. Это тебе известно?

Тарквиний кивнул:

— Продолжай.

— Приходит раз в месяц, чтобы пустить в рост деньги, которые ей дарят. Всегда с безмозглым болваном наподобие вот этих. — Он дернул головой, указывая на стоявших позади телохранителей.

Оба возмущенно передернули плечами и переступили с ноги на ногу, но выразить недовольство вслух не осмелились. Им хорошо платили, и, лишившись места, они вряд ли смогли бы найти подобное.

— Она говорила что-нибудь о своей семье? — спросил гаруспик. — О друзьях?

Грек брезгливо скривился:

— Это же жалкая рабыня. До нее никому дела нет.

Тарквиний немного наклонился и взглянул в глаза толстяку.

— Мне есть.

Ростовщик почувствовал, что у него вдруг вспотели ладони.

— Ну?

Грек сглотнул вставший в горле ком. Телохранители могли бы без труда избавить его от этого надоедливого незнакомца. Сломать ему что-нибудь по приказу хозяина. Но по какой-то непонятной причине он понял, что поступить так было бы серьезной ошибкой.

— Она как-то раз сказала, что копит деньги, чтобы выкупить брата, — неохотно сообщил он. — Его продали в Большую школу.

Тарквиний слышал о крупнейшей из римских школ гладиаторов. И улыбнулся в ответ на эти слова. Все-таки выяснилось, что след, ведущий к Лупанарию, не был ложным.

Брат Фабиолы был гладиатором.

Он обвел всех троих долгим тяжелым взглядом и пошел прочь.

Грек шепотом пробормотал ему вслед проклятие и решил выкинуть случившееся из головы. Никакого желания запоминать этот краткий разговор у него не было. В глазах незнакомца он увидел отражение Гадеса.

Тарквиний не спеша шел по рынку и, воспаряя духом, вспоминал давние слова Олиния. Они обретали все больше и больше смысла.

«Твоими друзьями станут два гладиатора».

* * *

Боги между тем продолжали улыбаться Тарквинию.

Прошел еще один день. Смеркалось, и Секунд собирался отправиться на поиски еды. Как правило, вечерами он шел в одну из грязных харчевен, которых на улицах города было без счета, и покупал там на полученную за день милостыню кусок жареной свинины и несколько чаш кислого, как уксус, вина.

— Пошли со мной, — вдруг предложил он, хлопнув ладонью по всегда висевшей поверх его туники бронзовой фалере — единственному, что осталось у него от военной службы. — Я ведь еще не рассказал тебе, как заслужил ее.

Тарквиний улыбнулся. Теплый ветерок говорил ему, что нужно оставаться на месте.

— Куда ты пойдешь? — спросил он.

— В тот клоповник, что на углу через улицу. Ты его знаешь. Ну, а если окажется, что там ошивается слишком много подонков из коллегии, — добавил он, нахмурившись, — ищи меня в таверне, что возле Овощного форума.

— Займи для меня место, — попросил этруск. — Я скоро приду.

Однорукий ветеран понимал, что слишком рьяно допытываться, чего ради его новый друг торчит возле Лупанария, не стоит. Тем более что на все свои осторожные вопросы он так и не получил ни одного ответа. А поскольку белокурый торговец продолжал платить по десять сестерциев в день, Секунд решил, что любопытство должно уступить скромности. Он кивнул, ловко скрутил одеяло одной рукой и бросил на ходу:

— До встречи.

Калека быстро зашагал прочь. Сумерки сгущались, и он единственной рукой крепко стискивал рукоять ножа, который носил в ножнах, прикрепленных к переброшенному через левое плечо ремню. Порядочных людей на улицах уже оставалось мало, зато на смену им выползала всякая сволочь, предпочитавшая для своего малопочтенного ремесла ночные часы.

Тарквиний нисколько не боялся оставаться в одиночестве на ночной улице. Местные грабители и хулиганы не решались связываться с худощавым незнакомцем. Неделей раньше четверо из них попытались напасть на него впотьмах, но получили отпор такой силы и ярости, что выжившие потом даже не смогли толком рассказать, что же произошло. Один из негодяев ушел сразу, выдыхая из перерезанной глотки вместо воздуха кровавые пузыри. Пока остальные удивленно пялились на своего товарища, гаруспик молниеносным ударом гладиуса вскрыл грудную клетку второму. Третий отделался глубокой раной в левом бедре, и лишь одному удалось удрать целым и невредимым. Тарквиний при этом не получил ни царапины, а вот местные воры теперь старались держаться от него подальше, если встречали его на улице.

Этруск вновь прислонился к стене и покрепче закутался в лацерну, легкий плащ с капюшоном. Гладиус он пристроил под правой рукой и наполовину выдвинул из ножен. Его ожиданию подходил конец, Тарквиний явственно чувствовал это.

Довольно скоро во мраке показалось дрожащее пламя факелов, а затем послышались пьяные голоса. Появилось несколько могучих рабов, вооруженных ножами и дубинами, а следом за ними нетвердой походкой шествовали пятеро пьяных аристократов, направлявшихся в Лупанарий. Такое происходило очень часто. После напряженного дня в чопорной атмосфере Сената политики любили отдохнуть за чашей-другой вина. А потом поваляться со шлюхами.

Тарквиний надвинул капюшон пониже. Это была не просто группа загулявших сенаторов — среди них находился убийца Олиния. В глубине души гаруспика вспыхнул старый неутоленный гнев, но он продолжал дышать ровно и глубоко, заставляя себя сохранять спокойствие. Сейчас он не мог позволить себе необдуманных поступков. Когда мужчины поравнялись с ним, он искоса бросил на них короткий взгляд. Света было так мало, что он не смог бы узнать никого, разве что они выстроились бы перед ним лицом к лицу.

— Шевелитесь, пьяницы! — крикнул один из гуляк. — Я целый день мечтал о том, как окажусь здесь.

— Надеюсь, это место оправдает свои цены, — рыкнул другой.

Тарквиний узнал голос и непроизвольно напрягся. Незаметно приподняв голову, он рассматривал людей, которых отделяли от него считанные шаги. Но ни один из них не обратил на него ни малейшего внимания — все устремили возбужденные взоры на раскрытые двери Лупанария.

— Ты только попробуй, Целий, — сказал ближний. — Уверен, разочарован не будешь.

Этруск вгляделся в массивную фигуру человека, в рыжих волосах которого седина все еще была не слишком заметна. А тот решительно устремился внутрь, туда, где в глубине помещения можно было рассмотреть проституток, которые ожидали посетителей. Это был Целий. Постаревший и заметно раздавшийся в поясе, но тот самый негодяй, который пятнадцать лет назад в корне изменил жизнь гаруспика. Тарквиний не удержался и глубоко вздохнул.

Один из рабов повернулся и посмотрел туда, откуда донесся чуть слышный звук. Увиденное нисколько не встревожило его. Маленький человечек, кутающийся в старый плащ. Возможно, прокаженный. Как бы там ни было, шестеро крепких мужчин с таким справятся без труда.

Громко переговариваясь о том, какого типа девушек кто предпочитает и каким образом, аристократы протиснулись в дверь арочного портала и скрылись из виду. Рабы остались снаружи — дожидаться, когда их хозяева удовлетворят свое вожделение. Тарквиний поежился. Ничего не поделаешь, они не могли не заметить его, единственного нищего, оставшегося на улице. К тому же рядом с Целием было слишком много народу, чтобы имело смысл нападать на него здесь. Это Тарквиния не расстроило. Просто еще не время.

Скрыв гладиус в складках одежды, он неловко поднялся и побрел прочь, ловко имитируя сильную хромоту. Ни один из рабов не взглянул вслед бедняге, ковылявшему во тьму.

Какой-нибудь из ближайших переулков послужит отличным укрытием для того, чтобы дождаться появления Целия и его приятелей. А проследить за всадником до дома будет совсем просто. Когда же Тарквиний узнает, где остановился этот чванный аристократ, то будет на пару с Секундом день и ночь следить за ним. И сможет выбрать подходящее время и место для расправы. Гаруспик улыбнулся и беззвучно произнес благодарственную молитву. Долгие годы ожидания и воспоминаний вот-вот закончатся.

Олиний будет отмщен. Скоро.

Глава XV

Арена

Лудус магнус, Рим, конец лета 55 г. до н. э.

Ромула разбудил яркий солнечный свет, вливавшийся в окно. Бренн еще спал. Юный боец поднялся и начал ежедневную разминку, которая уже накрепко вошла в его привычки. После отдыха он почувствовал себя лучше. А дыхательные упражнения помогли выкинуть ненужные мысли из головы.

— Пора разделаться с Фигулом и Галлитом, — сказал проснувшийся галл и добавил с тяжелым вздохом: — И покончить с этим раз и навсегда.

Ромул кивнул, не прерывая движений. От окончания затянувшейся вражды он ждал немалого облегчения своей жизни.

Бренн поднялся с постели и, как был, голый, присел к столу.

— Давай-ка поедим, — сказал он.

Его могучее мускулистое тело сплошной сетью покрывали старые шрамы. Ромул далеко не в первый раз видел все эти подтверждения доблести Бренна, но взирал на них все с таким же благоговением. У него самого пока что был дишь широкий бордовый рубец на бедре. А вот рабское клеймо у Бренна находилось в необычном месте — на икре левой ноги, — тогда как Ромула клеймили возле правого плеча. Бренн намазал ломоть хлеба толстым слоем меда.

— Хочешь? — спросил он с набитым ртом.

— Нет.

— Клянусь всеми богами! Чем скорее мы попадем на арену, тем лучше. — Бренн закончил есть и теперь возился с набедренной повязкой. Он чувствовал себя пресыщенным.

«Неужели Ультан видел для меня именно такое будущее?»

Когда он тоже размялся, они вдвоем начали готовить оружие. Бренн, сражавшийся с незащищенным торсом, надел широкий кожаный пояс, прикрывавший пах, и бронзовые наголенники. У Ромула был такой же пояс и манике на правой руке. Снаряжение секутора дополнял наголенник на левой ноге.

— Возьми тот же щит, с которым дрался против Лентула.

— А ты как же?

Бренн извлек из кучи в углу большой прямоугольный скутум и оскалился в волчьей улыбке.

— У этого тоже край острый.

Ромул правил камнем свой гладиус, с завистью поглядывая на огромный меч Бренна. Ему было пока еще не под силу сражаться таким.

— Будьте осторожны, — пытаясь скрыть тревогу, сказала Астория и поцеловала белокурого воителя. — Держитесь вместе.

— Перестань трястись, женщина! — Бренн ласково похлопал ее по ягодицам. — Приготовь к нашему возвращению побольше этих мышей.

С этими словами он резко повернулся и вышел вон. Ромул нервно кивнул нубийке и последовал за другом.

Почти все гладиаторы уже собрались во дворе. Кто разминал мышцы, кто точил оружие. Пятьдесят мужчин в доспехах являли собой впечатляющее зрелище. Дюжина ретиариев с трезубцами и сетями стояла возле десятка коренастых фракийцев. Мирмиллонов легко было узнать по шлемам, украшенным гребнями в виде рыбы, кольчужным оплечьям на правой руке и круглым щитам. Самниты носили шлемы с плюмажами и прямоугольные скутумы, кожаные пояса-фасции и наголенники, доходившие до середины бедра. Чуть поодаль стояли четверо скиссоров, в том числе и Секст. Довершала картину группа секуторов, вооруженных так же, как и Ромул.

— Ох и повеселимся сегодня, — сказал низкорослый испанец, сдержанно кивнув в знак приветствия. Он предпочел не примыкать ни к одной из сторон в тлеющей вражде. Но репутация Секста была такова, что недруги Ромула воздерживались от провокаций, если он оказывался поблизости. К нему относились чуть ли не с таким же почтением, как и к Бренну.

— Фигул и Галлит хотят крови, — отозвался Ромул; он доверял Сексту и чувствовал, что с ним можно говорить довольно откровенно.

— Я тоже слышал кое-что такое. — Секст подмигнул и потряс зажатой в руке двуострой секирой. — Постараюсь присмотреть за тобой.

— Спасибо.

— А уж ты за мной пригляди.

— Обязательно. — Довольный тем, что признанный воин говорит с ним как с равным, Ромул широко улыбнулся.

Секст и его соратники представляли собой серьезную часть боевой мощи школы. Большинство гладиаторов не на шутку боялись яростных бойцов с секирами, которые не задумываясь рубили всех неосторожных.

Всех гладиаторов, кроме четверых скиссоров, которые пользовались особым доверием хозяина, выстроили во дворе по двое, надели каждому ошейник, скрепленный тонкой, но прочной цепью с ошейником соседа. Мемор, одетый в новенькую тунику, с посохом, увенчанным металлическим полукольцом, первым вышел из ворот. Колонна потянулась за ним. Нанятые на этот случай дополнительные лучники шли по сторонам, держась на почтительном расстоянии от хорошо вооруженных бойцов.

В начале похода на Бычий форум Ромул испытывал истинное удовольствие. За все время пребывания в школе он считанные разы выходил за ее стены. Даже такой знаменитости, как Бренну, позволялось выходить без присмотра только потому, что Мемор держал его в повиновении страхом за Асторию. Ромул смотрел по сторонам, жадно впитывая все увиденные подробности. Жизнь в Риме бурлила, несмотря на ранний час, — народ спешил сделать как можно больше до наступления самой страшной жары. Кроме того, в это время можно было не опасаться громил Клодия и Милона, которые не любили рано вставать. И конечно, очень многих выгнала на улицы возможность полюбоваться замечательными играми, которые увенчает невиданное массовое сражение гладиаторов.

Свист и подбадривающие крики сопровождали процессию на всем пути. Перед гладиаторами, развлекая толпу, скакали и кувыркались акробаты. Замыкали шествие несколько человек со статуями Марса, Немезиды и Ники — богини победы, а также музыканты, колотившие в цимбалы и барабаны. Женщины, не стесняясь, обсуждали мужские достоинства любимых бойцов. И все до одного поддерживали Лудус магнус, римскую школу гладиаторов.

Зеваки не имели никакого представления о раздиравшей ее вражде.

И вдруг Ромулу страстно захотелось поскорее оказаться на арене. Многим предстояло пасть в грядущем сражении, и если их враги преуспеют, то среди погибших окажутся и они с Бренном. Ромулу совершенно не хотелось проливать кровь кого бы то ни было из бойцов своей школы, но он не мог допустить, чтобы кто-то из них вонзил ему нож под ребра. Чем скорее все кончится, тем лучше. Когда вражда наконец завершится, в школе восстановится нормальная жизнь.

Он скосил глаза на Бренна. Галл хранил абсолютное спокойствие, можно было подумать, что он идет на рынок. Ромул тяжело вздохнул и вытер потное лицо.

— Жарища.

— В полдень будет горячо, как в царстве Гадеса.

— По крайней мере, в это время деремся не мы.

— Бедняги венаторы, — произнес Бренн. — В такую жару звери станут еще злее.

Ромул радовался тому, что никогда прежде не видел боев с дикими зверями; обычно с них начинались игры. Зато он слышал множество историй о том, как голодные львы раздирали гладиаторов на части, а слоны топтали их ногами так, что кости ломались, словно хворост. Никто из венаторов не жил долго; сам же он избежал этой участи лишь благодаря тому, что проявил смелость в тот день, когда Гемелл привел его на продажу. Да еще вмешательству богов.

Миновав городские ворота, они вышли на Марсово поле, равнину, издавна посвященную богу войны. Здесь проводились выборы городских властей, здесь же горожане записывались в легионы. Огромное сооружение, выстроенное Помпеем, полностью преобразило это место. Воздвигнутое в отчаянной попытке завоевать популярность, оно состояло из затейливо выстроенного театра для народа, здания для Сената, собственного дворца Помпея и величественного храма Венеры. Из гигантской чаши то и дело доносился громкий рев возбужденной толпы.

Мемор подвел своих бойцов к небольшой дверце в стороне от главного входа. Перед нею стояли четыре раба, вооруженных до зубов.

— По какому делу? — надменно осведомился самый могучий из них.

— А на какое дело это похоже? — рявкнул Мемор. — Перед тобой пятьдесят лучших гладиаторов Рима.

— Ланиста дакский может с тобою не согласиться.

Мемор вскинул свой посох, к чему страж оказался совершенно не готов.

— Господин, я не имел в виду ничего дурного, — залепетал он, почувствовав прикосновение заточенного изнутри металлического крюка к своему загривку.

Мемор подтянул его к себе, из-под крюка брызнула кровь.

— Наверно, тоже хочешь поучаствовать в сражении?

— Нет, господин. — Лоб стражника вдруг покрылся крупными каплями пота.

— Тогда открывай эту треклятую дверь!

Один из стражей поспешно отодвинул тяжелый железный засов. Мемор отпустил наглого раба и знаком велел ему показывать дорогу. Как только бойцы оказались в темном помещении под трибунами, в уши им ударил оглушительный шум, слагавшийся из воплей и топота ног возбужденных зрителей. Эти звуки Ромул слышал уже не раз, от них начинало учащенно биться сердце даже у самых закаленных гладиаторов.

Бренн вскинул голову и прислушался.

— Толпа бесится. Зверю или человеку грозит смерть.

На мгновение какофония затихла. И в этот короткий момент тишины явственно раздалось рычание крупного хищника.

Волосы у Ромула на затылке встали дыбом.

— Кто это?

— Лев. Похоже, разъярен донельзя.

Гигантский кот взревел вновь, и публика на трибунах откликнулась тревожными вскриками. Потом отчаянно завопил одинокий мужской голос, которому толпа ответила насмешками и шиканьем.

— Что случилось?

— Наверно, промахнулся копьем или трезубцем, — сморщился Бренн. — Пропал парень.

Крики страдания сделались громче и внезапно стихли.

— Бедняга… — пробормотал Ромул. Сейчас он, как никогда прежде, был рад, что Котта обратил на него внимание.

Привычный к чужим страданиям, страж молча вел гладиаторов по земляному полу узкого коридора, по обеим сторонам которого находились просторные железные клетки. Здесь было не так темно, поскольку сквозь щели между досками, из которых были сделаны стены, пробивался свет. Мемор остановился возле открытой двери самой ближней к арене клети — здесь, казалось, было чуть посветлее, чем в задних, — указал жестом внутрь и произнес, смеясь:

— Самое роскошное жилье.

Гладиаторы повиновались. Вместе с ними вошли телохранители ланисты, они быстро поснимали с бойцов ошейники и поспешно ретировались.

— Мы заняли лучшее место! — Мемор кивнул, указывая на клетку напротив. — Парням из Дакии достанется эта. — Клеть по другую сторону коридора была пуста. На полу валялись обрывки окровавленных повязок и тронутые ржавчиной обломки оружия.

— С прошлого боя здесь никто не убирал, — без тени удивления заметил Бренн. — Они опоздали, значит, будут сидеть там.

— Когда все начнется, вы знаете, что делать. — Мемор обжег яростным взглядом всех своих людей. — Держаться вместе. Драться храбро. Убивать всех мерзавцев, чтобы ни одного не осталось! И помните — того, кто останется невредим, ждет мешок золота!

— Лу-дус маг-нус! — выкрикнул один из ретиариев. И сразу же подхватили все: — Лу-дус маг-нус! Лу-дус маг-нус!

Ланиста ухмыльнулся, сжал кулак и ударил себя в грудь, отдавая салют.

Даже Бренн ответил на этот жест.

— Он же привел нас на смерть! — прошипел Ромул, как только Мемор повернулся и вышел.

— Это его работа… — немного растерянно ответил галл.

— Так зачем же его чествовать?

— Мемор когда-то был гладиатором, — неуверенно ответил Бренн. — За это он заслуживает уважения.

— А теперь он наживается на том, что люди гибнут.

Бренн отвел взгляд. Он не знал, что на это ответить.

«Забудь о Меморе, — приказал себе Ромул. — Думай о сражении. Надо выжить!»

Большинство бойцов быстро расселись на полу, и теперь кто переговаривался, кто точил оружие, кто подтягивал ремни доспехов. Двое фракийцев затеяли борьбу, с десяток скучающих гладиаторов наблюдали за схваткой. Еще несколько человек собрались в углу и, преклонив колени, молили своих богов поддержать их в бою. Годилось все, что могло помочь провести несколько часов в ожидании начала сражения, не погрузившись в тягостные раздумья. Фигул и его приспешники разговаривали вполголоса, сбившись в кучку, и Ромул решил, что можно на некоторое время отвернуться от галла.

Задняя сторона железной клетки примыкала к наружной стене из досок, прибитых горизонтально. А наверху располагались места для богатых и знатных римлян. Ромул улыбнулся, подумав, что Гемелл может сидеть совсем близко: мечом достать до задницы. Купец был фанатичным любителем гладиаторских игр.

Сейчас же Ромул приник к широкой щели между досками. Нижний ряд сидений находился лишь на высоте человеческого роста над ареной, и зрители могли бы при желании дотянуться до бойцов и зверей, сражавшихся на горячем песке.

— А это не опасно? — спросил он.

— Посмотри внимательнее. — Бренн указал на лучников: они стояли редкой цепочкой вдоль нижнего края амфитеатра, держа в руках полунатянутые луки. — Обычно они сразу валят хоть зверя, хоть человека, который вспрыгнет наверх.

— Обычно?

— Случается, что кто-то из публики погибает, — пояснил Бренн. — Зрителям это нравится!

— Кроме того бедняги, которому не повезло.

— Ну, им же хочется получить удовольствие от боя…

— Так почему же погибать должны только мы?

— Точно, — улыбнулся Бренн.

Ромул кивнул — любовь горожан к кровавым зрелищам была ему хорошо известна, — снова глянул в щель на происходившую на арене бойню и вздрогнул. Сражение людей с животными, отзвуки которого так отчетливо были слышны здесь, почти закончилось. На песке, словно сломанные куклы, валялись окровавленные трупы с неестественно вывернутыми конечностями. Среди человеческих тел лежали три льва и два леопарда, из животов и между ребер у них торчали копья.

— О боги, помогите мне! — огласил огромное пространство тоскливый крик. — Я ведь уже убил одного кота. Неужто мало?

Ромул в ужасе уставился на «охотника»; тот, тяжело хромая, шел по арене и молил о пощаде тысячи людей, сидевших на высоких трибунах. Все его сподвижники уже погибли, сам он остался безоружным, с одним лишь щитом. Мускулистый торс молодого человека был испещрен глубокими кровоточащими царапинами, правая рука беспомощно висела, из зиявшей на ней раны торчали осколки раздробленной кости — неопровержимое свидетельство ужасной силы и ярости хищника.

— Сзади! — со смехом заорали зрители над головой Ромула: к израненному венатору трусцой приближался последний оставшийся лев.

— Помогите!

— Сам справляйся, подонок!

— Хоть умри как мужчина! Дай нам полюбоваться!

На несчастного обрушился град недоеденных кусков хлеба и огрызков фруктов, сопровождаемый оскорблениями. От толпы он не мог ждать ничего хорошего.

Она жаждала крови.

Ромул стиснул прутья решетки так, что пальцы побелели. Как ему хотелось что-нибудь сделать! Что угодно.

Трудности, с которыми столкнулся венатор, были совершенно ясны. Со скутумом в здоровой руке он мог бы некоторое время отбиваться от льва, но сам не имел возможности ранить или убить его. Постепенно он ослабел бы от кровотечения, и хищник неминуемо одолел бы его. Взяв оружие, он имел небольшой шанс убить зверя, но лишался защиты от могучих когтей, уже разорвавших его товарищей.

На мгновение «охотник» замер в нерешительности. Затем инстинкт самосохранения взял верх и он, держась к зверю вполоборота, тяжело побежал к ближайшему убитому. Отбросив щит, он взял тяжелое копье, лежавшее подле трупа его владельца.

— Какие же римляне дикари! — выдохнул Бренн. Внезапно приблизившись к Ромулу, он тоже прильнул к щели, наблюдая за разворачивавшейся снаружи драмой. — А парень верно решил — мечом он его не смог бы достать.

— А если трезубцем?

— Слишком громоздкий. К тому же копье длиннее.

— Что дальше?

— Ждать, когда эта скотина прыгнет. Упереть конец в землю и дать ему напороться на острие, — негромко отозвался Бренн. — Другого шанса у него нет.

Прикрыв глаза, Ромул взмолился Юпитеру, чтобы тот пощадил израненного бойца.

С болезненным любопытством они смотрели, как вновь вооружившийся венатор осторожно пятится назад. Огромный хищник не спеша следовал за ним, лишь нервные взмахи хвоста выдавали его возбуждение. Он уже несколько раз порывался кинуться на копье, но всякий раз человек отступал, выжидая более удобного момента.

Вскоре толпе это надоело, и она вновь принялась осыпать бойца оскорблениями. Обезумевшие зрители кидали в льва монеты и глиняные кружки, стремясь заставить его напасть. Да хищник и сам заметно разозлился, он почти все время рычал и яростно хлестал себя хвостом по бокам.

Бренн ухмыльнулся и ткнул пальцем в ту сторону:

— Он уводит его от убитых.

— Зачем?

— Во-первых, подальше от того хлама, который кидают сверху. А там он улучит момент и заставит кота прыгнуть.

Ромулу приходилось делать над собой усилие, чтобы не отвернуться.

— Скорей бы уж, а то ведь совсем ослабеет…

— Он и сам это понимает.

Венатор наконец-то выбрался на свободный от трупов участок арены. Уперев тупой конец копья в песок, он крепок сжал древко одной рукой и вызывающе взглянул на льва.

— Вот человек, который не боится смерти! — Бренн возбужденно стукнул кулаком по перекрестью прутьев решетки. — Убей же эту скотину! Давай же, убей!

Льва отделяли от его жертвы шагов пятнадцать, было видно, что зрачки его янтарно-желтых глаз от солнечного света сузились в узенькие щелки. Вот он припал к земле и замер, даже не шевеля хвостом. Венатор тоже пригнулся и замер, держась за копье. Когда хищник бросится, у него будет всего один шанс.

Тут и зрители притихли и перестали швырять на арену всякую всячину. Напряжение сделалось физически ощутимым.

— Следи за мышцами на его задних ногах. Он может кинуться в любое мгновение, — пробормотал Бренн, стиснув плечо Ромула. — Стой ты спокойно! У тебя же правая рука сломана!

Ромул сглотнул подступивший к горлу комок; он пытался представить себе, как же жутко болят бесчисленные раны на теле героя. Тот на вид был лишь немногим старше него. Скорее всего, за его плечами была примерно такая же история. Но, похоже, он не собирался сдаваться: жизнь все равно казалась ему драгоценной.

Мгновенно распрямившись, лев взвился в воздух. Толпа дружно, как один человек, выдохнула. А венатор, не поддавшись естественному страху, остался стоять на месте.

Хищник со всего разгону напоролся на копье.

Он бросился с такой силой, что острие пронзило ему ребра и прошло сквозь сердце и легкое. «Охотника» удар повалил наземь.

Зрители молча взирали на то, как свершилось невозможное.

Ромул прыгал на месте и, пронзительно вскрикивая, благодарил богов. Бренн, радостно хохоча, присоединился к его восторгу. Многие гладиаторы принялись колотить рукоятями мечей о щиты, поднялся оглушительный шум. Убив грозного хищника, этот израненный человек совершил подвиг, достойный Геркулеса, и вселил надежду в бойцов, ждавших своей очереди под трибуной.

В конце концов венатору удалось выкарабкаться из-под мертвой туши и подняться на ноги. Толпа, только что шикавшая, уже начала аплодировать, а когда победитель встал, разразилась восторженным ревом.

— Гнусные мерзавцы, — пробормотал Бренн. — Они же только что его оскорбляли. Проклятые римляне.

Ромул был согласен с другом. В реакции толпы на происходившее не было ни капли справедливости, ее привлекали лишь кровопролитие и смерть.

Эта истина подтвердилась почти сразу же — самым жестоким из возможных способов.

Приободрившийся после своей победы венатор неторопливо подошел к той трибуне, откуда его недавно осыпали самыми жестокими оскорблениями.

— Этого вам хватит? — И он презрительно сплюнул на песок.

Ромул радостно воскликнул, но над Бычьим форумом сразу же повисла зловещая тишина. Граждане Рима не любили насмешек.

Израненный боец гордо повернулся, чтобы уйти.

— Глупец, — чуть слышно произнес Бренн. — Зря он это сделал.

— Но ведь он убил льва.

— А потом оскорбил какого-нибудь богатого или знаменитого мерзавца. — Галл, закусив нижнюю губу, вглядывался в щель между досками. — Не удивлюсь, если…

Бренн не успел договорить: в воздухе мелькнула стрела. Мягко чмокнув, она вонзилась в незащищенную спину венатора. Тот покачнулся, испустил крик боли и изумления. Потянулся, пытаясь дотянуться здоровой рукой до стержня стрелы, и тут еще две пронзили ему грудь и шею.

Беснующаяся толпа разразилась хохотом.

— Сволочи! — выкрикнул Ромул.

— Заткнись! — прошипел Бренн. — Или хочешь, чтобы тебя тоже так казнили?

Ромул послушно умолк, лишь скрипел зубами от бессильного гнева. Чего же стоит слава гладиатора, если его можно в любую минуту убить ни за что ни про что?

Венатор упал на колени, хватая единственной действующей рукой торчавшие из тела стрелы и выкашливая при каждом движении сгустки крови. Потом он рухнул на песок, дернулся пару раз и замер. Он лежал всего в нескольких шагах от убитого им льва.

На арене не осталось никого живого, ни людей, ни зверей.

Глаза Ромула наполнились слезами.

— Никто не заслуживает такой смерти.

— Попробуй обидеть кого-то из богатых — умрешь точно так же. — Бренн произнес эти слова глухо, приходилось мириться с таким положением. — Мы полностью зависим от их милости.

— Для этих мерзавцев его жизнь ничего не значит.

— Как и твоя. Не забывай, мы рабы!

Ромул смотрел на труп венатора, и ярость пронизывала все его существо. Беззащитность отважного воина заставила его против воли вспомнить о своем собственном положении. «Охотник» победил вопреки всем ожиданиям, но все же не выжил. Очень скоро Ромулу также придется рисковать своей жизнью на той же самой арене, чтобы в очередной раз насытить жажду крови, снедающую тупую толпу. Ни увечья, ни смерть десятков людей здесь не ставились ни во что. Любого из тех, кто находился сейчас в клетке под трибунами, могла по прихоти кого-то из сидевших над ними постигнуть такая же бессудная кара.

До нынешнего дня Ромул предпочитал замечать только славную сторону гладиаторской жизни. Когда он убил Флавия и Лентула, завеса, которой он отгораживался от действительного положения дел, приоткрылась лишь на мгновение, теперь же, когда на его глазах ни за что расправились с отважным бойцом, ее наконец-то сдуло прочь.

Гладиаторы жили только для того, чтобы сражаться и умирать на потеху грубой римской толпе. Они были всего лишь скудно оплачиваемыми убийцами.

Юноша полностью осознал свое положение и был раздавлен этим осознанием. У него подогнулись ноги, и он опустился на утоптанный до каменной твердости земляной пол. Бренн попытался было приободрить его, но Ромул будто не слышал его шуток. Через некоторое время галл сдался и принялся править лезвие своего меча маленьким точилом, этому занятию он всегда посвящал немалую часть своего свободного времени.

Бойня на арене возобновилась, но у Ромула больше не было сил на нее смотреть. Сцеплялись в отчаянной схватке связанные крепкими цепями быки и медведи, гончие собаки носились за перепуганными насмерть газелями. Стаю голодных волков спустили на нескольких преступников, крепко привязанных к столбам. Яростное рычание и вопли страдания существ всех пород, то и дело заглушаемые возбужденными криками зрителей, раздавались несколько часов. Золотистый поутру песок превратился в темно-красное месиво, в котором вязли ноги.

Охваченный скорбью, Ромул думал о матери и Фабиоле. Даже если ему удастся выжить в предстоящем бою, вряд ли он когда-нибудь вновь увидит их. Его жизнь будет состоять из боев, сменяющихся периодами отдыха, и завершиться она может лишь одним образом.

Гибелью.

Они были рабами, назначение которых — удовлетворять неиссякаемую жажду крови, владевшую римлянами. Гнев и печаль попеременно охватывали Ромула, и вскоре он почувствовал, что его дух окончательно сломлен. Никогда еще ему не было так мерзко.

— Скоро нам выходить, — сказал Бренн, выглядевший очень сосредоточенным. — Что с тобой?

— Мы все там погибнем.

— Кое-кто уцелеет! — Галл согнул руку, напружинив могучий бицепс. — Держись поближе ко мне, и все будет в порядке.

— Какой смысл? Зачем проливать кровь и гибнуть ради чужих людей? — Ромул стоял ссутулившись и неотрывно смотрел в пол. — Я оказался здесь, моя мать принадлежит подонку, садисту, который продал Фабиолу в публичный дом. Для чего мне жить? Надо было позволить Фигулу убить меня.

Бренн стиснул предплечье Ромула.

— Не у тебя одного за плечами много бед! Подумай хотя бы об этом венаторе, — чуть слышно прошипел он. — Все, кто здесь находится, тяжко страдают под гнетом римлян. Даже такая мразь, как Фигул и Галлит.

— Мне-то что за дело? — сердито спросил Ромул, стряхнув ладонь галла.

Бренн долго молчал, но потом все же заговорил.

— Я смотрел издалека, как римские солдаты жгли деревню, где остались моя жена и новорожденный сын, — сказал он. — А потом родственника, которого я поклялся защищать, убили совсем рядом со мною.

Ромул поднял глаза на друга, его сердце наполнилось сочувствием.

— Все это я вижу как наяву каждый день.

— Я… — виновато начал Ромул, но галл перебил его:

— Пять лет я искал смерти. Но боги не допустили этого. Они хранят меня для чего-то другого. Не знаю для чего, но сначала появилась Астория. Потом ты. — Он ласково потрепал волосы Ромула. Сходство юного друга с Браком продолжало изумлять его.

— Что ты хочешь сказать?

— Даже при всем при этом, — Бренн указал на залитую кровью арену, — жить все равно стоит. Умри сегодня, Ромул, если хочешь. Но подумай о том дне, когда ты попал в лудус. Что заставило Мемора купить тебя? Или Котту — взяться обучать тринадцатилетнего мальчишку?.. — Он немного выдвинул меч, а потом снова засунул его в ножны. — Боги любят смелых. Помни об этом. — Он тяжело взглянул Ромулу в лицо и умолк.

Некоторое время юный гладиатор обдумывал то, что сказал ему Бренн. Может, и впрямь все это не было одним лишь везением? Что, если Юпитер предопределил для него какую-то цель? Почувствовав себя немного лучше, он вскинул голову и перехватил устремленный на него взгляд Галлита. Коренастый ретиарий подтолкнул локтем Фигула и рассмеялся, когда тот выразительно провел пальцем по горлу. Ромул не спеша поднялся. Слова Бренна задели его за живое, а угроза Галлита оказалась последним толчком. Нет, он не согласен так легко расстаться с жизнью!

Ромул вдруг вспомнил о Спартаке, и эта мысль была для него как проблеск надежды. Гладиатор, потрясший Рим до основания. Он улыбнулся. Даже на пропитанном кровью песке арены можно отыскать путь к своему предназначению. Да, жить, несомненно, стоило.

Ромул принялся вращать плечами, как его учил Котта, стараясь вести себя так, будто разминается перед учебной схваткой.

Вот это правильно! — не скрывая радости, заметил Бренн.

— Я не дамся этим негодяям без боя.

— Рад слышать.

Друзья занялись разминкой, готовясь к предстоящему кровавому бою.

Глава XVI

Победа

Полдень давно уже миновал. Арену обновили: разровняли граблями кровавый песок, а поверх насыпали свежего. После развлечения звериной травлей и перед главной забавой устроили непродолжительный перерыв. Разносчики с вином, мясом и хлебом сновали между рядами скамеек, бойко торгуясь с проголодавшимися горожанами. Значительная часть зрителей покинула амфитеатр, уступив место тем, кто пришел специально ради грандиозного побоища. Лишь наиболее кровожадные были в состоянии наблюдать за представлением целый день.

А под трибунами клеть напротив той, где находились бойцы Большой школы, все еще пустовала.

— Где же они? — раздраженно бросил один из мирмиллонов.

Время шло. Все ближе и ближе становился срок выхода на арену.

— На испуг берут. Дакийский ланиста выведет своих парней прямо на арену, — заметил второй.

— И у нас не будет возможности заранее поглядеть на них, — вмешался в разговор один из ретиариев.

Гладиаторы встревоженно зашушукались.

— А нам-то что?! — громко спросил Бренн. Надо было вмешаться, пока тревога не переросла в страх.

Все обратили на него удивленные взгляды. Гладиаторы не привыкли действовать одной командой. Галл мрачно улыбнулся.

— Многие из нас сегодня умрут, — теперь уже все внимательно слушали его, — но не как скотина на бойне.

— Ты-то куда суешься? — рявкнул Фигул и, сопровождаемый своими прихвостнями, шагнул вперед. А между Бренном и основной группой гладиаторов вдруг образовался просвет.

Ромул напрягся, готовый немедленно отреагировать, если враги нападут. И, к своей великой радости, увидел, что четверка скиссоров повела себя точно так же. Они с Бренном были не одиноки.

— Мы куда лучше, чем дакийцы! — выкрикнул Бренн. — Вы все это знаете!

Ответом ему послужили одобрительные возгласы. Между различными школами гладиаторов издавна шло постоянное соперничество.

— Если мы нанесем им быстрый и мощный удар, то все закончится, не успев начаться.

На лицах тех, кто успел пасть духом, вновь появилась надежда.

— Следуйте за мной, держитесь вместе, не разбивайтесь в бою! Ретиарии пусть идут впереди и по бокам. Все остальные — кучей посередине. Мы встретим мерзавцев полноценной атакой. — Бренн поднял над головой сжатый кулак. — ЛУ-ДУС МАГ-НУС!

Некоторое время все молчали, осмысливая его слова, кое-кто тихонько переговаривался с соседями. А некоторые закивали и почти сразу подхватили вдохновляющий возглас. Постепенно к ним стали присоединяться новые голоса, и в конце концов клетку сотрясло оглушительное скандирование: «ЛУ-ДУС МАГ-НУС! ЛУ-ДУС МАГ-НУС!»

Удовлетворенный достигнутым эффектом, галл сделал шаг назад. Фигул взглянул на своих приспешников, но момент был уже упущен. Большинство приняло главенство Бренна.

Секст одобрительно кивнул:

— И нашим дух поднимет, и, если повезет, смутит врагов.

— До того как стать гладиатором, я водил воинов в бой.

— Прошу тебя сделать это нынче. — Скиссор указал на коридор. — Их все еще нету. Мирмиллон был прав — придется выйти на арену, не зная, что нас ждет.

— И скоро.

— Да не оставят нас боги.

— И да направят они твою секиру. — Бренн повысил голос. — Помните, что я вам сказал!

К великой радости Ромула, гладиаторы подчинились и принялись собираться группами со своими товарищами по оружию.

Галл усмехнулся и обнажил меч.

— А где быть моим ребятам?

— Секст, делайте то, что у вас получается лучше всего! Крошите их, чтобы под ногами не путались!

Скиссор криво улыбнулся на это двусмысленное предложение.

В этот момент в коридор, громко топая, вошли стражники с копьями в руках.

Проход между рядами клеток упирался в стену, отгораживавшую помещение под трибунами от арены. Несколько стражников вынули из петель тяжелую балку, положили ее на пол и быстро разобрали доски. Образовалось отверстие, через которое могли плечом к плечу пройти два человека. Оставшиеся охраняли другой конец коридора.

Тот самый раб, что давеча нагрубил Мемору, отпер дверь клети длинным ключом и широко распахнул ее.

— Ну, вам пора помирать! — заявил он с наглой ухмылкой.

Сразу несколько гладиаторов шагнули к нему с обнаженными мечами и ножами. Наглец поспешно отскочил к своим товарищам.

— Выметайтесь! А то лучников позову!

— Прикуси язык, сын шлюхи! — рявкнул Секст. — Пойдем, когда наступит время.

То, что такой же раб, как и они сами, желал гладиаторам смерти, поразило и разгневало Ромула. Если бы все они смогли объединиться и вместе выйти на бой, то смели бы твердыню Рима одним лишь своим количеством. Думай так же, как Спартак, приказал себе он. Все люди должны быть свободными.

Раб-стражник снова указал на выход, однако что-то сказать уже не решился. Гладиаторы внушали опасение, даже когда находились за решеткой. А на арене загудели трубы, и толпа взволнованно зашумела, предвкушая небывалую потеху.

Бренн поднял щит:

— Пора пролить кровь ради добрых жителей Рима.

Ромул сглотнул и расправил плечи.

Они с галлом вышли первыми, а за ними их соратники попарно проследовали на залитую ярким солнцем арену. Там гладиаторы быстро выстроились полукругом, заняв половину арены. Сторонники Большой школы встретили их приветственными криками, а те, кому нравились дакийцы, принялись шикать.

Зрители пристально рассматривали гладиаторов, оценивая их возможности. Отовсюду сыпались комментарии и оскорбления; по ступеням носились посредники, принимая от самых азартных зрителей разнообразные ставки на исход сражения. Аристократы и богачи заключали между собой пари, передавая поручителям тяжелые кошели с сестерциями.

Вновь взвыли трубы, извещая о прибытии дакийских бойцов, и толпа притихла.

Когда из такого же проема на противоположной стороне арены появились пятьдесят человек, у Ромула перехватило дыхание. Большинство по своему вооружению не отличалось от гладиаторов Большой школы, но были среди них и такие, каких он еще не видел.

— Видишь, это димахеры, — указал Бренн. — Те, что с двумя мечами.

— Так у них же щитов нет! — изумился Ромул.

— Настоящие даки, восточные безумцы. Чего от них ожидать?

— А те, с арканами?

— Лаквеарии. Сражаются парами, как наши мирмиллоны или фракийцы. Один опутывает врага, а другой убивает.

— Опасны?

— Некоторые не уступят нашему Галлиту с его сетью.

Ромул задумчиво надул щеки. Дело обещало оказаться интересным. Главное — не забывать основ боевого искусства.

Стоявший рядом с ним Бренн возбужденно переступил с ноги на ногу. Его глаза пылали, им овладевал боевой азарт.

Когда бойцы Дакийской школы выстроились, трубы пропели еще раз и умолкли. Публика, разглядывавшая вытянувшихся в две цепочки гладиаторов, тоже притихла.

В воздухе веяло смертью.

— Граждане Рима! — обратился к толпе из огороженной ложи для почетных посетителей приземистый толстый человек в белой тоге. — Сегодня перед нами сто лучших гладиаторов города!

Толпа разразилась восторженными воплями, женщины визжали и кидали цветы.

— Этим зрелищем мы обязаны щедрости одного человека… — Говоривший приостановился, крики сделались еще громче. — Это победитель Митридата, Понтийского льва… Победитель киликийских пиратов… Строитель этого театра… Эдитор сегодняшних игр — прославленный полководец… Помпей Великий!

И, словно повинуясь приказу, сквозь облака, затянувшие было небо, прорвался солнечный свет. Восторженные крика сделались вовсе громоподобными. Ромул вдруг понял, что гладиаторов выстроили на арене так, что они образовали нечто вроде коридора. И вдоль этого коридора с запада упали солнечные лучи.

Озарив Помпея, оплатившего сегодняшние игры.

— Вот это представление, — прошептал он Бренну.

— Политика. Если народу нравятся игры, он поддерживает того, кто их устраивает. Так они и получают власть.

— Значит, мы деремся ради поганых политиканов? — Прежде Ромулу и в голову не приходило задумываться над такими вопросами перед боем. Ведь хотя горожане и обожали кровопролитные зрелища, устраивали их не они. А те, кто обладал властью и деньгами, — сенаторы и всадники. Ну а гладиаторы были всего лишь марионетками и повиновались тем, кто дергал за ниточки.

Бренн, для которого все давно было ясно, лишь кивнул.

Ну, а Ромула охватил гнев.

— Ведь сегодня многие из нас погибнут! Почему так?

— Ромул, мы рабы, — просто ответил старший.

Ромул, как наяву, увидел перед собою привратника из дома Красса.

— Кто это сказал? — сердито возразил он. — Этот мерзавец? — Он ткнул рукой в сторону привилегированной ложи.

— Заткнись! — Бренн поспешно оглянулся. — Узнает Мемор про такие слова, ты и часу не проживешь.

— Такое уже бывало! — яростно прошипел Ромул. — Только представь себе, что полсотни наших могли бы сделать с теми негодяями, которые там устроились.

— Восстать? — чуть слышно проговорил галл.

— Нет, потребовать себе свободу.

— Помпей Великий! — вновь выкрикнул распорядитель.

— Надо драться. — Бренн весело подмигнул Ромулу. — Потом поговорим.

Зрители восторженно заорали, Помпей лениво махнул рукой в ответ. Это был белокурый мужчина средних лет с бесформенным носом и неожиданно пристальным взглядом выпученных глаз.

— Приветствуйте Помпея Великого!

— Идущие на смерть приветствуют тебя! — в сотню глоток выкрикнули гладиаторы.

Помпей кивнул, в этом движении было больше почтения, чем он выказал зрителям.

— По крайней мере, он воин, — сказал Бренн. — Не то что этот пес Красс, который только и умеет, что болтать о том, какой он великий полководец.

— Помпей платит за то, чтобы мы умирали, — прошептал Ромул. — Будь он проклят!

Эти слова, похоже, удивили галла, но в его глазах сверкнул огонек, какого Ромул прежде не видел у друга.

— Умрите как подобает мужам! — обратился Помпей к воинам. — Явите смелость. Те, кто останется невредим, получат награду! Вперед!

На несколько мгновений воцарилась тишина. Бойцы, окаменев от напряжения, всматривались в противников.

Ответ галла на его слова привел Ромула в восторг. Но все на свете следовало отложить до тех пор, пока не кончится битва. Он оглянулся. Фигул с Галлитом держались поодаль и делали вид, что даже не смотрят в их сторону.

— Сомкнитесь. Смотрите по сторонам! — крикнул Бренн, стиснув меч в могучем кулаке. — Вперед! Не дайте им напасть первыми! — рявкнул он ретиариям.

«Рыбаки» устремились вперед, держа перед собой тяжелые сети, готовые метнуть их в любой миг. Дакийские бойцы рассыпались и устремились навстречу. Ромул держался в трех шагах справа от Бренна с высоко поднятым щитом и кинжалом в руке.

Расположение бойцов навело галла на новую мысль.

— Пока ретиарии заняты, надо ударить в центре. Забудьте о всяких правилах, — негромко, так, чтобы слышали только ближайшие к нему, добавил Бренн. — Убивайте как можно быстрее и двигайтесь дальше.

— Мы с тобой, Бренн, — ответил один из фракийцев.

Остальные отозвались одобрительными возгласами. Бренн окинул их взглядом и мрачно кивнул.

Спустя мгновение ретиарии встретились с гладиаторами Дакийской школы, и бой закипел. Сети со свистом взлетали в воздух, люди ругались и уворачивались, поскальзываясь на горячем песке. Ромул увидел, как кто-то вонзил трезубец в горло врагу, из страшной раны сразу хлынула кровь. Бойцы кружились друг перед другом, прыгали и изгибались в страшном, смертельном танце.

Мало кто из противников оказался готов к быстрой яростной атаке. По всей видимости, у дакийцев не было предводителя, и они теперь не знали, что же им делать.

Все шло по плану.

— Ко мне! — взревел Бренн, воздел меч и побежал вперед мимо своего авангарда, уже сражавшегося с врагами.

Три десятка гладиаторов кинулись за ним с оружием наготове.

Ромул, державшийся вровень с галлом, внимательно следил за происходившим вокруг. Первая возможность вступить в бой выпала ему, когда он оказался возле «рыбака» из Большой школы, схватившегося с самнитом. Тяжело вооруженный воин опустил продолговатый щит и следил за ретиарием, выбиравшим момент для того, чтобы метнуть сеть. Ромул припал на колено, отвел правую руку назад и, прицелившись, резким движением метнул нож. Он полетел точно туда, куда метил юноша, и вонзился в незащищенное горло самнита чуть ниже края забрала. Захрипев, дакиец выронил меч и скутум и схватился обеими руками за горло. Кровь хлынула между пальцев, и он осел на песок.

Ретиарий оглянулся, желая узнать, кто же прикончил его противника.

Ромул с изумлением узнал Галлита.

— Щенок! — Лицо ретиария скривилось от гнева. — Считай, что ты труп.

Злоба Галлита поразила юношу, ему стало ясно, что опасность со стороны злопамятных соратников более чем реальна. Но сейчас его враг не мог ничего предпринять: к нему уже устремился могучий секутор.

— Один есть! — сообщил Ромул, когда, держа в руке вынутый из ножен меч, догнал Бренна.

— Как?

— Кинжалом!

— Молодец! Если сможешь, подбери другой нож. Кто знает, что может случиться! — Бренн улыбнулся и прибавил шагу, увлекая за собой остальных.

Атака Бренна была сокрушительной. С ревом, заставившим первого из попавшихся дакийских бойцов замереть на месте, галл разрубил ему бронзовый шлем вместе с черепом.

Фракиец рухнул на песок.

Бренн переступил через тело, отбросил щит следующего гладиатора своим и, приблизившись почти вплотную, проткнул ему грудь мечом. А затем издал устрашающий боевой клич, эхом разнесшийся по пространству амфитеатра.

Прошло всего несколько мгновений, а многие из дакийских бойцов уже застыли в полной растерянности, словно им явилось устрашающее видение.

Так же легко галл разделался с секутором.

— Вперед! — крикнул Ромул, ринувшийся в бой, чтобы полностью использовать достигнутое преимущество. — Лу-дус магнус!

Ему ответил невнятный рев ярости и сдерживаемого страха. Гладиаторы Большой школы обрушились на растерянных противников, их мечи громко стучали по щитам оборонявшихся.

Ромул оказался лицом к лицу с мирмиллоном, который был не намного крупнее, чем он сам. Его противник нанес мощный удар сверху, рассчитывая исключительно на силу. Ромул довольно легко парировал атаку, вскинув щит. Поднырнув под руку с мечом, он оказался почти вплотную к врагу и взглянул ему в лицо. Гладиатор непроизвольно раскрыл рот: он знал, что сейчас произойдет.

Ромул пронзил мечом незащищенное солнечное сплетение.

Мирмиллон заорал от боли и скорчился. Ромул молниеносно высвободил клинок — раненый упал на песок. А победитель тяжелым ударом острой кромки щита разрубил ему шею. Теперь уже не было сомнений в том, что враг не сможет продолжать бой. Ромул двинулся дальше.

Котта обучал его традиционным, дошедшим из старины способам гладиаторского боя. Таким образом бойцы могли сражаться часами, изумляя зрителей своим искусством. Но в том положении, в каком нынче оказался Ромул, демонстрировать эффектное мастерство было вовсе ни к чему. Лучше было следовать куда более жестокой методе Бренна, требовавшей как можно скорее убить или искалечить противника.

Бренн оторвался на десять шагов и теперь рубил какого-то фракийца, успевая одновременно отмахиваться мечом от второго. Правее бойцы Большой школы сошлись с группой мирмиллонов и димахеров. Особенно выделялся своим мастерством один из вооруженных двумя мечами воинов. Ромула восхитило непринужденное изящество, с которым он двигался, легко, словно танцор, убивая и обороняясь. Впрочем, конец наступил скоро: ретиарий из Лудус магнус, зайдя со спины, накинул на него сеть. Димахер попытался высвободиться, но сразу несколько гладиаторов накинулись на него и зарезали, как свинью.

Уже больше дюжины дакийских гладиаторов лежали на песке без признаков жизни. Многие из даков получили тяжелые ранения и больше не могли сражаться. Благодаря в первую очередь силе и искусству Бренна ход боя стал клониться в пользу Большой школы. Да, роль могучего галла в битве была неоценима. Каждый, кто сходился с ним на арене, цепенел от страха, прежде чем получал неотразимый удар и падал наземь.

Ромула неожиданно атаковали лаквеарий и фракиец. От брошенного аркана он легко уклонился, зато молниеносный выпад второго противника едва успел отразить. Ромул отступил и чуть не попал ногой в петлю, которую хитрый лаквеарий бросил на землю. Чувствуя, как отчаянно забилось сердце, он яростно атаковал фракийца, не забывая краем глаза следить и за вторым.

Нет, в одиночку ему с ними не справиться.

Между ударами и парированиями он старался разглядеть, кто из своих находится поблизости и в состоянии прийти ему на помощь. Бренн сражался сразу с двумя мирмиллонами и секутором. Секста видно не было. Ромул зло выругался, зацепившись мечом за снова просвистевшую в воздухе веревку. Он чуть не выронил гладиус, спасло его лишь то, что воин дернул за веревку на неуловимый миг раньше, чем нужно. Если он не убьет немедленно одного из своих противников, то неминуемо погибнет сам.

Отчаянно глотнув воздуха, Ромул подцепил ногой песок и швырнул целую тучу в лицо лаквеарию. Затем он обернулся и сильно толкнул плечом фракийца, бормоча про себя молитву Юпитеру и со страхом ожидая, что в любой миг его шею перехватит веревочная петля. Но, к его великой радости, лаквеарий издал сдавленный крик: ему запорошило глаза песчинками. А Ромул беспрепятственно атаковал тяжеловооруженного противника, заставив его отступить на несколько шагов.

Ромул ткнул мечом, целясь в лицо фракийцу. Тот заслонился, вскинув тяжелый щит. Тогда Ромул мгновенно опустил свой щит и острой кромкой рубанул противника по правой ноге, разрезав мышцы бедра и повредив коленные связки. Раненая нога фракийца, не выдержав веса тела, сразу подогнулась.

Громко закричав от боли, дакийский боец упал. Из раны хлынула кровь. Ромул рискнул оглянуться на лаквеария. Тот уже медленно падал с искаженным от мучительной боли лицом: Секст глубоко разрубил ему спину своей секирой.

— Тебя, похоже, здорово прижали.

— Благодарю! — В память Ромулу накрепко врезалось последнее движение Лентула. И потому он резко обернулся а рубанул фракийца мечом по горлу. Тот захлебнулся кровью, перекатился на бок, широко раскрытые глаза остекленели. Ромул быстро схватил с пояса убитого кинжал с костяной ручкой. Два оружия всегда лучше, чем одно.

Когда он выпрямился, Секст был уже далеко.

— Неплохая работа! — Тяжело дыша, к нему подошел Бренн. С головы до ног он был залит кровью.

Ромул оглянулся и, не увидев поблизости вражеских бойцов, немного успокоился.

— Битва почти закончена, — с довольным видом сказал он. — Благодаря тебе.

Бренн кивнул, соглашаясь с его словами.

— Убивай, или тебя убьют, — чуть слышно пробормотал он.

Ромул обвел взглядом арену: на ногах оставались менее двадцати дакийских гладиаторов.

— Теперь уже недолго.

— Может, у этих дураков хватит ума сдаться, — вздохнул галл. — Ясно же, что им не победить.

Неожиданно в воздухе просвистела сеть и опустилась Бренну на голову, тяжелые края упали на песок. Мелькнули острия трезубца, и Бренн с большим трудом смог уклониться от удара, который должен был бы распороть ему живот.

Инстинктивным движением Ромул отмахнулся гладиусом и зацепил руку нападавшего возле локтя. В этот миг он с изумлением узнал одного из ретиариев Большой школы, но не остановился, а быстрым пинком в живот сбил раненого гладиатора с ног.

— Сзади! — Бренн бросил наземь свой меч и обеими руками поспешно сдирал с себя сеть.

Ромул и сам краем глаза заметил движение. Обернувшись, он увидел Галлита, рядом с которым шли Фигул и еще два бойца со злобными лицами, фракиец и самнит. У всех в руках было окровавленное оружие.

— Один остался, щенок! — Ретиарий замахнулся трезубцем.

— Надо было убить тебя, а не дакийца, — отозвался Ромул, уклонившись от удара.

— Раньше надо было думать, — осклабился Галлит.

Заслоняя собой Бренна от нападавших, Ромул немного попятился. А ретиарий расхохотался, решив, что Ромул думает, как бы улизнуть. И тогда Ромул, не раздумывая, воткнул меч в песок, выхватил взятый у убитого кинжал и метнул.

Удивленные гладиаторы замерли.

Галлит же резко остановился и издал странный клокочущий звук. Из его гортани торчала костяная рукоять кинжала. Изумленно выпучив глаза, коренастый гладиатор рухнул наземь. Он был убит точно так же, как и его первый сегодняшний противник.

К тому времени Бренн успел освободиться и теперь стоял рядом с Ромулом.

— Трое против двоих. Как по мне, вполне можно биться!

— Клянусь членом Вулкана, ты же обещал, что здорового поганца поймает Галлит! — Самнит, стоявший слева от Фигула, растерянно ковырял песок носком сандалии.

— Ты-то, балбес, почему не продырявил его, когда он запутался? — Фракиец облизал внезапно пересохшие губы, но отступать не желал. — Давайте кончать!

— Ну что, наругались? — мрачно осведомился Бренн и шагнул вперед.

Ромул шел рядом, всего на шаг сзади.

Самнит лишь раз осмелился поднять на него взгляд и кинулся наутек. Но тут, словно ниоткуда, возник Секст. Широким взмахом секиры он начисто отсек голову бегущему. Из обрубка шеи ударил фонтан крови, а тело, все еще дергаясь, Рухнуло на труп Галлита.

Песок на арене был весь испещрен алыми пятнами крови множества убитых гладиаторов Дакийской школы. Теперь же среди них лежали и те, кто вроде бы находился на одной стороне с победителями. Галлит. Самнит. Они умирали в корчах.

«Чего ради?» — думал Ромул.

Фигул швырнул щит в Бренна и кинулся бежать, оставив последнего из своих сторонников на произвол судьбы. А тот, увидев приближение трех друзей, сделался белым как мел.

— Сдаюсь! — Выпустив из рук оружие, мирмиллон рухнул на колени.

— Своего пытался убить, скажешь, нет? — Бренн взмахнул мечом и обрушил его плашмя на левое плечо мирмиллона, сломав тому ключицу.

Мирмиллон тонко взвизгнул, крик прозвучал неожиданно громко. Ромул вдруг осознал, что на арене все стихло. Сражение закончилось. И вся многотысячная толпа зрителей теперь смотрела на них.

— Бренн, оставь ему жизнь. — Секст тоже заметил, что обстановка изменилась. — Все кончено. Он просит пощады. — Скиссор шагнул назад и положил свою окровавленную секиру на песок. — Мемор, наверное, смотрит.

— Этот кусок дерьма предал нашу фамилию! — зло бросил галл. — Все держится на верности. Без нее мы ничто.

— Брось, не стоит того, — устало сказал Ромул. Его почти тошнило от вида множества трупов, валявшихся повсюду, словно сломанные куклы. — И без того много народу погибло.

Все замолчали. Бренна трясло от гнева.

— Бренн!

В конце концов галл, похоже, услышал, что к нему обращаются. Пламя в его голубых глазах стало медленно гаснуть.

Мирмиллон поспешно вскинул руку с поднятым указательным пальцем, но зрители ответили на мольбу о пощаде громким шиканьем. Не затем они сюда пришли.

Ромулу стало еще более тошно. Никому не было дела до того, что раненый боец принадлежал к числу победителей. Толпа жаждала крови — все равно чьей.

«Нет, я не хочу так прожить жизнь».

Бренн тоже успокоился. Он опустил меч и отступил, не обращая внимания на крики.

В другой части арены, поодаль, собрались все уцелевшие дакийские бойцы. Они побросали оружие и молили о пощаде. Их осталось человек пятнадцать. Двадцать четыре гладиатора Большой школы остались невредимыми, еще полдюжины валялись на песке и корчились от боли, впрочем, все они, похоже, должны были выжить и через некоторое время вернуться на арену.

Загудели трубы, и шум на трибунах стих. Вновь вперед выступил дородный распорядитель игр.

— Победила Лу-дус маг-нус! — объявил он.

Бренн, Ромул и все остальные вскинули окровавленные мечи в знак того, что услышали эти слова. А рев трибун полностью заглушил крики раненых и стоны умирающих. Риму не было дела до участи жертв.

— Какая бойня. — Ромул с отвращением смотрел на разинутые рты бесновавшихся на трибунах зрителей. — И ради этого почти шестьдесят человек отдали свои жизни?

Бренн уже полностью овладел собой, боевую ярость сменило его обычное спокойствие. Он взглянул на свою правую руку, до самого локтя густо залитую кровью.

— Помпею бы такое, а не этому бедняге, — резко бросил он, подтолкнув носком ноги обезглавленный труп самнита.

— Да уж, это точно! — шепотом отозвался Ромул.

А распорядитель воздел коротенькие ручки, призывая к тишине.

— А теперь… прославленный полководец… Помпей Великий!

Толпа восторженно завопила, Помпей поднялся с места. Некоторое время консул хранил молчание, наслаждаясь овациями. Потом ленивым взмахом руки дал понять, что слышит их, и толпа с новой силой принялась выражать свою благодарность Помпею. Ужасное массовое побоище временно насытило ее кровожадность.

— Не хуже Цезаря умеет обращаться с народом, — произнес Бренн.

Ромул стиснул кулаки.

— Какие же все они мерзавцы! — отозвался он.

Его усталость сменилась горячим желанием дать Помпею на себе узнать, что значит, когда тебя жестоко рубят мечом. Но смерть венатора была еще слишком жива в его памяти. И с ним случится то же самое. Необходим план.

— Граждане Рима! — Помпей поднял обе руки, вызвав новую бурю криков. — Каким замечательным зрелищем мы сегодня наслаждались! Все это для вас. Граждане республики! — Ответом ему был оглушительный гром аплодисментов.

Помпей улыбнулся и щелкнул пальцами. Рядом с ним тут же возникли рабы с бронзовыми подносами, на которых были кучей свалены набитые кошели.

— Пусть победители выйдут вперед! — подчеркнуто презрительным тоном произнес распорядитель. — Но приблизиться могут лишь те, кто не получил ни одной раны!

Оставшиеся невредимыми бойцы сбились в кучку. Высоко подняв головы, они выстроились перед ложей и отсалютовали Помпею стиснутыми кулаками. Даже Ромул испытал короткий прилив гордости оттого, что уцелел в побоище. Да и трудно было не гордиться.

— Вы храбро сражались, — одобрительно произнес Помпей. — Те, кто проявил доблесть, заслуживают награды. — Он взял с подноса кожаный кошель и кинул на арену.

Секст поспешно поднял его и, широко улыбаясь, отступил. Кошельки сыпались, пока все, стоявшие перед ложей, не получили награду. Восторженные овации продолжались еще долго после того, как Помпей закончил раздавать деньги. Невиданное зрелище чрезвычайно понравилось публике. Гладиаторы, непривычные к такому отношению, размахивали мечами, улыбались и смеялись в голос. Впрочем, длилось это недолго. Распорядитель нетерпеливым жестом приказал им покинуть арену. Их миг славы закончился, гладиаторы вновь превратились в простых рабов.

— Тяжелый. — Ромул приподнял свою награду обеими руками. — Сколько тут?

Бренн пожал плечами:

— Наверно, пара тысяч сестерциев.

— Подачка, — заявил Ромул. Он снова разозлился. — Мы стоим гораздо больше. — Он встряхнул мешочек. Послышался звон. Цена человеческой жизни.

Бренн бросил на него короткий взгляд.

— Слишком много ушей вокруг, — чуть слышно предупредил он.

Ромул умолк. Действительно, опрометчивость могла только повредить.

— Хватит на несколько месяцев, чтобы покупать вино и шлюх! — заявил, улыбаясь во весь рот, Секст.

— Спасибо, что выручил Ромула, когда ему туго пришлось.

— А забыл, как сам в том году спас мою шкуру?

Бренн пожал плечами:

— Любой поступил бы так же.

— Кроме тех, кто так не поступил, — сразу отозвался скиссор. — Жаль, что Фигул уцелел. Ядовитая змея, вот он кто такой.

— Рано или поздно поганец снова затеет какую-нибудь пакость. — Бренн, прищурившись, взглянул на Фигула. — Точно знаю.

— Он не уймется, пока не убьет тебя, — вздохнул Секст. — И не изнасилует Асторию.

Эти слова вновь привели галла в ярость. Он поднял меч:

— Я сейчас его убью. И покончу с этим раз и навсегда.

Его остановило появление Мемора, самолично явившегося на арену.

— Бой уже окончился! — резко бросил он. — Один из фамилии просил пощады. И что же ты сделал?

Галл промолчал.

— Ты его покалечил!

— Он со своими помойными крысами напал на нас с Ромулом, — ответил Бренн. — Они пытались убить нас обоих.

— Они, конечно же, ошиблись, — повысил голос Мемор, взмахнув руками. — Приняли вас за дакийских бойцов. — Несомненно, начала происшествия он не видел.

— Это все было задумано заранее.

Ланиста пропустил эти слова мимо ушей.

— Когда боец просит пощады, не тебе решать, что к чему. — Мемор указал на ложу знати, его трясло от гнева. — Это решает Помпей! — Он погрозил галлу кулаком.

Бренн стиснул зубы.

— Твое особое положение отменяется! Астория пусть возвращается на кухню, где ее настоящее место. И комнату твою я отбираю. Будешь жить с другими. — Мемор злобно оскалил зубы. — Посмотрим, как тебе это понравится.

Бренн, подняв меч, шагнул к ланисте:

— Я тебе глотку перережу.

Мемор лишь поднял руку.

Лучники на краю трибуны вскинули натянутые луки.

— Делай, как я скажу, не то враз нашпигуют стрелами. — Ланиста сделал паузу. — Только от тебя зависит, продам я эту черную сучку завтра в Лупанарий или нет.

Бренн застыл.

Мемор ждал.

Ромул, затаив дыхание, следил за происходящим. Он никак не мог бы помешать ланисте, разве что ценой собственной жизни.

И Бренн отступил.

Мемор еще некоторое время смотрел в лицо великану рабу. Убедившись, что Бренн не станет испытывать судьбу, он повернулся и не спеша ушел с арены, бросив на ходу:

— Возвращайтесь в кельи.

— Сын шлюхи! — Бренн сплюнул. — Я распорю ему брюхо и заставлю жрать собственные кишки.

— Хотелось бы на это посмотреть, — с грустной улыбкой отозвался Секст. — Жаль только, что в таком случае тебя распнут еще до темноты. Рядом с Асторией.

— Что же делать? — В голосе Бренна послышалось отчаяние, какого Ромул еще никогда у него не слышал. — Я-то о себе позабочусь, но Астории без меня придется худо.

— Я за ней пригляжу.

— Почему?

— Я тоже ненавижу Мемора, — негромко ответил Секст. — Астория будет в безопасности до тех пор, пока ты вновь не войдешь в фавор.

Ромул слушал этот разговор и с трудом сдерживался, чтобы не заговорить. Им обязательно потребуются союзники, а скиссор, похоже, думает так же, как и они. Но все же тема была настолько опасной, что обсуждать ее можно было только без посторонних, за плотно закрытой дверью.

— Поклянись! — Бренн шагнул вперед, в упор глядя в глаза собеседнику.

— Клянусь всеми моими богами.

Двое воинов крепко стиснули друг другу предплечья. Впрочем, времени на проявление чувств не было.

— Пойдемте-ка внутрь, пока лучники не забеспокоились.

Секст зашагал собирать людей.

Ромул попытался сосредоточить мысли на том, как склонить на свою сторону побольше гладиаторов и заставить Мемора замолкнуть навеки.

«Нет, будущего в такой жизни быть не может, — думал он, глядя на лежавшие на песке окровавленные тела. — Спартак выбрал верный путь. Добыть себе свободу».

В лучах шедшего на закат солнца кровь на трупах казалась особенно темной. Гладиаторы увидели, как на арене появилась устрашающая фигура Харона, ненадолго останавливавшаяся подле каждого трупа. Всякий раз, когда перевозчик опускал молот, до Ромула долетал отвратительный хруст ломающейся кости.

Он отвел взгляд.

— Отправляет их в царство Гадеса. — Бренн брезгливо скривился. — Проверяет, не притворился ли кто мертвым. — Он склонился пониже. — Нам повезло, что и мы там не лежим. Этот ретиарий вполне мог достать до меня. Я твой должник, Ромул. И в этот раз.

— Пустяки. — Почувствовав себя неловко, Ромул поспешил сменить тему. — Мемор и вправду устроит тебе все эти неприятности?

— Подонок спал и видел, чтобы я дернулся куда-нибудь не туда. Ну и не пропустил подходящей возможности. Теперь, когда Фигул с дружками еще больше хотят крови… — Бренн потер лоб. — Жизнь станет еще интереснее.

— Ну а насчет того, о чем я говорил раньше?

— Свобода? — Лицо Бренна на миг просветлело, но он тут же вспомнил об Астории и вновь помрачнел. — Это невозможно.

Ромул вздохнул. Мысль о ненадежности гладиаторской жизни с новой силой овладела им после этого массового побоища. Нельзя было устроить побег без поддержки, и галл должен был сыграть тут главную роль. Но строгости Мемора, похоже, выбили из него боевой дух. Значит, нужно запастись терпением и постепенно убеждать Бренна. Люди куда охотнее пойдут на дело, если в нем будет участвовать лучший боец школы.

Ромул знал, что не успокоится, пока не обретет свободу.

* * *

Гладиаторам было предоставлено несколько дней отдыха. Мемор расхаживал по школе с широкой улыбкой на изборожденном шрамами лице. Он получил большие деньги от Помпея, а в глазах римской публики Лудус магнус после победы поднялась на небывалую высоту.

Три дня подряд все гладиаторы, за исключением Бренна, получали увеличенные порции еды и вина. Хозяин разрешил пускать в кельи проституток. Упражнения ограничили одним разом в день. Бани были открыты для всех — обычно этой привилегии удостаивались только самые лучшие бойцы. Измотанные люди, постоянно рисковавшие жизнью, на сей раз, когда дело касалось престижа школы, пришли в восторг от этих поблажек.

— Прочь с моих глаз, малолетний ублюдок! — рявкнул Мемор, заметив однажды вечером Ромула. Ланиста подозревал, что тот был причастен к гибели Галлита и его сотоварищей, но пока что не имел тому доказательств. — Что, думаешь, кого еще из моих лучших бойцов убить?

Ромул не осмелился ответить и счел за лучшее убраться в клетушку, где им с Бренном пришлось поселиться вместе с двумя ветеранами-фракийцами. Во время схватки из-за Астории, с которой начался кровавый раздор, эта пара мужеложцев не примкнула ни к одной из сторон. Отон и Антоний и так считались изгоями в нетерпимой к подобным отношениям фамилии, так что подселение к ним еще двоих отверженных нисколько их не взволновало.

Они украдкой предложили друзьям поселиться у них, и те решили воспользоваться случаем. Судя по слабо завуалированным угрозам Мемора, другого выбора у них попросту не было. Жизнь в лудус внезапно сильно усложнилась, и наличие места, где можно было спокойно спать, несколько облегчало положение. Ромулу, как ни странно, фракийцы показались забавными. Отон был высоким тощим аскетом. Полноватый женоподобный Антоний виртуозно владел мечом.

— Мемор все еще злится? — Бренн, оказывается, услышал слова ланисты. Галл лежал на соломенном тюфяке, после сражения он проводил так почти все время. — Гад.

Ромулу никак не удавалось хоть немного поднять другу настроение. Даже своими размышлениями о восстании, которыми он мог поделиться с Бренном, лишь когда они оставались наедине.

— Он никогда еще не отбирал у меня Асторию.

— Секст присматривает за нею.

— А, что там… Старый мерзавец все равно рано или поздно постарается ею попользоваться, — мрачно сказал Бренн. — Прямо не знаю, что и делать. Как же тут паршиво! — Он театрально закатил глаза, точь-в-точь как это делал Антоний, когда волновался.

— Они неплохие люди, — отозвался Ромул, невольно рассмеявшись уморительной гримасе, и оглянулся на дверь. К счастью, фракийцы упражнялись во дворе. — Все равно никто нас к себе не возьмет. Секст же не смог.

— Верно. И фракийцы тоже рискуют из-за нас головами. — Из прочих гладиаторов никто не решался иметь с ними дела. — Но я же свихнусь, сидя тут.

— Потерпи неделю-другую, — сказал Ромул, сам не веря своим словам, — и все успокоится.

— Незнаю… Мемор, сволочь, злопамятен. — Галл тяжело вздохнул. — Не удивлюсь, если к тому времени станет еще хуже.

— Мы могли бы устроить ему кое-что. — Ромул выразительно ткнул рукой перед собою.

— Ну и кто с нами пойдет?

— Испанец, наверно. Помнишь, что он говорил после боя?

— Получается трое, — мрачно отозвался Бренн. — Против всего Рима.

— Остальные скиссоры тоже, наверно, пойдут за ним.

— Успокойся, — еще мрачнее посоветовал галл. — Сам же говорил, что планы должны быть реальными.

— Тогда давай поговорим с Секстом!

— Если мы это затеем, нам точно конец.

— Наверняка, — отозвался Ромул, пожав плечами. И добавил, прислушавшись к ветру: — Ну и что? По крайней мере, умрем свободными.

Бренн вдруг вскинул голову:

— Если даже ничего не получится, мы сможем уйти из Италии. Спартак ведь именно так хотел поступить. Уйти далеко. Куда Рим не дотянется.

Загорелое лицо галла оживилось: слова юноши встретили отзвук в его душе.

— Вот это другой разговор! — Его глаза сверкнули. — Шесть лет я дожидался, когда боги дадут мне знак. — Он поднялся на ноги и отвесил Ромулу дружескую затрещину. — И они его послали — через тебя!

Ромул обрадовался перемене настроения друга.

— Как же давно я не дышал вольным ветром, не охотился в лесу. — Бренн все больше оживал. — Пошли искать скиссора.

— Завтра, — остановил его Ромул. — Мемор собирается на рынок за новыми гладиаторами. — Погибших бойцов было легко заменить, от этого гнев юноши разгорался с новой силой.

— Ладно.

Ромул твердо кивнул. Может, и впрямь они смогут начать вербовать на свою сторону гладиаторов, которые думают так же, как и они.

— Что-то у меня от всего этого жажда проснулась. Что, если нам вечерком удрать из лудус? — Бренн толкнул Ромула в плечо. — Покажу тебе мои любимые харчевни.

— Нам ведь велели сидеть взаперти. Стоит ли рисковать?

— Пошли. Мы это заслужили!

— Почему бы не выпить здесь?

— Меня уже тошнит от всего этого. — Галл стукнул кулаком по стене, отбив целый пласт отставшей штукатурки.

Ромул видел, что Бренн говорит чистую правду.

— Разве Север не в долгу у тебя? — Седовласый привратник был когда-то прекрасным гладиатором, но в последние годы пристрастился к азартной игре.

— Этот старый пьяница? — Бренн, расхаживавший по каморке, остановился. — Пожалуй, что да. Я частенько помогаю ему выплачивать долги.

— А ведь по ночам у ворот обычно караулит он.

— Вчера просил меня одолжить ему три тысячи сестерциев. Не на то поставил во время гонок колесниц в цирке Фламиния. — Галл ухмыльнулся. — Уж Север точно не осмелится нажаловаться Мемору, если мы уйдем в город.

— А если он проверит комнаты? — Ромул никак не мог прогнать тревогу.

— Исключено, — твердо заявил Бренн. — После заката Мемор не выходит из своих покоев. — Мысль о прогулке в город пришлась галлу очень по вкусу. — Вернемся перед рассветом. Никто ничего не заметит.

— Мы не должны влипнуть в неприятности.

— Договорились. Я не разобью ни одной головы.

— Пообещай.

— Слово даю, — рыкнул Бренн.

Ромулу тоже вдруг очень захотелось выпить в одной из тех таверн, которые частенько посещал галл. Если девушки-прислужницы окажутся такими, как их описывал его друг, может, удастся кого-нибудь потискать. В крови Ромула уже давно не на шутку разыгрались гормоны. Вид полуодетых проституток, зачастивших в лудус после победы, пробудил в подростке страстное желание. Как хотелось потратить на его утоление недавнюю награду! Но этому мешало отсутствие уединенного места.

Если Ромулу суждено было утратить непорочность, это должно было свершиться в отсутствие посторонних глаз.

Глава XVII

Кутеж

Поздно ночью они покинули келью, оставив фракийцев спокойно похрапывать на своих тюфяках. Следом за Бренном Ромул выбрался в темный тренировочный двор и бесшумно притворил за собой дверь. В школе было тихо. Гладиаторы поднимались рано, а потому ложились до захода солнца.

Небо закрывали облака, но сквозь них все же проблескивали звезды. В их призрачном свете друзья прокрались к массивным железным воротам, отделявшим школу от улиц Рима.

— Кто тут? — раздался явно испуганный голос. — Не положено!

— Тихо, Север! Это мы.

— Бренн? — Из мрака показался изрядно располневший немолодой привратник, его правая рука лежала на рукояти меча. — Что тебе надо в этот час?

— Мы с Ромулом решили пойти выпить.

— Так поздно?

— Север, чтобы выпить вина, поздно не бывает.

— Если Мемор узнает, что я вас выпустил, он мне глотку перережет.

— За тобой должок…

Лысый толстяк смутился.

— Ну что? — Бренн усмехнулся. — Тебе нужны три тысячи сестерциев?

У Севера сделался совсем затравленный вид.

— Вы надолго?

— На несколько часов. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как мы вернемся.

Север продолжал переминаться с ноги на ногу.

Тогда Бренн добил его окончательно:

— Ростовщики… они же не знают жалости, — вкрадчиво заметил он. — Ты ведь не хочешь с ними ссориться?

Страж решительно отцепил от пояса тяжелую связку ключей и направился к воротам. Выбрав один, он вложил его в скважину и привычным движением повернул. Дверь беззвучно отворилась, Ромул понял, что ее часто и тщательно смазывают.

— Завтра утром деньги будут у тебя, — прошептал Бренн, когда они выскользнули наружу.

— Ты, главное, не забудь вернуться до рассвета, — ответил Север. — А то окажется, что я вообще зря на свет родился!

Когда дверь закрылась, у Ромула пробежал по спине холодок от бесповоротности содеянного. Всей душой надеясь на то, что Мемор крепко спит, он устремился за своим уверенно шагавшим другом. Оба были одеты в темные лацерны[13] и вооружены мечами.

Узенький серпик месяца почти не добавлял света к блеску немногочисленных звезд. А из-за возвышавшихся по сторонам трех- и четырехэтажных домов делалось еще темнее. Однако Бренн, казалось, руководствовался каким-то шестым чувством в этом стигийском мраке.

— Как тихо!

— Все порядочные люди отсиживаются за запертыми дверями.

Они шли по грязным узеньким улочкам, тишину которых время от времени нарушали приглушенные раскаты хохота, доносившиеся из-за стен домов или харчевен. Окна лавок были забраны ставнями, двери домов закрыты на засовы, в храмах было темно и безлюдно. Зато попадались бродячие псы, подбиравшие отбросы. Редкие прохожие жались к стенам и отводили глаза. Даже костоломы из коллегий, дежурившие на каждом перекрестке, не решались задевать галла и его спутника, двух крупных вооруженных мужчин.

— Если какой-нибудь гад подойдет близко, смотри ему в глаза, — посоветовал Бренн. — В это время добрые люди на улицу не выйдут.

— И мы с тобою тоже?

Галл громко хмыкнул.

— Просто, если придется драться, долго не раздумывай. Ромул проверил, хорошо ли ходит в ножнах меч.

— А почему стражников нет?

— Сенаторы талдычат об этом уже много лет, но никак не могут сговориться.

Вскоре Бренн свернул в узкий переулок.

— Смотри под ноги, — бросил он, полуобернувшись.

Ромул с отвращением принюхался. Воняло человеческой мочой и фекалиями. Но деваться было некуда, и он последовал за Бренном, стараясь не наступать туда, откуда слишком уж мерзко смердело.

Но тут они оказались перед деревянной дверью, окованной толстыми железными полосами. Из-за нее доносились звуки музыки и гул голосов.

— Макро! Отворяй! — Бренн принялся барабанить по двери кулачищем. — Мы умираем от жажды!

Шум внутри вдруг ослаб. Бренн размахнулся, чтобы еще раз стукнуть, но тут дверь приоткрылась. Оттуда высунул наголо обритую голову такой громадный мужчина, какого Ромулу еще не доводилось видеть.

— Бренн, болван ты этакий, сколько раз тебе говорить? Три раза тихонечко стукнуть.

— Макро, у меня в горле пересохло.

— А что, это единственная таверна в Риме? — Привратник, вернее вышибала, жестом пригласил их войти. — В следующий раз постарайся свою жажду обуздать.

— Я запомню.

Макро опустился на табурет, продолжая что-то ворчать себе под нос.

— Слава богам, что этого великана не продали в лудус, — негромко проворчал Бренн. — Представляешь, каково было бы с ним драться?

Ромул покачал головой. Сама мысль о том, чтобы столкнуться с Макро на арене была устрашающей.

Пока они пробирались между маленькими деревянными столиками, Ромул присматривался к незнакомой обстановке. Он впервые в жизни попал в таверну. В равномерно приделанных к стенам креплениях горели тусклые тростниковые факелы. Под ногами, на грубых каменных плитах пола, залитых пролитым вином, хрустели черепки посуды и полуобглоданные кости. Голоса сливались в невнятный гул.

Часть сидевших в дымном помещении составляли легионеры-отпускники, одетые в длинные, почти до колен, коричневые туники, подпоясанные по талии. Из-под всех столов и скамеек высовывались ноги в тяжелых подкованных солдатских сандалиях. Остальные посетители представляли собою смесь из простых горожан, торговцев и всяких проходимцев. Кое-кто с любопытством поглядывал на вновь прибывших, но большинство как ни в чем не бывало продолжало пить, разговаривать и смеяться. Несколько человек нестройно пели хором, другая группа увлеченно играла в кости-тессере. В одном углу, на небольшом возвышении, несколько мужчин не особенно искусно играли на музыкальных инструментах. Тонкие наручники у каждого позволяли безошибочно узнать в них рабов.

Ромул возбужденно улыбался. Тут было куда лучше, чем сидеть взаперти в лудус.

— Давай-ка выпьем здесь. Если начнется заварушка, будет лучше стоять. — Бренн хлопнул ладонью по деревянной стойке, тянувшейся вдоль одной стены. — Юлия! Принеси вашего лучшего красного вина!

— Я целую вечность не видела моего любимого гладиатора, — отозвалась из-за стойки хорошенькая темноволосая девушка. — Уже подумала было, что ты ранен.

Бренн рассмеялся:

— Боги все еще благоволят мне.

Она затрепетала длинными ресницами.

— А кто этот красавец с тобой? — Ромул, сообразив, что разглядывает грудь Юлии, поспешно упер взгляд в пол.

— Это Ромул.

Юлия заулыбалась еще шире.

— Тот самый, о котором ты мне говорил?

Бренн кивнул и потрепал юношу по плечу.

— Добрый мой друг. Со временем он тоже станет славным бойцом. — И он хлопнул Ромула по спине, чуть не повалив его на пол.

— Рада познакомиться с тобой. Все друзья Бренна — мои друзья.

Ромул густо покраснел и почувствовал, что у него вдруг отнялся язык. Помимо Астории, чуть не все женщины, которых ему доводилось видеть после того, как он попал в лудус, были проститутками.

— Что, так и будешь нас тут держать? — осведомился Бренн, почувствовав состояние друга. — У нас во рту совсем пересохло.

— Сейчас-сейчас. — Юлия поспешно подала им две деревянные чаши. А потом с комическим поклоном поставила небольшую амфору:

— Фалернское! Берегла специально для тебя.

— Клянусь Беленусом! — Бренн чуть не светился от удовольствия. — Дева, ты чудо. — Он кинул на стойку аурей. — Скажешь, когда нужно будет заплатить еще. И возьми себе хоть десяток сестерциев.

— Да благословят тебя боги. — Золотой молниеносно исчез, Ромул и моргнуть не успел. — Когда захотите еще, позовите меня. — Девушка, пригнувшись, проскочила в невысокую дверь кладовой и исчезла.

— Какая красивая! — У Ромула кровь прихлынула к чреслам, он тщетно напрягал мозг, пытаясь найти какие-нибудь умные слова, чтобы произнести их, когда Юлия появится вновь.

— Даже и не думай. — Бренн с характерным звуком вырвал залитую воском затычку и от души налил в обе чаши. — Она принадлежит хозяину. А тот специально доплачивает Макро за то, чтобы к ней никто не прикасался.

— А кто же тут хозяин?

— Публий, сын Марка Лициния Красса. Богатейшего из всех римлян. С этим лучше не связываться.

Ромул навострил уши.

— Красса? — Воспоминание о прошлой жизни оказалось неожиданно острым. Жизнь в лудус не оставляла времени на раздумия о былом. — Я был у него в доме.

— Правда? — Бренн, не скрывая удовольствия, прополоскал рот вином и проглотил. — Когда?

— Гемелл послал меня туда раз. Прямо перед тем как продать.

— Что же ты видел?

— Только передний зал. Такая роскошь — мраморный пол, прекрасные статуи… Только представить себе… И аристократа я там тоже видал — примерно твой ровесник.

— Крассу самое меньшее шестьдесят, — задумчиво произнес Бренн. — Так что видел ты, скорее всего, Публия.

— Привратник сказал мне, что участвовал в восстании рабов.

— Мятежный раб под одной крышей с победителем Спартака? — Галл удивленно вскинул густые брови. — Что-то непохоже.

— Мне показалось, он говорил правду.

— Умелые лжецы всегда кажутся честными.

— Но ведь он знал, с чего все началось, — запротестовал Ромул. — И он так переживал, когда рассказывал. Не мог он лгать.

Бренн явно заинтересовался, и Ромул пересказал ему рассказ Пертинакса. Сам он с каждым словом разгорался все сильнее.

— Действительно, захватывающая история. — Галл поднял чашу в безмолвном тосте. — Но видишь же, как все кончилось. Шесть тысяч распятых на Аппиевой дороге. Этот бедолага прислуживает Крассу. И мы. В Лудус магнус.

— Но ведь так быть не должно! За тобой и Секстом люди пойдут против римлян, — возбужденно говорил Ромул. — У Спартака под конец была восьмидесятитысячная армия. Все бывшие рабы. Должно получиться.

Глаза галла заблестели.

— Мемор настроен против нас, так что жизнь будет меняться только к худшему, — согласился он. — Но мы должны очень хорошо подумать. Поговорим с Секстом, посмотрим, куда ветер дует. И решим, к кому еще обратиться.

— Времени мало, — напомнил Ромул.

— Я знаю, — твердо сказал Бренн и осушил чашу. — Так что нынче будем радоваться.

Ромул радостно кивнул. Было ясно, что дальше уговаривать друга не требуется. Его слова крепко запали Бренну в душу.

Могучий гладиатор настороженно оглядел помещение.

— Ожидаешь заварушки?

— Считай это богатым опытом. — Галл хрустнул костяшками пальцев. — Отсюда хоть раз за ночь, но обязательно кого-нибудь выкидывают.

— Не забывай, никаких драк!

— Знаю я. Но посмотреть-то мы можем.

Ромул, подражая Бренну, неторопливо повернулся к стойке.

Прошло не так уж много времени, и действительно, у стоявшего неподалеку столика, за которым играли в петтею[14], послышались громкие раздраженные возгласы. Кого-то не устроил ход игры. Резная деревянная доска взлетела в воздух, в разные стороны разлетелись белые и черные камешки. Разговоры сразу стихли. Шестеро легионеров с раскрасневшимися от вина лицами принялись толкать и дергать друг друга через стол. Посыпались оскорбления, кто-то даже успел стукнуть кого-то, прежде чем вмешался Макро.

Вышибала поступил очень просто. Он поднял со скамьи двоих солдат и стукнул их лбами. Потом, отбросив бесчувственные тела, как мешки с зерном, Макро обернулся к их товарищам. Те поспешили сесть, не дожидаясь, пока их постигнет та же участь. Скандал закончился, едва успев начаться, а посетители, как один, вдруг заинтересовались содержимым своих деревянных чаш. Макро погрозил оставшейся четверке кулаком и побрел обратно к двери.

Вскоре таверна гудела как и прежде.

Ромул хихикнул: на него произвели немалое впечатление и действия, прекратившие драку, и тот эффект, который они оказали на всех собравшихся пьяниц. Он уже выпил три чаши, и доброе фалернское вино обрело для него вкус нектара. Он был изрядно удивлен, что Бренн перехватил его руку, когда он вновь потянулся к амфоре.

— Хватит.

— Почему? — строптиво осведомился Ромул.

— Ты пьян. А ведь мы договорились избегать неприятностей.

— Я знаю свою меру. — Ромул совершенно не чувствовал, что язык у него заплетается.

— Правда? — ехидно осведомился галл. — Когда это ты научился?

На этот укор ответить было нечего, и Ромул обиженно замолчал.

Гладиаторам выдавали только по несколько глотков вина к еде, к тому же оно, по обычаю римлян, было сильно разбавлено водой. Бренн привык к хмельному и мог выпить много, а вот Ромулу вино ударило в голову.

Некоторое время они стояли молча. Бренн потягивал вино, не забывая следить за тем, что делалось в таверне. Ромул же рискнул бросить взгляд на Юлию. К его великой радости, оказалось, что красавица рабыня тоже посматривала на него.

Девушка вновь подошла.

Ромул растерянно смотрел на нее, пытаясь найти в себе смелость заговорить.

— Сколько тебе лет? — первой спросила Юлия.

— Семнадцать. — Краем глаза он заметил косой взгляд Бренна, но, к счастью, галл не стал его выдавать. — Скоро будет.

— Слишком ты молод для гладиатора. Всего на год старше меня. — Юлия вздохнула. — Как же ты угодил в Лудус магнус?

— Хозяин продал меня, когда узнал, что я упражняюсь с мечом. — Гнев пополам с досадой нахлынули на Ромула, и он стиснул зубы. — Это вовсе не так плохо. Я всегда хотел научиться сражаться. Только этот ублюдок сказал, что Фабиолу тоже продаст. В публичный дом. — Последние слова он выговорил так, будто сплюнул.

— Фабиолу?

— Это моя сестра-близнец.

— И только за то, что ты учился владеть оружием? — Юлия сочувственно прищелкнула языком. — Слишком сурово.

Ромул неожиданно вспомнил припадки гнева, то и дело накатывавшие на Гемелла в тот день после того, как он прочел ответ Красса. После этого он и продал его. Может, Юлия была права? Тогда не он один виноват в случившемся. От сердца у него немного отлегло, и он улыбнулся.

— А ты?

— Я? — Вопрос, казалось, удивил Юлию. — Я родилась рабыней. В двенадцать меня продали — за красоту. — Она пожала плечами. — Надо радоваться, что не в публичный дом, как твою сестру.

— Я очень рад, — выдавил из себя Ромул.

— Очень мило. — Юлия улыбнулась. — Большинство мужчин, которые сюда приходят, думают только об одном.

Ромул с трудом сглотнул и попытался выкинуть из головы обуревавшие его нескромные мысли.

— И где она сейчас? — спросила Юлия.

— Не знаю. Я с тех пор не видел ни ее, ни мать.

— Я тоже ничего не знаю о своей семье. — Юлия на мгновение погрустнела. — Может, когда-нибудь Публий даст мне вольную и я смогу их разыскать.

— Ты говоришь так, будто сама в это не веришь.

— Не верю, — созналась она. — Публий щедростью не отличается. Столько денег, сколько надо, мне никогда не собрать. Такие щедрые посетители, как Бренн, нечасто попадаются.

— Я должен выкупить тебя! — вдруг заявил Ромул. — Нам в лудус хорошо платят. Бренн уже целое состояние собрал!

— Зачем тебе это?

Ромул пропустил вопрос мимо ушей.

— Ты не должна быть рабыней!

— Как тысячи и тысячи во всех домах и лавках Рима.

— Ты мне нравишься, — набравшись храбрости, объявил Ромул.

— Спасибо. — Юлия протянула руку и погладила его по щеке. — Но деньги ты лучше копи на свою собственную свободу.

Очень осторожно Ромул поднял руку и дотронулся до ее ладони. Она оказалась мягкой. К его великой радости, Юлия не остановила его. Тогда он осторожно опустил ее ладонь на стойку и пожал пальцы девушки. Они стояли глаза в глаза, их внезапно резко и сильно потянуло друг к дружке.

— Не хотелось бы вам мешать, — негромко произнес Бренн, — но Макро сильно заинтересовался вашим поведением.

Ромул отдернул руку и, обернувшись, увидел, что гигант быстро приближается к ним. Юлия, которую очень вовремя позвал кто-то из посетителей, исчезла, оставив лишь легкий запах духов.

— К рабыне не прикасаться! — Это было не предупреждение — откровенная угроза. А вышибала еще и взялся за рукоять кинжала. — Попробуй только повтори, и Бренну придется тащить тебя домой по кускам. Понял?

Ромул молча и очень спокойно кивнул. Его слишком обрадовала реакция Юлии, чтобы он мог на что-то сердиться.

— Она неприкосновенна! — Для убедительности Макро ткнул Ромула толстым пальцем в грудь. — Запомни это, мальчик.

— Что тут делают все эти солдаты? — непривычным для Ромула, почти заискивающим тоном осведомился галл. — Вроде бы обычно их в городе столько не бывает.

— Это люди Красса.

— Они ведь, кажется, должны быть в лагерях за стенами, Разве нет? — Из опасения попытки переворота легионеров не допускали в город большими группами.

— Сенат дал специальное разрешение. Красс набирает армию. Завтра они должны отправиться в поход, и Публий велел поить их тут задешево. — Макро указал пальцем на ближайшую группу. — Завтра они оправятся в Брундизий, а оттуда поплывут в Малую Азию.

— Куда же они направляются?

— Тебе-то какое дело? — Впрочем, великан, похоже, успел успокоиться. Он потер ладонью бритый череп и обвел помещение взглядом: нет ли где беспорядка. Убедившись, что все спокойно, Макро вновь повернулся к галлу. — Слышал, кое-кто болтал, что для начала возьмут Иерусалим.

— Иерусалим? — Глаза Бренна сверкнули. — Там двери в храмах из чистого золота. — В лудус был иудей-ретиарий, который рассказывал о своей родине множество неправдоподобных историй.

Ромул не прислушивался к разговору. Он нашел взглядом Юлию, которая ответила ему теплой улыбкой. У него сразу пересохло во рту от волнения.

— Точно, Ромул?

— Что? — Он виновато взглянул на Бренна. — Что ты сказал?

— Не такая уж плохая мысль — разграбить Иерусалим. — Галл без всякой деликатности ткнул Ромула локтем в ребра.

— Уже набрался! — Макро, к счастью, не заметил короткой сценки. — Присматривай за ним, Бренн. — Он расхохотался, тряся громадным животом, и направился обратно к двери.

— Что ты творишь? — прошипел Бренн, как только вышибала удалился на несколько шагов и больше не мог их слышать. — Так смотреть на нее! Если этот бык заметит, что ты еще раз с нею переглянулся, ты точно пожалеешь об этом.

— Я хочу познакомиться с нею поближе, — запротестовал Ромул. — Она такая милая.

— Тех, кто его не слушается, Макро убивает.

Но Ромул не желал уступать.

— Что бы ты сделал, если бы Мемор овладел Асторией?

— Это разные вещи, — не задумавшись ни на миг, ответил Бренн.

— Почему? — продолжал наступать Ромул. — Что, если она, до того как ты ее увидел, была в постели у Мемора?

— Она там не была. Впрочем, я понял, куда ты клонишь. — Бренн ухмыльнулся. — Говори: что ты затеял?

— Мне нужно с нею поговорить. — При мысли о прекрасной подавальщице сердце Ромула начинало бешено колотиться.

— Ты не забыл об одном мелком препятствии? О Макро?

— А вот тут придется поработать тебе.

Галл недоуменно вскинул брови.

— Просто отвлеки его совсем ненадолго, — молящим голосом попросил Ромул, начисто забыв о том, что они твердо решили этой ночью не ввязываться в неприятности.

— С этим чудищем я драться не стану, — хохотнул Бренн. — Мне еще зубы дороги.

— Так подерись с кем-нибудь другим. — Ромул, словно невзначай, описал рукой круг, указывая на сидевших повсюду легионеров. — Я совсем быстро управлюсь.

— Первый раз?

Ромул ткнул галла в бок:

— Так ты можешь это сделать или нет?

Бренн улыбнулся:

— Я никогда не отказывался от хорошей драки. Для разнообразия поколотить людей, а не убивать. Только не тяни. Сам же видел, на что способен Макро.

— Спасибо.

Ромул как зачарованный смотрел на Бренна, который решал, с кем бы поскандалить. Впрочем, великан гладиатор думал недолго. Он подмигнул Ромулу и не торопясь подошел к кучке солдат, которые громко спорили об игре в бабки.

— Что, парни, никак не сговоритесь? — Бренн с деланным дружелюбием указал на лежавшие кучкой на столе выщербленные хвостовые позвонки овцы.

— Пошел вон, варвар!

— Тебя спросить забыли!

Все четверо легионеров вызывающе уставились на него.

— Вот же два пятых, третий и первый.

— Ты что, оглох, дрянь этакая?

— Не надо так говорить, — кротко сказал Бренн. — Давай-те будем друзьями.

— Не нужны нам никакие друзья. — Самый крупный на солдат с бочкообразным торсом и сломанным носом встал, с грохотом свалив табурет на каменный пол. — Грязная галльская свинья!

— Не очень-то ты любезен.

— Ах не очень? — взревел легионер.

Его спутники начали подниматься с мест.

— Нет. — Бренн резко дернул один конец стола так, что все, находившееся на нем, разлетелось в разные стороны. Игральные кости, деревянные чаши, амфора с вином, а заодно и двое солдат полетели на пол.

Ромул не стал ожидать продолжения. Макро заметил начавшуюся свару, и в ближайшее время он будет занят наведением порядка. Так что Ромул стремглав кинулся туда, где, поджав губы, сложив руки на груди и всем своим видом выражая неодобрение, стояла Юлия.

— Бренн устроил это только для того, чтобы мы могли поговорить.

— Что? — Она вскинула на него изумленный взгляд. — Зачем?

— Ты мне нравишься. Я хочу еще немного поговорить с тобой.

— Ромул, но ведь ты даже не знаешь меня, — ответила она, залившись краской и став от этого еще привлекательнее. — Я вовсе этого не стою.

— Не говори так. Ты красивая.

— После того, что сделал Публий, никто меня не захочет. — Подбородок Юлии задрожал, она ткнула пальцем в алое пятно на шее. Оно больше всего походило на давний ожог.

На Ромула накатила волна гнева, еще сильнее подстегнувшая его решительность.

— Я захочу, — твердо сказал он.

— Уходи, пока Бренну не пришлось плохо.

Ромул рискнул оглянуться через плечо. Драка была в самом разгаре. Двое солдат лежали без чувств на полу, а Бренн отмахивался от второй пары, ухитряясь заслоняться ими от угрожающе размахивавшего руками вышибалы.

— С ним все в порядке, — уверенно заявил Ромул. — Когда я смогу тебя увидеть?

Наконец-то она смущенно улыбнулась ему.

— Когда Макро будет крепко спать.

— И когда это бывает?

— Таверна закрывается на рассвете. После того как Макро вышвыривает последнего пьянчугу и мы все тут прибираем, он уходит наверх, чтобы поспать несколько часов. Тогда можно выскользнуть наружу.

— Как насчет сегодняшнего утра? — У гладиаторов лудус оставался еще один свободный день. Ромул не сомневался, что, не увидев его, ланиста сочтет, будто он забился в келью и не показывается. — Я покормлю тебя завтраком на рынке.

Ромул лишь раз-другой бывал на Овощном форуме, но воспоминания о жареном мясе и диковинных фруктах были все еще живы в его памяти. С тем, что он получил в награду за победу, он сможет угостить Юлию всем, что она пожелает. Ромул больше всего на свете хотел доказать девушке, что он не из тех тупоголовых болванов, которые постоянно толкутся в таверне.

В первый момент Юлия, казалось, испугалась. А потом ее лицо просветлело.

— А почему бы и нет? — решительно сказала она. — По-моему, очень даже неплохая мысль!

— Увидимся в переулке на рассвете! — Ромул перегнулся через стойку и поцеловал ее. Вместо того чтобы испуганно отодвинуться, Юлия подалась к нему навстречу, доверчиво разомкнув мягкие губы. Закрыв глаза, они слились в поцелуе и на мгновение забыли обо всем на свете.

К реальности их вернул треск ломаемой мебели.

Ромул неохотно отстранился от девушки.

— Все солдаты лежат. Уходите, пока Макро не разорвал Бренна на части!

— До рассвета! — Ромул, как на крыльях, скользнул от стойки. Четверо легионеров валялись без чувств среди обломков стола и табуретов. Галл отбивался деревянной скамейкой длиной в руку от своего громадного противника, который тщетно наскакивал на него с шиповатой дубиной. Дерущихся кольцом окружили завсегдатаи, подбадривавшие их громкими возгласами.

— Макро, задай ему!

— Прибей этого толстого наглеца!

— Покажи галлу, кто здесь хозяин!

Ромул кинулся туда. Он сразу заметил, что его друг от души забавляется происходящим.

— Надо удирать!

Бренн сразу пришел в себя. Швырнув в вышибалу скамейкой, он метнулся к выходу, бросив на бегу:

— Макро, до новых встреч!

Ромул благополучно пробился сквозь стопившихся зевак и уже отодвигал железные засовы на двери. Он бросил последний взгляд на Юлию, которая смотрела на него с искренней тревогой. И в следующий миг оказался на улице, сразу следом за ним выскочил галл.

— Клянусь Беленусом, неплохо разогнал кровь! — возбужденно воскликнул Бренн. — Ну, а у тебя как успехи?

— Мы поцеловались! — Ромул улыбнулся в темноте, его ноздри еще ощущали запах духов Юлии. — И договорились встретиться завтра.

— Рад за тебя. — Бренн оглянулся через плечо. — Давай-ка прибавим шагу. Макро, к счастью, не силен в беге.

— Слава богам! — отозвался Ромул. — Я уже вляпался в дерьмо.

— Чую! — Галл громко хохотнул и через некоторое время остановился в кругу света от факела, закрепленного на стене. — Ну, отбежали почти на полмили. Этого точно хватит.

— Тебе уже приходилось убегать от Макро? — изумленно спросил Ромул.

— И не раз!

Мотнув головой, Ромул взял Бренна за плечо.

— Так почему же он продолжает тебя впускать? — осведомился он, внимательно разглядывая подошвы сандалий.

— Я почти каждый раз подбрасываю ему по несколько сестерциев. И обычно сам драк не затеваю. Я хороший посетитель! — обиженно добавил Бренн.

Оба расхохотались, довольные, что улизнули невредимыми. Когда огонь в крови немного утих, Ромул обратил внимание на арочный портал близлежащего дома. Факелы освещали огромные раскрашенные пенисы, торчавшие из стены по обе стороны от двери и недвусмысленно указывавшие на то, какие услуги предлагались посетителям в этом здании. В нескольких шагах от входа скорчился возле стены казавшийся очень маленьким человек, закутанный с головой в плащ. Ромул решил, что это нищий, дожидавшийся милостыни.

— Это публичный дом?

— Лупанарий, — ответил Бренн. — Один из лучших в Риме.

— Бывал тут?

— Когда был при деньжищах.

У Ромула холодок пробежал по спине — он вспомнил о Фабиоле.

— Не встречал тут девушку, похожую на меня?

— Вроде нет. — Бренн пожал плечами. — Правда, оба раза я был пьян. Хочешь попробовать?

— Нет! — Ромулу чуть не сделалось дурно. — Там же может быть моя сестра!

— Нет ее там, — уверенно заявил Бренн. — Девушку, похожую на тебя, я запомнил бы.

— Хватит с меня, — нерешительно пробормотал Ромул. — Пойдем домой…

— Перестань! — Бренн хлопнул рукой по зазвеневшему в ответ кошелю. — Здесь хватит, чтобы приятно провести время.

Ромул замер в раздумье, вспомнив о полуодетых проститутках, которых он видел в лудус.

— Мы только войдем и посмотрим. — Галл указал на вход. — Девушки там восхитительные!

У Ромула опять запульсировало под набедренной повязкой. В таком дорогом борделе обязательно будет отдельная комната, ну а шанс на встречу с Фабиолой все равно ничтожный.

Почувствовав нерешительность друга, Бренн подтолкнул его к двери. Они уже приблизились к входу, когда на улице появилась группа громко переговаривавшихся аристократов в роскошных тогах. Гладиаторы рефлекторно отступили в сторону, давая дорогу представителям знати.

Гуляки их попросту не заметили.

Компания уже прошла мимо, но последний, рыжеволосый толстяк с грубым лицом, налетел на Ромула.

— Болван неуклюжий! Смотри, куда прешь! — Немолодой всадник нетвердо держался на ногах, от него сильно пахло вином. — У меня в латифундии людей распинали за меньшие провинности!

— Прости, господин, — пробормотал Ромул и мысленно обругал себя за невольную оплошность.

Галл напрягся, почувствовав инстинктивно, что этот человек может оказаться куда опаснее, чем большинство его соперников на арене.

— Ты раб?

Ромул кивнул, чувствуя, что лицо у него побелело.

— Целий, поживее! — крикнул один из спутников рыжего. — Ночь только начинается!

— Погоди немного. — Тот, кого назвали Целием, оправил тогу. — Стража! Сюда!

— Что ты делаешь, господин? — осторожно спросил Ромул.

— Он тебя на части разорвет, раб. Чтобы ты научился уважать тех, кто лучше тебя.

Бренн вдруг расправил плечи и выпрямился во весь свой огромный рост перед рыжим. В тусклом свете его глаза холодно блестели, на виске билась жилка.

— Не делай этого, — произнес он.

Напряжение сделалось прямо-таки ощутимым.

— Еще один раб? — Целий оглянулся, рассчитывая увидеть привратника. — Тебе чего надо?

— Я не раб.

Ромул просто ошалел, услышав слова своего друга. Они означали немедленную смерть. Усилия, которые он положил на то, чтобы привлечь галла на свою сторону, дали плоды. Но время сейчас было совершенно неподходящим. Лучше уж принять побои.

— Что ты сказал? — рявкнул Целий.

Ромул открыл было рот, но не успел вымолвить ни слова. Бренн сильно ударил разъяренного аристократа в живот. Целий, раскрыв от боли и неожиданности рот, упал, словно тяжелый мешок.

У Ромула отчаянно забилось сердце. Он подвинулся ближе к другу.

— Пошли отсюда! — чуть слышно прошипел он.

— Во имя Юпитера, что здесь происходит? Из дверей показался раб, размерами почти не уступавший Макро. — Кто кричал?

Целий попытался что-то сказать, но Бренн сильным пинком швырнул его в канаву.

— Этот парень наткнулся на меня, только и всего. Похоже, выпил лишнего, — сказал Бренн, оправляя тунику. — А мы как раз шли навестить ваших прекрасных дам.

Привратник растерянно посмотрел на Бренна, потом на Целия. Что-то тут не сходилось.

— Постой, постой… — рыкнул он. И тут до него дошло. — Ты же гладиатор! Знаменитый галл!

— Бежим, — повторил Ромул. У них еще оставалась надежна на спасение.

— Целий! Целий! — Друзья рыжего грубияна наконец-то заметили, что происходит, и теперь бежали к нему на помощь.

— В тюрьму негодяев! — завопил один.

У Бренна кровь вскипела в жилах.

— Вы знаете, кто я такой! — взревел он. — Только попробуйте меня тронуть.

Охранник Лупанария на мгновение смутился, но растерянность тут же прошла.

— Игра окончена, — сказал он и взялся за привешенную к поясу дубинку. — Ты такой же раб, как и я.

— Хватай его! — истошно закричал один из всадников.

— Плюнь на них. Отпусти нас, — обратился к охраннику Ромул.

— А? — неуверенно отозвался тот. — Но…

— Что тебе за дело до этих проклятых патрициев?

— Я должен повиноваться.

— Кто тебе сказал? — воскликнул Ромул. — Решай сам, своей головой!

— Ну же, — подхватил Бренн. — Пошли с нами!

— Бежим вместе!

— Меня убьют, — испуганно пробормотал великан-раб и взмахнул дубинкой. — Лучше сдайтесь. Может быть, вас только выпорют.

У Ромула сердце екнуло. Всадники были совсем рядом, шансов сбежать уже не оставалось. Их ночная прогулка закончилась.

— Клянусь Беленусом, никто ко мне не прикоснется! — прогремел не протрезвевший еще до конца Бренн. — Я свободный человек!

— А что еще делать? — Ромул рассчитывал удрать с места скандала, но совершенно не намеревался драться. — Это же аристократы.

— Убить нескольких!

— Нет, дурень! — Совсем не так ему все это представлялось. Площадка перед входом в бордель была неподходящим местом для начала восстания.

Но было уже поздно. Бренн сграбастал привратника за грудки и нанес ему сокрушительный удар головой в лицо. Из сломанного носа хлынула кровь, гигант попятился и схватился обеими руками за лицо. Он ничего не соображал от резкой боли. Галл схватил его одной рукой за плечо, другой за кожаный пояс, напряг все силы и швырнул головой вперед в те двери, из которых привратник только что появился.

— Обернись, раб!

Ромул молниеносно обернулся.

Целий, с ног до головы перемазанный грязью, был всего в пяти шагах от него. В руках он держал кинжал. Рядом шли его приятели, вооруженные так же, как и забияка.

— А я думал, патриции не носят оружия! — отозвался Ромул, в котором наконец-то разгорелся гнев. Его гладиус привычно выскользнул из ножен.

— А чем еще убивать всяких крыс? — зарычал Целий и кинулся на него.

Ромул легко увернулся от пьяного, а Бренн, стоявший слева, нанес всаднику третий могучий удар.

— Ты прав, — широко улыбаясь, сказал галл Ромулу. — Надо постараться никого не убить, а то нас точно распнут.

Ромул порадовался сдержанности Бренна, но едва успел кивнуть в ответ. Спутники Целия в развевающихся тогах накинулись на него, отчаянно размахивая ножами. Но Ромул был куда трезвее, чем они. И без труда отбивал их удары, успевая попадать рукоятью меча в пляшущие перед ним озверелые лица. Тех, кто подходил слишком близко, он лупил мечом плашмя, и они поспешно отступали, страшась острия. Отбиваясь от шести вооруженных людей, Ромул почувствовал, что на место страха приходит почти веселое возбуждение.

Тут его кто-то дернул за тунику. Это оказался Целий. Юноша рефлекторно стукнул патриция по голове и краем глаза увидел, что тот, лишившись чувств, в очередной раз шлепнулся в грязь.

Они с Бренном уже довольно долго возились с этой компанией, легко отбивали все удары и даже смеялись тому, насколько это просто. Их враги ругались, плевались от злости, но никому из них не удалось подойти достаточно близко, чтобы ударить ножом.

Но вскоре их положение изменилось к худшему. На шум прибежали пятеро рабов, вооруженных мечами и дубинками. Один был тоже привратником, а остальные больше походили на непривычных к драке кухонных рабов. Видимо, публичному дому вполне хватало пары охранников.

— Пора сматываться. — Бренн толкнул одного из толстяков к стене и добавил сокрушительный удар в солнечное сплетение. Тот со сдавленным стоном рухнул наземь.

— Отступаем с боем? — Галл наконец-то вытащил из ножен свой громадный меч.

— Самое время, — отозвался Ромул.

Держась плечом к плечу, угрожающе выставив мечи, они попятились на середину улицы.

— Стойте где стоите, — пригрозил Бренн. — Первому, кто подойдет, кишки выпущу.

Рабы попятились. Никто из них не желал погибнуть или остаться калекой в драке, которая их нисколько не касалась. Три человека неподвижно лежали в грязи. Аристократы, понимавшие, что бой закончился не в их пользу, стояли на месте, ограничиваясь непристойными жестами в адрес двух своих противников.

— А теперь бежим! — Бренн вложил меч в ножны. — Возвращаемся в лудус, и как можно скорее.

Наступившую тишину прорезал истошный крик от стены борделя.

— Убийство! — Дородный патриций склонился над рыжеволосым. — Они убили Целия!

— Всадника убили!

— Это мальчишка! Я сам видел! — крикнул другой. — Скорее, зовите ликторов! Стражу!

— Да смилуются над нами боги! — тяжело дыша, проговорил Бренн. — Что ты наделал?

— Я? Ничего, — выкрикнул на бегу Ромул. — Надо было Тебе идти. Пусть бы меня поколотили.

— Как я мог? Я же твой должник, ты забыл?

— Благодарю. Но лучше бы оставить оплату долга до более подходящего времени.

— Это из-за его наглости!

Ромул понимающе хохотнул.

— И еще из-за вина, — сознался галл. — Впрочем, ты же сам внушил мне эту мысль.

— Бренн, это не лучший способ начать восстание.

Бренн недоуменно взглянул на него:

— Тогда зачем же ты его убил?

— Я не убивал! — Ромул кинул затравленный взгляд в сторону оставшегося за спиной хаоса. — Всего раз стукнул его по голове, но не так, чтобы убить.

— А получилось, что расколол ему череп, — сказал Бренн. — Это очень легко делается.

* * *

Все, кто находился в публичном доме, слышали шум драки. Фабиола сидела, ожидая гостей, в зале позади вестибюля. Вдруг в дверь влетел Веттий. Он врезался в одну из статуй, и та с грохотом обрушилась на пол. Фабиола, испугавшись, выбежала и обнаружила привратника в полубесчувственном состоянии; из его носа обильно текла кровь. По мозаичному полу разлетелись осколки статуи. Появились напуганные посетители. Обычно Лупанарий являл собой островок спокойствия в опасном для жизни городе. Девушки, которых они только что осматривали, взволнованно жались друг к дружке.

— Бенигн! — громко позвала Фабиола. — Иди сюда скорее!

Из коридора, ведущего в глубину здания, появилась с сердито поджатыми губами Йовина.

— Что происходит? — осведомилась она.

— Не знаю, госпожа. Кто-то избил Веттия и швырнул сюда. — Фабиола отважилась глянуть в раскрытую дверь. В свете факелов она разглядела две мужские фигуры в плащах, которые мечами отбивались от посетителей, только что вошедших сюда и вновь выскочивших наружу. — Наверно, воры попытались ограбить этих патрициев.

— Бенигн! — воскликнула Йовина и громко выругалась. — Где этот чурбан?

Второй привратник появился через несколько мгновений. Судя по тому, как он оправлял тунику, тревога застала его в отхожем месте.

— Госпожа звала меня?

Йовина покраснела от гнева.

— На моих гостей напали прямо у дверей. Зови Катия и остальных!

Растерянный Бенигн только сейчас заметил распростертого на полу Веттия и стоявшую над ним на коленях Фабиолу, а также услышал шум драки за дверями. Он повернулся и побежал по коридору, во всю мощь легких сзывая остальных рабов.

— И оружие пусть захватят! — Йовина отважно бросилась к дверям, закрыла их и задвинула засовы. Потом обернулась и заискивающе улыбнулась взволнованным посетителям.

— Всего лишь маленькое недоразумение, господа, — вкрадчивым голосом пропела она. — Сегодня вы сможете взять моих девушек за половину обычной цены.

Искаженные страхом лица прояснились. И вскоре мужчины исчезли из вестибюля, похоть вытеснила из сознания все прочие мысли.

Йовина быстрыми шагами расхаживала по вестибюлю, нетерпеливо дожидаясь появления рабов.

Фабиола сложила в несколько раз орариум[15] и поднесла его к разбитому носу Веттия, чтобы унять кровотечение. Завтра грек-лекарь сможет выправить сломанные косточки. Через некоторое время великан открыл глаза, но не сразу смог сфокусировать взгляд.

— Во имя Гадеса, что случилось?

— Два раба пытались войти к нам, — не слишком внятно произнес Веттий. — У дверей на них напали патриции.

— Рабы? — резко переспросила Фабиола. Это было крайне необычно. — Ты уверен?

Привратник кивнул:

— Один из них громадный, гад. Гладиатор-галл.

Рысцой прибежал Бенигн, за ним тянулись остальные рабы. Все вооружились мечами, ножами и дубинками. У кухонных рабов вид был испуганный. Драка, да еще с оружием, не входила в круг их обычных обязанностей.

— Чего ждете? — прикрикнула Йовина и распахнула дверь. — Вперед, живо!

Толпа поспешила наружу, каждый больше боялся своей хозяйки, чем ожидавшей снаружи опасности.

Через несколько мгновений звон оружия утих. Потом послышались крики и топот ног убегавших грабителей, и наступила тишина. А потом кто-то из всадников выкрикнул слово «убийство».

Йовина нахмурилась. Ночь выдалась неудачной. Из-за сделанной посетителям скидки денег будет меньше, чем обычно. А теперь вот убили кого-то. Дурные новости быстро расходятся по городу.

Она выглянула на улицу, убедилась, что там безопасно, и вышла.

Фабиола проследовала за нею к двери.

На улице неподвижно лежали несколько человек в густо измазанных грязью тогах. У одного на груди расплылось большое кровавое пятно. Вышедшие на улицу рабы сгрудились, Не зная, что им делать, а оставшиеся невредимыми патриции кричали и грозили кулаками вслед беглецам.

Госпожа окинула взглядом место происшествия.

— Возьми с собой еще трех балбесов, — язвительным тоном приказала она Бенигну, — поспеши на Форум и приведи сюда ликтора с его людьми. Скажешь, что убили Руфа Целия.

Услышав приказ, привратник с нескрываемым облегчением кивнул. Сложившаяся ситуация была не из тех, какие он был способен разрешать. Приподнявшись на цыпочки, он взял из крепления факел, махнул рукой другим рабам и рысцой отправился выполнять приказ.

Фабиола с широко раскрытыми глазами следила за происходившим и прислушивалась к возбужденным разговорам. О таком нападении у самых дверей борделя ей еще не доводилось слышать, и сейчас она от души злорадствовала. Всадники, как правило, были крайне высокомерны, а рыжий даже среди них выделялся наглостью. С ней он был очень груб, и однажды ей чуть не пришлось позвать на помощь. И Фабиола решила, что от утраты Целия ничего худого не будет.

Она ощутила движение за своей спиной и обернулась. В дверях, все еще слабо пошатываясь, стоял Веттий.

— Как ты? Ничего?

Тот кивнул и как-то странновато посмотрел на нее.

— Веттий, в чем дело?

— Чудеса… Второй был похож на тебя как две капли воды.

У Фабиолы перехватило дух. Ромул! Новость о том, что брат жив, наполнила все ее существо радостью. Она поспешно пробормотала благодарственную молитву Юпитеру. Понимая, однако, что ни в коем случае нельзя позволить кому бы то ни было узнать о ее родстве с ночным смутьяном, она поспешно обернулась, чтобы взглянуть, что делает хозяйка. Йовина обладала феноменальной способностью слышать даже самый тихий шепот. К счастью, сейчас она находилась за пределами слышимости и старательно успокаивала разъяренных аристократов.

— Его, значит, продали в гладиаторскую школу?

Фабиола кивнула, эмоции ярко пробудили в ней детские воспоминания.

— Похоже, крепкий парень, — добавил привратник, машинально потер нос и поморщился от боли. — Уговаривал меня присоединиться к ним.

В душе Фабиолы боролись печаль и гордость. Ее брат попал на арену больше года назад и выжил. Теперь он, наверно, уже мужчина с множеством викторий на поясе. Люди еще узнают, кто такой Ромул. А она сможет наконец-то узнать, в какой из школ гладиаторов он находится.

— Никому ни слова об этом! — прошипела она, сверкнув глазами. — И о его друге тоже.

Веттий сглотнул.

— Я-то не скажу. Но ведь другие тоже узнали галла. Ошарашенная его словами, Фабиола уставилась в темноту.

Убийство благородного римлянина гладиатором — настолько вопиющее преступление, что никому в голову не придет выяснять, кто затеял свару. Ликторы скоро вытрясут все необходимые сведения из других свидетелей. Рабам не дозволяется давать показания, зато их можно допрашивать под пыткой. Евнухи Непий и Танциний сразу заблеют, как овцы. Значит, вернувшись в школу, Ромул и его спутник вовсе не окажутся в безопасности. И даже если этой парочке удастся ускользнуть из города, они все равно останутся беглецами, которых преследует закон. Так что шанс найти брата, который и без того был крайне мал, исчез вовсе. Едва ли не впервые в жизни Фабиола совсем упала духом.

* * *

Они слышали, как разбуженные шумом любопытные горожане распахивали ставни.

— Что случилось? — раздался чей-то голос.

Не обратив внимания на окрик, они свернули за угол, и тут Ромул наконец-то понял, где они находятся.

— Можно не спешить, — тяжело дыша, произнес галл. — Пока не придет подмога, они за нами не погонятся.

Ромул никак не мог осознать того, что с ними произошло.

— Там же никто нас не знает, — с улыбкой отозвался он.

— Мы в дерьме по уши, если не глубже. — Бренн, казалось, не расслышал его слов. — Делать нечего, — негромко добавил он, — надо бежать. Немедленно.

Ромул совсем растерялся.

— Бежать?

— Если мы останемся, то еще до рассвета будем висеть на крестах. — Бренн говорил с необычной серьезностью.

— Почему?

— Этот полоумный привратник узнал меня! Как гладиатора, — объяснил Бренн. — Как по-твоему, много в Риме галлов такого роста?

Ромул почувствовал, что утратил всякий контроль над своим будущим.

— Я же только стукнул его рукоятью, — жалобно проговорил он. — Как же так?

— Что сделано, то сделано. — Глаза Бренна были печальны, но тем не менее смотрели твердо. — К рассвету воины перевернут все гладиаторские школы в городе. Найдут меня. И тебя, конечно. В Риме нам больше не жить.

Ромул понимал, что его друг прав, но не хотел верить в эту правоту. Не будет восстания рабов. Не будет встречи с Юлией.

Довольно долго Бренн молчал, а когда заговорил, его слова прозвучали особенно веско.

— Эти мерзавцы патриции будут нас убивать долго, чтобы насладиться нашими воплями о том, что мы невиновны. Я много раз уже видел такое. И дожидаться не собираюсь. — Он повернулся и зашагал в сторону лудус.

— Стой! — прошипел Ромул. — Что ты собираешься делать?

— Попрощаюсь с Асторией и соберу кое-какое оружие. — Бренн улыбнулся, сверкнув в темноте зубами. Его странствия должны были вот-вот возобновиться, и от этого его охватило возбуждение. — А потом отправлюсь в Брундизий. Там меня никто не знает, и я смогу завербоваться в армию Красса. Идешь со мной, брат?

Ромул замер в нерешительности, но лишь на короткое мгновение. Единственным для него выходом, позволявшим спастись, было остаться с Бренном. В предутреннем полумраке он последовал за галлом к воротам Лудус магнус, думая на ходу, удастся ли ему когда-нибудь вернуться сюда. И увидит ли он еще когда-нибудь Юлию.

Глава XVIII

Бегство

Южная Италия, осень 55 г. до н. э.

Лишившись за считанные мгновения всякой возможности дальше жить в Риме, друзья на рассвете выскользнули за городские ворота. Сначала они направились на юг по Аппиевой дороге, по сторонам которой возвышались громадные усыпальницы знатных и богатых римлян. Местное население, состоявшее по большей части из грошовых шлюх и мелкого ворья, еще спало, так что мало кто мог их увидеть. Понимая, что их облик обязательно привлечет любопытные взоры, они, когда стало светло, свернули в поля. Увидев двоих вооруженных до зубов мужчин, причем не в форме легионеров, любой гражданин, скорее всего, принял бы их за разбойников или беглых рабов. Поэтому все их путешествие проходило поодаль от дорог, да и шли они по большей части рано утром и под вечер. У Ромула и Бренна совершенно не было желания кого-нибудь встретить, и потому они всячески избегали селений и отдельных хозяйств.

Во время молниеносного набега на кухню лудус они раздобыли хлеба, сыра и овощей на несколько дней. Бренн, наряду с прочим оружием, взял свой лук, чтобы по пути охотиться на оленей и кабанов. У обоих было по кожаному бурдюку для воды, которые они регулярно наполняли в ручьях. Погода стояла прохладная, и ночевать под открытым небом было не так уж приятно, и все же куда лучше было ежиться под тонким одеялом в ненадежном укрытии от ветра и смотреть на холодное небо, сиявшее тысячами звезд, чем медленно умирать на кресте.

В Кампании и Апулии, областях, лежавших к югу от Рима, было множество громадных имений-латифундий. Ромул не переставал изумляться при виде обширных полей и склонов холмов, где росли пшеница, виноград, оливы и плодовые деревья. По ночам сады снабжали их яблоками, сливами и персиками, вкус которых юноше прежде был почти не знаком. А днем Ромул трясся от бессильного гнева, глядя на трудившихся на полях бесчисленных несчастных рабов со скованными ногами. Возле каждой группы околачивался надсмотрщик, готовый при первой же возможности пустить в дело кнут.

Все поместья жили одинаково.

Ромул быстро осознал, что вся страна живет рабским трудом. И не следовало удивляться богатству Рима — как-никак десятки тысяч его подданных всю жизнь трудились задаром. И потому в походе друзья непрерывно спорили. Ромул все представлял себе, как они, вместо того чтобы отправиться в таверну Публия, убивают Мемора и поднимают второе восстание рабов. Он никак не мог определиться в своем отношении к той ночи. Не отправься они в город, он не встретил бы Юлию. Он понимал, что это всего лишь мимолетная влюбленность, но все же стоило ему вспомнить о ней, как сердце его начинало биться. Но наряду с этим чувством было и сожаление о несбывшемся. Если бы они смирно сидели в лудус, то, Может быть, шли бы сейчас грозным войском мимо этих самых латифундий, освобождая рабов, а не крались по кустам, как дикие звери.

Бренн тоже не представлял себе, как много рабов гнут сцены на республику, и испытывал такой же гнев, как и Ромул. По пути он видел представителей всех племен и народов, какие есть на свете. Рим обладал неутолимым аппетитом на рабов хоть как-то удовлетворить его можно было лишь при помощи войны, так что, судя по всему, истребление аллоброгов было не единственным в своем роде случаем. Те, кого злая участь забросила на италийские латифундии, должны были страдать ничуть не меньше, чем он сам. Ему это глубоко претило, однако Бренн был бессилен изменить положение вещей. Он не был Спартаком. Да, он воин. Но не полководец. Еще он сожалел, что не сбежал из лудус раньше, но вскоре и это чувство пошло на убыль. Возможно, восстание удалось бы. Но провал его был куда вероятнее. Да и если ему суждено было воевать на полуострове, это значило бы, что слова Ультана не имели смысла.

«Такое путешествие, какого не совершал еще никто из аллоброгов».

Эта фраза стала заклинанием для Бренна, все остальное отступало рядом с нею на второй план. Увидеть, что предсказание друида исполнилось, — только так он мог оправдать принятое шесть лет назад решение бежать, а не защищать свою деревню.

Триста миль два друга преодолели менее чем за двадцать дней.

За это время можно было многое обдумать.

Они смотрели на бесчисленных рабов, и у них крепло желание избавиться от следов собственного рабского прошлого. И Ромул, и Бренн были помечены клеймом, которое сразу же выдало бы их. В войске это значило немедленную казнь на кресте. После непродолжительной дискуссии они согласились, что выход может быть только один. Отыскав подходящий грот среди холмов неподалеку от Брундизия, Бренн разжег костер и наточил кинжал так, что им можно было бриться. Потом он прокалил на огне лезвие и, посоветовав Ромулу взять в зубы деревяшку, несколькими ловкими надрезами удалил с его кожи ненавистные буквы «LM». Кровь дотекла по руке Ромула тонкими струйками, закапала наземь. Выпученными от боли глазами он смотрел, как галл сшивал края раны куском распутанной запасной тетивы из кишок.

Бренн ухмыльнулся.

— Может, и не очень красиво, но сойдет. Некоторое время будешь прикрывать, а если кто-нибудь все же заметит, скажешь, что это рана от меча.

После грубых стежков должен был остаться уродливый шрам, ничуть не похожий на тонкую работу римских лекарей-греков, которые за хорошие деньги удаляли клейма богатым вольноотпущенникам. Впрочем, Ромула это нисколько не волновало. Доказательство того, что он являлся собственностью Мемора, исчезло навсегда.

Но когда он извлек свой кинжал и наклонился к ноге галла, тот остановил его.

— Нельзя, чтобы у нас обоих были свежие зашитые раны. Мою отметину будем выжигать. Из костров то и дело вылетают головешки.

Ромул запротестовал было, но он и сам понимал, что его друг прав. Беглые рабы не могли рассчитывать на милосердие. Он сунул кинжал в огонь, дождался, пока лезвие засветилось тусклым красным светом, и, стиснув зубы, приложил его плашмя к икре Бренна. В ноздри ударил отвратительный запах паленых волос и мяса.

Могучий галл скорчил гримасу; впрочем, можно было надеяться, что, как клеймо с тела, острая боль выжжет и память о рабском прошлом.

— Мы останемся тут на некоторое время, — сказал он, широко улыбнувшись. — Залижем раны, да и отдохнем заодно. А потом отправимся в порт.

Его настроение оказалось заразительным, Ромул тоже расплылся в улыбке.

Последнее испытание. Зато теперь они стали по-настоящему свободными.

* * *

Вокруг гавани Брундизия жизнь била ключом. Приход армии Красса сильно изменил этот большой город. Его заполнили тысячи солдат, на узких причалах были свалены тонны снаряжения и оружия, и все это дожидалось отправки в Малую Азию. Горизонт загораживал лес мачт. На волнах покачивались десятки трирем, крепко связанных между собой. Гавань бороздили лодки, гребцы на которых ругательски ругали пассажиров за скаредность.

Орали мулы, которых вели по сходням на корабли. Офицеры выкрикивали приказы, выстраивали и подгоняли людей. Сломя голову носились гонцы с распоряжениями.

Бренн и Ромул продирались сквозь эту суматоху, высматривая, к кому бы обратиться. В конце концов на главном причале они обнаружили штабель мешков с мукой. Стоявший на этом возвышении пожилой центурион выкрикивал приказы своим новобранцам.

Двух с головы до ног покрытых дорожной пылью, одетых в видавшую виды одежду мужчин он окинул оценивающим взглядом.

— Крестьяне?

— Да, командир.

Ромул молча разглядывал фалерии, висевшие на сильно потертом кожаном нагруднике, и серебряный обруч на шее офицера. Похоже, перед ними стоял смельчак.

— Неплохо вооружены, я смотрю, — заметил тот, сразу обратив внимание на тяжелые копья, лук, мечи и кинжалы, щиты хорошей работы.

— Мы из Трансальпийской Галлии, господин, — объяснил Бренн. — Разбойников везде полно, поневоле научишься сражаться.

— Хм-м-м… Я так и подумал, что ты галл. — Офицер окинул Бренна взглядом, оценив и могучие мышцы, и шрамы на руках. — А зачем в Брундизий пришли?

— Великий полководец ведет войско в Иерусалим. Говорят, будет хорошая добыча.

— Все новобранцы на это надеются. — Центурион потер отросшую сивую щетину и еще раз придирчиво осмотрел Бренна. — Вы, часом, не беглые рабы?

— Нет, командир, — совершенно равнодушным тоном ответил галл. Ромул тоже глазом не моргнул. Чтобы больше походить на римских воинов, они с утра коротко обстригли друг другу волосы.

— Рабам строго-настрого запрещено вступать в войско. За такое преступление полагается смерть. Понятно?

— Мы свободные люди, командир.

Офицер хмыкнул и протянул руку к большому свитку хорошего пергамена, лежавшего рядом с ним.

— А как насчет парня?

— Он дерется лучше многих взрослых, командир.

— Во имя Юпитера… Ты не врешь?

— Я сам учил его, господин.

— Пожалуй, молод, но ростом вышел. — Центурион поднял стилус. — Завербоваться можно самое меньшее на три года. Прослужите двадцать лет и получите права римских граждан. Платить вам будут сто денариев в год равными частями каждые четыре месяца. Если обстоятельства позволят.

— Какие обстоятельства, командир? — впервые решился заговорить Ромул, он изо всех сил старался подражать акценту Бренна.

— Кто же вам будет платить в разгар какой-нибудь поганой войны?

— Сто денариев? — Ромул, не веря своим ушам, оглянулся на друга. Только в награду за последнюю победу каждый из них получил от Помпея в пять раз больше.

Бренн нахмурился.

Центурион рассмеялся. Конечно же, он неверно истолковал их замешательство.

— Куча денег, не правда ли? Публий, сын Красса, славится щедростью. Он желает, чтобы за его кавалерией шла самая лучшая пехота.

Ромул растерянно ухмыльнулся, как будто до него только сейчас дошел смысл сказанного. В конце концов, они же не ради заработка вступали в армию Красса.

— Одежда и оружие — ваши собственные. За снаряжение, еду и на погребение будет вычитаться из жалованья. И главное, если я прикажу что-то сделать, выполняйте как можно быстрее. Иначе на своих спинах почувствуете, что значит медлить. — Он хлестнул по мешку обрывком гибкой виноградной лозы. — Я командую когортой, но я еще и ваш центурион. Понятно?

Оба кивнули.

Офицер ткнул кривым пальцем в пергамен:

— Поставьте здесь знаки.

Друзья переглянулись. Если они завербуются, пути назад уже не будет. Потом Бренн пожал плечами, осторожно взял ручищей стилус и поставил в документе закорючку. Ромул последовал его примеру.

— Отлично! — Центурион коротко улыбнулся. — Оба будете служить под моим командованием. Как звать?

— Бренн, командир. А это Ромул.

— Ромул? — не без интереса переспросил центурион. — Доброе итальянское имя. Кем был твой отец?

— Римским легионером, господин. — Ромул не смог придумать ничего иного. — Мать пожелала почтить его память.

— То-то ты похож на римлянина. Надеюсь, и воинский дух у тебя такой же. — Он казался довольным. — Обращайтесь ко мне «старший центурион Бассий». Ждите отправления здесь, вместе со всей когортой.

— Когда мы отплываем, старший центурион?

— Нынче поутру. Полководец не намерен откладывать начало кампании.

* * *

Ромул глядел на Брундизий, уже слабо различимый в оранжево-желтой дымке. Солнце клонилось к закату, и море из ярко-голубого сделалось темно-синим. Легкий ветерок нес римский флот от берега. В слабеющем свете еще можно было различить другие триремы, следовавшие одним курсом с их кораблем. Множество весел с негромким плеском дружно погружались в воду, продвигая трирему вперед.

«Ахиллес» был типичным низкобортным римским судном с одним парусом, тремя рядами весел и бронзовым тараном на носу. На палубе не было ничего, кроме катапульт для боя с вражескими кораблями да рубки триерарха — капитана корабля — возле носа.

— Слава богам! — Бренн сплюнул через борт в воду. — Теперь эти мерзавцы нас не найдут.

— А когда мы сможем вернуться в Италию?

— Только через несколько лет. Убийство аристократа не скоро забудется.

Ромул поморщился. На протяжении всего пути на юг его одолевали мысли о сестре и матери, Целие и Юлии, но он упорно отгонял их. Какой смысл был волноваться из-за того, с чем он ровным счетом ничего не мог поделать.

— Надо было нам той ночью остаться в лудус.

— Может, и надо было. — Бренн с отсутствующим видом глядел на восток. — Но боги распорядились по-иному. Всеми костями это чую.

Ромул проследил за его взглядом. Темнеющее небо сливалось вдали с почерневшим морем, линию их соприкосновения разглядеть было невозможно. А за горизонтом лежало неведомое, мир, который Ромул никогда не рассчитывал увидеть. Но теперь уже все казалось возможным.

По спине пробежали мурашки. Он передернул плечами, его мысли вернулись к настоящему.

— А что же будет с Асторией?

Лицо галла погрустнело.

— Секст обещал позаботиться о ней. Если будет на то милость богов, мы еще свидимся. Но я не могу уйти от своей судьбы. У нас не было выбора — только бежать, — и Астория это знала.

Их прощание вышло очень коротким. Бренн попытался немного задержаться, но красавица нубийка нежно поцеловала его и подтолкнула к двери. Астория знала, как много значит для ее возлюбленного пророчество Ультана. «Иди, куда тебя ведет предназначение», — прошептала она напоследок.

Бренн тяжело вздохнул.

Ромул понимал, что он чувствует.

Последствия ночной драки оказались сокрушительными для обоих. Бренн разом лишился положения первого гладиатора и потерял свою женщину. Ромула разыскивали за убийство, и оба они оказались вне закона. Если только Астории не удастся передать Юлии весточку, та, не имея известий от Ромула, будет предполагать самое худшее. План Ромула поднять рабов на восстание пошел прахом, и, хоть он и остался на свободе, было трудно поверить, что ему удастся когда-нибудь увидеть своих родных, а уж о том, чтобы помочь им, и речи быть не могло. Вместо всего этого он плыл на Восток как один из солдат армии Красса.

А это значило, что Гемелл останется безнаказанным.

Он поморщился, подумав о цепи случайностей, в результате которой он оказался посреди моря на палубе «Ахиллеса». Если бы они в ту ночь не ушли из лудус… Если бы только они не остановились около Лупанария… Если бы только он не убил всадника… Но все это было.

Ромул набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Как и Бренну, ему оставалось лишь довериться Юпитеру Всеблагому Величайшему. Только ему одному было теперь под силу изменить его положение.

— Парус на рифы! — громко прокричал помощник капитана, немолодой моряк. Римские корабли никогда не ходили под парусом в темноте, предпочитая движение на веслах.

Матросы кинулись исполнять приказание и дружно ухватились за фалы, подтягивавшие тяжелое полотнище к рее. Когда парус был надежно закреплен, помощник прошелся по выгоревшей на солнце палубе «Ахиллеса» и убедился, что катапульты накрепко принайтовлены и нигде ничего не валяется.

Из-под толстых досок палубы донесся глухой стук барабана. Его дробь задавала скорость движения гребцов. Движимый любопытством, Ромул уже обследовал забитую воинами оружейную палубу и устрашающее закрытое подпалубное пространство, где находились рабы, прикованные к своим банкам. Его передернуло от одной мысли о необходимости постоянно находиться в этом замкнутом помещении, заполненном Дурным воздухом от дыхания двухсот человек. Гребцов кормили даже лучше, чем солдат, но это мало скрашивало их положение. Большинство из них были преступниками или военнопленными, и всем им предстояло сидеть на веслах до самой смерти. А ведь все знали, что и обычных рабов тоже частенько отправляли на галеры за провинности.

Свобода, которой Ромул только-только начал наслаждаться, вдруг оказалась весьма хрупкой.

— Нас ведь не смогут найти? — шепотом спросил он у Бренна.

Широко улыбнувшись, галл обхватил его ручищей за плечи.

— Мы же теперь в легионе. Пока мы можем сражаться, никому не будет дела до нашего прошлого.

Ромул оглянулся на своего нового командира, который в это время вел беседу с другим центурионом — капитаном «Ахиллеса». Ему успел понравиться Бассий, чьей ровной и спокойной манере поведения уже начали подражать некоторые новобранцы. Судя по виду, немногие из них обладали воинским опытом, но у всех, кто находился на мерно покачивавшейся палубе, был одинаково довольный вид. А тому, что пожилой офицер записал его и Бренна в свой отряд, можно было не удивляться. Обе находившиеся на триреме центурии, по сто шестьдесят человек каждая, состояли в основном из крестьян-галлов, одетых в изрядно поношенные туники и штаны и вооруженных разнообразными мечами, копьями и кинжалами. Прочие солдаты когорты Бассия, погрузившиеся в порту на другие корабли, производили то же самое жалкое впечатление. Теперь стало еще более очевидным, почему центурион столь мало интересовался их прошлым. Если не считать моряков, два гладиатора казались, пожалуй, единственными на корабле людьми с каким-то боевым опытом.

Крассу требовались тысячи и тысячи наемников, и потому в легионы записывали едва ли не всех достаточно здоровых мужчин, которые изъявляли желание завербоваться. Занятие себе искало множество оставшихся без земли крестьян, жертв галльских кампаний Цезаря. Целые племена были изгнаны из мест, где обитали искони. Видимо, далеко и широко разлетелись слухи о предстоящей кампании, раз эти земледельцы решились отправиться в Брундизий.

Внизу было теплее, и большинство предпочло ночевать в закрытом пространстве, а не наверху, где гулял резкий и прохладный морской ветер. Ромул и Бренн отыскали укромный уголок на корме и удобно устроились там. Завернувшись в шерстяные одеяла, они ужинали хлебом и сыром, которые купили перед отправлением на шумном рынке возле порта.

— Радуйся, пока есть, — сказал с набитым ртом Бренн. — Может статься, теперь нам не скоро доведется отведать свежей пищи. Теперь только буцеллатум да ацетум.

— Что-что?

— Сухие лепешки — черствый затхлый хлеб — и кислятина вместо вина.

— Вы не думаете, что нам удастся поживиться съестным в Лидии?

Перед ними стоял сухощавый человек с узким лицом и длинными волосами, выгоревшими на солнце почти добела. В ухе у него сверкала золотая серьга, в руке он держал какую-то короткую палку с навершием в виде полукруглого крюка.

— Позволите присесть? — непринужденно спросил незнакомец.

Бренн смерил его оценивающим взглядом:

— Садись.

Ромул в первый раз видел этого человека. Трудно было понять, сколько ему лет — от двадцати пяти до сорока. Грудь его прикрывала необычного вида кираса из хитро соединенных бронзовых дисков, а одет он был в короткую юбку, отороченную кожей, похожую на те, которые носили центурионы. За спиной у него на коротком ремне висела двуострая секира зловещего вида. К узкому поясному ремню был привешен кошелек, а на досках палубы возле ноги незнакомца стоял видавший виды кожаный вещевой мешок.

— Только что завербовались?

— Тебе-то что? — В Ромуле сразу проснулась подозрительность.

Незнакомец снял с плеча топор и со вздохом опустился на палубу. Потом запустил руку в мешок, извлек большой кусок вяленой свинины и отрезал острым кинжалом несколько кусков.

— Не хотите угоститься?

Глаза галла сверкнули.

— Спасибо. Ни за что не откажусь. Я Бренн, а это Ромул.

— А меня звать Тарквиний.

Ромул протянул новому знакомому кусок сыра. Тот взял и поблагодарил кивком.

Бренн указал пальцем на железные лезвия топора Тарквиния.

— Серьезное оружие.

— Ему приходилось бывать в деле, — ответил с улыбкой хозяин и погладил ладонью деревянную рукоять. — Думаю, вы тоже можете в случае чего постоять за себя.

— Если понадобится, смогу! — Бренн хлопнул ладонью по мечу, который он захватил с собой из лудус, и все трое расхохотались.

Потом они молча ели. Солнце зашло, оставив лишь тонкую алую полоску вдоль горизонта. Вскоре совсем стемнело, и на небесный свод высыпало множество звезд.

— По пути будет страшный шторм, — неожиданно сказал Тарквиний. — Двенадцать кораблей потонут, но с этим ничего не случится.

Оба гладиатора изумленно уставились на него.

— Откуда ты знаешь? — с тревогой спросил Ромул.

— Это написано звездами. — Голос Тарквиния был глубоким и звучным, почти музыкальным.

«Он говорит так же, как Ультан», — подумал Бренн.

Налетел порыв ветра, и Ромул поежился.

— Ты предсказатель?

— Что-то в этом роде. — И добавил, помолчав: — Но я и сражаться могу.

В этом у Ромула не было ни малейших сомнений.

— Откуда ты родом?

— Из Этрурии. — На миг лицо Тарквиния приобрело отсутствующее выражение. — Это к северу от Рима.

— Гражданин? — быстро спросил Бренн. — Почему же ты не в регулярном легионе?

Тарквиний взглянул ему в глаза и усмехнулся.

— А почему два беглых раба завербовались в армию как наемники?

— Потише! — прошипел великан гладиатор.

Этруск вскинул брови.

— Мы не рабы, — негромко сказал Бренн.

— Тогда откуда у юноши вот эта свежая рана на плече? — осведомился Тарквиний. — Как раз там, где обычно ставят клеймо.

Ромул поспешно одернул рукав туники, но было уже поздно. Когда он лег, грубая ткань рукава туники задралась, обнажив предательский шрам.

— На нас напали разбойники, — пробормотал он. — Дороги нынче опасны, особенно по ночам.

К счастью, никто, кроме непрошеного собеседника, не обратил внимания на свежий шрам. Да и сейчас все остальные солдаты устраивались на ночь, и никто не смотрел в их сторону.

Тарквиний вскинул брови.

— А я уж подумал, что вы были гладиаторами.

Изумленное выражение лиц обоих без слов подтвердило его подозрение.

— Я… я был лучшим бойцом в Риме! Удалось выкупиться на собранные награды, — попытался соврать Бренн.

— Ну, раз так… — Тарквиний потрогал пальцами золотое кольцо с чеканным изображением скарабея, висевшее у него на шейной цепочке. — Значит, к убийству аристократа вы не имеете никакого отношения?

«Олиний все же был отомщен», — с удовлетворением подумал он.

Оба гладиатора замерли.

«Как он мог узнать об этом? — испуганно спрашивал себя Ромул. — Не мог же он там быть!»

Некоторое время все молчали. Тишину нарушил галл.

— Никакого, — твердо сказал он, взявшись за рукоять меча.

Тарквиний словно не заметил явной лжи.

— Я и сам не хочу, чтобы во мне признали этруска. Я завербовался как грек.

— От чего же ты бежишь?

— Всем нам есть что скрывать. — Он улыбнулся. — Можно сказать, что мне, как и вам, пришлось поспешить покинуть Италию.

Беглецы немного успокоились.

— Ты говоришь по-гречески? — спросил Ромул.

— И на многих других языках.

— Зачем ты рассказываешь нам все это? — Ромул виновато потер рану, которую ему следовало прятать до тех пор, пока она полностью не заживет.

— По самой простой причине. Вы оба, сразу видно, бойцы. Чего я не могу сказать ни о ком из этих недотеп. — Тарквиний резко дернул головой, словно хотел указать затылком на тех, кто находился на палубе за его спиной. И впрямь, все остальные галлы производили впечатление земледельцев, а не воинов.

Бренн обвел своих новых товарищей по оружию оценивающим взглядом.

— Бассий их натаскает. Я видел и менее подходящих людей, из которых получались отличные солдаты.

— Возможно. Ты-то воин. — Тарквиний вновь запустил руку в мешок, извлек небольшую амфору, вытащил зубами пробку и протянул ее Бренну.

Галл не пошевелился.

— Не доверяешь мне?! — удивленно воскликнул Тарквиний и, сделав большой глоток из амфоры, вновь протянул ее Бренну. — Нам еще долго плыть, а потом вместе сражаться. Сам подумай: зачем мне подсовывать тебе яд?

— Извини уж меня. Слишком долго я проторчал в лудус, — сказал Бренн, принимая амфору. — Ты поделился с нами пищей и вином, а я нагрубил тебе в ответ. — Он протянул Тарквинию правую руку.

Этруск, улыбнувшись, пожал ее, и возникшее было напряжение рассеялось.

— А ты, Ромул? — предсказатель бросил быстрый взгляд на юношу. — С тобой мы будем друзьями?

Ромул некоторое время подбирал слова.

— Я буду твоим другом, если ты будешь моим.

— Не по возрасту мудро сказано! — Тарквиний вновь расхохотался, запрокинув голову; расположившиеся неподалеку галлы оглянулись на него.

Они скрестили запястья.

Некоторое время троица попивала вино Тарквиния да рассуждала о том, что ждало их в Малой Азии. Когда похолодало, прочие новобранцы укутались в одеяла и улеглись спать. К восторгу Ромула, этруск много знал о тех местах, куда они направлялись.

— Жара там страшная, вот что я скажу.

— Хуже, чем летом в Риме?

— Как в печи у булочника во время Сатурналий[16]. И насколько хватает глаз, ничего не видать, кроме песка и скал.

— Все равно лучше, чем висеть на кресте на Марсовом поле, — резонно заметил Бренн.

— Ты прав, — согласился Тарквиний. — Но попасть в Месопотамию — все равно что в Гадес.

— Я думал, что мы направляемся в Иерусалим.

— Мало кто об этом знает, — сказал, понизив голос, Тарквиний, — но наш полководец намерен вторгнуться в Парфянскую империю.

Ромул и Бренн вопросительно уставились на него.

— Парфяне живут южнее Иудеи, в месопотамских пустынях, — объяснил Тарквиний. — За рекой Евфратом. — Буквально в нескольких словах он обрисовал им географию тех мест.

Ромул жадно впитывал совершенно новые для себя сведения. Бренн тоже заинтересовался.

— У Рима с Парфией уже несколько лет мир, но Красс решил его нарушить.

— Откуда ты знаешь? — спросил галл.

— Перед тем как завербоваться, я принес ягненка в жертву Тинии. Римляне зовут его Юпитером, — ответил этруск. — И печень определенно показала, что кампания будет в Парфии.

Скептицизма у Бренна сразу поубавилось. Ультан тоже обладал способностью видеть будущее по внутренностям животных и точно предсказал много всего — в том числе и истребление его племени. Галл поежился, вспомнив последние слова друида.

— Но почему же?

— По очень простой причине! Селевкия, столица парфян, невероятно богата.

— Но ведь Красс и так богаче всех в Риме, — сказал Ромул. Что-что, а подтверждение этому он видел собственными глазами.

— Красса интересуют не только деньги. Ему надоело находиться в тени славы Помпея и Цезаря. А сравняться с ними можно, лишь добившись успеха в крупной военной кампании. — Этруск усмехнулся, глядя в темноту. — Популярность в народе. Авторитет в Сенате и среди сословия всадников. Ведь только это и важно в Риме.

До сих пор Ромул мало что знал о политике и ожесточенном соперничестве среди власть имущих — ведь рабов все это почти не затрагивало. Его жизнь представляла собой непрерывную борьбу за выживание, и в ней попросту не оставалось места для отвлеченных размышлений о том, кто кем управляет. Но из слов Тарквиния ему стало ясно одно: войны устраивают аристократы — как и гладиаторские игры, оставшиеся у них в прошлом.

Это казалось ему несправедливым. Ведь последние дни он уже считал себя свободным.

— Выходит, это всего лишь очередной завоевательный поход римлян… — В голосе Бренна явственно звучал гнев. — Неужели они никогда не насытятся?

— Только после того, как покорят весь мир, — отозвался Тарквиний.

Богатырь задумчиво уставился в звездное небо.

— С тех пор как они поработили мой народ, прошло почти четыре столетия, а моя скорбь еще не улеглась, — прошептал Тарквиний. — Точно так же, как и твоя скорбь по соплеменникам.

Лицо Бренна потемнело от гнева.

Этруск вскинул обе руки с растопыренными пальцами.

— Мне довелось бывать в Трансальпийской Галлии. Я слышал там о последней битве аллоброгов. Говорят, они убили несколько тысяч римлян.

Глаза Бренна сверкнули гордостью.

— Почему ты решил, что я аллоброг?

Тарквиний улыбнулся:

— Это было легко. Длинные волосы, которые ты носил до недавнего времени. Твой меч. То, как ты говоришь.

Галл рассмеялся, и Ромул позволил себе расслабиться.

Рассекавший морские волны корабль негромко поскрипывал.

Ромул прежде почти не задумывался о вине римлян в страданиях бесчисленных других народов. Теперь же, когда он увидел, какие чувства отражались на лице Бренна, правда больно резанула его по сердцу. Бойцы множества разных племен попали в лудус лишь из-за неуемной воинственности республики. Их племена, как племена Тарквиния и Бренна, истребили, чтобы завладеть имуществом и землями. Краеугольными камнями римского государства были война и рабовладение. И Ромул вдруг почувствовал, что ему стыдно за свое происхождение.

— Некоторым расам предопределено возвыситься над другими, и они ради этого пойдут на все. Как, например, римляне, — сказал Тарквиний, угадав его мысли. — Но это вовсе не значит, что ты разделяешь ответственность за их поступки.

Ромул вздохнул — ему вспомнились причитания Гемелла о том, что дух республики давно погиб. А теперь выходило, что все сводилось к борьбе отдельных аристократов, таких как Помпей, Цезарь и Красс, за власть, чтобы на крови простонародья и рабов приращивать свои богатства. От этого открытия оторопь брала. И Ромул дал себе молчаливую клятву, что, когда кампания закончится, он ни за что не покорится вновь римской системе.

— Все, что случается, предопределено заранее. Этрурия пала, когда пришло ее время. А теперь мощь Рима растет.

— Неужели ничего не происходит случайно? — спросил Ромул.

— Ничего, — твердо ответил Тарквиний. — Ни то, что тебя и сестру продали в один и тот же день. Ни это путешествие. Ни твое будущее.

Волосы у Ромул а на затылке встали дыбом.

— Откуда тебе известно о Фабиоле?

Но этруск словно не услышал его слов.

— А мир вращается себе. И мы лишь движемся вместе с ним.

— Что ты несешь? Всем известно, что мир плоский! — перебил его Бренн.

— Нет. Ты, конечно, знаешь много, но мир круглый, а не плоский. И потому его можно объехать вокруг и не свалиться.

Галл счел за лучшее не спорить.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я в детстве провел много лет рядом с великим мастером, Олинием Эзаром. — Тарквиний почтительно склонил голову.

Бренн, удовлетворенный ответом, тоже кивнул. Ультан тоже получил тайные знания друидов от своего предшественника. Что, если Тарквиний сможет пролить хоть какой-то свет на пророчество старика?

— Я хочу тоже научиться этому, — порывисто произнес Ромул.

— Все будет тебе открыто. — Этруск лег на палубу и вытянулся во весь рост. — Ты умеешь читать и писать?

Ромул замялся было, но потом честно сказал:

— Нет.

— Я тебя научу.

Ромула так и подмывало задавать новые и новые вопросы, но Тарквиний отвернулся и уставился в ночное небо. Ромул тоже раскинулся на одеяле, наслаждаясь прохладным ветерком, освежавшим кожу. Разговор с новым знакомым ошеломил его. Ни с кем из плывущих на «Ахиллесе» они прежде не встречались, и все же Тарквиний знал и о Фабиоле, и о том, к какому племени принадлежит галл. И о том, что случилось у входа в публичный дом. И в довершение мистической цепочки этруск, оказывается, умел читать и писать. Это был редкий талант.

Ромул решил, что умение владеть стилусом должно стать для него первым шагом к настоящей свободе. Его понемногу оставляли сомнения в том, что он верно поступает, покидая Италию. С такими друзьями, как Бренн и Тарквиний, вряд ли ему стоило многого опасаться.

Галл уже крепко спал и своим громким храпом не давал заснуть Ромулу.

— Тарквиний? — прошептал он. Его распирало желание поговорить еще.

— Что?

— Ты знаешь, откуда мы с Бренном родом. Знаешь наще прошлое. «Знаешь, как я убил Целия», — добавил он про себя и даже передернулся от этой мысли.

— Многое из этого.

— Так расскажи мне, что ты сам скрываешь. — Даже в непроглядной тьме Ромул чувствовал на себе пристальный взгляд этруска.

— Когда-нибудь. Но не сейчас.

Его продолжало терзать любопытство, но он понял, что ответ Тарквиния окончательный. Поэтому Ромул закрыл глаза и заснул.

Через несколько дней после начала плавания флот попал в жестокий шторм, который потопил дюжину трирем, а остальные разбросал на большое расстояние. Сотни легионеров и моряков пошли на дно, однако у «Ахиллеса» даже ни одна доска не треснула. Тарквиний ничего не сказал, но Бренн теперь взирал на нового друга с чувством, близким к благоговению. Ну, а Ромул, вдоволь наслушавшийся рассказов о мошенниках-предсказателях в храмах, был не столь доверчив. Как-никак стояла осень — время штормов.

Что послужило причиной непогоды, так и осталось неизвестным, но такое начало похода Красса не предсказывал ни один провидец. По судам поползли разговоры о том, что кампания будет несчастливой. Тарквиния же несчастье не обеспокоило, его равнодушие подняло дух Бренну. Но ничего такого, что взволновало бы суеверных солдат еще сильнее, не последовало, и Ромул выкинул из головы предсказания этруска.

Флот двигался дальше вдоль несчетного множества островов, рассыпанных вдоль побережья Греции. Суда не могли находиться в открытом море дольше двух, от силы трех дней, и потому поход проходил возле самых берегов. Несравненные навыки римлян в сухопутном военном деле не распространялись на судостроение. Триремы предназначались в основном для плавания вдоль береговой полосы территории, управляемой республикой, для поддержания там мира — Pax Romana[17].

Каждый вечер к заходу солнца суда флотилии бросали якоря, и измученные гребцы получали возможность отдохнуть. На берег посылались вооруженные отряды — наполнить бочки свежей водой из местных ручьев. Пища была именно такой, как предсказывал Бренн, — сухари да кислющее вино. Впрочем, мало кто из новичков жаловался. Они были рады уже тому, что едят дважды в день.

Много раз Ромулу на глаза попадались большие пространства побережья, сплошь усеянные сгоревшими обломками кораблей — останками разгромленных Помпеем киликийцев. Свирепые пираты десятилетиями грабили корабли, отчего торговля Рима несла колоссальные убытки. Десять лет назад Помпей, выступивший против них с огромным флотом и армией, после непродолжительной погони зажал их главные силы в угол и полностью разгромил. Эта победа принесла ему великую славу.

С тех пор в этих местах появились новые грабители, но никто из них не рискнул напасть на эскадру, многократно превосходящую их силами. Однажды Ромул и его товарищи увидели в горле небольшой бухточки, находящейся всего в нескольких сотнях шагов от своего судна, поджарые кораблики зловещего вида. С палуб на проходивший флот опасливо смотрели темнокожие люди.

Но у капитанов кораблей Красса был строгий приказ не задерживаться, и потому битва не состоялась.

— Подойдите, будем драться! — громко крикнул Бренн и взмахнул над головой мечом.

— Они подстерегают слабых, — сказал на это Тарквиний. — Но никак не флот, перевозящий много тысяч солдат.

— Очень уж давно мне не приходилось драться!

Этруск вновь повернулся к пиратам.

— Скоро ты будешь по горло сыт драками. — Услышав крик, Бассий решил, что начинается ссора, и поспешно подошел. — А сейчас уймись.

— Хорошо, командир. — Галл сразу поскучнел.

— Послушай, Бренн, — к этому времени Ромул хорошо уяснил, что ему совсем не трудно успокоить своего друга, — покажи мне тот прием, о котором рассказывал. Можно, старший центурион?

Бассий отлично понимал, что за время путешествия двое лучших его солдат успели заскучать.

— Только смотрите мне, чтобы никто не пострадал! — сурово бросил он. — Оберните клинки.

Друзья поспешили исполнить приказ. Сообразив, что намечается что-то интересное, остальные новобранцы поспешно собрались на палубе в кружок. Бренн и Ромул упражнялись каждое утро, и все успели понять, что они опытные бойцы. Сам Бассий уже сделал их своими помощниками, и они начали обучать самых нетерпеливых основным приемам боя.

Бренн низко пригнулся и скорчил страшную рожу.

— Дай-ка мне выгнать ветер из твоих парусов!

Ромул указал пальцем на живот галла:

— Ты здорово растолстел, пока валялся здесь.

Громко рассмеявшись, великан поднял меч, смертоносное острие которого было тщательно обмотано кожей.

Твердо стоя босыми ногами на горячих досках, Ромул медленно шагнул ему навстречу.

Наблюдая, как Бренн обучает своего юного подопечного, Тарквиний улыбался. Уже много лет он не доверял никому на свете, но эти два беглеца, несомненно, станут ему добрыми друзьями.

Много раз с момента встречи с ними он вспоминал слова Олиния: «Там твоими друзьями станут два гладиатора».

«Ты единственный раз ошибся, Олиний, — испытывая мутное чувство вины, беззвучно прошептал этруск. — Я встретил их на пути. Прежде чем попасть туда».

* * *

Преодолев сотни миль, отделяющие «каблук» Италии от Малой Азии, триремы Красса в конце концов вошли в просторную мелководную бухту в необитаемой местности, заполнив ее от края до края. Вдоль кромки воды тянулся песчаный пляж. Дальше от берега раскинулась негостеприимная голая местность цвета жженой охры. Воздух был неподвижен, солнце, висевшее высоко в ярко-голубом небе, обрушивало палящие лучи на загорелых легионеров. В кристально чистой воде под «Ахиллесом» Ромул отчетливо видел рыб, с интересом обследовавших сделанный из большого камня якорь.

Прежде всего на берегу был выставлен мощный кордон из легионеров, чтобы никто не смог помешать выгрузке внезапным нападением. И начался растянувшийся на два дня хорошо организованный хаос, который являла собой выгрузка армии и переноска на руках многих тонн снаряжения и продовольствия. Только мулы самостоятельно доплыли до берега, оглашая пространство негодующим ревом.

Наемникам Бассия пришлось идти к берегу пешком. Не умеющие плавать Ромул, Бренн и многие другие, ругаясь, брели по грудь в воде, а Тарквиний легко плыл рядом и смеялся над ними. Выйдя на песок, этруск собрал свои длинные волосы и стал их выжимать. В это время Ромул заметил у него на шее красное пятно треугольной формы.

Тарквиний быстро распустил волосы.

— Что это такое?

— Просто родинка.

— Какая необычная!

Словно не слыша его, Тарквиний нагнулся и принялся перебирать какие-то свои пожитки, которые он, перед тем как прыгнуть за борт с палубы «Ахиллеса», заботливо уложил в свиной пузырь.

Ромула распирало любопытство, но возможности пристать к этруску с расспросами не выдалось. Бассий уже принялся орать на своих людей, требуя, чтобы они поскорее построились в походный порядок.

Красс надзирал за высадкой с холма, возвышавшегося чуть поодаль от берега. Там возвели огромный шатер, где полководец обретался едва ли не в том же комфорте, к какому привык в Риме, тогда как солдаты внизу жарились под палящим солнцем. Устланный коврами, разделенный на комнаты кожаный шатер со столами и ложами должен был служить командным пунктом армии на протяжении всего похода. В личном обозе Красса имелось даже несколько проституток, которых его сын Публий взял с собой, чтобы скрасить жизнь высших офицеров.

На шесте, врытом в землю, неподвижно висел красный флаг — вексиллум. Его назначением было указывать каждому человеку в войске, где находится Красс. Вокруг шатра денно и нощно стояли на страже легионеры с пиками в руках, неподалеку ожидали приказаний рассыльные и трубачи.

Бассий возглавлял когорту — шесть центурий — нерегулярного войска. Из случайного сброда было сформировано десять когорт, которые должны были сражаться рядом с бывалыми воинами. Отряд старого центуриона включили в состав шестого легиона. Как только все его люди оказались на берегу, Бассий грозными криками погнал их на отведенные им места. Шестой легион ждал их, все регулярные когорты уже построились в четкие прямоугольники.

— Шевелитесь! — То, что все его четыреста новобранцев промокли до нитки, нисколько не волновало Бассия. Он и остальные центурионы старательно обучали их во время плавания, но этого было, конечно, недостаточно. — Клянусь Юпитером, настоящие воины умирают от смеха, глядя на нас!

Едва наемники заняли свои места, как взвыли трубы и шеренги двинулись вслед за регулярным войском. Четыре легиона высадились на этом месте несколько недель тому назад и возвели на некотором удалении от берега просторный временный лагерь. Шестой легион вскоре добрался до него. Просторный прямоугольный участок был огражден земляным валом высотой в человеческий рост. Насыпан он был из земли, выкопанной из глубоких рвов, окружавших все укрепление по периметру. На высоких сторожевых вышках, возведенных по углам, стояли часовые. Валы прорезали лишь ворота, сделанные посередине с каждой стороны. Ворота соединялись прямыми дорогами, которые делили лагерь на четыре равные части. В каждой из них расположилось по легиону; каждая центурия имела раз и навсегда отведенное для нее место, которому предстояло сохраняться неизменным на всем протяжении кампании.

Букцины прогремели еще какой-то приказ. И половина легиона живо рассыпалась в цепочку, оградив своих товарищей от окружающего мира.

— Пора потрудиться по-настоящему! — крикнул Бассий. — Сложите все свое снаряжение, кроме оружия и лопат.

Старший центурион хорошо знал, что нужно делать. Он развел воинов по линиям, обозначавшим границы будущего лагеря, и перекинулся несколькими словами с офицерами. Вскоре новички, ругаясь и обливаясь потом, принялись рыть глубокую канаву.

Ромулу еще не доводилось видеть такого впечатляющего зрелища: несколько сотен легионеров, дружно взмахивая лопатами и кирками, прокапывали ров и возводили вал. Было видно, что солдаты республики не только бойцы, но и труженики и строители.

К Ромулу понемногу начала возвращаться гордость за свою принадлежность к римской нации, он даже забыл на некоторое время, что мощь его соплеменников уничтожила народы, к которым принадлежали оба его друга. Трудно было не заразиться дисциплиной и точностью действий воинов армии Красса. Каждый человек, казалось, точно знал, что ему следует делать. Через три часа внутри нового земляного укрепления выстроилось ровными рядами множество палаток. Каждая центурия расположилась на своем участке, вокруг присвоенного ей флажка. Своих наемников Бассий разместил рядом с кавалеристами Публия.

Еще на борту «Ахиллеса» воинам раздали большие кожаные палатки, такие же, какие были в регулярных легионах, но до сего дня они не были нужны. Бассий, похоже, решил, что Ромул, Бренн и Тарквиний будут служить в одном контуберниуме, отряде из восьми человек, которые живут и питаются вместе. Друзья еще в дороге познакомились со своими сотоварищами — Варро, Геницем и Феликсом, суровыми земледельцами из Цизальпийской Галлии, которых римляне согнали с издавна обжитых мест, а также Иосифом и Аппием, приземистыми хитрыми египтянами, изгнанными за преступления, о подробностях которых они предпочитали не распространяться.

Едва они успели немного отдохнуть в палатке, как Бассий попросил у одного из трибунов разрешения заняться обучением своей когорты. Ветерану давно надоело бездельничать. Окруженный пятью другими центурионами, Бассий стоял, уперев руки в боки, и разглядывал потных наемников.

— Пора заняться с вами настоящей военной подготовкой. Хватит вам отсиживать задницы.

Большинство солдат совершенно не обрадовались этой перспективе, а вот Бренн потирал руки в радостном предвкушении.

— Стройся! Внимание!

Новички быстро построились и уставились вперед, как их учили.

— Подтянись! — Бассий прохаживался между шеренгами, тыкая в спины кончиком своей тросточки из виноградной лозы и заставляя новоиспеченных солдат вздергивать подбородки. — Даже если у тебя нет хребта, притворись, будто он есть!

В конце концов центурион решил, что все в порядке. Поручив нескольким человекам тащить здоровенные деревянные столбы, выделенные квартирмейстером, Бассий повел когорту из охваченного суматошной деятельностью лагеря на ровное поле, раскинувшееся перед ним.

Мысль у всех центурионов работала одинаково. На поле оказалось полно вольнонаемных воинов, которые бегали, прыгали и сражались друг с другом. Офицеры армии Красса понимали, что нужно поскорее привести людей в форму после нескольких недель праздности во время плавания. До выхода в поход у них оставалось два месяца, за этот короткий срок нужно было превратить землепашцев в сколько-нибудь обученных солдат.

— Похоже, нам снова придется колошматить палус!

— Да сжалятся над нами боги! — хохотнул Бренн. — Как будто нам это нужно! Хорошая пробежка — вот что было бы мне сейчас полезнее всего.

Как только столбы вбили в твердую, словно железо, сухую землю, Бассий и его сотоварищи принялись обучать новобранцев основным приемам обращения с оружием. Ромулу и его друзьям хватило пары ударов по палусу, чтобы доказать Бассию, что им эти упражнения не требуются. Теперь все трое стояли без дела и смотрели на галлов, которые неуклюже рубили столбы. У ветерана было заготовлено учебное снаряжение: деревянные мечи и сплетенные из прутьев щиты, вдвое тяжелее настоящих. И сейчас он до седьмого пота гонял своих воинов, используя те же методы, что практиковались в гладиаторской школе.

Впрочем, очень скоро Бассий вспомнил и о них.

— А вы чего здесь торчите? — рявкнул он. — Нечего болтаться без дела! Четыре круга вокруг лагеря. Бегом!

И они потрусили вдоль оборонительного рва, окружавшего лагерь. Галл широко улыбался. Ромул держался рядом с ним.

На бегу Бренн размахивал руками, разминая плечи.

— Именно этого мне и не хватало, — сказал он.

Тарквиний поначалу молчал, разглядывая легионы. Но потом Ромул услышал, как он бормочет себе под нос:

— До чего же Красс глуп. Столько пехоты!

— А что в этом плохого?

— Смотри. — Этруск жестом указал на многотысячные толпы легионеров, упражнявшихся под жарким солнцем. — Конницы считай что нету.

Бесчисленное множество солдат, двигавшихся в унисон, представляло собой величественное зрелище; впрочем, Ромул понял, что имел в виду Тарквиний, и задумчиво прищурился. В битвах древности, о которых много рассказывал ему Котта, всегда участвовало большое количество кавалеристов. В каждом войске они составляли его основу.

— Я пока видел только галлов, что возле наших палаток, да пару когорт иберов. От силы две тысячи. — Тарквиний потер лоб. — Этого очень мало.

Бренн принялся на бегу колотить воздух кулаками и жестом велел Ромулу повторять его движения.

— Тридцать тысяч пехотинцев сокрушат любого врага, — пропыхтел он, в который раз удивившись про себя причудливым поворотам событий, приведшим его к службе в римской армии. Той самой армии, которая уничтожила его народ.

— Не все решается количеством. Вспомни Ганнибала, — возразил Ромул. — Большинство побед над превосходящими силами римлян он одержал благодаря кавалерии.

Тарквинию понравилось его замечание.

— А парфяне пешими почти не воюют.

— Как же они сражаются? — удивленно спросил Бренн.

— С луками верхом на лошадях. Налетают волна за волной и пускают стрелы. — Тарквиний натянул тетиву воображаемого лука. — Осыпают, словно градом.

— Две тысячи наших конников отгонят их, — сказал Бренн.

— Совершенно верно. А потом пойдут катафрактарии.

Ни Ромул, ни Бренн никогда не слышали такого слова.

— Катафрактарии — это кавалеристы в доспехах, у них и кони защищены броней.

— Но ведь Красс не может об этом не знать, — забеспокоился Ромул.

— Он надеется на царя Армении, — задумчиво произнес Тарквиний. — У Артавазда не менее шести тысяч конников.

— Значит, все в порядке.

— Если только Красс не откажется воспользоваться этой возможностью.

Оба гладиатора молчали, дожидаясь продолжения. Налетел порыв ветра, и Ромул поежился. Войско казалось ему непобедимым.

Казалось.

— Что ты имеешь в виду? — Бренн тоже забеспокоился.

— Сначала мы должны пересечь Малую Азию и дойти до Сирии и Иудеи, — беззаботно ответил Тарквиний. — Звезды и морские течения показывают несколько возможных исходов.

Бренн немного расслабился. К завершению плавания он уже безоговорочно верил Тарквинию, чьи предсказания погоды и поведения пиратов сбывались с точностью.

— Если Красс соединится с Артаваздом и поведет нас в Армению, — продолжил, чуть помолчав, Тарквиний, — через восемнадцать месяцев мы будем пировать в Селевкии!

Зато Ромул скептически воспринял слова Тарквиния. По его мнению, они попросту отражали один из возможных исходов кампании. К способностям предсказателя он не испытывал такого доверия, как его друг. Молодой воин говорил себе, что Тарквиний мог подслушать его с Бренном разговор о стычке перед публичным домом. Ну, а предвидение нежданного шторма и наличия пиратов возле диких берегов ничуть не служило доказательством мистической одаренности.

При упоминании Селевкии Бренн вздрогнул.

«Никто из аллоброгов не мог забраться столь далеко, — подумал он. — Неужели это и есть то место, где закончится мое путешествие?»

Тем временем они бежали дальше и возле одного из лагерей миновали группу старших офицеров, окруживших тучного старика. Те не обратили на троих воинов ни малейшего внимания. Позолоченная кираса стоявшего посередине человека ярко сверкала под лучами солнца.

Красс разрабатывал план кампании.

— Наши судьбы в его руках, — сказал Ромул.

— Все уже давно предрешено, — произнес Тарквиний. — Наши судьбы не навечно связаны с ним. У Красса своя собственная участь.

Ромул прибавил шагу. Хватит с него разговоров о дурных предзнаменованиях и будущих несчастьях. Сейчас ему хотелось лишь как следует устать и хоть ненадолго забыть обо всем остальном. Когда будет нужно, друзья подскажут ему, что делать. И несмотря на слова Тарквиния о недостатках войска, было трудно представить, что такую могучую армию может постичь неудача.

Глава XIX

Фабиола и Брут

Прошло более четырнадцати месяцев…

Лупанарий, Рим, весна 53 г. до н. э.

За время, прошедшее с тех пор, как Гемелл продал Фабиолу, она сделалась изумительной красавицей. Блестящие черные волосы ниспадали ниже тонкой талии. Проницательные синие глаза пленяли каждого, кто смотрел в них дольше, чем требовалось на несколько биений сердца. Нос с небольшой горбинкой придавал ее сногсшибательной внешности дополнительное своеобразие. Вид ее пропорциональной фигуры с высокой грудью наводил мужчин на мысль о богине Венере.

Фабиола совсем недолго пробыла в Лупанарий, а слухи о ее несравненной способности доставлять мужчинам удовольствие уже разлетелись по городу. После первого визита Брута Йовина решила продавать ее посетителям почти за ту же цену, за которую молодой патриций купил ее девственность. В этом был определенный риск для хозяйки, но он полностью окупился. Несмотря на то что требовали за нее очень много, девущка вскоре стала чрезвычайно популярной.

Благодаря Фабиоле состояние старой госпожи немало увеличилось. За шесть месяцев ее удачная покупка у Гемелла окупилась многократно. Йовина даже сделала совершенно не свойственный ей щедрый жест и разрешила Фабиоле забирать себе чуть большую долю от заработка, чем это дозволялось другим женщинам. Но в остальном Йовина оставалась такой же строгой. Ни разу не позволила она Фабиоле выйти из дома без сопровождающего, а уж о манумиссии[18] и речи быть не могло.

Среди ее гостей бывали богатые купцы, политики и высшие офицеры — представители всех сословий правящего класса. Многие из них, плененные чарами Фабиолы, старались навещать ее хотя бы раз в неделю. Она пользовалась самыми дорогими благовониями, одевалась в наилучшие одежды, носила драгоценные украшения. Подарки она всегда принимала с благодарностью, особенно деньги, которые хранила в железной шкатулке. Ежемесячно Бенигн или Веттий провожали ее на Форум. Там Фабиола передавала их грекам-ростовщикам, которые не только хранили деньги, но и обеспечивали их небольшой рост. У нее не было иного шанса покинуть Лупанарий, кроме как выкупить саму себя, а свобода была самым главным из ее устремлений. Фабиола редко позволяла себе отступления от правил, разве что если дело касалось возможности купить какие-то сведения о Ромуле.

После той несчастливой ночи, когда Фабиола едва не увидела своего брата-близнеца возле двери Лупанария, она в поисках его перевернула чуть ли не весь Рим. Но не нашла никаких следов Ромула. Единственная надежда Фабиолы основывалась на том, что ей не так много удалось узнать об обитателях гладиаторских школ. Их в городе было четыре, но лишь один из ланист был постоянным посетителем Лупанария. Теперь Фабиола точно знала, что Ромула нет и никогда не было в Дакийской школе. Низкорослый, лысеющий ланиста был настолько пленен чарами Фабиолы, что незаметно для себя рассказал ей едва ли не обо всех гладиаторах, которые за последние годы переступали порог его школы. И хотя она была твердо уверена, что, судя по всему, ее брат давно уже бежал из Рима, ей все же хотелось узнать что-нибудь — хоть что-то — о его дальнейшей судьбе.

Фабиола хорошо освоила искусство терпения. Неважно, как много времени на это уйдет, она будет ждать столько, сколько нужно, пока не появится возможность выяснить, что же случилось с ее братом.

Взлетев на вершину популярности, она, как ни странно, почти не заимела врагов среди проституток. С первого же дня Фабиола тщательно и разумно старалась поддерживать со всеми дружеские отношения — уступая своих клиентов, покупая подарки, помогая девушкам, если те заболевали. Кое-кого не на шутку раздражало то, как эта девочка стремительно похорошела и обрела множество поклонников, но такие держались тихо. Привратники, повара и даже хозяйка симпатизировали Фабиоле. Еще она поддерживала добрые отношения с Доцилозой, которая производила впечатление верной и благоразумной женщины.

Если у одной из девушек появлялось несколько постоянных визитеров, их старательно разделяли во времени. Время посещений по возможности планировалось так, что никто не подозревал о наличии соперников. Это было одним из неукоснительных правил в хозяйстве Йовины. Ревность среди гостей популярных девушек могла привести даже к кровопролитию, а это очень дурно сказывалось на делах.

Хорошо понимая значение этого правила, Фабиола строго соблюдала его. Среди ее почитателей были такие, кого сама Мысль о том, что она принимает и других мужчин, привела бы в бешенство. Мужчин следовало приводить в наилучшее расположение духа, как только они переступали порог Лупанария, если она хотела использовать их по полной, чтобы укрепить свою власть. Фабиола теперь уже не была обычной проституткой. Наделенная от природы умом, она быстро совершенствовалась. Умение доставлять мужчинам сексуальное удовлетворение было лишь частью приобретаемого ею опыта. Она мастерски овладела искусством массажа, расслабляющего усталые мышцы, умела смыть с лица и тела гостя въевшуюся за день грязь, вкусно накормить и вести приятную беседу. В ее обществе гость чувствовал себя самым значительным человеком во всем мире. И конечно же, не понимал, как много сведений эта юная красавица вытягивает из него во время каждого визита.

Фабиола внимательно следила за тем, что происходило в мире. Любое знание — это сила и еще один шажок к освобождению от той жизни, которую она, втайне от всех, ненавидела. Преуспеть в этом она могла, лишь подчиняя своему влиянию богатых и могущественных мужчин. А узнавать о том, как сенаторы, магистраты и военные заключают сделки, торгуясь и обманывая друг друга, было чрезвычайно интересно. Будучи рабыней в доме Гемелла, Фабиола не имела никакого представления о том, что происходит в мире и каким образом управляется Рим. Теперь же, проведя много времени в обществе тех, кто направлял движение республики, она понимала все это до тонкостей.

Более пяти лет бразды правления крепко держали в руках Помпей, Красс и Цезарь. Каждый из них вновь и вновь становился консулом, лучшие провинции они делили между собой. Остальные доставались продажным всадникам. Лишь немногие политики, которых возглавляли сенаторы Катон и Домиций, оставались верны исконному республиканскому принципу — ни один человек не должен сосредотачивать в своих руках слишком много власти. Но, составляя ничтожное меньшинство, они не могли воспрепятствовать неуклонному ослаблению влияния Сената.

Множеством мелких подачек триумвират поддерживал в невежественных массах благожелательное отношение к себе, прежде всего, для этой цели использовались многочисленные зрелища — гладиаторские игры, а также состязания конников и колесничих в цирке. Хлеб бедным раздавали почти без ограничений. Поэтому в Рим со всех концов устремились обнищавшие крестьяне, и запросы на пособия постоянно возрастали. Из Египта ввозили все больше зерна, цены снижались, италийские фермы разорялись. В города приходили новые и новые оставшиеся без земли крестьяне; как и все остальные, они требовали хлеба и зрелищ.

Многие из тех, кто лишился работы и остался без всяких средств к существованию, вербовались в армию и были готовы исполнять любые приказы своих вождей. Легионы теперь подчинялись вовсе не Сенату, а только своим военачальникам, из которых первыми были Цезарь и Помпей. Римляне постепенно привыкали к мысли о возможности междоусобной войны. Давно были забыты те времена, когда армия состояла из вольных земледельцев, которые каждое лето превращались в воинов, отдавая тем самым свой почетный долг республике. Народная демократия, просуществовавшая полтысячелетия, быстро сходила на нет. Если поклонники Фабиолы не ошибались, то в самом недалеком будущем следовало ждать от кого-нибудь из членов триумвирата попытки присвоить себе всю власть. Соотношение сил склонялось то к одному из них, то к другому, в зависимости от того, какие между ними складывались и распадались союзы.

И никто не знал, кто из трех восторжествует над остальными двумя.

Хотя удача Фабиолы не распространялась так далеко, чтобы привести к ней кого-нибудь из триумвиров, у девушки все же было несколько кандидатов, которые могли бы осуществить ее главную цель — обретение свободы. Оказавшись любовницей богатого аристократа, она получила бы реальную возможность отомстить Гемеллу и выяснить, кто же был ее отцом. Фабиола еще не отдала окончательного предпочтения никому из своих ничего не подозревавших обожателей. Это дело требовало скрупулезно разработанного плана. Решение должно было полностью изменить ее жизнь, причем изменения могли быть самыми разными.

Самой подходящей кандидатурой ей казался Децим Брут. Популярность Юлия Цезаря росла с каждым годом, а вместе с ним набирало силу и его ближайшее окружение. В банях, публичных домах и на рынках наряду со всевозможными сплетнями рассказывали о его выдающихся тактических способностях, постоянно приносивших победы над превосходящими силами врагов. Говорили также и о победах самого Брута, в частности над варварским племенем венетов.

Фабиола слушала все это с почти неподдельным восторгом.

Первый мужчина Фабиолы, покончивший с ее девственностью, прибыл тогда в Рим, чтобы добиться для Цезаря поддержки в сенате и среди всадников. Через два года он вернулся из Галлии насовсем. Посещая Лупанарий во время каждого своего предыдущего приезда в Рим, молодой офицер по уши влюбился в Фабиолу. Она с величайшей нежностью и предупредительностью следовала всем его желаниям, зачастую даже и невысказанным, а он в интимных разговорах сообщал ей куда больше, чем все ее остальные клиенты, вместе взятые. Благодаря общению с Брутом Фабиола хорошо представляла себе образ мыслей гениального полководца, подобного которому не видели много поколений римлян.

* * *

— Это замечательный, исключительный вождь, — восхищался Брут. — Сам Александр был бы счастлив, доведись ему встретиться с Цезарем.

— Какая преданность! — Фабиола игриво царапнула его руку длинными ноготками. — Неужели он и впрямь ее заслуживает?

— Конечно. — Глаза Брута сверкнули неподдельной гордостью. — Видела бы ты его прошлой зимой в Галлии. Как-то ночью он спал среди своих воинов на промерзшей земле, завернувшись только в свой плащ. На следующее утро он лично возглавил битву против эбуронов. Семь тысяч легионеров против шестидесяти тысяч варваров! Казалось, они просто растопчут нас, но Цезарь сам вышел в передовую линию. Он с головы до ног был залит вражеской кровью. Ему удалось сплотить своих воинов и обратить варваров в бегство.

Фабиола ахнула от восхищения. Такие проявления восторга были неотъемлемой частью ее искусства. Ее нисколько не интересовали ни война, ни лишения, которые испытывают легионеры. Ну, а вдохновленный собственным повествованием Брут конечно же не заметил ее притворства.

— Как он выглядит? — тоном праздного любопытства спросила она, подумав, что Цезарь вполне мог посещать Лупанарий. — Тоже толстяк вроде Помпея?

Брут расхохотался.

— Тощий, как борзая! — Потом вдруг нахмурился и пристально вгляделся в лицо Фабиолы. — У вас одинаковые носы.

— Правда? — Она удивленно захлопала ресницами.

Разговоры о том, кем был отец близнецов, всегда пребывали под запретом. Лишь однажды, незадолго до того как Гемелл продал их, Вельвинна призналась, что ее изнасиловал какой-то аристократ. Но когда близнецы принялись расспрашивать, кто именно, она наотрез отказалась отвечать. «Это не годится для детских ушей. Я вам расскажу, но через несколько лет». Теперь возможность снова задать матери вопрос о насильнике исчезла навсегда. Фабиола знала, что спустя несколько месяцев купец продал Вельвинну на соляные Шахты. Будь он проклят!

— Во мне нет благородной крови, — вздохнула она, ничем не выдав своих мыслей.

Брут взял ее руку и поцеловал ладонь:

— Ты царица моего сердца. И это делает тебя благородной.

На этот раз Фабиола улыбнулась совершенно искренне. Ей на самом деле очень нравился этот молодой офицер.

«Он и есть лучший из кандидатов», — неожиданно сказала она себе.

Ее пальцы побежали по крепким грудным мышцам мужчины и спустились к чреслам.

— Благодарю тебя, господин, — сказала она и коротко, маняще взглянула ему в глаза из-под полуприкрытых век. Потом наклонилась и распустила на нем лициум.

Брут громко застонал в предвкушении блаженства.

«Я должна увидеть Цезаря в лицо», — подумала Фабиола.

* * *

Через несколько месяцев Брут наконец-то уговорил ее посмотреть гладиаторские игры, которые устраивал Помпей. Страшась возможности увидеть Ромула среди сражающихся, Фабиола прежде отказывалась от приглашений на арену. Но сейчас ей выпадал удобный случай увидеть воочию одного из тех людей, которые определяли судьбу Рима, и потому она согласилась. Красс давно покинул страну, а Цезарь почти два года не появлялся здесь — ему, как военачальнику действующей армии, это строжайше запрещалось законом. На тот день Помпей являлся единоличным властителем Рима и стремился извлечь из своего положения всю возможную выгоду.

Теплым днем только что начавшегося лета могучие рабы Брута несли носилки по забитым народом улицам в направлении нового театра Помпея, что на Марсовом поле. Фабиолу и ее поклонника защищали от внешнего мира легкие занавески. Вокруг носилок шагала дюжина вооруженных стражей, без задержки прокладывавших путь в плотной толпе. Кампания неповиновения, направленная против действующих консулов, привела не только к расколу в Сенате, но и к народным волнениям, которые постоянно набирали силу. Брут ничего не доверял случайности, и потому точно в предусмотренный им срок носилки и свита оказались возле входа на трибуны.

Вскоре они сидели в части арены, предназначенной для цвета римского общества и укрытой от солнечных лучей велариумом — громадным матерчатым навесом. Фабиола испытывала странное чувство. Те, кто принадлежал к правящему классу, жили совсем не так, как все остальные. Куда свободнее. И это ощущение лишний раз укрепило ее в стремлении как можно скорее покончить со своим рабским существованием.

Любовник Фабиолы сидел подле нее на мягкой подушке, уложенной на деревянную скамью. С его красивого лица не сходила широкая улыбка. Прошлую ночь они провели вместе. Поутру долго мылись в бане, потом Фабиола ублаготворила его искусным массажем. И сейчас Брут чувствовал себя поистине богоравным.

Другие аристократы, заметив их появление, приветственно кивали Бруту и с любопытством разглядывали Фабиолу. Некоторым уже доводилось видеть ее, но большинству она была незнакома. Прежде они редко бывали на людях. Когда Брут брал Фабиолу с собой, они обычно отправлялись в Капую, на его виллу. Впрочем, как всегда в таких ситуациях, мужчины бросали на нее восхищенные взгляды, а женщины неодобрительные. Фабиола подчеркнуто не замечала ни тех ни других и горделиво смотрела на арену. Когда-нибудь она станет свободной. Будет не какой-то проституткой, а равной тем, кто сейчас презирает ее.

— Смотреть, как режут животных, совершенно неинтересно, — сказал Брут. Потому-то он отложил приезд сюда, чтобы не привлекающие его утренние развлечения закончились. Теперь же трубы возвестили о скором выходе гладиаторов. — Может быть, среди них найдутся мастера, которые порадуют нас своим искусством.

Внезапно Фабиолу охватило беспокойство. Что, если на арене появится Ромул? «Юпитер величайший и всемогущий, убереги моего брата». Эти слова были ее постоянной молитвой на протяжении последних трех лет. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Если Юпитер и впрямь милосерден, Ромула среди сегодняшних бойцов не окажется.

Ее мольба была услышана. Ни один из тех вооруженных людей, которые на протяжении следующего часа калечили и убивали друг друга, не имел даже отдаленного сходства с Ромулом. Но все равно кровавый спектакль вызвал у нее глубокое отвращение. Несмотря на то что Фабиола постоянно возвращалась к фантазии о том, как отомстит Гемеллу и тому негодяю, который надругался над ее матерью, насилие она ненавидела. От восторженных воплей, которыми толпа встречала самые устрашающие эпизоды, происходящие на арене, ее тошнило. Образ Ромула, истекающего кровью на песке арены, то и дело вставал перед ее мысленным взором, до сих пор ей удавалось успешно не допускать его в свое сознание. Но сейчас ей пришло в голову, что надежды ее могут оказаться пустыми и что ее брат вполне мог погибнуть за прошедшие годы. Когда представление кончилось, Фабиола почувствовала огромное облегчение. Теперь предстоял перерыв, после которого должны были померяться силами два самых знаменитых гладиатора.

Брут с увлечением пояснял технику боя и особые приемы, присущие тем или иным категориям бойцов.

Фабиола слушала его нехотя, не забывая, однако, время от времени кивать, изображая интерес. Куда труднее ей было сдерживать беспокойство, которое, как мыльный пузырь, росло в ней.

— …Вот только с тех пор как исчез галл, настоящего чемпиона в городе нет.

Она живо навострила уши.

— Кто?

— Его звали Бренн. Вдвое крупнее обычного человека, но при этом невероятно ловок. — Лицо Брута вновь оживилось. — С легионом таких воинов, как этот галл, Цезарь мог бы завоевать весь мир.

— И что же с ним случилось?

— Слишком много возомнил о себе. С год назад он и еще один гладиатор убили аристократа возле Лупанария, — ответил Брут.

Желудок Фабиолы стиснуло резким спазмом.

«Ромул! Может быть, он еще жив».

— Помнишь тот случай? Это был такой рыжий толстяк, кажется, его звали Целий.

— О да, — ответила Фабиола, умело притворившись изумленной. — Еще он сломал нос нашему привратнику.

— Но теперь о нем можно забыть, — вздохнул Брут. — Если он когда-нибудь появится в Риме, его ждет смерть на кресте.

Фабиола хотела еще что-то спросить, но ее перебил резкий звук фанфар.

Это явился Помпей.

Глава XX

Вторжение

Евфрат, Месопотамия, лето 53 г. до н. э.

Как и все римские полководцы, Красс не упускал случая посоветоваться с прорицателями, так что вторжение должно было начаться с жертвоприношения богам. Получить доброе знамение перед тем, как переправляться через реку, было крайне важно.

Едва из-за горизонта показалось солнце, как на площадке перед походным шатром Красса появился окруженный прислужниками старый жрец в простом белом одеянии. Он вел на веревке большого быка. Ничего не подозревавшее животное безмятежно жевало жвачку. Вокруг заблаговременно выстроились сотни солдат, отряженных из всех когорт войска, чтобы своими глазами видеть, как боги благословят начинающуюся кампанию. Среди них стояли и Тарквиний с Ромулом, которых Бассий отпустил посмотреть событие.

Когда из шатра появился Красс, раздался дружный вздох. Стражи, оружие и доспехи которых нынче блестели даже сильнее, чем обычно, громко призвали всех к молчанию. Полководец, низкорослый мужчина лет шестидесяти, с седеющими волосами, крючковатым носом и проницательными глазами, был одет в алый плащ, из-под которого виднелась ярко сверкающая кираса, голову его покрывал шлем, увенчанный конским хвостом. Живот и бедра Красса прикрывали птеруги, полосы толстой кожи с железными бляшками, на поясе висел меч в богато изукрашенных ножнах.

В отличие от Помпея и Цезаря, своих партнеров по триумвирату, Красс не имел богатого военного опыта. Но именно он уничтожил армию Спартака. Беспрецедентное восстание рабов, случившееся за два без малого десятилетия перед этим днем, едва не поставило Рим на колени. Крассу, и только Крассу, — при некотором участии Помпея — удалось спасти республику от гибели.

Полководца сопровождали Публий и легаты всех семи легионов, составлявших армию. Офицеры были одеты так же, как и главнокомандующий.

При виде Публия Ромул сразу же вспомнил шрам на шее Юлии и негодующе толкнул этруска локтем.

Тарквиний, лицо которого выражало величайшую сосредоточенность, нахмурился.

— Молчи и смотри.

Жрец взглянул на Красса, тот коротко кивнул.

Зазвучала негромкая молитва. Жрец приблизился к быку, продолжавшему спокойно жевать. Двое прислужников ухватились за веревку, которой была обвязана морда животного, остальные сгрудились, чтобы у него не было возможности сбежать. Запоздало сообразив, что что-то не так, бык сердито взревел. Но даже могучая сила не позволила ему совладать с прислужниками жреца: те задрали животному голову.

Между тем жрец извлек из-под одежд большой нож зловещего вида. Одним ловким ударом он перерезал быку горло. На песок струей хлынула кровь. Под нее тут же подставили серебряную чашу, наполнив ее до краев. Помощники отпустили быка, и он рухнул наземь. Некоторое время тушу сотрясали могучие судороги. Старик отступил на несколько шагов и уставился в чашу.

Все присутствующие затаили дыхание. Даже Красс хранил молчание. Этруск стоял неподвижно, лишь его губы беззвучно шевелились, и у Ромула по спине пробежал тревожный холодок.

Прорицатель долго покачивал чашу и что-то бормотал себе под нос. Затем он обратил взор к небу:

— Взываю к Юпитеру Всеблагому Величайшему! Взываю к Марсу Мстителю, подателю битвы! — Жрец немного помолчал. — Да явятся нам ваши знаменья через это священное животное. — Он снова умолк и стоял, вперив в небеса острый взгляд.

Красс тем временем исподволь разглядывал своих воинов. Было совершенно необходимо уверить их, что кампанию наверняка ждет счастливый исход. Его внимание привлек сухощавый светловолосый воин с золотой серьгой в ухе, судя по одежде, наемник, вооруженный большой секирой. Солдат тоже взглянул на него без всякого страха и почтения. А происходившая церемония его, похоже, не интересовала.

Кожа на обеих руках Красса почему-то покрылась пупырышками, как у ощипанного гуся. Неожиданно ему вспомнилась этрусская бронзовая печень, которую он пытался раздобыть много лет назад. Воины, которых он послал с этим заданием, вернулись ни с чем и вскоре все умерли. Почему-то горло ему сдавил страх, и он отвернулся. Именно таким, как этот наемник, он привык представлять себе загробного перевозчика.

Впрочем, больше никто ничего не заметил.

— Предзнаменования самые благоприятные!

Собравшиеся облегченно вздохнули.

— Я вижу великую победу Рима! Парфия будет сокрушена!

Окрестность огласили бурные крики восторга.

Красс с улыбкой обернулся к легатам.

— Лжец, — прошипел Тарквиний. — Кровь показала совсем другое.

Лицо Ромула сразу вытянулось.

— Я тебе позже объясню. Церемония еще не закончилась.

А жрец уже вскрыл острым ножом брюхо быка. На песок вывалились блестящие от солнца петли кишок, за ними последовала печень. По словам жреца, все, что он видел, сулило только добро. Кульминация наступила, когда жрец разрезал диафрагму и открыл доступ в грудную клетку жертвенного животного. Прорицатель запустил руки глубоко в дымящееся чрево, некоторое время его плечи активно шевелились. Наконец он выпрямился — его одежды и руки до самых плеч были алыми от крови — и повернулся к военачальникам. На ладонях он держал бычье сердце, которое ярко сверкало в лучах восходящего солнца.

— Оно еще бьется! — прокричал он. — Это знак непобедимости легионов Красса!

Снова все легионеры восторженно заорали.

Кроме Тарквиния и Ромула.

Держа сердце на простертых руках, старик приблизился к Крассу, который ждал его с благосклонной улыбкой. Знамения были добрыми. Солдаты узнают об этом от тех, кто наблюдал за церемонией, и хорошие вести разнесутся по всей армии куда быстрее, чем если бы полководец сам занялся их распространением.

— Великий Красс, прими это сердце. Символ твоей доблести. Знак победы! — прогремел жрец.

Протянув руки, Красс шагнул вперед. Наступил его миг. Но когда он взялся за покрытый свежей кровью священный предмет, тот выскользнул из его пальцев, шлепнулся на песок и перевернулся.

— Уж в этом-то знамении никто не сможет усомниться. — Почти неслышно выдохнул Тарквиний.

Красс застонал вслух. Сердце больше не было красным К нему прилипли и облекли его сплошным панцирем мириады песчинок, отчего оно стало желтым.

Цвета пустыни.

Он уставился на жреца, который сделался пепельно-серым. А все зрители застыли, не в силах пошевелиться от потрясения.

— Скажи хоть что-нибудь!

Старик поспешно откашлялся.

— Знамения обещают нам добро! — выкрикнул он. — В крови я видел великую победу, которую даруют нам боги!

Воины переглядывались, многие поспешно делали знаки, отгоняющие зло, или потирали счастливые амулеты — почти у каждого на шее что-нибудь висело. Содержимое чаши им не показывали. Зато все видели, как Красс уронил бычье сердце, символ отваги. У многих сразу вспотели ладони, люди стали переминаться с ноги на ногу. Больше не было слышно воплей восторга. Его сменил негромкий тревожный ропот.

Подняв голову, Красс увидел двенадцать стервятников, которые парили в небе, поймав первые восходящие потоки теплого воздуха. И не он один увидел птиц. Нельзя было терять время.

— Воины Рима! Вам не о чем тревожиться! — прокричал он. — Руки жреца сделались скользкими — так и ваши руки станут скользкими от крови парфян!

Ромул тревожно взглянул на Тарквиния.

— Он пытается жульничать, — тихо шепнул этруск. — Но ты не бойся. Нам, скорее всего, удастся выжить.

Его слова не слишком успокоили юношу. Только что Ромулу казалось немыслимым, что армию Красса кто-то сможет разбить, но сейчас вывалянное в песке сердце лежало у всех на виду.

Очевиднее некуда.

Ромул вдруг поймал себя на том, что ему очень хочется поверить Тарквинию. О другом же исходе и думать не хотелось.

Стоявших подле них легионеров деланная уверенность Красса тоже не убедила. Полководец еще что-то говорил, пытаясь поддержать их упавший дух, но тщетно. Гневным жестом он велел собравшимся разойтись, а сам удалился в свой шатер. Следом туда вошли и его военачальники. Крассу, увы, ничего не оставалось, кроме как признать, что его попытка вселить в армию уверенность в победе полностью провалилась. А вести распространятся молниеносно. Впрочем, он продолжал убеждать себя, что волноваться ровным счетом не о чем.

Но боги гневались.

* * *

Ромул оглянулся на широкую реку, которая, извиваясь, текла на юг. Вскоре судьба армии сделается столь же ясной, как глубокие воды, мчащиеся вдаль. Войско Красса углубилось в бесплодные степи, а теперь ему предстояло шагнуть еще дальше на восток, в полную неизвестность.

Утренний туман раскинул свои щупальца над водой, вцепился в камыши, растущие вдоль русла. Скоро солнце сожжет эту серую вуаль и берега откроются. После многодневного перехода вся армия радовалась выходу к реке, но Ромулу и всем остальным десяткам тысяч солдат не дали возможности передохнуть. Красс и его сын Публий вели их дальше на юго-восток.

От места высадки на западном побережье Малой Азии римское войско теперь отделяли многие сотни миль. Каждый крупный город, попадавшийся на пути, откупался от грозной армии, иначе ему грозил штурм и неминуемая гибель. Старейшины Иерусалима заплатили поистине царскую дань, Чтобы сохранить древние богатства своего города. К исходу Зимы, через тринадцать месяцев после того как закончилось плавание на триремах, легионы Красса пересекли Сирию и вышли к Евфрату. За это время Ромул и Бренн крепко сдружились с Тарквинием.

Этруск обладал невероятными познаниями в медицине, астрологии, истории и оккультных науках. Несколько лет, проведенных в войске Лукулла во время его армянской кампании, сделали его умелым бойцом. Бассий быстро распознал его таланты и произвел Тарквиния в опционы, получив таким образом помощника в обучении солдат. Утонченное чувство юмора Тарквиния хорошо сочеталось с грубоватым остроумием Бренна, а его искусство предсказывать будущее прекрасно дополняло несравненное мастерство галла владеть оружием. Имея таких наставников, Ромул буквально расцвел. Он не только набрался физической мощи и стал настоящим мастером в обращении с мечом, но также научился читать и писать.

В войске ходили слухи, что они направляются в Селевкию, расположенную на реке Тигр. Тарквиний много рассказывал о Междуречье и о царствах, которые издревле существовали там, так что Ромул теперь неплохо представлял себе те места. Много вечеров было посвящено импровизированным урокам истории, на которых говорилось о вавилонянах, персах и других диковинных народах. Больше всего Ромулу нравились рассказы об Александре Великом, человеке, совершившем поход из Греции в Индию и захватившем по пути полмира.

Теперь пустыни принадлежали могущественному Парфянскому государству. Поначалу это было небольшое, но воинственное племя, которое на протяжении жизни многих поколений поглощало покоренные им территории. Теперь же Парфия уступала по величине только римским владениям. Неохватные пространства этой империи населяли немногочисленные кочевники. Своими богатствами Парфия была обязана пошлинам, которые получала за пропуск по своим территориям торговых караванов с ценными товарами — шелком, специями, драгоценными камнями и украшениями, — которые купцы доставляли из Индии и с Дальнего Востока. Парфяне хорошо зная, насколько жадны до чужого богатства римляне, ревниво охраняли свои торговые пути.

Однако их доходность не могла ускользнуть от внимания Красса. И теперь, надеясь на скорую победу, он шел с войском в пустыню, направляясь кратчайшим путем к Селевкии.

Семь легионов, пять тысяч наемников и две тысячи конников ругмя ругали гнусавые трубы, разбудившие их задолго до рассвета. Хотя в войске продолжали обсуждать жертвоприношение, во время которого Красс выронил из рук сердце, легионеры тем не менее споро разобрали и уложили палатки, после чего навьючили их на мулов. Воины регулярного войска являли собою наилучший пример организованности, которой славились граждане республики, ну, а люди Бассия еще не столь привыкли к дружной работе. Однако и наемники, подгоняемые попеременно угрозами и похвалами, в конце концов оказались готовы к выходу.

Высокий земляной вал, окружавший лагерь, устроенный накануне под стенами Зеугмы, остался в неприкосновенности. Многие десятки таких лагерей отмечали путь, по которому армия шла сюда из Малой Азии. Они должны были пригодиться на обратном пути, после покорения Парфии.

Красс не видел причин отступать от обычая. И потому впереди шли не регулярные легионы, а когорта, в которую входил Ромул, и другие отряды наемников. Переправа через реку на нескольких сотнях тростниковых лодчонок, сооруженных саперами, отняла немало времени, но была осуществлена с минимальным количеством осложнений. Перевернулись лишь два суденышка. Отчаянно вопившие наемники, отягощенные тяжелыми доспехами и оружием, сразу ушли на дно. Но это была совершенно незаметная потеря на фоне той огромной силы, которая сейчас ждала приказаний на восточном берегу. Как и в то время, когда здесь проходил Александр, жизни отдельных людей не значили ровным счетом ничего.

Перед каждым легионом стоял аквилифер (знаменосец) в Сверкающей бронзовой кирасе и накидке из волчьей шкуры. Знаменосец держал в руках длинный шест, увенчанный серебряным орлом, сжимавшим в когтистых лапах пучок молний, ниже значка укреплялись награды, заслуженные легионом в боях. Для каждого воина значок являлся величественным символом силы и воплощал в себе бесстрашие и доблесть легиона.

Распростертые крылья ближайшего орла ярко сверкали в лучах восходящего солнца. Ромул подтолкнул Бренна локтем и гордым жестом указал на значок. Воинам это показалось хорошим предзнаменованием, и строй откликнулся довольным гомоном. После случившегося все отчаянно нуждались в добрых знаках. К этому времени вся армия, до последнего солдата, знала, что Красс выпустил из рук бычье сердце.

Но, казалось, Рим, несмотря ни на что, ждал очередной триумф.

— Я достаточно насмотрелся на эти проклятые значки с другой стороны поля, — фыркнул галл, который стоял, положив обе руки на рукоять меча.

Тарквиний промолчал. Он вообще не произнес ни слова с самого рассвета, зато почти непрерывно всматривался в небосвод.

Оба друга Ромула не разделяли его чувств к орлам легионов. Они не отождествляли себя с Римом подобно ему. Независимо от той цели, ради которой легионы шли воевать, он инстинктивно гордился ими. Рожденный рабом, ставший наемником, он все же был римлянином до мозга костей.

За спиной знаменосца располагались четыреста восемьдесят легионеров первой, самой уважаемой когорты. Далее следовали еще девять когорт примерно равной численности. Всего же в каждом легионе насчитывалось около пяти тысяч человек.

Римские солдаты одевались одинаково. Поверх длинной коричневой туники надевалась кольчуга до середины бедер, на ноги обувались кожаные калиги с подбитыми гвоздями подошвами. У каждого легионера имелся тяжелый прямоугольный выпуклый щит — скутум. Голову защищал простой бронзовый шлем с прикрепленными на шарнирах нащечными пластинами и защитой для шеи. У каждого было два копья-цилума и гладиус. Копья легионер носил на правом плече, а на левом — фурку, длинную палку с раздвоенным концом, к которой привязывал котомку с запасом еды и прочим имуществом.

Резко отличались от них наемники, которые одевались по обычаям своих народов. В когорте Бассия большинство составляли галлы, носившие свободные туники, мешковатые штаны и кольчуги. Оружие их составляли копья, большие мечи, кинжалы и продолговатые прямоугольные щиты. Неподалеку стояли когорты каппадокийцев в кожаных доспехах с накладными металлическими пластинами, вооруженные короткими мечами и круглыми щитами. Также среди наемников были пращники с Балеарских островов, африканская легкая пехота, а также иберские и галльские кавалеристы.

Несколько лет назад Помпей заключил с парфянами мир. Пытаясь вынудить их первыми разорвать договор, Красс минувшей осенью неоднократно переправлял войско через Евфрат и разорял близлежащие поселения парфян. Он старательно создавал casus belli[19]. По этой причине войска не удалялись от Евфрата далее чем на несколько миль. Теперь же выстроившихся стройными рядами легионеров и наемников ожидало совсем иное будущее. Перед ними лежал неведомый мир.

Несмотря на то что к цели вело несколько различных путей, войску предстояло оторваться от реки и углубиться в бесплодные пустыни Месопотамии. Мысль об этом очень тревожила Ромула, однако его друзья, которых он успел искренне полюбить, не выказывали никаких признаков беспокойства. Бренн наклонился вперед, опираясь на меч, ну, а этруск все так же молча разглядывал ближайший к ним штандарт легиона.

Вспомнив слова Тарквиния, Ромул тяжело вздохнул и уставился на юго-восток, туда, где лежала главная цель Красса — Селевкия, торговая столица Парфянской империи. Если повезет, все будет хорошо.

Но тут наконец-то взвыли букцины, извещая о начале похода. Ромула сильно толкнули в спину. Задумавшись, он замешкался, и сосед сзади поторопил его выступом щита. Римским воинам полагалось двигаться механически, не отвлекаясь на размышления.

Вскинув голову, он заметил, что Тарквиний, полуобернувшись, взглянул на укомплектованный профессиональными военными шестой легион, стоявший сразу же за наемниками. В это самое мгновение знаменосец выдернул заостренный шест из земли и приготовился шагать перед первой когортой. Но едва он сделал один шаг, как древко выскользнуло у него из рук, серебряный орел покачнулся и развернулся хвостом вперед, головой к задним шеренгам.

Сразу несколько сотен человек испуганно ахнули.

Бренн, ненавидевший все, что было связано с римскими орлами, выпятил челюсть.

Это происшествие оказалось уже вторым дурным знамением в течение всего нескольких часов.

Тарквиний чуть заметно усмехнулся. К счастью, мало кто из наемников заметил случившееся.

Ромул набрал полную грудь горячего воздуха пустыни.

«Сохраняй спокойствие!» — приказал он себе.

Немолодой центурион, возглавлявший первую когорту шестого легиона, поспешил исправить положение. Никакие суеверия не могли воспрепятствовать ему выполнять приказы.

— Что стали? — рявкнул он. — Шагом марш!

Опасаясь наказания, легионеры тут же повиновались. Впрочем, ничто не могло им помешать переговариваться на ходу. Зато у Ромула сейчас не было возможности расспросить Тарквиния, что же именно могло означать это предзнаменование.

Вздымая тучи пыли, постепенно набирая шаг, войско двинулось вперед. Между рядами суетились и выкрикивали приказы центурионы и опционы. Воины переминались с ноги на ногу, поправляли поклажу и готовились двинуться в поход вслед за впередистоящими. В хвосте вели мулов, нагруженных вьюками с провиантом, деньгами, запасным оружием и деталями осадных орудий, в частности катапульт. Грандиозная колонна растянулась на десять с лишним миль. Те же несчастливцы, которым выпало охранять обоз, проклинали судьбу — им приходилось вместо воздуха дышать густой пылью, поднятой в воздух ногами бесчисленных легионеров.

Все утро армия продвигалась без единого происшествия. Мягкий песок глушил топот ног, поскрипывание кожи и кашель. Жара неуклонно усиливалась. По пути армия миновала несколько деревушек, населенных греками, жившими здесь уже несколько сот лет.

— Тут проходил Александр Великий, — взволнованно воскликнул Тарквиний, когда невдалеке показалось поселение побольше.

Ромул с интересом всмотрелся в глинобитные лачуги.

— Откуда ты знаешь?

— Видишь этот храм? — Тарквиний указал рукой. — Колонны у него дорические, и видны статуи греческих богов. К тому же мы переправлялись через реку в том же месте, где и Македонский лев. Это отмечено на моей карте.

Ромул широко улыбнулся, представив себе могучих гоплитов, творивших некогда историю. Эти воины дошли до края света и вернулись обратно. Похоже, решил он, что у них под командованием Красса есть шанс повторить этот подвиг.

— Красс не ровня Александру, — мрачно сказал Таркваний. — Слишком уж самонадеян. И не обладает настоящее интуицией.

— Даже лучшие полководцы допускают ошибки, — возразил Ромул, хорошо запомнивший рассказы Котты. — Александр тоже дрогнул перед индийскими слонами.

— Но Красс допустил роковую ошибку еще до начала войны. — Этруск улыбнулся. — В пустыне удаляться от реки — просто безумие.

Ромула с новой силой одолело беспокойство по поводу дурных предзнаменований, и он опять обернулся к Тарквинию, но тот лишь пожал плечами.

— Исход кампании еще неясен. Я ничего не могу узнать, пока не будет ветра или облака.

Ромул взглянул в совершенно чистое небо. Воздух был неподвижен.

Тарквиний расхохотался.

Ромул присоединился к нему. А что еще оставалось делать? Пути назад у него не было, впереди ждало неизвестно что, но, несмотря на все это, кровь у него бурлила от предвкушений.

Бренн хранил молчание. Его одолевали печальные мысли о жене и сыне, Коналле и Браке. Ему было жизненно важно знать, что, если ему и суждено умереть в этом знойном аду, его смерть не будет напрасной. Что аллоброги не впустую исчезли с лица земли. Что вся его жизнь не прошла зря.

Вокруг раскинулись террасные поля, орошаемые водой из Евфрата. Возившиеся среди посевов крестьяне испуганно смотрели на пришельцев. Мало кто осмеливался заговорить с ними или хотя бы помахать. При виде тридцати пяти тысяч воинов, которые шли мимо, поднимая громадную тучу пыли, у каждого перехватывало дух. Топот ног заглушал все остальные звуки.

На всех языках мира появление армии такой величины могло означать только одно. Войну.

* * *

Полководец ехал на своем любимом вороном коне, под мощной охраной, посреди колонны. Позади шагали трубачи, готовые в любой миг передать приказ. Он сидел в украшенном золотым шитьем седле с изяществом многоопытного наездника, свободно свесив ноги и управляя лошадью одними только поводьями.

— Отличный день для начала войны, — громко произнес он. — Боги благоволят нам.

Старшие офицеры откликнулись одобрительными возгласами. Легионеры-ветераны, окружавшие командиров, шли с совершенно непроницаемыми лицами. У всех достало ума не напоминать о недавних событиях.

Красс обвел окружающих тяжелым взглядом.

«Никому из этих холуев не удастся помешать мне», — зло подумал он.

Его час наконец-то пришел. После того как армия снялась с места, растяпу жреца распяли на кресте возле туши мертвого быка — недвусмысленное напоминание оставшимся авгурам впредь не допускать ошибок. Образ вывалянного в песке сердца он загнал в самые дальние закоулки сознания. Это ничего не значило — скользкие пальцы, только и всего; буря, погубившая столько кораблей, — лишь простая непогода. О происшествии со штандартом в одном из легионов ему еще не донесли.

— Когда Парфия покорится, Сенат непременно почтит тебя невиданным прежде триумфом, — заявил один из трибунов, которому очень захотелось польстить главнокомандующему.

Красс энергично кивнул; ему сразу же представилось, как он, украшенный золотым венком, едет на колеснице по улицам Рима. Наконец-то он сравняется со своими партнерами по триумвирату. Они были соперниками, которых свели вместе лишь обстоятельства, а не дружба, хотя поначалу такой союз и казался хорошей затеей. Впрочем, то, что триумвиры пять лет делили между собой власть, отнюдь не мешало каждому из них постоянно стремиться к преимуществу над остальными. Пока что никто не преуспел, но Крассу выпало больше неудач, чем двум другим.

Из-за интриг Помпея он лишился славы единоличного победителя восставших рабов, вместо заслуженного триумфа ему пришлось довольствоваться всего лишь пешим парадом. Многие годы Красс прожил в тени чужих военных успехов. И это положение жестоко тяготило его. Мало того, что в карьере Помпея было много настоящих успехов, он обладал еще и исключительной способностью присваивать чужие победы.

«Ведь на самом деле Митридата и Тиграна разгромил в Малой Азии Лукулл, — с горечью думал Красс. — А вовсе не этот жирный мерзавец Помпей. Но в Парфии такого не будет. Вся слава будет моей. Только моей».

Его мысли переключились на Юлия Цезаря, который начал с покорения галлов и белгов и сумел заработать на этом большое богатство. Теперь, похоже, притязания Цезаря сделались безграничными. Красс беззвучно выругался. Он допустил большую ошибку, когда так щедро ссужал молодого аристократа деньгами. Его обычная тактика — многих должников он подчинял своей власти тем, что прощал им долги, — с Цезарем полностью провалилась. Тот выплатил весь свой долг, причем сделал это крайне вызывающе: прислал к дому Красса целый караван мулов с деньгами. Это случилось незадолго до того, как Красс отправился в Малую Азию. В сотнях кожаных мешков, навьюченных на животных, содержалось колоссальное богатство, весь долг до последнего сестерция. Крассу ничего не оставалось, как принять деньги. Он поморщился, подумав о том, как Цезарь, который ему в сыновья годился, перехитрил его. Но такого больше не повторится.

«Когда Селевкия падет, никто не сможет отрицать моего превосходства, — думал Красс. — Власть в Риме будет принадлежать мне. Одному».

Кассий Лонгин, опытнейший из его легатов, толкнул пятыми свою лошадь и подъехал поближе к главнокомандующему. На отмеченном несколькими шрамами лице старого воина читалось беспокойство.

— Разреши сказать, Красс.

— В чем дело? — Впрочем, Красс вынудил себя вспомнить о вежливости. Никто из прочих его офицеров не мог сравниться опытностью с этим человеком. Лонгин был ветераном множества войн от Галлии до Северной Африки.

— Я снова насчет Армении.

— Легат, мы ведь уже все решили.

— Я знаю, но…

— Если бы мы послушались совета Артавазда и пошли на север, в Армянские горы, а потом снова на юг, то потратили бы не меньше трех месяцев. — Красс стиснул в кулаках поводья. — А так мы доберемся до Селевкии за четыре недели.

Лонгин помолчал, подбирая слова.

— Странно, что он отказался сопровождать нас, ты не находишь? Царь Армении всегда считался верным союзником.

Вдруг наступило неловкое молчание, которое нарушали лишь приглушенные расстоянием крики мулов из хвоста колонны. Все хорошо знали, что Красс очень не любит советов.

— Причем он ушел, как только выяснил, какой мы выбрали путь, — добавил Лонгин.

— Конечно, мы же не с римлянами имеем дело! — Красс плюнул; слюна высохла, не успев увлажнить песка. — Им нельзя доверять.

— Ты прав, Красс, — полушепотом ответил Лонгин и взглянул на Ариамна, роскошно одетого набатийца, который ехал с краю группы.

Воин непринужденно сидел в еще более роскошном, чем у главнокомандующего, седле и держал в руках сверкающие золотом поводья. Легкий ветерок развевал прикрепленный к голове лошади плюмаж из павлиньих перьев. Ариамн был простоволос, поверх панциря на нем была кожаная рубаха. Длинные черные волосы были собраны так, чтобы оставались открытыми большие золотые серьги, которые он носил в ушах. По обе стороны седла были прикреплены тоже богато отделанные колчаны, а на правом плече конника висел грозного вида лук.

— Почему же тогда мы доверяем этой надушенной змее? — еще тише произнес Лонгин. — Артавазд стоит побольше, чем набатийский князек.

Красс улыбнулся:

— Возможно, Ариамну изменяет вкус, когда дело доходит до благовоний, зато у него есть шесть тысяч конников. И он обещал прямиком вывести нас к Селевкии. Тем самым путем, какой устраивает меня больше всего. — Он махнул рукой. — Можешь забыть об Артавазде!

— И о воде для воинов?

Остальные легаты переглянулись. Положение с водой тревожило их всех, но никто другой не осмелился напрямик заговорить об этом.

Кроме Лонгина.

— А ведь Тигр течет с Армянских холмов прямо на юг. До самой Селевкии.

— Хватит! — прикрикнул Красс. — Переход будет недолгим. Ариамн говорит, что парфяне уже бегут в страхе. Ведь правда? — повысил он голос.

Набатиец повернулся и направился к ним, его лошадь красиво гарцевала на песке. Приблизившись к собеседникам, он поклонился в пояс и, глядя на полководца темными глазами с зачерненными веками, прижал левую руку к сердцу.

— Великий, враги рассеялись, как только твои легионы переправились через реку.

— Видишь? — Красс расплылся в довольной улыбке. — Ничто не может противостоять моей армии!

Лонгин, прищурившись, смотрел на темнокожего воина. От этого человека, с его пропитанными маслом кудрями, духами и кривым луком, прямо-таки смердело предательством. А Красс не мог — или не хотел — учуять этот запах. Скрипнув зубами, легат отъехал и присоединился к Публию, которой находился со своими галльскими конниками на правом фланге.

Но бывший начальник конницы у Цезаря тоже не пожелал слушать его. Публия занимала лишь его собственная роль в предстоящей победе.

— Легат, мой отец настоящий герой, — весело сказал коренастый патриций. — Республика обязана ему своим существованием. Он уничтожил Спартака.

«И с тех пор этот болван ни разу не возглавлял армию», — подумал Лонгин.

— Доверься его суждению. У него такое же чутье на золото, как у меня — на девственниц!

— У нас слишком мало кавалерии, чтобы сражаться с парфянскими лучниками и катафрактариями, — продолжал настаивать Лонгин.

— Две тысячи галлов и иберийцев, а также шесть тысяч наездников Ариамна. Этого более чем достаточно.

— Ты думаешь, набатийцы будут сражаться за нас так же, как это делали армяне?

— Плох тот сын, который не доверяет своему отцу!

Предводители затыкали уши, не желая слушать его доводов. Как же хотелось Лонгину, чтобы во главе войска стоял закаленный в боях Юлий Цезарь. Легат пришпорил коня и галопом поскакал вперед.

Глава XXI

Парфия

После того как армия покинула место высадки на малоазиатском побережье, она неуклонно углублялась в просторы материка, все дальше и дальше от освежающих морских ветров. Дневная жара с каждым днем делалась все сильнее, в Сирии и Месопотамии она стала почти нестерпимой. Поначалу Крассу хватало здравого смысла не удаляться от рек и ручьев, и легионы проделали большую часть похода без особых трудностей. Но теперь все изменилось. Утренняя прохлада вскоре сошла на нет, оставив солдат на милость солнца. Желтое око стремительно поднималось и вскоре, завладев всем небом, принялось обстреливать жгучими лучами землю под собой. Орошаемые поля с защищавшими их пальмами встречались все реже и вскоре совсем перестали попадаться. Стоило войску отойти от Евфрата на пять миль, как оно оказалось в ненаселенной стране. Вскоре после этого узкая дорога, вдоль которой следовали легионы, вывела в ложбину между рядами волнистых барханов и неожиданно оборвалась.

Открывшийся впереди вид потрясал воображение.

Насколько хватал глаз, простиралась безжизненная пустыня. Там не было ничего, кроме выжженной земли, и у людей невольно вырвался вздох опасения. Охваченные тревогой, они сразу сбавили шаг, и когорта почти остановилась, вступив на сыпучий песок, идти по которому было не в пример труднее, нежели по дороге.

— Красс повредился в уме! — гневно заявил Бренн. — Человеку тут не выжить.

— Очень похоже на Гадес, — согласился Тарквиний. — Но раз греки тут прошли, то и мы сможем.

— Ничего живого. Один песок. — Вплоть до самого горизонта Ромул видел только переливающуюся знойную дымку. Прежде ему такого не доводилось видеть.

— Чего ждете, лодыри?! — проорал Бассий так, что на груди у него зазвенели фалерии. — Вперед! Держать шаг!

Дисциплина, которой славилась римская армия, сработала. С глубокими вздохами наемники двинулись в раскаленную, словно печка, пустыню. Вскоре солдаты почувствовали, что ступни им обжигает даже сквозь подошвы калиг. Кольчуги раскалились так, что к ним больно было прикоснуться. Открытые участки кожи стали угрожающе краснеть. Несмотря на строгие приказы беречь воду, воины то и дело тайком прикладывались к флягам.

Ромул вознамерился сделать то же самое, но его остановил Тарквиний:

— Побереги воду. До следующего колодца больше дня пути.

— Я пить хочу! — запротестовал юноша.

— Он прав, — поддержал этруска Бренн. — Терпи.

Не сбавляя шага, Тарквиний отошел чуть в сторону и поднял три гладких камешка. Два он отдал друзьям, а третий сунул себе в рот.

— Покатайте на языке. Только смотрите не проглотите.

Бренн удивленно вскинул брови.

— Ты с ума сошел?

— Делай что говорю, — с заговорщицкой улыбкой отозвался Тарквиний.

Оба повиновались и с удивление обнаружили, что их рты сразу же наполнились слюной.

— Ясно? — хохотнул Тарквиний. — Слушайтесь меня и не пропадете!

Бренн молча хлопнул этруска по плечу. Ему нравилось, что прорицатель преподносит все новые и новые сюрпризы.

Ромул, чувствовавший себя совершенно спокойно под покровительством друзей, шагал вперед. Его переполнял юношеский энтузиазм. Молодой воин испытывал необъяснимую уверенность в том, что, пока он рядом с Бренном и Тарквинием, с ним ничего дурного не случится. Через несколько дней падет Селевкия, и они станут богачами. Потом ему останется лишь доказать свою невиновность, чтобы можно было вернуться в Рим. Сейчас он совершенно не представлял, как это сделать, но ведь у него остались там незаконченные дела. Спасти мать и Фабиолу. Отыскать Юлию. Убить Гемелла.

Поднять восстание рабов.

Уже давно перевалило за полдень, когда из передних рядов послышались крики:

— Враг впереди!

Все взгляды устремились на юго-восток.

Ромул посмотрел в ту сторону, но ничего не увидел, кроме песка да торчавших из него кое-где скал.

Бренн тоже прищурился от ослепительно яркого света.

— Вон там! — указал он. — Справа от кавалерийского дозора. С милю от него.

Взглянув в ту сторону, куда указывала протянутая рука галла, Ромул разглядел в дымке небольшое облачко пыли.

Оно постепенно увеличивалось, и вскоре его уже могли разглядеть все. В горячем неподвижном воздухе разнесся звук топота множества копыт. Вскоре о появлении противника доложили командирам, и послышалась команда остановиться. Со вздохами облегчения солдаты опускали наземь копья и щиты, чтобы передохнуть в ожидании дальнейших приказов.

— Оставайтесь на местах. Можете попить воды, но немного! — Бассий прохаживался перед когортой, подбадривая своих солдат. — Кавалерия разберется с ними, прежде чем мы успеем всполошиться.

— Командир, так идти-то нам все равно некуда. Разве что за ближайший бархан.

Все, кто слышал реплику, громко расхохотались.

— Тихо в строю! — грозно рявкнул Бассий.

Повинуясь переданному трубами приказанию, группа конников, находившаяся ближе всех к врагу, сорвалась с места. По светлой коже, развевающимся волосам и длинным усам в них можно было безошибочно распознать галлов. На многих блестели кольчуги, но некоторые скакали без доспехов, полагаясь больше на свою ловкость и проворство. Впрочем, вскоре они вернулись на прежнее место, а декурион поскакал в середину колонны с донесением.

— Что там видно? — оглушительно крикнул Бренн, когда офицер поравнялся с ним.

Бассий зыркнул на нарушителя дисциплины, но промолчал. Ему и самому не терпелось узнать, что происходит.

— Несколько сотен парфян, — благосклонно сообщил декурион.

Когорта откликнулась на эти слова возбужденным ропотом.

Известие, похоже, нисколько не встревожило Красса. Буквально через несколько мгновений прозвучал сигнал о продолжении движения. Ромул сразу заметил, что люди в строю зашагали шире. Появление неприятеля уменьшило страх перед лежавшим впереди безжизненным пространством.

Появившийся из-за горизонта конный отряд вскоре приблизился на четверть мили к авангарду римлян. Парфяне, двигавшиеся наперерез колонне, сидели на низкорослых резвых лошадках. Одежду их составляли легкие короткие рубахи и вышитые штаны, поверх которых надевались еще и леггинсы — нечто вроде разделенного на две части фартука, прикрывавшего ноги наездника. На головах они носили остроконечные кожаные шапки. На поясе у каждого с двух сторон висели большие колчаны, полные стрел. Вооружены они были большими составными многослойными луками, похожими на те, какими пользовались набатийцы.

— У них даже доспехов нет, — презрительно бросил Бренн.

Действительно, чего тут было бояться? Если парфяне никого не могли им противопоставить, кроме этих верховых лучников, то у огромной римской армии не было причин для беспокойства.

— Это всего лишь застрельщики, — отозвался Тарквиний. — Им нужно лишь встряхнуть нас перед тем, как появятся катафрактарии.

Его слова прозвучали зловеще.

— Луки у них трехслойные — из дерева, рога и жил. Бьют вдвое мощнее простых.

Бренн прищурился. Если он из галльского лука мог пробить стрелой кольчугу, то на что же способны луки парфян? От этой мысли у него по спине пробежал холодок.

Тарквиний хотел еще что-то добавить, но тут приблизился Бассий со своей излюбленной виноградной тросточкой наготове.

Парфяне некоторое время стояли неподвижно, и Публий принял вызов. Он приказал атаковать. Но едва его воины отъехали на сотню шагов, как враги повернулись и поскакали прочь; более тяжелые римские лошади сразу стали отставать. Когда же галлы осадили коней, чтобы сберечь их силы, лучники принялись выразительно дразнить их.

Публий, внимательно следивший за происходившим, приказал своим людям сохранять спокойствие.

И вдруг в воздух взвилась туча стрел. Они посыпались вниз смертоносным дождем, и сразу же многие галльские наездники попадали на песок. Галлы разъярились, и три отряда лавиной устремились на парфян.

— Где же вся дисциплина? Или балбесы думают, что смогут их потоптать? — воскликнул Тарквиний. — Это же не пехота!

Ромул, словно зачарованный, смотрел, как конники, вздымая тучу пыли, мчались на лучников. Привыкшие легко сметать на пути любые преграды, галлы громко кричали и улюлюкали. Нетрудно было представить, насколько страшной такая атака оказалась бы для пеших воинов. Республика не имела собственных конных войск, и потому кавалеристов ей поставляли покоренные племена, в частности галлы и иберы. Вооруженная длинными и короткими копьями, а также большими тяжелыми мечами кавалерия представляла собой ударное острие, разрывающее вражеский строй.

Как вскоре выяснилось, именно на такой неорганизованный выпад противника и рассчитывали парфяне. Они подпустили галлов поближе и затрусили прочь. На ходу каждый конник изящно оборачивался в седле и стрелял в своих преследователей. В воздухе вновь засвистели стрелы, и Ромул аж ахнул от изумления, увидев, насколько метко стреляют враги. Через считанные мгновения из девяноста всадников, устремившихся в атаку, в седлах осталось не более тридцати. Остальные валялись на песке, окрашивая его своей кровью в алый цвет. Лошади, потерявшие седоков, испуганно носились по полю, многие из них были ранены, отчего дергались и отчаянно ржали. Уцелевшие кавалеристы осадили коней и поскакали обратно, потеряв во время поворота еще несколько человек. Публий дал сигнал к отступлению к главной колонне, оставив парфян победителями в этой стычке.

Враги не потеряли ни одного человека.

— Эти мерзавцы даже не смотрят, куда скачут. — В голосе Бренна отчетливо угадывалось уважение.

— Я же говорил, что у них нет пехоты.

— Тебе уже приходилось их видеть? — спросил Ромул.

— В Армении о них много говорили. Они знамениты как раз тем, что умеют поворачиваться в седлах и метко стрелять. Это так и называется: парфянский выстрел.

— У этих галлов даже шанса никакого не было.

— Такие наскоки лучников ослабляют врагов. Когда они придут в расстройство, в дело вступит тяжелая кавалерия. — Тарквиний поморщился. — А потом все повторяется сначала.

— Дисциплина! — воскликнул Бренн. — Если воины не струсят, римская стена щитов остановит кого угодно. — Он с силой стукнул кулаком по своему щиту и тут же усомнился в своих словах.

Тарквиний промолчал. И это было тревожно.

Ромул никак не мог избавиться от мыслей о погибших галлах, которых сгубил недостаток самообладания. Их трупы служили мрачным напоминанием о том, что бывает с теми, кто не повинуется приказам. Ромул надеялся также, что этот случай научит Красса беречь кавалерию. Мимолетное замечание этруска о том, что у римлян мало кавалерии, начало обретать смысл, и Ромул вновь забеспокоился.

Высоко в лазурном небе кружили стервятники.

Тарквиний долго и внимательно следил за ними.

Совершенно озадаченный, Ромул тоже всмотрелся в крылатые силуэты. Двенадцать грифов. Столько же можно увидеть и в любой другой день. Но когда этруск наконец опустил взгляд к земле, они с Бренном заметили, что он очень встревожен.

— Неужели ты все же ошибся, Олиний? — тихо проговорил Тарквиний. — Двенадцать.

— Что ты видел? — спросил Ромул.

— Сам толком не пойму… — сумрачно отозвался Тарквиний.

Нетрудно было догадаться, что он что-то скрывает.

Ромул заговорил было вновь, но Бренн, пытавшийся выкинуть из головы пророчество Ультана, приложил к его губам толстый палец.

— Он сам скажет, что к чему, когда будет готов. Не раньше. — Теперь, оказавшись за тысячи миль от Трансальпийской Галлии, богатырь вдруг понял, что ему совершенно не хочется знать, неизбежна ли его встреча со смертью в этих местах.

Ромул пожал плечами. Тут ничего нельзя было поделать. И конечно, не было никакого смысла торопить события. Пока что предсказания этруска сбывались. Он вытер пот со лба.

— Сколько еще ждать, пока они осмелятся сойтись с нами лицом к лицу? — сердито бросил он. — Почему эти недоноски не хотят сражаться?

Вдалеке, чуть ли не у самого горизонта, плясала в знойном мареве цепочка конников.

После самоубийственной атаки галлов вражеская кавалерия оторвалась от колонны, и Красс получил передышку для размышлений. Но полководец не желал думать ни о чем, кроме продвижения вперед, и изнуренные жарой наемники, как и с утра, топали по песку, в котором вязли ноги.

— Уехали за новыми стрелами, — отозвался этруск.

— И скоро вернутся, — добавил Бренн, невесело улыбнувшись.

Ромул погрозил парфянам кулаком.

— Возвращайтесь и выходите биться! — громко крикнул он.

— На самом деле все очень просто. — Тарквиний указал на окружавших их воинов. — Они просто хотят измотать нас.

Всего один день, проведенный в этой палящей печи, сильно и нехорошо сказался на армии Красса. Стройной походной колонны уже не было, и когорты по большей части двигались сами по себе. Солнце нещадно жгло, отнимая силы у могучих мужчин. Фляги у воинов давно опустели, слабеющих людей шатало на ходу, некоторые пытались опираться на своих товарищей. Время от времени кто-нибудь выпадал из строя и валился на песок. Обычно офицерам удавалось пинками и ударами палок заставить упавших подняться, но некоторые оставались лежать без памяти; этих бросали умирать. В обычных условиях такую недисциплинированность никто не потерпел бы, но измученным центурионам тоже не хватало сил орать. Хватало с них и того, что легионы все же двигались вперед, хотя тяжесть доспехов, щитов, копий и снаряжения причиняла легионерам немалые страдания. Всем, кроме Бренна.

Галлы Публия ехали вдоль медленно ползущей колонны. Их огромные кони тоже казались утомленными. Совершенно не походили на них набатийские наездники; их кони гарцевали, а седоки оживленно переговаривались друг с другом.

Бренн указал в их сторону:

— Этим-то легко…

— Когда мы встретимся с главными силами парфян, ты еще порадуешься, что набатийцы с нами, — отозвался Ромул.

— Конечно, что еще остается. Только не доверяю я им, — приглушив голос, прорычал галл. — Вечно ухмыляются да хохочут. Сам посмотри.

Ромулу тоже не нравились хитроватые взгляды, которые бросали в их сторону союзники.

— Пара тысяч галльской конницы была бы куда полезнее.

— Если такой же, как те дураки, то нет, — сухо бросил Тарквиний.

Чтобы дать передохнуть покрытому пузырями от солнечных ожогов плечу, Ромул переложил шест с вещами на другое плечо, чуть не задев при этом по голове шедшего за ним легионера.

— Смотри, что делаешь, — сердито проворчал тот. — А то испробуешь, острый ли у меня гладиус.

Ромул словно не слышал его.

— Но почему мы не пошли через Армению? — снова спросил он. — Красс ведь должен был знать, что так будет легче. — Когда стало ясно, что армия не пойдет более долгим, но безопасным путем, Тарквиний не счел нужным скрывать свое недовольство.

— Только из-за нетерпения. Здесь до Селевкии всего четыре недели.

— Месяц в этом пекле? — Бренн закатил глаза. — А как быть с водой?

— Ресен, один из древних городов моих предков, лежит совсем в другой стороне, — с сожалением добавил этруск и закончил полушепотом: — И в горах потеряли бы меньше народу.

Ромул заметил, что он вновь взглянул на паривших в небе стервятников, и его подозрения еще больше укрепились.

Тарквиний указал на державшихся в отдалении парфян.

— Надо было действовать так, чтобы встретиться с ними, как мы хотим, а не по их плану.

— Верно, — отозвался галл. — На пересеченной местности нам было бы куда лучше.

— То-то и оно.

— Именно так мы и поступали с римлянами в первый год, — пробормотал Бренн. — Нападали на них, когда нам было удобно.

— А теперь парфяне поступают так с нами, — вставил Ромул. — Крассу нужно начинать использовать набатийцев в качестве прикрытия.

Бренн одобрительно кивнул. Но никто не заметил тени, набежавшей на лицо Тарквиния. Его желание совершить большое путешествие сбывалось, но цена, должно быть, окажется намного большей, чем гаруспик рассчитывал поначалу.

* * *

Слова Тарквиния оказались поистине пророческими. На протяжении ближайших нескольких часов мелкие группы парфянских лучников то и дело подъезжали к колонне римлян, пытаясь спровоцировать галлов на новую вылазку. Если конники Публия отвечали на вызов, их засыпали градом стрел. Если они оставались в строю, вражеские кавалеристы расстреливали их издали, словно мишени. У галлов не было луков, и они не могли ничего противопоставить тактике противника, поэтому после нескольких налетов в их рядах оказались значительные потери.

Зато набатийцы, казалось, были неуязвимы. Если парфяне приближались к ним, они сами встречали их стрелами и успешно отгоняли. Красс в конце концов осознал это и приказал Ариамну разделить свою кавалерию и пустить цепочками по обеим сторонам колонны. Присутствие союзников приободрило легионеров.

Армия продолжала медленно углубляться в просторы песчаной пустыни.

Но парфяне моментально приспособились. Теперь они наскакивали на колонну в тех местах, где почему-то не оказывалось набатийской охраны, и их внезапные появления из-за барханов было очень трудно предсказать. Но и шедшие с флангов легионеры быстро научились высматривать облачка пыли, поднятые копытами вражеских коней и извещавшие о грозившем нападении.

— Стой! Поднять щиты! — Такая команда то и дело раздавалась во второй половине дня. — Стройся «черепахой»!

Несмотря на сильнейшую усталость, солдаты научились быстро реагировать на нападения. Каждая сторона римской колонны превращалась в стену щитов, а шедшие в середине поднимали свои щиты, образуя крышу, которая прикрывала всех.

Но несмотря на быстроту реакции, из рядов то и дело раздавались вопли: парфянские стрелы неизменно находили бреши в панцире «черепахи» и тех, кто по какой-то причине чуть замешкался. Враги вскоре сообразили, что стрельба не только сверху, но и ниже щитов даже более эффективна. Легионеры падали наземь, пораженные кто в горло, кто в руку, кто в ногу. Свистящему шипению стрел с нарастающей силой вторили крики мучительной боли.

В этот день Ромул понял, насколько прав был Бренн, когда настоял, чтобы они купили тяжелые армейские скутумы. Галлы, состоявшие в их когорте, пользовались своими традиционными продолговатыми прямоугольными щитами, которые были куда тоньше, нежели щиты легионеров; вскоре стало очевидно, что они намного хуже защищают от стрел, выпущенных луками врагов. Впрочем, если парфяне приближались менее чем на пятьдесят шагов, их стрелы с легкостью пробивали любые щиты. Но на большем расстоянии уязвимыми оказывались только щиты галлов. Утешения в этом было немного. Весь день парфяне благоразумно держались за пределами досягаемости римских пилумов, что составляло примерно тридцать шагов. Одно лишь было хорошо: их атаки длились недолго, поскольку у атакующих быстро кончались стрелы и набатийцы вновь отгоняли их за барханы.

Ближе к вечеру у наемников уже сорок человек были убиты или ранены. Мертвых оставляли валяться на песке — это была свежая пища для стервятников. А раненых оставляли с небольшой охраной. Когда подходил обоз, их грузили на повозки; стоны и крики несчастных усиливали владевшее всеми ощущение страха и неуверенности.

Солнце же продолжало немилосердно жарить с высоты. Из этой печи невозможно было никуда деться. Боеспособность армии Красса неуклонно снижалась.

Первое впечатление Ромула от участия в боевых действиях армии оказалось совсем не таким, какого он ожидал. Все совершенно не походило на рассказы Котты, в которых два войска с грохотом сшибались на плоской равнине. Его товарищи продолжали падать от парфянских стрел, а ему оставалось лишь скрипеть зубами. Теперь все его бои на арене казались детской игрой. Там они сражались один на один, человек против человека. А тактика изматывания противника оказалась для него совершенно внове. То и дело повторявшиеся атаки, на которые римляне никак не могли ответить, были для них мучительной пыткой.

Ромул не выдержал, когда очередной отряд парфян отогнали, но один лучник вернулся. Он неспешно ехал вдоль колонны, держась вне дальности броска копья, и прицельно стрелял в наемников. Лучник выпустил с полдюжины стрел, и на песке осталось пятеро убитых и один раненый. Солдаты угрюмо шли дальше, пытаясь укрыться за щитами. Каждый надеялся, что следующим окажется не он.

— Сукин сын! — выкрикнул Ромул и рванул было из строя, но Бренн успел схватить его за руку.

— Погоди!

— Я могу его убить, — сказал Ромул и шумно выдохнул. Нужно было что-то предпринять: слишком много товарищей они уже потеряли.

— Пока ты сделаешь десять шагов, он всадит в тебя три стрелы!

Ромул горделиво попытался высвободить руку из пальцев галла.

— Бренн, я мужчина, а не мальчик. И сам принимаю решения.

Его слова произвели куда более сильное воздействие, чем он мог себе представить. Бренн разжал руку.

«До чего же этот парень похож на Брака», — подумал он.

Тарквиний, кажется, нисколько не удивился.

Сжимая копья, с которыми он упражнялся несколько месяцев, Ромул вышел из колонны.

— Вернись в строй, солдат! — прогремел Бассий.

Словно не услышав приказа, Ромул воткнул один пилум в песок и взглянул парфянину в лицо. Лучник был самодоволен до наглости, его лошадь шла шагом, а когда Ромул разбежался для броска, он вызывающе ухмыльнулся.

Бренн затаил дыхание, но конник даже не поднял лук.

— Зря силы тратит, — проворчал один из воинов, шедший двумя рядами сзади. — Слишком далеко.

Центурион открыл было рот, чтобы снова рявкнуть, но промолчал.

Вскрикнув от усилия, Ромул метнул дротик. Он взвился вверх по крутой дуге и завершил свой путь, метко вонзившись в грудь парфянина.

Воины в строю разразились восторженными криками. Ромул совершил невероятный бросок, и наемники сразу ощутимо воспряли духом.

Ромул вернулся на свое место, и Бренн похлопал его по плечу:

— Отличный бросок.

Юноша зарделся от удовольствия.

К вечеру ужасающая жара стала постепенно спадать, а парфяне наконец-то отвязались. Вместо обычных двадцати миль войско проделало от силы пятнадцать, но Красс решил скомандовать остановку, не дожидаясь, пока еще больше солдат попадает от усталости. Ведь, несмотря ни на что, половина его войска должна была заниматься подготовкой лагеря.

— Слава богам, мы копали вчера, — сказал Тарквиний, услышав приказ.

Бренн позволил себе сделать большой глоток из фляги.

— Завтра опять будет наша очередь.

Точно так же радовались тому, что им не придется рыть песок на жаре, и остальные наемники. Они вместе с половиной шестого легиона образовали неровное кольцо. Оставшиеся внутри него несчастливцы сложили наземь свою тяжелую поклажу и с громкой руганью принялись кидать лопатами песок.

Рядом тем же занимались и другие легионы. К закату оборонительные валы и рвы были готовы. Даже после перенесенных тяжких испытаний дисциплина, выработанная суровой подготовкой, соблюдалась, а это значило, что армия сохраняла боеспособность. И Рим мог продолжать насаждать по миру цивилизацию.

С наступлением вечера солнце стало менять свой цвет. Из желтого оно сделалось оранжевым, а потом кроваво-красным. Сидя возле своей палатки, Ромул смотрел на горизонт. От тревоги у него все сжималось внутри. За весь день не произошло ни одной нормальной стычки. Все события, за исключением невероятного броска, совершенного им, происходили под диктовку парфян. Несмотря на все предупреждения Тарквиния, это стало для Ромула откровением. Все рассказы о войне, какие ему доводилось слышать, за редкими исключениями, повествовали о сокрушительных поражениях, которые терпели те глупцы, которые решались противостоять республике. Неважно, кто это был — мятежный африканский царь Югурта или карфагенец Ганнибал, — все они принимали гибель от рук римских воинов.

Но эти опаленные солнцем, измученные люди выглядели неспособными на серьезную битву. Глаза на осунувшихся лицах неподвижно глядели в пространство, челюсти устало перемалывали черствую пищу, оружие валялось вокруг. Казалось, что воинам Красса было все равно, что случится с ними.

По спине Ромула пробежал холодок самого натурального страха. Разве может армия, практически полностью состоящая из пехоты, сражаться против войска, в котором одна конница?

— Как же Крассу победить? — вслух произнес он.

Этруск перестал жевать.

— Очень просто. Втянуть парфян в полномасштабное сражение против глубокого фронта солдат. И если удастся, отправить конницу на фланги.

— Чтобы армию не окружили, — добавил Бренн.

— И что же будет делать пехота?

— Пережидать бурю, — ответил Тарквиний. — Укрываться за щитами. А передние ряды должны стоять на коленях.

Ромул заморгал.

— Чтобы прикрыть ступни от стрел?

— Совершенно верно.

— Если они будут держаться твердо, кавалерия сможет зайти врагам в тыл. — Бренн стукнул кулаком о кулак. — А потом мы раздавим их ударом по центру.

— А как же катафрактарии?

Тарквиний поморщился.

— Если их введут в дело прежде, чем парфяне будут окружены, все сложится совсем по-другому. — Он вздохнул. — Очень плохо для нашей кавалерии.

Бренн нахмурился.

— Если только эти шелудивые псы не сбегут раньше!

— Именно.

Ромул пристально взглянул на этруска:

— С чего это вы?

— Бренн совершенно прав, что не доверяет набатийцам. Я наблюдал за нашими новыми союзниками и изучал небо. — Тарквиний вздохнул. — Вероятнее всего, завтра они нас бросят.

— Грязные предатели, дикари! — воскликнул галл.

— Ты точно знаешь? — спросил Ромул.

— Ничего нельзя знать наверняка, — ответил этруск. — Но набатийцы Риму не друзья.

— Так что же будет?

— Нужно подождать. Время покажет, — спокойно сказал Тарквиний.

— А если завтра над нами будут двенадцать стервятников, тогда что? — вдруг спросил Ромул.

Этруск изучающее взглянул на него:

— У этрусков двенадцать — священное число. Часто оно появляется с другими знамениями. Это может быть хорошо. Или плохо…

Ромул поежился.

Бренн развернул свое одеяло и ободряюще улыбнулся ему. В конце концов он пришел к выводу, что в пророчестве Ультана мог быть и добрый смысл. После того как он сбежал из Рима, расстался с гладиаторской жизнью и отправился на Восток, ему пришлось пережить морские бури, битвы и знойные пустыни. Он видел диковинные города, например Иерусалим и Дамаск. Подружился с могущественным провидцем. Каждый день узнавал что-то новое. Это было куда лучше, чем ежедневно убивать людей на арене.

— Не тревожься, — сказал он Ромулу. — Боги нас защитят. — Он улегся и почти сразу же захрапел.

Ромул глубоко вдохнул холодный ночной воздух пустыни. Он уже привык к обычаю друга отвечать на вопросы не до конца. Хотя немногословность Тарквиния порой раздражала, большая часть его предсказаний пока что сбывалась, и юноша начал верить тому, что он говорил. Если набатийцы сбегут, единственной обороной от парфян останутся кавалеристы-наемники и солдатские скутумы. И от тех и от других, как показал сегодняшний день, толку было немного. От таких мыслей на душе становилось совсем тяжко.

Он посмотрел на Тарквиния — тот молча разглядывал звезды — и подумал, что прорицатель наверняка знает, что их ждет.

Но чем дальше, тем больше Ромулу казалось, что он и сам это знает.

Глава XXII

Политика

Марсово поле, Рим, лето 53 г. до н. э.

Аристократы улыбались и кивали друг другу, а толпы простонародья кипели от возбуждения. Брут сохранял непроницаемый вид. Деревянные ступени скрипели под ногами, обутыми в подбитые гвоздями калиги. Вдруг появились могучие легионеры в полном вооружении, они с подозрительным видом смотрели по сторонам. Убедившись, что никакой опасности нет, один из них кивнул группе людей, дожидавшихся у подножия лестницы. Помпей шел за несколькими высокопоставленными офицерами, облаченными в алые плащи поверх сверкавших золотом кирас. Все было рассчитано на то, чтобы произвести как можно большее впечатление. Трибуны[20] приветствовали публику, и собравшиеся откликнулись восторженными криками.

— Помпей в своем репертуаре, — прошептал Брут. — Стремится превзойти популярностью Цезаря и Красса. В городе сильные беспорядки, и он пытается под этим предлогом стать единственным консулом.

— А такое возможно?

Один из основополагающих законов Рима гласил, что власть всегда должна быть разделена между двумя правителями. И хотя консульские посты уже много лет были монополизированы триумвирами и их союзниками, никто пока не осмеливался изменить это правило.

Вновь улыбнувшись окружающим, Брут склонился к уху своей спутницы.

— Конечно, — чуть слышно прошептал он, — он намеренно позволяет уличным бандам бесчинствовать все сильнее и сильнее. Вскоре у Сената не будет иного выхода, кроме как предложить ему принять власть. Красс на Востоке, и больше ни у кого здесь нет войска.

Фабиола поморщилась. По мнению ее любовника, только один человек мог возглавить республику.

Цезарь. Который застрял в Галлии, подавляя вспыхивавшие там мятежи племен.

В последний раз прогремели трубы. Все притихли, дожидаясь, пока встанет распорядитель церемонии.

— Граждане Рима!

Оглушительные крики сотрясли амфитеатр.

— Представляю вам… эдитора этих игр… Пом-пея Ве-ли-кого!

Началась бурная овация. Брут закатил глаза.

Примитивная тактика сработала. Публика бушевала в неистовстве.

В ложе появился полноватый человек среднего роста с густой белокурой шевелюрой. На круглом лице выделялись проницательные глаза и бесформенный приплюснутый нос. В отличие от своих офицеров, Помпей был одет в белую тогу с красной каймой — знак принадлежности к сословию всадников. Полководцы все еще не решались появляться в Риме в военном одеянии.

— Но в действительности Помпей хитрый и толковый солдат, — произнес Брут. — И довольно скоро он выступит против Цезаря.

Фабиола резко повернулась к нему:

— Гражданская война? — Разговоры о ней ходили уже не первый месяц.

— Тише! — прошипел Брут. — Никогда не произноси этих слов на людях.

Помпей не спеша встал, чтобы его было всем видно, и, подняв правую руку, лениво помахал своим согражданам. Когда очередная овация стихла, он занял свое место на пурпурных подушках, заблаговременно уложенных на сиденье первого ряда.

И сразу после этого на песок арены вышла последняя пара гладиаторов. Предстоял поединок насмерть между искуснейшими бойцами, секутором и ретиарием. Даже Фабиолу захватила эта демонстрация смертоносного боевого мастерства. Наблюдая за поединком, она молча молилась о том, чтобы богатырь галл оставался с ее братом и охранял его от опасностей. А где они сейчас находились, ведали одни только боги.

Двое великолепно подготовленных мужчин рубили и кололи друг друга, а Брут объяснял их действия. Отсутствие доспехов «рыбаку» возмещал более богатый опыт, нежели тот, что был у секутора, который отражал удары трезубца своим щитом. Ретиарий же спасался от острого как бритва клинка противника лишь за счет своей ловкости и проворства.

Время шло, и в конце концов рыбак добился первого успеха, ловко набросив на секутора свою тяжелую сеть. В тот же миг трезубец сверкнул в воздухе и вонзился в правое бедро бойца.

Думая, что конец близок, толпа громко заорала.

Но «охотник» отчаянно рванулся вперед, оставив на зубьях трезубца клочки своей плоти. Рыча от боли, он выбросил вперед руку с мечом и в падении полоснул ретиария по животу.

Его противник тоже упал на колени.

Из ран обоих бойцов на песок капала кровь.

В бою наступила пауза; оба противника пытались отдышаться и собраться с силами, чтобы продолжать поединок. Зрители вопили, подбадривая их, потом начали швырять лощ-ти хлеба и фрукты. Секутор поднялся первым. Он сбросил с себя сеть и замахнулся мечом. Ретиарий тоже с усилием поднялся на ноги, одной рукой он зажимал рану на животе, в другой держал окровавленный трезубец.

— Скоро все кончится, — сказал Брут, указывая на арену. — Оба ранены очень серьезно.

Фабиола закрыла глаза: ей вновь пригрезился Ромул.

А ее любовник наклонился и похлопал по плечу сидевшего впереди толстяка:

— Фабий, ставлю десять тысяч сестерциев на ретиария. — Его глаза вдруг сверкнули.

Фабий полуобернулся, на его багровом лице выразилось крайнее удивление.

— Брут, разве ты не видишь, что он вот-вот растеряет кишки?

— Боишься проиграть?

— Ты меня уговорил, — рассмеялся Фабий, и спорщики пожали друг другу запястья.

Фабиола надула губы и погладила Брута по шее.

— Ты хочешь попусту выбросить деньги? — прошептала она.

Он подмигнул.

— Не стоит недооценивать рыбаков — особенно раненых.

Секутор не мог быстро двигаться, но при нем оставались меч и щит. Сильно хромая, он наступал на ретиария, яростно орудуя мечом и без труда отражая редкие выпады трезубца. «Рыбак» время от времени пытался подобрать с песка сеть, но противник умело отрезал ему дорогу. Ретиарий заметно слабел, ему все труднее становилось сдерживать непрерывные атаки «охотника».

Зрители орали, поддерживая кто одного, кто другого пробника. Естественно, народ склонялся в пользу того из них, у кого, по общему мнению, было больше шансов на победу.

Секутора.

Внимательно следивший за тем, что происходило на арене, Брут сохранял спокойствие в общем безумии. Фабиола вцепилась ему в руку. Ей больше всего на свете сейчас хотелось прекратить варварское зрелище и позволить бойцам остаться в живых.

Заметно слабевший от раны ретиарий двигался все медленнее. «Охотник» же удвоил усилия, пытаясь подгадать момент для нанесения смертельного удара. «Рыбак» громко стонал, кровь струилась у него меж пальцев.

На арене наступила тишина.

Зрители затаили дыхание, ожидая, что секутор вот-вот положит конец схватке.

Внезапно ретиарий открыл рот и уставился куда-то через плечо своего противника. «Охотник», растерявшись, тоже оглянулся — молниеносно, быстрее, чем успело бы один раз стукнуть сердце.

Но и это оказалось слишком долго.

Острия трезубца пронзили ему горло, и одетый в доспехи воин подался назад, широко раскрыв глаза от ужаса. Послышался громкий булькающий звук, меч и щит упали на песок. «Рыбак» быстро выдернул свое оружие. Убитый рухнул на арену. Все сильнее качаясь, но с горящим взором, победитель держался на ногах еще некоторое время, внимая восторженным крикам толпы, а потом рухнул на убитого противника.

Брут не скрывал своего восхищения.

— Это самый старый трюк, какой только знает человечество, — воскликнул он, толкнув Фабия в спину.

Толстяк, заметно расстроенный тем, как обернулось дело, досадливо поморщился.

— Утром отправлю к тебе раба с деньгами, — буркнул он и вновь обернулся к своим соседям.

Фабиола не могла оторвать взгляда от полуживого ретиария, который неподвижно лежал на убитом им секуторе Схватка закончилась, и теперь до него никому не было дела Он был всего лишь рабом.

— Он выживет? — взволнованно спросила она.

— Несомненно, — ответил Брут, похлопав ее по руке. — Лекарей лучше, чем в гладиаторских школах, можно найти разве что в армии. Конечно, придется ему стянуть мышцы и кожу швами по дюжине стежков, но месяца через два этот «рыбак» вновь появится на арене и будет как новенький.

Фабиола улыбнулась, хотя в душе кипела от гнева. Один сильный и смелый мужчина только что умер, а другой был тяжело ранен. Ради чего? Всего лишь для того, чтобы потешить толпу. А когда победитель оправится, ему придется заняться тем же. Такую же жизнь вел Ромул, пока не сбежал из города после драки у дверей публичного дома.

«Брат, ни за что не давайся живым в руки этих дикарей, — молча молила она. — Рим не знает милосердия».

После игр Брут взял ее с собой на Палатинский холм, в дом одного из своих политических союзников. Сенатор Гракх Максим, тесно связанный с Цезарем, пригласил его на пир.

По пути с Марсова поля Фабиола вновь заговорила о триумвирах. Сейчас, когда рядом не было других аристократов, Брут мог свободно говорить на эту тему.

— После смерти Юлии, жены Помпея, отношения между ним и Цезарем сильно ухудшились. Это была трагедия, — нахмурившись, добавил он.

Женщины очень часто умирали при родах. Такая же судьба постигла и единственную дочь Цезаря, что заметно подорвало казавшийся нерушимым союз его с Помпеем.

— Потерю ребенка непросто перенести, — заметила Фабиола, подумав о своей матери.

— Цезаря давно уже нет в городе, и ему нужно, чтобы Помпей защищал здесь его интересы. К счастью, бывший зять пока еще уважает их договоренности, но вечно так не будет.

— Неужели Цезарь так сильно увяз в Галлии из-за волнений? — До Рима дошли вести о том, что подавленные было беспорядки вспыхнули вновь. Молодой вождь по имени Верцингеторикс объединял силы племен под своим знаменем.

— Это ненадолго, — уверенно ответил Брут. — К тому же его легионы таким образом набираются боевого опыта. Тогда как армии Помпея в Греции и Испании разве что в кости играли.

Фабиола постаралась не выдать изумления. Она никак не думала, что до этого может дойти. Власть имущие готовились к гражданской войне.

Носилки остановились, и они прервали разговор.

Фабиоле не доводилось бывать в богатых домах, за исключением виллы Брута и, конечно, дома Гемелла. Резиденция Гракха Максима, как то и полагалось одному из первых богачей Рима, была громадной. Вокруг шла высокая глухая стена, войти можно было лишь через большие деревянные двери, окованные железными полосами. Один из телохранителей Брута постучал в створку рукоятью меча. Дверь сразу же открылась, и они вошли, оставив рабов снаружи. В просторном атриуме Брута и Фабиолу приветствовал управитель с наголо выбритой головой. Он с поклонами проводил их внутрь дома.

Каждое следующее помещение оказывалось роскошнее того, которое они только что покинули. В золотых канделябрах горело сразу по нескольку свечей, озарявших прекрасные статуи, стоявшие в нишах искусно расписанных стен. Полы повсюду, даже в коридорах, украшала изумительная мозаика. Из сада сквозь открытые двери доносилось ласковое журчание фонтана.

Когда же они вошли в огромный пиршественный зал, глаза Фабиолы широко раскрылись от изумления. Пол здесь представлял собой огромную картину, объединявшую множество эпизодов из греческой мифологии. Сотни тысяч кусочков обожженной глины были выложены так, что получилось поражавшее яркостью красок многоцветное изображение. В центре восседал Зевс, окруженный другими богами. Такого замечательного произведения искусства Фабиола еще никогда не видела. Пожалуй, так могла выглядеть та вилла, которую она представляла в своих мечтах.

В помещении собралось множество аристократов, между которыми суетились рабы с едой и питьем. Голоса сливались в громкий гул. Если правильно себя повести, можно будет найти клиентов на будущее. Только придется постараться, чтобы Брут ничего не заметил.

Когда управитель вел вновь пришедших к Максиму, Фабиола заметила находившуюся на почетном месте неподалеку от входа большую статую на постаменте.

Брут заметил, куда она смотрела.

— Это мой полководец Юлий Цезарь, — гордо сказал он.

Статуя выше человеческого роста изображала стоявшего в величественной позе задрапировавшегося в тогу Цезаря, его правая рука скрывалась под складками материи. Волосы коротко, по-военному, подстрижены. Бесстрастное гладкое лицо с длинным орлиным носом обращено к гостям.

— Никогда не видел большего сходства, — с явным удовольствием заметил Брут. — Словно он собственной персоной с нами.

Фабиола на мгновение лишилась дара речи. Она видела перед собой изваянного в камне Ромула, только постаревшего. После того как Брут несколько месяцев назад случайно обронил несколько слов, она часто и подолгу разглядывала себя в зеркале, пытаясь найти подтверждение своему полудомыслу, полутеории.

Мог ли Цезарь быть их отцом?

— Что с тобой?

— Ровным счетом ничего, — с беззаботным смехом ответила Фабиола. — Прошу, представь меня Максиму. Я хочу познакомиться со всеми, кто знает этого великого человека.

Он взял ее под руку, и они направились дальше, ловко лавируя в толпе. Все оборачивались вслед красавице Фабиоле. Брут кивал, улыбался, пожимал руки и перебрасывался приветливыми репликами с сенаторами и аристократами. Именно на таких встречах в значительной степени и вершилась судьба Рима. Было заметно, что Брут чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Зато у Фабиолы путались мысли. Неужели такое и впрямь могло случиться и ее мать семнадцать лет назад изнасиловал один из нынешних триумвиров?

Заметив Брута, Максим подозвал его к себе, и тот с достоинством представил хозяину Фабиолу как свою любовницу. О Лупанарии не было сказано ни слова. Хотя, по всей вероятности, гостеприимный хозяин знал ее подноготную, он все же доброжелательно кивнул Фабиоле. Она ответила ему ослепительной улыбкой, подумав про себя, что он держится с проституткой куда любезнее, чем повело бы себя большинство римлян. Это было очевидным свидетельством высокого положения Брута в этом кругу.

Фабиола спокойно отвечала на поклоны других гостей. Чтобы сохранять такое спокойствие, от нее требовалось огромное самообладание. Так что она очень обрадовалась, когда они задержались возле Максима и Брут вступил с ним в негромкую беседу. Вне всякого сомнения, именно этот разговор был истинной целью сегодняшнего выхода. Как и окружение Помпея, люди Цезаря напряженно работали над организацией будущего Рима.

Она задумалась и отстранилась от неумолчного гула голосов, стоявшего в зале.

Я должна как-то выяснить, был ли это Цезарь, говорила себе Фабиола. И если это действительно он, то пусть молит богов, чтобы они смилостивились над ним.

Неделей позже…

Мемор громко застонал.

Помпея, конечно, мастерица своего дела, но с новой девкой ее было не сравнить. Рыжая ему уже порядком надоела. Когда несколько недель назад Фабиола неожиданно присоединилась к ним в бане, ланиста обрадовался. Он решил, что это был дар от Йовины. Несмотря на свою скаредность, госпожа иногда позволяла себе побаловать постоянных гостей. Это шло на пользу делу.

В своих предположениях он полностью заблуждался.

Дурея от испытываемого наслаждения, он подался всем телом вверх, пытаясь просунуть член между дразнящих губ.

Фабиола взглянула искоса. Мемор лежал с закрытыми глазами, его жилистое тело обмякло, лишь бедра то и дело приподнимались, отрываясь от ложа.

— Не останавливайся!

Она послушно двигала головой, растягивая его удовольствие. Мемор извивался в судорогах наслаждения на пропитанных потом простынях и вскрикивал в экстазе.

* * *

Ей потребовался не один месяц, чтобы уговорить Помпею отдать ей лучшего из всех поклонников, какие были у нее в последние годы. Хотя рыжая прожила в борделе намного дольше, постоянных клиентов у нее было куда меньше, чем у Фабиолы. И как ни старалась Помпея удержаться, постепенно она стала проникаться жгучей завистью. Фабиола хорошо понимала это и ухаживала за нею как за ближайшей родственницей. Полученные от Помпеи в первые дни духи и косметику она возместила сторицей, в комнате Помпеи то и дело появлялись подарки — украшения или небольшая сумма денег. Особо беспокойных посетителей сразу же вышвыривали привратники.

Сначала Помпея соглашалась помочь Фабиоле и расспрашивала Мемора о молодых парнях, которых тот покупал в свою лудус. К сожалению, ответы всегда оказывались очень неопределенными. Судя по всему, ланиста совершенно не был расположен разговаривать с проститутками о своих делах. Но Фабиолой овладела навязчивая идея о том, что ему что-то известно. Все попытки выяснить что-то у других клиентов веизменно оказывались безрезультатными. Казалось, будто после драки у дверей борделя Ромул бесследно исчез.

Мемор оставался ее последним шансом. Как-никак он владел самой большой из римских школ гладиаторов.

Понимая, что у Помпеи нет личных причин особенно стараться, чтобы добыть эти сведения, Фабиола в конце концов попросила женщину уступить ланисту ей. Рыжая отказалась. В Лупанарии дружба так далеко не заходила.

— Он делает хорошие подарки, — задрожавшим от жалости к себе голосом сказала Помпея. — Тебе что, клиентов мало?

— Ты знаешь, зачем он мне нужен. Для меня это очень важно.

Помпея надулась и промолчала.

Фабиола испробовала чуть не все подходы, какие были в ее распоряжении.

— Может, тебя деньги утешат? — спросила она, чувствуя подступающее отчаяние.

Эти слова неожиданно подействовали.

— Сколько?

Фабиола отбросила всякую осторожность.

— Двадцать пять тысяч сестерциев.

Помпея широко раскрыла глаза. О таком она и мечтать не могла: это составляло чуть ли не половину тех денег, которые она скопила за все время пребывания в публичном доме. Может, Фабиола все же лучше, чем она думает о ней?

— Но ведь Мемор может ничего не знать, — сказала она, ощутив укол совести.

Фабиола прикрыла глаза.

«Юпитер указывает мне верную дорогу», — подумала она.

И ответила через краткий миг:

— Он знает. Я уверена.

Помпея вдруг покраснела.

— Ну, если ты знаешь…

Фабиола улыбнулась, подумав об уплаченной цене. Она составляла почти половину ее сбережений. Но она не беспокоилась о деньгах. За то, чтобы найти Ромула, она готова была отдать все, что у нее было.

Но ланиста оказался крепким орешком. Все обычные способы, с помощью которых ей удавалось выуживать сведения из своих гостей, не дали результатов. Помпея не преувеличивала трудности. Мемор оказался очень раздражительным, и Фабиола быстро усвоила, что нужно задавать как можно меньше вопросов. Отдаваться этому покрытому множеством шрамов немолодому мужчине было очень неприятно: грубость, являвшаяся его второй натурой, вызывала у нее отвращение. Зато она новому клиенту чрезвычайно понравилась. На протяжении следующего месяца он регулярно посещал ее раз в неделю, но во время визитов почти ничего не говорил. Фабиола начала уже подумывать, что деньги, которые она тщательно собирала, пропали зря. А когда Мемор на некоторое время пропал, она испытала истинное облегчение.

Потом он вернулся. Напряженная подготовка большого сражения не оставляла ему времени на развлечения. Но когда дело было сделано, Мемор сразу же отправился к приглянувшейся ему девушке. И она решила: сейчас или никогда. Она растягивала его удовольствие, как никогда прежде. Каждый раз, когда он засовывал свою плоть ей в рот, желая ускорить наступление мига последнего содрогания, Фабиола замедляла свои движения и продолжала дразнить его языком и пальцами. Но она чувствовала, что дольше медлить уже нельзя.

— Господин…

Мемор удивленно и с нескрываемым недовольством открыл глаза.

— Что случилось?

— Ничего, господин. — Она крепко стиснула в руке его член, чтобы растянуть мгновение. — У тебя в школе не было бойца по имени Ромул? — И она вновь взяла его плоть в рот.

Ланиста непроизвольно охнул и переспросил:

— Как?

— Ромул. Господин, он мой родственник.

— Никчемный сын грязной шлюхи! — Мемор нажал ладонью ей на затылок, заставив опустить голову к своим чреслам.

В душе Фабиолы затеплилась надежда. И через несколько мгновений она вновь приостановилась.

— Он все еще у тебя в лудус?

— Гаденыш давно смылся, — бросил Мемор, сразу впав в раздражение. — Они на пару с моим лучшим гладиатором два года назад убили важного аристократа.

У Фабиолы заколотилось сердце.

— За этого галла целого состояния не жалко, — пробормотал Мемор.

На этот раз его слова остались без ответа.

Она снова принялась елозить губами вверх-вниз, и ланиста застонал. Тогда она задала еще один вопрос:

— Господин, а что с ними случилось?

— Поговаривали, что они сбежали в армию Красса. — Он резко приподнялся и схватил Фабиолу за волосы. Выражение его изуродованного шрамами лица могло напугать кого угодно. — Может, ты знаешь больше?

Фабиола широко раскрыла глаза.

— Господин, я его всегда терпеть не могла. Он был такой нахал, такой грубиян. — Опустив голову, она продолжила свое дело и теперь довела его до завершения. Мемор откинулся на ложе и громко засопел от удовольствия.

Надежда. В сердце Фабиолы вернулась надежда.

Глава XXIII

Ариамн

Парфия, лето 53 г. до н. э.

Для солдат армии Красса следующее утро наступило слишком рано. Небо быстро просветлело и сделалось ярко-голубым, жара стремительно усиливалась. Предстоял очередной изнурительный переход. Красс поднялся до рассвета, его разбудил кошмар, в котором повторился тот злосчастный эпизод, когда он уронил бычье сердце. Он знал, что весть о случившемся разнеслась по легионам с быстротой лесного пожара; еще вчера тревога, охватившая его людей, чувствовалась прямо-таки на ощупь. Ее усиливала и другая весть: о том, как при выходе от Евфрата развернулся задом наперед орел шестого легиона. Похоже, все это подействовало и на старших офицеров. Только Публий и предводитель набатийцев сохраняли полное доверие к нему.

Зато Красс, движимый стремлением стать самым могущественным человеком в Риме и сокрушить Помпея и Цезаря, упрямо верил в свою победу. Потери вчерашнего дня были незначительными, да и не стоило тревожиться из-за нескольких сотен лучников. В конце концов, разве не он разгромил Спартака и его войско? Рабов там собралось больше восьмидесяти тысяч. А нынче против его испытанных в боях легионов пытаются встать жалкие несколько тысяч дикарей. Красс громко рассмеялся. Еще несколько коротких недель, и Селевкия падет, подтверждая его прозорливость. Его право быть вождем.

Желая побольше разузнать о богатствах парфян — которые скоро станут его богатствами, — Красс велел позвать к нему Ариамна. Когда предводитель конников явился, полководец, сидя на подушке и овеваемый пальмовыми листьями, которые держали в руках рабы, ел финики.

Набатиец низко поклонился:

— Великий пожелал меня видеть?

— Повтори то, что ты говорил о богатствах Селевкии. — Этот рассказ никогда не надоедал Крассу.

Ариамн опять поклонился.

— Большая их часть находится во дворцах царя Орода, богатейшего человека Парфии. Во многих комнатах там стены обиты чеканным серебром или затянуты цельными полотнищами шелка. Фонтаны отделаны драгоценными камнями. Повсюду стоят золотые статуи с глазами из опалов и рубинов. — Он помолчал, чтобы усилить эффект от сказанного. — Говорят, что в сокровищнице дюжина комнат и все они забиты доверху.

Красс улыбнулся:

— Рим никогда не забудет триумфального шествия, которое будет устроено после этой кампании!

Ариамн хотел сказать что-то еще, но тут оба собеседника увидели, что к ним приближается Лонгин. Следом за легатом шел смуглый человек в кожаной одежде. На поясе у незнакомца висела кривая сабля, а на согнутой левой руке он нес щит. С головы до ног его толстым слоем покрывала пыль, но даже сквозь нее было видно, что он посерел от усталости.

Лонгин, явно взволнованный, остановился и отсалютовал.

Красс недовольно скривил губы. Ариамн поспешно повторил его гримасу.

— Красс, его только что встретил один из наших разъездов. Это гонец от Артавазда, — сказал Лонгин, метнув на набатийца ненавидящий взгляд. — Он гнался за нами день и ночь.

Красс нахмурился.

— Он хочет, чтобы мы поверили, будто он не самозванец?

— При нем документ, заверенный царской печатью.

— И что еще нужно армянам? — сердито бросил Красс.

— На царя к северу отсюда напали большие силы парфян. Теперь Артавазд при всем желании не сможет присоединиться к нам.

Ариамн вскинул взгляд на Красса.

— Продолжай, — ледяным тоном потребовал полководец.

— Артавазд просит нас о помощи. — Не решаясь сразу продолжить, Лонгин умолк.

— Что еще?

— Он снова предлагает нам идти в Парфию через Армению.

— Этот пес хочет, чтобы я отступил? И кинулся выручать его? — загремел Красс. — Когда богатства Селевкии лежат у моих ног!

— Красс, этот путь намного безопаснее, — осмелился сказать легат, хотя было очевидно, что полководец не намерен идти на помощь клиенту республики.

Лицо Красса потемнело.

— Будет ли мне позволено высказать свое мнение? — вкрадчиво произнес Ариамн.

Оба римлянина, замершие было от напряжения, повернулись к нему.

— Великий, Ород, скорее всего, рассчитывал как раз на то, что ты пойдешь через горы. Он послал войско на север, но вместо тебя встретил там Артавазда.

— В таком случае понятно, почему вчера против нас вышло так мало парфян, — кивнул Красс.

— Он пытается задержать тебя, и ничего больше, — продолжал Ариамн. — И кроме этих разъездов, нам ничего не преграждает путь к столице.

Лонгина его слова не убедили.

— Чем докажешь?

— Терпение, легат, — мягко прервал его Красс. — Пусть говорит.

Набатиец вскользь взглянул на Лонгина.

— Вчера мои разведчики опередили лучников и прошли много миль на юго-восток. Там не было ни следа каких-либо еще парфянских войск. Ород наверняка увел свои силы на север.

— Почему же ты раньше об этом не сказал? — язвительно спросил Лонгин. — Это попахивает предательством.

Ариамн принял выражение оскорбленной невинности.

— Поэтому сегодня я вызываюсь лично возглавить разведку.

Красс одобрительно кивнул.

От внимания набатийца не укрылось, что Лонгин стиснул рукоять меча.

— Мы вернемся, как только увидим хоть какие-то признаки присутствия врага. Но я подозреваю, что путь к Селевкии все еще открыт. — Легата Ариамн подчеркнуто игнорировал. — Ты позволишь, великий?

Лицо Красса расплылось в широкой улыбке.

— Говоришь, разведчики не нашли никаких следов парфян?

— Никаких, великий.

Лонгин больше не мог сдерживаться.

— Красс, не доверяй этой змее! Я точно знаю, это ловушка. Почему бы не вернуться к Евфрату и не соединиться с Артаваздом? Если у нас будет десять с лишним тысяч конников, мы растопчем любого врага.

— Молчать! — взвизгнул Красс. — Или у тебя с этим проклятым армянином какие-то свои дела?

— Конечно нет, — пробормотал Лонгин, ошеломленный тупостью и чванством Красса.

— Тогда заткнись. Если, конечно, не хочешь окончить жизнь рядовым.

Лонгин заставил себя сдержать гнев. Сухо отсалютовав, он повернулся к выходу, но все же задержался.

— Пусть только твое предательство подтвердится — я своими руками распну тебя, — прошептал он и только после этого вышел.

— Итак, сегодня мы истребим ту мошкару, которая досаждает моим людям, — заявил Красс.

Набатиец широко улыбнулся.

* * *

Вскоре после того как состоялся этот разговор, Ромул и Тарквиний провожали глазами длинную колонну набатийских конников, направлявшуюся на юго-восток.

— Неужели он так вот взял и отпустил их всех?

— Да, мы их больше не увидим, — кивнул этруск и посмотрел на тонкую полоску облаков, висевшую в той стороне неба, куда направлялись удаляющиеся кавалеристы.

Ромул недоверчиво потряс головой.

— Я это заранее знал. — Бренн в который раз точил клинок своего меча. — Наш полководец — круглый дурак.

— Ариамн очень хитер. Он попросту говорил Крассу то, что тот хотел услышать, — уверенно сказал этруск.

— Теперь у нас осталось только две тысячи конников, заметил Ромул. — Интересно, сколько выставят парфяне?

— Пятерых против одного нашего.

Ромул нахмурился, пытаясь подсчитать, сколько же стрел может выпустить такое множество лучников.

Тарквиний оглянулся и, убедившись, что никто посторонний их не услышит, негромко сказал:

— В предстоящей битве тысячи расстанутся с жизнью.

Галл потемнел лицом.

— А с нами что будет?

— Много душ покинут свои обиталища… — Этруск казался необычно взволнованным. — Трудно предсказать точно, — добавил он. — Впрочем, я уверен, что двое из нас уцелеют, потому что видел, как наша дружба будет продолжаться и после кровопролития и гибели многих и многих.

Бренн мысленно велел себе приготовиться к худшему.

«Пусть я умру как герой, — думал он. — С честью, защищая Ромула и Тарквиния. Тогда я смогу без стыда встретиться на том свете с Браком и моим дядей. Сказать Лиат, что на сей раз я не сбежал, когда был нужен тем, кого любил».

К его горлу подступил комок, и он с трудом сглотнул, пытаясь утихомирить совесть, которая с тех пор почти непрерывно продолжала терзать его.

Ромул нахмурился. Неужели человек в состоянии видеть души умерших? Конечно, в битве против парфян погибнет множество народу, но разве можно узнать, кто именно встретит смерть? Нет, такого быть не может. Он поднял голову и увидел, что Тарквиний пристально смотрит на него. Ромул совсем разволновался и вдруг обнаружил, что не решается взглянуть ему в глаза. Возможно, что и его самого тоже ждет смерть. У него все внутри оборвалось от страха, и он поспешно обратился к Юпитеру с мольбой, чтобы всемогущий бог защитил их всех.

— А как остальные воины нашей когорты? — спросил могучий галл.

Тарквиний не пожелал ответить. Бренн повторил вопрос.

Тот снова промолчал.

Галл побледнел.

— Неужели все?

— Почти все.

— Ты временами видишь слишком много, — сказал Бренн передернув плечами, как от холода.

Он обвел взглядом ничего не подозревавших наемников, готовившихся к очередному тяжелому переходу по палящей жаре. Страшно было даже подумать о том, что они все погибнут; с жестокой ясностью перед ним предстал тот последний раз, когда он видел своих сородичей, воинов племени аллоброгов, готовившихся к битве.

Ромулу же явились образы матери и Фабиолы, как это бывало всегда после прорицаний этруска. Он все время хотел спросить о них, но не решался, страшась того, что у него не хватит сил отказаться поверить Тарквинию, если тот скажет что-то ужасное. Хрупкие воспоминания о них были священными, больше того, от них зависела сама его жизнь. Они помогали ему идти дальше в неведомое.

Солнце стремительно поднималось от горизонта, с новой яростью обрушивая на пришельцев свой жар. Едва успела набатийская конница скрыться из виду, трубы дали сигнал покидать лагерь. Дисциплина все еще соблюдалась в полной мере, и армия вскоре была готова к маршу. Впереди стояли нерегулярные когорты, за которыми следовали пять легионов и обоз. Тыл теперь прикрывали два легиона, а по бокам двигались галльские и иберийские конники. Только они и составляли всю защиту для множества пехотинцев.

Бассий внимательно прислушался к последним аккордам труб.

— Пора трогаться. Сегодня я заставлю вас пройти двадцать миль.

Два отряда галлов поскакали вперед по песку, взрытому копытами коней набатийцев.

Следом за ними и солдаты двинулись в безжизненную пустыню. Впереди не было видно никаких признаков вражеской конницы, и они немного приободрились. А по мере того как время шло, а на небе не появлялось ни облачка, которое могло бы хоть ненадолго защитить от ярости солнца, и жара вновь принялась собирать жуткую дань с бредущих со стертыми логами римлян, воины вообще позабыли о противнике. Многие уже накануне выпили всю воду, а той, что находилась в навьюченных на мулов бурдюках, вопреки убеждению Красса, могло хватить лишь для немногих. Жажда мучила солдат, и у тех, кто не мог вновь наполнить свои фляги, оставался лишь один выход: идти вперед. Трое друзей мрачно посасывали камушки. Воду, оставшуюся в их фляжках, они берегли как золото.

А потом боги, казалось, вспомнили об армии Красса. Примчались полдюжины галлов с известием о том, что впереди речка. Легионы чуть ли не вдвое ускорили шаг, и вскоре впереди завиднелась дымка, которая в пустынях всегда говорит о наличии воды.

Измученные жаждой наемники кинулись в речушку, начисто стоптав росшие вдоль русла тростники. Люди ничком кидались в мелкую воду, пытаясь освежиться. Но Ромулу и его соратникам едва хватило времени на то, чтобы заново наполнить фляги.

— Разве я приказал остановиться? Или разрешил кому-то выйти из строя? Нет! — гремел Бассий. — Идем дальше, мерзавцы!

С блаженным ощущением в усталых мышцах Ромул плескался в воде, едва достигавшей середины его голени.

— А передохнуть было бы совсем неплохо, — пробормотал он, предварительно убедившись, что центурион его не слышит.

— И то лучше, чем ничего! — Бренн вылил из фляги затхлые остатки воды и поспешно наполнил ее заново. — Пей сколько влезет.

— Отдохнем мы не скоро. — Тарквиний ткнул рукой вперед.

Ромул и галл неохотно подняли головы от освежающей воды.

Все разведчики галопом неслись назад.

Ромул увидел, как Бренн положил руку на рукоять меча. Почувствовав, что его лоб густо покрылся потом, он механически повторил его движение.

Галлы промчались мимо. Они направлялись в середину колонны, туда, где ехал Красс. Через несколько мгновений загремели букцины — таким отчаянным тоном, какого никто из солдат прежде не слышал.

— Слышали? Появился неприятель! Прибавить шагу!

Когорта повиновалась со всем усердием, на какое были способны усталые люди. Они поспешно устремились к противоположному берегу речушки и дальше вверх по невысокому пологому склону. Каждый надеялся, что галлы ошиблись.

До конца своих дней Ромул запомнил то зрелище, которое открылось перед ним.

На плоской равнине в некотором отдалении фронтом почти в милю шириной выстроилась парфянская армия. Тысячи воинов, отчетливо обозримых, несмотря на искажавшую восприятие знойную дымку, спокойно сидели на лошадях, поджидая римлян. Огромные пестрые знамена развевались в раскаленном воздухе, отчего облик врагов казался еще более чуждым. Легионы услышали грохот барабанов и звяканье гонгов, при помощи которых парфяне передавали приказы в своей армии.

Для изможденных римских солдат зрелище оказалось устрашающим. Обожженные солнцем лица побелели, из пересохших губ посыпались проклятия. Многие из наемников безнадежно оглядывались назад, туда, где остались Евфрат и безопасная жизнь.

— Клянусь яйцами Юпитера! — прогремел Бренн. — У них что, вообще нет пехоты?

— Я ведь уже говорил тебе, что нет, — отозвался Тарквиний.

Оба ненадолго замолчали. Было видно, как галл собирал волю в кулак.

— Мы выдержим, — просто сказал он. — Должны.

Темные глаза этруска оставались спокойными.

— К закату все станет ясно.

Друзья мрачно кивнули. Перед началом битвы не было смысла предаваться плохим мыслям. Теперь оставалось полагаться только на смелость и римские гладиусы.

— Это еще что такое? — воскликнул Ромул, указывая на высоких горбатых длинноногих и длинношеих животных, видневшихся позади линии вражеских войск.

— Верблюды. Парфяне используют их вместо мулов, — объяснил Тарквиний. — Можете не сомневаться, они нагружены запасом стрел, так что эти поганые лучники смогут стрелять сколько захотят. Их там много, так что на каждого стрелка наверняка запасена сотня стрел. Н-да, не слишком радостно…

— А наши дурацкие щиты против них, считай, бесполезны, — сказал Бренн, постучав по своему скутуму.

Этруск кивнул:

— Друг мой, эти стрелки ежедневно упражняются со своими страшными луками. Помнишь, что они творили вчера?

— Но мы теперь свободные люди! — Бренн хлопнул Ромула по плечу. — Если будет на то воля богов, мы умрем вместе — с мечами в руках, обратив лица к солнцу. Все лучше, чем на арене, ради денег этого подонка Мемора.

— Верно. — Ромул твердо посмотрел галлу в глаза. Упоминание ланисты пробудило в его сознании воспоминания об уроках Котты. — Спартаку не пришлось бы бояться встречи с парфянами, — сказал он. — У него всегда было много кавалерии.

— Этот фракиец был куда умнее Красса, — согласился Тарквиний. — Его разбили только потому, что Крикс, его помощник, не захотел покинуть Италию. Спартак ни за что не завел бы своих людей в такую ловушку.

Ромул позволил себе углубиться в мечты. Он представил себя главнокомандующим армией, Тарквиний и Бренн находились рядом с ним. Прежде всего он выдвинул бы кавалерию на фланги, чтобы не позволить обойти легионы, когда они построятся в боевой порядок. Потом, после начала парфянской атаки, он предпринял бы ложное отступление в центре, а его конница окружила бы врага. Именно так Ганнибал побеждал римлян во многих битвах.

Тарквиний искоса взглянул на него:

— Красс не прибегнет к карфагенской тактике. Этот дурак уверен, что стоит легионам двинуться вперед, как парфяне побегут.

Ромул остолбенел.

— Это тебе, а не ему надо командовать войском.

Тарквиний склонил голову:

— И тебе, Ромул.

Юноша зарделся от удовольствия.

— Мы бы точно справились куда лучше Красса, — хохотнул Бренн.

— Это было бы совсем нетрудно. — Тарквиний, прищурившись, смотрел на парфян и что-то считал про себя.

Бассий приказал своим воинам занять оборонительную позицию на гребне бархана. Одна когорта не могла ничего сделать — только дожидаться, пока подтянутся основные силы. Со стороны парфян навстречу им не двинулся ни один человек. Ловушка была приготовлена, и теперь враги ждали, чтобы римляне выстроились в боевой порядок.

— Смотрите, насколько их вождь уверен в себе. А ведь они могли бы подъехать и засыпать нас стрелами.

— Может, он хочет сразиться с Крассом один на один? — пошутил галл. — А мы сидели бы вокруг и смотрели.

— Сегодня будут проливать кровь простые солдаты, — отозвался Тарквиний. — А не полководцы.

Бренн пожал могучими плечами. Он препоручил себя судьбе.

— Ланисты. Полководцы. Прочая сволочь. Они приказывают. А умирают такие, как мы.

Ромул, у которого в голове крепко засели ободряющие слова этруска, взмолился Юпитеру, направлявшему его жизнь с младенческих лет.

Даже не владея искусством прорицания, можно было не сомневаться, что в предстоящей битве погибнут тысячи.

И возможно, кто-то из них троих.

* * *

— Где же Ариамн? — Красс сидел, выпрямившись в седле, его лицо перекосилось от гнева.

Никто не ответил.

С самого рассвета о набатийцах не было ни слуху ни духу. Теперь же, когда римляне сошлись лицом к лицу с парфянским войском, стало ясно, что недавние их союзники больше не вернутся. Ариамн оказался предателем.

— Сын грязной шлюхи! Я выпущу ему кишки. А потом распну.

Лонгин деликатно откашлялся.

— Красс, какие будут приказания?

Полководец зыркнул на него, но тут же отвел взгляд. Что-что, а признавать ошибки он не собирался.

— Кавалерию на фланги. Когорты построить прямоугольниками, — выкрикнул Красс. Более примитивную тактику трудно было придумать. — Это отребье разбежится, как только увидит нашу мощь.

Седовласый легат раскрыл рот от неожиданности.

— И оставить бреши между когортами?

— Я отдал приказ. Или что-то непонятно? — Красс гневно выпятил челюсть. Он сразу же понял, что имел в виду Лонгин, но чрезмерная гордость, жестоко уязвленная предательством Ариамна, не позволяла ему пойти на попятный. — Так мы не позволим их многочисленной коннице обойти нас.

— Да, но при этом они получат возможность проезжать через наш строй, — ответил Лонгин.

Он, несомненно, ждал поддержки от других офицеров. Но все промолчали. Легат гневно взглянул на них и продолжил твердым голосом:

— Красс, построиться сплошным фронтом будет лучше. Тогда всего лишь небольшое количество людей может быть атаковано одновременно.

Глаза Красса вспыхнули гневом.

— Ты опять оспариваешь мои приказы?

— Всего лишь даю совет.

— Неподчинение! — выкрикнул Красс.

Черное одеяние, в которое он облачился поутру, уже пропиталось потом и липло к телу. Легионеры, охранявшие главнокомандующего, то и дело бросали на него тревожные взгляды. Черный был цветом траура, цветом смерти.

— Отправляйся на позицию, легат, пока я не приказал тебя высечь.

У Лонгина на щеках заиграли желваки. Вряд ли кто-нибудь еще осмелился бы так разговаривать с офицером, занимающим столь высокое положение.

— Ты совершаешь большую ошибку, господин, — дерзко сказал он. Полководец слишком нуждался в нем, чтобы рискнуть выполнить свою угрозу. — Сплошной фронт был бы куда лучше.

Красс оглядел прочих командиров:

— Кто-нибудь с ним согласен?

Все снова промолчали. Подчиненные Красса хорошо понимали, что можно, а чего нельзя.

— Считай, что твоя карьера окончена, — сказал Красс. — Если ты доживешь до конца боя!

— Посмотрим еще, что скажет Сенат, когда мы вернемся в Рим. Кое-какая власть у него еще есть. — Лонгин презрительно фыркнул и, заставив себя сдержать гнев, поскакал прочь. Тупая надменность Красса не должна помешать разбить парфян. А об отношениях с полководцем можно будет подумать и потом. Мысли о бычьем сердце, упавшем в песок, о развернувшемся задом наперед штандарте с орлом и о черном одеянии военачальника Лонгин постарался выкинуть из головы.

— А вы чего ждете? — Изо рта Красса летели брызги слюны. — Убирайтесь с глаз долой!

Легаты поспешили повиноваться.

Их ждала битва, которую нужно было выиграть.

Глава XXIV

Публий и Сурена

Легионы вытягивались на плоскую равнину чуть ли не всю вторую половину дня. Конники из пустыни, фигуры которых приплясывали и искажались в знойном мареве, терпеливо ждали. В их рядах неумолчно гудели барабаны и звенели гонги. Диковинные звуки походили на рев диких зверей, сливающийся с раскатами грома.

Все это было ужасно.

Наемники, которым пришлось ждать дольше всех, сильнее прочих страдали от палящей жары. Мало у кого оставалась вода, и люди вновь стали падать от обезвоживания и солнечных ударов. Те из солдат, которые были посильнее, делали все, что могли, чтобы помочь своим товарищам продержаться до начала битвы. Бассий без устали расхаживал по рядам, то подбадривая, то стращая своих подчиненных. Своей неукротимой энергией он все же заставил немного приободриться совсем уже павших духом солдат.

Когда армия Красса наконец-то прибыла на место, раздались отрывистые звуки букцин. Долгое ожидание подошло к концу.

— Вы что, не слышите?! — орали центурионы. — Живо строиться!

Со сноровкой, намертво вколоченной в солдат во время бесчисленных тренировок, легионы рассыпались по равнине и построились. Каждая когорта образовала каре со «стенками» в три шеренги, первую из них составляли сорок человек. Каждое каре от соседнего фланга и с тылу отделяло сто шагов. Красс, его штаб и две ветеранские когорты заняли место в середине, рядом с обозом, а галльская и иберийская кавалерия прикрывала фланги всего войска. Для начала битвы такой строй подходил меньше всего.

— Что он делает? — Ромул нахмурил брови. Ему было совершенно ясно, что произойдет, как только противник начнет наступление.

— Красс решил, что нас сразу попытаются обойти, — ответил Бренн. — Таким образом он хочет предотвратить окружение.

— Но больше ничего он не добьется.

— Дурак он, и больше ничего! — рявкнул Тарквиний, сердито посмотрев вокруг. — Лучники будут попросту ездить между когортами и расстреливать нас на выбор.

Солдат очень тревожило то, что Красс не видит ничего из того, что прямо-таки бросалось в глаза им. Последние капли уважения к полководцу, которые еще сохранялись у Ромула, полностью испарились.

А предводитель парфянского войска все еще не торопился начать атаку. Он ждал, когда римская армия построится наконец в боевые порядки.

Но вот, по незримому для римлян сигналу, барабаны изменили свой ритм. Теперь их бой звучал иначе — медленнее и тяжелее. Гонги тоже зазвучали по-другому. Гром все нарастал, и вскоре римляне с трудом могли различать голоса соседей. Измученные жарой и палящими солнечными лучами, солдаты лишь смотрели на врагов, не понимая, что им делать.

Внезапно грохот стих.

От центра парфянского строя отделился большой конный отряд. Воины не спеша двинулись вперед и разом остановились в нескольких сотнях шагов от римлян.

Ромул вгляделся в конников, искаженных пляшущей дымкой.

— Кто это?

— Катафрактарии. — В голосе Тарквиния слышалось почтение. — Отборная тяжелая кавалерия.

— Были бы у нас длинные копья, как у греческих гоплитов, мы смогли бы с ними справиться, — злобно сказал Ромул. — Но ведь у нас их нет.

— Или оборонительный ров, — добавил галл.

Тарквиний лишь кивнул.

Усталые римляне беспомощно смотрели на врагов. Им не оставалось ничего, кроме как покорно продолжать жариться на солнце. И когда на другой стороне поля вновь загремели барабаны, они даже почувствовали облегчение. Дружным, по-видимому, отработанным движением парфянские наездники скинули с плеч невзрачные накидки, и оказалось, что от шеи и до середины бедра они закованы в броню. Каждый держал в руке тяжелое длинное копье. Лошади тоже были защищены доспехами. Перед римлянами оказалась сплошная металлическая стена. Солнце сияло на тысячах и тысячах металлических пластин и колец, отражалось от них прямо в глаза римлянам ослепительными отблесками.

Воины Красса отводили глаза от катафрактариев, и бьющий в глаза свет был не единственной причиной тому. Сердца солдат оледенил страх.

— Потрясающе! — Тарквиний возбужденно ткнул в ту сторону рукой. — Андабаты на арене — это жалкая пародия на вот этих.

Ромул лишь слышал о конных гладиаторах, сражавшихся в шлемах, которые полностью закрывали лица и не имели прорезей для глаз, но ни разу их не видел.

— Римляне — вот кто настоящие дикари, — сказал галл. — Посылать слепцов сражаться на арене…

— У этих всадников со зрением все в порядке, — отозвался этруск.

Ромул, несмотря ни на что, с восторгом глядел на кольчуги, прикрывавшие груди и бока лошадей. Такого он прежде и представить себе не мог.

А катафрактарии все медлили, нагнетая устрашающий эффект. Барабаны продолжали выбивать жуткую дробь, от которой в души проникало ощущение неотвратимости ужасной судьбы. Наемники и легионеры нервозно переминались с ноги на ногу. Тревога в войске Красса, охватившая едва ли не каждого солдата, уже ощущалась почти на ощупь. Обычно бывало не так — это римляне, стоя в неподвижности перед битвой, наводили страх на врагов.

— Похоже, сегодня мы славно подеремся. — Бренн, уставший от ожидания, нетерпеливо встряхнул в руке копье. — Они кажутся мне по-настоящему опасными.

Тарквиний невесело улыбнулся.

Ромул, которому тоже хотелось, чтобы бой начался как можно быстрее, проверил, легко ли ходит в ножнах его меч, крепко ли прилажено острие пилума к древку.

«Главное — не терять спокойствия», — напомнил он себе.

Казалось, целую вечность два войска смотрели друг на друга, их воины истекали потом от никак не желавшей слабеть жары. Напряжение сделалось невыносимым.

Затем грохот барабанов опять смолк. И вперед двинулись конные лучники. А тяжелая конница осталась на месте.

— Приготовиться встретить атаку! — приказал Бассий. — Сомкнуть ряды!

Наемники прошли хорошее обучение. Воины быстро сомкнулись плечом к плечу и выставили вперед копья. Тысячи людей на всем протяжении просторного поля битвы, словно крошечные колесики единой машины, повторяли одно и то же движение. Римляне сомкнули щиты, и перед парфянами оказалось множество окруженных броней островов.

Враги сначала шли рысью, а потом пустили коней в галоп. Земля задрожала от топота копыт, и у Ромула защемило под ложечкой. Вчерашние атаки не шли ни в какое сравнение с нынешней.

Как и предсказывал Тарквиний, конная лава разделилась на колонны, которые устремились к промежуткам между когортами. Страх в рядах стоявших сделался физически ощутимым. Люди обильно потели и судорожно сжимали древки копий. За спиной у Ромула кого-то начало рвать. Он заставил себя не слышать этого звука, приподнял скутум повыше и прищурился, глядя на приближавшихся конников.

Битва начиналась.

Парфяне подлетали все ближе и ближе. Вскоре, когда римляне уже видели, как кони раздувают ноздри на скаку, лучники отвердели лицами и натянули тетивы.

Ромулу казалось, будто оставшийся пилум жжет ему руку.

— Копья приготовить! — В голосе Бассия не было и намека на страх. — Ждать моей команды!

Каждый отвел правую руку назад и замер, ожидая приказа метнуть копье.

Но прежде чем он прозвучал, парфяне выпустили стрелы. Они подъехали куда ближе, чем позволяли себе накануне. До сего момента наемники даже представить себе не могли, насколько велика мощь луков противника. Стрелы летели сплошным потоком и пронзали римские скутумы, словно те были из бумаги. Первая шеренга сразу исчезла — люди были выбиты до единого.

Лишь Бассий, как ни трудно было в это поверить, остался стоять, держа перед собой густо утыканный стрелами щит.

— Приготовиться! Бросай! — отчаянно выкрикнул он.

Громко вскрикнув, Ромул и солдаты из второй и третьей шеренг шагнули вперед и метнули копья вперед по невысокой дуге. Стержни из металла и дерева градом посыпались на конников и многие попали в цель. На таком близком расстоянии дротики римлян тоже были смертоносными. Лошади с визгливым ржаньем падали наземь, роняя всадников. Копья поразили и многих парфян, но мощь атаки была настолько велика, что тех, кто усидел верхом, вынесло прочь, в безопасное отдаление.

Прежде чем Бассий успел подать следующую команду, атакующие дали еще один губительный залп, теперь уже по боковой стороне каре. И промчались мимо, стремясь повторить то же самое со следующей когортой. Грохот копыт стих, сменившись громкими стонами.

На горячем песке лежали самое меньшее восемьдесят человек.

От изумления Ромул даже рот открыл. Очень многие воины были убиты стрелами, поразившими плоть через щиты и кольчуги, предназначенные для того, чтобы ее защищать. Тут и там лежали трупы со щитами, прямо-таки пришпиленными к ним, а в земле, как трава, торчали стрелы. Раненых было столько, что Ромул недоверчиво посмотрел на себя. Он не получил ни царапины. Как и его друзья.

— Они могут повторять такие атаки целый день, — спокойным голосом сказал Тарквиний.

Бренн мрачно взглянул на него и выругался.

Сквозь тучи пыли они видели, как другие когорты подвергались точно таким же атакам лучников, свободно проникавших через римские боевые порядки. На какое-то время когорта Бассия сделалась островком спокойствия среди хаоса.

— Ромул! Пойди сюда.

Его, с искаженным от боли лицом, звал Бассий. На левой руке у него висел утыканный стрелами скутум.

— Что прикажешь, командир?

— Вынь эту треклятую штуку! — Старший центурион указал на левую руку, в предплечье которой, чуть ниже локтя, торчало оперение прошедшей насквозь стрелы.

Ромул испуганно заморгал.

— Прошла прямо сквозь щит. — Бассий покачал головой. — Тридцать лет воюю, но такого мощного лука никогда не видел.

Ромул стиснул стрелу в кулаках и переломил стержень возле острия. Молодой солдат вытащил обломок стрелы, Бассий негромко зарычал от боли. Скутум свалился с руки. Из двух аккуратных ранок побежали струйки крови. Оторвав полосу ткани от своей туники, Ромул туго перевязал раны.

— Хороший мальчик! — похвалил его Бассий и поднял с земли щит.

— Командир, ты же не сможешь сражаться!

Словно не слыша его, центурион обернулся к своим воинам.

— Строиться в каре! Следующая атака начнется скорее, чем нам бы хотелось.

Ромул поспешно вернулся на место, успев подумать, как хорошо было бы, командуй Бассий не одной когортой, а чем-нибудь побольше. От таких офицеров, как он, толку было бы несравненно больше, чем от Красса.

Когда парфянские лучники вернулись в расположение своего войска, оставив множество римлян убитыми и ранеными, наступило недолгое затишье.

— Поехали за новыми стрелами. — Тарквиний пристально смотрел на круживших в вышине стервятников. — Красс обязан воспользоваться шансом. Необходимо выстроить всю армию единым фронтом в восемь — десять шеренг. — Он указал на одиноко стоявшие когорты. — А не так. С таким построением получается не битва, а бойня.

* * *

— Сколько мы потеряли? — Красс с силой ударил кулаком по ладони. Его лошадь испуганно скакнула и запрядала ушами.

— Еще п-подсчитываем, — запнувшись, ответил молодой трибун. — Но самое меньшее по одному человеку из десяти в каждой когорте.

— Десятая часть моей армии выведена из строя?

— Да, Красс.

— Сколько парфян удалось убить?

— Точно не знаем. — Офицер побледнел от страха. — Наверно, несколько сотен.

— Уйди с глаз моих! — бешено выкрикнул Красс. — Пока я не приказал тебя казнить!

— Вряд ли в этом есть его вина, — сказал Лонгин. Он вновь решился нарушить приказ и вернулся, чтобы продолжить споры с Крассом.

Стиснув поводья так, что побелели костяшки пальцев, Красс глянул на легата. О разговоре, состоявшемся перед началом битвы, он не упомянул. Даже ему стало ясно, что сейчас самое главное.

— Какие будут приказы? Парфяне скоро повторят атаку.

— Передать Публию! — отрывисто прокричал Красс, безумно сверкая глазами. — Пусть обрушится на парфян справа со своей кавалерией и четырьмя когортами наемников. Это будет отвлекающая атака.

Лонгин застыл на месте. Он рассчитывал услышать совсем не это.

— Тебе понятно? — Эти слова полководец проговорил неожиданно спокойным тоном. Слишком спокойным. И взглянул на центуриона, возглавлявшего его личную охрану.

Тот взялся за рукоять гладиуса.

Лонгин увидел это движение и сразу понял, что оно значит. Отныне любого, кто осмелится оспаривать приказы Красса, ждет смерть. Легат грубо, почти пренебрежительно отсалютовал и поскакал к находившимся неподалеку разведчикам.

— Когда Публий отбросит их, мы нанесем удар по вражескому центру! — крикнул Красс ему вслед.

Лонгин ничего не ответил. Он думал о том, что этот до смешного глупый тактический ход ничего не даст. Да и как может пешая армия, возглавляемая самонадеянным безумцем, одолеть чрезвычайно подвижного врага, который ни в коем случае не желает ввязываться в позиционное сражение?

* * *

Когорта, в состав которой входил Ромул, узнала о приказе Красса чуть позже, от примчавшегося гонца. Тут же переданную весть повторили букцины — такова была обычная практика, обеспечивающая бесперебойную передачу приказов в ходе боя. Сразу же галльская кавалерия вынеслась перед фронтом когорты наемников Бассия. Справа от нее двинулась каппадокийская конная когорта. Еще две расположились сзади, образовав таким образом грубое подобие стрелы. Сзади конников должен был подпирать большой отряд пехоты.

Бассий, ухмыльнувшись, взглянул на своих людей:

— Ну что? Нам выпала честь показать всей армии, на что мы способны. Пожитки оставьте здесь.

— Берите только фляги с водой! — добавил Тарквиний, поправляя что-то у себя под туникой. — На это место мы уже не вернемся.

Двое друзей поспешно положили свои мешки наземь.

Ждать им пришлось недолго. Даже Крассу было ясно, что время, отделяющее его армию от следующей губительной атаки парфян, неумолимо тает. А нескольких подобных атак его изможденные воины не смогут вынести.

Трубачи кавалеристов издали серию отрывистых сигналов.

Публий занял место во главе своей кавалерии. Невысокий темноволосый аристократ был совершенно непримечателен на вид, обращало на себя внимание лишь суровое лицо с твердым подбородком.

— Вперед! — крикнул он, указывая на парфян. — За Рим и Галлию!

Варвары пришпорили коней и с оглушительными криками и улюлюканьем понеслись вперед. Из-под копыт полетел песок и мелкие камушки. Бассий и другие центурионы приказали наемникам бегом следовать за кавалерией.

— Дадим мерзавцам попробовать, острые ли у нас клинки!

Негромко ругаясь, усталые люди рысцой побежали за жилистым офицером, который был гораздо старше любого из своих подчиненных. Глядя на Бассия, нельзя было заподозрить, что он ранен, и, пожалуй, только сила его воинского духа заставляла всех остальных следовать за ним.

— Копья приготовить!

Они бежали, держа копья в поднятых руках и склонив головы, в тщетной попытке укрыть лица от пыли, поднятой конниками. Ромул то и дело поглядывал на своих друзей. Тарквиний метнул оба своих копья во врагов еще при первой атаке, и сейчас он перекинул щит за спину и крепко держал обеими руками свою обоюдоострую секиру. Как ни странно, он улыбался. Бренн бежал со спокойным лицом, глядя прямо перед собой.

У Ромула неожиданно полегчало на душе, и он рассмеялся над безумием всего происходившего. Вместо арены он попал в несравненно более опасное место, но это ничего не значило. Рядом с ним находились двое наставников, заменивших ему родную семью. Люди, за которых он готов умереть и сами готовые умереть за него. Это было замечательно! Ромул покрепче стиснул пилум, который на бегу выдернул из земли, и приготовился смириться с волей богов.

Прилагая отчаянные усилия, когорта умудрялась не отставать от шедших крупной рысью коней. Хотя по горячему песку было трудно даже просто идти, не то что бежать. С каждым вдохом знойный воздух больно обжигал гортани воинов.

— Уже немного осталось! — пропыхтел Ромул, пробежав с полтысячи шагов.

Правый фланг противника оказался в пределах досягаемости галльских копий.

Тарквиний прищурился и чуть замедлил бег.

Вдруг Публий приказал перейти в галоп, и конница сразу далеко оторвалась от пехоты.

— Прибавить ходу! — Бассий на бегу указал рукой вперед. — Зададим им жару!

Воины отозвались на его приказ и, совершив нечеловеческое усилие, ускорили бег.

Но парфяне, вместо того чтобы дождаться атакующих конников и схлестнуться с ними, повернулись и ускакали.

Публий еще сильнее разозлился.

— Вперед! Вперед! — кричал он, и его воины продолжали пришпоривать лошадей.

Три когорты наемников безнадежно отстали, следом за конниками бежала одна только когорта Бассия. Воины равняли свой шаг по старому центуриону, который несся вперед так, будто сам Цербер[21] гнался за ним по пятам.

Воины на правом фланге парфянского войска подались назад, умело изобразив панику. Уверенный в том, что ему удалось напугать парфян, Публий очертя голову продолжал атаку.

Конечно же он не увидел знаков, которые подавали своим воинам парфянские командиры.

Дружно, как один, сотни всадников обернулись и во всю мочь натянули свои смертоносные луки. С гортанным криком офицер вскинул руку. Зловеще шипя, стрелы прорезали воздух навстречу быстро приближавшейся темной массе конников и с коротким чмокающим звуком втыкались в жертвы. Сразу несколько десятков галлов оказалось на земле. Не выждав ни мига, парфяне выстрелили вторично. Оперенные стрелы разили людей и животных без разбора, и стремительная атака практически остановилась.

Бассий и его люди достигли груды тел через несколько мгновений. Это было ужасающее зрелище: песок был сплошь покрыт убитыми и тяжело раненными людьми, лошади, из грудей, боков и глазниц которых торчали оперенные концы стрел, бились и истошно ржали от боли. Многие животные в панике неслись прочь, топча все на своем пути. А смертоносный дождь, истреблявший галлов, все продолжался. Тут же копошились уцелевшие, лишившиеся лошадей и ничего не соображавшие люди.

Ни сам Публий, ни его конь пока что не получили ни царапины. Красс-младший метался на коне, отчаянно пытаясь вновь сплотить свой отряд. Но вдруг он выпустил поводья, схватился за горло и медленно выпал из седла. Стрела насквозь пробила ему шею.

Остававшиеся в седлах галлы ответили на это единодушным испуганным возгласом.

Положение сделалось безнадежным. Бренн понял это сразу и оглянулся, пытаясь сообразить, можно ли выбраться назад. Оказалось, что уже поздно. Сотни парфян уже замыкали кольцо вокруг когорты наемников и остатков конного отряда Публия.

И старый центурион, конечно же, заметил, что путь к отступлению отрезан.

— Становись в «черепаху»! — прокричал он.

Наемники, еще не забывшие о дисциплине, прижались друг к другу. Громко лязгнули смыкающиеся щиты, и в кольце парфянских конников появился небольшой квадрат, ощетинившийся сверкающими на солнце металлическими выступами щитов. Стоявшие по краям образовали стены из своих щитов, а находившиеся в середине пригнулись и, подняв щиты над головами, соорудили почти непроницаемую крышу. Строй «черепахи» не годился для атакующих действий, зато в обороне был очень эффективен — против чего угодно, кроме парфянских стрел.

Из-за своих щитов они смотрели, как убивали галлов. Конница Публия, которая не имела возможности ни отступить, ни продолжить атаку, была полностью истреблена на глазах своих пехотинцев.

Когда последний из всадников упал, воины в «черепахе» еще плотнее прижались друг к другу. Ромул увидел, как один из парфян соскочил с коня, вынул кинжал и нагнулся к телу сына Красса. Когда же он вскоре выпрямился, держа в руке окровавленную голову Публия, его сотоварищи разразились восторженными криками. Еще один воин подъехал и насадил ужасный трофей на острие копья.

Страх очень заразителен, и через несколько мгновений он охватил всех. Несколько солдат сначала смотрели остекленевшими глазами на голову Публия, а потом, как очумелые, кинулись прочь из-под защиты «черепахи». Их тут же зарубили, и это еще сильнее напугало остальных.

Квадрат затрепетал и начал распадаться на части.

— Сомкнись! — прогремел Бассий, но на сей раз его призыв остался втуне.

Многие наемники побросали щиты и пустились наутек.

— Публий убит! — кричали они на бегу.

Двигавшиеся следом когорты даже не успели еще добраться до парфян. И внезапно воздух сотрясли многоголосые панические крики. Из облака пыли вдруг вынырнуло множество солдат, которые в слепом ужасе мчались им навстречу.

Каппадокийцы поступили самым естественным образом. Они тоже развернулись и устремились назад.

Атака превратилась в бегство. Четыре когорты в панике неслись обратно к римским позициям. Прямиком туда, где их поджидал еще один заслон парфян.

Разбежались все, кроме двадцати человек, сплотившихся вокруг Бассия.

— Сомкнись в «черепаху»! — В голосе старшего центуриона любой безошибочно распознал бы нотку гордости.

Ромул, Бренн, Тарквиний и оставшиеся наемники быстро построились, образовав маленький, но четкий квадрат.

— Римские солдаты не бегут! — напрягая голос, выкрикнул Бассий. — Тем более на виду у целой армии. — Он указал на врагов. — Мы останемся здесь и будем драться!

Сквозь тучи песка и щебенки Ромул видел, как парфянские всадники скакали вокруг бегущих наемников. В воздухе свистели стрелы, и чуть ли не каждая находила цель. Кривые сабли сверкали на солнце и стремительно опускались, рассекая спины беглецов. Те падали ничком, и конские копыта втаптывали их в песок. Лишь немногие из перепуганных солдат брались за оружие, чтобы попытаться защититься.

Оставшиеся беспомощно смотрели на бегство своих товарищей, обернувшееся бойней. Все закончилось очень быстро. Конница Публия и четыре когорты — за исключением горстки людей, оставшихся около Бассия, — погибли полностью, столкнувшись с остроумной и прекрасно исполненной боевой тактикой.

Солнце продолжало безжалостно палить. В небе не было ни облачка. Воздух был неподвижным. Гнетущим. Мертвым.

Под сомкнутыми щитами жара стремительно усиливалась. Скоро ей предстояло стать невыносимой. Но любого, кто отважился бы выглянуть из-под защиты, ждали меткие парфянские стрелы.

— Ни у кого водички не осталось? — безнадежно спросил Феликс. Низкорослый галл, живший с друзьями в одной палатке, оказался среди немногих, решивших держаться до конца.

Ромул протянул ему свой бурдючок, в котором оставалось еще около четверти содержимого.

Феликс сделал большой глоток и протянул бурдюк обратно.

— Теперь уже ждать недолго.

— Да уж конечно, — пробормотал кто-то еще. — В Элизиуме готовы нас встретить.

— Ну, кое-кого мы все же прихватим с собой, — мрачно откликнулся Феликс.

— Верно рассуждаешь! — проревел Бассий.

Услышав его, остальные наемники взревели во всю мочь своих глоток. Они умрут как герои. Как воины. Как римляне.

Раненых добивали, и те ужасающе орали. Кровь пропитала недавно еще желтый песок, окрасив его в темно-красный цвет. На этом кровавом песке, словно сломанные куклы, валялись бесчисленные трупы.

А уцелевшие, скорчившись за щитами, бесполезность которых отлично понимали, ожидали неизбежной атаки. Облака пыли начали оседать, и они увидели, что со всех сторон к ним съезжались сотни парфян. Их положение было воистину безвыходным.

Но пока что стрелы на них не сыпались. От одной из групп парфян отделился одинокий всадник, облаченный в белые одежды, и не спеша направился в их сторону; его лошадь деликатно выбирала себе путь между мертвых тел. Парфянский офицер натянул поводья на безопасном расстоянии от римлян, остановился и принялся рассматривать их. Его лицо было непроницаемо.

— Мерзавцы! — проревел Бассий. — Подойдите и попробуйте нас взять!

Ромул вместе со всеми остальными подхватил этот крик вызова и отчаяния, но при этом понимающе переглянулся с Бренном. Как только командир парфян отдаст приказ, их всех ждет неминуемая смерть. Причем она даже не будет славной — всего лишь один-два залпа из смертоносных луков, И все же ни при каких обстоятельствах они не сдадутся.

«Прощай, мама. Да будут боги добры к тебе, Фабиола. Путешествие, какого не совершал еще ни один аллоброг, сейчас закончится. Но тут, по крайней мере, я умру, но не покину тех, кого люблю».

Темнокожий мужчина в белом долго и пристально смотрел на них. Горсточка его врагов, окруженная горами трупов своих товарищей по оружию, все же не намеревалась складывать оружие. Вдруг он указал рукой в сторону армии Красса и что-то произнес на незнакомом языке.

— Что он говорит?

— Наверно, хочет, сын шлюхи, чтобы мы бросились бежать, — сказал Феликс и скорчил злобную гримасу. — А тогда они нас тоже перебьют.

Парфянин снова ткнул рукой в сторону римских позиций.

Тарквиний повернулся к Бассию:

— Командир, мы можем идти.

Старший центурион некоторое время без всякого выражения на лице смотрел на него, а остальные разинули рты.

— Ты понимаешь, что он говорит? — шепотом спросил Ромул.

— Парфянский язык очень похож на древний этрусский, — негромко отозвался Тарквиний.

— Эти поганцы могли пять раз перебить нас на этом самом месте, — кивнул Бассий.

Тарквиний что-то прокричал на незнакомом его товарищам языке, офицер внимательно прислушался и ответил не сразу.

Бассий хмуро ждал окончания разговора.

— Так, в чем там дело, опцион?

— Командир, я спросил, кто он такой.

— И?..

— Сурена, главнокомандующий парфянским войском.

Было слышно, как многие сдержанно ахнули.

Тарквиний повысил голос:

— Сурена сказал, что мы смелые мужи и достойны получить еще немного жизни. Он позволяет нам свободно уйти.

Воины поворачивали головы, не веря, что получили шанс уцелеть. Бренн громко и тяжело вздохнул. Значит, его путешествие еще не закончилось.

— А ему можно верить? — спросил Феликс.

— Если будем торчать здесь, то у нас будет одна дорога: прямо в Гадес, — мрачно отозвался Бассий. — Разбить «черепаху»! В колонну по два!

Солдаты с опаской опустили щиты. Многие ожидали, что на них сейчас обрушится поток стрел.

Ничего не случилось.

Бородатые люди бесстрастно смотрели на двадцать человек, оставшихся от трех тысяч. Конники, стоявшие с той стороны, где остались римские легионы, молча расступились и образовали проход, по которому могли пройти плечом к плечу два человека.

Происходившее казалось слишком хорошим, чтобы в него можно было сразу поверить.

— За мной, парни! Медленно и уверенно! — спокойным голосом приказал центурион. — Чтобы мерзавцы не подумали, что мы их боимся.

Бассий первым двинулся по проходу между рядами лучников. Несмотря на рану и крайнюю усталость, дух ветерана оставался неукротимым, и воины с готовностью последовали за ним. Ромул потом мог поклясться, что многие из воинов противника склонили головы в знак уважения к кучке наемников, которые шли мимо них, по-походному держа щиты и копья.

Им приходилось наступать на павших, и каждый солдат из тех, кто шел за Бассием, понимал, какая участь ждет оставшихся здесь. Но парфянские воины, замершие совсем рядом, внимательно следили за каждым их шагом, и ничего нельзя было поделать.

Когда раненые поняли, что некоторым из их товарищей удалось спастись, со всех сторон послышались отчаянные мольбы о помощи.

— Помогите, — выкрикнул один, чья нога была приколота к песку глубоко вонзившейся стрелой. — Я смогу дойти.

Сердце Ромула обливалось кровью от жалости. Это был один из солдат их центурии. Но, не успев шагнуть из строя, он ощутил на своей руке могучую хватку Бренна.

— Это же один из наших!

— Даже и не думай об этом! — прошипел галл. — Тебя выпотрошат, как рыбину.

— Только мы не бросили оружия и готовы были сражаться, — добавил Тарквиний.

Ромул взглянул на парфян. Один из тех, кто стоял поблизости, улыбнулся ему волчьей ухмылкой и легко соскользнул с седла. В руке у него вдруг оказался длинный кривой кинжал.

Беспомощно уставившись на приближавшегося к нему парфянина, наемник запаниковал.

— Не бросайте меня здесь!

— Ты даже имени его не знаешь, — сказал Тарквиний. — Может, ты попытаешься спасти и всех остальных?

— Он пытался убежать, оставив нас на верную гибель, — рыкнул Бренн. — Трус.

Ромул скрепя сердце пошел дальше.

— Пусть твоя дорога в Элизиум будет короткой.

— Нет! — взвизгнул у него за спиной раненый. — Не уби… — и умолк, затем послышался негромкий хрип.

Ромул обернулся.

Тот, кто только что взывал о помощи, лежал с перерезанным горлом. На его лице еще сохранилось изумленное выражение, а из обеих сонных артерий на песок лились алые струи. Наемник медленно повалился на бок, два раза дернулся и застыл.

Поняв, что с ними сделают, остальные раненые подняли крик. Хотя, окажись победителями они, раненых вражеских солдат ждала бы точно такая же участь.

— Смотреть вперед! — прикрикнул Бассий. — Все они уже мертвецы.

Ромул изо всех сил старался не думать о том, что происходило рядом с ним. Парфяне, словно мстительные духи, двигались среди лежавших на земле и пытавшихся встать и убивали, убивали без жалости, так, что жертвы успевали лишь коротко вскрикнуть. Лишь Бассию и двадцати его воинам было позволено уйти без помех.

— Одну великую опасность мы пережили, — ободряюще заметил Тарквиний.

Ромул потряс головой: в это не сразу верилось. Но что еще ждет его впереди?

Их шествие к позициям римской армии, казалось, длилось вечно. Но ни одна стрела так и не полетела вслед жалким остаткам когорты наемников. Сурена твердо держал свое слово. В отличие от Красса, который пустил по ветру мирный договор между двумя государствами исключительно из жажды славы и наживы.

Когда они подошли ближе, то увидели, что армия наконец перестроилась в один сплошной фронт.

Ромул толкнул локтем Тарквиния:

— Полководец прочитал твои мысли.

— Слишком поздно, — ответил этруск. — Скоро ударят катафрактарии. Тысячный отряд.

Ромул содрогнулся. Неужели может быть что-то страшнее, чем пережитое ими только что? Бренн заметил растерянность своего молодого друга.

— Боги нам благоволят, не иначе, — деланно веселым тоном воскликнул он. — Мы все же здесь, а не там! — У галла и самого голова кружилась от того, что им невероятным образом удалось спастись. Но следующую атаку без божественного вмешательства им наверняка пережить не удастся.

Теперь когорты разделяло от силы двадцать — тридцать шагов, у каждой оставался простор для маневра, зато парфяне лишились возможности врываться в промежутки между ними. В первые ряды Красс послал многих центурионов. Он понял, что для него жизненно важно, чтобы легионы выиграли следующую атаку, очень надеялся на способности закаленных офицеров поддерживать в солдатах боевой дух и помогать им сохранять твердость. К такой тактике прибегали только в тех случаях, когда ставки были очень высоки.

Когда маленький отряд приблизился к фронту на расстояние броска копья, среди легионеров вдруг поднялся громкий крик. Тарквиний ткнул куда-то назад, и наемники обернулись, чтобы узнать, в чем дело.

Сурена проявил великодушие, отпустив их живыми, зато теперь он намеревался обратить против Красса самое могучее свое оружие. На середину поля, разделявшего оба войска, выехала группа катафрактариев. Их доспехи сияли в свете солнца, это было величественное зрелище. Но теперь они появились с другой целью. Передний наездник вез насаженную на копье голову Публия — страшное свидетельство той участи, которой следовало ожидать всем римлянам.

Конники врага ехали достаточно близко к римскому строю, так что каждый солдат ясно видел, чью именно голову им показывают. И снова воздух сотряс вопль ужаса. Римляне лишились не только половины своей кавалерии и двух тысяч пехотинцев.

Погиб и сын Красса.

* * *

Красс, находившийся в глубине расположения своего войска, услышал внезапные крики, но никак не отреагировал. Он видел, как захлебнулась атака конников Публия, и увиденное пошатнуло его дух. Что сталось с его сыном, он не знал; на задуманный им удар легионов надежды было мало. Никто из подчиненных ему командиров, кроме этого несносного Лонгина, похоже, совершенно не представлял, что делать. Они были перепуганы до крайности. Но Красс решил, что ни за что на свете не станет слушаться какого-то легата.

Размышляя, как же поступить, он толкнул лошадь пятками в бока и подъехал к задним рядам, чтобы все же выяснить, что происходит на поле боя. При виде его черного одеяния людей охватывал страх. Этот цвет при любых обстоятельствах считался дурным предзнаменованием, что уж было говорить об одежде военачальника, ведущего армию в битву.

Не обращая внимания на испуганных солдат, Красс напряг зрение и всмотрелся в проезжавших перед фронтом катафрактариев. На копье, которое держал в руках передний, подпрыгивала окровавленная, с искаженными чертами лица, но все же безошибочно узнаваемая голова Публия.

От потрясения Красс окаменел. А потом, под тяжким грузом скорби, надменный генерал вдруг сломился, и над лукой седла неуклюже сгорбился раздавленный горем человек. Неудавшегося Александра сотрясли громкие рыдания.

Парфяне, не знавшие, что добились желаемой цели, неспешно поехали дальше.

Припоминая все дурные предзнаменования, легионеры опасливо поглядывали на Красса. Раз за разом повторявшиеся знаки свыше подействовали даже на тех, кто не был слишком отягощен суевериями. Морские бури. Бычье сердце. Штандарт с орлом, развернувшийся задом наперед. Стервятники, неотвязно следовавшие за колонной на протяжении многих дней. Предательство набатийцев. А теперь еще и гибель Публия.

Все было совершенно ясно. Боги прокляли кампанию Красса.

Огромное войско стояло в неподвижности, трубы молчали, а голова Публия все так же неспешно совершала свой ужасающий путь вдоль фронта. А затем люди начали сходить с мест и оглядываться в поисках пути для бегства. Расположившиеся позади младшие офицеры били своих подчиненных длинными палками и заставляли возвращаться на позиции, но не в их власти было сдержать все усиливавшийся страх. Ужас касался холодными пальцами истерзанных неуверенностью сердец, его действие было чрезвычайно заразительным. Солдатам позарез требовались немедленные твердые и ясные команды, но их никто не отдавал.

В рядах начался ропот, который все чаще и чаще пронизывали панические возгласы:

— Полководец лишился рассудка от горя!

— Красс сошел с ума!

— Бежим!

— Заткните свои поганые пасти! — заорал неподалеку от Ромула незнакомый центурион, обрушив на кого-то свою трость. — Следующему, кто заговорит об отступлении, я проткну брюхо гладиусом! Стоять насмерть!

Большинство легионеров испугалось офицерских угроз и затихло. Дисциплина еще сохранялась — до поры до времени.

Тем временем катафрактарии вернулись в парфянский строй. И сразу, еще больше нагнетая страх, овладевший римлянами, в их сторону двинулись тысячи конных лучников. Перепугав врагов зрелищем головы Публия, Сурена теперь намеревался истребить их.

Красс наконец-то пришел в себя и заметил приближение врагов.

— Сомкнуть ряды! — хрипло выкрикнул он. — Копья метать с двадцати шагов. Не дальше!

Один из находившихся рядом с ним посыльных опрометью помчался к трубачам. Нужно было передать приказ, прежде чем парфяне обрушатся на римлян.

— А что дальше, командир? — спросил, набравшись храбрости, один из трибунов.

Скорее изумленный, нежели разгневанный этим вопросом, Красс вяло махнул рукой:

— Отразить эту атаку. Засыпать парфян копьями. А потом отбросить и уничтожить.

Трибун растерянно уставился на него:

— Но их стрелы летят гораздо дальше, чем наши копья.

— Выполняйте мой приказ, — пробубнил Красс. — Ничто не устоит перед римскими легионами.

Офицер отошел, в его глазах билась тревога.

Красс лишился рассудка.

Бассий, не успевший сориентироваться, привел своих людей в строй шестого легиона, расположившегося правее центра римского войска.

— Некогда вам идти к остальным наемникам, — крикнул оттуда центурион, когда они подошли ближе. — Пусть это против правил, но ставь своих парней рядом с моими.

— Отлично, товарищ. Слышали, что сказал офицер? Стройся в три шеренги по шесть человек, — скомандовал Бассий. — Пошевеливайтесь!

Пришедшие быстро построились подле легионеров. Могучий центурион с торсом, напоминавшим бочку, протянул руку и пожал запястье Бассия:

— Гай Перегрин Сидон. Первый центурион первой когорты.

— Марк Эмилий Бассий. Старший центурион четвертой когорты галльских наемников. И ветеран пятого легиона.

— Там получилась настоящая бойня, — сказал Сидон. — Повезло вам, что уцелели.

— Эти мерзавцы просто-напросто заманили нас в ловушку. Правый фланг изобразил отступление, а потом обошел нас и накрепко закупорил. Публий так и не успел сообразить, что происходило.

Сидон уважительно присвистнул:

— Как же вы выжили?

— Не бросились бежать, как все остальные, — пожав плечами, объяснил Бассий. — И предводитель парфян отпустил нас.

— Марс всемогущий! После такого ты дома всегда сможешь рассчитывать на выпивку.

— Будем надеяться, — невесело хохотнул Бассий, не отрывавший взгляда от парфянских лучников. Через считанные мгновения они должны были приблизиться к фронту римлян на расстояние выстрела.

— Наши пилумы ничто против их стрел, — удрученно проговорил Сидон. — Что делать-то?

— Нам бы только продержаться против этих поганцев до заката, — ответил Бассий. — А затем по темноте отойти к Каррам и с утра направиться в горы.

— Отступать? — Сидон тяжело вздохнул. — С этими сучьими детьми нам в открытую не справиться, что верно, то верно.

— Только бы Красс побыстрее это понял, а не то всем нам придет конец.

После того как катафрактарии вернулись в свой строй, не поступило ни единой команды. Но вот букцины разразились серией коротких отрывистых звуков.

— Сомкнуть ряды! Приготовиться отразить атаку!

Легионеров не требовалось подгонять. Передние с лязгом сомкнули щиты, а те, кто стоял в задних рядах, подняли свои над головами. Все равно ничего другого нельзя было сделать. Скутумы легионеров выдерживали попадания копий и обычных стрел, но все, кто стоял в строю, к этому времени отлично знали, что против стрел парфян их защита бессильна.

Из-под конских копыт вздымались облака песка, все пространство заполнилось тончайшей, забивающей рты и носы пылью. Теперь, когда римляне выстроились в сплошную линию, лучники не могли, как в первый раз, проезжать между когортами. Им приходилось разъезжать перед фронтом, и они уже не могли одновременно атаковать большими силами.

Но это лишь незначительно облегчило положение легионов Красса. Волна за волной накатывались на них лучники, выпускавшие стрелы с расстояния в полсотни шагов. Римские офицеры не давали команды метать копья. Смысла не было. А отстрелявшихся парфян тут же сменяли другие. Стрелы градом сыпались на беспомощно стоявшее войско, с одинаковой легкостью пробивая дерево, металл и живую плоть.

Непрерывно раздавались крики боли — это зазубренные стрелы пронзали скутумы и вышибали людям глаза или протыкали ноги и глубоко вонзались в песок. Когда падал кто-то из солдат, в стене щитов возникала новая дыра. В нее тут же летело множество стрел: парфяне пользовались любой возможностью нанести врагам как можно больше урона. Римляне же, стиснув зубы и молясь про себя, упорно заслонялись щитами.

Во время этой продолжительной атаки были ранены несколько из наемников Бассия. По примеру своего центуриона, они обращались к соседям, и те обламывали стержни стрел и вытаскивали их, если такое было возможно. Из ран воинов текла кровь, они выли от боли. Над полем битвы гремела ужасающая какофония, слагавшаяся из стонов, топота копыт галопирующих лошадей и свиста оперенных стрел.

Ромул давно привык к стенаниям раненых, зато такого количества сражающихся он был не в силах даже представить. Это была воплощенная смерть, истребление людей в немыслимом, не поддающемся разумению масштабе.

«Наверно, при Каннах происходило что-то подобное, — думал он. — В той битве, где республика потерпела поражение».

Каждая атака продолжалась столько времени, на сколько у врагов хватало стрел. Когда же запас иссякал, парфяне попросту отъезжали к каравану верблюдов и пополняли его. Лучников было столько, что перерывы в обстреле были очень краткими и случались редко. Время от времени отчаявшиеся центурионы приказывали метать копья, но конники крайне редко приближались на расстояние броска. Сотни пилумов взлетали в воздух лишь для того, чтобы без всякого толку воткнуться в песок.

После нескольких часов этих непрерывных атак римляне совсем пали духом. Только в шестом легионе погибло около тысячи человек. Сотни раненых лежали на обжигающе горячем песке. Из всех чувств в людях остался один только страх, и офицерам все труднее было удерживать своих подчиненных на месте.

Находившаяся на левом фланге иберийская конница сбежала с поля боя, не желая разделить участь галлов. От Ариамна и его набатийцев не было ни слуху ни духу. Римляне остались совсем без кавалерии. Враг неумолимо перемалывал остатки армии Красса, у которых не было ни малейшей возможности хоть как-то ответить ему.

Избиваемые когорты все слабели и слабели. Изможденные. Истомленные жаждой. Утратившие надежду. Готовые обратиться в бегство.

Но вместо очередной атаки вновь зазвучали барабаны и гонги. Под грохот ужасающего крещендо конные лучники поскакали назад. Не зная, чего еще ожидать, те римские солдаты, которым посчастливилось остаться невредимыми, замерли на месте, не смея расслабиться. Поле перед ними было сплошь застлано тучами пыли, и они не могли видеть парфянскую армию.

Казалось, целую вечность ничего не происходило.

А потом дикая музыка резко смолкла. Сурена отлично разбирался в людях; он решил, что настало время нанести сокрушительный удар.

Ромул почувствовал, как почва под ногами затряслась. Но разглядеть по-прежнему ничего не удавалось.

А потом он сообразил:

— Катафрактарии!

Старший центурион с недоумением взглянул на Ромула.

— Командир, атакует тяжелая кавалерия!

Бассий обернулся к Сидону.

— Они сейчас разрежут нас! — крикнул он и, выругавшись, скомандовал: — Все, у кого остались копья, — вперед!

Второй центурион одобрительно кивнул. Он успел хорошо разглядеть катафрактариев и понимал, на что они способны.

— Все, у кого есть копья, — в первую шеренгу! Живее!

Бренн протиснулся вперед — ему не терпелось схватиться с врагом. Теперь он уже не сомневался, что за его путешествием следят сами боги. И значит, во всем случившемся, во всем, чем ему пришлось пожертвовать на жизненном пути, был какой-то смысл. А теперь пришла пора биться.

Ромул и Тарквиний, уже метнувшие свои копья, отошли назад.

— Сомкнуться в задних рядах! — командовал Бассий. — Старайтесь поддеть на копья лошадей. Выпускайте им кишки! Выкалывайте их распроклятые глаза. Стягивайте седоков наземь!

— Стоять насмерть! — Сидон взмахнул в воздухе окровавленным гладиусом. — За Рим!

Солдаты ответили ему нестройным криком и поспешно заняли места. Ромул и Тарквиний оказались во втором ряду на несколько шагов позади Бренна. Могучий галл без труда растолкал прочих воинов и стоял сейчас подле двух центурионов.

Земля под ногами тряслась все сильнее. Все громче становился тяжелый грохот. Бассию только-только хватило времени крикнуть: «Щиты поднять! Копья на изготовку!» — как из пыльной мглы появились парфяне. Степные конники выстроились клином и мчались полным галопом. Словно в ответ на приказ Бассия, они опустили копья. Центурионы не успели даже приказать метнуть пилумы. Со всесокрушающей силой тысячный отряд тяжелой кавалерии врубился в шеренгу римлян. Сидона и других, стоявших в первом ряду, отбросило в стороны, многих сразу затоптали кони, а находившихся в следующих рядах конники взяли на копья.

Ромул в ужасе глядел, как этот неодолимый прилив смыл середину когорты и продолжал уничтожать все, что находилось на его пути. Он попытался прорваться к дерущимся, но напор был столь силен, что ему это не удалось. Оставалось смотреть со стороны. Тут и там легионерам удавалось попасть копьями в глаза лошадям. От страшной боли кони кидались в сторону и копытами разбивали головы тем, кто оказывался поблизости. Катафрактарии отчаянно цеплялись за поводья, а разъяренные легионеры стаскивали их с седел. Тут не было места милосердию. Мечи рассекали глотки парфянам, кровь потоками хлестала на песок.

Ему удалось увидеть, как Бренн страшным рывком сдернул с коня закованного в броню всадника и всадил меч ему в лицо. Бассий и еще несколько человек ухитрились ловко подрезать сухожилия полудюжине лошадей и легко покончили с их наездниками. И Тарквинию каким-то образом удалось прорваться сквозь преграду из отброшенных легионеров и оказаться в гуще боя. Ромул уже не раз видел, как его друг пользуется топором в бою, но ему никогда не надоедало любоваться искусством и ловкостью этруска. Худощавый воин проворно подпрыгивал и изгибался, а тяжелое оружие в его руках казалось невесомым. Оба его изогнутых лезвия ярко вспыхивали в лучах низкого солнца и рубили руки и ноги парфянам, а парфяне, оказывавшиеся поблизости, громко кричали, лишаясь рук и ног. Лошади с подрубленными задними ногами падали как подкошенные.

Тарквиний был совершенно необычным прорицателем.

Но в целом парфянская атака оказалась успешной. Катафрактарии проткнули шестой легион насквозь, проделав громадную брешь. Сотни раненых выли, извиваясь в мучениях на раскаленном песке. Повсюду торчали и валялись копья и пилумы, принадлежавшие убитым из числа как защищавшихся, так и нападавших. В той части строя, где находились Ромул и его друзья, все центурионы регулярного войска погибли сразу, и перепуганные солдаты остались без предводителей.

Сокрушительная атака не только сломала строй римлян. Она оказалась последней соломинкой для легионеров, стойкость которых непрерывно подтачивалась с самого утра. Среди них было много ветеранов, изведавших вкус победы во многих странах, в сражениях против всех врагов, каких только могла отыскать республика. Но Красс привел их на встречу с противником, с которым они не могли биться на равных: конные лучники убивали их издалека, а тяжелая кавалерия топтала почти беспрепятственно.

Катафрактарии развернулись на открытом пространстве позади армии. Когда они, взметая песок, вновь устремились на римлян, те встретили их криками ужаса. Врезавшись в не затронутую первой атакой часть шестого легиона, бронированные конники изрубили множество пехотинцев мечами и исчезли в тучах пыли.

Все уцелевшие знали, что они снова вернутся.

Последовала еще одна атака лучников. Сразу после нее катафрактарии налетели на десятый легион, стоявший подле шестого. Этот удар был так же силен, как и первый. Когда конники ускакали, уцелевшие римляне застыли в оцепенении; лишь их головы, словно сами собой, безвольно, безнадежно поворачивались назад.

Скоро, очень скоро армия Красса должна была окончательно утратить присутствие духа и пуститься в бегство.

Глава XXV

Вероломство

Лупанарий, Рим, лето 53 г. до н. э.

Фабиола постучала ноготком по зубам. Она немного сожалела, что пришлось попросить Доцилозу обыскать чужие комнаты. Это было неправильно: еще одно нарушение правил. Проститутки мало что могли назвать своим, и к этому «малому» относились крохотные комнатки, дарованные им Йовиной. Но эту неприятную мысль она тут же отбросила. Слишком уж много злобных слов высказывалось в ее адрес за последнее время. А недавние разговоры в бане чрезвычайно встревожили ее. Вместо того чтобы, как обычно, обсуждать прихоти гостей, сделанные или несделанные ими подарки и то, чьи молитвы услышали на сей раз боги, женщины собирались по двое, по трое и перешептывались. Все почувствовали, что обстановка в публичном доме сделалась напряженной, как никогда.

Фабиола давно уже привыкла к вспышкам зависти, которые возникали всякий раз, когда новый богатый посетитель просил у хозяйки именно ее услуг, называя ее по имени, а на остальных проституток Йовины даже не глядел. Такое случалось довольно часто, и, чтобы не портить отношения с другими женщинами, Фабиола всегда выделяла им какую-то часть из достававшихся ей подарков. Жизнь научила ее, что ничего так не улучшает настроение, как кошелек с сестерциями. Но два дня назад она подслушала через полуоткрытую дверь негромкий разговор и решила, что пора прибегнуть к помощи Доцилозы. В том, что говорилось, звучала настоящая злоба. Впервые за время, прошедшее с тех пор, как ее силой уволокли из дома Гемелла, в сердце Фабиолы проник страх. Совсем незадолго до этого ей удалось узнать, что Ромул, возможно, еще жив, и ее собственная жизнь вновь обрела для нее ценность.

Той же ночью, когда все проститутки были заняты, пожилая прислужница отправилась по их комнатам. Ее появление в личных спальнях ни у кого не могло бы вызвать вопросов. Доцилоза наводила чистоту во всех помещениях Лупанария.

Вскоре выяснилось, что решение Фабиолы обратиться к ней за помощью было вполне оправданным.

— Ты уверена? — спросила девушка.

Доцилоза поморщилась.

— А чем еще это может быть? Крошечный флакон, спрятанный в полу под свободно вынимающейся плиткой. Но я не рискнула взять его, чтобы показать тебе.

— А что, если это просто духи? — Фабиоле ужасно не хотелось признавать то, что уже было очевидным для них обеих.

Собеседница насмешливо фыркнула.

— Я тонкой палочкой добыла несколько капель жидкости, — сообщила она. — И смочила кусок хлеба, который лежал на столе.

Уважение, которое Фабиола всегда питала к Доцилозе, стало еще больше.

— Этот кусок я сунула в трещинку садовой стены около самой земли. Ты ведь знаешь это место?

— Там всегда лазают мыши, — негромко сказала Фабиола.

Она окончательно поняла, что сейчас поведает ей Доцилоза. Фабиола частенько развлекалась, наблюдая за крохотдыми зверьками, которые суетились возле дыры в стене и деловито добывали пищу. Кошки, которых содержали в борделе, никак не могли истребить всех грызунов, и это служило Йовине постоянной причиной для раздражения.

Обе ненадолго замолчали.

— Потом я отошла и стала наблюдать. Вскоре одна вылезла. Сразу слопала часть куска. — Доцилоза мрачно взглянула на Фабиолу. — А потом отбежала на пару шагов и упала брюхом кверху.

Черноволосая девушка почувствовала, как у нее больно стиснуло желудок. Быстро подойдя к двери, она приоткрыла ее и выглянула, чтобы удостовериться, что их не подслушивают из коридора. Никого не увидев, она беззвучно притворила дверь и вновь повернулась к Доцилозе.

— Яд.

Слово, казалось, повисло посреди комнаты, как черное облако.

— Ей нельзя доверять, — резко бросила Доцилоза. — Я тебя с самого начала предупреждала.

На это нечего было возразить. Подтверждение правоты пожилой уборщицы лежало в саду возле стены.

Фабиола вздохнула. Ее отношения с Помпеей испортились уже довольно давно, однако она не ожидала, что дело может зайти так далеко. Несмотря на все ее усилия, рыжая сделалась опасным врагом. Зависть заставила женщину, которая так тепло и сердечно встретила Фабиолу, когда та попала в Лупанарий, всерьез возжелать ее смерти.

Все начиналось довольно хорошо. Ясно понимая, что в новой жизни ей необходимы союзники, Фабиола безотлагательно вернула Помпее одолженную той косметику, и они крепко сдружились. Клавдия, белокурая готка, тоже оказалась неплохой подругой. Они часто проводили вместе свободное время. Помпея и Клавдия щедро давали советы, которые новая девушка жадно впитывала. Решительно настроенная заполучить наилучших клиентов, обрести через них влияние и спасти Ромула и мать, Фабиола быстро научилась приводить своих гостей в полнейший восторг. Когда популярность новенькой стала расти, Клавдия лишь фаталистически пожимала плечами. У блондинки было несколько преданных клиентов, любивших, когда женщины их связывали и диктовали им свою волю. Как ни странно, Клавдии это тоже нравилось.

А вот нервная и энергичная Помпея оказалась вовсе не склонной к философии. Она прожила в публичном доме уже около пяти лет и все же завела себе меньше постоянных посетителей, нежели Фабиола за двенадцать месяцев. Больше того, один из самых щедрых ее клиентов отказался от нее и перешел к Фабиоле. Этого она уже не смогла перенести. Их дружба дала трещину, а потом и вовсе сменилась враждебной отчужденностью. Находясь в одной комнате, они подчеркнуто не замечали друг дружку. Клавдия, старавшаяся сохранить добрые отношения с обеими, строго придерживалась нейтралитета. Конечно, Йовина быстро поняла, что происходит, и вызвала к себе по отдельности Фабиолу и Помпею. Лупанарий принадлежал ей, и она неусыпно охраняла его.

— Я не хочу неприятностей, — скрипела старая карга. — Мужики всегда чувствуют, когда девушки начинают грызться между собой. Такое им не нравится, а это вредит делу. Прекратите немедленно эти глупости.

Фабиола была готова беспрекословно подчиниться.

А вот Помпея, похоже, не пожелала.

Фабиола протянула Доцилозе кошелек, в котором звякнули денарии.

Та взвесила его на ладони и запротестовала:

— Тут слишком много.

— За спасение моей жизни? — рассмеялась Фабиола. — Да я никогда не смогу тебя отблагодарить как следует. — Она подалась вперед и поцеловала Доцилозу в щеку.

Ответом послужила несвойственная той улыбка.

— Придется мне больше торчать на кухне, только и всего, — с почти натуральной бодростью сказала Фабиола. — Присматривать за тем, что мне будут готовить.

Она была уверена, что ни Катий, ни кто-то еще из кухонных рабов не согласятся добавлять яд в ее пищу. Значит, Помпее придется самой под каким-нибудь предлогом подойти к плитам. И сделать грязное дело. Йовина позволяла проституткам заказывать повару еду по своему вкусу, и на кухне всегда было многолюдно. Поэтому будет совсем нетрудно, проходя по коридору, плеснуть яду в одно из готовых блюд, выставленных на стол возле двери. Остальные девушки, дожидающиеся, когда приготовят их любимые лакомства, вряд ли обратят на это внимание.

Фабиолу внезапно охватило беспокойство. Знать, что Помпея желает ее смерти, было просто ужасно. Хотя Фабиола не испытывала привязанности к другим женщинам, жившим в Лупанарии, ей вовсе не хотелось причинить кому-нибудь из них хоть какой-то вред. И ей было трудно понять, как может зависть стать настолько сильной, чтобы подвигнуть одного человека на убийство другого. Да еще по такой пустой причине. Даже после недавнего ужасающего открытия Фабиоле вовсе не хотелось в отместку убивать Помпею. Не то чтобы она боялась это сделать. В конце концов, она всей душой желала смерти одному человеку.

Гемеллу.

Отвратительный жирный купец много лет терзал ее мать. Он заслужил медленную, мучительную смерть. И ее родной отец тоже должен был отправиться в Гадес: аристократ, изнасиловавший рабыню только потому, что ему этого захотелось. В сравнении с теми, кого Фабиола ненавидела жгучей, глубоко укоренившейся ненавистью, Помпея казалась жалкой. Смешной. Она одернула себя. Нет, дело стало по-настоящему опасным. Если злость рыжей дошла до того, что она в открытую угрожала ей и даже купила яд, Фабиоле следовало признать, что та всерьез настроилась на то, чтобы пустить смертельную отраву в дело.

Жизнь в публичном доме становилась очень неуютной. Если она станет следить за тем, как ей готовят пищу, надолго сохранить тайну ей не удастся. Отравление в Риме было излюбленным способом избавления от врагов, и повара скоро поймут, с какой целью Фабиола надзирает за их работой. Пойдут разговоры, и Помпея поймет, что ей все известно. Ну, а отказаться от пищи, которую готовят в кухне Лупанария, она не может. Йовина сразу же об этом узнает. По спине Фабиолы пробежали мурашки.

Что-то нужно делать. Чем скорее, тем лучше.

Фабиола прикусила губу. Она не могла так сразу решить, как же ей поступить. Нужно было как следует подумать. Больше молиться Юпитеру и надеяться, что он пошлет ей озарение. Сама не зная почему, она была уверена, что самый могущественный из римских богов пошлет ей какой-то знак.

Доцилоза широко, весело улыбалась. Такое можно было увидеть нечасто. Фабиола вопросительно взглянула на свою старшую подругу, пытаясь угадать, что же ее так развеселило.

— Я вылила все, до последней капли, в сток, — торжествующе объявила Доцилоза. — Как следует вымыла флакон и наполнила его свежей водой из колодца.

У Фабиолы потеплело на сердце от неожиданного облегчения.

— Тебя мне сами боги послали!

— Эта сука решит, что ее обманул тот подонок, у которого она покупала отраву.

— Или что я бессмертна. — Обе громко захихикали.

Но Доцилоза тут же вновь стала серьезной.

— Но ты-то, Фабиола, что будешь делать? Помпея очень мстительная. Сама ведь знаешь, что на этом она не остановится.

Фабиола кивнула. Мудрый поступок Доцилозы даст ей лишь отсрочку, и ничего больше.

— Предоставь мне решать, — сказала она с уверенностью, какой на самом деле вовсе не испытывала. — Я что-нибудь придумаю.

Но дела вскоре стали еще хуже.

* * *

Через два дня Фабиола, изнуренная напряженной ночной работой, вошла в свою спальню на рассвете. Нынче у нее было больше посетителей, чем она привыкла принимать, но результат стоил усилий. К ее сбережениям прибавилось три аурея, а последний из ее гостей оказался вновь избранным квестором. Он мог пригодиться в будущем. Честолюбивые политики всегда были полезной добычей, и Фабиола довела мужчину чуть ли не до безумия, прежде чем позволила ему испытать заключительное наслаждение.

Он обязательно вернется. Скоро.

Она улыбнулась. Как же легко манипулировать большинством мужчин!

Как следует вымывшись, Фабиола, по обыкновению, голышом направилась к кровати, чтобы вкусить несколько часов вполне заслуженного сна. Потом черноволосая девушка так и не смогла объяснить себе, почему она стала внимательно разглядывать шерстяное покрывало, а не сразу отбросила его в сторону.

Оно выглядело странно — вздулось пузырем.

У Фабиолы часто-часто забилось сердце, и она застыла на месте, не в силах оторвать взгляда от вздутия под покрывалом, которое, как она обнаружила, присмотревшись, походило на спираль. Вдруг то, что там находилось, слегка пошевелилось, и девушка с трудом сдержала крик.

Помпея не пожелала успокоиться.

Выбравшись на цыпочках в коридор, Фабиола бесшумно притворила дверь и отправилась к привратникам. Они должны знать, как поступить.

Узнав о случившемся, оба богатыря пришли в такую ярость, что Фабиоле пришлось попросить одного из них остаться у входной двери. Близился рассвет, посетители разошлись, и девушки удалились в свои спальни. Если оба привратника кинутся в коридоры, это не останется незамеченным. Приказав Веттию тихонько следовать за нею, Фабиола направилась обратно к своей комнате. Ей пришлось глубоко вдохнуть, чтобы подавить вернувшийся страх, тот самый, который охватил ее при первом взгляде на то, что находилось на ее ложе.

«Ничего, — сказала она себе, — все будет в порядке».

Возле двери бритоголовый великан деликатно отодвинул ее в сторону.

— Позволь-ка мне, — сказал он, перехватив поудобнее свою окованную металлом дубинку. — Там, откуда я родом, было полным-полно змей.

Фабиола не стала спорить. Остановившись, она смотрела, как Веттий заглянул внутрь. Прежде всего он убедился, что на полу нет ничего живого.

— Она не шевелится, — сказал он, не поворачивая головы. — Стой здесь, пока я не скажу, что можно войти.

Фабиола погладила его могучую ручищу; внезапно ей стало больно оттого, что приходится подвергать опасности человека, которого она считала своим искренним другом.

— Будь осторожен.

Он оглянулся и подмигнул:

— Юпитер меня не оставит.

Держа дубинку наготове, Веттий бесшумно вошел в комнатушку. Подкравшись к ложу, он ловко схватил соломенный тюфяк за край, сдернул его на каменный пол и принялся колотить своей дубинкой то, что там находилось. Он стоял так, чтобы ноги были подальше от тюфяка, на случай если тварь попытается ускользнуть. Фабиола не на шутку обрадовалась тому, что звуки ударов приглушались ее постелью. Было важно, чтобы о происходящем знало как можно меньше народу.

А потом Веттий удовлетворенно хмыкнул, глядя, как на покрывале постели Фабиолы проступило красное пятно.

— Входи.

Еще раз оглянувшись по сторонам, Фабиола быстро вошла в комнату и закрыла дверь.

— Готова? — взволнованно спросила она.

Веттий откинул покрывало. Под ним лежала толстая бурая змея длиной в мужскую руку. Тело еще конвульсивно подергивалось, но голова была разбита вдребезги.

Фабиолу передернуло, когда она представила себе, что случилось бы, если бы она, как обычно, не глядя скользнула в постель.

«Слава тебе, Юпитер», — подумала она.

Привратник всматривался в змею, разукрашенную клетчатым узором.

— Никогда прежде не видел таких.

— Значит, они не водятся в Италии.

Веттий покачал головой.

— Наверно, она ядовитая, — проговорила Фабиола. — Иначе зачем подкладывать ее мне в постель?

Веттий не сразу понял услышанное.

— Кто же мог такое сделать? — пробормотал он, потемнев лицом. — Тебя же все тут любят.

— Говори потише, — резко бросила Фабиола. Она и без того боялась, что звуки ударов дубинки могли услышать в других комнатах.

Веттий ошарашенно закивал.

— Кое-кто из женщин мне завидует.

— Но устроить такое?.. — Веттий гневно указал на убитую змею.

Фабиола задумалась, стоит ли рассказывать привратнику об открытии, сделанном Доцилозой. А потом представила себе, как укусила бы ее змея, если бы она беззаботно улеглась в постель. Как она умерла бы, не успев узнать, что сталось с Ромулом.

— Это Помпея.

Он даже ахнул, не сразу поверив.

— Вы же с нею подруги!

— Уже давно нет.

Его неосведомленность нимало не удивила Фабиолу. Веттий и Бенигн вообще были мало осведомлены о сложностях отношений между женщинами. Кратко, в нескольких словах она рассказала ему о бутылочке, которую Доцилоза обнаружила под каменной плиткой пола в комнате Помпеи.

— Ты только слово скажи, — пробормотал Веттий, стиснув огромные кулаки. — Мы с этой сукой быстро разделаемся. Ночью вытащим ее и спустим в Тибр.

— Нет, — отрезала Фабиола. — Это было бы слишком просто. И слишком очевидно. Йовина не должна ничего заподозрить, а не то мы оба умрем на крестах.

— Но получается, что это уже второй раз, — прорычал Веттий и для убедительности подбросил ногой змеиную голову. — Девушки в Лупанарии должны заботиться друг о друге.

Фабиола промолчала. Змея была не вторым, а третьим разом. Еще один случай произошел несколько месяцев назад. Она в сопровождении Бенигна шла на Форум, чтобы отдать деньги на хранение ростовщику, и на них напали три головореза. Она еще тогда заподозрила — по тому, как было осуществлено нападение, — что оно было подготовлено. Обычно, если грабители нападали при свете дня, это случалось быстро и неожиданно. А эти совсем по-дурацки шли за ними от самых дверей публичного дома. Кто-то снабдил их подробными сведениями. Больше того, они даже не попытались вырвать у нее мешок с деньгами — существенная подробность, ускользнувшая от внимания не слишком хитроумного привратника. Вместо этого грабители сразу кинулись на Фабиолу с кинжалами. Бенигн проворно оттолкнул ее себе за спину и так хорошо разделался с нападавшими, что у нее не осталось возможности выяснить, кто же их нанял. То, что кто-то осмелился поднять руку на его обожаемую Фабиолу, привело Бенигна в бешенство. Один повалился со сломанной шеей, второй сделал несколько шагов, волоча кишки по мостовой, и тоже упал замертво. Третий попытался было спрятаться в толпе, но Бенигн метнулся за ним и почти сразу же вернулся с довольным видом. И с окровавленным ножом.

Теперь у нее вовсе не осталось сомнений. Попытка убийства средь бела дня. Яд, тщательно спрятанный в комнате. Разговоры, недавно начавшиеся среди девушек. Ядовитая змея в постели. О случайных совпадениях речи уже быть не могло.

Фабиола задумалась о том, кто мог все это сотворить. Имелось несколько возможных кандидатур. Как ей было известно, ни один из побывавших у нее клиентов не уходил неудовлетворенным. Это не могла быть Йовина. Для престарелой хозяйки публичного дома деньги были важнее всего на свете, а Фабиола приносила ей больше дохода, чем любая другая девушка. Привратники обожали ее. У Катия и кухонных рабов попросту не было причин желать ее смерти. Оставались другие проститутки, а их сердца Фабиола могла читать, как записи в свитке. Угнетенные необходимостью постоянно отдаваться разным мужчинам, они даже считали за радость жить в тени Фабиолы.

Помпея. Это могла быть только Помпея.

Рыжая начисто лишилась рассудка от зависти. И когда нападение за пределами Лупанария сорвалось, она стала выдумывать более хитроумные способы уничтожить своего врага.

— Ваша обязанность — защищать нас, а вовсе не убивать, — сказала Фабиола и погладила тонкими пальцами могучую ручищу Веттия.

Дружба с привратниками, наверно, была самым главным из ее достижений. Она твердо знала, что любой из них скорее сам пойдет на смерть, нежели допустит, чтобы ей причинили вред.

Веттий понимающе хмыкнул, но на его лице сохранилась прежняя озабоченность.

— Я же сам сопровождал Помпею, когда она выходила в город, — ответил он, чуть помолчав. — Прежде я на это не обращал внимания, но эта сука и впрямь болтала с парнями из коллегий. И головорезами Милона. А недавно она даже побывала в храме Орка. — Привратник сделал знак, оберегающий от зла. — Туда ходят только с одной целью.

Слова Веттия еще сильнее обеспокоили Фабиолу. Действительно, люди обращались к владыке царства мертвых лишь в тех случаях, когда очень сильно желали кому-нибудь зла. Толпившиеся возле храма торговцы снабжали молившихся кусочками тонкого листового свинца, на которые храмовые писцы записывали любые, самые дурные пожелания, какие могли прийти на ум пришедшим поклониться владыке загробного мира. Фабиоле доводилось слышать, что большой бассейн, скрытый за стенами святилища, чуть не доверху заполнен этими мелкими согнутыми пластинками с проклятиями. От этой мысли ее передернуло, и она поспешно пробормотала молитву, в которой просила Юпитера не оставлять ее без покровительства.

— Позволь, я убью ее.

И тут она наконец-то почувствовала, как в ней закипел гнев. Нет, дело и впрямь зашло слишком далеко.

— Я сама это сделаю, — сказала Фабиола, твердо взглянув в глаза Веттию.

Он открыл было рот, собираясь возразить, но Фабиола указала на убитую змею:

— Отрежь ей голову и дай мне.

Веттий вытащил большой, зловещего вида нож, висевший у него на поясе, поспешно исполнил просьбу и выпрямился.

— И нож тоже оставь мне.

Веттий улыбнулся и протянул ей оружие.

Фабиола крепко стиснула костяную ручку, чтобы набраться решимости, и представила себе Ромула — как он убивает, чтобы выжить, сначала как гладиатор, а потом как солдат. Эти мысли, от которых пробирал холод, прибавили ей сил. Похоже, что тут, в Лупанарии, все обстояло точно так же, как и там. Несмотря на предательство Помпеи, Фабиола не собиралась отрекаться от главной цели, которой подчинила свою жизнь, — спасти брата. В том положении, в котором она находилась, ее можно было достичь только одним путем: добывать сведения у обладателей богатства и власти.

И пусть никто не становится на ее пути.

Глава XXVI

Отступление

Парфия, лето 53 г. до н. э.

Под вечер Красс созвал к себе всех семерых легатов. По каким-то ведомым лишь одному Сурене причинам атаки парфян уже некоторое время не возобновлялись. Возможно, он решил предоставить своим воинам вполне заслуженный отдых. И римскому полководцу хватило разума воспользоваться предоставленной ему передышкой. После того как Красс лишился кавалерии, непобедимые легионы сделались беспомощными. Нужно было что-то предпринимать. Безотлагательно.

Красс, отчаянно желавший найти хоть какой-то выход, налитыми кровью глазами смотрел вокруг. Шестеро облаченных в красное офицеров избегали его взгляда и всякий раз поспешно опускали взор к горячему песку.

У одного Лонгина хватало смелости смотреть ему в лицо.

— Что будем делать? — Красс даже охрип от волнения. — Если мы так и будем стоять, нас всех перебьют.

— Еще одной атаки люди не выдержат, — сразу же отозвался Лонгин. — Остается только одно. Отступить.

Все остальные закивали. Положение было ужасным. Римские армии крайне редко отступали с поля битвы, но в этом огненном аду исконные уставы следовало пересмотреть.

— Теперь, когда мы лишились обоза, у нас совсем нет воды. Мы обязаны отойти в Карры. — Лонгин говорил как никогда твердо.

Легаты не слишком внятно выразили свое согласие. В Каррах были глубокие колодцы и мощные земляные оборонительные валы. За ними можно неплохо укрыться от смертоносных парфянских стрел.

— А потом?

Судя по всему, после смерти Публия генерал полностью утратил способность что-либо решать.

— Двинуться на север. В горах, на пересеченной местности, нам будет гораздо легче. Если повезет, мы сможем найти Артавазда.

Красс прикрыл глаза. Его кампания пришла к бесславному завершению, его планы сравняться славой с Цезарем и Помпеем пошли прахом.

— Командуйте отступление, — прошептал он.

— А как быть с ранеными?

— Бросьте их.

— А нельзя ли по-другому? — осведомился Комициан, возглавлявший шестой легион. — У меня пострадало более пяти тысяч человек.

— Делайте, как я велел! — снова взъярившись, взвизгнул Красс.

— Он прав, — резко бросил Лонгин и дерзко добавил: — На этот раз. Они слишком сильно задержат нас. У нас нет другого выхода.

На этом споры прекратились. Седой легат громко отдал приказы находившимся поблизости солдатам.

Через несколько мгновений трубы издали зловещие звуки, которые легионерам редко доводилось слышать. Раненые всполошились — все хорошо понимали, что это означает для них. Из наемников Бассия пятеро не могли идти, их должны были бросить. Как только сигнал к отступлению стих, старший центурион подошел к ним:

— Вы отважно дрались, парни. — На лице Бассия мелькнула совершенно несвойственная ему улыбка. — Но сегодня выбор у нас небогат. Мы должны немедленно сняться с позиций, а никто из вас не может идти. Так что вам остается или попытать счастья здесь — вдруг уцелеете, — он помолчал, — или выбрать быструю смерть.

Последние слова повисли в раскаленном воздухе.

Невредимые воины уставились в землю, не желая смотреть в глаза своим товарищам. Центурион предлагал жестокий выход, но парфяне наверняка оказались бы еще менее милосердными.

— Нет, командир, я еще не готов отправиться в Гадес, — сказал темнокожий египтянин с обмотанным окровавленной тряпкой бедром. — Хочу забрать несколько человек с собой.

Еще один солдат решил остаться с ним. А у троих раны были слишком тяжелыми. Слабость не позволяла им ни отступать, ни драться. Оставался один-единственный выход. Негромко переговорив между собой, они кое-как помогли друг другу подняться.

— Ты, командир, постарайся побыстрее, — сказал один из них.

Бассий молча кивнул.

К горлу Ромула подступил комок. Ему доводилось убивать противников на арене, но среди них редко попадались люди, которых он знал, с которыми вместе тренировался и бился бок о бок. А с этими тремя он почти не расставался с того дня, когда все они взошли на борт «Ахиллеса», — целую вечность. За два без малого года кампании Ромул узнал этих троих достаточно хорошо, чтобы искренне скорбеть о них.

Центурион крепко пожал руку каждому. А потом защел им за спины. Обреченные склонили головы, подставив шеи своему убийце. Они принимали почетную воинскую смерть.

Гладиус Бассия со зловещим шорохом вылетел из ножен. Держа его двумя руками, центурион высоко поднял свой наточенный как бритва меч, направив его острием к земле. Клинок сверкнул как молния и перерезал позвоночник первому из солдат. Смерть наступила мгновенно: без звука, без единой судороги безжизненное тело повалилось на песок. Не сказав ни слова, Бассий перешел ко второму, потом к третьему. Убийство из милосердия заняло очень мало времени; несомненно, ветерану не впервой было заниматься этим прискорбным делом.

По всему расположению римских войск самые совестливые и твердые офицеры занимались тем же. Однако у парфян не было намерения позволить врагам спокойно отступить, и, прежде чем центурионы успели покончить со своей печальной обязанностью, началась новая атака.

Бассий быстро построил людей в каре. После гибели Сидона и остальных пяти центурионов ветеран принял команду над целой когортой регулярного войска. Все уцелевшие младшие офицеры пребывали в растерянности, и никто не стал оспаривать этого необычного решения. Бассий помахал напоследок египтянину и его товарищу. Они сидели спина к спине, держа мечи наготове.

Глаза Ромула наполнились слезами, он не мог заставить себя оглянуться.

— Они настоящие смельчаки, — сказал Тарквиний с искренним уважением. — И сами выбрали для себя такую смерть.

— Но от этого нам не легче бросать их тут, — откликнулся Ромул.

— Оставайся и ты, если хочешь, — отозвался этруск. Тебе выбирать. Может быть, я именно поэтому не мог твердо сказать, что мы, все трое, переживем эту битву. — В его темных глазах нельзя было прочесть ровным счетом ничего.

— Нет, твое время умереть еще не пришло, — твердо сказал Бренн. — Сам подумай: ради какой цели?

Ромул задумался, но так и не нашел никакого осмысленного обоснования. Раненые по собственной воле выбрали для себя такой конец, и, погибнув вместе с ними, он никому ничего не доказал бы. А ведь он намеревался еще так много совершить. И он с тяжелым сердцем побрел дальше.

Несокрушимая сила воли Бассия не позволила распасться их неожиданно возникшему отряду и после того, как он покинул поле битвы. К счастью для солдат, парфянские лучники не стали долго преследовать их. В конце концов Ромул все же набрался смелости оглянуться и увидел, как всадники с радостными воплями ездят кругами по только что покинутому римлянами месту. Один размахивал очень хорошо знакомым Ромулу предметом. Большего позора римлянам трудно было представить — серебряный орел легиона попал в руки врага. И Ромул еще сильнее пал духом.

Вся просторная равнина превратилась в подобие склепа. На изрытом конскими копытами песке насколько хватал глаз валялись убитые и израненные люди. Мухи облепили широко раскрытые незрячие глаза, разинутые рты, зияющие кровавые раны. Почти пятнадцать тысяч римских солдат больше не вернутся в Италию. А в вышине парили, раскинув крылья в восходящих потоках воздуха, тучи стервятников. Повсюду пахло кровью, потом и нечистотами. Этот день для республики оказался очень скверным.

— Многие еще живы.

— Все равно мы не в силах им помочь, — устало произнес Бренн.

— Олиний предвидел это еще семнадцать лет назад, — с некоторым удовлетворением произнес Тарквиний. — Его очень порадовало бы, что римляне дошли до такого.

Ромула эти слова потрясли.

— Это же наши товарищи!

— А мне какое дело? — ответил этруск. — Римляне истребили мой народ и разрушили наши города.

— Но ведь не эти римляне! Они этого не делали!

К его немалому удивлению, Тарквиний не стал спорить. Напротив.

— Мудрые слова, — сказал он. — Да не затянутся их страдания надолго.

После того как человек, ненавидящий все, связанное с Римской республикой, уступил ему, Ромулу немного полегчало, но воплей, все еще доносившихся сзади, он не мог не слышать.

«И во всем этом повинен только один человек, — со злобой думал он. — Красс».

— Твой учитель предсказал эту битву? — изумился Бренн.

— И еще он видел, как мы идем в дальний поход на Восток, — ответил этруск. — Я начал было сомневаться в его предсказаниях, но теперь…

У его собеседников от изумления широко раскрылись глаза.

— Боги порой ведут нас странными путями, — пробормотал Бренн.

Ромул лишь вздохнул. Нелегко ему будет вернуться в Рим.

— Пока не все прояснилось. — Лицо Тарквиния приняло отсутствующее выражение, которое было уже хорошо знакомо Ромулу и галлу. — Армия еще может вернуться на Евфрат. Многое пока что зависит от Красса.

— Вышние боги! Но туда-то зачем идти? — Ромул яростно ткнул рукой в пустыню. — Ведь все, что нам нужно, осталось на Западе. Безопасность. Италия…

— Мы могли бы увидеть храмы, воздвигнутые Александром. — Тарквиний, казалось, забыл об их присутствии. — И великий город варваров на берегу Индийского океана.

— Путешествие, какого не совершал еще никто из аллоброгов, — прошептал Бренн. — И не совершит впредь.

— Знаешь, Бренн, от судьбы не убежишь, — вдруг отозвался Тарквиний.

Галл побледнел так, что этого нельзя было не заметить даже сквозь густой загар.

— Бренн?! — Никогда еще Ромул не видел своего друга в таком состоянии.

— Эти самые слова сказал мне друид в тот день, когда я покидал деревню, — прошептал тот.

— Друиды, гаруспики… — Тарквиний хлопнул галла по спине. — Мы, в общем-то, ничем не отличаемся.

Бренн благоговейно кивнул.

Он не заметил горькой тени, мелькнувшей на лице Тарквиния.

«Ему известно, что нас ждет», — думал Ромул.

Но время было совершенно неподходящим для долгих разговоров. Нужно было отступать или умереть.

Солнце клонилось к горизонту, но оставшиеся до темноты часы не сулили изможденным римлянам ничего хорошего. Легионы медленно уползали с места разгрома, а вслед им время от времени летели стрелы злорадных парфян. Однако победители в большинстве своем остались позади, добивая раненых и обирая мертвых.

Во всем этом ощущалась злая и горькая ирония. Невесть сколько народу осталось умирать на поле боя, чтобы дать своим товарищам шанс на спасение.

Разбитая армия тащилась на север, к стенам Карр. С каждым шагом кто-то из раненых солдат падал у обочины дороги. Каждый, у кого не хватало сил идти, был обречен на гибель. Чтобы не дать оказавшейся под его командованием когорте разбрестись, Бассий непрерывно орал, ругался и даже временами колотил измученных солдат рукоятью меча, заставляя их идти. Ромул еще сильнее зауважал его.

Карры представлял собой затерянный в пустыне городишко, существовавший лишь благодаря тому, что глубоко под ним залегали подземные воды. Понимая, что во время вторжения поселение может оказаться полезным, Красс год назад направил туда экспедиционный отряд. Бежавшее с поля битвы многотысячное войско, словно не заметив, прошло мимо его небольшого лагеря. Легионеры неудержимым потоком ворвались в ворота Карр и кинулись по домам отбирать у несчастных жителей воду и пищу. Любые попытки сопротивления без раздумий пресекались смертельными ударами гладиусов.

Однако большинство солдат осталось за пределами стен. Кое-кто из центурионов, по обыкновению, попытался заставить солдат выстроить для ночлега временные укрепления с валом и рвом. Тщетно. Слишком много пришлось воинам вытерпеть за этот день, чтобы они согласились потратить еще три часа на работу с лопатой. Офицерам удалось лишь отвести свои центурии на несколько сотен шагов от города, на край пустыни.

* * *

Солнце зашло, и стало быстро холодать. От резкого ветра пробирала дрожь. Тем, кому не посчастливилось попасть в город или найти хоть какое-то убежище за его пределами, оставалось лишь сбиваться в кучи и греться друг о друга. Все палатки пропали вместе с обозом. Раненые теперь умирали от холода, усталости и обезвоживания. И никто ничем не мог им помочь.

Ромул и его друзья завладели жалкой глинобитной хижиной. Владельцев они убивать не стали, а просто выгнали их под открытое небо. И сразу же уснули мертвым сном. Несмотря даже на опасность нападения парфян, никто из них не нашел в себе сил встать на часах.

Как и в любом другом городе, самый большой дом до вторжения римлян принадлежал местному правителю. Потом там разместился командир римского гарнизона. Туда Красс и собрал своих легатов на совет.

Голые стены, земляной пол и грубая деревянная мебель — все это говорило о том, что Карры не относится к числу процветающих городов. Тростниковые факелы, вставленные в крепления, освещали усталых людей неровным светом. Шестеро облаченных в грязные окровавленные одежды офицеров сидели с ничего не выражающими лицами, некоторые сжимали головы ладонями, перед ними стояли нетронутые кувшины с водой и ломти грубого хлеба. Эта обстановка нисколько не походила на роскошный шатер Красса, пропавший вместе с обозными мулами.

Никто не знал, что нужно говорить или делать. Легаты были ошеломлены. Римские воины не привыкли к поражениям. Вместо того чтобы наголову разгромить врага и овладеть Селевкией, они были повержены яростью парфянских воинов. И теперь оказались в сердце вражеской территории с небоеспособной армией.

Красс сидел на низеньком табурете и не принимал никакого участия в вялом разговоре. Казалось, будто на то, чтобы вызвать сюда офицеров, он истратил последние силы. Рядом с ним сидел командир гарнизона, чувствовавший себя не в своей тарелке в обществе стольких высоких чинов. Префект Гай Квинт Колоний не присутствовал при избиении своих соотечественников, но узнал о нем от иберийских конников, которые проходили мимо во время бегства к Евфрату. А позднее он оказался свидетелем того, как разбитые легионеры ворвались в город. Впечатление от этого оказалось незабываемым.

В комнату быстро вошел Лонгин, от него, единственного, исходила ощутимая энергия.

Но даже не все взглянули на него.

Несгибаемый солдат остановился перед Крассом и четко отсалютовал.

— Я обошел войска. Восьмой потерял около трети своего состава. Сейчас мои люди получили воду и немного отдохнули. Можно сказать, что они в приличном состоянии.

Красс все так же неподвижно сидел, не открывая глаз.

— Красс, ты слышишь меня?

Никакого ответа.

— Что вы тут решили? — требовательно спросил Лонгин.

Комициан долго откашливался и только потом ответил:

— Мы еще не пришли к решению. — Он старательно отводил глаза от лица собеседника. — А ты что скажешь?

— У нас только один выход. — Лонгин помолчал, чтобы дать остальным вникнуть в его слова. — Немедленно отступить к реке. Мы сможем добраться до нее до рассвета.

— Этой ночью мои солдаты не смогут идти, — ответил один из легатов.

Остальные поддержали его невнятными репликами.

Лонгин, ничуть не удивленный, взглянул на Комициана.

— Как насчет Армении? — спросил командир шестого легиона.

— Легат прав, командир, — дрожащим голосом произнес Копоний. — Лучше отступить к горам. Там много рек и местность сильно пересеченная. Парфянская конница там воевать не сможет.

— Горы? — Красс обвел помещение затравленным взглядом. — Где Публий?

Никто не ответил.

— Он покинул нас, — произнес наконец Лонгин. — Удалился в Элизиум.

— Он умер?

Лонгин кивнул.

Красс затрясся от рыданий и уронил голову на руки. Окружающих он совершенно не замечал.

Решительно настроенному легату все стало совершенно ясно.

— Красс, с твоего позволения я намерен увести армию туда, где она окажется в безопасности. Этой же ночью.

Красс дернулся на своем табурете и уставился в пол.

Лонгин повысил голос:

— Нам необходимо отступить под покровом ночи.

И снова ответа не последовало. От Красса, спасителя Рима, осталась лишь телесная оболочка.

Лонгин оглядел остальных.

— Можете оставаться с ним, — презрительно сказал он, — или идти со мной. Восьмой легион через час выступает к Евфрату.

Офицеры снова взволнованно и невнятно заговорили между собой. Лонгин ждал, нетерпеливо постукивая пальцами по рукояти меча.

— Легат, у нас есть один местный, который много раз помогал нам, — вновь заговорил префект, польщенный тем, что оказался в центре внимания.

Лонгин недовольно вскинул брови:

— С тех пор как мы заняли Карры, Андромах не раз проявил себя с самой лучшей стороны. Благодаря его сведениям нам удалось отразить немало нападений парфян.

— Позволь предположить, — полным яда голосом перебил его Лонгин. — Это твой Андромах пообещал вывести нас в безопасные места?

— Да, легат, так он говорит.

— Где-то я совсем недавно слышал точно такие же слова…

Копоний был настроен очень решительно.

— Насколько я знаю, до гор всего пять-шесть часов ходу.

— Клянусь Юпитером, что-то не верится, — еще язвительнее ответил Лонгин.

Но легаты уже начали возбужденно перешептываться.

Даже Красс поднял голову.

— Я знаю путь к реке! — Лонгин стукнул кулаком по ладони. — Эти дети грязных шлюх — все до единого предатели. Или вы уже забыли Ариамна?

Все снова испуганно стихли.

— Публий… — нарушил тишину Красс. — Где Публий?

Офицеры потерянно молчали.

Комициан первым набрался смелости и заговорил.

— Мне представляется, что Армения для нас лучше, — нерешительно произнес он. — Дорога к реке проходит по совершенно плоской равнине.

— По моим сведениям, до гор идти самое меньшее целый день. А до Евфрата мы доберемся за ночь, — настаивал Лонгин. — Кто со мной?

Все, как один, вновь отвели взгляды.

Ветеран больше не мог выносить этой бесхребетности.

— Болваны! Вас всех перебьют! — воскликнул он и вышел так быстро, что его алый плащ взметнулся, словно на ветру.

Снова воцарилось непродолжительное напряженное молчание, а потом оставшиеся принялись расспрашивать Колония насчет предлагаемого им пути к спасению. О решительном легате сразу позабыли. Что еще оставалось делать — иначе они не могли оправдать свое решение остаться с Крассом.

Командир восьмого был верен своему слову. Ровно через час его легион, сохраняя почти полную тишину, направился в пустыню. Его движение выдавали только случайные удары мечей или копий о щиты. Из донельзя уставших воинов других легионов мало кто даже посмотрел им вслед.

Услышав топот ног, позвякивание доспехов и сдержанный кашель, Ромул быстро вскочил. Бренн продолжал мирно похрапывать, зато этруск лежал с открытыми глазами. Вдвоем они вышли из хижины и направились к главным воротам.

— Восьмой уходит, — сказал Ромул. — Может, нам тоже стоит уйти?

Выражение лица этруска в лунном свете казалось загадочным.

— За дезертирство казнят на кресте. Мы должны остаться.

Ромул нахмурился. Вряд ли измученные часовые, если они вообще были, заметили бы, что трое солдат тайно покинули город. О дисциплине в войске этой ночью забыли.

— А что говорят звезды?

— Очень мало.

Ромул пожал плечами и решил поверить другу. Бренн, похоже, твердо решил идти с Тарквинием хоть на край света. Юноша относился к великану как к отцу, а потому его намерение служило и для Ромула веской причиной, чтобы остаться.

Они вернулись в хижину. К тому времени Бренн тоже проснулся.

— Что случилось?

— Восьмой уходит в Зеугму.

— Проще было бы перелезть через стену и удрать. Никто не увидел бы.

— Нет, — твердо возразил Тарквиний. — До Евфрата отсюда идти меньше дня. Там спасение. Люди немного отдохнули и смогут туда добраться.

— А по-моему, убегать среди ночи — это трусость. — Бренн вновь улегся на утоптанный земляной пол и закрыл глаза. — Как бы там ни было, а мне нужно как следует отоспаться.

Ромул представил себе движущуюся во тьме колонну легионеров. Восьмой до сих пор казался несломленным и даже гордым. Не то что все те, кто остался в Каррах и вокруг города. Его желудок стиснуло болезненным спазмом. Может, и правда, мудрее было бы отступить в темноте, пока враги не могут пользоваться своими смертоносными луками? Зачем было дожидаться утра? Ему казалось, что в этом нет никакого смысла. Но этруску, наверно, виднее. Накануне Ромул устал, как никогда в жизни. Он закрыл глаза и тут же уснул.

Гаруспик до самого рассвета не произнес ни слова. Он сидел у открытой двери, всматривался в звездное небо и думал. Тарквинию было очень не по себе оттого, что пришлось обманывать друзей, но иного выхода не было. Минувшие годы неопровержимо доказали ему правоту Олиния.

Утром всем стало ясно, что нужно было идти с Лонгином к Евфрату. Вместо того чтобы отправиться на запад, легаты решили пойти с проводником, которого так расхваливал Колоний, на север, в Армению. Красс со вчерашнего вечера не отдал ни единого приказа и молча, с отрешенным видом ехал на коне. После четырехчасового перехода по пеклу солдаты вновь приблизились к пределу своей выносливости. По пути они не встретили никаких следов парфян, но и вожделенных гор не увидели. Что еще хуже, не попалось ни одной речки, ни одного оазиса. Большинство солдат выпили все содержимое своих фляжек на первых милях пути, и жажда вновь явилась перед ними страшным врагом.

Понимая, что людям необходим отдых, легаты в конце концов объявили привал. Солдаты повалились наземь, не обращая внимания даже на то, что почва была обжигающе горяча. Центурионы всерьез опасались бунта и потому некоторое время не пытались заставлять их двигаться дальше.

Но затем Бассий и другие офицеры засуетились между лежащими, принялись размахивать своими тростями. Конечно, лежа на горячем песке, до Армении не доберешься.

— Поднимайтесь! Недомерки ленивые!

Слова были теми же, что и раньше, вот только энергии у Бассия с тех пор, как накануне он нечеловеческими усилиями сумел сплотить и вытащить в безопасное место вторую когорту, сильно поубавилось. Казалось, что на это он истратил последние силы и теперь держался на одной только воле.

Стеная и ругаясь, легионеры все же повиновались ему. Во время отступления они прониклись уважением к Бассию. Другим центурионам пришлось потруднее, но через некоторое время потрепанная армия все же двинулась в путь.

Шла она теперь устрашающе медленно, но все равно чем дальше, тем больше солдат, сломленных изнеможением, выходило из строя и отставало. Некоторым удавалось перебороть себя и идти дальше, но те, кто был послабее, падали на раскаленный песок. То и дело раздавались крики о помощи, но мало у кого хватало сил тащить на себе ослабевшего товарища. Куда легче было отвести взгляд. Слезы вновь и вновь набегали на глаза Ромула, когда он узнавал легионеров, бок о бок с которыми сражался в ходе кампании. Но Бренн железной рукой держал его за плечо, не позволяя кидаться на помощь.

Так они шли и шли. Путь армии отмечали брошенные полумертвые люди, которых под лучами палящего солнца ждала неминуемая смерть. Как только проходила колонна, к ним слетались тучами парившие в воздухе стервятники. Уродливые птицы с громкими противными голосами дрались между собой за добычу. Ждали они, пока люди умрут, или набрасывались на еще живых — этого никто не мог сказать.

В конце концов легионы подошли к подножию особенно большого бархана, который пересек путь колонны и чуть не заставил ее остановиться. Склон длиной в несколько сотен шагов устремлялся, казалось, прямо в небо. Солдаты ругались, стонали, плакали. Им предстояло совершить трудный, утомительный подъем.

— Вперед! — орали центурионы, указывая вверх. — Шевелитесь!

Шедшие впереди воины перехватили поудобнее свои пожитки и двинулись вверх по склону. Им оставалось лишь повиноваться. Вдруг сверху откроются вожделенные горы?

Пройдя от силы полсотни шагов, Ромул заметил, что из-за гребня поднялось длинное облако пыли.

— Тревога! — испуганно толкнул он Бренна.

Почти сразу же пыль увидели все остальные. Армия резко остановилась. Офицеры подняли крик — без толку, солдаты лишь панически озирались.

Когда же на гребне бархана появились парфянские лучники, над римским войском пронесся нечленораздельный стон. Пути дальше не было. Охваченные ужасом, солдаты застыли, а впереди появлялись все новые и новые враги.

— Нам конец! — зло бросил Ромул. — Биться с ними мы все равно не сможем. Лучше уж сразу лечь и помереть.

Бренн, тоже поначалу ошарашенный, быстро овладел собой.

— Не верю, что все так плохо, как кажется.

Ромул обернулся к Тарквинию, который все это время пристально наблюдал за ним. Молодой воин был разъярен до крайности.

— Ты знал, что так случится?!

— Нет.

Как всегда, невозможно было понять, правда это или ложь.

— Да неужели! Там ведь тысячи этих мерзавцев, — рявкнул Ромул. — Как ты мог их не заметить?

— Искусство гаруспиции не дает точной картины, — пожав плечами, ответил Тарквиний. — Я не раз тебе об этом говорил.

Ромул совсем пал духом. Неужели они смогут пережить еще одну битву вроде вчерашней? И тут этруск указал вперед.

Вниз по склону ехала небольшая группа конников, руки они держали перед собой, показывая тем самым, что у них нет оружия.

Ромул с подозрением всмотрелся в них.

— Они что, предлагают переговоры?

— Похоже на то, — спокойно отозвался Бренн.

— Ветер нынче куда благоприятнее, — добавил Тарквиний. — Но и сегодня погибнут тысячи людей.

— Для переговоров сейчас самое время, — проворчал Ромул. — Иначе у нас никаких шансов не останется.

Друзья, затаив дыхание, смотрели, как лошади приближавшихся парфян неспешно шли по сыпучему песку.

Место, где находился Красс, можно было безошибочно определить по скоплению штандартов и офицеров в красных плащах. Не доехав туда сотни шагов, конники остановились и застыли в ожидании.

К изумлению Ромула, командиры римлян никак не отреагировали.

В римской колонне нарастал гнев. Они были донельзя измотаны, сломлены бесконечными переходами по палящей жаре, недостатком воды, неимоверной усталостью и гибелью тысяч товарищей от рук недосягаемого врага. А теперь, когда войску грозило полное истребление, его предводитель, кажется, решил отказаться от переговоров с парфянами. Даже вчерашнее сокрушительное поражение не смогло излечить его от чванства и презрения ко всему миру.

После того как Красс лишился кавалерии, доставкой приказов по армии пришлось заниматься его телохранителям. И через некоторое время двое этих баловней судьбы тяжелой рысью проехали вдоль колонны, обильно потея в своих позолоченных кирасах, надетых поверх кожаных подкольчужников.

— Приготовиться к бою! — то и дело выкрикивал один из них. — Отойти на равнину. Выстроиться сплошным фронтом.

— Проваливай отсюда, сын шлюхи!

— Кто это сказал? — Оба резко остановились и схватились за рукояти мечей.

— Сами отправляйтесь биться с парфянами!

Солдаты гневно зароптали, раздались новые и новые оскорбления. Эти избалованные громилы пока не принимали ровно никакого участия в боях, и потому гнев простых солдат разгорелся с новой силой.

— Где центурион? — крикнул, пытаясь восстановить порядок, старший по званию телохранитель, опцион.

Бассий молча вышел вперед, на его груди выразительно блестели фалерии.

— Никто не смеет противоречить приказам Марка Лициния Красса. Арестуй этих людей!

— Обращаясь ко мне, говори «командир». Я не попусту провел шестнадцать треклятых лет в легионах!

— Командир.

— Иди и сам арестовывай их, — повысил голос Бассий и добавил: — Дерьмо.

Легионеры разразились восторженными криками.

— Центурион, ты отказываешься выполнять приказ?

— Почему Красс никого не послал на переговоры? — спросил Бассий, как будто не слыша последних слов гонца.

Одобрительные возгласы стали еще громче.

Телохранители не имели ровно никакого представления о дипломатии.

— Красс не ведет переговоры с дикарями из пустыни. Молниеносным движением Бассий выхватил гладиус и приставил острие к подбородку опциона.

— Передай полководцу: пусть идет и договаривается с парфянами. Сам. — Он полуобернулся к солдатам: — Верно я говорю, парни?

Гомон одобрения расходился по колонне все дальше и дальше, солдаты, в знак поддержки слов центуриона, принялись колотить мечами по щитам. Ромул и Бренн кричали вместе с остальными. Какой смысл умирать посреди месопотамской пустыни, если можно отступить в Сирию и выжить?

Повеял легкий ветерок, и Тарквиний увидел, что на небе появилась цепочка облаков. Окружавшие его солдаты были поглощены стычкой Бассия с телохранителем, и никто не заметил, что этруск нахмурился. Облачков было двенадцать.

Опцион оказался не из трусливых.

— Красс плюет на требования всякого отребья.

— Слушай, жалкий пес, я прошел через десять с лишним войн, — сказал Бассий и слегка надавил острием своего гладиуса, проткнув кожу на подбородке телохранителя. По лезвию сбежала струйка крови.

Опцион вздрогнул, но не попятился.

— Передай Крассу, что лучше бы ему послушаться нашего совета. — Бассий немного помолчал и добавил: — Иначе он кончит точно так же, как и Публий.

Опцион скосил глаза на своего товарища.

Стоявшие вокруг легионеры напряглись. Телохранитель, чуть помедлив, выпустил рукоять меча. Солдаты еще сильнее забарабанили по щитам. Красс наобещал им золотые горы, а на деле они видели только лишения и смерть. Теперь же тысячи парфян стояли наготове, чтобы окончательно уничтожить их всех. Если полководец не начнет переговоры, придется взять дело в свои руки.

— Ты все слышал. — Ветеран ткнул перевязанной левой рукой в направлении центра колонны. — Иди и передай это Крассу.

Телохранители медленно попятились от размахивавших оружием легионеров и поскакали обратно, туда, где оставался Красс. Бассий проводил их взглядом и вернулся в колонну.

— Юпитер! — чуть слышно выдохнул Ромул. — Ты когда-нибудь видел такое?

Бренн покачал головой:

— Если уж Бассий взбунтовался, значит, дела хуже некуда.

— В свое время Красс подверг децимации[22] отряд, который побежал от Спартака, — сказал Тарквиний. — Интересно было бы посмотреть, как он поступит на этот раз.

— Пойдет на переговоры, — спокойно ответил Бренн. — Если этот болван и дальше будет упираться, поднимется вся армия.

Галл не ошибся. Красс в конце концов осознал, что его солдаты уже настрадались вдоволь. Шум, поднятый ими, вполне выдавал степень их гнева. Поэтому довольно скоро от центра колонны отделилась небольшая группа верховых. Красс и его легаты ехали, понурившись, вслед за смуглым Андромахом. Плюмажи из конского волоса на шлемах легатов и то поникли. Жаркое солнце озаряло с вышины развертывавшуюся в наступившей тишине драматическую сцену. Лучники, оставшиеся на гребне бархана, неподвижно сидели в седлах. Смотрели. Ждали. И были готовы в любое мгновение напасть.

Какое-то время обе группы вели разговор, до находившихся в отдалении войск не долетало ни звука. Андромах переводил, Красс и легаты выслушивали условия, выдвинутые Суреной.

Ромул до боли стиснул зубы.

— Остается надеяться, что этот дурак вымолит для нас безопасное возвращение. Иначе мы все достанемся в пищу стервятникам.

— Они наверняка потребуют гарантий того, что он вновь не нападет на них, — сказал Тарквиний.

— И что же это могут быть за гарантии? — спросил Ромул.

— Заложники, что же еще. — Бренн сплюнул на горячий песок.

У юноши от тревоги защемило под ложечкой. Неужели предположение Тарквиния окажется верным? Впрочем, углубиться в раздумья Ромулу не удалось.

На склоне бархана внезапно разыгралась ужасная, несмотря на крайнюю непродолжительность, сцена. Андромах и парфяне извлекли припрятанное оружие и сразу убили троих легатов. Солдаты, бессильные что-либо предпринять, увидели, что Красса ударили по голове и он свалился с лошади. Тут же двое парфянских воинов соскочили наземь, взвалили бесчувственного римского военачальника на коня поперек седла и, предоставив своим товарищам расправляться с остальными римскими командирами, галопом помчали пленника прочь.

Ошеломленные легионеры в отчаянии смотрели, как гибла их последняя надежда на спасение. Одному из участников переговоров удалось развернуть коня и ускакать, но все прочие лежали на песке — убитые.

Из всех командиров у армии остался один-единственный легат.

— Теперь нам конец, — простонал кто-то неподалеку.

Бренн с ничего не выражавшим лицом извлек меч из ножен.

— Гнусные предатели! — с горечью выкрикнул Ромул.

— Они наверняка так и задумали с самого начала, — заметил Тарквиний. — Такого я не видел.

Конники, стоявшие наверху, разделились на две цепочки, намереваясь обойти колонну римлян с обеих сторон. Сурена готовил завершающий удар.

Ромул вынул из ножен гладиус. Больше всего он жалел, что так и не отомстил Гемеллу. А нынче будет удачей, если он проживет хотя бы еще час.

Но вдруг Тарквиний в очередной раз взглянул на небо и уверенно произнес:

— Мы трое сегодня не умрем. — И добавил, понизив голос: — Многие погибнут. Но не мы.

У Ромула немного отлегло от сердца. Он с силой выдохнул.

Бренн, чья вера сделалась еще крепче, широко улыбнулся.

Римские солдаты, осознавшие, что вчерашняя бойня вот-вот повторится, как по команде, громко застонали. Замаячившая было перед ними надежда оказалась лишь миражом.

Инициативу взяли на себя центурионы и младшие офицеры. Теперь, когда войско потеряло Красса, нельзя было рассчитывать на сигналы трубачей. Опустив головы, то и дело оглядываясь, люди брели вниз, на ровное место. Войско выстроилось у подножия бархана в неровную линию глубиной в три шеренги. Солдаты вновь подняли щиты в тщетной надежде укрыться от смертоносных стрел, которые вскоре должны были посыпаться на римлян.

Столь гордая еще недавно армия Красса приготовилась к смерти под палящим солнцем Месопотамии. Мало у кого из легионеров сохранилась воля к битве.

Битва, в которой воевала лишь одна сторона, а другая покорно умирала, продолжалась недолго. Опять свистели в воздухе бесчисленные парфянские стрелы, пробивая насквозь щиты и убивая тех, кто за ними укрывался. О том, чтобы как-то ответить, нечего было и думать, и солдатам оставалось лишь гибнуть, не сходя с места. Любого, кто покидал строй и пускался в бегство, враги сразу же догоняли и убивали. Вскоре на песке сотнями лежали убитые и тяжело раненные римляне.

Катафрактарии пошли в атаку, когда конец боя был ясен и близок. Тяжелая кавалерия, разогнавшись вниз по склону, врезалась в центр римского строя. Копья протыкали кирасы и кольчуги, мечи глубоко рассекали плоть, конские копыта топтали упавших. Неудержимый удар парфян пробил в римском войске громадную брешь.

Еще один нажим — и легионеры пустились бы в паническое бегство.

Единственный уцелевший легат приказал опустить орла своего легиона. Это было сигналом капитуляции. На всю жизнь запомнил Ромул тот миг, когда символ военного могущества римлян опустился на песок. Он впервые увидел их в Брундизии, гордо вздымавшимися в руках знаменосцев, и с тех пор вид серебряных птиц постоянно будоражил его кровь. Пока он был рабом, а затем гладиатором, в его жизни не было ничего такого, что всерьез вдохновляло бы его. Юпитеру он поклонялся точно так же, как и все остальные, — надеялся и верил в непостижимое. А вот орлы, сделанные из твердого металла, служили вещественным доказательством военного могущества Рима и годились лишь для того, чтобы быть им преданным. Как-никак, а он был римлянином. Его мать была италийкой, да и тот негодяй, который ее изнасиловал, — тоже. Так почему бы ему не идти за этим орлом в битву наравне с солдатами регулярных легионов?

Он видел, как у многих воинов из глаз полились слезы стыда. Некоторые офицеры отчаянно кидались навстречу парфянам, предпочитая смерть в безнадежном бою жизни в бесславии, но большинство сдавалось с готовностью, даже с радостью. Воины пустыни окружили разбитых римлян, чуть не наезжая на них своими потными конями. Побежденных согнали в кучу, словно отару овец, темно-карие глаза внимательно следили за ними из-за полностью натянутых луков. Теперь уже никто не решался сопротивляться — стрелы, выпущенные из этих луков, за два дня уничтожили тридцатипятитысячную армию.

Парфяне сразу отобрали все штандарты легионов и подразделений — одухотворяющие символы могущества — и заставили воинов сложить оружие. Тех, кто медлил, пристреливали на месте. Бренн с сожалением расстался с мечом, а вот этруск, не задумываясь, бросил наземь свою секиру. Ромул вскоре понял, почему он был так спокоен: часть лучников спешилась и принялась охапками увязывать оружие. Гладиусы и немногочисленные копья грузили на верблюдов. Оружию предстояло отправиться вместе с пленниками; это доказывало, что их участь уже была предрешена. Тарквиний явно рассчитывал вновь заполучить свой топор. И это возродило в Ромуле надежду.

Но чуть ли не половина солдат, участвовавших в последней битве, полегла у подножия гигантского бархана. Уцелевшие — около десяти тысяч легионеров и наемников — стали пленниками. У побежденных и униженных солдат остались только одежда и доспехи. Теперь же их, безоружных, победители ловко связывали веревками за шеи друг с другом.

Длинной, бесконечно жалкой цепью они поплелись на юг, к Селевкии. Ромул не оглядывался на место побоища.

Там стремительно опускались на песок сотни стервятников.

Глава XXVII

КРАСС

Селевкия, столица Парфянской империи, лето 53 г. до н. э.

Жизнь в круглом загоне, куда заточили Ромула и еще несколько сотен солдат, стала для них чуть ли не привычной. Сделанные из толстых бревен стены тюрьмы, расположенной подле громадной арки городских ворот, были вдвое выше роста Бренна. Люди сидели на убитой до каменной твердости голой земле, народу было столько, что не всегда удавалось вытянуть ноги. Среди пленников ходили разговоры, что и остальных бывших соратников содержат в таких же загонах, разбросанных вокруг Селевкии. Парфяне не собирались позволять римлянам, даже безоружным, собираться слишком уж большими группами.

На фоне новых страданий Карры и кошмарный переход на юг превратились в отдаленные воспоминания. Холодные ночи сменялись изнурительно жаркими днями, все меньше сочувствия оставалось к раненым. Над головами не было никакой крыши. В темноте римские солдаты жались друг к другу, а днем жарились на солнце. Почти всех офицеров куда-то увели, оставили только нескольких самых младших командиров, которых обязали поддерживать порядок.

Тарквиний, похоже, не слишком переживал по поводу будущего. Из остальных никто даже не мог предположить, какая судьба их ожидает. До поры до времени их щадили, но все же казалось, что рано или поздно парфяне всех казнят. Каждый мучился от стыда за то, что тысячи трупов товарищей были брошены гнить в пустыне. По римским обычаям, погибших нужно было провожать с почетом и пышными церемониями. Обычно лишь преступников оставляли без погребения; Ромул без труда мог вспомнить тошнотворный запах, исходивший из ям на восточном склоне Эсквилинского холма. Одни лишь боги ведали, что сейчас представляли собой окрестности Карр.

Пленников кормили очень скудно, только чтобы поддержать жизнь. Всякий раз, когда в ограде появлялись охранники, чтобы поставить еду на землю, там воцарялся хаос. Люди, словно дикие звери, дрались за сухие корки и затхлую воду. Лишь благодаря все возраставшему авторитету Тарквиния его друзья вообще имели возможность есть и пить. Этруск неустанно возился с ранеными, промывал им раны и прикладывал какие-то травки из кожаного кошеля, который он каким-то немыслимым образом сберег от победителей. Ромул постоянно помогал ему в этом. Постепенно уверовавшие в мистическое дарование этруска солдаты зауважали его еще сильнее и даже откладывали для него пищу. Такой человек, как этот гаруспик, надеялись они, способен помочь им выбраться даже из того немыслимого ужаса, в котором они оказались.

Многих раненых постепенно доканывал недостаток воды. Парфяне убирали начинавшие вздуваться трупы, лишь если римляне подносили их к самым воротам. Чтобы уберечь близлежащий город от заразы, стражники устроили огромный костер, который приходилось поддерживать постоянно, — иначе они не смогли бы сжечь столько трупов. По ночам его мятущийся свет озарял осунувшиеся от голода лица. Все вокруг пропиталось смрадом горящей плоти, и от этого людям становилось еще тяжелее.

— Лучше бы эти мерзавцы казнили нас! — вспылил на рассвете двенадцатого дня Ромул. — Еще неделя-другая, и со всеми нами будет то же самое.

На земле лежало полтора десятка умерших легионеров.

— Терпение, — посоветовал Тарквиний. — Я уловил движение воздуха. Скоро мы что-то узнаем.

Ромул неуверенно кивнул. А вот Феликса вид умерших товарищей привел в бешенство.

— Мне бы хоть какое оружие! — воскликнул он и уперся руками в бревна.

Страж заметил поведение низкорослого галла и выразительно погрозил копьем: мол, отойди и успокойся.

— Уймись! — прошипел Бренн. Он-то был согласен ждать столько, сколько сочтет нужным Тарквиний. — Ты же не хочешь кончить как тот легионер.

Раздувшееся на жаре человеческое тело, висевшее на столбе с перекладиной неподалеку от загона, в котором содержали пленных, служило жестоким примером парфянской дисциплины. Двумя днями раньше ветеран шестого легиона, могучий мужчина, плюнул на ногу стражнику. Его сразу же выволокли наружу и распяли на кресте.

Ступни ног и руки ему пробили толстыми железными гвоздями, так что от страшной боли он не мог ни стоять, ни висеть. Тщетно пытаясь выбрать менее мучительное положение, он отчаянно дергался на кресте. Вскоре его воля иссякла, и он начал орать. Жестокое представление продолжалось несколько часов. Потом, решив, что пленники твердо усвоили урок, кто-то из стражников походя, ударом копья, прекратил его страдания. Труп же оставили на кресте в качестве наглядного примера.

Феликс сел на землю.

Копьеносец продолжил свой обход вокруг ограды.

— Мы еще живы, а это значит, что они что-то затевают, — сказал этруск.

— Публичную казнь, — прорычал Феликс. — Галлы поступили бы именно так.

— Только не с простыми солдатами.

Ромула его слова все же не убедили.

— В Риме мы окончили бы жизнь на арене. Неужели эти дикари чем-то лучше наших?

— У них нет ни гладиаторов, ни звериных боев. Мы же не в Италии, — веско произнес Тарквиний. — Слышите?

Гонги и барабаны парфян гремели с самого рассвета. Шум народного ликования почти не смолкал с того дня, когда их пригнали под стены Селевкии, но сегодня звуки были другими. Они становились все громче и казались какими-то зловещими. По мере того как солнце поднималось в ясное голубое небо, жара быстро усиливалась. Обливающиеся потом солдаты начали тревожиться.

Бренн поднялся на ноги и взглянул в ту сторону, где змеились уходящие в город улочки.

— Звуки приближаются.

Шум снаружи ограды делался все громче, а внутри ее, напротив, все притихли. Обмотанные окровавленным тряпьем, грязные, обожженные солнцем бывшие воины шестого легиона поднимались на ноги, а стражники, не обращая на них внимания, о чем-то возбужденно переговаривались.

— Тарквиний, что происходит? — Как и многие другие, Феликс не сомневался в том, что этруску известны намерения и поступки парфян.

К ним сразу же обратилось множество лиц.

Тарквиний задумчиво потер подбородок.

— Они ведь еще не устроили настоящего праздника…

— А что с Крассом? — полюбопытствовал Ромул.

После боя о римском полководце не было ни слуху ни духу. Но никто не сомневался в том, что в предстоящем торжестве ему будет отведена заметная роль.

Этруск собрался было ответить, но тут из арки городских ворот на мощеную площадку перед тюрьмой вышел отряд из пятидесяти необыкновенно высоких воинов. На них были новые кольчуги, начищенные до блеска шлемы, каждый был вооружен тяжелым копьем и круглым щитом. За отрядом следовали несколько десятков парфян, одетых в мантии; эти играли на музыкальных инструментах. Процессия остановилась, но устрашающая музыка продолжала греметь.

Римляне поспешно осеняли себя знаками, отвращающими зло.

— Царская охрана, — пробормотал Тарквиний. — Ород решил нашу судьбу.

— Ты и это знаешь? — Ромул взглянул на этруска, но тот, по своему обыкновению, ответил загадочной улыбкой.

Юноша скрипнул зубами.

— А еще что-нибудь ты видел? — осведомился Бренн.

— Я же не раз говорил тебе: нам предстоит дальний поход на Восток.

Встревоженные предсказанием солдаты, не скрывая испуга, поглядывали на гаруспика.

— В те места, где Александр провел величайшую из армий, какие только видел мир. — За время, проведенное взаперти, Тарквиний рассказал товарищам по несчастью много историй о легендарном походе в неведомое, совершенном греками три столетия тому назад.

У многих лица совсем вытянулись. Ромул же всегда восхищался этими сказаниями. И кровь у него в жилах забурлила от радостных предвкушений.

— Нам надо радоваться, что они зашли так далеко. — Тарквиний похлопал по спрятанному за пазухой кожаному мешочку, где хранились травы и древняя карта, которую он лишь однажды показал друзьям. После того как их взяли в плен, из всех скудных пожитков у него сохранились лишь этот кощель, кольцо с изображением скарабея и литуус. — Ее начертил один из солдат Александра. И в руки ко мне она попала, конечно, не без причины, — шепотом добавил он.

Снаружи донесся громкий голос начальника вновь прибывших воинов, окликнувшего стражей тюрьмы, и Тарквиний умолк. Между тем стражники быстро извлекли откуда-то толстые канаты — те самые, которыми вязали побежденных после битвы. Страх, все эти дни не оставлявший пленников, полностью овладел ими. Когда одну створку ворот наполовину приоткрыли, испуганные причитания легионеров зазвучали громче. Находясь в замкнутом пространстве, они ощущали какое-то подобие безопасности. Что же ждало их теперь?

В сопровождении нескольких крепких воинов, державших копья наготове, командир дворцовой стражи вошел в загон и жестом приказал нескольким ближайшим к нему пленникам выйти. Те повиновались с видимой неохотой. Как только они вышли из ворот, на шеи им накинули веревочные петли. Вскоре перед тюрьмой образовалась длинная цепочка связанных друг с другом людей. А парфяне, отсчитывая одинаковые группы, выгоняли из загородки все новых и новых пленников, которых тут же пристраивали в хвост.

Один из легионеров решил, что с него хватит. Хотя на нем была приметная кираса опциона, парфяне почему-то не увели его восвояси вместе с остальными офицерами. Теперь же, когда стражник указал ему копьем на выход, он шагнул вперед и сильно толкнул его в грудь.

— Что он делает, дурак этакий?! — прошептал Ромул. — Знает ведь, чем это кончится.

Тарквиний пристально взглянул на молодого друга:

— Он сам выбрал свою судьбу. Такое право есть у каждого из нас.

Ромул вспомнил Бассия — его милосердие проявилось в том, что под Каррами он убил двоих наемников, вместо того чтобы бросить их на медленную и мучительную смерть. Возможность самому выбирать свою участь представляла в жизни мощную движущую силу, и он старался постичь свои истинные намерения.

Прозвучал короткий приказ, и стражник быстрым движением вогнал острие копья глубоко в живот римлянина. Тот с криком сложился вдвое, его руки непроизвольно ухватились за древко. Пленники видели, как стражник нагнулся и выхватил короткий тонкий кинжал. Еще двое схватили опциона за руки. Он громко кричал от мучительной боли, а командир стражи обвел выразительным взглядом оставшихся пленников.

Между тем стражник выпрямился и, широко взмахнув рукой, высоко подбросил что-то. Два глазных яблока с болтающимися ниточками нервов упали неподалеку от Ромула, и он невольно отшатнулся, удивившись про себя, что человек мог по своей воле решиться пойти на такие мучения.

Когда офицер указал на выход следующей группе, никто и не подумал сопротивляться. Стараясь ступать бесшумно, Ромул прошел мимо опциона; его голова, будто сама собой, повернулась в сторону корчившегося в судорогах несчастного, прижимавшего руки к окровавленным глазницам. Глухой стон бедняги наполнил его жалостью, и он стиснул кулаки.

— Ни один человек не заслуживает такой участи, — прошептал он.

— Не спеши осуждать других, — отозвался Тарквиний. — Этот опцион мог бы сейчас идти вместе с нами. Но решил поступить по-иному.

— Никто не может решить за человека, какой путь ему выбрать, — мрачным тоном поддержал его галл. В его памяти живо всплыл образ родного дяди, который принял смерть, чтобы спасти жизнь другому. Ему, Бренну.

Ромул по очереди взглянул на своих друзей. Их слова глубоко запали ему в душу.

Когда парфяне построили в цепочку и связали пятьдесят пленников, их командир приказал оставить прочих взаперти. Как и в тот день, когда Красс приносил в жертву быка, права лицезреть происходившее были удостоены немногие. А уж они должны были пересказать все своим товарищам.

Вслед за катафрактариями и музыкантами пленники двинулись к городу. Легионеров сбили в кучку и то и дело подгоняли пинками и ударами тупых концов копий.

Они миновали арку ворот, не уступавшую размерами тем сооружениям, которые Ромул видел в Италии. Однако это оказалось исключением из правила. Улочки с одноэтажными домишками оказались очень узкими. Хижины, сложенные из высушенных на солнце глиняных кирпичей, составляли большинство строений в столице. Попадавшиеся время от времени очень простые по своей архитектуре храмы были повыше. Как и в Риме, дома теснились один к другому, кое-где разделявшие их переулки были засыпаны мусором и всякой прочей дрянью. Ромул не заметил ни акведуков, ни общественных уборных. Город был очень примитивным — парфяне явно не были народом строителей. Они были пустынными кочевниками и воинами.

Лишь арка в стене да строение, являвшееся, по всей видимости, дворцом царя Орода, были бы достойны занять место в Риме. Высокие крепостные стены дворца отделялись от прочих строений города широким ровным пространством. По углам крепости возвышались башни, а вдоль стен между ними расхаживали лучники. Перед коваными металлическими воротами дежурил отряд конных катафрактариев, они глядели на легионеров с совершенно бесстрастными выражениями лиц. Мало кто из римлян мог смотреть на одетых в броню всадников без страха. Тарквиний же, проходя мимо, пристально всмотрелся в то, что находилось за решеткой ворот.

— Не привлекай их внимания! — прошипел Бренн.

— Им до нас дела нет, — безмятежно отозвался этруск и приподнялся на цыпочки. — Просто мне хочется увидеть хотя бы отблеск того золота, за которым так рвался Красс. Мне кажется, что тут все должно просто сверкать от него.

Впрочем, один из катафрактариев все же проявил бдительность: он направил острие копья в сторону Тарквиния и сделал резкое движение, будто протыкал врага.

К великому облегчению Ромула, гаруспик покорно пригнулся и побрел дальше.

Пленники шли по узенькому проходу между давно ожидавшими их толпами. Все обитатели Селевкии жаждали насладиться зрелищем унижения римлян. Пленные брели понурив головы, а в уши им летели возгласы, являвшиеся, несомненно, оскорблениями и издевками. Ромул упорно смотрел под ноги, на ухабистую немощеную дорогу. Единственного взгляда в искаженное злобой смуглое лицо хватило ему с лихвой. Он был уверен, что их ожидало что-то очень плохое, и вовсе ни к чему привлекать к себе излишнее внимание.

В пленников летели комья грязи и камни, оставляя на их телах синяки и кровавые ссадины. На них сыпались гнилые овощи и даже выливалось содержимое ночных горшков. Одетые в лохмотья ребятишки с размазанными по чумазым лицам соплями то и дело выскакивали из толпы, чтобы отвесить пинок кому-нибудь из пленных. Одному из солдат тощая пожилая женщина глубоко разодрала ногтями щеку. Когда же он попытался оттолкнуть ее, ближайший стражник так ударил его по голове, что он потерял сознание. Старая ведьма торжествующе заорала и плюнула на римлянина. Легионеры, находившиеся по соседству с ним, поспешно подхватили товарища и потащили дальше.

Избитых, грязных, униженных донельзя солдат водили по улицам, как им казалось, целую вечность, чтобы все могли порадоваться и позлорадствовать по поводу полного разгрома могучей армии Красса. Наконец они все же вышли на огромную площадь, сходную по величине с римским Марсовым полем. Тут не было уже даже тех крохотных клочков тени, которые отбрасывали лачуги, и стало еще жарче. Когда же римлян погнали к середине этой площади, куда уже не долетали камни и прочие предметы, которыми их закидывали торжествующие жители, и не так были слышны злобные выкрики, мало кто из них осмеливался поднять голову. Стражники прокладывали дорогу пленникам и нещадно колотили каждого, кому хватало глупости преградить им путь.

Возле огромного костра суетилось несколько десятков парфян, без устали подкладывавших в бушующее пламя толстые бревна. Неподалеку от костра возвышался пустой помост. Пинками и толчками растерянных солдат заставили выстроиться перед ним. Они стояли, растянувшись в неровную редкую цепочку, испуганные, не знающие, чего еще им ожидать. Тем временем из других тюрем, разбросанных вокруг города, стали приводить такие же группы пленников. Вскоре там собралось несколько сотен римлян, представлявших десять тысяч пленников.

Ромул решил, что не позволит никому увидеть его испуганным и подавленным. Если его казнят, он гордо встретит смерть. Бренн, в свою очередь, обратил внимание на то, что Тарквиний нисколько не испуган. Поэтому юноша и его наставники сохраняли относительное спокойствие и резко выделялись среди остальных полуголодных, обгоревших на солнце легионеров, ожидавших неминуемой смерти. После страшного разгрома при Каррах они утратили всякую веру в себя и в будущее. Почти все повесили головы, самые слабые содрогались от плохо сдерживаемых рыданий. Для некоторых страх оказался невыносимым — об этом свидетельствовал вдруг прорезавшийся запах мочи.

Крики толпы постепенно стихли. Умолкли даже барабаны и гонги. И стали различимы другие звуки, которые сразу же привлекли внимание пленников. С той стороны, где осталась жестокая толпа, доносились стоны неподдельного, тяжкого страдания.

Вокруг площади возвышались десятки крестов. На каждом из них висело по офицеру римской армии. Их руки были крепко привязаны веревками к перекладинам. Время от времени кто-нибудь из несчастных, пытаясь ослабить нагрузку на отчаянно болевшие руки, опирался на прибитые толстыми гвоздями к столбу ноги. И тут же вновь, с громкими стенаниями, бессильно обвисал от невыносимой боли. Эти ужасные мучения должны были длиться до тех пор, пока жертва не умрет от жажды. Ждать смерти нужно было не один день, и самые кошмарные страдания выпадали на долю тех, кто был сильнее и выносливее.

Толпа вновь принялась орать и хохотать, сразу забыв о тех пленниках, которых увели за пределы ее досягаемости. Камни теперь полетели в распятых. Когда они попадали в цель, раздавались вскрики, еще сильнее распалявшие мучителей. Стражники тыкали беспомощных офицеров копьями и радостно хохотали, когда показывалась кровь. Воздух сотрясали злорадные выкрики. А простые солдаты в ужасе смотрели на происходившее; собственное будущее представлялось каждому в самом черном цвете.

Вдруг Феликс указал пальцем:

— Это же Бассий. Вот бедняга.

Ромул и Бренн уставились на распятого неподалеку от них ветерана. Его глаза были закрыты. Несмотря на страшные мучения, которые испытывал центурион, из его губ не вырывалось ни звука. Никогда еще мужество Бассия не проявлялось столь очевидно.

Бренн схватился за веревку, обмотанную вокруг его шеи.

— Я должен избавить его от страданий!

— Хочешь сам закончить жизнь на кресте? — отозвался Тарквиний.

Ромул выругался. Он подумал о том же. Вот только их наверняка убили бы прежде, чем им удалось бы добраться до Бассия.

— Он недолго протянет, — встрял в разговор Феликс. — Раненые на кресте быстро теряют силы.

— Это римляне научили их распинать людей, — сказал этруск.

Ромул промолчал. Ему было до отвращения стыдно за то, что его соотечественники столь спокойно относились к этой поистине варварской пытке. Хотя рабов и преступников в Италии таким образом казнили довольно часто, он никогда не видел столько распятых сразу. А потом он вспомнил о том, каким образом Красс расправился с уцелевшими после разгрома воинами Спартака. Рим жестокостью ничуть не уступал Парфии.

Бренн сердито сплюнул и приготовился сорвать путы. Снова перед его мысленным взором предстал Коналл, умирающий под ударами гладиусов дюжины легионеров. Нынче нужно было спасти другого достойного и отважного человека. Он уже достаточно настранствовался.

— Тебе решать, Бренн, — раздался голос Тарквиния. — Но перед нами лежит еще очень дальний путь.

Великан повернулся к нему, его глаза были полны страдания.

— Бассий отважный солдат. Он спас всех нас! И не заслуживает такой скотской смерти.

— Тогда помоги ему.

Бренн долго молчал, а потом ответил с глубоким вздохом:

— Ультан предсказывал мне дальнее странствие. И ты тоже.

— Бассий так или иначе умрет, — мягко сказал Тарквиний. — Коналлу и Браку тоже была суждена смерть. И никакие усилия не помогли бы тебе это изменить.

Глаза Бренна широко раскрылись.

— Ты знаешь, что случилось с моей семьей?

Этруск кивнул.

— Я восемь лет не произносил их имен.

— Брак был смелым воином, как и его отец. Но их время все же пришло.

У Ромула волосы на затылке встали дыбом. За все эти годы галл лишь несколько раз мельком упоминал о своем прошлом.

Бренн, казалось, совсем растерялся.

— Наступит день, когда ты понадобишься своим друзьям, — негромко, но очень внятно произнес этруск. — Придет время Бренну подняться и вступить в бой. Когда будет казаться, что у тебя нет никаких шансов.

Он помолчал, а потом добавил:

— Никто не сможет победить в таком бою. Кроме Бренна.

— И это случится далеко отсюда? — требовательно, почти яростно спросил галл.

— На самом краю света.

Бренн нерешительно улыбнулся и медленно отпустил веревку.

— Ультан был могущественным друидом. Такой же и ты, Тарквиний. Боги возьмут нашего центуриона прямиком в Элизиум.

— Не сомневайся в этом.

Ромул хорошо запомнил взгляд, который Тарквиний бросил на галла во время отступления к Каррам. Сейчас многое из увиденного и услышанного прежде сложилось у него воедино, и сердце молодого воина заполнила тревога за Бренна. Но тут он заметил, что Тарквиний разглядывает костер.

— Для чего это?

Этруск указал на широкий железный котел, висевший над самым огнем. Несколько мужчин в кожаных фартуках, обливаясь потом, подкладывали дрова, чтобы пламя горело сильнее. Один из них то и дело наклонялся и помешивал содержимое черпаком на длинной ручке.

— Туда недавно бросили слиток золота.

У Ромула по спине пробежали мурашки.

Вновь забили барабаны, однако на сей раз они вскоре смолкли. Показалась большая плоская повозка, запряженная мулами и окруженная величественными кавалеристами в ярко начищенной броне. По обе стороны шли стражники, переодетые в ликторов. Каждый нес в руках фасции — символ правосудия у римлян. Но в отличие от настоящих фасций, тех, с которыми ходили чиновники в Италии, эти были увешаны кожаными кошельками, а на древки вместо топориков были насажены головы римских офицеров.

— Все это было задумано заранее, — пробормотал Ромул.

— Это пародия на римский триумф, — объяснил этруск. — И насмешка над стремлением Красса к богатству.

И тут солдаты дружно охнули, увидев, что на повозке стоит Красс, крепко привязанный за руки и за шею к деревянной раме. На голове у него красовался лавровый венок, а губы и щеки были обильно раскрашены охрой и белилами. Чтобы довершить унижение, его облачили в пестрые женские одежды, которые к этому моменту были обильно пропитаны испражнениями и испещрены следами от брошенных в римского военачальника гнилых овощей. Красс стоял с закрытыми глазами, со смирением на лице. Его путешествие оказалось очень долгим.

А еще на телеге находились проститутки, которых военачальник взял с собой для высших офицеров. Раздетые догола, с телами, покрытыми синяками и ссадинами, несчастные женщины рыдали и отчаянно цеплялись друг за дружку. На протяжении кампании Ромулу довелось увидеть немало изнасилований. И всякий раз в его памяти с убийственной ясностью возникал Гемелл, с отвратительным сопением и хрипом дергающийся на его матери. Изнасилования были неотъемлемой частью войны, но сейчас Ромул содрогнулся при мысли о том, что пришлось перенести этим женщинам после Карр.

Когда мулы остановились, крики ужаса раздались с новой силой.

Парфянские воины повскакивали на повозку, за волосы втащили проституток на помост и заставили встать на колени. Плач и крики пресекались немилосердными ударами. Женщины умолкли, лишь изредка какая-нибудь из них громко всхлипывала.

Затем на помост поднялся высокий бородатый мужчина в темной мантии и жестом призвал всех к молчанию. Толпа повиновалась, и жрец заговорил мощным низким голосом. Даже не зная языка, можно было уловить в каждом его слове гнев. Речь быстро привела собравшихся парфян в ярость, и они кинулись на пленников. Чтобы остановить их, страже пришлось по-настоящему прибегнуть к силе и даже пустить в дело копья; когда толпа отхлынула, в ней оказалось много раненых.

— Страсти нагнетает, — заметил Бренн. — Теперь можно начинать и настоящее представление.

— Он говорит о том, что случается с теми, кто осмеливается угрожать Парфии, — быстро переводил этруск. — Красс напал на нее. Но могущественные боги помогли разгромить римских захватчиков. А теперь они требуют воздаяния.

Ромул вновь взглянул на помост и поежился. Кампания была проклята с самого начала, и не заметить множества дурных предзнаменований мог лишь дурак. Но Красс проигнорировал все до единого знаки воли богов и в своем неимоверном тщеславии повел на верную гибель много тысяч воинов. И все же Ромулу глубоко претила та ужасная участь, которая, несомненно, ожидала их военачальника. Тем более что он ровным счетом ничего не мог поделать. Молодой солдат заставил себя дышать глубоко и ровно, чтобы успокоиться.

Когда бородатый жрец закончил речь, аудитория поняла, что будет представлять собой ритуал. Воцарившуюся зловещую тишину нарушали только стоны распятых офицеров да избитых проституток.

Взоры всех легионеров были прикованы к Крассу и несчастным женщинам. Зло усмехнувшись, жрец извлек из висевших на поясе ножен длинный кинжал. Шагнув вперед, он остановился позади одной из шлюх и произнес еще несколько слов.

Толпа оглушительно заорала.

Не в силах больше сдерживаться, женщина громко закричала от ужаса и обернулась. Грубым движением жрец тут же развернул ее обратно, лицом к толпе. И ловким движением перерезал ей горло.

Крик оборвался.

Руки и ноги убитой судорожно задергались, а из перерезанной шеи фонтаном хлынула кровь, обильно забрызгав стражников и стоявших впереди солдат. Жрец выпустил свою жертву, а один из стражников пинком сбросил труп с помоста. Римляне разом подались назад, чтобы избежать соприкосновения с изуродованным телом.

Одна за другой так же были убиты остальные женщины. Из тех, кого привезли на телеге, в живых остался один только Красс. Помост был залит кровью, перед ним грудой лежали трупы, но толпа ждала чего-то еще.

Парфия жаждала мести.

— Дикари! — прорычал Бренн.

Ромул думал о Фабиоле. Судя по тому, что ему было известно, она вполне могла оказаться в числе убитых женщин. Его напускное спокойствие как рукой сняло, он весь кипел. Внезапно он понял, что хочет лишь одного — быть свободным. Никого не называть господином. Ни Гемелла, ни Мемора, ни Красса, ни кого-нибудь из парфян. Он взглянул на ближайшего стражника, прикидывая, насколько быстро тот сумеет отреагировать, если на него напасть. Он сможет выбрать свою собственную судьбу.

— Ты еще вернешься в Рим, — прошептал Тарквиний. — Я видел твою судьбу. Она заканчивается не здесь.

Они смотрели друг другу в глаза. Тем временем оглушительный грохот барабанов стих, извещая о завершении ритуала.

«Быть сильным. Как Фабиола. Я выживу».

— Смотри. — Галл указал на помост.

Стражники не стали отвязывать последнего из привезенных пленников, а попросту подняли раму, к которой он был привязан, и перенесли ее вместе с Крассом на помост. Их действия сопровождал удивительно низкий, словно не человеческими усилиями производимый рокот.

Пришло время Крассу расплатиться за содеянное.

Предчувствуя ужасный конец, он дико заорал и принялся брыкаться. Впрочем, веревки, которыми его привязали, оказались толстыми и крепкими, и вскоре Красс с посеревшим от усталости и страха лицом без сил обвис на брусьях. Во время этой тщетной борьбы венок сполз ему на один глаз, и парфянские воины с издевательскими ухмылками показывали на Красса пальцами.

Снова заговорил жрец, обратив гневные тирады против человека, дерзнувшего вторгнуться в Парфию. С его губ брызгала слюна, зрители выли от ярости. Толпа вновь начала напирать на стражников, а те преграждали ей путь скрещенными копьями. Тарквиний переводил сказанное жрецом, но окружавшие его солдаты и без объяснений понимали, что происходило. И мало кто из них сочувствовал Крассу.

Жрец закончил речь и некоторое время ждал, пока воцарится тишина. В конце концов толпа успокоилась.

Пленный полководец поднял голову и увидел перед собой толпу пленников. По одежде он не мог не узнать римских солдат, которые теперь приветствовали его одними лишь оскорблениями.

До Красса, похоже, только сейчас дошло, что его судьба неотвратима. Даже те люди, которыми он командовал столько времени, не придут ему на помощь. И он вновь уронил голову на грудь.

А Ромул продолжал кипеть от гнева. Он с готовностью и даже с удовольствием убил бы Красса в поединке, но превращать казнь в унизительное публичное представление… Такое было противно его натуре. Происходившее по своей жестокости не уступало худшим образцам тех зрелищ, которые устраивали на арене для потехи развращенных римлян. Он взглянул на Бренна и понял, что тот думает о том же.

Лишь Тарквиний, как всегда, казался совершенно спокойным.

Кузнец нагнулся над огнем и запустил в котел черпак на длинной ручке. Когда черпак вынырнул, с его краев стекали большие тяжелые капли расплавленного золота, чудом не попадавшие парфянину на ноги. Держа черпак на вытянутых руках, он направился к помосту.

Толпа завопила, предчувствуя невиданную потеху, и Ромул отвернулся.

Двое стражников задрали Крассу голову и прижали подбородок к перекладине. Свободным концом веревки они привязали голову так, чтобы лицо было обращено вверх. Жрец подошел к пленнику и, разжав его зубы, вставил между челюстями металлическую распорку, обратив к небу его раззявленный зев.

Поняв, что сейчас произойдет, Красс отчаянно закричал. И продолжал орать, пока кузнец поднимался по ступенькам, далеко выставив перед собой ковшик с расплавленным металлом.

Жрец нетерпеливо махнул рукой.

— Золото быстро остывает, — сказал Тарквиний.

Глаза Красса лихорадочно вращались в орбитах, он продолжал дергаться тем яростнее, чем ближе подходил кузнец со своей раскаленной ношей, и массивная рама потрескивала от его рывков.

Черпак повис над его головой.

Под крики восторга бородатый жрец гулким голосом произнес длинный речитатив.

— Он призывает богов принять жертву, — пробормотал Тарквиний. — Она должна символизировать победу над республикой. И показать, что с Парфией шутки плохи.

Кузнец устал держать увесистый черпак, его рука дрогнула. И вдруг из сосуда сорвалась большая капля золота и угодила прямиком в широко раскрытый глаз Красса. Яблоко лопнуло, а воздух сотряс такой вопль мучительной боли, какого Ромул никогда еще не слышал. По щеке плененного военачальника потекла струйка глазной жидкости, смешанной с кровью.

Целый глаз Красса выпучился от боли и немыслимого ужаса. Под ногами у него образовалась лужица мочи.

Жрец закончил молитву и резко взмахнул правой рукой.

Дикий крик вырвался изо рта Красса, когда туда струей жидкого огня полилось золото. С громким журчанием, слышным всем на площади, расплавленный металл лился в разинутый рот, и бывший военачальник умолк навеки. Лишь его тело продолжало биться в мощных конвульсиях от непереносимой боли. От мгновенно сварившейся плоти поднимался легкий парок. Лишь прочность веревок и брусьев, из которых была сделана рама, не позволила Крассу вырваться. В конце концов драгоценный металл достиг сердца и легких, прекратив их работу.

Тело обмякло и бессильно повисло на веревках.

Красс умер.

Парфяне, затаив дыхание следившие за невиданной казнью, впали в форменное безумие. Ничего нельзя было расслышать в буре восторженных криков, звона гонгов и грома барабанов.

Многих римлян от увиденного начало рвать. Кое-кто зажмурил глаза, чтобы не видеть страшного зрелища. Кое-кто вытирал слезы. Ромул поклялся про себя, что должен сбежать, чего бы это ему ни стоило.

Когда толпа немного успокоилась, жрец ткнул пальцем в сторону трупа Красса и крикнул что-то остальным пленникам. Как только прозвучали его слова, вновь воцарилось молчание.

Представление еще не закончилось.

Тарквиний подался вперед:

— Он предлагает нам выбор.

Стоявшие поблизости солдаты навострили уши.

— Что еще за выбор? — громыхнул Бренн.

— По кресту на каждого. — Этруск указал на распятых офицеров. — Или костер — кому что нравится.

— Вот это здорово! — Феликс сплюнул. — Лучше уж погибнуть в драке. — Он ухватился за веревку, петлей охватывавшую его шею.

Многие поддержали его злыми возгласами.

— Есть другой выбор.

Увидев, что Тарквиний переводит его слова, жрец ухмыльнулся и указал острием кинжала на Восток.

Все повернулись к этруску.

— Мы можем вступить в войско Парфии и биться с ее врагами.

— Воевать за них? — недоверчиво переспросил Феликс.

— Хозяин другой, а работа та же, — сказал Бренн. После зрелища ужасной казни он смог быстро успокоиться. — И где же?

— На дальних границах империи.

— На Востоке… — негромко добавил галл.

Тарквиний кивнул.

Ромул воспринял известие так же спокойно, зато остальные легионеры были охвачены страхом.

— А им можно доверять? — С перекошенным лицом Феликс глянул на стражей, коловших копьями труп Красса.

— Выбирай сам, — нахмурился Тарквиний. — Не зря же они оставили нас в живых и в качестве примера показали казнь Красса. — Он обернулся к стоявшим позади и во весь голос прокричал перевод слов жреца.

Тот дал возможность Тарквинию закончить и добавил что-то еще, обращаясь уже только к нему.

— Мы должны решить сейчас же! — выкрикнул этруск. — Кто выбирает смерть на кресте, поднимите правую руку!

Ни одна рука не поднялась.

— Вы хотите умереть так же, как Красс?

Никто не пошевелился.

Тарквиний помолчал. По его лицу крупными каплями катился пот, в остальном же он был спокоен, словно сам предлагал ультиматум.

Ромул нахмурился. Ему показалось, что этруск чересчур спокоен.

— Кто согласен стать парфянским воином?

Наступила мертвая тишина. Утихли даже стоны распятых офицеров. Толпа следила за римлянами затаив дыхание.

Ромул покосился на Бренна.

Галл первым поднял правую руку.

— Это единственный разумный выбор, — сказал он. — Только так мы можем остаться в живых.

«И я встречусь со своим предназначением».

Ромул тоже поднял руку. Почти одновременно с ним это сделал Тарквиний.

Один за другим пленники осознавали свою судьбу и поднимали руки. Вряд ли кто-то мог усомниться, что их товарищи, оставшиеся в загонах вне городской стены, не захотят согласиться с их выбором.

Жрец с довольным видом кивнул.

Десяти тысячам легионеров предстоял поход на Восток.

Глава XXVIII

Вольноотпущенница

Рим, лето 53 г. до н. э.

Фабиоле пришлось поразмыслить над тем, как поступить с Помпеей. На это у нее хватило времени, пока она стирала окровавленное белье. Тем временем Веттий тайно выкинул убитую змею в помойку. Решив вести себя как обычно — благо, Веттий находился неподалеку и обязательно услышал бы ее зов в случае чего, — Фабиола преспокойно присоединилась к группе женщин, отдыхавших в бане.

Помпея сначала побледнела от неожиданности, а потом вспыхнула от гнева. Однако на людях она не могла ничего сделать. Проститутки не без тревоги наблюдали за встречей двух врагов. Сделав вид, будто ничего не случилось, Фабиола с искусно деланной беззаботностью болтала о предстоящих праздниках, во время которых работы всегда прибавлялось. Постепенно обстановка сделалась менее натянутой.

Как и ожидала Фабиола, Помпея не отказалась от своих черных замыслов. Того ей и было нужно. Вскоре рыжая выбралась из теплой воды и направилась к госпоже. Бенигну удалось подслушать разговор, и Фабиола вскоре узнала, что Помпея упросила Йовину отпустить ее в город немного попозже. Она, кажется, сказала, что хочет посоветоваться с предсказателем насчет выгодного гостя. На самом деле она, конечно же, хотела найти новый способ разделаться с Фабиолой, может быть, купить еще яду. Подумав об этом, юная черноволосая женщина мрачно улыбнулась. Судя по тому, что уже три покушения на нее провалились, боги продолжали заботиться о ней. Так что оставалось только молиться, чтобы они присматривали и за Ромулом.

Когда же решение было принято, Фабиола вдруг скривилась, словно от внезапной боли. Пожаловавшись, что у нее сильно схватило живот, она выбралась из бассейна и поспешила в свою комнату. Потом она несколько раз с громким топотом пробежала по коридору в уборную, предварительно удостоверившись, что ее заметят. Никто не мог бы усомниться в том, что Фабиола чем-то отравилась и сильно страдает. Немного выждав, она умело подкрасила лицо белилами и попросила одну из женщин сообщить Йовине, что этой ночью она не в состоянии работать.

Обычно время перед закатом было очень спокойным. Фабиола преклонила колени перед алтарем Юпитера и взмолилась, чтобы всемогущий бог сделал и этот вечер таким же. Ей было необходимо выскользнуть из публичного дома незамеченной. Только так ее план мог удаться. Все должны были знать, что она сидит больная в своей комнате, — на этом ей предстояло построить свое алиби.

Боги продолжали улыбаться Фабиоле.

Проститутки ушли в свои каморки и спокойно заснули. На Лупанарий снизошел покой. Всю вторую половину дня там не было ни единого посетителя, и Йовина позволила себе также удалиться в свои покои и вздремнуть. Никто из женщин, скучавших в приемном зале, не обратил внимания на то, как Помпея в сопровождении Веттия вышла из публичного дома. Через несколько мгновений за ней последовала Фабиола. Она скрывалась под длинным плащом и на голову накинула капюшон. Бенигн остался стоять возле двери, нервно перекладывая дубинку из руки в руку. Оба привратника рвались помочь Фабиоле в осуществлении ее плана, но кому-то необходимо было остаться на месте, а Веттий отказался от этого наотрез. Открывшееся предательство рыжеволосой потрясло его до глубины души, и он сам вызвался быть ее провожатым, когда она направилась в город.

Фабиоле не составило никакого труда следить за ними издалека.

Веттий знал, где она будет поджидать их, когда гадание закончится.

* * *

Помпея, обдумывавшая благоприятное предсказание, сделанное прорицателем, очутилась в глухом переулке, не успев ничего понять. От узкой улицы, по которой они возвращались в публичный дом, ее отделяло шагов десять. Мало того, что могучий Веттий был вдвое больше, чем она, у него еще имелся богатый опыт вышвыривания богатых клиентов из борделя таким образом, чтобы не причинить им никакого вреда.

Сразу же стих грохот повозок, запряженных волами, и выкрики торговцев, стремившихся переорать друг друга. И без того неяркий свет сменился сумерками, в которых окружающее виделось не так уж ясно. Неровная дорожка была обильно усеяна черепками разбитой глиняной посуды, гниющими овощами, человеческими испражнениями, прелой соломой и головешками, вытряхнутыми из жаровень, — только они и служили жалкими источниками скудного тепла в убогом быту инсуле. Тощий бродячий пес, пытавшийся найти в этих отбросах что-нибудь съедобное, гавкнул пару раз и удрал, поджав хвост, напуганный вторжением людей.

Решив, что Веттий вдруг воспылал к ней желанием, Помпея сделалась кокетливой.

— Я и не знала, что ты по этим делам, здоровяк. — Она сверкнула отработанной годами улыбкой. — Но разве здесь подходящее место? Приходи лучше ко мне в комнату завтра утром, после работы. Клянусь, ты не пожалеешь.

Привратник промолчал. С ничего не выражающим лицом он подтолкнул рыжеволосую женщину дальше в переулок. На перевязи, перекинутой через его правое плечо, висел незаменимый в уличных столкновениях гладиус в ножнах.

— Не терпится? Все вы, мужчины, одинаковые. — Без дальнейших разговоров Помпея начала раздеваться. — Ну, иди сюда. Здесь, кажется, почище.

Что-то упало ей прямо под ноги.

Даже в полутьме можно было узнать змеиную голову. Помпея взвизгнула и, широко раскрыв рот от испуга, отскочила назад.

Одного взгляда на лицо бывшей подруги хватило Фабиоле, чтобы узнать все, что она хотела. Угрожающе подняв кинжал Веттия, она выступила из тени.

Помпея сделалась белой как мел. Оказалось, что речь шла вовсе не о том, чтобы ублаготворить охваченного похотью привратника. Она попятилась, неуверенно ступая по мусору и битым черепкам.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — не убивай меня.

— Почему же? — повысив голос, резко бросила Фабиола. — Ты же пыталась убить меня. Уже три раза. А ведь я не сделала тебе ничего плохого.

На глаза Помпеи от жалости к себе навернулись крупные слезы.

— Ты переманила к себе всех лучших гостей, — захныкала она.

— Таких еще полно осталось, — прошипела Фабиола. — Я ведь делала это только ради моего брата.

— Его давно нет на свете, — злобно ответила Помпея. — Авгур это говорит наверняка. — Несмотря на опасное положение, в котором она оказалась, рыжая не могла скрыть ненависти к сопернице.

Фабиола знала, что эти слова вполне могут быть правдой, и ее охватил неудержимый гнев. Не долго думая, она взмахнула кинжалом и приставила его к горлу рыжей. С каким же удовольствием она увидела испуг в глазах Помпеи! И все Фабиола никак не могла решиться убить ее. Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. Не может быть, чтобы ей не удалось найти иного выхода.

Помпея почувствовала, что у нее есть шанс.

— Давай убей меня, если самой жить надоело, — резко проговорила она. — Знаешь ведь, как поступит Йовина.

Она не понимала, что этими словами провозгласила себе смертный приговор.

Все отлично знали, что сталось с проституткой, которая год назад попыталась убить госпожу. Сначала ее долго пытали каленым железом, потом ослепили. В конце концов несчастную распяли на Марсовом поле и всех обитателей Лупанария обоего пола отвели туда посмотреть на нее. Пример помогал держать рабов в страхе. Почти всех.

И Фабиола поняла, что иного выхода у нее нет. Помпея настолько потеряла голову от злобы, что ей совсем нельзя было верить. Нужно осуществить весь план с начала до конца. Чтобы укрепиться в решимости, она взглянула на валявшуюся под ногами размозженную змеиную голову. Нет, сегодня следовало забыть о милосердии.

— Дура, — очень спокойно произнесла Фабиола. — Йовина уверена, что я валяюсь в постели с расстроенным брюхом.

Рот Помпеи медленно открылся, а потом закрылся.

— А Веттий, когда на вас напали бандиты из коллегии, сделал все, что мог, но одному человеку не под силу справиться с восьмерыми.

Перепугавшись насмерть, рыжая взглянула на привратника.

Веттий извлек из ножен гладиус, выразительно пожал плечами и полоснул себя острием по левому запястью. Из длинного пореза брызнула кровь; великан улыбнулся, не желая подать виду, что ему больно.

— Госпоже потребуются доказательства того, что на нас напали, — мягким голосом пояснил он. — Чтобы уж наверняка, я по дороге еще бодну парочку-другую колонн.

Поняв, что ее участь решена, Помпея закричала. Наверняка она сама понимала, что это ничего не даст. Никто и не подумал бы прийти ей на помощь. Мало у кого из горожан хватило бы отваги вмешаться в стычку на многолюдной улице, не говоря уже об уединенном проулке. Она неуверенно сделала несколько шагов в одну сторону, потом в другую.

Деться ей было некуда.

Один выход из переулка загораживал Веттий, Фабиола стояла в другом. И во взглядах обоих не угадывалось никакой надежды на пощаду.

Рыжеволосая открыла рот, чтобы закричать снова. Это движение оказалось последним в ее жизни.

Метнувшись вперед, Фабиола кинжалом полоснула Помпею по горлу. И быстро отступила назад, прежде чем из раскрывшейся раны хлынула кровь. На бледном лице Помпеи отобразилось изумление. Она медленно осела в грязь, повернулась и ничком вытянулась между Фабиолой и богатырем привратником. Из-под тела потекла алая струйка.

— Мой брат жив. — Фабиола произнесла эти с лова вслух, чтобы утвердиться в своей уверенности, и плюнула на труп.

«Вот как Ромул должен был чувствовать себя на арене, — думала она. — Убивай, чтобы тебя не убили. Все очень просто и ясно».

Веттий взирал на нее с глубоким благоговением. Он всегда знал, что она прекрасна и очень умна, а теперь получил наглядное свидетельство ее безжалостности. Она вовсе не была обычной беспомощной женщиной, нуждающейся в его защите. Перед ним стоял человек, которому надо было подчиняться, за которым надо было следовать. Но тут голос Фабиолы вернул его к действительности.

— Позволь, я перевяжу тебя, чтобы ты не потерял слишком много крови. — Достав откуда-то кусок чистой материи, Фабиола крепко обмотала руку Веттия.

Потом она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. А он благодарно улыбнулся в ответ. Теперь между ними установилась незримая, но очень прочная связь.

— Подожди здесь немного. Мне понадобится время, чтобы незаметно вернуться обратно.

Веттий кивнул.

— Когда войдешь в дом, подними побольше шума, — наставляла его Фабиола. — Тогда я, несмотря на болезнь, выйду из комнаты и услышу, как ты будешь рассказывать Йовине о том, что случилось с бедняжкой Помпеей.

— Да, госпожа.

Лишь много позже Фабиола вспомнила, как обратился к ней привратник.

Теперь он подчинялся ей чуть ли не больше, чем Йовине.

* * *

Когда Веттий, перепачканный кровью, приплелся в публичный дом, даже Йовина нашла очень мало поводов для упреков. Рассказанная им история показалась госпоже очень убедительной, и, чтобы избежать дальнейших неприятностей, она сразу же запретила всем проституткам покидать здание вплоть до особого распоряжения.

Недолго Фабиола испытывала удовлетворение оттого, что смогла избавиться от постоянной опасности для жизни в лице Помпеи. Ядовитые слова рыжей о том, что Ромул уже мертв, засели глубже, чем поначалу предполагала Фабиола, и теперь тревога терзала ее день и ночь. Она чаще и горячее, чем обычно, молилась Юпитеру. До поры до времени с Востока поступали вполне обнадеживающие новости: в городе только и говорили что о мелких стычках и богатствах, взятых в городах, попавшихся на пути армии Красса. Опираясь на эти слухи, Фабиола пыталась успокоить свою тревогу о Ромуле. Раз нет больших сражений, значит, можно не опасаться, что погибнет много народу. Но все в Риме понимали, что Красс не остановится на взимании дани. Ему требовалось только одно: военный успех.

Любой римлянин знал, что его целью была Парфия.

Когда Фабиола думала об этом, ей становилось дурно.

Положение стало еще хуже, когда пришло известие о разгроме римского войска при Каррах. Лонгин увел восьмой легион за Евфрат и тем самым спас его; легат занимал достаточно высокое положение для того, чтобы его рассказу можно было доверять. Публий, а с ним двадцать тысяч солдат погибли, десять тысяч попали в плен, было утрачено семь орлов. В довершение унижения Красс оказался беспомощным пленником в Селевкии. Триумвират сократился до двух человек.

Эта весть могла обрадовать Помпея и Цезаря, но для Фабиолы она оказалась сокрушительным ударом. Ромул, несомненно, оказался в числе погибших. Даже если это и не так, она больше не увидит его — он затерялся на дикарском Востоке. Все время пребывания в Лупанарии она умело прятала свои чувства от окружающих, но последние новости и сопряженная с ними уверенность в худшем сломали что-то в душе Фабиолы.

Несколько недель ей удавалось прятать свое горе от всех, даже от Брута. Она улыбалась, смеялась и отработанными приемами развлекала гостей, тогда как на деле ее переполняла неизбывная печаль, которая со временем не ослабевала, а, напротив, усиливалась, превращаясь в глубокое, неодолимое горе. Мать давно умерла, сделавшись одной из бесчисленных безымянных жертв соляных шахт, а теперь за нею следом отправился и Ромул. Фабиоле все труднее и труднее становилось изображать безмятежность. Эта не по годам умная женщина быстро утрачивала волю к жизни.

«Какой смысл мне жить дальше? Я ничто. Никто. Проститутка, — потерянно думала она. — Рабыня, у которой на свете не осталось ни одного родственника, кроме того негодяя, от которого мать понесла нас».

Что же касается желания отомстить тому аристократу, который изнасиловал ее мать… когда она думала о нем, было ясно, что оно несбыточно. На этом пути ей удалось достичь очень малого: всего лишь единожды увидеть статую Цезаря в доме Максима. Но жажда мести в ней не угасла, и она продолжала изыскивать возможности для нее, подхлестываемая непрерывными мыслями о Ромуле. О том, как Гемелл уволок его, чтобы продать в лудус. О том, как близко он находился в ту ночь, когда возле Лупанария разгорелся скандал. О том, что она могла бы отыскать его вовремя, если бы раньше заполучила в клиенты Мемора. Печаль и вина терзали Фабиолу от рассвета до заката.

Когда в публичном доме появилась новая девушка из Иудеи, Фабиола решила, что теперь у нее есть неплохая возможность узнать о том, где же мог погибнуть Ромул. И хоть немного приглушить тоску. Но рассказы о пустынях Востока повергли ее в ужас: невыносимая жара, отсутствие воды, кочевники со смертоносными луками… В воображении Фабиолы то и дело возникали ужасные видения, одно страшнее другого. Она стала плохо спать, ее мучили кошмары. Вскоре ей пришлось прибегнуть к настойке мандрагоры, чтобы хоть немного вздремнуть.

* * *

Как-то раз, поздно утром, Фабиола все еще лежала в постели. Ей не хотелось никого видеть. Уже два месяца она пребывала в таком ужасном состоянии. Йовина предложила ей переселиться в комнату получше, но она решила остаться в той крохотной каморке, куда ее поселили сразу по прибытии в Лупанарий. Так ей было легче. На вбитых в стену железных крюках висели излюбленные одежды Фабиолы, на низком столике были расставлены краски для лица и духи. Один угол занимал алтарь, на котором располагалось изваяние Юпитера и несколько десятков жертвенных свечей. Все эти годы Фабиола подолгу простаивала на коленях перед всемогущим богом, молясь за своих родных. Не скупилась она и на щедрые подношения в огромный храм, расположенный на Капитолийском холме.

Все ее усилия оказались тщетными.

Ромул и мать погибли.

Фабиола была уверена, что до самого вечера к ней не придет никто из постоянных гостей. В этом было хоть какое-то утешение — нынче она не смогла толком поспать из-за привидевшегося ей кошмара, в котором Ромула нещадно рубили парфянские мечи. Даже сейчас она никак не могла изгнать это видение из головы.

— Ромул… — Фабиола уронила голову и почувствовала, как из ее глаза выкатилась слеза. Потом еще одна и еще. А затем плотину прорвало. Печаль сломила ее, волны страдания снова и снова вздымались из глубин ее существа, и она принялась громко всхлипывать. Она не плакала с того дня, как оказалась в борделе. Но сегодня не могла сдержаться.

Она оплакивала свою мать. Ромула. Свою давно утраченную невинность. Даже Юбу, который всегда хорошо относился к ней.

Деликатный стук в дверь заставил ее очнуться.

— Фабиола? — Это была Доцилоза.

Она сглотнула стоявший в горле ком и вытерла глаза уголком покрывала.

— В чем дело?

— Пришел Брут. Он хочет тебя видеть.

Она не рассчитывала увидеть самого верного из своих любовников по меньшей мере два дня. Нынче у нее не хватит сил прикидываться веселой и довольной.

— Сейчас?

Доцилоза заглянула внутрь и решительно вошла, бесшумно, но плотно закрыв за собой дверь.

За минувшие четыре года эта пожилая женщина много раз проявила себя как верный и надежный товарищ. Она выполняла разные поручения Фабиолы, покупала в городе всякие нужные вещи и снабжала ее сведениями о поступках и настроении Йовины. Фабиола доверяла Доцилозе куда больше, чем любой из проституток. После того как ее уличили в стремлении стать первой, полностью доверять нельзя было никому. А уж после истории с Помпеей тем более.

— Что случилось? — Доцилоза присела на кровать и взяла руки Фабиолы в свои.

Та зарыдала еще отчаяннее.

— Ну-ка, рассказывай. — Доцилоза произнесла эти слова ласково, но с непререкаемой твердостью.

И она рассказала все. До мельчайших подробностей. Начиная с того, как Вельвинну изнасиловали на улице, и кончая еженощными визитами Гемелла. О том, как Ромул стал заниматься с Юбой и его продали в лудус. И как она сама попала в Лупанарий.

Доцилоза слушала ее, не прерывая ни единым звуком. Когда же Фабиола умолкла, она наклонилась и нежно поцеловала ее в лоб. Этот поцелуй значил для молодой женщины едва ли не больше, чем все, что случилось с нею за недолгую жизнь.

— Бедное дитя. Сколько же ты перенесла. — Доцилоза вздохнула, ее глаза потемнели от печали. — Жизнь порой бывает очень тяжкой. Но она продолжается.

— А какой смысл так жить? — вяло спросила Фабиола.

Доцилоза обняла ее за плечи.

— Тот красавец аристократ, вот в чем смысл! Брут сделает для тебя все, что ты пожелаешь. — Она пригладила роскошные волосы Фабиолы. — Сама ведь знаешь, что это так.

Фабиола понимала, что Доцилоза права. Брут действительно был добрым, достойным человеком и очень нравился ей. Рисковать утратой наилучшего шанса на то, чтобы выбраться из Лупанария и начать новую жизнь, было бы непростительной глупостью.

— Вытри глаза и оденься, — строго сказала Доцилоза. — Не стоит заставлять его ждать слишком долго.

Фабиола, которой стало немного лучше, послушно кивнула. После того как она раскрыла сердце искренне сочувствовавшему ей человеку, у нее словно гора упала с плеч. Доцилоза помогла ей выбрать одежду — шелковую тунику с низким вырезом, — подкрасить щеки охрой и надушиться. К счастью, благодаря прекрасному цвету лица Фабиоле не требовалось пользоваться белилами.

— Спасибо тебе, — ласково сказала она.

Доцилоза кивнула:

— Моя дочка, наверно, была бы сейчас такой же, как и ты.

Фабиола почувствовала угрызения совести. Она ни разу не спросила Доцилозу о дочери.

— Что с нею случилось?

— Сабину отобрали у меня, когда ей было шесть лет, — с деланным спокойствием ответила Доцилоза. — Продали в храм в прислужницы.

— Ты видела ее после того?

Доцилоза покачала головой. На ее глазах выступили слезы.

Фабиола крепко обняла ее.

— Да благословят тебя боги, — прошептала она.

Доцилоза коротко улыбнулась. Она овладела собой за считанные мгновения.

— Иди, — бодрым тоном сказала она. — Он в вашей обычной комнате.

Фабиола быстро пошла по коридору.

Любовник ждал ее в той же комнате, где она впервые отдалась ему. Брут желал пользоваться только этим помещением, и Йовина с готовностью наделила его этой привилегией. Такие богатые и постоянные гости, как этот офицер, входивший в число приближенных одного из триумвиров, встречались нечасто.

— Какой сюрприз! — Фабиола проскользнула в комнату и приняла позу, позволявшую гостю любоваться ее полуобнаженной грудью.

Воздух был насыщен благовониями, горели только два из многочисленных масляных светильников. Ложе было усыпано лепестками роз. Хотя Доцилоза совсем не располагала временем, она все же умудрилась наилучшим образом приготовить помещение.

К изумлению Фабиолы, Брут поднялся ей навстречу. Обычно они сразу падали на постель. Но сегодня он казался необычайно серьезным.

— Ты не сердишься? — немного волнуясь, спросила она. — Прости, что заставила тебя долго ждать, но я не думала увидеть тебя сегодня.

Брут улыбнулся и поцеловал ее.

— Дело не в этом.

— А в чем же? — осведомилась Фабиола и потупила взор, надеясь, что он не заметит ее покрасневших глаз.

— Я поговорил с Йовиной.

Фабиола вся обратилась в слух. Как правило, разговоры Брута со старой каргой продолжались ровно столько, сколько требовалось, чтобы передать ей деньги. Хозяйка Лупанария была неприятна ему.

— О чем же?

У Брута не хватило терпения. Он показал ей правую руку, которую все это время прятал за спиной.

Некоторое время Фабиола, не понимая, смотрела на свиток пергамена. А потом кровь прилила к ее щекам.

— Это?..

Он кивнул:

— Твоя манумиссия.

Чувствуя, что ее сердце вот-вот разорвется, Фабиола взяла свиток. Менее всего на свете она рассчитывала сегодня получить документ, в котором ее поименуют свободной женщиной. При мысли о том, что она навсегда расстанется с Лупанарием, ее дух воспарил в поднебесные выси. Несмотря на кричащую роскошь и показное великолепие, он был всего лишь борделем с дорогими шлюхами.

«Может быть, Доцилозе что-то было известно?» — подумала она.

Жизнь продолжалась.

Глубоко вздохнув, чтобы немного успокоиться, Фабиола взглянула на Брута:

— Но почему именно сейчас?

Брута ее вопрос, казалось, смутил.

— Давно уже надо было это сделать, — пробормотал он. — Но я был очень занят. Ты же знаешь, соотношение сил между Цезарем и Помпеем меняется порой несколько раз на день.

Фабиола положила ладонь ему на руку и безмятежно улыбнулась. Она знала, что ему очень нравится такая ее улыбка.

— Но что это меняет, любовь моя?

— Положение в городе ухудшается быстрее, чем когда-либо. — Он нахмурился. — Клодий давно уже ускользнул из-под руки Цезаря, а Милон никогда и никому по-настоящему не подчинялся. Сейчас их банды почти полностью владеют городом. Выборы постоянно откладываются, а чиновники не решаются возражать против этого из страха за свою жизнь. В Риме стало слишком опасно.

Фабиола кивнула. После того как пришло известие о разгроме и пленении Красса, насилие в городе приобрело неслыханный размах. Уличные убийства сделались обычным явлением, чуть не каждый день где-то вспыхивали волнения, во время которых частенько поджигались общественные здания. Наглые и алчные политиканы во главе с Клодием Пульхром и Титом Милоном яростно боролись за власть, и будущее Рима представлялось в очень темном свете. Тем более что Цезарь крепко увяз в Галлии, а Помпей сохранял нейтралитет и ждал, когда же Сенат обратится к нему за помощью.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказал Брут. — Подальше от города — пока обстановка тут не успокоится. Вот я и решил, что лучше всего будет выкупить тебя на свободу.

У Фабиолы потеплело на сердце.

— Да благословят тебя боги во веки веков, — сказала она и еще раз поцеловала его.

Было заметно, что ее реакция понравилась Бруту. Он тут же заговорил о своей новой вилле в Помпеях и тех усовершенствованиях, которые там предстояло сделать. Но пока Фабиола слушала его, прежняя скорбь навалилась на нее с новой силой. Она только-только стала свободной, а уже забыла о Ромуле. Ее глаза вновь наполнились слезами, и она поспешно отвернулась.

Брут умолк на полуслове.

— Фабиола?..

— Ничего… Я… — Несмотря на все старания, ее подбородок предательски дрожал.

Брут погладил ее по щеке:

— Скажи мне, что случилось. Я помогу тебе.

Как всегда, его забота тронула Фабиолу.

— Я вспомнила о своем брате-близнеце, — печально ответила она.

— У тебя есть брат? Раб? — Брут рассмеялся. — Я выкуплю и его тоже!

— Ты не сможешь.

Аристократ улыбнулся:

— Не могут же за него запросить больше, чем за тебя.

Она хотела спросить, сколько пришлось заплатить за нее, но Брут приложил палец к ее губам.

— Йовина умеет отчаянно торговаться, — сказал он и потребовал: — Расскажи про своего брата.

— Ромул был в армии Красса.

Брут растерялся. Такого он не ожидал.

Не выдавая своих источников, Фабиола пересказала ему то, что смогла узнать от Мемора и Веттия о бегстве Ромула из школы гладиаторов и о том, почему он, по всей вероятности, оказался в войске, которое отправилось воевать в Парфию.

В Галлии Бруту довелось повидать много сражений, и он хорошо знал, насколько тяжела и опасна жизнь рядового воина. Слышал он и о случившемся под Каррами и понимал, что шансов уцелеть после такого разгрома очень мало. Лихорадочно соображая, что бы сказать, он рассеянно поглаживал руку женщины.

Некоторое время оба молчали.

И вдруг лицо Брута прояснилось.

— Он мог попасть в плен! — с напускной бодростью воскликнул он. — Пусть волнения немного улягутся, а через несколько месяцев я отправлю гонца на Восток. Может быть, нам удастся выкупить его.

Фабиола понимала, что Брут не слишком уверен в успехе, но как же ей хотелось поверить его успокаивающим словам. Ей было необходимо получить какую-то еще точку опоры, кроме мести, и она позволила себе проникнуться этим убеждением. Она подумала о десяти тысячах пленников, захваченных парфянами. Никто не знал, какая судьба кого из них ожидает. Кроме богов. Закрыв глаза, она безмолвно взмолилась с таким жаром, какого не ощущала в себе прежде.

«Юпитер, сбереги моего брата от беды!»

Когда первая эйфория после получения манумиссии улеглась, Фабиола попросила Брута еще об одной услуге. Он с радостью согласился: цена, которую нужно было уплатить за простую кухонную рабыню, не значила для него ровным счетом ничего. Благодаря участию в галльской кампании Цезаря Брут изрядно разбогател. Покупка Доцилозы означала, что Фабиола сможет взять на виллу своего любовника верную спутницу. Ей не придется оставаться в одиночестве во время неизбежных поездок Брута в Рим по делам. Фабиола просила Брута также купить обоих привратников, но тут Йовина отказала наотрез. Они были слишком важны для ее дела.

Несомненно, многие запомнили отъезд Фабиолы из Лупанария на всю жизнь. Йовина вздыхала, не в силах скрыть сожаления о том, что лишилась самого ценного своего имущества; проститутки то смеялись, то плакали; Клавдия, как ни странно, разобиделась, позавидовав наконец удаче своей подруги. Сильнее всего Фабиолу тронуло то, насколько сильно переживали Бенигн и Веттий.

— Не забывай нас, — пробормотал Веттий, глядя в пол.

Она никогда не смогла бы их забыть. Столь верные и преданные люди встречаются очень редко.

На следующий день после освобождения Фабиолы любовники направились в Остию, римский порт. Возле одного из причалов стоял пришвартованный «Аякс», низкобортная либурна Брута. Заметно уступавшее величиной триреме быстроходное судно с двумя рядами весел было его утехой и предметом гордости. Острый нос «Аякса» уверенно резал волны. Погода была неспокойной, и капитан не решался уходить далеко от берега, опасаясь, как бы судно не снесло в море. Сотня рабов, подбадриваемых ритмичным грохотом барабана, надрывалась на веслах, чтобы поскорее доставить Брута и Фабиолу к месту назначения — городу Помпеи, расположенному на берегу славного Неаполитанского залива. Плавание на юг должно было продлиться около шести дней.

Путешествие на корабле не понравилось Фабиоле. Хотя от ветра и дождя ее укрывал шатер из плотной ткани, в котором постоянно горела жаровня, она все же чувствовала себя неуютно — хлюпавшая за бортом вода непрерывно напоминала ей о хрупкости человеческой жизни. Зато Брут оказался в своей стихии. На протяжении всего плавания он делился со спутницей воспоминаниями о кампании в Галлии.

Подробности войн, которые вел Цезарь, очень заинтересовали Фабиолу. Если хотя бы половина из того, что рассказывал ей Брут, соответствовала действительности, этого полководца следовало считать непревзойденным вождем и тактиком. Чтобы одолеть такого в борьбе за власть, Помпею придется изрядно потрудиться. Но за все шесть дней Брут ни словом не обмолвился о случившемся шесть лет назад восстании венетов[23], которое удалось подавить благодаря его собственным опыту и таланту флотоводца. Когда же она деликатно напомнила ему об этом, Брут залился краской от смущения. Неподдельная скромность была еще одним качеством, которые Фабиоле так нравились в нем.

— Венеты покорились нам двенадцатью месяцами раньше, — начал он. — Но за время долгой зимы они собрались с силами, и как-то раз друиды уговорили вождей племени взять в плен нескольких наших офицеров, занимавшихся фуражировкой. Эти псы рассчитывали получить за них богатый выкуп. Они укрылись в крепостях, построенных на островах и отмелях. Мы не могли добраться до них пешком, разве что во время отлива.

Фабиола мало что знала об этой кампании и сейчас нетерпеливо ждала продолжения.

После того как Брут начал рассказ, уговорить его закончить оказалось нетрудно.

— Когда наступила весна, мы выстроили на Лигере флот трирем и спустились к устью. И застали мерзавцев врасплох!

Фабиола вздрогнула — «Аякс» поднялся на вершину волны и соскользнул в ложбину между валами.

— Долго еще? — спросила она.

Брут сразу же вызвал капитана, босоногого грека, который то стоял на руле, то прохаживался по палубе и орал на рабов. Тот долго что-то объяснял. Выслушав его, Брут повернулся к Фабиоле:

— Осталось совсем немного, любовь моя. Мы уже миновали Мизенум и вошли в залив.

Фабиола улыбнулась.

— Неужели у венетов не было настоящих больших кораблей?

— Еще как были! Большие килевые суда с огромными парусами. Наши рядом с ними казались игрушками, — победоносно улыбнувшись, сказал Брут. — Но Марс ниспослал нам штилевую погоду, мы полдня шли на веслах и прижали их к причалам и скалам, на которых они устраивали свои селения. Чтобы избежать неожиданностей, я приказал привязать к длинным серпам шесты, и мы порезали их снасти в клочья.

Его любовница восхищенно ахнула.

— Мы высадили большой отряд, и он мигом захватил селения. И офицеров освободил. — Брут тяжело вздохнул. — Цезарь хотел, чтобы венеты послужили примером для всех остальных. Мы казнили предводителей восстания, а все племя продали в рабство.

Фабиола поправила украшенный жемчугом золотой обруч, придерживавший ее волосы, и постаралась смирить воображение, чтобы оно не нарисовало ужасную сцену: крики искалеченных и умирающих воинов, покрасневшее от крови море, качающее на своих волнах безжизненные тела. Охваченные огнем соломенные крыши, рыдающие женщины и дети, которых избивают и связывают веревками, — новые рабы, которые должны еще сильнее обогатить Рим. И то, что Цезарь совершал все это во имя Рима, не могло служить оправданием таких деяний. В жизни должно быть что-то еще помимо войны и захвата рабов.

Почувствовав ее волнение, Брут взял руки Фабиолы в свои ладони.

— Война чудовищна, моя дорогая. Но когда Цезарь станет единоличным правителем, нам больше не будет нужды кого-то завоевывать. В республику вернется мир.

«Твой полководец истребил и ограбил целые народы для того, чтобы выплатить долги Крассу и разбогатеть самому, — горько подумала Фабиола. — Для этого необходимо особое хладнокровие, вернее бездушие. Такой человек, конечно же, мог без зазрения совести изнасиловать одинокую рабыню восемнадцать лет назад Я должна встретиться с ним. И выяснить, действительно ли это был он».

— Когда же ты наконец представишь меня Цезарю? — спросила она, затрепетав ресницами. — Я хочу своими глазами увидеть человека, перед которым ты так благоговеешь.

С недавних пор Цезарь стал проводить зимы в Равенне, находившейся в двухстах милях севернее Рима. Брут намеревался, устроив Фабиолу на вилле, отправиться туда на либурне для совещания с вождем.

— Он мне говорил, что и сам хочет познакомиться с тобой, — ответил Брут. Нетрудно было заметить, что это приятно ему. Но тут же он добавил, досадливо поморщившись: — Но это случится не слишком скоро. Эти проклятые оптиматы[24], что собрались в Сенате, давят на Помпея, вынуждают его нарушить соглашение и вернуться в город. А Цезаря они хотят отдать под суд за превышение полномочий проконсула Галлии.

— Катон и его прихвостни?

Скорчив гримасу отвращения, Брут кивнул.

Фабиола много знала о молодом сенаторе, который поставил себе целью жизни спасти Рим от тех, кого он считал алчными лицемерами. Он и еще ряд политиков, придерживавшихся сходных взглядов, назвали себя «оптиматами» — лучшими. Цезаря они считали своим злейшим врагом. Бывший квестор Катон был прекрасным оратором, вел такую же аскетическую жизнь, как и его главный враг, часто облачался в черное — потому что честолюбивые политики носили пурпур. Однажды он даже посетил с несколькими друзьями Лупанарий. Но, в отличие от всех остальных знатных посетителей, он отказался от женщин и мальчиков, которых предлагала ему Йовина, но изъявил желание отдохнуть в бане. Эта сдержанность тогда восхитила Фабиолу, которая слушала его подстрекательские речи из своего тайника.

— И его дружок Домиций. Они постепенно загоняют Цезаря в угол.

— Но ведь он не хочет отказаться от командования своими легионами.

— С какой стати?! — воскликнул Брут. — После всего, что он сделал для Рима?

Фабиола кивнула, вспомнив недавно услышанные от кого-то слова о том, что, если Цезарь вернется в Рим как простой гражданин, с ним будут обращаться хуже, чем с собакой.

— А если Помпей распустит свои?

— От него-то этот коварный сукин сын такого не потребует. — Брут стукнул кулаком по ладони. — Сплошное лицемерие!

Фабиола вздохнула. Двое могущественных людей, имевших в своем распоряжении сильные армии, боролись за власть, манипулируя в своих интересах слабевшим на глазах Сенатом. Складывалось впечатление, что республика неуклонно движется к гражданской войне.

Вскоре после того, как они закончили этот разговор, либурна подошла к Помпеям и мягко ударилась о бревенчатую стенку причала. Усталые рабы вынули и уложили вдоль бортов тяжеленные весла. С работой на сегодня было покончено. Несколько моряков баграми удерживали «Аякс» на месте, кто-то поспешно выскакивал с канатами на причал и намертво крепил их к большим каменным тумбам. Брут бросил капитану несколько коротких фраз: необходимо было напомнить, что корабль должен быть готов к отплытию в любой момент. Тщательно придерживая одной рукой одежды, Фабиола позволила своему спутнику снести себя на берег. За ними последовала Доцилоза.

Расположенная немного южнее города гавань Помпеев была намного меньше, чем порт в Остии. Подле больших военных трирем покачивались на волнах рыбацкие лодки. Устье реки Сарна, обнесенное крепостными стенами, служило пристанищем для тяжело нагруженных барж. Помпеи представляли собой важный торговый порт. На большом неуклюжем судне, забитом пассажирами, спускали парус — предстояла остановка на пути из Мисениума в Суррентум, находящийся на другом берегу залива.

Над городом и гаванью, подавляя все своей громадой, возвышался Везувий. Фабиола не могла отвести взгляда от гигантской горы. Ее вершину окутывали серые облака, верхняя часть склонов была одета в зеленый покров лесов, а ниже располагались фермы и пустые в эту пору поля. Это было поистине впечатляющее зрелище.

— Говорят, что там, наверху, обитает сам Вулкан, — сказал Брут. — Лично я в этом не уверен. — Он хохотнул и добавил: — Кратер на вершине — уж очень гадкое место. Летом там невыносимая жара, а в это время года всегда лежит снег. И никаких признаков присутствия бога. Но это не удерживает местных жителей от попыток ублаготворить его во время Вулканалий. Они за неделю сжигают в жертвенном огне больше рыбы, чем съедают за год. Что с них взять — суеверные крестьяне!

Закаленный в боях аристократ не слишком уважал богов. Исключение составлял лишь Марс — бог войны.

Фабиола поежилась и плотнее запахнула шерстяной плащ. Несмотря на холод, в гавани сильно пахло тухлой рыбой и помойкой. Взглянув в темную воду, она скорчила брезгливую гримасу.

— Стоки из города, — пояснил Брут. — Но ты не беспокойся — на вилле нет ничего подобного. Там отличная клоака, которая уходит на полмили в сторону.

Восемь рабов с несчастным видом дожидались, стоя рядом с опущенными на землю большими носилками. Оставив недавно освобожденную Доцилозу следить за разгрузкой багажа, Фабиола и Брут уселись в носилки и направились на виллу.

Улицы Помпеи были почти безлюдными. Немногочисленные прохожие торопливо шли, пригнув головы и пряча лица от резкого ветра, кто в бани, кто на рынок. Старый авгур обеими руками держал колпак, чтобы его не сдуло и не унесло. Рядом с носилками с веселым смехом пронеслась стайка оборванных ребятишек, которым удалось украсть где-то каравай хлеба. Вслед им неслись гневные вопли.

Форум, где еще кипели строительные работы, оказался довольно внушительным для провинциального городка. В архитектурном ансамбле площади господствовал недостроенный храм Юпитера, вокруг которого располагались еще несколько святилищ, непременный театр и публичная библиотека. Перед многими зданиями красовались статуи богов. Значительную часть остального пространства занимал крытый рынок, ветер заглушал призывные крики торговцев.

Носилки довольно долго плыли, плавно покачиваясь, прочь из города и дальше на север, за его пределы. Брут, похоже, позабыл о том, что Фабиола устала во время путешествия, и увлеченно рассказывал о вилле, к которой они направлялись.

— Ее построила для себя семья видных аристократов. Но лет тридцать назад у них начались большие трудности, и они продали ее богатому плебею. Во времена Суллы[25] они оказались не на той стороне, — подмигнув, пояснил Брут.

Фабиола принужденно засмеялась двусмысленной шутке. За недолгое время своего правления диктатор истребил множество людей.

— Авгуры говорят, что к дурным людям рано или поздно приходят неудачи. А может быть, дело в том, что этот купец жил на Авентине. — Брут пожал плечами. — Он выставил виллу на продажу две зимы тому назад, когда и покупателей-то не было. Так что досталась она мне почти задаром, — улыбнувшись, добавил он.

— Купец, ты говоришь? — с неожиданным интересом переспросила Фабиола, подавшись вперед. — С Авентина?

Он удивленно взглянул на нее:

— Да. Такой старый вонючий толстяк. А что?

— Как его звали?

Брут задумался, провел рукой по коротко подстриженным каштановым волосам.

Сердце Фабиолы вдруг заколотилось часто-часто.

— Гемелл?.. — Он еще немного помолчал и твердо сказал: — Да, Гемелл, так его звали.

Напряжение отпустило Фабиолу, она вздохнула с облегчением. Ее давняя мечта о том, что она станет владелицей виллы своего бывшего хозяина, нежданно сбылась.

— Ты знала его? — с любопытством спросил Брут.

Она схватила его руку и крепко стиснула.

— Это он продал меня в Лупанарий.

— Вот мерзавец! — Вспышки гнева случались у Брута нечасто и бывали очень впечатляющими.

— Но ведь иначе я не встретила бы тебя, — потупив взгляд, сказала Фабиола.

— Верно. — Сразу успокоившись, он выглянул из носилок. — Может быть, это тебя немного утешит: я слышал, что в последнее время все его дела пошли прахом. Он лишился всего состояния, когда корабли со зверями, которых он купил для цирка в Египте, утонули во время бури.

И снова в душе у Фабиолы вспыхнула печаль. Ей вспомнились их с Ромулом детские мечты о том, как они станут бестиариями и будут ловить диких зверей. С тех пор, казалось, прошла целая жизнь.

— Ростовщики гонялись за ним круглосуточно, — добавил Брут. — Ему пришлось даже продать свой авентинский дом.

Боль утихла, на смену ей пришло успокоение. К тому времени, когда впереди показались высокие стены ее нового дома, Фабиола твердо поняла, что Юпитер непостижимым, как это водится у богов, образом продолжает заботиться о ней.

Месть свершилась: Гемелл сделался одним из множества бездомных, наводнявших улицы Рима и выпрашивающих подаяние у тех, кто побогаче. Купец ставил деньги превыше всего на свете, и нынешняя участь была для него страшнее и мучительнее, чем быстрая смерть от ножа, который всадили бы ему под ребра в каком-нибудь глухом закоулке. Что ж, поделом злодею, хотя еще лучше было бы, если бы она могла постучать в дверь нынешнего жилища Гемелла и сообщить, что это она, Фабиола, теперь владеет его обожаемой виллой. Ее радость омрачало лишь то, что Ромул и мать не могут порадоваться вместе с нею. Но они, несомненно, следят за нею с той стороны.

Теперь, став любовницей могущественного патриция, она могла всецело отдаться выяснению личности своего отца. Ключом к разгадке, по доброй воле или не зная того, должен был послужить Брут. Он с готовностью введет ее в самые высшие круги римского общества как равную тем, кто некогда презирал ее. И где-то там должны обнаружиться улики. Возможно, они окажутся совсем близко, на расстоянии вытянутой руки.

На это должно было уйти некоторое время, но Фабиола решила не успокаиваться, пока ее мать не будет отмщена.

Глава XXIX

Поход

Восточнее Селевкии, осень 53 г. до н. э.

Безжизненная равнина уходила в бесконечность. За спинами воинов вздымался пролегший с севера на юг грандиозный горный хребет, снеговые шапки на его вершинах являли собой разительный контраст с лежавшей далеко внизу песчаной пустыней. Путь сквозь бесчисленные узкие ущелья, через бурные реки с обжигающе холодной водой, по тропам, змеящимся по самому краю ужасающих обрывов, занял не одну неделю. Несколько сотен легионеров пропало под обвалами и умерло от горной болезни. На голых склонах трудно было отыскать топливо для костров, случайный горный козел, оказавшийся на расстоянии выстрела из лука, не мог насытить всех. Вяленое мясо, пресный хлеб и сила воли все же помогли уцелевшим пленникам преодолеть ужасные горы.

Да еще тот факт, что любого, кто отказался бы идти дальше, ждала немедленная казнь. Дисциплина в парфянском войске была еще строже, чем в римском.

Тем утром колонна, в которой все еще оставалось около девяти тысяч солдат, бодро шла по извилистой дороге. Выход на ровную землю сам по себе воспринимался воинами как успех. По обеим сторонам их пути лежали невысокие барханы, словно приветствие от следующей пустыни. В совершенно безоблачном небе виднелись лишь извечные его обитатели — стервятники.

Но эта дикая местность казалась далеко не столь устрашающей, как пустыни близ Карр. Эти люди перенесли неимоверные страдания, видели немыслимые ужасы. Сейчас им предстояло всего лишь выдержать очередное испытание. Выжить.

Ромул поправил тряпку, которой повязал голову для защиты от солнца, вытер пот с лица. Как и все остальные, шлем он нес на шесте, перекинутом через плечо. Здесь, где на сотни миль вокруг не было ни одного врага, в нем не было нужды.

Бренн и Тарквиний уверенно шагали рядом с ним. Именно их усилия и способности помогли оставшимся воинам шестого легиона выжить во время перехода через горы. Шкуры волков, добытых Тарквинием, служили одеялами, а Бренн, которому кто-то из стражников дал лук, регулярно добывал то горного барана, то козу.

Парфяне перебили почти всех офицеров, и среди легионеров воцарилось безвластие. Войско не может существовать без командиров, тем более если в нем вдруг соединились солдаты из разных отрядов. Организовать римских пленников оказалось непросто. Как и следовало ожидать, парфянские офицеры, поставленные командовать, постарались свести вместе тех людей, которые и прежде служили в одних подразделениях, но сейчас, через два месяца после выхода из столицы, легионеры начали проявлять строптивость и часто так или иначе уклонялись от выполнения команд.

Многие легионеры стали относиться к Тарквинию как к неофициальному вождю. Он несколько месяцев возился с ранеными, да и о его способности предсказывать будущее уже знали все в войске. То, что этруск понимал парфянский язык, естественно, заставило победителей обратить на него внимание. Тайные знания, которыми он владел, тем более заслуживали уважения. И потому Тарквиния назначили на должность, которой в римском войске соответствовал чин центуриона, он подчинялся офицеру, возглавлявшему одну из вновь сформированных когорт. Хотя гаруспик не принадлежал к регулярному римскому войску, легионерам было приятнее получать приказы от своего соотечественника, нежели от чужака.

Пока что вооружена была лишь та когорта, к которой причислили этруска. Ромул и Бренн не на шутку гордились этим. Но причину такого особого отношения знал только Тарквиний. Воины остальных когорт простодушно радовались тому, что им не нужно тащить на себе еще и оружие. Оно ехало в обозе, который составляла длинная вереница вьючных мулов, нагруженных оружием, провизией и водой.

— Когда же мы доберемся до Маргианы? — спросил Ромул.

— Недель через пять-шесть, — отозвался этруск.

Молодой воин застонал. Ему уже казалось, что они никогда не доберутся до места назначения, находившегося где-то на северо-восточной границе Парфянской империи.

— Хорошо хоть, этим недоносками тоже приходится переться в эту даль. — Бренн указал на воинов, сопровождавших колонну с обеих сторон.

Пленных было в двадцать раз больше, чем охранявших их парфян, но это ничего не значило. Они удалились на северо-восток от Селевкии на тысячу с лишним миль, и тут не было никакого смысла бунтовать, отсюда некуда было идти. Лишь темнокожие местные жители точно знали, где именно в этом безбрежном песчаном море находятся дарующие жизнь колодцы с водой, и римлянам оставалось лишь идти туда, куда их вели. Без воды здесь было совершенно невозможно выжить.

— Почему они не послали катафрактариев охранять нас? — задумчиво проговорил Ромул.

— Вряд ли Рим легко смирится с поражением, — ответил Бренн. — Наверно, Ород держит их при себе на случай нового вторжения.

Тарквиний хохотнул.

— Царь, наверное, этого не знает, но мстить ему никто не собирается. Цезаря, конечно, не обрадовала потеря денежных сундуков, из которых он мог в любой момент зачерпнуть, но сейчас он по уши увяз в других делах. Ну а Помпей только порадовался тому, что Красс исчез с горизонта. Теперь он может сосредоточиться на борьбе с Цезарем.

Ромул вздохнул. Как же мало значили тут перипетии римской политики.

— Но если Рим сделает вид, будто ничего не было, как же мы вернемся домой? — растерянно пробормотал он. — Мы ведь и так уже оказались невесть где, а идем еще дальше, на самый край света.

— Мы вернемся назад сами, своим путем, — шепотом ответил Тарквиний.

Галл не слышал его последних слов.

— Забытый легион — вот кто мы такие! — издевательским тоном прогремел он, указав вперед.

Все взгляды устремились на великана.

Пакор, парфянский офицер, которому поручили возглавить войско из пленных римлян, поступил дальновидно, выпросив для себя одного из трофейных орлов, захваченных при Каррах. Остальные украшали дворец Орода, ну а этот постоянно находился в голове колонны.

Бренн, хорошо понимавший значение металлической птицы, снова указал на нее пальцем. Для нового войска парфянской армии наличие штандарта было жизненно важным фактором, для солдат же он сделался самым ценным из всего, что у них осталось. И множество глоток ответило на крик Бренна горделивым восклицанием. После Карр эти люди имели мало причин для радости — до нынешнего дня.

Стражи не без любопытства наблюдали за происходящим, но пока не вмешивались. Вдали от столицы они не так блюли дисциплину. На первых порах они казнили немало народу — в поучение остальным. Но пока что у них не было оснований безоглядно доверять своим недавним противникам. И нельзя было сказать, появится ли такое доверие вообще до первой серьезной стычки с врагом.

Тарквиний улыбнулся:

— Хорошее название.

— И звучит отлично, — согласился Ромул.

— Так тому и быть! — Бренн набрал полную грудь воздуха и обернулся к тем, кто шел сзади.

— Забытый легион!

Слова галла сразу же подхватили, и неподвижный воздух содрогнулся от сотен голосов.

Крики разносились все дальше и дальше по колонне, многие парфяне встревожились и взялись за оружие. Такого за все время пути еще не случалось.

Ехавший неподалеку Пакор приблизился и подозвал к себе Тарквиния. Услышав объяснение, он улыбнулся и что-то выкрикнул своим людям. Его слова успокоили конвоиров. А командир пришпорил лошадь и поскакал вперед. Не таким он был человеком, чтобы прятаться за спину воинов.

— Что он хотел? — спросил Ромул.

— Как — что? Узнать, почему мы кричим. Я объяснил ему, что мы теперь называемся Забытым легионом, а он ответил, что от нас многого ожидают.

Бренн, довольный тем действием, которое произвели его слова, широко улыбался.

— И еще он сказал, что наши боги от нас отвернулись.

— Они отвернулись от нас в тот день, когда мы переправились через реку, — вмешался Феликс. После того как римляне покинули Селевкию, находчивый малорослый галл примкнул к троим друзьям.

— Если от кого и отвернулись, — задумчиво ответил Бренн, — то только не от Забытого легиона.

— Может, ты и прав. — Феликс осенил себя знаком, охраняющим от зла. — Как-никак, а мы живы!

Ромул был с ними согласен и горячо, хоть и безмолвно, возблагодарил Юпитера за покровительство. При этом он почему-то взглянул на этруска, который шел со смутной улыбкой на устах. За весь долгий поход его ни разу ничто не встревожило, и это казалось Ромулу странным. Бренн, казалось, полностью смирился со своей участью, но все остальные изрядно опасались того, что может ждать их за пределами известного мира. Зато Тарквиний явно наслаждался происходящим. Раз в несколько дней он описывал то, что увидел, на старинной карте и объяснял Ромулу, что его заинтересовало, если тот спрашивал. Благодаря этим урокам молодой воин тоже начал получать удовольствие от путешествия и даже зауважал знойные пустыни и оставшиеся позади непроходимые горы. Образ Александра стал в его сознании почти мифической фигурой.

«Лев из Македонии, — думал он, — несомненно, был несравненным вождем. Вероятно, Тарквиний ищет следы его похода».

— Александр был одним из самых вдохновенных вождей, каких знало когда-либо человечество, — сказал этруск.

Ромул аж подскочил.

— Красс никогда не пытался поднять нам дух!

— Правда, старый дурак никогда не пытался, — согласился Ромул.

— Потому-то дурные предзнаменования так сильно действовали на людей. Если бы они любили своего вождя так же, как Александра — его воины, то смогли бы преодолеть страх.

Вдруг у Ромула с языка сорвались совершенно неожиданные слова:

— Вдохновлять своим примером. Как это делаешь ты, врачуя больных и раненых.

Тарквиний скривил губы и взглянул в ясное голубое небо.

— А вот на все оставшееся путешествие предзнаменования самые добрые. До самой Маргианы и Скифии.

Бренн, как ни разбирало его любопытство, не решался спросить, где же то место, в котором ему предстоит спасти своих друзей. Знать, когда именно удастся расплатиться по старым долгам, ему почему-то не хотелось. Постаравшись выкинуть из головы ненужные мысли, он пошел дальше.

Ромул краем глаза следил за другом. Он давно обратил внимание, что Бренн никогда не говорил о тех местах, куда они направлялись, и был уверен, что Тарквиний знал о судьбе галла нечто такое, о чем предпочитал не распространяться. Вокруг них постоянно находились сотни людей, и поговорить с глазу на глаз удавалось крайне редко. Но даже когда такая возможность выпадала, у Ромула почему-то исчезало желание расспрашивать друзей. Всеобъемлющие знания этруска изумляли его. Ромул был знаком с Тарквинием целых два года, но лишь сейчас начал привыкать к тому, что тот все знает и все умеет. Присматриваясь к небу, ветру и птицам, он без ошибок рассказывал о событиях прошлого и будущего. При этом Тарквиний охотно объяснял, что и как делает, так что теперь Ромул и сам мог предсказывать некоторые несложные вещи, например завтрашний или послезавтрашний дождь. Открывшиеся возможности безмерно радовали его, и всякий раз, когда гаруспик принимался рассказывать что-то новое, он весь превращался в слух. Однако Тарквиний раскрывал ему далеко не все.

— Многое из того, что я знаю, священно, — извиняющимся тоном говорил он. — Такое можно раскрывать только подлинному прорицателю.

Ромул, как правило, считал, что он прав. Жить, не зная доподлинно, что ждет тебя впереди, намного легче. С него хватало и обещания, что он не погибнет в парфянской армии. Благодаря этому он мог хранить в глубине души надежду на то, что когда-нибудь вернется в Рим.

Отыщет своих родных.

Во время этого долгого перехода Ромул много думал о матери и даже дошел до того, что ему начало казаться, что она сама повинна в своей ужасной судьбе. Ведь могла же она убить Гемелла в любую из ночей, когда он приходил на ее ложе. Но она не сделала этого. Почему? Когда он думал о том, насколько легко было навеки утихомирить злобного толстяка, его охватывал гнев. Но мало-помалу он начал понимать, почему она мирилась со своей участью. Ведь она же не была обученным бойцом, таким как, например, он. Вельвинна была всего лишь матерью двух ребятишек и делала все, что было в ее силах, чтобы защитить их. И безропотно вновь и вновь шла на омерзительную близость с Гемеллом ради блага двойняшек. Это осознание оказалось для Ромула очень горьким и наполнило его стыдом и отвращением к самому себе. Как он мог не оценить самопожертвования матери прежде? И желание убить Гемелла еще сильнее укрепилось в нем. Вот только сохранить надежду на то, что это когда-нибудь случится, было трудновато. Ему, в отличие от Бренна, приходилось подчас делать усилие, чтобы поверить в некоторые совсем уж немыслимые предсказания Тарквиния. И если рассуждать серьезно, возвращение отсюда домой представлялось ему делом совершенно невозможным.

— Как ты сказал? Маргиана? — переспросил Феликс. — Никогда не слышал о такой стране.

— Можешь мне поверить, — ответил, подмигнув, Тарквиний. — Она существует.

— И какая же она?

— Зеленая. С широкими реками и плодородной землей.

Феликс указал на раскинувшуюся вокруг пустыню.

— Что угодно будет лучше, чем это пекло.

Ромул рассмеялся. Феликс, один из немногочисленных уцелевших бойцов когорты Бассия, оказался хорошим товарищем.

— Кто же там живет? — осведомился Бренн.

— Потомки греков, значит, люди цивилизованные. И кочевники. У них желтая кожа, черные волосы и узкие глаза.

— По описанию похоже на демонов, — пробормотал Феликс.

— Кровь у них такая же, как и у всех остальных.

— Как они сражаются? — Бренн подходил к делу практически. Он всегда оставался в первую очередь воином.

— Луками и стрелами. Верхом на лошадях.

Окружающие дружно застонали.

— И не ладят с Парфией?

Тарквиний кивнул.

— Переться на самый край света, чтобы нас там убили? — язвительно бросил Феликс. — Мало нам одного раза.

— Не убьют, если мне удастся сделать одну вещь, — ответил Тарквиний. — Нам необходимо покрыть все щиты шелком.

— Чем-чем? Ты о той материи, из которой парфяне делают свои знамена? — спросил галл. Громадные ярко раскрашенные флаги тоже изрядно напугали солдат Красса перед Каррами.

— О ней самой. Она поможет защититься от этого. — Этруск указал на стрелы, торчавшие из колчана Бренна.

Все, кто слышал этот разговор, сразу воспряли духом: еще бы, появилась реальная возможность спастись от града стрел наподобие того, который погубил столько их товарищей при Каррах.

Ромул вспомнил, что ему доводилось мельком видеть на трибунах арены знатных римлянок в мягких на вид, пестрых одеяниях.

— Это же небось обойдется в целое состояние, — усомнился он.

— Можно будет немало выгадать, если удастся освободить караван от части груза.

Бренн и Ромул уставились на него с нескрываемым любопытством.

— Через двенадцать дней мы пересечем караванный путь, по которому иудейские купцы возвращаются из Индии, — сказал Тарквиний.

Парфия была почти безлюдной страной, обитатели ее принадлежали к малочисленным кочевым племенам. С тех пор как легионеры покинули Селевкию, они почти не встречали людей в тех диких местах, по которым проходили. И до сих пор мистическое зрение Тарквиния не предупреждало его ни об одной встрече. А уж если Тарквиний говорил, что что-нибудь произойдет, так и случится.

— Это же очень дальний путь, — изумился Ромул. Он не раз разглядывал старинную карту и знал, что Индия находится гораздо дальше, чем даже Маргиана. И то, что кто-то может отправиться в столь дальний путь по собственной воле, глубоко изумило его. — Наверно, дело того стоит.

Тарквиний загадочно улыбнулся.

Бренн начал сердито ворчать, и этруск смягчился.

— Они везут в основном пряности. И немало шелка.

— Но ведь не для того, чтобы мы могли покрыть им свои щиты, — задумчиво сказал Бренн. — Чтобы убедить Пакора, понадобятся очень серьезные доводы. И Ороду вряд ли понравится, если его военачальники начнут грабить караваны.

Невозможно было понять, с искренним или деланным удивлением взглянул на него Тарквиний.

— Кто сказал, что мы будем кого-то грабить?

Бренн фыркнул:

— А как еще ты заставишь иудеев поделиться с тобой своими товарами?

— Я куплю у них материю.

— На это потребуется куда больше золота, чем тут, — ответил галл, указав на литуус, висевший у Тарквиния на поясе.

Когда Пакор понял, какую ценность представляет собой этруск, Тарквиний перестал прятать свой символ могущества. Почти все солдаты с детских лет знали, кто такие гаруспики, и относились к жезлу с великим почтением. К тому же наличие в составе когорты такого человека выделяло ее на особое положение в Забытом легионе.

Но Ромула продолжали грызть сомнения. Шелк был чрезвычайно дорог. Его доставляли из такой дали, что и представить невозможно, и на римские рынки он попадал очень редко. Количество, необходимое для того, чтобы обтянуть девять тысяч щитов, должно было стоить огромных денег.

— Ну и как же ты собираешься его купить? — не отставал галл.

— Мне необходимо поговорить с Пакором, — сказал Тарквиний вместо ответа.

Бренн закатил глаза.

— Ничего он нам не скажет, — вмешался Ромул. — Пора бы уже усвоить.

Галл расхохотался.

Ромул, давно привыкший к скрытности Тарквиния, не стал допытываться о намерениях друга. Они пережили бойню при Каррах и сравнительно благополучно преодолели тысячу с лишним миль в походе на Восток. Он точно знал, что денег у них нет, но все же верил этруску. Гаруспик убедит Пакора и добудет шелк, который позволит им на равных сражаться с новым врагом. Пусть возвращение в Рим кажется невозможным, но это — вполне реально. Он твердым шагом шел вперед, песок скрипел под его сандалиями.

* * *

Тарквиний не тратил слов попусту. Тем же вечером, когда его товарищи грелись у жалкого костерка и ели окаменевший хлеб с вяленой козлятиной, он отправился к Пакору. После того как легионеры присягнули Парфии, победители стали обращаться с ними заметно лучше, и теперь они ежедневно получали довольно приличные порции еды. Морить голодом людей, которым вскоре предстояло сражаться за империю, не было никакого смысла.

Неслышно шедший в темноте этруск рассматривал отдыхавших солдат. Они все еще оставались пленниками, но, несмотря на это, соблюдали дисциплину и хранили воинский порядок. Парусиновые палатки выстроились ровными рядами, центурии расположились в порядке номеров. Был насыпан даже невысокий оборонительный вал, вдоль которого попарно прохаживались бдительные часовые. Посреди пустыни стоял обычный армейский лагерь; необычным было лишь то, что находился он на таком расстоянии от Рима, какого никогда не преодолевал ни один легион.

Как только пленные поняли, что их не станут убивать ни за что ни про что, на душе у каждого заметно полегчало. Они могут вновь стать хорошими воинами, особенно после того, как Тарквиний обеспечит их новой защитой от смертоносных стрел кочевников.

— Стой! — Несколько могучих воинов направили копья на этруска. По ночам Пакор выставлял вокруг своего шатра многочисленный парфянский караул. — Кто идет?

— Гаруспик.

К высокомерию караульных добавился страх.

— Что тебе нужно? — спросил один из них.

— Поговорить с Пакором.

Стражники шепотом посовещались.

— Подожди здесь, — довольно вежливо сказал тот же воин.

Оставив своих товарищей смотреть за Тарквинием, он нырнул в находившийся поблизости шатер. И почти сразу же вновь появился снаружи, приподнял матерчатую завесу над входом и приглашающе мотнул головой.

Тарквиний, пригнув голову, вошел. Воин остался топтаться в проеме, беспокойно стискивая оружие.

Богатством обстановки походное жилище Пакора резко отличалось от палаток римлян. Землю устилали толстые ковры, в одном углу дымилась жаровня, служившая защитой от ночного холода. Горели, отбрасывая длинные тени, промасленные факелы, укрепленные над большими тазами. На коврах во множестве валялись пышные подушки, лишь оружие, уложенное на специальной стойке, напоминало об истинной цели путешествия. Тут же находились несколько рабов, одни суетились у огня, другие стояли с блюдами и кубками. В шатре аппетитно пахло жареным мясом.

Рот этруска наполнился слюной. Много времени прошло с тех пор, как он в последний раз ел жареную баранину. Он вернулся памятью к Олинию и их совместному походу в пещеру и вознес богам благодарственную молитву за то, что старик поделился с ним мудростью. Ведь благодаря этому дару гаруспик знал наперед, что должно случиться.

Пакор сидел скрестив ноги возле жаровни. Приветственно махнув рукой, в которой сжимал полуобглоданную кость, он жестом предложил Тарквинию сесть. Похоже, приход ночного гостя нисколько не удивил парфянина.

— Раздели со мною пищу, — сказал он и коротко кивнул стоявшему поблизости слуге.

Борода Пакора блестела от бараньего жира, а глаза — от любопытства. Короткий кафтан, который он обычно носил на марше, сменил дорогой халат и мешковатые белые штаны из диковинной хлопковой материи. Мускулистые ноги были обуты в кожаные шлепанцы с острыми носами. Золотой пояс, обхватывавший талию, казался очень тонким и непрочным, но на нем висели два изогнутых кинжала. В первую очередь Пакор был воином.

Тарквиний опустился на подушку, взял предложенное мясо и деревянный кубок с хорошим вином. Какое-то время они в молчании ели и пили. Подняв глаза, этруск увидел, что Пакор пристально смотрит на него.

— Как настроение в моем новом войске? — осведомился парфянин. — Готово ли оно повиноваться своему командиру?

— У них нет иного выбора.

Пакор подался вперед.

— Скажи, будут ли легионеры сражаться за меня? Или побегут, как при Каррах?

— Я могу поручиться лишь за свою когорту, — твердо сказал Тарквиний.

После того как Пакор дал позволение вновь вооружить легионеров, их настроение разительно изменилось. Чтобы добиться этого позволения, гаруспику потребовалось не так уж много — всего лишь точно предсказать, какие горные пути окажутся непроходимыми из-за глубокого снега. Эти ценные сведения помогли спасти немало жизней и на несколько дней сократили переход.

— Они будут драться до последнего, только бы не испытать вновь позор поражения.

Пакор с довольным видом откинулся на подушки. Некоторое время они, словно враги, которым на переговорах приходится соблюдать сугубую вежливость, обсуждали переход и обстановку в приграничных областях. Тарквиний получил подтверждение своему предположению о том, что на востоке империи неспокойно и Забытому легиону надлежит восстановить там мир.

— Зачем ты пришел? — спросил в конце концов Пакор.

Этруск не стал вилять.

— У меня есть к тебе предложение.

Пакор поднял руку, сразу же раб поднес ему чашу с теплой водой. Полководец обмыл руки и лицо и лишь после этого улыбнулся.

— Пленник делает предложение своему стражу?

Тарквиний склонил голову в знак согласия.

Парфянин счел его поведение недостаточно почтительным, и дружественности в его тоне заметно поубавилось.

— Говори.

— Скоро на нашем пути встретится иудейский караван.

— Они всегда проходят здесь, возвращаясь из Индии. — Пакор взял с серебряного блюда апельсин и начал чистить его. — Но к нам-то какое это имеет отношение?

— Часть его груза будет составлять шелк.

— Это тоже обычное дело.

Тарквиний решил сменить тактику.

— Какая у Забытого легиона главная задача?

Парфянин, которому нравилось это название, улыбнулся.

— Оборонять империю от враждебных племен. Бактрийцев, согдийцев и скифов.

— Воины которых вооружены такими же мощными луками, какими пользуются парфяне.

Свободное поведение Тарквиния заметно раздражало Пакора.

— Своими стрелами вы беспрепятственно истребляли наших людей при Каррах. Точно так же нас встретят кочевники, если у нас не будет хорошего плана, — сказал Тарквиний.

— Продолжай, — ледяным тоном приказал командир.

— Ород вряд ли будет доволен, если его новый пограничный гарнизон перебьют вскоре после прихода. А враги получат возможность беспрепятственно вторгаться в Парфию.

Пакор положил в рот дольку апельсина и с задумчивым видом посасывал ее.

— Что ты предлагаешь?

— Шелк очень прочен.

Парфянин, похоже, растерялся.

— Если его в несколько слоев натянуть на щит каждому воину, — спокойно продолжал Тарквиний, — стрелы не смогут пробить его насквозь.

— Почему ты так считаешь? — требовательно спросил Пакор.

— Я много чего знаю.

Пакор решил, что понял, куда клонит римлянин.

— Купцы заходят в Селевкию или Антиохию, чтобы платить пошлины. Царь не потерпит ограбления честных путешественников. Налоги на товары, доставляемые с Востока, — главный источник богатств Парфии.

— Мы не будем никого грабить, — ответил Тарквиний.

— Чем же в таком случае ты собираешься платить? — повысил голос парфянин.

Тарквиний запустил руку под тунику и извлек кожаный кошель. Развязав шнурок, он вытряхнул на ладонь громадный рубин. Он носил его у сердца с того дня, когда вынул его из рукояти меча Тарквина. Через семнадцать лет пришла пора воспользоваться бесценным даром Олиния.

— За это мы купим столько шелка, сколько нам понадобится.

Пакор поджал губы.

— Вижу, тебе удалось утаить не только литуус.

Тарквиний промолчал.

Парфянин пожирал глазами невиданную драгоценность, его рука сама собой потянулась к кинжалу.

— Я легко могу отобрать его у тебя.

— Но ты не сделаешь этого.

— Ты один и безоружен. — Он бросил взгляд на стоявшего у входа стражника. — А у меня тут десять человек.

— Тогда я прокляну тебя страшным проклятьем. — Тарквиний не спеша убрал камень в кошелек, а кошелек за пазуху, его темные глаза ярко блеснули в свете факелов. — Да и моя когорта не слишком обрадуется такому повороту событий.

Пакор сглотнул подступивший к горлу комок. Этот светловолосый солдат помог колонне почти без потерь преодолеть горы. Он мог за несколько дней предсказывать обвалы и бури, признаков которых вовсе не было видно в небе. Парфяне знали даже о том, что он заранее предсказал поражение своего войска при Каррах.

Спокойно улыбнувшись, этруск подошел к шелковой занавеске, отделявшей часть шатра.

— Позволь, я покажу тебе.

Пакор кивнул.

Тарквиний снял с веревки пеструю ткань, сложил в несколько раз и набросил на небольшую подушку. Потом отнес ее на пятьдесят шагов, в самый конец огромного шатра; это было то самое расстояние, с которого парфяне расстреливали беспомощных легионеров. Аккуратно положив ее наземь, он вернулся на прежнее место и взял со стойки лук со зловеще изогнутыми рогами и колчан.

Стоявший у двери воин метнулся вперед и поднял копье.

Пакор коротко рявкнул, и стражник вернулся на место.

Подойдя к своему командиру, гаруспик внимательно осмотрел оружие.

— Отличная работа, — заметил он, натянув для пробы тетиву. — Какой мощный!

— Хороший лук делается не одну неделю, — ответил Пакор. — Дерево необходимо хорошо выдержать, а рога и жилы берут строго определенной толщины.

Повернувшись к мишени, Тарквиний взял стрелу и наложил ее на тетиву. Поднял лук, встал вполоборота и замер.

Парфянский военачальник затаил дыхание.

Тарквиний отвернулся от него. Он не сомневался, что добился своего. Оттянув тетиву на полный размах, он прищурил глаз и прицелился со всей тщательностью, с какой это можно было сделать в полутьме. Потом негромко хмыкнул и спустил тетиву. Стрела просвистела в воздухе и с тупым стуком угодила в цель.

— Принеси! — крикнул Пакор.

Страж поднял подушку, и на его лице выразилось полное недоумение. Быстрым шагом он подошел к командиру, поклонился и вручил ему мишень.

Пакор точно так же, как и воин, не поверил своим глазам. Стрела вошла в подушку на два пальца от силы. Чтобы извлечь ее, не потребовалось ни малейшего усилия. Зазубренный наконечник просто-напросто увяз в материи.

Шелк остался почти неповрежденным.

Парфянин даже выпучил глаза от удивления.

— Прикажи набить на каждый скутум по пять-шесть слоев этой материи, — веско произнес Тарквиний, — и твоей армии не будут страшны никакие стрелы.

Теперь Пакор смотрел на гаруспика с искренним уважением.

— Ты видел, насколько дисциплинированны были римляне при Каррах вплоть до атаки катафрактариев. Легионеры — лучшие пехотинцы, каких знает мир, — продолжал Тарквиний. — С покрытыми шелком щитами Забытый легион станет непобедимым.

— Кочевники сильно превосходят нас числом.

— Все равно у них не будет шансов, — ответил Тарквиний.

— Зачем ты рассказал мне все это?

— Мы не хотим умирать — ни я, ни мои друзья. Нам и так сильно повезло, что мы пережили последнюю битву. — Тарквиний выразительно нахмурил лоб. — Еще раз встретиться с этими луками…

Пакор всерьез заинтересовался услышанным. Этруск не мог знать, что должность, на которую царь Ород поставил Пакора, была не только почетной, но и очень опасной. Издавна кочевников успешно усмиряли конные лучники и катафрактарии. Но из-за войны с Римом пограничные силы пришлось сократить до опасно низкого уровня, и в последнее время начали приходить известия о том, что враги стали вторгаться глубоко в пределы империи. Мысль о необходимости противостоять им со своими немногочисленными лучниками терзала Пакора со дня выхода из Селевкии.

Парфянский военачальник своей рукой налил вина в два кубка.

* * *

— А вот и твой караван, — сказал Бренн, всматриваясь вдаль из-под руки.

Ромул ухмыльнулся. После ночного визита Тарквиния к Пакору они оба без устали всматривались в горизонт.

Прошло ровно двенадцать дней.

В отдалении висела большая туча пыли. На плоской равнине, сменившей барханы пустыни, разглядеть какое-либо движение было чрезвычайно легко. В пляшущем знойном мареве можно было даже рассмотреть далеко растянувшуюся цепочку верблюдов.

Пакор тоже заметил животных и прокричал приказ остановиться. Барабаны разнесли его команду по колонне. Большинство солдат уже успели усвоить основные парфянские сигналы и споро выполнили приказ. Умный военачальник понимал, что его новые солдаты будут воевать лучше, если нужно будет делать то, чему их учили, и с помощью Тарквиния освоил немало из того, что содержалось в римских воинских уставах. Накануне он решился на важный шаг и вновь вооружил бывших пленников. И снова никто, кроме этруска, не знал причины. Несмотря на то что идти налегке было куда приятнее, легионеры с великой гордостью тащили копья, мечи и щиты.

Повинуясь приказу, когорты рассыпались в оборонительный порядок — шесть по фронту, три в глубину и две с тылу, прикрывая обоз. В ожидании дальнейших действий все преспокойно положили оружие наземь и позволили себе освежиться глотком-другим воды. Римляне, как один, стали поджарыми, привыкли к многочасовой маршировке по жаре и страдали от усталости и жажды далеко не так сильно, как в начале кампании. Кроме того, здесь, в глубине парфянской территории, мало кто тревожился, видя движение незнакомого отряда.

Время тянулось медленно. Караван постепенно приближался, и уже можно было разглядеть его в подробностях. Характерной раскачивающейся походкой шло десятка три одногорбых верблюдов. По бокам у каждого свисали большие матерчатые вьюки.

— Фантастические звери. Они могут четыре дня обходиться без воды, — сообщил Тарквиний.

Когда караван приблизился, Ромулу удалось как следует рассмотреть животных. Во время битв при Каррах верблюды находились слишком далеко для того, чтобы он смог составить о них представление.

Людей в караване было человек пятьдесят. Большинство, судя по всему, были охранниками, нанятыми для того, чтобы защищать купца и его товары. На всех были длинные одежды и головные уборы, хорошо сберегавшие от солнцепека; вооружены они были в основном луками и копьями. У некоторых были и мечи. Не похоже было, чтобы они имели какое-то представление о дисциплине. Обок вереницы людей и животных ехали встревоженные разведчики. Свою задачу — сообщить о том, что на дороге большое войско, — они выполнили. Теперь от них уже ничего не зависело.

Тарквиний мельком, но внимательно оглядел их.

— Тут и индийцы, и греки, и парфяне. Чтобы отбиться от обычных разбойников, народу хватит.

— Половина центурии разделается с ними шутя, — сказал Ромул.

— Этого не потребуется, — улыбнулся Бренн. — Посмотри на них.

Пыль начала садиться — караван остановился невдалеке. Верблюды, радуясь отдыху, громко ревели.

Было очевидно, что караванщики очень испуганы. Они судорожно сжимали оружие и тяжело топали по горячему песку. Темные глаза на смуглых лицах тревожно метались в орбитах. Незнакомые воины многократно превосходили караванщиков числом, и они ничего не могли поделать. На многие мили, до самого горизонта, тянулась ровная как стол равнина.

— Думаю, такие, как мы, им нечасто попадаются, — криво усмехнулся Ромул.

Все расхохотались. Действительно, десять тысяч легионеров в самом сердце Парфии могли напугать любого путешественника.

Вскоре от лагеря караванщиков отделился невысокий человек в некогда белых, а теперь потемневших от грязи одеждах и направился в сторону войска. Руки он держал над головой в знак своих мирных намерений. За ним, шаркая ногами по песку, следовали трое телохранителей. На полпути к легиону предводитель каравана остановился. Теперь ему следовало дождаться ответа с другой стороны.

Пакор взглянул на Тарквиния.

— Десять человек! — рявкнул он. — Построиться и следовать за мной!

Этруск резко отсалютовал и велел Бренну, Ромулу, Феликсу и еще шести легионерам выстроиться за спиной парфянина. Верхом на лошади, сопровождаемый десятью пехотинцами, Пакор медленно двинулся вперед и остановился, не доезжая двадцати шагов до караванщиков. Тарквиний выкрикнул приказ, эскорт перестроился в шеренгу и вскинул щиты.

Немолодой человек в грязной одежде ждал военных, опираясь на видавший виды посох. Спутанные седые волосы окаймляли изборожденное морщинами лицо с большим крючковатым носом. Кожа у него была темно-коричневой от многолетних странствий под палящим солнцем. Было заметно, что у него отлегло от сердца, когда он увидел, что встречавших его возглавляет парфянин.

— Кто ты такой? — резко спросил Пакор. — И куда направляешься?

— Звать меня Исаак, — поспешно ответил старик. — Я купец, вожу караваны в Сирию через Селевкию. — Он немного помолчал, а потом все же набрался смелости и сам задал вопрос: — А кто ты, повелитель?

Пакор усмехнулся:

— Офицер армии царя Орода. — Он повернулся в седле и указал на стоявшее за его спиной войско. — А это его новобранцы.

Исаак даже рот раскрыл.

— Они выглядят точь-в-точь как римские легионеры.

— Старый глаз не обманется, — ответил Пакор. — Несколько месяцев назад мы разгромили западнее столицы большую римскую армию. Это те, кто уцелел. Забытый легион.

Купец сумел скрыть потрясение, которое испытал, узнав о большой войне.

— Что ж, добрые вести, — сказал он ровным тоном. — Значит, нам в странствии не грозит опасность?

— Конечно нет, — кивнул Пакор. — Ты сможешь беспрепятственно продолжить путь после того, как разделишь со мною трапезу. Уверен, что царь будет доволен, если ты сегодня станешь моим гостем.

Исаак улыбнулся, показав гнилые зубы. Не всем парфянам можно было доверять, но от такого приглашения невозможно было отказаться.

— День отдыха пойдет нам на пользу, — ответил иудей и, повернувшись, что-то прокричал тонким голосом своим людям, остававшимся при верблюдах.

* * *

Невзирая на то что время только-только перевалило за полдень, Пакор приказал ставить лагерь. Большинство солдат было очень недовольно тем, что взяться за работу пришлось намного раньше, чем обычно. Копать рвы и насыпать валы под лучами стоявшего в зените солнца было чрезвычайно трудно. Лишь товарищи Ромула по когорте ничего не говорили. Им было ясно, что гаруспик затеял что-то серьезное.

В нескольких сотнях шагов от лагеря легионеров стояли привязанные к вбитым в землю кольям верблюды. Они раздраженными криками требовали пищу. Римляне, которым почти не приходилось видеть этих диковинных горбатых животных, разглядывали их, не скрывая восхищения. Благодаря выпученным глазам с длинными ресницами и большим губам верблюды казались очень умными, но вскоре выяснилось, что у них очень дурной характер: когда кто-нибудь подходил к ним слишком близко, они начинали плеваться и лягаться.

Торговцы и охранники каравана вместе устанавливали большие шатры. В самый большой снесли вьюки с товарами. Желая извлечь максимум выгоды из сложившейся ситуации, Исаак тоже решил разбить полноценный лагерь.

Ромул с трудом скрывал возбуждение. По его мнению, с тех пор как войско покинуло Селевкию, не происходило ровно ничего интересного, не считая военных занятий да рассказов Тарквиния обо всем на свете, и пытливый молодой солдат частенько скучал. Продолжавшиеся весь день переходы были однообразными до тошноты. Пустыню сменяли горы, после которых вновь начиналась песчаная пустыня. Дни почти не отличались один от другого. И желание послушать рассказы о том, что лежит на востоке, и увидеть незнакомые вещи влекло его со страшной силой.

Прошло несколько часов, и посреди пустыни возникла небольшая песчаная крепость, точно такая же, как множество других, возведенных в другие дни в других местах. Выстроились ровными рядами палатки, и усталые солдаты поспешно забрались туда, стремясь обрести вожделенную тень. Чтобы освежить горло, хватало глотка-другого воды. После недавних жестоких уроков римляне научились беречь воду пуще золота. К этому времени все до одного воины Забытого легиона узнали о хитрости Тарквиния и посасывали на ходу камешки.

Пакор дождался начала сумерек и лишь тогда пригласил иудея в свой громадный шатер. К тому времени, когда солнце склонилось почти к самому горизонту, жара заметно ослабела и подул легкий ветерок. Свою личную стражу парфянский военачальник пополнил десятком легионеров, а поблизости расположилась целая центурия — такая демонстрация силы была устроена для того, чтобы напугать купца.

Стражи из двух разных групп поглядывали друг на друга с плохо скрываемым подозрением. Такими взаимоотношениям предстояло оставаться до настоящего боя против общего врага. Слишком много крови было пролито ими в недавнем прошлом.

Вскоре Тарквиния вызвали внутрь, а Бренн и Ромул подошли почти вплотную к парусиновой стене. Они рассчитывали услышать разговор. Но, к их разочарованию, и Пакор, и гаруспик говорили вполголоса.

— Как же он рассчитывает все это устроить? — пробормотал Феликс.

Ромул тоже ломал голову над этим вопросом.

— Положись на него. — После случившегося в Селевкии уже ничего не могло поколебать уверенности Бренна в мудрости друга.

Коротышка галл фыркнул, но все же умолк. А Ромул вновь приложил ладонь к уху, надеясь уловить хотя бы несколько слов.

Некоторое время они ждали, отмахиваясь от назойливых мух и поглядывая на стоявших поблизости парфян.

— Вот он!

К шатру приближался купец в сопровождении трех компаньонов, замыкал шествие одинокий телохранитель. У входа Исаак перекинулся несколькими словами с парфянскими часовыми, и все четверо вошли внутрь.

* * *

Увидев иудеев, Пакор благосклонно кивнул:

— Парфия приветствует достойных торговцев.

— Благодарю тебя, повелитель, — чуть помолчав, ответил Исаак. И задержку в пути, и этот визит он совершал не по своей воле, а из страха перед парфянином, но не собирался высказывать претензии вслух.

Приблизились рабы и с поклонами поднесли вино, фрукты и мясо. Старик выпил подряд две чаши вина и без остатка съел все, что лежало у него на блюде. Пережевывая баранину, он то и дело с любопытством поглядывал на Тарквиния.

Этруск демонстративно не обращал на него внимания.

— Сколько времени длится твое путешествие? — спросил Пакор, решив, что его гость утолил голод.

— Всего? Почти два года, повелитель, — ответил, хмыкнув, иудей. — Индия, Скифия, Маргиана…

— Твои верблюды тяжело нагружены.

— Путешествие было удачным, — неохотно признался Исаак. — Возможно, я получу немалый доход. Если смогу вернуться в Дамаск.

— Что ты везешь? — впервые вмешался в разговор Тарквиний.

Этот вопрос заставил купца нахмуриться. Тем более что он не знал, какое положение занимает белокурый воин. Исаак вопросительно взглянул на Пакора. Тот кивнул.

— Корицу, другие пряности, алоэ и шелк. Немного слоновой кости и индиго. — Все это в Риме стоило бешеных денег, но Исаак перечислил свои товары так, будто говорил о сущих пустяках.

— Что еще?

Исаак испуганно посмотрел по сторонам.

— Так что же? — Голос Пакора теперь звучал гораздо строже. — Я царский чиновник, и ты обязан предъявить мне все свои товары.

— Немного драгоценных камней, повелитель, — с трудом выдавил купец. — Лазурит, агаты. Несколько алмазов.

— Ты хорошо разбираешься в драгоценных камнях? — резко спросил Тарквиний.

Глаза иудея сверкнули.

— Кое-что понимаю.

— Сколько индиго?

— Три модия[26].— Исаак недовольно нахмурился — допрос его заметно раздражал — и обернулся к Пакору в поисках поддержки. — Не сомневайся, повелитель, я уплачу все пошлины сполна. В Антиохии.

Парфянин улыбнулся.

— Одного модия с лихвой хватит на окраску тысячи тог. — Изображая задумчивость, Тарквиний надул щеки. — Ты станешь богатым человеком.

— Сначала нужно будет откупиться от красильщиков из Тира, — возразил Исаак. — А они, как пить дать, ограбят меня начисто!

— Все равно, старик, у тебя останется немало денег, — сухо сказал Пакор.

— Повелитель, я путешествую через полмира, рискуя жизнью, — пробормотал Исаак. — Что же плохого в том, что я хочу немного заработать?

— Видят боги — ровным счетом ничего. — Тарквиний расхохотался и картинным жестом вскинул ладони к небу. — А много ли шелка в твоих вьюках?

Чутье подсказало многоопытному торговцу, что это не пустой вопрос, и настроение у него сделалось получше.

— Больше сотни рулонов. Самого лучшего качества, — угодливым тоном произнес он. — Не желаете взглянуть?

Этруск посмотрел на Пакора, лишний раз подчеркнув тем самым, кто является здесь главным.

— Покажи.

Исаак что-то сказал своим сородичам. Те поспешно вышли из шатра и вскоре вернулись с двумя большими рулонами, тщательно запакованными в мешковину. Положив свою ношу наземь, иудеи ловко распаковали ее. С обертки поднялась туча пыли, но шелк оказался совершенно чистым. Даже в полумраке шатра нельзя было не заметить глянцевого блеска материи.

— Такой пойдет на вес золота, — прошептал Тарквиний, подойдя поближе. Потом наклонился и пощупал материю. — Он у тебя весь одной толщины?

Исаак принялся нахваливать свой товар.

Тарквиний жестом остановил его:

— Мы его покупаем.

Иудей опешил.

— Весь?

Этруск кивнул.

— Этот шелк стоит очень дорого, — запротестовал Исаак и опять повернулся к Пакору, ища поддержки. — Прости, но я не уверен, что такая цена будет для вас посильной.

Тарквиний запустил руку под тунику.

— Взгляни-ка на это, — сказал он, открыв свой кошель.

Исаак неуверенно подставил грязную ладонь.

Из кожаного мешочка на нее выкатился огромный рубин.

— Этого хватит с лихвой, — сказал этруск.

Иудей лишился дара речи. Камень был больше куриного яйца. Тарквиний понимающе усмехнулся.

— Я не уверен, что он такого же высокого качества, — нашелся наконец Исаак и, прищурив глаз, принялся рассматривать камень при свете факелов. — Я вижу в нем пороки.

— За это сокровище тебе заплатят по-царски, — перебил его Тарквиний. — И ты сам отлично это знаешь.

— Бери рубин, — холодно произнес Пакор. — А шелк заберем мы.

— И алоэ, — добавил Тарквиний.

Исаак отлично понимал, когда нужно прекращать торговаться.

— Конечно, повелитель, — поклонился он. Камень уже исчез где-то в складках его просторного одеяния. — Все, что пожелаешь, — твое. Вот только перенесем товары из моего лагеря…

Он повернулся к выходу.

— Постой, — остановил его Тарквиний. Его интонация не допускала возражений. — Побудь с нами, пока мы не получим шелк.

Старый торговец замер как вкопанный.

— Да, конечно, конечно… — Он отдал короткий приказ своим людям, и те поспешно вышли.

Тарквиний повернулся к Пакору:

— Шелк толст и прочен. Его хватит нам на пять тысяч щитов.

— Это всего лишь половина.

— Для наших целей — более чем достаточно. — Взгляд проницательных темных глаз этруска устремился на командира. — Я уже вижу большую победу над согдийцами.

— Говорят, ты предсказал поражение римлян при Каррах.

— За несколько недель.

Пакор улыбнулся.

Глава XXX

Маргиана

Маргиана, осень 53 г. до н. э.

Протянувшийся на пятнадцать сотен миль путь из Селевкии пролегал через самые разнообразные природные и климатические области. Для легионеров Красса, которых прежде никто не учил искусству выживания в трудных условиях, это был бесценный опыт. Поощряемые Тарквинием и другими уцелевшими опционами, зажатые в тиски суровой парфянской дисциплины, пленники набирались сил, выносливости и совершенствовали свое воинское искусство. Через три месяца в этих исхудавших, но с железными мышцами, покрытых темно-коричневым загаром мужчинах можно было узнать римлян только по изрядно поношенной форменной одежде. Каждая центурия получила новый флажок, пять тысяч щитов были обтянуты шелком. Тарквиний не спал много ночей, надзирая за солдатами, которые прикрепляли на свои щиты многослойное шелковое покрытие. Шлемы и наконечники копий ярко сверкали на солнце, стройные колонны без труда проходили по двадцать миль в день. В войске все еще использовали трубачей для передачи сигналов, но Пакор заставлял своих людей учить и парфянскую систему передачи приказов — при помощи барабанов.

Забытый легион представлял собой устрашающее зрелище, однако на всем протяжении пути у него не случилось ни одной даже незначительной стычки. Как довольно скоро стало ясно солдатам, бескрайние просторы центральной Парфии оказались почти ненаселенными. Римляне не жаловались на это. Память о Каррах была все еще слишком свежа.

Через несколько недель после встречи с Исааком плоская безводная равнина кончилась и начались холмы, покрытые чахлыми деревцами и кустарником. Преодолев гряду, легионеры попали в зеленые долины Маргианы. Ко всеобщей радости, здесь то и дело попадались ручьи, они текли с гор, которые были здесь видны, куда ни глянь. Эти земли как нельзя лучше годились для того, чтобы жить, и составляли разительный контраст с оставленными позади пустынями. Ромулу они напомнили те местности, по которым они с Бренном пробирались, когда бежали из Рима в Брундизий.

Фляги теперь всегда были полны, жара казалась вполне сносной, дичь водилась в изобилии. Каждый вечер воины ложились спать с набитыми мясом желудками. Парфянская стража вела себя куда спокойнее. Жизнь сделалась вполне приемлемой. Даже стервятников, которые тучей висели над колонной на всем пути от Селевкии, становилось все меньше и меньше, в конце концов они совсем исчезли.

Боги на время отвлеклись от Забытого легиона.

— Ты был прав! — Феликс восхищенно смотрел на раскинувшуюся вокруг свежую зелень. — Реки. Плодородные поля. Даже деревни.

— Я же тебе говорил, — ответил, улыбнувшись, Бренн. — Положись на Тарквиния.

Феликс только потряс головой.

Повсюду виднелись ухоженные поля и скопления приземистых саманных домиков. На пути попадались и более крупные поселения, но Пакор не стал никуда заходить. Он прилагал все силы, чтобы войско привлекало как можно меньше внимания. Забытый легион устроил лишь одну продолжительную — на несколько дней — остановку подле эллинистического на вид городка, окруженного крепостной стеной.

Туда — только вдвоем — отправились Тарквиний и один из парфян. Они обошли всех городских кузнецов и дали им заказы. Маргианское железо славилось по всей Парфии своим высоким качеством, из него делали доспехи и оружие для катафрактариев. На третий день, под вечер, они вернулись с вереницей мулов, нагруженных тысячами длинных копий. Оружие немедленно раздали половине воинов легиона, а на следующий день начались учения. Солдаты, которым пришлось осваивать новые приемы и строиться в странные порядки, ворчали.

Никто никому не объяснял, зачем это все нужно. Лишь Бренн и Ромул подозревали причины. Ну а этруск, как обычно, отмалчивался.

Стремясь поскорее добраться до границы, Пакор вел Забытый легион через Маргиану на северо-восток, пока войско не оказалось в зеленой холмистой местности. Девственные просторы тянулись, насколько хватало глаз, и повсюду кипела жизнь. То и дело попадались антилопы, воины успешно охотились на них, и армия не знала недостатка в свежем мясе. Ромул и Бренн для разнообразия ловили рыбу в ручьях.

Время от времени на пути попадались юрты — большие круглые шатры с остроконечным верхом. Вокруг паслись большие табуны лошадей и стада овец и коз. За ними следили наездники, мужчины, юноши и даже дети. Как и говорил Тарквиний, кочевники оказались низкорослыми коренастыми людьми с желтой кожей, черными волосами и узкими глазами.

— Диковинный народец, — сказал Бренн, проходя мимо особенно многочисленного скопления юрт. — Но с виду кажутся миролюбивыми.

Те, о ком шла речь, неподвижно сидели на лошадях и наблюдали за проходившим войском. Их сшитые из какой-то грубой ткани кафтанчики и штаны были заляпаны осенней грязью, вооружены местные жители были зловещего вида луками и большими охотничьими ножами. Ну а легионеры почти не обращали на них внимания. Эти люди не имели отношения к их жизни и цели.

Тарквиний кивнул:

— Вот эти стали почти оседлыми. Но кочевники-согдийцы, живущие в этих же местах, по внешнему виду от них почти не отличаются.

Бренн с любопытством разглядывал лица с широкими скулами и приплюснутыми носами.

— Готов поспорить, что таких, как мы, они видели немного.

— Да еще такого роста, как ты, — добавил Ромул.

Оба расхохотались.

— А вот их предки наверняка видели. — У Тарквиния всегда находились какие-нибудь интересные сведения. — Неподалеку отсюда Александр основал город Антиохию, там до сих пор столица Маргианы. Через ее ворота проходят едва ли не все торговцы, что держат путь с Востока.

— В местных легендах говорится о могучих светлокожих и белокурых воинах, сокрушавших все на своем пути, — добавил Пакор, который, проезжая мимо, услышал часть разговора.

Те из легионеров, которые научились понимать парфянский язык, с интересом посмотрели по сторонам.

— Греки! — воскликнул Ромул, живо представивший себе войско, почти триста лет назад зашедшее сюда, так далеко от дома. Как всегда, мысль о македонцах зажгла его воображение.

Тарквинию, конечно, это было давно известно.

— Мы владеем этой областью на протяжении жизни всего лишь одного поколения, — продолжал парфянский офицер. — Местные жители нас не любят и частенько пытаются бунтовать. А северные племена считают, что вправе пасти на этих лугах свой скот и грабить местные селения. Забытый легион должен доказать им, что это не так.

— Если так, командир, значит, нам придется подраться. — Глаза Бренна сверкнули.

— Похоже на то, — кивнул Пакор. — И очень скоро.

Как всегда, когда командир произносил новое название своего войска, Ромул испытал прилив гордости. Окружавшие его, похоже, испытывали то же чувство. Они, несмотря ни на что, оставались римскими воинами. Как и прежде, перед ними сверкал на солнце серебряный орел. Безотчетно они ощущали, что смогут выжить, лишь если сохранят свое «я». Без этого они окажутся ничем. Лишенными всякого будущего пленниками, сосланными на самый край света.

— Нам нужно как можно скорее попасть на границу, — вдруг заявил Тарквиний.

Пакор даже рот открыл.

— Да, нынче утром прибыл гонец, — мрачно сказал он, когда изумление прошло. — К нам вторглись согдийские кочевники. Большое войско. Они захватили несколько селений к северу от столицы и сожгли их дотла.

— Воины готовы, командир. — Этруск указал на покрытые шелком щиты и длинные копья. — Позволь сказать тебе пару слов на ухо.

— Зачем? — не скрывая подозрения, спросил парфянин.

— Я придумал один сюрприз для врагов.

Пакор кивнул.

Все, затаив дыхание, проводили взглядами этруска, который смело вышел из колонны и подошел к командиру, склонившемуся с коня. Тарквиний говорил горячо, энергично жестикулируя, а его собеседник только слушал. Разговор продолжался недолго.

Пакор выкрикнул приказ трубачам, и те проиграли сигнал остановиться тем легионерам, у которых были покрытые шелком щиты.

— Смотри, прорицатель, если твой план не сработает…

— Сработает, — невозмутимо ответил Тарквиний.

В это время вторая половина легиона под командованием помощника парфянского военачальника, не останавливаясь, ушла на восток, в сторону Антиохии. Когда оставшиеся поняли, что их товарищи не примут участия в битве, вслед уходящим полетели насмешки и оскорбления. Впрочем, те ответили смехом и шутками.

— Куда они идут? — спросил Феликс.

— Защищать столицу. И строить лагерь, — улыбнувшись, добавил этруск. — Хоть лопатами махать не придется, когда мы вернемся.

— Откуда? — вскинулся Феликс.

— От реки, по которой проходит граница.

Тут же посыпались вопросы: всем хотелось узнать побольше.

Но Тарквиний, не отвечая, вновь занял свое место в колонне и пристально вгляделся в горизонт.

Пронзительно взвыли трубы, им откликнулась дробь барабанов. Офицеры прислушались к звукам и прокричали команды. Солдаты двинулись дальше, пять тысяч пар подбитых железом сандалий вминали в землю сочную траву.

* * *

— Эти сучьи дети, похоже, успели улизнуть! — воскликнул Пакор, вглядываясь в затянутую легкой дымкой даль. — А мы, значит, опоздали.

До горизонта, где вздымалась цепь невысоких холмов, простиралась равнина, поросшая высокой травой. Лишь кое-где виднелись разнообразившие панораму купы деревьев. Над головами пели птицы, с ними пытались соперничать, громко бесчисленные насекомые. В неподвижном воздухе звуки разносились далеко. Издали за легионерами тревожно наблюдало стадо антилоп. Вскоре животные без особой спешки двинулись прочь, время от времени останавливаясь, чтобы пощипать травы. Солнце заливало ярким светом плодородные земли, но его лучи нигде не озаряли признаков человеческой жизни. Слишком уж близко здесь было к Согдиане.

Именно оттуда явились свирепые кочевники, которых ждал Забытый легион.

— Если бы они прошли тут, мы обязательно увидели бы их следы, — поспешил успокоить его Тарквиний.

Позади стоявшего в походном порядке легиона расположилась парфянская стража, трубачи и барабанщики. А еще дальше бежала широкая бурная река. Натоптанная дорога с глубокими колеями, спускавшимися по берегу и исчезавшими в воде, позволяла безошибочно определить, что здесь находится брод. Судя по отпечаткам конских копыт, последний раз большой конный отряд прошел здесь с той стороны и направлялся в Маргиану. А вот более свежих следов, направленных в другую сторону, на север, было совсем немного.

Парфянин снова задумчиво уставился на брод.

— Ты же сам говорил, что нам потребуется три дня, чтобы попасть сюда.

Пакор раздраженно хмыкнул.

— А сумел — довел нас за два. — Несмотря на особые отношения, сложившиеся у него с командиром, Тарквиний никогда не забывал о почтительности и иногда льстил парфянину.

Пакор ухватился за возможность сменить тему.

— Люди оказались молодцами. — Пройти пятьдесят с лишним миль за два дня было очень нелегко. — Ты думаешь, они в состоянии сражаться?

— Не сомневайся, командир. — Тарквиний снова указал на длинные копья, которыми были вооружены легионеры. Заканчивающееся зазубренным наконечником толстое древко было вдвое длиннее обычного пилума.

Смуглый наездник кивнул в знак согласия.

— А здесь точно нет другого брода? — спросил этруск.

— На тридцать миль, что вверх, что вниз. Нет, они должны переправляться здесь, — добавил, осклабившись, Пакор.

Тарквиний промолчал. Он стоял в полной неподвижности так долго, что парфянин начал тревожно ерзать в седле. Но тут гаруспик улыбнулся:

— Они будут здесь вскоре после полудня. Не позже. — Не прозвучало больше ни слова, но обоим собеседникам было ясно, кто из них обладает большим могуществом.

— Ты уверен?

— Да.

Взгляд Пакора остановился на ближайшей роще.

— А что наша засада?

— Командир, она не двинется с места, пока не услышит сигнал трубы.

Наступило молчание. Теперь оставалось только ждать.

Как всегда, Тарквиний оказался прав. Солнце только-только миновало зенит, как примчались галопом разведчики. Вскоре на горизонте показалась большая туча пыли. Отягощенные награбленным добром согдийцы возвращались домой. Опьяненные успехом, они не думали об осторожности. Из разговоров с Пакором этруск знал, что во время своего набега они, скорее всего, нигде не столкнулись с сопротивлением. Оставшееся в Маргиане парфянское войско было очень слабо, и южные города с готовностью платили любую дань, лишь бы спастись от неминуемой гибели. Кочевники никак не могли ожидать, что обратный путь на север им преградят тысячи легионеров.

Девять когорт выстроились в боевой порядок на изрядном расстоянии от реки. Пять занимали центр, на крыльях расположились по две. Солдаты выстроились в восемь шеренг по шестьдесят человек. У стоявших в первых четырех рядах были длинные копья, остальные были вооружены пилумами, и у всех были покрытые шелком щиты. Промежутки между когортами обеспечивали им место для маневров в ходе боя. Оставленная в резерве парфянская конница расположилась в тылу, а десятая когорта укрылась в роще, находившейся в полутысяче шагов перед фронтом и чуть в стороне.

Пропели букцины, и Забытый легион занял боевую позицию. Фланговые когорты подались немного вперед, строй легиона представлял собой вогнутую линию.

Легион был готов к бою.

* * *

— Идут! — воскликнул Ромул, давно уже всматривавшийся вдаль сквозь густую летнюю листву. — А я так ничего и не вижу.

— Потерпи. — Бренн, по обыкновению, правил лезвия меча точильным камнем. Этруск умудрился с помощью Пакора вернуть ему любимое оружие, взятое победителями среди прочих трофеев при Каррах. Галл теперь носил свой меч в ножнах за широкой спиной, а на поясе у него висел гладиус, более удобный в ближнем бою. — У нас еще прорва времени. Нам придется сидеть тут почти до самого конца.

Ромул вздохнул. Никогда еще ему не доводилось наблюдать за боем со стороны. Протянувшаяся на юг роща оказалась достаточно большой, чтобы скрыть пятьсот человек. Там им надлежало прятаться до тех пор, пока согдийцы не ввяжутся в бой с остальными когортами.

Солдаты за их спинами были спокойны и готовы к бою. С тех пор как они в прошлый раз пускали оружие в дело, прошел не один месяц, и большинство соскучились по драке. Они сражались вместе под командованием Красса, потому что таков был их долг, но Карры, а затем полуторатысячемильный переход связали пленников между собой прочными узами. Теперь они были готовы биться и умирать друг за друга — поскольку больше у них никого не оставалось.

Их командир, толстяк Дарий, выделялся среди парфян своим дружелюбием. Он тоже услышал сигналы труб. Подъехав поближе, он соскочил с лошади и привязал ее к толстой ветке.

— Сегодня мы задать этим псам хороший трепка, — сказал он на ломаной латыни. — Чтобы знали не ходить на парфянский земля.

Ромул ухмыльнулся. Мало кто из новых командиров давал себе труд ознакомиться с языком, на котором говорили их солдаты, но Дарий был приятным исключением.

Бренн широко махнул мечом.

— Дайте мне только добраться до этих поганцев! — откликнулся он, задумавшись, не пришли ли они уже на край света.

«Никто не сможет победить в таком бою. Кроме Бренна», — как наяву, прозвучали в нем слова Тарквиния.

Что ж, если речь шла именно об этом бое, то Бренн был готов.

Дарий предусмотрительно отступил на шаг: огромный рост галла, его могучие мышцы и диковинное оружие производили на него немалое впечатление.

— Ты римский?

— Нет! — Бренн гневно взмахнул заплетенными в косы волосами. — Я аллоброг, командир.

Парфянин уставился на него, ничего не понимая.

— Я галл. Это другой народ.

— Почему драться за Рим? Деньги?

— Это долгая история. Мы были рабами. — Бренн расхохотался и подмигнул Ромулу. — Гладиаторами.

Дарий с трудом повторил незнакомое слово:

— Глади… а-а… торы?

— Нам платили за то, что мы сражались на потеху других людей. В Риме есть такое развлечение.

— Наемные бойцы! А теперь — парфянские солдаты.

Бренн и Ромул переглянулись.

Согдийцы ненамного отстали от разведчиков. Ромул и остальные хорошо видели происходившее из укрытия.

Как и ожидалось, несколько тысяч кочевников двигались военной походной колонной по пятнадцать — двадцать всадников в ряд. За конниками табунщики гнали большие стада захваченных овец и коз — провизию на предстоящую зиму. Желтокожие, черноволосые, коренастые воины остановили своих низкорослых, но бойких лошадок неподалеку от рощи. Большинство были вооружены композитными луками, мечами и круглыми щитами. Одеты они были в кожаные кафтаны и штаны, головы закрывали меховые шапки. Кроме всадника, каждая лошадь несла тяжелые сумки, набитые награбленным добром.

Забытый легион возник перед ними совершенно неожиданно и не на шутку напугал их. Согдийцы натянули поводья, сбились в кучу и принялись громко переговариваться. Укрывшимся в роще воинам была видна их тревога. Наездники сердито размахивали руками, по-видимому угрожали друг другу, даже хватались за оружие. Определенно, настроение у них сильно испортилось. Впрочем, когда из середины колонны галопом прискакали еще несколько всадников, страсти сразу улеглись.

Один из прибывших, смуглый, массивный бородач, был, по всей вероятности, командиром. Стоило ему заговорить, как спорщики тут же почтительно умолкли. Предводитель спокойно обозревал с седла девять когорт и совещался со своими приближенными.

— Не ожидать он войско так близко к граница, — усмехнулся Дарий. — Войско нет здесь, как Ород узнал, что Красс хотеть напасть.

Вождь согдийцев не был трусом. После недолгого разговора он взмахнул рукой, словно рубил мечом, указывая на реку. Сотни две облаченных в кольчуги и шлемы воинов остались на месте, а остальные пришпорили коней и помчались к центру римского фронта.

Из травы в небо взвились тучи птиц, напуганных грохотом множества копыт. Взяв луки на изготовку, кочевники лавой помчались на Забытый легион.

Прозвучала команда. Стоявшие в первой шеренге опустились на колени, чтобы щиты прикрывали голени и ступни. С глухим стуком сомкнулись щиты, каждая когорта сомкнулась в «черепаху». Внешне в этом не было ничего устрашающего.

Конники презрительно усмехались. Когда они приблизились на расстояние смертоносного выстрела, их луки были натянуты до предела. Затем они с громкими криками пустили стрелы. Со зловещим свистом, отчетливо слышным в роще, где пряталась засадная когорта, стрелы устремились в стену из обшитых шелком щитов. Этот звук отчетливо пробудил в памяти легионеров бойню под Каррами, которую устроили им парфяне. Но Тарквиний хорошо обучил воинов. Ни одна рука не дрогнула, ни одной щели не появилось в стене щитов.

Стрелы сыпались дождем.

Ромул закрыл глаза от ужаса.

Рядом с ним негромко засмеялся Бренн.

— Смотри! — прошептал он. — Клянусь Беленусом, сработало.

Из строя римлян послышались радостные возгласы. Чуть ли не во всех щитах торчали согдийские стрелы, но ни одна не прошла насквозь.

Это привело Ромула в восторг. Этруск рассказал им, как купил за свой рубин груз шелка, который вез Исаак. Похоже, покупка полностью оправдалась.

Остальные тоже увидели, что происходит. Послышались приглушенные возгласы.

— Тише! — одернул своих воинов Дарий. — Дело еще не кончено.

Солдаты неохотно повиновались.

Вражеский предводитель был потрясен. Хриплым от гнева голосом он приказал сразу повторить атаку. Она оказалась столь же тщетной. Конники отступили на исходные позиции, не причинив противнику ни малейшего урона, лишь впустую растеряв стрелы. А римляне принялись в знак насмешки колотить рукоятями мечей по щитам.

Доступ к броду открыть не удалось. Не было у кочевников и верблюдов с неисчерпаемым запасом стрел.

Настала пора пустить в дело тяжелую кавалерию. Согдиец прокричал команды сначала лучникам, затем одетым в броню всадникам. Те опустили забрала шлемов, подняли щиты, взмахнули кривыми саблями.

Видно было, что Дарий встревожился. Ведь именно такая атака сломила воинов Красса. Зато ни Ромул, ни Бренн не испытывали ни малейшего сомнения. Бесконечные тренировки, которые устраивали командиры по советам этруска, должны были принести свои плоды.

Исполненные стремления столкнуть врагов в реку, закованные в железо всадники построились клином и устремились вперед. Следом мчались их легковооруженные товарищи.

Тарквиний и Пакор были готовы к этому.

Ромул видел, как каждая «черепаха» плавно распалась и фланговые крылья двинулись вперед, тем самым еще сильнее изогнув линию. Первые четыре шеренги каждой когорты ощетинились остриями своих длиннющих копий. Стоявшие позади приготовили пилумы, чтобы метнуть их в нападавших. Все это было очень непохоже на обычную тактику римлян.

Согдийцам никогда еще не приходилось атаковать противника, который столь твердо стоял бы перед ними в оборонительных порядках. Обычно те, кто не кидался наутек после одного-двух залпов лучников, неизменно обращались в бегство при виде тяжеловооруженных всадников. И потому, не обращая внимания на спокойствие римлян, они с громким гиканьем неслись прямо на бронированный строй. Копыта сотрясали землю, поднимая густое облако пыли, ноздри лошадей трепетали от напряжения.

— Кони ни за что не сунутся на такое, — сказал Бренн, указывая на поставленный легионерами барьер из копий и щитов. — Они для этого слишком умны.

— Ваша гаруспик есть гений, — воскликнул Дарий, хорошо понимавший, что сейчас произойдет. — Если ваш командир при Каррах послушаться его, все кончиться иначе.

— Он не мог дать ему совет, — вздохнул Ромул. — Тогда Тарквиний был простым солдатом.

— А теперь сражается за нас. Хвала богам за это!

Когда кавалерия достигла строя римлян, шум сделался невообразимым. Пытаясь избежать столкновения со смертоносными железными остриями, кони останавливались на всем скаку и взвивались на дыбы. Многие всадники сразу полетели наземь. Напор задних неудержимо толкал передовых на копья. Согдийцы, прижатые к непроходимой металлическое стене, громко вопили. Их лошадям приходилось ничуть не лучше. Кое-где легионеры все же подались назад под яростным натиском. Но копий было так много, что они смогли выдержать даже громадную тяжесть коней и всадников, умноженную разгоном. Атака сразу захлебнулась. Воины из авангарда почти все погибли или получили тяжелые ранения, а задние бесцельно суетились, но никак не могли достать врагов.

— Пора дротики метать, — прошипел Бренн. — Доспехи были только на передних.

Едва успели эти слова сорваться с его губ, как воины задних шеренг дружно взмахнули руками и метнули пилумы. Затмив небо, они взвились по невысокой дуге над головами стоявших впереди и посыпались на сбившихся в плотную толпу согдийцев.

Брошенный с такого близкого расстояния в человека, не защищенного доспехами, римский пилум разил наверняка. Согдийцы посыпались с седел, на земле они сразу гибли под конскими копытами. Раненые лошади визгливо ржали и яростно брыкались от боли. Те, кто пока остался невредим, бились и пытались вырваться. И кочевники, привыкшие побеждать плохо вооруженных и неорганизованных горожан, не выдержали. Они развернулись и помчались назад.

Оставшиеся на месте не могли рассчитывать на милосердие. Как только согдийская конница удалилась, легионеры кинулись вперед добивать раненых. Быстро покончив с этим ужасным делом, они тут же вернулись на места, вновь на равнине выросла непреодолимая стена из щитов.

Ромул с трудом сдерживал владевшее им восхищение. Новая тактика, которую применил Тарквиний, была поистине революционной. Стоявшие впереди рассказывали задним о том, что происходило на поле боя; возбуждение среди воинов когорты стремительно нарастало.

— Этому дураку все еще мало, — сказал Бренн.

Предводитель согдийцев приводил в порядок свое войско, готовясь к новой атаке.

— Ближайший брод — день пути, — объяснил Дарий. — Конь устали, будет дольше. Они еще напасть, только потом пойти туда. Мы хотеть именно так. — Он повернулся к стоявшим поблизости офицерам. — Приготовиться!

Трубы передали приказ Пакора, когда атакующие оказались на полпути к застывшему в ожидании атаки легиону. Этого сигнала и ждала укрывавшаяся в засаде когорта.

— За мной! — крикнул тучный парфянин, посылая коня вперед. — Бегом! — И первым вырвался из-под прикрытия деревьев на чистое место.

Ромул, Бренн и пятьсот соскучившихся по бою воинов устремились следом.

Бросившиеся в повторную атаку согдийцы не оглядывались назад. Каждый наездник думал прежде всего о том, как миновать ужасные копья. Одновременно с десятой когортой, устремившейся вслед за Дарием, двинулись вперед и крылья римского войска, охватив кочевников с трех сторон. Теперь легион участвовал в бою всеми своими силами. Врагу некуда было бежать.

Разве что на юг.

Мечи гремели о щиты, в этот грохот все сильнее вливалась разноголосица боевых кличей и стонов раненых, выкриков командиров, трубных сигналов. Как и во время первой атаки, большинство лошадей заартачилось, не желая идти на копья. Однако отдельные конники, влекомые яростью атаки, с налету проскочили сквозь стену щитов и оказались в гуще римских воинов. Там их лошадям сразу подрезали сухожилия, а седоков спешили и прикончили. Согдийцы начали оглядываться назад, туда, где они могли бы спастись от смертоносных копий. Какой же ужас охватывал тех из них, кто видел, что творится у них в тылу!

— Быстрее! — прокричал, полуобернувшись, Дарий. — Мы закрыть дыру!

Солдаты, и без того побагровевшие от бега в полном вооружении, со щитами, удвоили усилия. Вот они перекрыли уже больше половины бреши.

— Рассыпься! Сто человек в цепь. Пять в глубину!

Ловко, будто на учениях, когорта перестроилась в боевой порядок. Часть бегущих сбавила шаг, а другие помчались дальше. Это был один из самых простых маневров, которые легионеры отрабатывали много раз еще в ту пору, когда сражались за Рим.

Через несколько мгновений передовые воины засадной когорты встретились со своими товарищами, стоявшими на правом фланге. А большинство согдийцев все еще не видели опасности. Предводитель сражался впереди своего войска, пытаясь пробить дорогу к реке.

И ловушка захлопнулась.

Отряд Дария запечатал выход из «бычьих рогов». Ромул ухмыльнулся, припомнив уроки Котты. Тарквиний прибегнул к той же тактике, которая позволила Ганнибалу одержать победу при Каннах. Тогда погибло более пятидесяти тысяч римлян.

Тяжело дыша после быстрого бега, Ромул и Бренн помахали дожидавшимся их товарищам из другой когорты. Те, широко улыбаясь, отсалютовали мечами.

Согдийцы были обречены. Никто на свете не мог противостоять легионерам в ближнем бою. Это знал любой римлянин.

После унизительного разгрома под Каррами возможность сойтись с врагами лицом к лицу необыкновенно вдохновляла воинов.

— Теснее! — выкрикнул молодой офицер, требуя, чтобы солдаты плотнее сомкнули ряды. — Вперед! Бегом!

Поднялись щиты; промежутки между ними были такими узкими, что сквозь них могли пройти только клинки гладиусов. Копий у легионеров засадной когорты не было: с таким громоздким оружием нельзя было быстро бегать. Поверх скутумов глядели из-под бронзовых шлемов суровые глаза. Ромул и его товарищи быстро двинулись навстречу врагам, которые наконец-то стали понимать, что пути назад у них тоже нет.

Согдийцы кричали в испуге, а воины Забытого легиона смеялись.

Глаза Тарквиния, находившегося в центре боевого порядка римлян, сверкнули.

Часть согдийцев развернула коней и ринулась на солдат Дария. Те на бегу метнули пилумы, и быстрого прорыва у конников не получилось. А потом места в кольце не осталось, и лошади могли только вертеться на месте. Когорта усиливала натиск, мечи то и дело вонзались в тела кочевников.

Это была кровавая и утомительная работа. Когда бойцы первой шеренги выбились из сил, они просто полностью сомкнули стену щитов. Сжатые с трех сторон валом из мертвых тел и грозными копьями, враги не могли предпринять ничего серьезного. Но сломить согдийцев оказалось непросто. Окруженные, спешенные, они все же отчаянно стремились навстречу легионерам, до последнего не желая уступать.

Место Ромула в бою было между Бренном и Феликсом, каждый защищал находившегося справа товарища. Меч, как живой, плясал в его руках, сражая вражеских воинов одного за другим. Их шеренги безостановочно двигались вперед, все больше усиливая нажим на согдиан. Гладиусы рубили и кололи, при каждом ударе нанося новые раны и добавляя крови на руки своих владельцев. Не попасть по врагу в такой тесноте было невозможно. Крики избиваемых заглушали и трубные сигналы, и приказы офицеров. Но это ничего не значило. Воины бездумно, как во сне, повторяли одни и те же движения, и после каждого кто-то из врагов падал замертво.

И все же согдийцы не прекращали сопротивления. Их предводитель в конце концов умудрился собрать полсотни тяжеловооруженных кавалеристов вокруг себя на крохотной площадке, образовавшейся лишь благодаря тому, что очень многих его соплеменников перебили. Развернувшись к югу, они помчались на воинов Дария. Они могли рассчитывать прорваться лишь там, где путь не преграждали смертоносные копья.

Когда Ромул увидел, что на них мчится во весь опор конный отряд, у него широко раскрылись глаза. Им предстояло выдержать мощный удар.

— Сомкнуть ряды! — прогремел Дарий. — Задние, держаться крепче!

Щиты с глухим стуком соприкоснулись, воины напряглись. Но никто не попятился. Что бы ни случилось, исход битвы уже был ясен.

И тут враги ударили. Лошади на скаку прорвали стену римских щитов. Ромул отлетел в сторону и ударился головой. Оглушенный, он повалился на Феликса. Несколько мгновений он лежал, ничего не соображая. А потом почувствовал, что низкорослый галл яростно трясет его за плечи и громко кричит.

— Бренн! — Феликс смотрел на него дикими глазами. — Бренн!

У Ромула вдруг защемило под ложечкой. Он с усилием поднялся на ноги, пытаясь сориентироваться в водовороте сверкающих мечей, сражающихся людей и покрытых пеной конских крупов. Вскоре ему удалось понять, что прорыв согдийских кавалеристов все же увяз в задних рядах заслона легионеров. Неимоверным усилием римляне остановили конников. Больше не было сплошной оборонительной линии, был беспорядочный бой, в котором каждый дрался сам за себя, и, чтобы уцелеть самому, нужно было без разбора убивать всех оказывающихся поблизости врагов.

— Вон там! — кричал Феликс, указывая мечом вперед.

У Ромула перед глазами наконец-то прояснилось. Бренна тоже сбили с ног, и, когда он поднялся, его уже окружал десяток всадников, не терявших надежды вырваться на свободу. Согдийцы яростно атаковали галла, рубили его длинными кавалерийскими клинками. Ромул заметил, что Бренн движется медленнее, чем обычно.

— Туда! — заорал Ромул, разглядев на правой руке друга глубокую рану. А ведь он всегда держал оружие в правой! — Он долго не продержится.

Феликс мрачно кивнул, и они устремились в сторону этой отчаянной схватки, походя расправившись быстрыми ударами мечей с двумя всадниками, пытавшимися преградить им дорогу. Лошади убитых кинулись прочь, освободив легионерам путь. Ромул подобрал копье, вывалившееся из руки одного из убитых. Крепко держа древко, он тут же вогнал его в бок приблизившемуся наезднику, вырвал оружие и побежал дальше, даже не взглянув на падавшего с лошади врага. Этим копьем молодой воин убил еще одного противника, а потом ему пришлось схватиться с громадным согдийцем. Обмениваясь с ним ударами, Ромул ухитрялся поглядывать на Бренна. Галл пока держался. Пока. На его руках и лице появилось несколько свежих ран, но, как ни странно, Бренн, похоже, не испытывал страха.

Изловчившись, Ромул подрубил ногу лошади противника и, когда она начала брыкаться, начисто отсек согдийцу левую руку. Неужели сегодня тот самый день, о котором Тарквиний говорил во время отступления под Каррами, и Бренн погибнет, сражаясь в одиночку, совсем рядом со своими товарищами? Страх стиснул ему горло. Только не это. Только не Бренн. Только не сейчас.

За это время Феликс разделался еще с одним согдийцем, троих убили другие легионеры. Остались только предводитель и один его телохранитель. Увидев приближение Ромула и Феликса, главный что-то повелительно выкрикнул и кивнул в их сторону. Судя по всему, он очень хотел убить Бренна.

Когда хорошо обученная лошадь согдийского предводителя попятилась и, встав на дыбы, лягнула передними ногами, галл только усмехнулся. Он был уверен, что находится достаточно далеко. И все же одно копыто ударило его по шлему. Ноги Бренна подкосились, глаза остекленели, он упал на колени. Со злобной ухмылкой предводитель истребленного отряда поднял копье. Время словно замедлилось. Ромул отчетливо представлял себе, что произойдет дальше. Но ему преграждал дорогу телохранитель. Не задумываясь, Ромул кинулся вперед и пронырнул под ногами лошади. Единственная надежда была на то, что Феликс увидит его действия и вступит в бой с всадником, заставив его защищаться. А Ромул, не оглядываясь, вскочил на ноги и выхватил из ножен кинжал.

Невероятно, но Бренну удалось отразить первый удар копья, хотя его движения были очень медленными и неверными. Второй удар должен был оказаться смертельным. Ромул действовал без малейшей задержки. Он отвел назад правую руку и метнул нож в узкую незащищенную полоску плоти согдийского вождя между воротом кольчуги и шлемом. Это был безнадежный бросок — среди бушующей битвы, в человека, сидящего на пляшущей лошади.

Но Ромул вложил в бросок все свое мастерство, всю свою силу. Полет ножа направляла его любовь к Бренну. И клинок вонзился по рукоять в шею согдийца. Убитый на месте бородатый воин свалился с седла.

Ромул, давно сдерживавший дыхание, с силой выдохнул. Его сердце отчаянно колотилось, но Бренн был жив.

— Ромул? — пробормотал Бренн, широко улыбнулся и упал, лишившись чувств прежде, чем успел коснуться земли.

Молодой воин поспешил встать над другом. Он был готов защищать его от кого угодно. К счастью, битва уже подходила к концу, наездники один за другим падали наземь. Вскоре к Ромулу присоединился Феликс, телохранитель согдийского вождя истекал кровью неподалеку.

— Ловок ты ножи бросать, — с искренним уважением сказал коротышка галл. — Ты, как я понимаю, жизнь ему спас.

Ромул сглотнул. Его с опозданием охватил страх. А что, если бы он промахнулся? Но Ромул не промахнулся. И он засмеялся от чувства облегчения. Как ни крути, нынешний день оказался хорошим.

Когда солнце склонилось к закату, бой закончился. Горсточке кочевников все же удалось пробраться к броду и ускакать на ту сторону. Но несколько тысяч никогда больше не потревожат Маргиану. Трупы кочевников валялись повсюду вперемешку с убитыми конями. Из кровоточащей людской и лошадиной плоти торчали копья и пилумы. Зияли раззявленные в последнем крике рты, не мигая, смотрели в небо сухие глаза, валялись в пыли выпавшие из распоротых животов внутренности. Трупы уже облепили сонмища мух, а земля местами превратилась в красную жидкую грязь. В небе уже собрались и парили, дожидаясь своего часа, тучи стервятников.

Когда боевая ярость утихла, Ромул почувствовал себя глубоко расстроенным тем, что ему пришлось убить так много народу. В конце концов, ни с кем из кочевников Согдианы у него не было личных счетов. Но тут он был бессилен что-либо изменить.

Пока ему и его друзьям не удастся освободиться, им предстояло оставаться воинами парфянской армии и сражаться с врагами чужой страны. И опять в его памяти всплыл совет, который Бренн дал ему много лет назад: «Убивай, или тебя убьют».

Он долго молчал и после того, как легионеры сошлись к берегу реки. Бренну и другим раненым требовалась помощь, а остальные спустились к воде, чтобы смыть с себя кровь и неимоверную усталость. Ближний бой был очень трудным делом.

Пакор не считал нужным скрывать свою радость. Стражу он отправил обирать убитых, а сам, сидя на коне, гордо осматривал побоище.

— Большие у нас потери?

— Тридцать — сорок убитых, — доложил Тарквиний. — Несколько десятков ранены, но большинство поправится.

— Великая победа! — провозгласил парфянин, к которому вернулось все его высокомерие. — Ород похвалит изобретенную мною тактику.

Этруск усмехнулся про себя, но не подал виду.

— Другие племена скоро все узнают, — продолжал, возбужденно жестикулируя, Пакор. — Теперь-то они не раз задумаются, прежде чем снова решатся угрожать Парфии.

Тарквиний довольно долго молчал, прежде чем ответить.

— Скифский царь не отказывается от своих замыслов. Весть о нашем успехе не помешает ему вторгнуться к нам на следующий год.

Улыбку как смыло с лица Пакора.

— Ты это видел?

— А вскоре после него придут индийцы.

— Со слонами?

— Да.

Военачальник побледнел.

— Обычно мы отгоняем этих чудовищ, стреляя из луков… — Он осекся. Среди его личной стражи с трудом набиралось несколько десятков хороших лучников.

Тарквиний молча уставился на восток.

— Скажи, прорицатель, у тебя есть план? — Тон парфянина сделался почти молящим.

— Конечно, — ответил Тарквиний, бесцеремонно устремив ему в лицо взгляд темных глаз. — Но за него придется заплатить.

Теперь уже Пакор молча смотрел на груды трупов кочевников. Без помощи гаруспика у него не будет никаких шансов отразить новые нашествия.

— Говори, — с усилием произнес он.

* * *

Поздно вечером на плацу, для которого было оставлено место возле северных ворот походного лагеря, собрались праздновать победу сотни легионеров. Как только было закончено сооружение рвов и валов, Пакор распорядился выдать воинам местного вина. Спиртное закончилось быстро, но сыграло свою роль — напряжение, все еще владевшее победителями после тяжелой битвы, отпустило. Чтобы солдаты могли набить пустые желудки, на краю плаца устроили большие костры и целиком жарили на вертелах овец. Парфянские стражники не без растерянности наблюдали за весельем. Теперь, когда римляне, храбро сражаясь, доказали свою верность Парфии, они не очень-то понимали, зачем охранять этих бывших пленников.

Повсюду слышались громкие разговоры, песни и взрывы хохота. Кое-где прямо на земле спали пьяные, а их товарищи, не обращая на них внимания, боролись друг с другом или играли в кости. Впервые за много месяцев у римлян появились настоящие повод и возможность повеселиться, и они желали извлечь из этого вечера максимум удовольствий.

Воины Забытого легиона не знали, что могло их ждать в будущем. Вероятнее всего — смерть, но сегодня это не имело значения.

Лекарь зашил раны Бренна, и теперь его рука, тщательно обмотанная бинтами, висела на перевязи. Пройдет не одна неделя, прежде чем он снова сможет владеть ею, но сегодня ничего не мешало ему вместе со всеми праздновать победу несколькими чашами пьянящего напитка. Сидя на земле рядом с ним, Ромул тоже прихлебывал вино и вспоминал ночь, проведенную в таверне Публия. И Юлию. Но выпить они успели совсем немного — появился Тарквиний. Не смешиваясь с ликующей толпой, он сделал им приглашающий жест и направился к восточным воротам. Заинтригованные, друзья поспешили за ним. Часовые у ворот, приветливо улыбаясь, отсалютовали им и беспрепятственно пропустили наружу. После великолепной победы, одержанной несколько часов назад, никто не осмелился бы задавать гаруспику вопросы. Все знали, что одержана она была благодаря Тарквинию.

Три друга молча шли вдоль реки и остановились на изрядном расстоянии от походного лагеря и звуков веселья. Легкий ветерок осушал пот на их лицах и рябил поверхность воды. Ночь была изумительная, с неба смотрело множество крупных ярких звезд. Далеко на востоке лежала цепь увенчанных снежными шапками гор. Сейчас, когда знойная дымка не затуманивала горизонт, их можно было разглядеть.

— Циляньские горы, — сказал Тарквиний, остановившись возле невысокого бугорка.

Опустившись на мягкую траву, он похлопал по земле, предлагая друзьям сесть рядом. Им было хорошо втроем. Прорицатель, непобедимый боец и молодой воин долго сидели и смотрели, как звезды совершали свой путь по небосводу. За прошедшее время Ромул очень полюбил такие часы, которые он часто проводил со своими наставниками.

— Помнишь, как я сказал тебе когда-то, что ты через несколько лет станешь великим воином? — неожиданно спросил Бренн.

Ромул кивнул, припомнив обуревавшее его в бытность гладиатором стремление стать лучшим бойцом школы. Чтобы убить Гемелла. Это было целую вечность тому назад, в Риме.

Галл обнял его за плечи здоровой левой рукой.

— Я видел, как ты сражался сегодня, — сказал он, улыбнувшись. — Тебе немного осталось. Год-другой, и ты будешь лучше меня.

Ромул опешил.

— Мне не стать таким сильным, как ты.

— Сильным — пожалуй. А мастерством ты меня превзойдешь. — Даже в темноте можно было разглядеть, что Бренн смотрел на него с искренним уважением.

Ромул твердо встретил его взгляд.

— Прежде всего я обязан этим тебе.

Бренн крепче обнял его:

— Ты мне как сын.

На Ромула нахлынуло теплое чувство, и он кинулся на шею галлу.

В темноте им не было видно лица Тарквиния. Впрочем, Ромулу было все равно. Больше всего на свете его радовало, что Бренн остался жив. Что они все еще вместе.

Опять они сидели молча и следили за силуэтами летучих мышей, бесшумно метавшихся над искрящейся поверхностью реки. Доблесть Забытого легиона, разгромившего налетчиков из Согдианы, на время принесла этой земле мир.

Ромул, ободренный тем, что Бренну удалось уцелеть в совершенно безнадежном положении, вновь обратился мечтами к тому дню, когда он вернется в Рим и отыщет своих родных. Теперь это вновь казалось ему возможным.

А Бренн с удивлением и радостью размышлял о том, насколько схожи между собой предсказания Ультана и Тарквиния. Боль и вина, которые он постоянно чувствовал, стали чуть полегче, потому что после случившегося сегодня он поверил, что боги когда-нибудь отпустят ему грехи. Не сейчас. Не здесь. На краю света.

Тарквиний вел мысленный разговор с Олинием. Он спрашивал, удастся ли ему узнать что-нибудь еще о родине и прародителях этрусков. К его собственному изумлению, тяга к обретению новых знаний, владевшая им всю жизнь, за последнее время немного ослабла, и гаруспик знал, что причиной тому — все усиливавшаяся привязанность к его спутникам. После того как погиб Олиний, он никого не любил. Но незаметно для самого Тарквиния отважный великодушный галл и жадный до жизни любознательный молодой человек стали очень дороги ему. К Ромулу он относился… как? Как к родному сыну. Он рассмеялся вслух. Как это обычно, как… примитивно. И все же ему нравилось это чувство.

Друзья вопросительно взглянули на Тарквиния, но тот был глубоко погружен в свои мысли.

Как же мог он забыть эти слова Олиния: «Ты передашь немало знаний». Ведь Ромул все это время был прямо у него под носом. Это же он — тот самый человек, которого он должен обучить священным искусствам древних. Короткий вздох удовлетворения сорвался с его губ, и он наконец-то позволил себе заговорить:

— Наши странствия продлятся еще не один год. — Его взгляд обратился к горизонту, и товарищи взглянули туда же.

На восток.

— Будет еще немало битв. И смертельных опасностей.

По спинам сидевших рядом с ним закаленных мужчин пробежали мурашки, но ни Ромул, ни Бренн не стали задавать вопросов.

Они были живы. И сейчас с них было довольно и этого.

Послесловие автора

Дотошные читатели без особого труда смогут выяснить, что во времена республики Рим не знал таких экзотических разновидностей гладиаторов, как димахеры, лаквеарии и скиссоры. Они появились позже, в эпоху империи. Я ввел их в повествование исключительно для того, чтобы придать событиям, происходившим на арене, дополнительный колорит. Принято считать, что гладиаторы всегда бились насмерть, но это не так (хотя такие случаи тоже бывали). Как правило, выходившие на арену бойцы слишком дорого стоили, чтобы можно было так расточительно распоряжаться ими. Бои до смертельного исхода устраивались по особым случаям, или же таким поединком завершали игры.

Этруски — это таинственный народ, владевший большей частью Центральной Италии примерно с 700-х гг. до н. э. до середины 450-х, когда их подчинили себе римляне. Хотя на этрусках очень сказалась близость к Греции, у них было много своих исконных обычаев, в которых ощущалось сильное влияние Востока. До сих пор существует целый ряд теорий относительно прародины этрусков, в качестве ее называют и Лидийскую область на западе Малой Азии, и Египет, и даже отдаленные районы Месопотамии. Любившие музыку, танцы и праздники самобытные расенны практиковали также гадание по внутренностям жертвенных животных. У них были очень популярны такие развлечения, как гонки на колесницах, борьба и гладиаторские бои. Несмотря на поражение, этруски не исчезли бесследно. Многие из них успешно влились в римское общество.

Также неоспоримым историческим фактом является то, что Красс привел из Италии в Парфию большое войско, которое было там наголову разгромлено. Римлянам нечасто приходилось терпеть подобные поражения, и вожди республики хорошо усвоили этот урок. Вскоре в составе каждого римского войска появились сильные кавалерийские отряды. А выражение «парфянская стрела», в том или ином виде вошедшее во многие европейские языки, обязано своим происхождением тем самым смертоносным стрелам, которые уничтожали римских легионеров при Каррах.

Многие источники утверждают, что высокомерный и алчный полководец был убит во время предложенных парфянами обманных переговоров, но я воспользовался правом на вымысел и сделал его пленником парфян. Та казнь, которая, как утверждают, противореча Плутарху и Диону Кассию, дошедшие до нас легенды, постигла Красса, вполне соответствовала его безудержной алчности. Следует также отметить, что такой же казни был подвергнут несколькими десятилетиями раньше, в 88 г. до н. э., в Азии взятый в плен Митридатом римский консуляр Маний Аквилий, тоже славившийся своей алчностью.

До нас также дошли от тех времен сведения о том, что десять тысяч взятых в плен легионеров были отправлены победителями в Маргиану, где использовались в качестве пограничной стражи. Сейчас можно лишь пытаться представить себе, каково было оказаться так далеко от дома в эпоху, когда такое расстояние было невообразимо большим. О дальнейшей судьбе пленных римлян мы не знаем почти ничего; есть лишь отрывочные упоминания, из которых можно заключить, что часть из них сделались наемниками в войсках гуннов.

Примечания

1

Гаруспик — в Этрурии и Древнем Риме жрец, гадавший по внутренностям жертвенных животных и толковавший явления природы.

2

Виналия рустика — праздник вина, отмечавшийся ежегодно 22 апреля и 19 августа. В это время в жертву Юпитеру приносили молодое вино.

3

Перистиль — в древнеримских домах крытая галерея вокруг внутреннего двора (атриума), ограниченная с одной стороны колоннами, а с другой — стеной здания.

4

Таблинум — большая комната, примыкавшая к атриуму. В Древнем Риме обычно служила кабинетом хозяина дома.

5

Гора кварта (hora quarta) — четыре часа, примерно соответствует 9-30-10.30 утра.

6

Ланиста — содержатель школы гладиаторов.

7

Проскрипции — в Древнем Риме списки лиц, объявленных вне закона. За выдачу или убийство включенного в списки назначалась награда (даже рабу), за укрывательство — казнь. Имущество проскрибинированного подвергалось конфискации, потомки лишались почетных прав и состояния. Первым применил проскрипции как орудие массового политического террора диктатор Сулла в 82–81 гг. до н. э.; его приближенные использовали их также для сведения личных счетов и как средство обогащения.

8

Стола — у древних римлян одежда матроны, представлявшая собой тунику, которая надевалась поверх исподней туники и доходила до лодыжек. Снизу к столе пришивалась оборка, ворот обшивался пурпуровой каймой.

9

Автор допустил ошибку — томаты (помидоры) не были известны в Древнем Риме. В Европу томаты попали в XVI в. из Южной Америки.

10

Префект — должностное лицо, стоявшее во главе управления отдельной частью администрации, суда, государственного хозяйства или армии.

11

Рудис — деревянный меч, знак отличия освобожденного от службы гладиатора.

12

Букцина — сигнальная труба, при помощи которой в войсках Древнего Рима передавали сигналами команды полководцев.

13

Лацерна — в Древнем Риме короткий узкий плащ с капюшоном (аналог греческой хламиды), из дорогой ткани, сколотый пряжкой на груди! во время дождя надевался поверх тоги.

14

Петтея — настольная «медленная военная игра» на клетчатой доске, один из прообразов современных шашек, го и шахмат. Это древнегреческое название игры, в Риме она называлась латрункули.

15

Орариум — древний предшественник носового платка, надушенный кусок материи, который знатные римляне носили на шее, плече или запястье.

16

Сатурналии — в Древнем Риме ежегодные празднества в честь Сатурна. Справлялись после уборки урожая во время зимнего солнцестояния. Сопровождались карнавалом, во время которого рабы «уравнивались» с господами, бедным гражданам раздавались деньги. Ритуал сатурналий, лючая обычай делать друг другу подарки, сохранился в обрядах христианского праздника Рождества.

17

Pax Romana (лат.) — «замиренная» римскими завоеваниями часть мира, т. е. Римская империя.

18

Манумиссия — официальная церемония предоставления свободы рабу.

19

Casus belli (лат.) — повод для объявления войны.

20

Имеются в виду военные трибуны — старшие офицеры в легионах.

21

Цербер — чудовищный трехголовый пес, стороживший вход в царство мертвых (из древнегреческой и древнеримской мифологии).

22

Децимация (от лат. decem — «десять») — казнь каждого десятого (по жребию). Мера наказания, применявшаяся в Древнем Риме и некоторых других государствах за совершение воинских и других преступлений.

23

Венеты — кельтское племя, жившее на берегах Атлантического океана к северу от впадения в него р. Лигера (Луары) и подчиненное Юлием Цезарем во время галльских походов 58–51 гг. до н. э.

24

Оптиматы — в Древнем Риме времен поздней республики партия высшей знати.

25

Сулла, Луций Корнелий (138-78 до н. э.) — римский военный и политический деятель. В результате гражданской войны получил полную власть над Римом, для оформления которой заставил наделить его существовавшей исстари выборной должностью диктатора. Вопреки обычаю власть Суллы не была ограничена сроком и вручалась ему «для составления законов и упорядочения государственного строя». Продолжавшаяся менее пяти лет диктатура Суллы сопровождалась невиданным еще в Риме террором: жертвами проскрипций пало около 4,7 тысячи римских граждан, были истреблены целые племена (самниты, этруски). Ему приписывали гомосексуальные наклонности и неразборчивость в связях.

26

Модий — древнеримская мера объема сыпучих тел, равная 8,754 л.

Content

Бен Кейн
Забытый легион

Пролог

Глава I Тарквиний

Глава II Вельвинна

Глава III Олиний

Глава IV Бренн

Глава V Ромул и Фабиола

Глава VI Большая школа

Глава VII Лупанарий

Глава VIII На волосок от гибели

Глава IX Лентул

Глава X Брут

Глава XI Пророчество

Глава XII Дружба

Глава XIII Интрига

Глава XIV Руф Целий

Глава XV Арена

Глава XVI Победа

Глава XVII Кутеж

Глава XVIII Бегство

Глава XIX Фабиола и Брут

Глава XX Вторжение

Глава XXI Парфия

Глава XXII Политика

Глава XXIII Ариамн

Глава XXIV Публий и Сурена

Глава XXV Вероломство

Глава XXVI Отступление

Глава XXVII КРАСС

Глава XXVIII Вольноотпущенница

Глава XXIX Поход

Глава XXX Маргиана

Послесловие автора

Примечания