Филлис Дороти Джеймс

Лицо ее закройте. Изощренное убийство

P.D.James

Cover her Face

A Mind to Murder

© P.D. James, 1962, 1963

© renewed P.D.James, 1990, 1991

© Перевод. А. Николаевская, 2016

© Перевод. Е. Филиппова, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Лицо ее закройте

Глава первая

1

Ровно за три месяца до убийства в Мартингейле миссис Макси устроила прием. Спустя годы, когда судебный процесс почти стерся из памяти — остались лишь скандальные подробности да заголовки на пожелтевших газетных страницах, которыми застилали полки в кухонном буфете, — Элеонора Макси вспомнила тот весенний вечер как первый эпизод трагедии. Память, капризная и своевольная, воскрешала картину ничем не примечательного ужина, окутывая ее аурой дурных предчувствий и тревоги. Теперь, в ретроспективе, он казался ритуальной встречей под одной крышей жертвы и подозреваемых. Прологом к сцене убийства. На самом деле на ужине присутствовали не все подозреваемые. Во-первых, Феликс Герн в тот уик-энд не был в Мартингейле. Но в воображении Элеоноры Макси он тоже сидел за столом, следя насмешливым и пытливым взглядом за гримасами и ужимками входящих в роль актеров.

Конечно же, вечер был заурядным и скучным. Трое гостей — доктор Эппс, викарий и мисс Лидделл, смотрительница приюта Святой Марии для девочек, — слишком часто сиживали за одним столом, чтобы ждать друг от друга чего-нибудь новенького или испытывать от подобного соседства особый восторг. Кэтрин Бауэрз была непривычно молчалива, а Стивен Макси и его сестра Дебора Рискоу с трудом сдерживали раздражение. Стивен не приезжал домой из своей больницы больше месяца, и пожалуйста — именно в этот день устроили прием. Миссис Макси только что взяла в горничные мать-одиночку из приюта мисс Лидделл, и девушка первый раз прислуживала гостям. Но напряжение, сковавшее всех участников трапезы, вряд ли было вызвано присутствием Салли Джапп, ставившей блюда перед миссис Макси и убиравшей тарелки с завидной сноровкой, которую отметила не без удовлетворения мисс Лидделл.

Судя по всему, по крайней мере один гость был безмятежно счастлив. Бернард Хинкс, викарий Чадфлита, был холостяком, и любая возможность отказаться от сытной, но неудобоваримой стряпни своей сестрицы, которая вела его хозяйство, — она-то никогда не разъезжала по гостям! — оборачивалась для него истинным праздником, так что ему было не до светской болтовни. Милый, приятный мужчина, он казался старше своих пятидесяти четырех лет, слыл нерешительным и робким во всех вопросах, за исключением веры. Теология была его главной, практически единственной страстью; случалось, правда, прихожане не всегда понимали его проповеди, хотя принимали их восторженно и считали, что он шибко умный, оттого и говорит непонятно. Однако в деревне знали, что викарий никому не отказывает ни в помощи, ни в совете, и если предыдущий был малость туповат, то на теперешнего можно было положиться.

Для доктора Чарлза Эппса ужин означал отличную еду, общество очаровательных женщин, с которыми можно поболтать, и передышку от его нудной деревенской практики. Он вдовел, жил уже тридцать лет в Чадфлите, досконально знал почти всех своих пациентов и мог без ошибки сказать, кому грозит смерть, а кому нет. Он был уверен, что нет на свете такого врача, который способен повлиять на исход болезни, что мудрость состоит как раз в том, чтобы знать, когда твоя смерть причинит ближним твоим как можно меньше хлопот, а тебе — печали, считал также, что новейшие достижения медицины продлевают жизнь больному лишь на несколько никому не нужных месяцев к вящей славе того, кто его лечит. И все-таки он был совсем не глуп и обладал куда большими познаниями, чем полагал Стивен Макси, и совсем немногие его пациенты предстали перед неизбежным концом раньше предписанного им часа. Он дважды принимал роды у миссис Макси, был домашним доктором и другом ее мужа; впрочем, Саймон Макси не мог долее поддерживать эту дружбу и ценить ее — он помутился в уме. Сейчас доктор сидел за столом семейства Макси и поддевал вилкой суфле из цыпленка с видом человека, который заслужил честным трудом свой ужин и не намерен поддаваться настроению прочих.

— Так вы взяли Салли Джапп с ребенком, Элеонора? — Доктору Эппсу никогда не возбранялось формулировать очевидное. — Милые создания эти обе крошки. Да и вам стало повеселее — снова малыш в доме.

— Хочется надеяться, что и Марта так считает, — сказала сухо миссис Макси. — Ей, конечно, без помощницы не обойтись, но она такой консерватор. Эта ситуация может оказаться ей не по душе.

— Да справится она с ней. Моральные соображения отступят, все же на кухне появилась лишняя пара рабочих рук. — Душевные колебания Марты Балтитафт не очень, видно, волновали доктора, что он и подтвердил взмахом короткопалой руки. — Очень скоро она в младенце души чаять не будет. Джимми — прелестный ребенок, какое кому дело, кто его отец.

В этот момент мисс Лидделл сочла необходимым довести до слушателей свое мнение умудренного опытом человека:

— Не думаю, доктор, что нам следует с такой легкостью относиться к этому явлению. Естественно, мы, христиане, должны быть милосердны, — при этих словах мисс Лидделл чуть заметно поклонилась в сторону священника в знак того, что не забывает: среди них — специалист в этой области, и она приносит извинения, что вторгается в нее, — но не могу отделаться от мысли: общество в целом слишком снисходительно к этим девицам. Нормы морали будут неуклонно падать, если к таким детям относиться с большей заботой, чем к рожденным в лоне семьи. А это уже имеет место! Бедные, достойные всяческого уважения матери не видят и половины заботы и ласки, которыми мы одариваем этих девчонок!

Она обвела взглядом сидящих за столом, побагровела и с новым рвением принялась за еду. Ну и что с того, что она их огорошила? Это надо было сказать. Ее святой долг. Она посмотрела на священника, ища поддержки, но мистер Хинкс, озадаченно взглянув на нее, снова занялся едой. Уж больно святой отец усердствует над тарелкой, с раздражением подумала мисс Лидделл, оставшись без союзника. Но тут она услышала голос Стивена Макси:

— Да эти дети, без сомнения, ничем не отличаются от всех остальных, разве что мы больше перед ними в долгу. Я тоже не считаю, что их матери такие уж замечательные. Но в конце концов, много ли найдется людей, соблюдающих законы морали, за нарушение которых они презирают этих девиц?!

— Очень много, доктор Макси, уверяю вас. — Мисс Лидделл по роду своей профессии не привыкла, чтобы ей перечили младшие. Стивен Макси, может, и перспективный молодой хирург, но это вовсе не значит, что он специалист по проблемам оступившихся девиц. — Мне страшно подумать, что мерзости, о которых приходится слышать по долгу службы, — в порядке вещей для современной молодежи.

— Поскольку я представитель современной молодежи, поверьте мне, мы частенько позволяем себе презирать тех, кто просто попал в беду. Эта девушка, по-моему, ведет себя совершенно нормально и достойна уважения.

— Да, она тихая, у нее прекрасные манеры. К тому же достаточно образованна. Окончила классическую[1] школу! Я бы и помыслить не смела рекомендовать ее вашей матушке, если бы она не была самой безупречной воспитанницей приюта Святой Марии. Она сирота, ее воспитала тетка, но надеюсь, эта подробность не разжалобит вас. Салли предстоит потрудиться, чтобы использовать выпавший ей шанс. Прошлое позади и забыто навсегда.

— Должно быть, нелегко забыть прошлое, когда оно оставляет о себе столь явное воспоминание, — сказала Дебора Рискоу.

Доктора Эппса утомлял этот разговор, у него грозило испортиться настроение и, может, даже пищеварение, потому он поспешил внести свою лепту. Отчего, к сожалению, собеседники еще более разошлись во мнениях.

— Она хорошая мать и славная женщина. Может, повстречает еще парня и выйдет замуж. Самое лучшее. Не нравятся мне такие семьи — мать-одиночка и ребенок, слишком уж они замыкаются друг на друге, и ничего путного из этого не выходит. Иногда мне кажется — понимаю, мисс Лидделл, это звучит дико, — что самое лучшее — отдавать этих малышей со дня рождения в нормальную семью.

— За ребенка несет ответственность его мать, — изрекла мисс Лидделл. — Ее долг — растить его и заботиться о нем.

— Все шестнадцать лет, без отцовской помощи?

— У нас действует закон об установлении отцовства, доктор Макси, мы прибегаем к его помощи, когда можем. К сожалению, Салли заупрямилась, не сказала нам фамилии отца, так что мы бессильны.

— На несколько шиллингов теперь далеко не уедешь. — Стивен Макси явно настроился продолжать эту тему. — Думаю, Салли даже не платят пособие на ребенка.

— Мы живем в христианской стране, дорогой мой брат, и расплата за грех — смерть, а не восемь шиллингов налогоплательщика.

Дебора произнесла эту фразу едва слышно, но мисс Лидделл услышала ее и поняла, что она предназначалась ей. Миссис Макси почувствовала, что ей пора вмешаться. По крайней мере двое гостей полагали, что ей следовало сделать это раньше. Миссис Макси никогда ничего из-под своего контроля не выпускала.

— Я сейчас позову Салли, — сказала она, — давайте сменим тему. Рискую навлечь на себя ваше недовольство, но хотела бы спросить вас о церковном празднике. Конечно, вам кажется, я пригласила вас под каким-то надуманным предлогом, но мы на самом деле должны назначить дату.

Когда Салли появилась в столовой, разговор был столь скучным и мирным, что даже Кэтрин Бауэрз была удовлетворена. На эту тему каждый мог разглагольствовать сколько заблагорассудится.

Мисс Лидделл наблюдала, как Салли Джапп обходит стол. Можно было подумать, что беседа за ужином впервые возбудила в ней желание как следует разглядеть девушку. Салли была очень тоненькая. Пышные золотисто-рыжие пряди волос, выбившиеся из-под наколки, казались слишком тяжелой ношей для нежной головки. Руки еще детские, длинные, с острыми локтями, с красноватой кожей. Пухлые губы скромно поджаты, в зеленых глазах сосредоточенность. Ни с того ни с сего на мисс Лидделл накатила волна умиления. Салли и впрямь прекрасно справляется со своими обязанностями, просто прекрасно! Она подняла глаза, чтобы перехватить взгляд девушки, одарить ее улыбкой одобрения и поддержки. И встретила ответный взгляд. Секунды две они смотрели друг на друга. Потом мисс Лидделл вспыхнула и опустила глаза. Нет, она ошиблась! Да как же Салли осмелилась так смотреть на нее! В смятении и ужасе она пыталась понять, что ее поразило. Еще до того, как изобразила на своем лице это самое одобрение, она прочитала в глазах девушки не покорную благодарность, олицетворением которой Салли Джапп из приюта Святой Марии всегда была, а веселое пренебрежение, намек на какую-то тайну и неприязнь, столь явную и сильную, что это просто пугало. Потом Салли потупила зеленые глаза, и непонятная незнакомка снова превратилась в послушную, покорную Салли, самую любимую заблудшую овечку, пользующуюся особым благоволением мисс Лидделл. Но тот момент не прошел бесследно. Мисс Лидделл просто дурно сделалось от мысли, озарившей ее. Ведь она дала Салли отличную рекомендацию. Девица вроде бы отвечала всем требованиям. Была, можно сказать, безупречна. Даже слишком хороша, чтобы батрачить в Мартингейле. Но назад ходу нет. Поздно решать, мудро она поступила или глупо. Самый печальный исход — позорное возвращение Салли в приют. Впервые мисс Лидделл поняла, что, порекомендовав свою лучшую воспитанницу в Мартингейл, она навлекла на свою голову неприятности. Но ей не дано было предугадать их размеры, равно как и то, что венцом их станет убийство.

Кэтрин Бауэрз, приехавшая в Мартингейл на уик-энд, за столом помалкивала. Она была девушкой честной и искренней, и, когда поняла, что она на стороне мисс Лидделл, ей стало не по себе. Слов нет, Стивен весьма благородно и великодушно заступился за Салли и ее подруг по несчастью, да еще с такой страстью заступился, но Кэтрин он разозлил, вот так она начинала сердиться, когда ее друзья, не имевшие отношения к медицине, разглагольствовали о благородстве ее профессии. Романтика — вещь прекрасная, но что толку от нее тем, кто носится с подкладными суднами или имеет дело с правонарушителями. Ее так и подмывало сказать это вслух, но присутствие Деборы, сидевшей напротив, лишало ее дара речи. Ужин, как и все неудачные светские мероприятия, длился бесконечно. Ну как можно, думала Кэтрин, настолько долго пить кофе, и пора бы уж мужчинам раскуривать трубки.

Наконец все кончилось. Мисс Лидделл заспешила в свой приют, заметив, что ей спокойнее, когда мисс Поллак не остается слишком долго одна. Мистер Хинкс, пробормотав что-то о том, что ему надо подготовиться к завтрашней службе, растворился в весеннем воздухе, словно бесплотный дух. Дебора Рискоу и доктор Эппс безмятежно болтали о музыке, пристроившись у камина в гостиной. Кэтрин предпочла бы говорить о чем-нибудь другом. Лучше телевизор посмотреть, но телевизор в Мартингейле только у Марты в комнате. Если уж говорить, то о медицине. Доктор Эппс, естественно, воскликнул бы: «Конечно, вы ведь санитарка, мисс Бауэрз! Повезло Стивену — рядом с ним человек, который живет теми же профессиональными интересами, что и он». Потом они втроем станут болтать, к ним подсядет Дебора, но на этот раз ей придется помалкивать — пусть знает, что мужчины устали от хорошеньких бестолковых женщин, хотя они и в роскошных нарядах, и что Стивену на самом деле нужен единомышленник, коллега, способный беседовать с его друзьями толково, со знанием дела. То были заманчивые мечты, и, как большинство мечтаний, они не имели ни малейшего отношения к реальности. Кэтрин сидела, протянув руки к тонким язычкам пламени в камине, и старалась выглядеть непринужденно, пока другие говорили о композиторе с каким-то нелепым именем — Питер Уорлок; она о нем ничего не знала, вроде очень давно жил, но не помнила когда. Дебора, естественно, заявила, что не понимает его, но, как всегда, ее невежество выглядело милым. Потом завела с Кэтрин разговор (как поживает миссис Бауэрз, видите ли, ей интересно), до чего же высокомерная особа. Но тут, к счастью, вошла новая горничная сообщить доктору Эппсу, что у женщины с дальней фермы начались схватки. Доктор поднялся с явной неохотой, встряхнулся, словно лохматый пес, и раскланялся.

Кэтрин сделала последнюю попытку.

— Сложный случай, доктор? — спросила она бодро.

— Да нет, мисс Бауэрз. — Доктор Эппс обвел рассеянным взглядом гостиную в поисках своей сумки. — У нее уже трое. Милая женщина, хрупкая, просто ей легче, когда я подле нее. А почему — одному господу известно! Она может родить, как говорится, не моргнув глазом. Всего доброго, Элеонора, благодарю за прекрасный ужин. Я собирался подняться к Саймону перед уходом, но, если позволите, загляну завтра. Вам, верно, надо новую порцию снотворного. Я захвачу с собой.

Он раскланялся и, тяжело ступая, направился в сопровождении миссис Макси в холл. Вскоре собравшиеся услышали, как на подъездной аллее взревел мотор его машины. Эппс предпочитал маленькие быстрые машинки, из которых выбирался с превеликим трудом, за рулем он смахивал на хитрого старого медведя, отправившегося на пирушку.

— Давайте пройдемся в конюшни, — предложила Дебора, когда звук мотора замер вдали. — Посмотрим на Боукока и его лошадей. Конечно, если Кэтрин согласна прогуляться.

Кэтрин очень даже не прочь была прогуляться, но не с Деборой. Поразительно, почему Дебора не замечает или делает вид, что не замечает, что им со Стивеном хочется остаться вдвоем. Но уж если Стивен не объяснил ей, то Кэтрин тем более не станет этого делать. Скорее бы им пожениться, развязался бы он со своими родственниками. Вампиры, а не люди, думала Кэтрин, которой доводилось встречаться с такой породой во время своих «вылазок» в мир современной литературы. Дебора, ни сном ни духом не ведавшая о своих жутких наклонностях, вышла через балконную дверь и побрела по лужайке.

Конюшни раньше принадлежали Макси, а теперь были собственностью Сэмюэля Боукока; они находились в двухстах ярдах от дома, по другую сторону лужайки. Старина Боукок чистил упряжь при свете фонаря, насвистывая сквозь зубы. Коренастый шатен с лицом гнома, раскосыми глазками и большим ртом, он встретил Стивена с нескрываемой радостью. Они пришли посмотреть на трех лошадей, с которых Боукок начал свой небольшой бизнес. И чего ради Дебора суетится вокруг этих лошадей, думала Кэтрин, смешно же это — прижимается к мордам, сюсюкает с ними, точно они люди. Это в ней инстинкт материнский бурлит впустую, думала она со злостью. Лучше бы свою энергию в палате, на больных ребятишек тратила. Хотя что с нее проку. Кэтрин хотелось поскорее вернуться в дом. Конюшня сияла чистотой, но остался терпкий запах лошадей — видно, их сегодня здорово погоняли, — почему-то он подействовал на Кэтрин возбуждающе. Один раз тонкая смуглая рука Стивена оказалась совсем близко от ее руки на шее лошади. Непреодолимое острое желание дотронуться до нее, ударить ее, даже поцеловать заставило Кэтрин закрыть глаза. А потом, в темноте, всплыли другие сладостные, смущающие воспоминания — та же рука проводит полукруг у нее на груди, она кажется еще смуглее на фоне белизны, медленно и нежно движется эта рука, предвестница наслаждения. Кэтрин, почти шатаясь, вышла в весенние сумерки, за спиной звучали медленная, нерешительная речь Боукока и энергичные голоса Макси, наперебой отвечающие ему. И снова подступил этот смертельный ужас; с тех пор как она влюбилась в Стивена, с ней такое случалось. Он накатывал неожиданно, парализуя волю и здравый смысл. В эти минуты все становилось нереальным, и она почти физически ощущала, что ее надежды рушатся, как песочные замки. Причиной своих несчастий и двусмысленного положения она считала Дебору. Дебора — ее враг. Дебора-то была замужем, ей-то улыбнулось счастье. Дебора, хорошенькая, эгоистичная и пустая. Кэтрин прислушивалась в сгущающихся сумерках к голосам, в ней клокотала ненависть, доводя ее до одурения.

Когда они вернулись в Мартингейл, она взяла себя в руки, мрак и ужас отступили. Теперь она снова чувствовала себя спокойно и уверенно. Рано пошла спать и, вконец успокоившись, почти поверила, что он придет к ней. Нет, он не посмеет этого сделать в отчем доме, убеждала она себя, это было бы безумием с его стороны, а с ее — смертельным оскорблением для тех, кто оказал ей гостеприимство. Но тем не менее она ждала его в темноте. Через какое-то время она услышала звук шагов по лестнице — его и Деборы. Брат и сестра тихонько смеялись. Они даже не замедлили шаг, проходя мимо ее дверей.

2

Наверху, в спаленке с низким потолком и белыми стенами, где он спал с пеленок, Стивен лег на кровать.

— Устал, — сказал он.

— Я тоже. — Дебора зевнула и присела к нему. — Мрачноватый ужин получился. Зря его мама устраивала.

— Они все чудовищные лицемеры.

— А кем же им еще быть? Так уж их воспитали. Эппи и мистер Хинкс, по-моему, их не хотели обидеть.

— Зато я выглядел довольно глупо, — сказал Стивен.

— Ты разбушевался, точно сэр Галаад[2], бросился на защиту обиженной горничной, только она скорее грешница, а не обиженная.

— Она тебе не нравится? — спросил Стивен.

— Дорогой мой, да я и не задумывалась над этим. Она работает у нас, и ладно. Понимаю, я кажусь тебе ретроградкой, ты ведь у нас прогрессивных взглядов, но я не это имела в виду. Она мне безразлична, совершенно безразлична, равно как и я, полагаю, ей.

— Мне жаль ее. — В голосе Стивена прозвучала резкая нота.

— Это было и слепому видно во время ужина, — сказала холодно Дебора.

— Меня доконало их проклятое самодовольство. И эта Лидделл. Как можно было назначать старую деву смотрительницей приюта Святой Марии?

— Не понимаю, а почему бы и нет? Может, она женщина и не очень умная, но добрая и честная. К тому же ее подопечные, по-моему, уже пострадали от чрезмерного увлечения сексом.

— О Дебора, ради всех святых, не злословь!

— А что ты хочешь — чтобы я умилялась? Мы видимся с тобой раз в две недели. Мне лично тяжеловато высиживать на этих маминых приемах, наблюдать, как Кэтрин и мисс Лидделл пересмеиваются, поскольку уверены, что ты без ума от этой смазливой горничной. От подобной пошлости Лидделл получает особое наслаждение. Завтра же весь разговор за столом станет достоянием местных жителей.

— С ума они сошли, что ли? Я видел девушку мельком, не помню, говорил ли с ней. И выдумают же такое!

— И я так считаю. Бога ради, милый, попридержи свои рыцарские чувства, пока ты дома. Неужели нельзя сублимировать социально-общественные порывы в больнице, чтобы не выплескивать их дома? Не очень-то приятно наблюдать, как ты бурлишь, особенно тем из нас, у кого чувства отсутствуют.

— Я сегодня не в себе, — сказал Стивен. — Не знаю, как мне быть.

Дебора, как всегда, моментально поняла, о чем говорит брат.

— Она страшная зануда, правда? Почему бы тебе не подвести черту под вашим романом? Изящно, конечно. Думаю, с некоторыми романами не стоит тянуть.

— Ты отлично знаешь, что это именно такой роман, вернее, был роман. Но что я должен сделать?

— Для меня это никогда не составляло особого труда. Вся хитрость в том, чтобы заставить другого поверить, что инициатива исходит от него. А спустя несколько недель я почти верю в это сама.

— А если не сработает?

— Люди умирают, и черви съедают их, но умирают они не от любви.

Стивену хотелось спросить, когда ей удастся убедить Феликса Герна — если вообще удастся — в том, что это он первый решил расстаться с Деборой. В подобных делах, как и в прочих других, Дебора проявляет завидную жестокость.

— А я малодушничаю в таких ситуациях, — сказал он. — Мне трудно отделаться от человека, даже если он меня раздражает.

— Вот именно, — подхватила сестра. — И это твоя беда. Слишком слабовольный и слишком впечатлительный. Пора тебе жениться. Мамочка просто мечтает об этом, правда. На ком-нибудь с состоянием, если подвернется, но чтоб не до омерзения богатой была, а в меру.

— Без сомнения. Но на ком?

— Действительно, на ком же?

Неожиданно Дебора утратила интерес к теме. Она вскочила, подошла к окну и облокотилась о подоконник. Стивен смотрел на ее профиль, такой похожий на его и при этом загадочно другой, вырисовывающийся на темном фоне ночи. Горизонт прорезали вены и артерии угасающего дня. Из сада доносилось благоухание — мощная, бесконечно сладостная волна запахов английской весенней ночи. Лежа в прохладной темноте, он прикрыл глаза и отдался покою Мартингейла. В подобные минуты ему становилось понятно, почему мама и сестра так хлопочут, чтобы сберечь ему наследство. Он первый в их роду занялся медициной. Поступил, как счел нужным, а близкие согласились с его выбором. С таким же успехом он мог бы выбрать еще менее перспективное ремесло, хотя трудно представить, какое именно. Со временем, если он уцелеет в этой мясорубке, в бешеной погоне за успехом, и обойдет конкурентов, и ему повезет, он станет консультантом. Может, даже преуспеет и будет сам содержать Мартингейл. А пока что они из кожи вон лезут, экономят на чепухе, но ни в чем не отказывают ему, сами ковыряются в саду и огороде, чтобы сберечь три шиллинга — часовую оплату старого Первиса. Нанимают неумелых девчонок помогать Марте. Все это особо его не смущало, зато служило доказательством, что он, Стивен Макси, стал преемником своего отца, так же как тот стал преемником своего. Если б можно было наслаждаться красотой и покоем Мартингейла, не обременяя себя чувством долга и ответственности!

На лестнице послышались медленные, осторожные шаги, потом в дверь постучали. Пришла Марта с вечерним горячим молоком. Когда Стивен был маленьким, старая няня решила, что горячее молоко на ночь избавит от кошмарных снов — они с Деборой какое-то время, впрочем совсем недолго, очень от них страдали. Потом кошмары сменились более ощутимыми отроческими страхами, но горячее молоко так и вошло в привычку. Марта вслед за своей сестрой твердо верила, что от ночных — настоящих и воображаемых — опасностей может защитить лишь одно-единственное средство. Она осторожно поставила маленький поднос с чашкой из веджвудского фарфора, из которой пила Дебора, и старой кружкой, изготовленной ко дню коронации Георга V, которую Стивену купил еще дед.

— Принесла вам еще овалтин[3], — сказала Марта. — Я так и подумала, что вы здесь.

Она говорила приглушенным голосом, точно заговорщица. Стивен забеспокоился — вдруг она угадала, что речь шла о Кэтрин? Точно как с их старой милой нянькой — та приносила питье на ночь и охотно задерживалась поболтать. Нет, так, да не совсем. Марта, конечно, преданная, но зажатая, с ней труднее. Это подделка, не то простое чувство, которым дышишь, как воздухом. Памятуя об этом, тем не менее он счел, что Марта заслужила похвалы.

— Дивный ужин был, Марта, — сказал он.

Дебора отвернулась от окна, обвила пальцами с алыми ногтями кружку с дымящимся молоком.

— Жаль, что разговоры, которые велись за столом, были намного хуже вашей стряпни. Мисс Лидделл прочитала нам лекцию о социальных последствиях нарушения закона. Как вам Салли, Марта?

Стивену этот вопрос показался глупым. Что это с Деборой?

— Вроде неплохая девушка, — сказала Марта, — но рано еще судить, конечно. Мисс Лидделл ее нахваливала.

— По словам мисс Лидделл, — сказала Дебора, — Салли — воплощение всех добродетелей, за одним исключением, но и оно оплошность природы, которая в темноте не разобралась, что девица окончила классическую школу.

К удивлению Стивена, в голосе сестры зазвенели горькие ноты.

— Не думаю, что все эти науки так уж нужны горничной. — Марта давала понять, что она прекрасно обходится и без них. — Надеюсь, она понимает, как ей повезло. Мэм даже отдала ей колыбель, в которой вы оба спали.

— Теперь же мы в ней не спим. — Стивен старался говорить как можно менее раздраженно. Господи, ну сколько можно обсуждать эту Салли Джапп! Но зря он Марту остановил. Такое впечатление, что осквернили не колыбель, а лично ее, Марту.

— Мы ведь ее берегли, доктор Стивен. Для внуков берегли.

— Черт побери! — сказала Дебора. Она вытерла пальцы, закапанные молоком, и поставила кружку на поднос. — Нечего внуков считать, пока их нет. Лично я не собираюсь открывать счет, а Стивен даже не помолвлен — не то что собирается обзаводиться детишками. Не исключено, что он женится на грудастой практичной санитарке, которая предпочтет купить новенькую, стерильную кроватку на Оксфорд-стрит. Спасибо, Марта, дорогая, за молоко. — Дебора улыбнулась: эти слова означали, что Марте пора уходить.

Они обменялись пожеланиями на сон грядущий, и Марта осторожно прошаркала вниз по лестнице. Когда ее шаги стихли, Стивен сказал:

— Бедняжка Марта. Мы привыкли к ней, принимаем все как должное, а ведь на ней весь дом, ей трудно. По-моему, пора нам подумать, как ее отпустить и выплачивать ей пенсию.

— С чего это? — Дебора стояла у окна.

— По крайней мере сейчас у нее есть хоть какая-то помощница, — начал уступать Стивен.

— Хоть бы Салли не мешала ей. Мисс Лидделл сказала, что ребенок просто на удивление спокоен. Но если младенец не пищит из трех ночей две, он уже хорош. Да к тому же пеленки. Вряд ли от нее много толку, если каждое утро ей приходится стирать пеленки.

— Но ведь все матери стирают пеленки, — сказал Стивен, — и тем не менее находят время для другой работы. Мне нравится эта девушка, вот увидишь, она будет Марте подспорьем, если ее оставят в покое.

— Смотри, какой рьяный заступник нашелся! Жаль только, что ты будешь торчать в своей больнице, когда начнутся неприятности.

— Какие еще неприятности? Что с вами со всеми происходит? С чего вы взяли, что Салли доставит вам неприятности?

Дебора направилась к дверям.

— Потому что, — сказала она, — она уже их доставляет, не так ли? Спокойной ночи.

Глава вторая

1

Несмотря на столь нескладное начало, первые недели пребывания Салли Джапп в Мартингейле прошли прекрасно. Придерживалась ли она того же мнения — неизвестно. Да никто и не спрашивал ее об этом. В деревне единодушно решили, что она везучая. Может, она и не испытывала должной благодарности, что частенько случается с баловнями судьбы, но ей удавалось скрыть свое равнодушие под маской кротости, почтительности и готовности учиться, а большинство людей с радостью принимают это за чистую монету. Но Марту Балтитафт было не обмануть, да и семейство Макси тоже вряд ли бы попалось на удочку. Но они были слишком заняты собственными проблемами и слишком обрадовались тому, что нежданно-негаданно забот по дому стало меньше; вот и не заметили, что беда у ворот.

Марте пришлось согласиться, что первое время малыша не было слышно. Она объясняла этот факт твердыми правилами, установленными в приюте мисс Лидделл, потому как в голове у нее не укладывалось, что девицы дурного поведения могут быть отличными мамашами. Первые два месяца Джеймс был спокойным, довольствовался тем, что его кормили в положенное время, не возвещал слишком громко о том, что проголодался, а в перерывах между кормлениями спал, пребывая в млечном благодушии. Но это не могло длиться бесконечно. С наступлением эры, как говорила Салли, «смешанного питания» Марта прибавила к своим претензиям еще несколько существенных жалоб. На кухне, казалось, все было подчинено Салли. Джимми на всех парах мчался к тому периоду детства, когда еда становится не столько приятной необходимостью, сколько возможностью проявить свой норов. Он выгибал дугой крепкую спину в высоком стуле, на который его водружали, подоткнув для надежности со всех сторон подушками, — выгибался, неистово сопротивляясь, пуская молочные пузыри и выплевывая овсяную кашу сквозь стиснутые губы в знак тотального отрицания, а потом вдруг уступал, становясь прелестным, невинным и послушным. Салли со смехом покрикивала на него, в приливе нежности тискала, ласкала и целовала, не обращая внимания на то, как Марта неодобрительно бурчит что-то. Малыш, с шапкой мелких кудряшек, орлиным носиком, почти не видным из-за пухлых, алых и наливных, как яблоки, щек, казалось, подчинил себе все на кухне Марты, точно коронованный, властный, миниатюрный цезарь. Салли подолгу играла с ребенком, и Марта частенько наблюдала по утрам такую картинку: светловолосая голова Салли склонилась над малышом, потом вдруг над ней появляется толстая ножка или ручка — знак того, что долгие часы сна Джимми канули в Лету. Сомнений не было — он становился все привередливее. Пока что Салли удавалось справляться с порученной ей работой, удовлетворяя требования как сына, так и Марты. Миссис Макси иногда интересовалась, не слишком ли перегружена Салли, и тотчас же успокаивалась, получив ответ. Дебора ничего не замечала, а если и замечала, то хранила молчание. Как бы то ни было, понять, переутомляется Салли или нет, было трудно. Ее всегда бледное личико под тяжелой копной волос и тонкие, точно ломкие веточки, руки делали ее на вид слабой и немощной, но Марта считала это впечатление крайне обманчивым.

— Крепкий орешек и хитра, как стадо обезьян. — Таков был ее приговор.

Весна потихоньку сменилась летом. Яркой листвой зазеленели копьевидные буки, залив узорчатой тенью дороги. Священник встретил Пасху, как всегда, праздничной требой — себе на радость, а паства, как обычно, покритиковала его за убранство церкви — слишком скромно. Мисс Поллак из приюта Святой Марии мучилась бессонницей, доктор Эппс прописал ей лекарство, а две воспитанницы приюта собрались замуж за малосимпатичных, но явно раскаявшихся отцов своих младенцев. Мисс Лидделл приняла на их место еще двух согрешивших матерей. Сэм Боукок разрекламировал своих лошадей в пригороде Чадфлита, и, к его удивлению, много парней и девиц в новехоньких огромных галифе и ярко-желтых перчатках заявили о своей готовности платить по семь шиллингов шесть пенсов в час за то, что станут ездить верхом по деревне под его руководством. Саймон Макси лежал в своей узкой постели, состояние его не менялось. Стали длиннее вечера, зацвели розы. Сад в Мартингейле полнился их ароматом. Когда Дебора срезала цветы, чтобы поставить в доме, ей казалось, что сад и Мартингейл словно чего-то ждут. Дом летом всегда становился особенно красив, но нынче она чувствовала: он будто затаился, быть может, в ожидании чего-то неприятного, чуждого его прохладной безмятежности. Неся розы в дом, Дебора постаралась освободиться от этого странного наваждения, сказав себе, что самое страшное, что предстоит Мартингейлу, — это ежегодный церковный праздник. В голове вдруг мелькнули слова: «Смерть на пороге», но она одернула себя — отцу ведь не стало хуже, может быть, даже немного лучше, дом не может не знать. Она понимала, что любовь ее к Мартингейлу не поддается разуму, иногда она пыталась охладить эту свою привязанность, твердила себе, что наступит время — и «нам придется его продать», словно сам звук слов мог служить охранной грамотой, талисманом.

Ежегодно в июле в Мартингейле церковь Святого Седа[4] устраивала праздник своего святого, еще со времен прапрадеда Стивена. Проводил его комитет, в который входили викарий, миссис Макси, доктор Эппс и мисс Лидделл. Их административные обязанности никогда не были слишком сложными, поскольку праздник, как и церковь, для поддержания которой его и устраивали, оставался неизменным из года в год — символ незыблемости среди хаоса. Но члены комитета относились к своей миссии весьма серьезно и в июне — начале июля частенько встречались в Мартингейле, чтобы в саду за чашкой чаю принять решения, которые они уже принимали в прошлом году, слово в слово, в том же самом приятном окружении. Единственный человек в этом комитете, кто действительно болел за дело душой, был викарий. Человек мягкий и добрый, он стремился в каждом увидеть его самые лучшие качества, при каждом удобном случае приписать ему благородные порывы. Он посвятил свою жизнь этому поиску, с самого начала уразумев, что благотворительность — в равной мере политика и добродетель. Но раз в год мистеру Хинксу приходилось сталкиваться с некоторыми неприятными фактами, касающимися его церкви. Его волновало, что праздник этот взбудоражит, окажет отрицательное действие на суматошных жителей пригорода Чадфлита, боялся, что он станет скорее социальным, чем духовным событием. Он предложил начать и закончить праздник молитвой и гимном, но это нововведение поддержал один-единственный член комитета, миссис Макси, больше всего опасавшаяся, что он затянется до бесконечности.

В этом году миссис Макси будет помогать услужливая Салли. Охотников участвовать в празднике была уйма, хотя некоторые из них норовили извлечь из него максимум удовольствия, приложив минимум энергии, но хлопоты не ограничивались успешной организацией самого праздника. Большинство членов комитета непременно будут приглашены на ужин в Мартингейл; Кэтрин Бауэрз сообщила письмом, что в субботу, на которую приходится праздник, у нее выходной, и интересовалась, не будет ли с ее стороны бесцеремонностью, если она приедет на «один из ваших прелестных уик-эндов, чтобы побыть вдали от грохота и пыли жуткого города». Письмо подобного рода не было первым. Кэтрин всегда больше рвалась к детям, чем дети — к Кэтрин. При других обстоятельствах ничего особенного в этом и не было бы. Только Стивену эта встреча совсем ни к чему, тем более что бедняжка Кейти спала и видела, как бы поудачнее пристроить замуж свою единственную дочку. Сама-то она вступила, как считалось, в неравный брак. Кристиан Бауэрз был художником — таланта у него было больше, чем денег, и никаких претензий, кроме как на гениальность. Миссис Макси он сразу же не понравился, но в отличие от его супруги она поверила в его талант. И купила для Мартингейла одно из его ранних полотен с лежащей обнаженной женщиной, оно висит теперь у нее в спальне и доставляет ей наслаждение, вот она и расплачивается за него сердечным гостеприимством, которое она оказывает время от времени его дочери. Для миссис Макси полотно это служило наглядным примером безрассудства неудачного брака. Но поскольку радость, которую она получала, любуясь им, не угасала и поскольку когда-то она училась вместе с Кейти Бауэрз в одной школе и дорожила старой дружбой, она понимала, что Кэтрин следует пригласить в Мартингейл если не для ее детей, то для нее самой.

Но ее беспокоили другие обстоятельства. Миссис Макси не придавала особого значения так называемой общей атмосфере. Она сохраняла невозмутимость, руководствуясь здравым смыслом, обращая внимание на те трудности, которые были слишком явными, чтобы их не замечать, и не замечала все прочие.

То, что происходило в Мартингейле, невозможно было не видеть. Конечно, некоторых событий следовало ожидать. Миссис Макси, при всей своей невозмутимости, не могла не понимать, что Марта и Салли с трудом уживаются на кухне. И что временами Марте бывает несладко. Но чего она никак не ожидала, так это того, что по прошествии нескольких недель ситуация станет просто невыносимой. После длинной вереницы необученных и необразованных горничных, которые нанимались в Мартингейл, потому что другого выхода у них не было, Салли являла собой образец сообразительности, ловкости и изящества. Ей можно было отдавать распоряжения с полной уверенностью, что они будут выполнены, тогда как другим приходилось вдалбливать до головной боли, и пока наконец те соображали, чего от них ждут, самой легче было все сделать.

Не нуждайся Саймон Макси в круглосуточном уходе, на Мартингейл, наверное, снизошло бы ощущение блаженного безделья, как в довоенную бытность. Доктор Эппс предупредил, что долго они не выдержат, надо будет или сиделку приглашать, или положить его в больницу. Миссис Макси отвергла оба варианта. Первый — очень дорого обойдется, сиделка всех стеснит, да и неизвестно, на сколько времени она понадобится. Второй означал, что Саймон Макси обречен встретить смерть на чужих руках, а не в стенах родного дома. Частная больница или отдельная палата семье не по карману. Значит, речь идет о койке в местной больнице для хроников, в здании барачного типа, где палаты переполнены, а медперсонала не хватает. Еще до начала финишной прямой Саймон Макси спросил у нее однажды шепотом:

— Ты не позволишь им меня забрать, Элеонора?

— Конечно же, нет, — ответила она.

И он заснул, заручившись ее обещанием, которое, они оба понимали это, выполнить будет непросто. Жаль, что Марта забыла, как она надрывалась до появления Салли. Теперь-то у нее есть время и силы критиковать помощь, которую она с такой готовностью согласилась принять. Но она перешла в открытое наступление. Раньше втихомолку злилась, а ворчать вслух себе не позволяла. Обстановка на кухне накалилась, думала миссис Макси, после праздника надо будет навести порядок. Но пока она не торопилась, до праздника оставалась всего неделя, ее главной заботой было, чтобы он удался.

2

В четверг перед праздником Дебора отправилась в Лондон за покупками, перекусила с Феликсом Герном у него в клубе и пошла с ним на Бейкер-стрит на дневной сеанс посмотреть фильм Хичкока. Эта приятная программа закончилась чаем в ресторане «Мейфэр», славящемся отличной кухней. Уплетая сандвичи с огурцами и фирменные шоколадные эклеры, Дебора думала: день получился шикарный, хоть вкусы у Феликса пошловаты. Но он держался просто великолепно. В том, что не заводишь с мужчиной роман, есть свои преимущества. Если бы они были любовниками, пришлось бы тащиться к нему домой в Гринвич, — он бы не упустил случая, любовная связь накладывает точно такие же жесткие и неукоснительные обязательства, как и брачный союз.

Заниматься любовью, что и говорить, дело приятное, но ей было больше по вкусу легкое, ни к чему не обязывающее общение, которым они сейчас наслаждались.

Не хотела она снова влюбляться. Месяцы сокрушительных страданий и отчаяния вылечили ее от этого наваждения. Она рано вышла замуж, и не прошло года, как Эдвард Рискоу умер от полиомиелита. Теперь же надежным фундаментом жизни она полагала брак, строящийся на дружеских отношениях, общих взглядах и сексе, который доставлял бы радость обоим, к тому же считала, что выходить замуж надо так, чтобы не слишком много тратить на эту затею душевных сил. Феликс, она подозревала, был влюблен в нее — настолько влюблен, что с ним было интересно, но он не докучал своей страстью, и она лишь изредка всерьез задумывалась над надвигающимся на нее предложении руки и сердца. Даже странно, что он до сих пор не сделал его. Нет, он не избегал женщин, она знала это. Почти все считают его убежденным холостяком, чудаковатым, немного педантом и бесконечно забавным. Они могли бы позволить себе и более резкие замечания, но за ним — его военное прошлое, и со счетов это не сбросишь. Мужчина не может быть неженкой или дураком, раз у него французские и английские награды за участие в Сопротивлении. Он был среди тех, чье мужество, эту самую почитаемую и самую славную добродетель, испытывали в застенках гестапо. И больше не надо было подвергать его проверке. Сейчас вроде бы не принято думать об этом, но начисто его прошлое не вычеркнуть из памяти. Никто не знал, что делал Феликс Герн во Франции, но ему прощались его чудаковатые привычки, а он, судя по всему, получал от них удовольствие. Он нравился Деборе, был умным, забавным и отчаянным сплетником. Его, точно женщину, интересовали все перемены, все события, он до тонкостей разбирался в человеческих отношениях. Самые заурядные житейские мелочи ему были интересны, вот и сейчас он слушал рассказ Деборы о Мартингейле и живо реагировал на каждое ее слово.

— Так что сами понимаете, какое блаженство для меня немного передохнуть, но уверена, долго оно не продлится. У Марты скоро лопнет терпение. Я ее не виню. Она терпеть не может Салли, да и я тоже.

— Почему? Салли сделала ставку на Стивена?

— Не говорите пошлостей, Феликс. Неужели, по-вашему, я могу опуститься до ревности к прислуге? Хотя, судя по всему, он действительно ей нравится, и она идет на разные хитрости. Всякий раз, когда Стивен приезжает, она обращается к нему за советами насчет ребенка, хотя я старалась втолковать ей, что он хирург, а не детский врач. А бедняжка Марта слова не может сказать о Стивене — Салли тут же бросается его защищать. Сами убедитесь в субботу.

— А кто еще будет, кроме интриганки Салли Джапп?

— Конечно же, Стивен. И Кэтрин Бауэрз. Вы ведь познакомились с ней в ваш последний приезд в Мартингейл.

— Да, конечно. Глаза навыкате, но личико смазливенькое и умненькое, она умнее, чем вам со Стивеном хотелось бы думать.

— Если она произвела на вас такое неизгладимое впечатление, — парировала Дебора весело, — у вас есть шанс в этот свой приезд выразить ей свое восхищение, а Стивену устроить отставку. Он переусердствовал с ней, и теперь она липнет к нему, а ему это уже осточертело.

— Невероятно, до чего хорошенькие женщины бывают жестоки, когда хотят кого-то унизить! А под «переусердствовал» вы имеете в виду, что он соблазнил ее? Да, как правило, это ведет к осложнениям, но он сам должен найти выход из положения, как это сделал его более везучий предшественник. Я все равно приеду. Я люблю Мартингейл и ценю хорошую кухню. К тому же есть у меня подозрение, что нас ждет в эти выходные сюрприз. Дом, переполненный ненавидящими друг друга людьми, грозит взорваться.

— Что вы, положение не столь катастрофично!

— Но на грани того. Стивен не выносит меня. Он не удосуживается даже это скрывать. Вы не выносите Кэтрин Бауэрз. Она не выносит вас и, не исключено, эти же чувства испытывает и ко мне. Марта и вы не выносите Салли Джапп, а она, бедняжка, не исключено, проклинает вас всех. И это трогательное существо, мисс Лидделл, будет там, а ее ненавидит ваша матушка. Предстоит шабаш подавляемых страстей.

— Можете не приезжать. Будет даже лучше, если вы не приедете.

— Но, Дебора, ваша матушка уже пригласила меня, и я принял приглашение. Я послал ей на прошлой неделе в высшей степени учтивое письмо, — знаете, как я умею, — и сейчас помечу в своей черной записной книжке, что дело это одно из самых важных.

И он наклонил гладкую светловолосую голову над записной книжкой. Его бледное лицо, такое бледное, что линия лба, где начинались волосы, была почти невидимой, было повернуто к ней профилем. Она отметила, как выделяются на бледном лбу брови и сетки морщин вокруг глаз. Должно быть, у него были красивые руки, подумала Дебора, до того, как гестапо поиграло с ними. Ногти с тех пор не росли. Она попыталась представить себе, как эти руки двигаются по прикладу ружья, держатся за узлы парашюта, сжимаются в кулаки, когда он сопротивляется или упорствует. Не получилось. Казалось, не осталось ничего общего у Феликса, пострадавшего за дело, которому верил, с этим уступчивым, искушенным, язвительным Феликсом Герном из семьи издателей Гернов и Иллингвортов, так же как не было ничего общего между девчонкой, вышедшей замуж за Эдварда Рискоу, и той женщиной, какой она теперь стала. Внезапно на Дебору снова накатила ее malaise[5] — тоска и печаль. Она с тоской наблюдала, как Феликс записывает на субботу предстоящее свидание своей изуродованной рукой, ровным почерком, точно назначает свидание со смертью.

3

После чая Дебора решила навестить Стивена, отчасти потому, что не хотела ехать домой в час пик, но, главное, потому, что она почти всегда во время своих приездов в Лондон посещала больницу Святого Луки. Она предложила Феликсу составить ей компанию, но он отказался, объяснив, что от запахов лекарства ему становится плохо, и посадил ее в такси, как всегда рассыпавшись в благодарностях за встречу. Он был педантично постоянен в этом. Дебора торопилась отделаться от малоприятных подозрений, что его утомила ее болтовня; слава богу, наконец-то она едет — машина удобная, быстрая, она повидает Стивена. К ее огорчению, в больнице его не оказалось. Не похоже на него. Колли, дежурный по вестибюлю, сказал, что мистеру Макси позвонили и он вышел с кем-то повстречаться, предупредив, что отлучается ненадолго. Его заменяет сейчас доктор Донвелл. Мистер Макси скоро должен вернуться. Его нет почти уже час. Может, миссис Рискоу пойдет в ординаторскую?

Дебора поболтала немного с Колли, которому симпатизировала, и поехала в лифте на четвертый этаж. Мистер Донвелл, робкий прыщеватый молодой регистратор, пробормотал слова приветствия и тут же ретировался в палаты, оставив Дебору наедине с четырьмя грязными креслами, неаккуратной кипой медицинских газет и не убранной после чая посудой. Похоже, они снова ели швейцарские булочки и, как обычно, под пепельницу пустили блюдце. Дебора начала было собирать тарелки, но, сообразив, что занятие это пустое, ведь она не знает, куда их девать, взяла газету и подошла к окну, решив возле него поджидать Стивена и почитать что-нибудь интересное и доступное из медицинских статей. Из окна были видны центральный вход в больницу и улица, ведущая к ней. Вдали блестела излучина реки и высились башни Вестминстера. Непрерывный гул машин, здесь не такой навязчивый, служил приглушенным фоном больничных звуков — хлопали дверью лифта, звонили телефоны, кто-то торопливо шел по коридору. К входным дверям поликлиники вели пожилую женщину. С высоты четвертого этажа фигуры внизу казались укороченными. Дверь в поликлинику беззвучно закрылась и так же беззвучно открылась. И вдруг она увидела их. Сначала — Стивена, потом огненно-рыжую голову на уровне его плеча. Она не могла ошибиться. Они остановились возле угла здания. Похоже, разговаривали. Темноволосая голова наклонилась к рыжей. Минуту спустя они попрощались за руку, потом Салли повернулась в сиянии солнечных лучей и быстро двинулась прочь, даже не оглянувшись. Дебора ничего не упустила. На Салли был серый костюм. Ширпотреб, конечно, небось на распродаже купила, но сидит на ней превосходно и прекрасно оттеняет сияющий каскад волос, свободных от наколки и шпилек.

Она не глупа, думала Дебора. Соображает, что надо носить скромное платье, если хочешь так распустить волосы. Соображает, что не надо носить зеленое, как большинство рыжих делает. Соображает, что лучше попрощаться, не заходя в больницу, отказавшись от приглашения на ужин, во время которого непременно получится какая-нибудь накладка. Потом Дебора удивлялась, как это она запомнила, во что Салли была одета. Словно впервые глянула на нее глазами Стивена, и увиденное напугало ее. Вечность прошла, пока она услышала стук дверцы лифта и его быстрые шаги по коридору. И вот он рядом. Она не отошла от окна, пусть знает, что она их видела. Ужасно, если он ей ничего не объяснит, даже хорошо, что так все вышло. Она не знала, каких ждет от него объяснений, но его слова поразили ее.

— Ты видела это раньше? — спросил он.

На его протянутой ладони лежал мешочек, сделанный из мужского носового платка, углы которого были завязаны в узел. Он высвободил один уголок, встряхнул, из мешочка высыпались три-четыре крошечные таблетки. Серо-коричневые, не спутаешь ни с чем.

— Это папины таблетки? — Такое впечатление, что он ее в чем-то обвиняет. — Откуда они у тебя?

— Салли нашла и принесла мне. Наверно, ты нас видела из окна.

— Кому она ребенка пристроила? — Глупый, не относящийся к делу вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать.

— Ребенка? Ах, Джимми! Не знаю. Оставила у кого-нибудь в деревне, или с мамой, или с Мартой. Она приехала показать мне таблетки, позвонила с Ливерпул-стрит и попросила о встрече. Нашла их в постели отца.

— Как это в постели?

— Под матрасом. Внизу, сбоку. У него сбилась простыня, она стала ее расправлять, тут и заметила маленький сверток в углу. Отец, наверно, несколько недель их собирал, а может, и месяцев. Догадываюсь о причине.

— Он знает, что она их нашла?

— Салли думает, что не знает. Он лежал на боку, спиной к ней, пока она поправляла постель. Она положила платок с таблетками в карман и продолжала свое дело как ни в чем не бывало. Конечно, они могли там давным-давно лежать, он ведь на снотворных уже полтора года, а то и больше, не исключено, что он забыл о них. Может, он потерял даже силы и желание пить их. Мы же не знаем, что у него на уме. Беда в том, что не хотим даже попытаться узнать. Исключение составляет Салли.

— Стивен, это неправда! Мы пытаемся. Мы сидим с ним, ухаживаем за ним, делаем все, чтобы он чувствовал, что мы рядом. Но он лежит без движения, ничего не говорит, похоже, не замечает никого. Это уже не отец. Контакт с ним потерян. Я пыталась, клянусь, пыталась, но бесполезно. Нет, он этого не сделает! Не представляю, как он собрал их, как решился на такое.

— Когда ты даешь ему их, ты следишь, проглотил ли их он?

— Нет, по-настоящему не слежу. Ты же знаешь, как он злится, если мы надоедаем ему со своей опекой. А теперь уж и не пойму, раздражает его или нет, но мы даем ему таблетку, потом наливаем воду и подносим к губам. Должно быть, он спрятал их несколько месяцев назад. Не поверю, что он в состоянии сделать это сейчас. Марта бы заметила. Она чаще всех к нему поднимается, и самое тяжелое на ней.

— Значит, ему удалось обмануть Марту. Господи, Дебора, как я не догадался, ведь я считаю себя врачом. Гробовщик я, и только, гожусь лишь на то, чтобы обмерять своих клиентов, коль скоро не в состоянии видеть в своих пациентах живых людей. А для Салли он все еще живой человек.

Дебора не удержалась и тут же парировала — как раз они-то с мамой и Мартой стараются, чтобы Саймону Макси было удобно, чисто и сытно, им это немалого стоит, а вот какие такие заслуги у Салли — ей непонятно. Но уж если Стивен начинает бить себя в грудь, его не остановишь. Ему потом на душе легче делается, даже если окружающим мало удовольствия выслушивать его монологи. Она молча наблюдала, как он нашарил в ящике стола пузырек из-под аспирина, тщательно пересчитал таблетки, их было десять, бросил в пузырек, сделал на нем наклейку, записав название препарата и дозу приема. Все это он проделал автоматически, как человек, привыкший, чтобы лекарство не оставалось без наклейки. На языке у Деборы вертелись вопросы, которые она не решалась задать: «Почему Салли пришла к тебе? Почему не к маме? Она действительно нашла эти таблетки или же просто придумала удобный предлог повидаться с тобой наедине? Нет, должно быть, она нашла их. Такое ведь не придумаешь. Бедный отец! Что Салли сказала? Какое мне дело до всего этого и до Салли? Я ненавижу ее, потому что у нее есть ребенок, а у меня нет. Наконец я решилась сказать это, но от того, что я призналась, мне не легче. Этот мешочек из носового платка. Сколько же времени ему пришлось потратить, чтобы завязать его! Такое впечатление, будто его ребенок делал. Бедный отец! Когда я была маленькой, он был таким высоким! Неужели я боялась его? Господи, ну почему я не испытываю к нему никакой жалости?! Как мне хочется пожалеть его. Интересно, о чем сейчас думает Салли? Что ей сказал Стивен?»

Он отвернулся от стола и протянул пузырек:

— Возьми домой. Поставишь в его аптечку. Не говори пока ничего маме и доктору Эппсу. По-моему, разумнее будет отменить таблетки. Сейчас я возьму в аптеке другое лекарство, то же самое, только в растворе, а не в таблетках. Перед сном — одну чайную ложку, с водой. Я сам прослежу. Просто скажешь Марте, что я отменил таблетки. Когда к нему придет доктор Эппс?

— Придет вечером к маме с мисс Лидделл. Наверно, поднимется к отцу. Но не думаю, что он о них спросит. Ведь отец их принимает уже очень давно. Когда они кончаются, доктор дает новую порцию.

— А может быть, ты знаешь, сколько сейчас таблеток дома?

— Есть новый пузырек, еще не распечатанный. Мы должны были открыть его сегодня вечером.

— Оставь его в аптечке, а ему дай в растворе. Я переговорю с Эппи в субботу. Приеду завтра поздно вечером. Пойдем-ка со мной в аптеку, и отправляйся домой. Я позвоню Марте, попрошу ее оставить тебе ужин.

— Хорошо, Стивен. — Дебора не огорчилась, что не остается на ужин в больнице. Радостное настроение дня улетучилось. Пора возвращаться домой.

— И я посоветовал бы тебе ничего не говорить Салли.

— У меня и в мыслях не было. Надеюсь, она тоже попридержит язык. Не хотелось бы, чтобы это обсуждала вся деревня.

— Ну зачем ты так, Дебора, ты ведь сама не веришь, что Салли кому-то скажет. На нее можно положиться. Она приняла случившееся близко к сердцу. Очень даже.

— Не сомневаюсь.

— Не на шутку переполошилась. Она очень предана отцу.

— Эту преданность она перенесла и на тебя.

— О господи, что ты хочешь сказать?

— Просто мне интересно, почему она не рассказала о таблетках маме или мне.

— Ты не очень-то располагаешь к откровенности, во всяком случае, ее, не так ли?

— А чего ты, собственно, ждешь от меня? Чтобы я стала ее подругой? Пока она выполняет свою работу добросовестно, я и не думаю о ней. Она мне не нравится; думаю, и я ей.

— Она тебе не просто не нравится, — сказал Стивен. — Ты ненавидишь ее.

— Она жаловалась тебе?

— Конечно, нет. Будь великодушна, Дебора. Тебя словно подменили.

«Подменили, — подумала Дебора. — Да откуда ты знаешь, какая я на самом деле?» Но в последних словах Стивена звучал призыв к миру, и она протянула ему руку:

— Прости. Не знаю, что со мной в последнее время. Уверена, Салли поступила так, решив, что это самое мудрое решение. Не стоит нам ссориться. Так, значит, тебя ждать завтра вечером? Феликс может приехать только в субботу утром, а Кэтрин ждут к ужину.

— Не волнуйся. Я приеду последним автобусом. Мы покатаемся на лошадях до завтрака, если пригласишь составить тебе компанию.

Хотя их прогулки давно стали приятной привычкой, официальный тон, с каким он сделал это предложение, не остался незамеченным Деборой. Слишком шаткий мостик переброшен через пропасть между ними. Стивен тоже, Дебора догадывалась, чувствовал, что под ногами похрустывают льдинки. Никогда с момента смерти Эдварда Рискоу Стивен не был таким чужим, и никогда он не был ей так нужен.

4

Наконец около половины восьмого Марта услышала скрип колес коляски Джимми на подъездной аллее. Она давно уже прислушивалась. Джимми тихонько ныл, лишь мерное покачивание коляски и мамины уговоры удерживали его от воплей.

Скоро в окне мелькнула Салли, подкатила коляску к кухне и тотчас появилась в дверях с малышом. Девушка с трудом скрывала переполнявшие ее чувства. Она была возбуждена, но, судя по всему, довольна собой. Вряд ли она так ликует из-за того, что Джимми прокатился лесной тропой, подумала Марта.

— Что-то поздно ты, — сказала Марта. — Ребенок небось проголодался, бедняжка.

— Но ему не придется больше ждать, верно, дорогуша? Молоко, наверно, вскипятили?

— Заруби себе на носу, Салли, я здесь не для того, чтобы ждать, когда ты явишься. Тебе нужно молоко, сама и кипяти. Прекрасно знаешь, когда надо кормить ребенка.

На том и замолчали; Салли вскипятила молоко и торопилась его остудить, держа Джимми на руках. Только когда Салли собралась нести малыша наверх, Марта заговорила.

— Салли, — сказала она, — ты что-нибудь брала из постели хозяина, когда застилала ее утром? Что-нибудь из его вещей? Говори правду!

— По вашему тону ясно, что вы все знаете. Неужели вы знали про те таблетки? И молчали?

— Конечно, знала. Я ведь ему пять лет прислуживаю. Кому ж еще, как не мне, знать, что он делает и что у него на уме? Небось решила, что он может их выпить. Не волнуйся. Не смей свой нос совать. Доведись тебе лежать вот так, годами, в постели, может, и тебе было бы утешением, что у тебя кое-что припрятано, скажем, несколько таблеток, которые избавят тебя от страданий. Припрятано кое-что, о чем никто и не подозревает, пока какая-нибудь дура набитая, сучка, да и только, другим словом не назовешь, не пронюхает. Уж такая умная, дальше некуда! Да он и не стал бы их принимать. Он джентльмен! Тебе и этого не понять. Верни-ка мне лучше таблетки. А если хоть кому проболтаешься или притронешься к его вещам, я тебя в два счета выставлю. Тебя и это отродье. Уж я найду способ, будь уверена!

Она протянула руку к Салли. Голоса она ни разу не подняла, но ее спокойная уверенность еще больше пугала, чем гнев, и в голосе Салли, когда она отвечала, дрожали истерические нотки.

— Боюсь, вас ждет неудача. Нет у меня таблеток. Сегодня днем я отдала их Стивену. Да, Стивену! Слушаю, что вы мелете, и радуюсь, что отдала их. Хотела бы я посмотреть на Стивена, когда он узнает, что вы все давным-давно знали. Дорогая, преданная старушка Марта! Такая преданная семейству Макси! Да плевать вы хотели на всех их, вместе взятых, старая лицемерка, разве что для хозяина сделали исключение. Посмотрели бы на себя со стороны! Моет его, ласкает, кудахчет над ним, точно над ребенком. Я от смеха готова лопнуть, только уж больно жалкое зрелище. Срамотища! Его счастье, что у него крыша поехала. Да любой бы свихнулся, окажись у вас в лапах!

Она ушла, прижав малыша к бедру; Марта услышала, как грохнула дверь.

Она наклонилась над раковиной, вцепилась в нее дрожащими пальцами. Ее сотряс внезапный приступ рвоты, но легче от этого ей не стало. Она приложила руку ко лбу — привычный жест отчаяния. Посмотрела на пальцы, мокрые от рвоты. Она пыталась взять себя в руки, но в ушах звучал тонкий детский голосок: «Да любой бы свихнулся, окажись у вас в лапах… окажись у вас в лапах… окажись в лапах». Когда дрожь улеглась и тошнота прошла, ее охватила ненависть. Она начала строить коварные планы мести. Представляла, как Салли опозорена и ее с ребенком выгоняют из Мартингейла, раскусив ее — лживую, злую, порочную. Да чтоб она сдохла, эта Салли, мечтала Марта — а мечтать кто запретит?

Глава третья

1

Погода в последние недели все время менялась, разве что только снег не шел; а сейчас стала теплой, обычной для летней поры. Может, в день праздника будет сухо, а то и солнечно. Натягивая галифе — она собиралась на прогулку со Стивеном, — Дебора увидела из окна красные и белые палатки и разбросанные по лужайке не до конца еще сколоченные прилавки, которые предстояло украсить гофрированной бумагой и флажками. Чуть дальше на поляне уже обнесли площадку для детских спортивных соревнований и танцев. Под вязами установили старенькую машину с громкоговорителем, и змейки проволоки, вьющиеся по дорожкам и цепляющиеся за деревья, свидетельствовали о попытках местных заядлых радиослушателей установить усилительную систему для музыки и разного рода объявлений. Дебора отдохнула за ночь и теперь стоически переносила эту суету. По опыту своему она уже знала — закончится праздник, и глазу предстанет совсем иное зрелище. Как бы люди ни старались вести себя аккуратно, — правда, многим доставляет удовольствие, когда вокруг коробки из-под сигарет, огрызки фруктов, — по меньшей мере неделю потом приходится пыхтеть, чтобы сад перестал казаться поруганным. Цепочки флажков, натянутые от одной зеленой стены к другой, и так уже придавали купе деревьев неподобающее легкомыслие, а грачи, к ужасу своему, оказались втянутыми в еще больший шум, чем обычная перебранка.

Кэтрин, когда она погружалась в мечтания о празднике в Мартингейле, больше всего хотелось помогать Стивену — она представляла, как он, окруженный цветом чадфлитского общества, людьми яркими, мыслящими и неравнодушными, выводит своих лошадей. У Кэтрин, конечно, были весьма колоритные, но явно устаревшие представления о роли и месте семейства Макси в чадфлитском обществе. Но эти радужные мечты разбились о непоколебимую убежденность миссис Макси, что ее гостям надлежит быть там, где они более всего нужны. А нужны они у прилавка с белым слоном. Когда Кэтрин пришла в себя от разочарования и обиды, к удивлению своему, она обнаружила, что ей и здесь очень интересно. Все утро она провозилась с товаром, сортировала, оценивала — ведь им все это добро продавать. Дебора точно знала, что почем и кто что купит, да оно и понятно — опыт немалый, к тому же почти все она сама раздобыла. Сэр Рейнольд Прайс пожертвовал большое ворсистое пальто с отстегивающейся водонепроницаемой подкладкой, которое она немедленно отложила в сторону, чтобы оно попало прямиком доктору Эппсу. Ему на зиму именно такое пальто нужно — ведь приходится мотаться в открытом автомобиле; когда ты за рулем, кому какое дело, в чем ты. Еще там была старая фетровая шляпа, принадлежащая самому доктору, которую его помощник безуспешно пытался сбыть во время этих ежегодных распродаж, но она неотвратимо возвращалась к своему сердитому хозяину. Стоила она шесть пенсов и была выставлена на всеобщее обозрение. Были там также свитера ручной вязки сногсшибательных рисунков и цветов, бронзовые безделушки и фарфор с каминных полок местных жителей, связки книг и журналов и потрясающая коллекция гравюр в тяжелых рамах, на тоненьких медных пластинках были выгравированы подобающие случаю названия. К примеру: «Первое любовное послание», «Любимица папочки», гравюры-близнецы, выполненные в весьма изысканной манере, под названием «Ссора» и «Примирение», а также несколько сценок, изображающих солдат: или целующих своих жен на прощание, или же предающихся более целомудренным радостям при новой встрече. Дебора предсказывала, что они будут пользоваться особым спросом, и объявила, что одни только рамки стоят полкроны каждая.

К часу дня все приготовления были закончены, домочадцы торопливо перекусили, прислуживала им Салли. Кэтрин вспомнила, что утром Марта сердилась: горничная проспала. Судя по разгоряченному виду, Салли пришлось попотеть, чтобы наверстать упущенное время; к тому же, подумала Кэтрин, она, видно, чем-то взволнована, хотя и старается выглядеть покорной и расторопной. Трапеза прошла довольно мирно, поскольку всех объединяли общие хлопоты и при этом каждый был занят своим делом. В два часа приехали епископ с супругой, члены комитета сошли с веранды гостиной, сели, немного робея, в кружок на приготовленные для них стулья; так произошло официальное открытие праздника. Епископ был стар и уже не служил в церкви, но сенильным стариком пока еще не стал — его короткая речь представляла собой образец простоты и благородства. Слушая его приятный старческий голос, Кэтрин впервые подумала о церкви с интересом и теплом. Вон норманнская купель, около которой они со Стивеном будут стоять во время крещения детей. А в этих боковых приделах покоится прах его предков. Вот коленопреклоненные фигуры Стивена Макси и его жены Деборы, навеки застывшие в камне — лицом друг к другу, руки сложены в молитве. Там же выполненные в каноне бюсты других Макси шестнадцатого века и просто плиты, оповещающие о гибели сыновей на Галлиполи[6] и на Марне[7]. Кэтрин часто думала о том, что погребения усопших членов семьи становились все менее пышными с тех пор, как церковь Святого Седа и Святой Марии в Чадфлите стала не столько местом паломничества, сколько личной усыпальницей останков Макси. Но сегодня, будучи в приподнятом настроении, преисполненная доверием ко всем, она думала о членах этой семьи, живых и мертвых, без тени насмешки, и даже барочный экран за алтарем и коринфский ордер[8] она воспринимала как знаки особых заслуг Макси.

Дебора встала с Кэтрин за прилавок. Подходили покупатели, осторожно перебирали товары в поисках нужного, народу собралось уйма, дело спорилось. Доктор Эппс пораньше явился за своей шляпой, а его в два счета уговорили купить пальто сэра Рейнольда за один фунт. Белье и обувь буквально расхватали, Дебора точно угадала, кто что купит. Кэтрин отсчитывала сдачу, раскладывала на прилавке товары, извлеченные из большой коробки, которую они держали внизу. Люди маленькими группками входили через главные ворота, ребятишки натужно улыбались, потому что фотограф пообещал приз «ребенку, который выглядит самым счастливым», — бесплатный вход в вожделенные ворота. Громкоговоритель превзошел все ожидания, из него яростным потоком лились марши и вальсы Штрауса, объявления касательно угощения и соревнований, советы пользоваться корзинками для мусора, чтобы не засорять сад. Мисс Лидделл и мисс Поллак с помощью самых невзрачных, самых старших и самых исполнительных из числа своих противных, непослушных девчонок метались от церкви Святой Марии к саду и обратно, следуя зову совести и долгу службы. В их ларьке продавали очень дорогие товары, к примеру, ручной работы нижнее белье, ставшее жертвой странного компромисса привлекательности с благопристойностью. Викарий со взмокшими от волнения седыми волосами лучился радостью, лицезрея свою паству, которая наконец-то пришла в согласие со всем миром и друг с другом. Сэр Рейнольд, снисходительный, говорливый и великодушный, приехал попозже. С лужайки, где готовились к чаю, доносились озабоченные голоса — миссис Коуп и миссис Нельсон с помощью мальчиков из воскресной школы расставляли карточные столики, стулья из холла, расстилали скатерти, которым потом предстояло вернуться к своим хозяевам. Феликс Герн наслаждался ролью вольного стрелка. Раза два он предлагал свою помощь Деборе и Кэтрин, но не скрывал, что ему больше нравится с мисс Лидделл и мисс Поллак. Подошел Стивен, поинтересовался, как идут дела.

Для человека, который имел обыкновение называть этот праздник «проклятием семейства Макси», он выглядел вполне веселым. В начале пятого Дебора отправилась домой справиться, не нужно ли что папе, оставив Кэтрин командовать парадом. Приблизительно через полчаса Дебора вернулась и предложила пойти перекусить. Столы накрыли в палатке побольше; опоздавшим, предупредила Дебора, придется довольствоваться жидким чаем и малоаппетитным печеньем. Феликсу Герну, который подошел к ним поболтать и оценить оставшийся товар, велено было встать к прилавку, а Дебора с Кэтрин пошли домой помыть руки. В холле все время кто-то был — то ли люди полагали, что таким путем сократят дорогу на распродажу, то ли, впервые оказавшись здесь, считали, что в стоимость входного билета включена и экскурсия по дому. Дебору, казалось, это вовсе не занимало.

— Боб Гиттингз, наш полицейский, засел в гостиной, — отметила она. — Столовая заперта. Всегда тут кто-нибудь ходит. Но еще никогда ничего не пропадало. Пойдем вон через ту дверь, в маленькую ванную комнату. Так быстрее.

Но все-таки когда с черной лестницы сбежал какой-то человек, торопливо извинившись перед ними, им это явно не понравилось. Девушки остановились, и Дебора окликнула его:

— Вы ищете кого-нибудь? Это ведь частный дом.

Он оглянулся на них — нервный, тощий мужчина с седеющими волосами, высоким лбом и узкими губами, которые он растянул в подобающей случаю улыбке.

— О, простите, я не придал значения. Простите, бога ради. Я искал туалет.

Голос был не из приятных.

— Если вам нужен туалет, — сказала Дебора резко, — вы его в саду найдете. По-моему, там есть вполне заметный опознавательный знак.

Он вспыхнул, пробормотал что-то в ответ и исчез.

Дебора пожала плечами:

— Заяц трусливый! Вряд ли он тут что-нибудь учинил. Но лучше бы им по дому не гулять.

«Стану хозяйкой Мартингейла, — решила Кэтрин, — наведу порядок».

В палатке, где была приготовлена закуска, естественно, собралось много народу, под аккомпанемент музыки, которую транслировали по радио и которая проникала сквозь холщовые стены, позвякивала фаянсовая посуда, гудели голоса и посвистывал титан. Накрывали на стол ученики воскресной школы — они соревновались, кто лучше составит букет из полевых и лесных цветов. На каждом столе стоял именной кувшинчик из-под джема, в котором красовались маки, лесная кислица и шиповник, буйно распустившиеся от того, что их долго держали в горячих ладонях, — цветы поражали своей нежной, наивной красотой, хотя их аромат тонул в терпком запахе вытоптанной травы, пропеченного солнцем холста и пищи. Говор стоял такой громкий, что, когда наступила неожиданная пауза, Кэтрин показалось, что все вокруг стихло. Только минуту спустя до нее дошло, что не все замолкли, что не все повернулись к противоположному входу в палатку, в котором появилась Салли в белом платье с глубоким конусообразным вырезом, юбка — в водовороте складок; в точно таком же была и Дебора, и такой же зеленый пояс охватывал талию Деборы, зеленые серьги сияли у горящих щек. Кэтрин почувствовала, как вспыхнули и ее щеки, и против воли бросила на Дебору быстрый вопросительный взгляд. Она была не одинока. Все больше и больше голов поворачивались к ним. В дальнем углу палатки, где девчонки мисс Лидделл уже давно попивали чай под неусыпным оком мисс Поллак, кто-то захихикал. Кто-то сказал тихо, но и не так уж тихо:

— Ну и Сал!

Только Дебору, казалось, это не занимало. Не удостоив Салли взглядом, она подошла к доскам на козлах, служившим столом, и спокойно попросила чай для двоих, бутерброды с маслом и кекс. Миссис Парди в замешательстве торопливо налила две чашки, и Кэтрин последовала за Деборой к свободному столику, схватив тарелку с кексом, в ужасе думая, что и она попала в дурацкое положение.

— Как она посмела? — пробормотала она, наклоняя пылающее лицо над чашкой. — Она же это нарочно.

Дебора чуть повела плечом:

— Не знаю. Какое это имеет значение? Ну попутал ее маленько нечистый, мне-то что до этого?!

— Откуда у нее это платье?

— Оттуда же, откуда у меня. Ярлык фирмы ведь внутрь пришивают. Это не эксклюзивная модель или что-то там еще. Любой может купить, если захочет поискать. Салли, видно, решила, что игра стоит свеч.

— Но откуда ей было знать, что и ты сегодня его наденешь?

— Любой другой случай, полагаю, тоже подошел бы. Может, хватит об этом?

— Не понимаю, почему ты относишься к этому так спокойно. Я бы не смогла.

— Чего ты хочешь от меня? Чтобы я пошла и содрала его с нее? Можно, конечно, поразвлечь соседей, но всему есть предел.

— Интересно, что Стивен на это скажет, — сказала Кэтрин.

Дебора удивилась.

— Не уверена, что он даже заметит, разве что подумает, что платье ей к лицу. Оно больше ей идет, чем мне. Тебе нравится кекс или отправишься на поиски сандвичей?

Путь к дальнейшим дебатам был отрезан, и Кэтрин принялась за чай.

2

Время тянулось медленно. После эпизода в палатке Кэтрин потеряла к празднику всякий интерес, и распродажа подержанных вещей превратилась для нее в принудиловку. Как Дебора и предсказывала, все было распродано до пяти часов, и Кэтрин решила помочь организовать катание на пони. Когда она появилась на лужайке, Стивен поднимал вопящего от восторга Джимми и усаживал в седло перед матерью. Солнце к концу дня не так шпарило, в его лучах волосы малыша превратились в пламень. Сияющие волосы Салли упали вперед, когда она нагнулась, шепча что-то Стивену. Кэтрин услышала, как он засмеялся в ответ. Она никогда не забудет то мгновение. Она прошла в сад, стараясь собраться с духом и вернуть себе то безмятежное состояние, в котором она начинала день. Побродив бесцельно по саду в поисках какого-нибудь занятия, она решила пойти в дом, полежать до ужина. Ни миссис Макси, ни Марты она не увидела, заняты, наверное, с Саймоном Макси или готовят холодную закуску, которой должен увенчаться праздник. В окно она видела, как дремлет доктор Эппс около своих аттракционов «Метание стрел» и «Шалаш сокровищ», самая напряженная часть дня была позади. Скоро назовут победителей соревнований, их станут хвалить и награждать; люди тоненьким, но непрерывающимся ручейком уже потянулись на автобусную остановку.

Салли она не видела больше, она помылась, переоделась, пошла в гостиную и встретила Марту, которая сказала, что Салли с Джимми еще не вернулась. На столе в столовой были приготовлены холодная закуска, салаты, вазы со свежими фруктами, и все, кроме Стивена, уже были в сборе. Доктор Эппс, веселый и словоохотливый, как обычно, сосредоточил свое внимание на бутылках с сидром. Феликс Герн расставлял бокалы. Мисс Лидделл помогала Деборе накрывать на стол. По тому, как она с тревогой восклицала, когда что-нибудь не могла найти, как бессмысленно перекладывала салфетки, суетилась, ясно было, что она чем-то встревожена. Миссис Макси стояла спиной к собравшимся и смотрела в зеркало над камином. Когда она повернулась, Кэтрин поразило ее измученное, испещренное морщинами лицо.

— А Стивен не с вами? — спросила она.

— Нет. Я не видела его с тех пор, как он выводил лошадей. Я была у себя в комнате.

— Может, он с Боукоком повел их в конюшню? А может, переодевается? Думаю, не стоит его ждать.

— А где Салли? — спросила Дебора.

— Дома ее, похоже, нет. Марта сказала мне, что Джимми в колыбели, следовательно, она, должно быть, приходила и снова ушла.

Миссис Макси говорила чрезвычайно спокойно. Если что и случилось дома, то она, очевидно, считала происшествие слишком незначительным, чтобы обсуждать его далее в присутствии гостей. Феликс Герн взглянул на нее, и знакомое дурное предчувствие овладело им. Какая странная реакция на столь обыденное событие! Он посмотрел на сидевшую напротив Кэтрин Бауэрз — она тоже явно обеспокоена. Все, конечно, устали. Если не считать бессвязной, раздражающей болтовни мисс Лидделл, никто почти ничего не говорил. Как обычно случается после светских мероприятий, к которым долго готовишься, все раскисли. И хотя все позади, действовала инерция, они не могли так сразу переключиться и расслабиться. Солнце пекло целый день, теперь давило. Ни ветерка, жара стала еще нестерпимее.

Когда в дверях появилась Салли, все повернулись к ней, точно ужаленные. Она прислонилась к обтянутой холстом панели, белые складки юбки веером разлетелись на темном фоне стены, словно крыло голубя. В тревожном, предвещающем бурю освещении пылали ее волосы. Лицо ее было бледным, но она улыбалась. Рядом стоял Стивен.

Миссис Макси отдавала себе отчет, что произошло: только что каждый в отдельности думал о Салли, а сейчас они сомкнули ряды точно перед лицом общей опасности. Пытаясь снять напряжение, она произнесла небрежным тоном:

— Рада, что ты пришел, Стивен. Салли, вам следовало бы переодеться в рабочее платье и помочь Марте.

Самоуверенная улыбка Салли сменилась смехом. Ей понадобилось какое-то время, чтобы ответить чуть ли не смиренным голосом, с насмешливым почтением:

— Но подобает ли так поступать девушке, мэм, которой ваш сын только что сделал предложение?

3

Саймон Макси провел ночь как обычно — не лучше, не хуже. Вряд ли это удалось еще кому-то из тех, кто ночевал под его крышей. Жена его дежурила в гардеробной, прикорнув на кушетке, слушала, как тикают рядом на столике часы, пока фосфоресцирующая стрелка неотвратимо приближается к следующему дню. Она столько раз, лежа здесь, в гардеробной, прокручивала в памяти ту сцену, что, казалось, восстановила каждую секунду, малейшую перемену голоса или настроения. Она могла бы припомнить буквально каждое слово мисс Лидделл, этот истерический выпад, водопад диких, полубезумных оскорблений, которые спровоцировали Салли на грубость.

«Не смейте говорить о том, что вы сделали для меня. Да вы меньше всего думали обо мне, старая лицемерка, сексоманка несчастная! Благодарите Бога, что я держу язык за зубами. Мне есть что рассказать о вас людям».

И Салли вышла, оставив всю компанию наедине с ужином, за который они принялись кто с неподдельным аппетитом, а кто через силу. Мисс Лидделл даже не старалась есть. Миссис Макси заметила на ее щеке слезу и подумала: должно быть, мисс Лидделл действительно страдает, ведь она так пеклась о Салли, от души радовалась ее успехам и удаче. Доктор Эппс управлялся с едой в непривычном для него молчании — верная примета, что его челюсти и мозг заняты одновременно. Стивен не последовал примеру Салли, а сел за стол рядом с сестрой. В ответ на тихий вопрос матери: «Это правда, Стивен?» — он ответил просто: «Конечно». Больше он к этому не возвращался; брат с сестрой, сидя весь вечер друг подле друга, ели мало, но зато являли собой единый фронт сопротивления стенаниям мисс Лидделл и ироническим взглядам Феликса Герна. Он, думала миссис Макси, единственный из собравшихся, кто получает удовольствие от этой трапезы. Не исключено, что эти события способствовали его аппетиту. Она знала, что он недолюбливал Стивена, и эта странная помолвка, похоже, забавляет его и увеличивает его шансы относительно Деборы. Дураку ясно, что Дебора не останется в Мартингейле, если Стивен женится. Миссис Макси с необычайной отчетливостью, отчего ей даже не по себе стало, вспомнила склоненное лицо Кэтрин, так некстати вспыхнувшее от горя или негодования, и то, как хладнокровно Феликс Герн окликнул ее, чтобы она хотя бы попыталась скрыть свое состояние. Он всегда умел развеселить, а вчера вечером особенно постарался. Чудеса, да и только — к концу ужина все уже смеялись. Неужели это было всего семь часов назад?

В тишине маятник тикал невыносимо громко. Ночью шел проливной дождь, сейчас, правда, прекратился. В пять утра ей послышалось, что Саймон заворочался, и она пошла к нему. Но он лежал в забытьи, они это состояние называли сном. Стивен сменил ему снотворное. Дал какую-то микстуру вместо таблеток, правда, результат был тот же самый. Она вернулась к кушетке, но заснуть ей не удалось. В шесть утра она поднялась, надела халат, потом налила в электрический чайник воды и включила его, решив выпить чаю. Наконец-то наступил день со своими хлопотами.

Когда Кэтрин постучала в дверь и скользнула в комнату в пижаме и халате, ей даже легче сделалось. Правда, на какое-то мгновение испугалась, что Кэтрин пришла выговориться, что придется обсуждать события прошлого вечера, оценивая их, возмущаться, снова их переживать. Большую часть ночи она обдумывала планы, в которые не могла да и не хотела посвящать Кэтрин. Но она безумно обрадовалась, что наконец-то появилась живая душа. Она заметила, что девушка очень бледная. Значит, кто-то еще маялся без сна в эту ночь. Кэтрин сказала, что почти не спала из-за дождя и проснулась очень рано от головной боли. У нее теперь редко мигрени, но когда бывают, то спасу нет. Не найдется ли у миссис Макси аспирину? Лучше в капсулах, но в таблетках тоже сойдет. Миссис Макси подумала, что головная боль, верно, предлог, чтобы завести доверительную беседу о Салли со Стивеном, но, взглянув пристальнее на отяжелевшие веки Кэтрин, она убедилась, что та не притворяется. Кэтрин явно было не до продуманных ходов. Миссис Макси предложила ей поискать лекарство в аптечке, а сама поставила на поднос еще одну чашку чаю. Конечно, Кэтрин не самая подходящая для нее компания, но по крайней мере она, судя по всему, станет пить чай молча.

Они сидели у электрокамина, когда пришла Марта, ее вид и тон являли собой этакую взрывчатую смесь негодования и волнения.

— Салли, мэм, — сказала она, — снова, видать, проспала. Я ее зову, а она не отвечает, подергала дверь, так она ее заперла. Я даже войти не смогла. Не пойму, чего девчонка добивается, мэм.

Миссис Макси поставила чашку на блюдце и отметила с любопытством и одновременно с отстраненностью медика, что рука у нее не дрожит. Произошло что-то страшное — эта мысль сковала ее ужасом, пришлось переждать, пока не совладала с голосом. А когда заговорила, ни Кэтрин, ни Марта не заподозрили в ней никакой перемены.

— Вы как следует стучали? — спросила она.

Марта замялась. Миссис Макси не зря спрашивала. Марта предпочла не поднимать шума. Это ей было на руку — пусть Салли и в самом деле проспит. После бессонной ночи выслушивать эти мелкие придирки было просто невыносимо.

— Попытайтесь еще раз, — сказала миссис Макси. — У Салли вчера был трудный день, как и у всех у нас. Люди без причин не просыпают.

Кэтрин открыла было рот, хотела что-то сказать, но передумала и склонилась над чаем. Через несколько минут Марта вернулась, и на этот раз она уже не сомневалась. Раздражение заглушила тревога, в голосе звучала почти паника:

— Бесполезно, она не слышит меня. Малыш проснулся. Он там хнычет. Салли не слышит меня, и все тут!

Миссис Макси не помнила, как добралась до дверей Салли. Она была настолько уверена, что комната должна быть открытой, что минуту-другую стучала в дверь и дергала ее, но безрезультатно, наконец до нее дошло — дверь заперта изнутри. Стук в дверь разбудил Джимми, и теперь он уже не хныкал, а вопил от страха. Миссис Макси слышала, как он гремит перекладинками кроватки, и представляла, как он старается подняться, стиснутый шерстяным спальным мешком, и докричаться до своей мамы. На лбу у нее проступил холодный пот, она стерла его — хоть что-то сделать, чтобы заставить себя перестать колотить в паническом ужасе по бесчувственному дереву.

Марта застонала, а Кэтрин положила на плечо миссис Макси руку, чтобы утешить и сдержать ее:

— Не надо так волноваться. Я позову вашего сына.

«Почему она не сказала “Стивена”? — подумала миссис Макси ни с того ни с сего. — Ведь мой сын — Стивен». Он тут же пришел. Должно быть, стук в дверь разбудил его, иначе Кэтрин не смогла бы привести его так быстро. Стивен говорил спокойным тоном:

— Мы залезем в окно. Лестница в чулане подойдет. Я позову Герна.

Он удалился, а женщины, сгрудившись, стоя тесной группкой, молча ждали. Время, казалось, еле ползло.

— Это недолго, — успокаивала Кэтрин. — Они сейчас вернутся. С ней все в порядке, я просто уверена. Должно быть, заспалась.

Дебора посмотрела на нее долгим взглядом:

— Когда так надрывается Джимми? Думаю, ее там нет, ушла, и все.

— С чего бы это? — спросила Кэтрин. — А почему же дверь заперта?

— Ну что вы, Салли не знаете: выбрала путь более эксцентричный — вылезла в окно. Ей, по-моему, так нравятся представления, что она их устраивает, даже когда ей самой не удается насладиться эффектом. Вот мы дергаемся, дрожим здесь. Стивен и Феликс волокут лестницу, весь дом ходуном. Она только этого и добивалась.

— Она не бросила бы малыша, — сказала вдруг Кэтрин. — Ни одна мать не сделала бы этого.

— А эта, как видите, сделала, — сухо ответила Дебора.

Но ее мать отметила, что она не двинулась с места.

Вопли Джимми стали просто невыносимыми, в них тонули все остальные шумы, не слышно было, как мужчины возятся с лестницей, как лезут через окно в комнату. Они услышали лишь резко щелкнувший замок. На пороге стоял Феликс. Взглянув на него, Марта вскрикнула — то был звериный, пронзительный вопль ужаса. Миссис Макси скорее почувствовала, чем услышала шарканье ее шагов — она пошла прочь, но за ней никто не последовал. Остальные, оттолкнув руку Феликса, пытавшегося помешать им, молча двинулись вперед — туда, где лежала Салли. Окно было открыто, наволочка на подушке промокла от дождя. На ней тонкой золотой сетью лежали волосы Салли. Глаза у Салли были закрыты, но она не спала. Из уголка плотно сжатого рта, точно порез, протянулась тонкая струйка засохшей крови. На шее с обеих сторон, там, где руки убийцы задушили в ней жизнь, темнели синяки.

Глава четвертая

1

— Уютный уголок, — сказал сержант сыскной полиции Мартин, когда полицейская машина подкатила к Мартингейлу. — Хоть немного переключимся после нашей последней работенки.

Он сказал это с удовольствием — уроженец сельских мест, он остался верен деревне, а в этих густонаселенных городах и жутких многоквартирных домах убийцам приволье. Он потянул носом воздух и поблагодарил небеса, которые надоумили полицию или судьбу поручить местному полицейскому позвонить в Скотланд-Ярд. Прошел слух, что шеф полиции лично знаком с семьей, где произошло убийство, именно потому он счел благоразумным незамедлительно передать это неприятное дело своему подчиненному, к тому же на нем висело нераскрытое преступление, совершенное где-то на границе их графства. Сержанта Мартина все это вполне устраивало. Работа есть работа, где бы ты ее ни делал, но все же человек имеет право выбора.

Старший инспектор Адам Дэлглиш ничего не сказал в ответ, но, выскочив из машины, отступил на шаг и быстро оглядел дом. Типичная елизаветинская усадьба, правда, несколько стилизованная. По обеим сторонам квадратного центрального крыльца возвышалось два больших, на два этажа, фонаря со средниками и фрамугами в окошках. Водосточная труба увенчана массивным геральдическим вензелем. Крыша плавно спускается к маленькой открытой каменной балюстраде, также украшенной резными гербами, шесть мощных дымовых труб в стиле тюдор[9] дерзко возвышаются на фоне летнего неба. К западной части пристроена еще одна комната. По неровному изгибу стены Дэлглиш догадался, что пристроена она позднее — может, в прошлом столетии. Большие двустворчатые окна с зеркальными стеклами выходят в сад. На долю секунды в одном из них он увидел чье-то лицо, но оно тут же исчезло. Кто-то наблюдает за ними. От угла дома на запад до самых ворот тянется стенка из серого камня, почти целиком скрытая кустарником и высокими буками. С этой стороны деревья совсем близко подступали к дому. Над стеной в листве он разглядел лестницу, приставленную к эркеру. Там, должно быть, комната убитой девушки. Ее хозяйка удачно выбрала — комната, как раз чтобы принимать случайных гостей. У крыльца стояли две машины — полицейская (возле нее в застывшей позе сидел полицейский) и перевозка из морга. Шофер перевозки откинулся на сиденье, надвинул козырек фуражки на глаза, он даже не заметил Дэлглиша, а его напарник мельком глянул на Дэлглиша и снова уткнулся в воскресную газету.

Старший офицер местной полиции ждал их в холле. Они, конечно, знали друг друга: оба были довольно известны в своих кругах, но ни тот, ни другой ни разу не проявили ни малейшего желания познакомиться поближе. Минута была не из легких. Маннинг почел своим долгом подробно объяснить, почему его шеф все же решил связаться со Скотланд-Ярдом. Ответ Дэлглиша был не менее учтив. Тут же сидели два репортера, как два терпеливых пса, которым пообещали, если они будут вести себя смирно, кинуть кость. В доме было очень тихо, в воздухе веял слабый аромат роз. После нестерпимой духоты в машине показалось, что прохладно, и Дэлглиш невольно поежился.

— Вся семья в сборе в гостиной, — сказал Маннинг. — Я приказал сержанту там остаться. Вы хотите увидеть их сейчас?

— Нет, сначала осмотрю труп. Живые подождут.

Старший офицер Маннинг двинулся вверх по широкой лестнице, поясняя ситуацию вновь прибывшим:

— Я собрал немного информации до того, как узнал, что связались с центром. Основное вам, вероятно, уже сообщили. Жертва служила здесь горничной. Мать-одиночка, двадцати двух лет. Ее задушили. Труп обнаружен приблизительно в 7.15 утра членами семьи. Дверь в спальню девушки была заперта. Значит, выход, а может, и вход — только через окно. Вы увидите следы на сточной трубе и стене. Похоже, убийца упал с высоты пяти футов. Ее видели живой вчера в 10 часов 30 минут вечера, она несла себе на ночь питье в спальню. Так и не допила. Кружка — на тумбочке у кровати. Поначалу я решил, что это дело рук чужака, просто уверен был. Здесь вчера устраивали праздник, любой мог войти в сад. В дом тоже, чтобы совершить задуманное. Но кое-что настораживает

— К примеру, питье? — спросил Дэлглиш.

Они как раз миновали лестничную площадку и направлялись в западное крыло дома. Маннинг взглянул на него с любопытством.

— Да, какао. Не исключено, что оно было отравлено. Пропали кое-какие лекарства в доме. Мистер Саймон Макси — инвалид. Из его аптечки пропал пузырек со снотворным.

— Вы нашли признаки отравления на теле убитой?

— Ею сейчас занимается патологоанатом из полицейского участка. Но я сомневаюсь в этой версии. Мне кажется, ее сразу задушили. После обеда мы, вероятно, получим точный ответ.

— Она могла сама принять таблетки, — сказал Дэлглиш. — Нет ли к тому причин?

Маннинг молчал.

— Может, и есть. Я не собрал еще всей информации, но кое-какие слухи ходят.

— А-а, слухи.

— Мисс Лидделл пришла сегодня утром за малышом. Она здесь ужинала вчера вечером. По ее рассказам, ужасный ужин получился. Выяснилось, что Стивен Макси сделал предложение Салли Джапп. Разве это нельзя принять за мотив убийства? Если иметь в виду членов семьи Макси?

— Полагаю, что в подобных обстоятельствах можно.

Спальня была оклеена белыми обоями, очень светлая. После мрачных холла и коридоров, обитых дубовыми панелями, задрапированных холстом, эта комната поражала ярким, точно искусственным светом, прямо как на сцене. Самым нереальным предметом здесь был труп — казалось, второразрядная актрисуля пытается весьма неубедительно изображать мертвую. Глаза у нее были прикрыты, а на лице сохранилось выражение легкого удивления; Мартин частенько замечал его на лицах убитых. Два маленьких, очень белых зуба прикусили нижнюю губу, что делало личико девушки похожим на кроличье, тогда как в жизни, он понял это, оно было привлекательным, может, даже красивым. Ореол золотых волос светился на подушке, будто бросая нарочитый вызов смерти. Он прикоснулся к ним, они были слегка влажные. Удивительно, подумал он, что их сияние не потускнело, после того как жизнь покинула тело. Он стоял не двигаясь и смотрел на нее. Он не испытывал жалости или гнева в подобные минуты, хотя позднее приходило и то и другое, но чувства следовало подавлять. Ему надо было запомнить получше, как выглядит убитая. Такая уж у него выработалась привычка за семь лет, прошедших с его первого крупного дела — тогда он мрачно и решительно смотрел на искромсанный труп проститутки из Сохо и думал: «Вот так. Это моя работа».

Фотограф закончил работать с трупом, потом приступил к делу полицейский хирург. Теперь фотограф заканчивал снимки комнаты и окна, после чего он сложит свою аппаратуру. Похоже, другой полицейский уже снял отпечатки пальцев с тела Салли и, погрузившись в свой мир кривых линий и химических составов, передвигался незаметно и бесшумно от дверной ручки к замку, от кружки с какао к ящикам комода, от кровати к подоконнику, потом выбрался на лестницу и стал работать со сточной трубой и самой лестницей. Доктор Фелтман, полицейский хирург, лысый, упитанный и натужно веселый, считал нужным демонстрировать профессиональную невозмутимость перед лицом смерти; сейчас он складывал инструменты в черный чемоданчик. Дэлглиш сталкивался с ним и раньше, знал, что он первоклассный специалист, который никогда не может понять, где кончается его работа и начинается работа детектива. Доктор подождал, пока Дэлглиш отвернется от тела убитой, и заговорил:

— Мы готовы увезти ее, если она вам не нужна. С медицинской точки зрения все выглядит довольно просто. Ее задушил правой рукой человек, стоявший перед ней. Она умерла быстро, не исключено, что от повреждения блуждающего нерва. Я смогу сообщить вам и другие подробности после полудня. Следов полового акта я не обнаружил, но это не значит, что секс тут не замешан. Думаю, это из тех самых случаев: самый верный способ спастись от желания — обнаружить, что ты обнимаешь труп. А когда мы его поймаем, то услышим знакомую историю: «Я обвил ее шею руками, чтобы напугать, а она обмякла». Судя по всему, он залез в окно. На водосточной трубе следы пальцев, но не уверен, что обследование земли вокруг дома даст что-нибудь. Внизу — внутренний двор. Не мягкая земля с парой отчетливых следов от подошв. Да и дождь прошлой ночью лил как из ведра, что вряд ли нам на руку. Я пойду приведу санитаров с носилками, если ваши люди уже закончили. Мерзкое занятие для воскресного утра.

Он вышел, а Дэлглиш обследовал комнату. Просторная, мебели мало, поразительное обилие солнечного света, уютно. Наверное, подумал он, раньше здесь была детская для дневных игр. Старомодный камин у северной стены загораживала массивная, в крупную сетку, решетка, за которой был подключен электрокамин. По обеим сторонам камина в глубоких проемах стояли книжные шкафы и низкие горки с чайной посудой. В комнате было два окна. То, что поменьше, — эркер, к которому была прислонена лестница, смотрело на запад, оно выходило во внутренний двор, к старым конюшням. Почти во всю ширину южной стены было другое окно, в которое открывалась панорама лугов и садов. Стекло в нем было старое, украшенное медальонами. Только на верхних стеклах были фрамуги.

Под прямым углом к окну в эркере стояла кремового цвета кровать, с одной стороны — кресло, с другой — столик с ночной лампой. Детская кроватка в противоположном углу комнаты, полузакрытая ширмой. Такую ширму Дэлглиш запомнил еще с детства — на ней была уйма цветных картинок и открыток, наклеенных на материю и застекленных. Перед камином лежал ковер, стояло низкое кресло-качалка. Около стены — простой бельевой шкаф и комод.

В комнате была какая-то необычная безликость. Воздух в ней хранил запахи детских комнат — талька, детского мыла, теплых пеленок. Но сама девушка совсем не проявилась в том, что окружало ее. Нет обычного беспорядка, как бывает в комнате женщины, на что он рассчитывал. Ее личные вещи лежали аккуратно по своим местам, но не несли никакой информации. Комната эта была прежде всего детской со скромной постелью для матери малыша. На полках стояло несколько книжек — по уходу за ребенком. Полдюжины журналов — для матери и домохозяек, а не для юных работниц, чьи интересы, конечно же, более романтичны и разнообразны. Он достал один журнал с полки, полистал. Из него выпал конверт с венесуэльской маркой. На нем значился адрес:

Д. Пуллен, эскв.

Розовый коттедж, Нессингфорд-роуд,

Литтл-Чадфлит. Эссекс, Англия.

На обратной стороне карандашом были написаны три даты — 18-е, среда; 23-е, понедельник; 30-е, понедельник.

Перейдя от книжной полки к комоду, Дэлглиш выдвинул по очереди ящики и внимательно изучил содержимое, перебирая вещи привычными движениями. Все они были в безупречном порядке. В верхнем ящике лежали только детские вещи. Большинство — вязаные, чистые и выглаженные. Во втором лежало нижнее белье девушки, сложенное аккуратными стопками. В третьем, нижнем, ящике его ждал сюрприз.

— Что ты на это скажешь? — спросил он Мартина.

Сержант молча подошел к шефу с быстротой, неожиданной для его полноты. Ухватил своей лапищей одну вещицу.

— Похоже, ручная работа, сэр. Сама обшивала. Тут целый ящик. Сокровище просто!

— Конечно. И не только белье. Скатерти, ручные полотенца, наволочки, — говоря, он перекладывал их. — Довольно-таки трогательная рукодельница, Мартин. Месяцы работы, а результаты заточены в лавандовые пакеты и оберточную бумагу. Бедная крошка. Думаешь, это все было предназначено для Стивена Макси? Мне как-то трудно себе представить такие скромные салфетки на столе в Мартингейле.

Мартин взял одну салфетку и оценивающе разглядел ее.

— Боюсь, не о нем она думала, когда вышивала. Он ведь только вчера сделал ей предложение, если верить Маннингу, а трудилась она над этим месяцами. Моя матушка тоже так вышивала. Наметит дырочку в материи, потом обошьет и вырежет серединку. Ришелье или еще как-то называется. Очень красиво — если вам вообще рукоделие по душе, — добавил он, поскольку шеф явно не разделял его энтузиазма. Он склонился над салфетками в ностальгическом восторге, потом положил в ящик.

Дэлглиш подошел к окошку в эркере. Широкий подоконник был на высоте почти трех футов. На нем валялись осколки крошечных стеклянных животных: бескрылый пингвин лежал на боку, а хрупкая такса была расколота надвое. Один только сиамский кот уцелел в этой разрухе и посверкивал синими глазами.

Две самые большие, средние, секции окна с щеколдой открывались наружу, водосточная труба огибала точно такое же окно шестью футами ниже, которое выходило на выложенный плитками внутренний двор. Любому, более или менее ловкому человеку не представляло особого труда спуститься вниз. Да и подняться вверх нетрудно. Дэлглиш еще раз отметил, что этот вход — или выход — был укрыт от посторонних глаз. Справа от него высокая кирпичная стена, почти невидимая за ветвями буков, уходила к подъездной аллее. Прямо перед окном на расстоянии тридцати ярдов возвышались старые конюшни с симпатичными башенками. За окном можно следить только из-под открытого навеса. Слева видна небольшая часть лужайки. Там кто-то копался. На пятачке, вокруг которого натянута веревка, трава не то вытоптана, не то подстрижена. Даже из окна Дэлглишу видны были куски дерна и коричневая почва. Сержант Мартин подошел к нему и ответил на его молчаливый вопрос:

— Здесь доктор Эппс устраивал аттракцион «Шалаш сокровищ». Он его на одном и том же месте устраивает вот уже двадцать лет. Вчера здесь был церковный праздник. Почти все флажки сняли — викарий любит, чтобы к воскресенью было прибрано, но еще день-два понадобится, пока полный порядок наведут.

Дэлглиш вспомнил, что сержант был из здешних мест.

— Вы здесь бывали? — спросил он.

— В этом году нет. Почти всю прошлую неделю дежурил. Никак не можем разобраться с тем убийством на границе. Теперь-то дело идет к концу, но я был просто прикован. Мы с женой обычно приезжали сюда раз в год в день церковного праздника, но то было до войны. Тогда все по-другому было. Сейчас, думаю, и без нас обходятся. По-прежнему полно народу. Любой мог познакомиться с девушкой и вызнать у нее, где она спит. Так что нелегкая работенка предстоит тому, кто станет выяснять ее передвижения вчера днем и вечером.

По тону его ясно было, что он рад, что это предстоит не ему.

Дэлглиш никогда не строил теорий на основании собранных фактов. Но те, которыми он сейчас располагал, не позволяли ему придерживаться столь утешительной версии о неизвестном случайном пришельце. На теле не обнаружено следов изнасилования, никаких примет ограбления в доме тоже нет. В мыслях он все время возвращался к запертой двери. Предполагается, что члены семейства Макси были в правом крыле дома в семь утра в тот день, но не исключено, что кто-то из них, равно как и незнакомец, мог слезть по водосточной трубе или спуститься по лестнице.

Труп увезли — покрытый белой простыней застывший округлый силуэт на носилках, теперь им займутся патологоанатом и биохимик. Маннинг ушел позвонить в отделение. Дэлглиш и Мартин продолжали терпеливо осматривать дом. Рядом с комнатой Салли была старинная ванная комната — глубокая ванна обшита красным деревом, вдоль одной стены тянется громадный сушильный шкаф с ребристыми перекладинами. Три другие стены были оклеены изящными цветистыми обоями, пожелтевшими от старости, на полу лежал хотя тоже старый, но вполне подходящий по рисунку и не очень протертый ковер. В этой комнате нигде не спрячешься. С лестничной площадки вниз спускались выстеленные грубыми половиками ступени, заканчиваясь коридором, обшитым панелями, одним концом он упирался в кухню, а другим — в главный холл. У самого подножия этой лестницы — тяжелая дверь, выходившая на юг. Она была приоткрыта, и Дэлглиш и Мартин после прохлады Мартингейла очутились в летнем зное. Церковные колокола вдали возвещали начало воскресной службы. Звон, такой отчетливый и мелодичный, преодолевал деревья, он напомнил Мартину воскресенья в деревне, где он провел детство, а Дэлглишу — что предстоит еще столько всего, а утро, можно сказать, на исходе.

— Надо заглянуть в конюшни, осмотреть западную стену, ту, что под ее окном. А потом на кухню. И начнем допрос. У меня такое ощущение, что человек, которого мы ищем, спал прошлую ночь под этой крышей.

2

Макси со своими двумя гостями и Марта Балтитафт ждали в гостиной, когда их станут допрашивать, — ждали под неусыпным оком сержанта, примостившегося у дверей в небольшом кресле; он являл собой несокрушимое спокойствие в отличие от хозяев дома. Его поднадзорные по целому ряду причин хотели бы узнать, сколько их еще заставят ждать, но никто не задал этого вопроса, чтобы не выдать своего волнения. Им сказали, что приехал сыщик, старший инспектор Дэлглиш из Скотланд-Ярда, и скоро придет к ним. А насколько скоро — никто спросить не решался. Феликс и Дебора не переоделись после верховой прогулки. Прочие были одеты наспех. Они почти ничего не ели с утра, а теперь вот сидели и ждали. Заняться чтением — значит выказать свое бессердечие, играть на пианино — дико, говорить об убийстве — неумно, а о чем-то еще — противоестественно, потому они хранили гробовую тишину. Феликс Герн и Дебора сидели на диване, но поодаль друг от друга, потом он наклонился и шепнул ей что-то на ухо. Стивен Макси стоял у окна спиной к собравшимся. Положение обязывало его, как цинично сформулировал Феликс Герн, прятать лицо и демонстрировать опущенной головой немую печаль. Четверо из наблюдавших за ним многое бы отдали, чтобы узнать, была ли его печаль подлинной. Элеонора Макси невозмутимо сидела в кресле на некотором расстоянии. Нельзя сказать, что она онемела от горя или погрузилась в свои мысли. Она была очень бледна, но паника, ненадолго овладевшая ею у дверей Салли, оставила ее. Ее дочь отметила, что она переоделась и теперь предстала перед домочадцами и гостями почти в обычном своем виде. Марта Балтитафт тоже сидела в сторонке, на краешке стула, мучаясь от безделья и бросая гневные взгляды на сержанта, который, по ее разумению, был виновником ее мук — заставил сидеть в присутствии хозяев, да еще в гостиной, когда работы невпроворот. Утром она больше других сокрушалась, напугалась до ужаса, когда обнаружили девчонку, а сейчас всю эту канитель воспринимала как личное оскорбление и сидела мрачная, кипя от негодования. Кэтрин Бауэрз была само спокойствие. Она достала из сумочки маленький блокнот и временами делала в нем записи, будто восстанавливая в памяти утренние события. Ее уравновешенный, спокойный вид никого, конечно, не мог обмануть, но все завидовали ее выдержке. Каждый был предоставлен, в сущности, сам себе и думал о своем. Устремив взгляд на сложенные на коленях сильные руки, миссис Макси думала о сыне.

«Он справится со всем этим, молодые всегда справляются. Слава богу, Саймон ничего никогда не узнает. Трудно будет ухаживать за ним без Салли. Конечно, не надо сейчас об этом думать. Бедняжка. На замке должны быть отпечатки пальцев; полицейские ни за что не упустят этого из виду. Хотя он мог быть в перчатках. Теперь все знают о перчатках. Интересно, много ли визитеров к ней через окно попадало. Мне следовало об этом раньше побеспокоиться, но как-то невдомек было. Ведь у нее ребенок был. Что же им делать теперь с Джимми? Мать — убили, отец — неизвестен. Эту тайну она унесла с собой. Одну из многих, должно быть. Человека никогда не угадаешь. Что, к примеру, я знаю о Феликсе? Он может быть опасен. И этот старший инспектор. Марте следовало бы позаботиться о завтраке. Может, кто захочет перекусить. А где полицейских кормить? Как я понимаю, они заняли наш дом только на сегодня. Сиделка придет в двенадцать, значит, я смогу пойти к Саймону. Хотя, наверно, могла бы и сейчас пойти, если бы спросила разрешения. Дебора вот-вот сорвется. Мы все измучены вконец. Главное, держать себя в руках».

Дебора думала: «Не надо мне ее ненавидеть, она же мертва, а вот не могу. Одни от нее неприятности были. Вот позабавилась бы, если бы увидела сейчас, как мы тут потеем, конечно позабавилась бы. Не надо мне так злиться. Лучше бы мы заранее обсудили все. Мы могли бы умолчать о Стивене и Салли, если бы с нами Эппс и мисс Лидделл не ужинали. И Кэтрин, конечно. Вечно эта Кэтрин. Похоже, она получает удовольствие. Феликс знает, что Салли дали наркотик. Что ж, если это так, таблетки бросили в мою кружку. Пусть как хотят, так сами и разбираются!»

Феликс Герн думал: «Это недолго. Главное — не сорваться. Меня будут допрашивать вежливые английские полицейские, соблюдая все юридические правила. Страх надо уметь прятать. Воображаю физиономию Дэлглиша, когда я попытаюсь втолковать ему кое-что. Простите, инспектор, если по мне заметно, что я в ужасе от вас. Чисто автоматическая реакция, нервы ни к черту. Терпеть не могу, когда мне задают вопросы официальные лица, особенно когда допрос обставляют как доверительную беседу. Испытал на себе во Франции. Сейчас-то я оклемался, как вы понимаете, если не считать одного пустяка — имею привычку срываться. Просто пугаюсь. Уверен, войдете в мое положение, герр инспектор. Вы задаете такие толковые вопросы; к сожалению, не доверяю я толковым вопросам. Но не надо придавать этому слишком большое значение. Чепуховый недостаток. Вроде бы меня допрашивали достаточно. Я-то легко отделался. Они даже ногти на некоторых пальцах мне оставили. Это я пытаюсь объяснить, почему мне трудно отвечать вам».

Стивен повернулся.

— А как насчет адвоката? — спросил он. — Не надо послать за Джефсоном?

Его матушка прервала молчаливое созерцание своих рук.

— Мэтью Джефсон отправился на мотоцикле куда-то на континент. Лайонел в Лондоне. Мы можем пригласить его, если ты сочтешь это целесообразным.

В голосе прозвучала вопросительная интонация.

— Мам, прошу тебя, только не Лайонела Джефсона, — сказала Дебора. — Индюк надутый и зануда. Вот если нас арестуют, мы попросим его похлопотать за нас в суде. К тому же он не специалист по уголовным делам. Он соображает только насчет доверенностей, письменных показаний под присягой и прочих документов. Наша просьба потрясет его благородное сердце. Он не помощник.

— А вам нужен адвокат, Герн? — спросил Стивен.

— Как-нибудь справлюсь сам, спасибо.

— Нам следует принести извинения за то, что втянули вас в такую историю, — сказал Стивен подчеркнуто официально. — Вряд ли это доставляет вам удовольствие и, может быть, нарушило ваши планы. Не представляю, когда вы сможете вернуться в Лондон.

Феликс подумал, что Стивену следовало бы извиниться перед Кэтрин Бауэрз. Он демонстративно не замечал девушку. Неужели этот надменный болван всерьез полагает, что смерть сопряжена лишь с неприятностями и неудобствами?! Отвечая, он бросил взгляд на миссис Макси:

— Я рад остаться — по доброй воле или по принуждению, — лишь бы я был чем-нибудь полезен.

Кэтрин присоединила свои искренние заверения к словам Феликса, в этот момент молчаливый страж вернулся к жизни, вскочив по стойке «смирно», точно его подбросила пружина. Открылась дверь, и вошли трое полицейских в штатском. Маннинг был уже им знаком. Он представил сыщика, старшего инспектора Адама Дэлглиша, и сержанта Джорджа Мартина. Пять пар глаз одновременно устремились на того, кто был повыше, — со страхом и нескрываемым любопытством, словно пытаясь раскусить его.

Кэтрин Бауэрз подумала: «Высокий, смуглый, красивый. Я не таким себе его представляла. В самом деле, интересное лицо».

Стивен Макси подумал: «Высокомерный дьявол. Тянул время, не сразу пришел к нам. Хотел небось помытарить нас. Или же рыскал по дому. Теперь наш дом нам не принадлежит».

Феликс Герн подумал: «Ага, сейчас начнется. Адам Дэлглиш, слышал о нем. Безжалостный, оригинал, всегда старается уложиться в срок. Наверно, он тоже сам себе не хозяин. По крайней мере нас, видно, считают достойными противниками».

Элеонора Макси подумала: «Где я видела эту голову? Конечно же. Это Дюрер. В Мюнхене, кажется. «Портрет незнакомца». Почему все думают, что сыщик должен быть непременно в котелке и плаще?!»

Пока собравшиеся знакомились и обменивались любезностями, Дебора Рискоу вглядывалась в Дэлглиша словно сквозь тонкую паутину золотистых волос.

Он заговорил неожиданно низким голосом, спокойно, ровно:

— Я понял со слов старшего офицера Маннинга, что соседняя небольшая комната для занятий отдана в мое распоряжение. Надеюсь, я не займу ее надолго — так же как и вас. Мне хотелось бы побеседовать с каждым в отдельности в следующей последовательности…

— Жду вас в моем кабинете в девять, в девять ноль пять, девять десять… — прошептал Феликс Деборе. Он сам не знал, пытается приободрить ее или себя, но в ответ улыбки не последовало.

Дэлглиш быстро окинул взглядом собравшихся.

— Мистер Стивен Макси, мисс Бауэрз, миссис Макси, миссис Рискоу, мистер Герн и миссис Балтитафт. Прошу тех, кто ждет своей очереди, оставаться здесь. Если кому-нибудь понадобится покинуть комнату, за дверями женщина-полицейский и констебль, они проводят. Как только мы со всеми побеседуем, стража будет снята. Не соблаговолите ли пройти со мной, мистер Макси?

3

Стивен Макси начал первым:

— Мне кажется, будет лучше, если вы узнаете, что мы с мисс Джапп были помолвлены и собирались пожениться. Я сделал вечером ей предложение. Это не секрет. Теперь-то все — она мертва, я мог бы и не вспоминать об этом, но она сообщила о нашем решении в присутствии самых заядлых деревенских сплетников, и вы сами очень скоро об этом услышите.

Дэлглиш уже услышал и ни в коем разе не был убежден, что помолвка не имеет никакого отношения к убийству, он поблагодарил мрачноватого мистера Макси за его чистосердечие и выразил соболезнования в связи со смертью невесты. Молодой человек неожиданно посмотрел на него открытым взглядом.

— Я не чувствую себя вправе получать соболезнования. Я даже не чувствую, что меня постигла тяжелая утрата. Наверно, когда шоковое состояние пройдет, я почувствую что-то. Помолвка состоялась только вчера, а теперь она мертва. Все еще не могу в это поверить.

— Ваша матушка знала о помолвке?

— Да. Все члены семьи знали, кроме отца.

— Миссис Макси одобрила ваше решение?

— Может, вы лучше сами спросите ее об этом?

— Должно быть, вы правы. Какие у вас были отношения с мисс Джапп до вчерашнего вечера, доктор Макси?

— Если вы хотите знать, были ли мы любовниками, ответ — нет. Я жалел ее, восхищался ею, она мне очень нравилась. Понятия не имею, что она думала обо мне.

— Но она все-таки приняла ваше предложение?

— Конкретно она мне ничего не ответила. Но сообщила моей матушке и гостям, что я сделал ей предложение, так что, естественно, я решил, что она намерена принять его. В противном случае не было бы смысла сообщать об этом.

Дэлглиш мог бы привести несколько мотивов, по которым девушка могла бы совершить такой поступок, но он не был готов обсуждать их. Вместо этого он попросил свидетеля описать события, происшедшие с того момента, как таблетки снотворного попали в Мартингейл.

— Вы, значит, считаете, что ей дали наркотик, инспектор? Я рассказал старшему офицеру об этих таблетках, как только он приехал сюда. Рано утром таблетки, вне всякого сомнения, были в аптечке отца. Мисс Бауэрз заметила их, когда доставала из аптечки аспирин. Их там нет теперь. Осталась только нераспечатанная упаковка. Пузырек исчез.

— Мы наверняка найдем его, доктор Макси. Вскрытие покажет, принимала мисс Джапп наркотики или нет и сколько. Почти наверняка в кружке у кровати было что-то другое, а не какао. Хотя, конечно, она могла сама положить туда таблетки.

— А если не она, инспектор, то кто же? Таблетки могли быть предназначены и не для Салли. У кровати стояла кружка моей сестры. У нас у каждого своя — и все они разные. Если снотворное было предназначено для Салли, его положили в питье после того, как она унесла кружку к себе в комнату.

— Если кружки так разнятся, странно, с чего это мисс Джапп ошиблась. Неправдоподобная ошибка, верно?

— А может, это и не ошибка, — сказал лаконично Стивен.

Дэлглиш не попросил его объяснить, что он имеет в виду, а молча слушал, как свидетель описывает визит Салли в больницу Святого Луки в прошлый четверг, события церковного праздника, внезапный толчок, побудивший его сделать Салли предложение, и то, как было найдено тело невесты. Его рассказ основывался на фактах, был четким, почти бесстрастным. Но когда он приступил к описанию сцены, которую увидел в спальне Салли, голос его стал отстраненным. То ли он излишне контролировал себя, что не было ему на пользу, то ли он, готовясь к этому собеседованию, заранее вызубрил все, чтобы страх или жалость не подвели его.

— Я пошел с Феликсом Герном за лестницей. Он был одет, а я — в халате. Я потерял тапку по дороге в сарай, что напротив окна Салли, и Феликс первым подошел и взял лестницу. Она всегда там стоит. Герн вынес ее из сарая, тут подошел я, и он спросил у меня, куда идти. Я показал на окно Салли. Мы несли лестницу вдвоем, хотя она не тяжелая. И один из нас справился бы с ней, не знаю, правда, справилась ли бы женщина. Мы приставили лестницу к стене, Герн поднялся первым, а я придерживал ее. Затем поднялся я. Окно было открыто, но занавески задернуты. Как вы сами видели, кровать стоит под прямым углом к окну, изголовьем к нему. На широком подоконнике Салли хранила свою коллекцию стеклянных зверушек. Я заметил, что они были разбросаны, почти все разбиты. Герн подошел к дверям и открыл замок. Я стоял и смотрел на Салли. Она была укрыта по самый подбородок, но я сразу же понял, что она мертва. Домашние столпились у постели, и, когда я отвернул простыню, все увидели, что случилось. Она лежала на спине — мы не переворачивали ее, — вид у нее был очень мирный. Но вы сами знаете, какая она была. Вы же видели ее.

— Я знаю, что я видел, — сказал Дэлглиш. — Я спрашиваю, что вы видели.

Молодой человек с любопытством взглянул на него и прикрыл на мгновение глаза, прежде чем ответить. Он говорил ровным, невыразительным голосом, словно повторял заученный урок.

— В уголке рта струйка крови. Глаза прикрыты. Под нижней челюстью с правой стороны четкий след от большого пальца над основанием гортани и менее отчетливый след от пальца слева на шее. Типичный случай удушения правой рукой спереди. Убийце пришлось применить достаточную силу, но, я думаю, смерть наступила в результате повреждения блуждающего нерва, и не исключено, что наступила мгновенно. Я отметил несколько типичных признаков асфиксии. Вы, без сомнения, получите фактические данные после вскрытия. Надеюсь, что они совпадут с вашими выводами. Когда, по-вашему, наступила смерть?

На мускулах челюсти и шеи было несколько livor mortis[10]. Не знаю, были ли они на других частях тела. Я рассказываю о том, что отметил почти машинально. Конечно же, исчерпывающего эпикриза в подобных обстоятельствах от меня ждать не приходится.

Сержант Мартин, склонясь над блокнотом, безошибочно различил истерические нотки в голосе Стивена. «Бедняга. Старик бывает иногда просто извергом. Но он все правильно говорит тем не менее. Слишком даже правильно для человека, только что обнаружившего тело своей девушки. Если она была его девушкой».

— Я получу со временем исчерпывающий эпикриз, — сказал Дэлглиш спокойным голосом. — Меня интересовало, когда, по вашему мнению, наступила смерть.

— Ночь была очень теплая, хотя и шел дождь. Думаю — не раньше пяти часов, но не позже восьми.

— Вы убили Салли Джапп?

— Нет.

— Вы знаете, кто ее убил?

— Нет.

— Что вы делали с той минуты, как поужинали в субботу вечером, и до той, когда мисс Бауэрз сказала вам сегодня утром, что дверь в комнату Салли Джапп заперта?

— Мы пили кофе в гостиной. Около девяти вечера мама предложила посчитать выручку. Она лежала в сейфе в кабинете. Я подумал, что они справятся и без меня, мне не сиделось на месте, и я пошел прогуляться. Я предупредил маму, что, может быть, приду поздно, и попросил не запирать южную дверь. Я не собирался никуда заходить, но как только вышел из дома, понял, что хочу повидать Сэма Боукока. Он живет один в коттедже в дальнем углу нашего приусадебного луга. Я пошел садом, потом через луг к его коттеджу, засиделся у него допоздна. Не помню точно, когда ушел от него, он, надеюсь, поможет — скажет вам. Думаю, чуть позже одиннадцати. Вернулся домой один, вошел через южную дверь, запер ее и пошел спать. Вот и все.

— Вы сразу же пошли домой?

Едва заметное колебание не ускользнуло от Дэлглиша.

— Да.

— Значит, вы вернулись сразу же домой?

— От Боукока пять минут ходьбы, но я не спешил. Думаю, был дома и лег в одиннадцать тридцать.

— Жаль, что вы не можете назвать точное время, доктор Макси. Это тем более удивительно, потому что у вас на тумбочке у кровати стоят небольшие часы со светящимся циферблатом.

— Может, и стоят. Но из этого не следует, что я всегда отмечаю время, когда ложусь спать или встаю.

— Вы провели около двух часов с мистером Боукоком. О чем вы беседовали?

— В основном о лошадях и музыке. У него отличный проигрыватель. Мы слушали новую пластинку — Клемперер дирижирует «Героической», если быть точным.

— Вы часто наведывались к мистеру Боукоку и проводили с ним время?

— Часто? Боукок был грумом у моего деда. Он мой друг. Разве вы не ходите в гости к друзьям, когда вам хочется, или у вас нет друзей, инспектор?

Первая вспышка. Лицо Дэлглиша сохраняло бесстрастность, ни малейшего признака удовлетворения не появилось на нем. Он подвинул через стол небольшой квадрат бумаги. На нем лежали три крошечных осколка стекла.

— Эти осколки найдены в сарае напротив комнаты мисс Джапп, где, как вы говорите, обычно хранится лестница. Вы знаете, что это такое?

Стивен Макси наклонился вперед, без всякого интереса изучая осколки.

— Осколки стекла, без сомнения. Больше ничего не могу вам о них сказать. Может, кусочки стекла от разбитых часов.

— Или же от разбитых стеклянных зверушек из комнаты мисс Джапп.

— Весьма вероятно.

— Я вижу у вас на правой руке на суставе пальца пластырь. Что случилось?

— Слегка поранился, когда вчера домой возвращался. Задел рукой за кору дерева. Это самое вероятное объяснение. Не помню, как это случилось, заметил кровь только у себя в комнате. Приклеил пластырь перед тем, как ложиться спать; сейчас я спокойно могу его снять. Ерундовая царапина, но мне надо следить за своими руками.

— Разрешите посмотреть?

Макси приблизился к инспектору и положил руку на стол ладонью вниз. Не дрожит, отметил про себя Дэлглиш. Он подцепил пластырь за уголок и содрал его. Они вместе стали рассматривать побелевшую кожу на суставе. Макси по-прежнему не проявлял ни малейшего волнения, он тщательно разглядывал руку с видом человека, которому приходится снизойти до зрелища, недостойного его внимания. Он подобрал пластырь, аккуратно свернул его и выбросил в мусорную корзину.

— Похоже на порез, — сказал Дэлглиш, — или же на царапину от ногтя.

— Может быть, — согласился с готовностью подозреваемый. — Но если так, вы должны найти кровь и кусочек кожи под ногтем, который меня поцарапал. Простите, но я не помню, как это случилось. — Он посмотрел на царапину и добавил: — Конечно, похоже на порез, но слишком уж он маленький. Через два дня его просто не заметишь. Вы уверены, что вы не хотите сфотографировать его?

— Нет, благодарю, — сказал Дэлглиш. — Наверху более серьезный объект для съемок.

Теперь-таки он получил удовлетворение, наблюдая, какое действие возымели его слова. Пока он занимается этим делом, ни один из подозреваемых не должен считать, что он в любую минуту может замкнуться или спрятаться под маской цинизма, забыть о той, что лежала наверху в постели. Он переждал минуту, потом безжалостно продолжил:

— Я хочу внести абсолютную ясность касательно южной двери. Она ведет прямо на лестницу, которая, в свою очередь, ведет к бывшей детской. В этом смысле можно считать, что мисс Джапп спала в той части дома, которая имеет отдельный вход. Практически изолированная квартира. Как только кухонные помещения на ночь закрывались, она могла пускать к себе посетителя через эту дверь, почти не рискуя, что кто-нибудь заметит. Если дверь отперта, посетитель мог вполне легко добраться до ее комнаты. А вы говорите, что с девяти часов, когда вы закончили ужин, до одиннадцати часов с минутами, пока вы не вернулись от Боукока, дверь оставалась открытой. Можно считать, что любой мог попасть в дом через южную дверь на протяжении этого отрезка времени.

— Да. Думаю, что мог.

— Вы наверняка знаете, мог или не мог, господин Макси?

— Да, мог. Вы, верно, заметили в двери два тяжелых внутренних засова и врезной замок. Где-то есть ключи, думаю. Мама, должно быть, знает, где они. Обычно днем мы дверь держим незапертой, а на ночь задвигаем засов. Зимой почти всегда дверь на засове, ею мы не пользуемся. В кухню можно попасть через другой вход. Мы не очень-то волнуемся насчет запоров, здесь никогда ничего не происходило. А если даже и запремся на все замки, это от грабителя нас не спасет. Можно проникнуть в балконную дверь гостиной, ничего не стоит. Мы, конечно, запираем окна и дверь, но выдавить стекло — проще простого. Признаться, никогда не задавались вопросом, можно к нам влезть или нет.

— А вдобавок к этой постоянно открытой двери в старых конюшнях очень удобная стремянка?

Стивен Макси слегка пожал плечами:

— Ну надо же ее где-то держать. Не запирать же стремянки только оттого, что кому-то может взбрести в голову воспользоваться ими, чтобы забраться в дом.

— У нас нет пока доказательств, что кто-то ею воспользовался. Меня по-прежнему интересует эта дверь. Готовы ли вы поклясться, что она была не заперта, когда вы вернулись от Боукока?

— Конечно. В противном случае я не смог бы попасть домой.

Дэлглиш быстро произнес:

— Вы понимаете важность показания, когда именно вы пришли домой и задвинули на двери засов?

— Конечно.

— Я намерен еще раз задать вам вопрос: в какое время вы задвинули засов на двери? Советую тщательно обдумать ваш ответ.

Стивен Макси посмотрел ему прямо в глаза и ответил небрежно:

— В двенадцать часов тридцать три минуты — по моим часам. Я не мог заснуть и в двенадцать тридцать вдруг вспомнил, что не запер дверь. Я встал с постели, пошел и закрыл ее. Я никого не видел, ничего не слышал и сразу же вернулся к себе. Конечно, я растяпа, но ведь нет закона, по которому можно привлечь к ответственности человека за то, что он забыл запереть дверь. Или есть?

— Итак, в двенадцать часов тридцать три минуты вы заперли южную дверь?

— Да, — с готовностью ответил Стивен Макси. — В тридцать три минуты пополуночи.

4

В Кэтрин Бауэрз Дэлглиш нашел свидетеля, о котором мечтает каждый полицейский, — спокойная, старательная, уверенная в себе. Она вошла — воплощение выдержки и самообладания, — не выказывая никаких признаков нервозности или горя. Она не понравилась Дэлглишу. Он знал, что весьма склонен к такой субъективной неприязни, и потому-то давным-давно научился одновременно скрывать подобные эмоции и не пренебрегать ими. Но он не ошибся, заподозрив в ней внимательного наблюдателя. Она отлично подмечала реакции людей, так же как их поступки. Именно Кэтрин Бауэрз сообщила Дэлглишу, в какой ужас повергли слова Салли семейство Макси, как она торжествующе смеялась, сообщив свою новость, и какой неожиданный эффект оказали слова, брошенные ею в адрес мисс Лидделл, на эту почтенную особу. Мисс Бауэрз отлично подготовилась и к вопросам, касающимся лично ее.

— Естественно, когда Салли сообщила нам свою новость, для всех нас это было ужасным ударом, но догадываюсь, как это могло случиться. Я не знаю человека добрее доктора Макси. У него слишком развито чувство социального долга, я всегда ему говорила, а девчонка воспользовалась этим. Я уверена, не любил он ее по-настоящему. Никогда не признавался о своем чувстве мне, уж кому-кому, а мне первой бы сказал. Если бы они в самом деле полюбили друг друга, он бы доверился мне, я бы поняла его и отпустила.

— Вы хотите сказать, что вы были помолвлены?

Дэлглишу стоило труда скрыть свое удивление. Не хватало еще одной невесты — дело принимало просто фантастический оборот.

— Не совсем помолвлены, инспектор. У нас не было колец, ну, и прочего. Но мы были очень близкими друзьями, причем так давно, что это как бы само собой подразумевалось… Думаю, уместно сказать, между нами было некое молчаливое соглашение. Но конкретных планов не было. Доктору Макси предстояло еще очень много сделать для своей карьеры, прежде чем он мог позволить себе думать о женитьбе. И нельзя было забывать, что его отец тяжело болен.

— Итак, фактически вы не были помолвлены и о женитьбе речь не шла?

Вопрос был поставлен в лоб, Кэтрин ограничилась легкой самоуверенной улыбкой, означавшей, что это было делом времени.

— Когда вы приехали в Мартингейл на этот уик-энд, что-нибудь бросилось вам в глаза?

— Я приехала в пятницу поздно вечером. Прямо к ужину. Доктор Макси еще позднее приехал, мистер Герн только в субботу утром, так что ужинали миссис Макси, Дебора и я. Мне показалось, что они чем-то обеспокоены. Не хотелось говорить об этом, но боюсь, Салли Джапп была интриганкой. Она прислуживала нам, и мне совсем не понравилась ее манера поведения.

Дэлглиш продолжал расспрашивать Кэтрин, «манера поведения» Салли, насколько он мог заключить, сводилась к тому, что она чуть вскидывала голову, когда Дебора говорила с ней, и не называла миссис Макси «мэм». Но он счел это показание Кэтрин стоящим внимания. Похоже, что миссис Макси и ее дочь все время думали об опасности, нависшей над ними.

Он изменил направление беседы и незаметно подвел ее к событиям, происшедшим в воскресенье утром. Теперь она рассказала, как проснулась с головной болью после тяжелой ночи и отправилась на поиски аспирина. Миссис Макси предложила ей самой поискать лекарство. Именно тогда она и заметила маленький флакон со снотворным. Сначала она решила, что это аспирин, но быстро поняла, что таблетки слишком маленькие и другого цвета. К тому же пузырек был с этикеткой. Она не обратила внимания, сколько таблеток там было, но она абсолютно уверена, что в семь утра он был в аптечке, и точно так же в том, что когда она со Стивеном Макси стала его искать, после того как было обнаружено тело Салли Джапп, его там не было. В аптечке лежало только снотворное в нераспечатанной упаковке.

Дэлглиш попросил ее описать, как было обнаружено тело убитой, и, к его удивлению, Кэтрин нарисовала весьма красочную картину.

— Когда Марта пришла и сказала миссис Макси, что Салли не встала, мы поначалу подумали, что она снова проспала. Потом Марта вернулась и сказала, что дверь заперта, а Джимми плачет, и мы пошли выяснить, что же случилось. Сомневаться не приходилось — дверь была на задвижке. Вы уже знаете, что доктор Макси и мистер Герн попали в комнату через окно, и я услышала, как один из них отодвинул задвижку. Думаю, мистер Герн открыл ее, потому что он впустил нас. Стивен стоял у постели и смотрел на Салли. Герн сказал: «Боюсь, она мертва». Кто-то вскрикнул. По-моему, Марта, но я не оглядывалась. Я сказала: «Не может быть! Она была в полном здравии вчера вечером!» Мы подошли к постели, Стивен стянул простыню с лица. Она прикрывала ее подбородок; Салли так аккуратно была закрыта простынкой, будто ее кто-то заботливо подоткнул на ночь. Мы увидели отметины у нее на шее и поняли, что произошло. Миссис Макси на минуту закрыла глаза. Я решила, что она теряет сознание, и подошла к ней. Но она удержалась на ногах, сделала шаг к кровати и схватилась за спинку.

Она так сильно дрожала, что даже кровать закачалась. Это односпальная кровать, как вы, безусловно, заметили; миссис Макси дрожала. Стивен сказал очень громко: «Лицо ее закройте»[11], но Герн сказал ему, что не следует ничего трогать до прихода полиции. Герн был самым спокойным среди нас, думаю, он немало повидал убийств, вот и привык. Он скорее был заинтригован, чем испуган. Он наклонился к Салли, приоткрыл ее веко. Стивен грубо сказал: «Можете не беспокоиться, Герн. Она мертва». Герн ответил: «Я не о том. Меня интересует, почему она не сопротивлялась». Потом он обмакнул мизинец в кружку с какао, стоявшую на столике возле кровати. Она была наполовину пустой, жидкость подернулась пленкой. Пленка прилипла к пальцу, и он соскреб ее о край кружки, прежде чем положить палец в рот. Мы смотрели на него, словно он показывал нам фокусы. Мне показалось, что миссис Макси смотрела — да, с надеждой. Прямо как ребенок на празднике. Стивен спросил: «Ну что там?» Герн пожал плечами и ответил: «Лаборант скажет. Думаю, ей дали наркотик». После этого Дебора задышала словно рыба на песке и поплелась к дверям. Она побледнела как полотно, стало ясно, что ее тошнит. Я рванулась было к ней, но Герн сказал довольно резко: «Не волнуйтесь. Предоставьте ее мне». Он вывел ее из комнаты, и они пошли в ванную для прислуги рядом с комнатой Салли. Дебора меня ничуть не удивила. Я ждала, что она так отреагирует. В комнате остались я, миссис Макси и Стивен. Я предложила миссис Макси найти ключ, чтобы закрыть комнату, а она ответила: «Конечно. Верно, так полагается. И кажется, мы должны позвонить в полицию. Самый хороший аппарат в гардеробной». Она, думаю, хотела сказать, что оттуда говорить удобнее. Помню, я подумала: «Если мы позвоним из гардеробной, прислуга не станет подслушивать», позабыв, что «прислуга» — это Салли, а Салли больше никогда ничего не подслушает.

— Вы хотите сказать, что у мисс Джапп была привычка слушать чужие разговоры? — перебил ее инспектор.

— У меня всегда было такое ощущение, инспектор. Мне она всегда казалась коварной. Никогда не испытывала чувства благодарности, а ведь Макси столько для нее сделали. Она ненавидела миссис Рискоу, это уж безусловно. Это каждый видел. Думаю, вы уже в курсе истории с одинаковыми платьями.

Дэлглиш выразил интерес к столь интригующей теме и был вознагражден точным описанием эпизода и реакцией, которую он вызвал.

— Вот вам и доказательство, что она была за штучка. Миссис Рискоу сделала вид, что не приняла ее выходку близко к сердцу, но я-то заметила, каково ей. Она готова была убить Салли.

Довольная собой Кэтрин Бауэрз в приливе напускной скромности одернула на коленях юбку. Или она была отличной актрисой, или не отдавала себе отчет, что ведет себя несколько странно. Дэлглиш продолжал задавать вопросы, понимая теперь, что перед ним более крепкий орешек, чем он решил поначалу.

— Расскажите, что произошло, когда миссис Макси, ее сын и вы очутились в гостиной.

— Я как раз приближаюсь к этому моменту, инспектор. Я взяла Джимми из кроватки и держала его на руках. Ведь это ужасно — оставить ребенка в комнате с мертвой матерью. Когда мы все вошли в комнату, он перестал плакать, не думаю, чтобы кто-нибудь из нас вообще помнил о нем какое-то время. Потом я вдруг заметила его. Он подтянулся за перекладину кроватки и повис над ней, мокрая пеленка сползла с него, а сам он с любопытством разглядывал нас. Слава Богу, он совсем мал, чтобы понять, что произошло, ему просто было интересно, с чего это мы все столпились вокруг маминой постели. Он успокоился и с радостью пошел ко мне на руки. Я взяла его с собой в гардеробную. Как только мы туда пришли, доктор Макси направился к аптечке. Он сказал: «Пропал!» Я спросила, о чем это он, — и он рассказал мне о снотворном. Именно тогда я услышала первый раз об этих таблетках. Я сказала ему, что пузырек был на месте, когда я брала утром аспирин. Пока мы разговаривали, миссис Макси прошла в спальню мужа. Она там была не больше минуты, а возвратясь, сказала: «Он в порядке. Спит. Вы еще не вызвали полицию?»

Стивен пошел к аппарату, я предложила забрать Джимми с собой — я переоденусь, а потом покормлю его. Мне никто не ответил, и я пошла к дверям. Перед тем как выйти, я оглянулась. Стивен положил руку на трубку, вдруг его матушка прикрыла его руку своей, и я услышала: «Подожди. Я должна знать правду». Стивен ответил: «Можешь не спрашивать. Я ничего не знаю. Клянусь!» Миссис Макси вздохнула и прикрыла глаза рукой. Потом Стивен поднял трубку, и я вышла из комнаты.

Она остановилась, посмотрела на Дэлглиша, словно ожидая от него комментариев или приглашая заговорить.

— Спасибо, — сказал он серьезным тоном. — Продолжайте.

— Мне мало что осталось вам рассказать, инспектор. Я понесла Джимми к себе, решив прихватить по дороге в ванной чистую пеленку. Миссис Рискоу и мистер Герн были все еще там. Ее вырвало, он помогал ей умыться. Мой приход не очень обрадовал их. Я сказала: «Когда вам станет лучше, вам надо будет позаботиться о вашей матушке, простите, что напоминаю вам об этом. А я пригляжу за Джимми». Мне никто не ответил. Я нашла пеленку в сушильном шкафу, пошла к себе в комнату и перепеленала Джимми. Потом посадила его к себе на кровать, а сама переоделась. На все это ушло минут десять. Я отнесла его на кухню, дала ему яйцо всмятку с хлебом и маслом и теплого молока. Он чувствовал себя прекрасно. Марта стряпала тут же завтрак, но мы не разговаривали. К своему удивлению, я увидела там Герна. Он готовил кофе. А миссис Рискоу, вероятно, пошла к маме. Герн тоже не склонен был беседовать. Он, видно, злился на меня за то, что я сказала миссис Рискоу. Как вы догадываетесь, она в его глазах сама добродетель. Они, судя по всему, не собирались обсуждать, что же делать дальше, и я решила взять все в свои руки, пошла в холл с Джимми и позвонила мисс Лидделл. Сообщила ей о случившемся и попросила забрать малыша, пока не прояснится ситуация. Она минут через пятнадцать приехала на такси, а потом прибыли доктор Эппс и полиция. Остальное вы знаете.

— Ваш рассказ был очень четким и полезным, мисс Бауэрз. Вы, должно быть, опытный наблюдатель, правда, не все опытные наблюдатели способны излагать факты с логической последовательностью. Не стану вас больше задерживать. Хотел бы только вернуться к началу ночи. Пока что вы описывали, и весьма четко, события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. А сейчас попросил бы вас восстановить события, происходившие после девяти вечера. В это время, полагаю, вы все еще были в кабинете с миссис Макси, доктором Эппсом и мисс Лидделл. Начните, пожалуйста, с десяти часов вечера.

Впервые Дэлглиш уловил тень сомнения в ответе подозреваемой. До сих пор она отвечала на его вопросы с готовностью и легкостью, и он решил, что ответы ее слишком непосредственные и непринужденные, чтобы быть лживыми. До той минуты он верил, что беседа не раздражает Кэтрин Бауэрз. Если совесть нечиста, вряд ли станешь так непринужденно и связно рассказывать. А сейчас он чувствовал, что она перестала быть искренней, он наталкивался на скрытое напряжение, вызванное тем, что приходится переключаться на неприятные подробности. Она подтвердила, что мисс Лидделл и доктор Эппс отправились домой в десять тридцать. Их проводила миссис Макси, потом она вернулась к Кэтрин. Они вместе разобрали бумаги, заперли деньги в сейфе. Миссис Макси не сказала, что собирается поговорить с Салли. Они вообще не поминали ее. Заперев деньги, они пошли на кухню. Марта ушла к себе спать, оставив кастрюльку с молоком на плите и серебряный поднос с кружками на кухонном столе. Кэтрин помнит, что заметила, что кружки миссис Рискоу из веджвудского фарфора там не было, и еще подумала: должно быть, мистер Герн и миссис Рискоу вернулись из сада, только никто не заметил. Ей и в голову не пришло, что ее могла взять Салли, хотя такие выходки — в ее стиле. Кружка доктора Макси стояла на подносе вместе со стаканом в подстаканнике, из которого пила миссис Макси, а также две большие чашки с блюдцами — для гостей. На столике — сахарница и две банки с молоком. Какао не было. Миссис Макси и Кэтрин взяли свое питье и отнесли в гардеробную мистера Макси, где его жена собиралась провести ночь. Кэтрин помогла ей перестелить постель больного и присела у камина, чтобы выпить свое молоко с шоколадом. Она вызвалась посидеть еще немного с миссис Макси, но предложение ее не было принято. Примерно спустя час Кэтрин пошла в свою комнату. Она спала в противоположном от Салли крыле дома. Раздевшись, она отправилась в халате в ванную и приблизительно четверть двенадцатого вернулась. Когда закрывала дверь, ей послышалось, что по лестнице вверх поднимаются Герн и Рискоу, но она в этом не уверена. До того времени она не видела и не слышала Салли. Тут Кэтрин замолкла, Дэлглиш ждал терпеливо, но со все растущим интересом. В углу кабинета в полной тишине сержант Мартин перелистнул страницу блокнота, искоса глянув на шефа. Может, он ошибается, но у старика уже начало покалывать в пальцах.

— Слушаю, мисс Бауэрз, — безжалостно торопил Дэлглиш.

Свидетельница храбро продолжала:

— Боюсь, эта часть моего рассказа сейчас может выглядеть весьма странной, но тогда мне казалось все естественным. Как вы понимаете, сцена перед ужином поразила меня. Я не могла поверить, что Стивен и эта девчонка помолвлены. В конце концов, не он предал огласке новость, и на какое-то мгновение мне даже показалось, что он вообще не делал ей предложения. Ужин, как вы можете себе представить, прошел ужасно, потом все вели себя так, будто ничего не произошло. Конечно, Макси никогда не выдают своих чувств, но миссис Рискоу ушла с Герном, и не сомневаюсь, они отвели душу — все обсудили и придумали, что можно предпринять. Но никто не сказал мне ни слова, хотя в каком-то смысле это больше всего касалось меня. Я думала, миссис Макси поговорит со мной после того, как ушли двое гостей, но потом поняла, что она не намерена этого делать. Когда я поднялась к себе в комнату, мне стало ясно, что если я ничего не предприму, то и никто палец о палец не ударит. Не могла я просто лежать у себя всю ночь, не узнав все до конца. Я должна была выяснить правду. Само собой напрашивалось — спросить у Салли. Я думала, если нам с ней поговорить с глазу на глаз, я все улажу. Понимала, что уже поздно, но у меня оставался один-единственный шанс. Я пролежала какое-то время в темноте, но, приняв решение, я включила свет и посмотрела на часы. Без трех минут двенадцать. Мне в моем состоянии показалось, что не так уж поздно. Надела халат, взяла карманный фонарик и отправилась к Салли. Ее дверь была заперта, но свет в комнате горел — пробивался из замочной скважины. Я постучала в дверь и тихонько позвала ее. Дверь очень плотная, вы, верно, заметили, но она должна была услышать меня, потому что я тут же уловила, как щелкнула задвижка, свет в замочной скважине погас — она, видно, встала подле нее. Я постучала и снова позвала ее, но сомнений не было — она не собиралась пускать меня; и я пошла к себе. По пути я вдруг поняла: во что бы то ни стало я должна повидать Стивена, я не могла представить себе, что лягу, ничего не узнав. Я думала, он, наверно, ждет меня, хочет поделиться, обо всем рассказать, но самому прийти ко мне неловко. И вот я свернула от своей двери к его. Свет был погашен, я тихо постучала и вошла. Мне казалось, что стоит мне только увидеть его, и все уладится.

— И что же? — спросил Дэлглиш.

Время бодрой уверенности кончилось. В ее некрасивых глазах была боль, ошибки быть не могло.

— Его не было там, инспектор. Кровать была застелена на ночь, но его не было. — Она попыталась было вести себя как прежде и улыбнулась ему вымученной, неестественной улыбкой. — Теперь-то я знаю, что он сидел у Боукока, но тогда это меня подкосило.

— Представляю себе, — мрачно согласился Дэлглиш.

5

Миссис Макси сидела тихо и спокойно, она сказала инспектору, что к его услугам весь дом, но единственная просьба — провести расследование так, чтобы не потревожить мужа, человека тяжело больного и неспособного уже осознать, что произошло. Сидя за письменным столом, Дэлглиш наблюдал за ней и думал, что через тридцать лет такой же, верно, станет ее дочь. Сильные, ловкие, украшенные драгоценностями руки недвижно лежали на коленях. Даже со своего места он видел, как они похожи на руки ее сына. Со все возрастающим интересом он заметил, что ногти она стрижет тоже очень коротко, как и сын. Ни малейшего признака нервозности. Она скорее воплощала собой мирное признание неизбежности этой процедуры. Нет, она не отрепетировала свою стойкость. Причина этой неподдельной безмятежности — во внутренней твердости, поколебать которую могло лишь нечто более серьезное, чем расследование по делу об убийстве. Она отвечала на его вопросы с преднамеренной вдумчивостью — такое впечатление, что она сама оценивала каждое слово. Но она не могла сказать ничего нового. Она подтвердила показания Кэтрин Бауэрз относительно того, как было обнаружено тело, а описание предыдущего дня совпало с уже услышанным им. После того как около половины одиннадцатого вечера мисс Лидделл и доктор Эппс ушли, она заперла все двери и окна в доме за исключением балконной в гостиной и черного хода. Мисс Бауэрз была с ней. Они взяли свои стакан и кружку на кухне — на подносе осталась только кружка сына — и вместе отправились спать. Ночь она спала плохо — прислушивалась, как там муж. Ничего необычного она не заметила, не слышала ни шума, ни голосов. К ней никто не приходил, вот только мисс Бауэрз пришла рано утром и попросила аспирина. Она не знала о таблетках, которые якобы нашли в постели ее мужа; полагала, что история эта маловероятна. По ее мнению, он ничего не мог спрятать под матрасом, миссис Балтитафт непременно нашла бы. Ей сын ничего не рассказывал об этом инциденте, предупредил только, что заменил таблетки на другое лекарство. Ее это не удивило. Она решила, что он пробует какой-то новый препарат для своей больницы, хотя была уверена, что без согласия доктора Эппса он не станет прописывать отцу новое лекарство.

Спокойствие начало покидать ее, только когда Дэлглиш принялся неторопливо задавать вопросы, касающиеся помолвки ее сына. Но и тут — скорее раздражение, чем страх, изменило ее голос. Дэлглиш понимал, что вежливые извинения, которыми он предварял обычно щекотливые вопросы, не сработают. И он спросил прямо в лоб:

— Как вы отнеслись, мадам, к помолвке мисс Джапп и вашего сына?

— Это вряд ли продлилось бы долго, так что не стоит употреблять столь определенное слово. Меня удивляет, что вы тратите свое время на такие вопросы, инспектор. Вы и сами должны понимать — крайне неодобрительно.

Что ж, она вполне откровенна, подумал Дэлглиш. Но что еще она могла сказать? Вряд ли кто-то поверил бы, что она обрадовалась этой помолвке.

— Даже если ее чувство к вашему сыну было искренним?

— Я готова отдать ей должное — она притворилась, причем вполне убедительно, что она искренна. Но какое это имеет значение? У них ничего общего. Ему пришлось бы воспитывать чужого ребенка. Это испортило бы ему карьеру, а через год они возненавидели бы друг друга. Да и с чего бы им ужиться? Ни одна девушка с характером не допустит, чтобы к ней относились с высокомерием, а у Салли характерец дай боже, хотя она предпочитает не показывать его. К тому же не понимаю, на какие деньги они бы жили. У Стивена — жалкие заработки. Конечно же, я не одобрила эту так называемую помолвку. А вы бы пожелали такого брака собственному сыну?

На какое-то мгновение Дэлглишу показалось, что она знает. Обычный, почти банальный аргумент, к которому прибегла бы любая мать, попавшая в аналогичную ситуацию. Вряд ли она могла представить себе, какой эффект произведут ее слова. Интересно, что бы она сказала, если бы он ответил: «У меня нет сына. Мой сын и его мать умерли через три часа после того, как он появился на свет. У меня нет сына, который мог бы жениться — сделав удачный или неудачный выбор»? Он представил себе, как это покоробило бы миссис Макси — докучать ей откровенничаньем в подобные минуты, ведь горе его — давнее, личное, не имеющее ровным счетом никакого отношения к случившемуся. Он быстро ответил:

— Нет, я тоже бы не хотел. Простите, что отнял у вас столько времени, задавая вам вопросы на такую личную тему. Но вы, без сомнения, понимаете ее важность.

— Естественно. С вашей точки зрения, в ней заключен мотив преступления для нескольких людей, в том числе и для меня. Но ради того, чтобы избежать какого-либо осложнения, не совершают убийства. Я согласна, я готова была на все, чтобы помешать этому браку. Собиралась на следующий день переговорить со Стивеном. Не сомневаюсь, мы смогли бы сделать что-нибудь для Салли, не принимая ее в лоно нашей семьи. Надо ограничивать притязания такого сорта людей.

Внезапная горечь, прозвучавшая в последнем предложении, отвлекла даже сержанта Мартина — он перестал автоматически строчить и поднял голову. Но если миссис Макси поняла, что сказала слишком много, она не усугубила своей ошибки, сказав еще больше. «Точно акварельная картинка, рекламирующая туалетную воду или мыло», — подумал Дэлглиш. Низкая ваза с цветами на письменном столе, словно поставленная между ними ловкой рукой фотографа, подчеркивала ее аристократизм. «Портрет английской леди в домашней обстановке», — подумал он; интересно, во что она превратится, попав к шефу, если дело дойдет до этого, или попав в лапы присяжных? Даже воображение инспектора, привыкшего находить злой умысел у самых неожиданных людей, в том числе и аристократов, не могло с легкостью совместить миссис Макси и убийство. Но ее последние слова говорили сами за себя.

Он решил на время оставить тему женитьбы и сосредоточился на других аспектах доследования. Снова он перешел к обсуждению вечернего горячего питья. Перепутать кружки было невозможно. Кружка из веджвудского голубого фарфора, найденная у постели Салли, принадлежала Деборе Рискоу. Молоко оставили на плите. Печь была с массивными боковыми плитами, топилась углем. Кастрюльку с молоком оставили на одной из них — тут оно выкипеть не могло. Если бы кто из домочадцев захотел вскипятить молоко, он подвинул бы ее на конфорку, а потом снова сдвинул бы вбок. На подносе стояли только кружки и чашки для гостей. Миссис Макси не могла сказать, что обычно пили на ночь Салли или миссис Балтитафт, но, без сомнения, никто из ее семьи какао не пил. Шоколад они тоже не любили.

— И вот что получается, — сказал Дэлглиш. — Если, как я сейчас полагаю, эпикриз покажет, что мисс Джапп приняла снотворное, а анализ какао выявит, что препарат был в ее последнем ночном питье, тогда перед нами два варианта. Либо она сама приняла таблетку, может, без всякой дурной мысли, просто чтобы заснуть после волнений дня. Или же кто-то другой дал ей снотворное; причину, побудившую его сделать это, мы должны установить, но догадаться нетрудно. Мисс Джапп, всем известно, была сильной, молодой женщиной. Если это преступление замышлялось заранее, ее убийца должен был подумать, как он — или она — попадет в дом и убьет девушку без лишнего шума. Дать ей снотворное — самый легкий путь. А это означает, что убийца знаком с обычаем обитателей дома пить что-нибудь на ночь и знал, где хранятся таблетки. Я думаю, любой член вашего семейства или любой гость знает об этом ритуале.

— Но в таком случае он также знает, что веджвудская кружка принадлежит моей дочери. Вы убеждены, инспектор, что наркотик предназначался для Салли?

— Не совсем. Но я убежден, что убийца не спутал шею мисс Джапп с шеей миссис Рискоу. Давайте пока что сойдемся на том, что снотворное было предназначено мисс Джапп. Его могли положить в кастрюльку с молоком или в саму кружку веджвудского фарфора до того, как было приготовлено питье, или после, а также в банку с какао или в сахар. Вы и мисс Бауэрз налили себе молока из одной и той же кастрюли, насыпали сахару из одной и той же сахарницы со стола, и никаких последствий не было. Не думаю, чтобы снотворное положили в пустую кружку. Таблетка коричневатая, и сквозь голубой фарфор ее легко было бы заметить. Остается два варианта. Или ее растолкли в сухое какао, или же бросили в горячий напиток вскоре после того, как мисс Джапп приготовила его, но до того, как она его стала пить.

— Не думаю, что последнее возможно, инспектор. Миссис Балтитафт всегда готовит горячее молоко в десять вечера. Приблизительно двадцать минут спустя мы увидели, как Салли несет кружку к себе.

— Кто это «мы», миссис Макси?

— Доктор Эппс, мисс Лидделл и я; я поднялась с мисс Лидделл наверх, чтобы взять ее пальто. Когда мы вернулись в холл, к нам присоединился доктор Эппс, который вышел из кабинета. Пока мы там стояли, Салли вышла из той половины дома, где у нас кухня, и стала подниматься по главной лестнице с веджвудской кружкой на блюдце. Она была в пижаме и халате. Мы все увидели ее, но никто не заговорил с ней. Мисс Лидделл и доктор Эппс тотчас же ушли.

— Мисс Джапп всегда поднималась по этой лестнице?

— Нет, черная лестница ведет из кухни прямо в ее комнату. Это было намеренно.

— Хотя она не могла знать, что встретит кого-нибудь в холле.

— Я думаю, не могла.

— Вы говорите, будто заметили, что мисс Джапп несет кружку миссис Рискоу. Вы сказали об этом кому-нибудь из ваших гостей или сделали мисс Джапп замечание?

Миссис Макси чуть заметно улыбнулась. Во второй раз она выпустила свои коготки.

— Какие у вас старомодные понятия, инспектор! Вы что, думали, я вырву у нее эту кружку, к изумлению моих гостей и к радости самой Салли? Каким уродливым и страшным предстает перед вами мир!

Дэлглиш оценил глубину иронии. Но ему хотелось убедиться, что его свидетельницу можно спровоцировать.

— Что произошло после того, как мисс Лидделл и доктор Эппс ушли?

— Я пошла в кабинет с Кэтрин Бауэрз, где мы привели в порядок бумаги и спрятали в сейф мешочки с деньгами. Потом пошли на кухню и приготовили себе питье. Я налила горячего молока, а мисс Бауэрз — шоколадный напиток. Она любит очень сладкий и насыпала себе сахара. Мы отнесли питье в гардеробную, которая рядом с комнатой мужа, я там ночую, когда дежурю подле него. Мы провели, по-моему, минут двадцать вместе. Потом она пожелала мне спокойной ночи и ушла.

— Выпив свой шоколад?

— Да. Он был горячий, залпом не выпьешь, но она села и допила, а потом уже ушла.

— Подходила ли она к аптечке, пока была у вас?

— Нет, никто из нас не подходил. Мой сын раньше дал отцу какое-то снотворное, и тот дремал. Делать нам ничего для него не надо было, только перестелили постель поудобнее. Я была рада, что мисс Бауэрз помогает мне. Она опытная сиделка, вместе мы легко справились с постелью, не потревожив его.

— Какие отношения у мисс Бауэрз с доктором Макси?

— Насколько мне известно, мисс Бауэрз дружна с обоими моими детьми. Поэтому вам лучше задать этот вопрос им и мисс Бауэрз.

— Вы не знаете, они не собирались пожениться?

— Я ничего не знаю об их личных отношениях. Но думаю, это маловероятно.

— Спасибо, — сказал Дэлглиш. — Я хотел бы побеседовать сейчас с миссис Рискоу, будьте любезны, пришлите ее ко мне.

Он встал, чтобы открыть дверь для миссис Макси, но она не пошевелилась. Она сказала:

— Я все-таки думаю, Салли сама приняла таблетку. Иного логичного объяснения нет. Но если кто-то другой сделал это, тогда я согласна с вами — таблетку положили в сухое какао. Простите, разве это нельзя выяснить, отдав на анализ содержимое банки?

— Мы могли бы это выяснить, — ответил Дэлглиш мрачно, — но пустую банку нашли в ведре для мусора. Она была вымыта. Бумага, которая была внутри, выброшена. Скорее всего сожжена в кухонной плите. Кто-то все предусмотрел.

— Очень хладнокровная леди, сэр, — сказал сержант Мартин, когда миссис Макси вышла. И добавил с юмором, что было редкостью для него: — Сидела, точно кандидат от либералов в ожидании подсчета голосов на выборах.

— Да, — согласился вяло Дэлглиш, — но с абсолютной уверенностью, что ее партия ее не подведет. Что ж, послушаем, что остальные нам скажут.

6

«В последний раз я был совсем в другой комнате», — подумал Феликс, та комната тоже была тихой и мирной. Висели картины, стоял массивный стол красного дерева, похожий на тот, за которым сейчас сидел Дэлглиш. Тоже стояли цветы, маленький букетик в вазочке, чуть больше чайной чашки. Все в той комнате дышало уютом и комфортом, даже мужчина за столом с пухлыми белыми руками и смеющимися глазами за толстыми стеклами очков. Господи, сколько же допросов там провели, чтобы докопаться до правды, четко продуманных допросов, которые требовали весьма небогатой техники! Он заставил себя вернуться в настоящее и взглянуть на человека за столом. Сложенные руки были не такими пухлыми, глаза потемнее и менее добрыми. В комнате сидел еще один человек, он тоже был английским полицейским. Это был Мартингейл. Англия.

Пока все шло не так уж плохо. Дебора отсутствовала полчаса. Вернувшись, прошла к своему стулу, не взглянув на него, а он, также молча, встал и направился за полицейским в кабинет. Хорошо, что сдержался, не стал пить перед допросом, а сейчас отказался от сигареты, которую предложил Дэлглиш. Старый трюк! На этом его не поймаешь! Он не собирается раскалываться, показывать, как он психует. Если удастся сдержаться, все будет отлично.

Терпеливый человек за письменным столом просматривал записи.

— Спасибо. Пока что все ясно. А теперь давайте немного вернемся назад. После кофе вы помогли миссис Рискоу помыть посуду. Приблизительно в девять тридцать вечера вы оба вернулись в эту комнату, где миссис Макси, мисс Лидделл и доктор Эппс подсчитывали выручку после праздника. Вы сказали им, что идете с миссис Рискоу прогуляться, и попрощались с мисс Лидделл и доктором Эппсом, которые к вашему возвращению должны были покинуть Мартингейл. Миссис Макси обещала оставить открытой балконную дверь в гостиной и попросила запереть ее, когда вы вернетесь. Об этом слышали все присутствовавшие?

— Насколько мне известно, все. Никто эти слова никак не откомментировал, потому что все были заняты подсчетом денег. Сомневаюсь, дошел ли до них смысл сказанного.

— Странно, что дверь в гостиной вам оставили открытой, ведь дверь черного хода тоже была незаперта. Это Стаббс на стене позади вас? В доме несколько отличных вещей, которые легко унести.

Феликс не повернул головы.

— Культурный фараон! Я думал, такие только в детективных романах бывают. Поздравляю! Но Макси не рекламируют свои богатства. Соседей не стоит бояться. По этому дому бродят все кому заблагорассудится вот уже три сотни лет. Замками и засовами здесь не увлекаются, разве что парадную дверь запирают. Ее закрывает на щеколду и засов каждый вечер Стивен Макси или его сестра, это как бы имеет некий эзотерический смысл. А во всем остальном они весьма беспечны. В этом и во многом другом они, видно, полагаются на нашу изумительную полицию.

— Прекрасно! Вы пошли в сад с миссис Рискоу около половины десятого вечера и гуляли там вдвоем. О чем вы говорили, мистер Герн?

— Я попросил миссис Рискоу выйти за меня замуж. Через два месяца я уезжаю в Канаду, в нашу торговую фирму, и я подумал, что неплохо было бы соединить бизнес с медовым месяцем.

— И миссис Рискоу приняла ваше предложение?

— Как мило с вашей стороны, что вам это интересно, инспектор, но боюсь, я должен вас разочаровать. Вам может показаться необъяснимым, но миссис Рискоу не выказала никакого энтузиазма.

Воспоминания захлестнули его. Темнота, дурманящий запах роз, жаркие быстрые поцелуи, выражавшие скорее его острую потребность в ней, но не страсть; он это сам понимал. А потом вялость и скука в ее вопросе: «Замуж, Феликс? Не слишком ли много разговоров о свадьбах в нашей семье? Господи, как я мечтаю, чтобы она умерла!» Он тогда понял, что сглупил, слишком рано завел этот разговор. Время и место не те выбрал. Может, и слова были не те? А что же именно она на самом деле хотела? Голос Дэлглиша вернул его к настоящему:

— И сколько времени вы пробыли в саду, сэр?

— Я мог бы заверить вас, что время перестало для меня существовать, это было бы, так сказать, куда эффектнее. Но в интересах вашего расследования тем не менее сообщаю, что мы очутились в гостиной без четверти одиннадцать. Часы с боем, которые висят над камином, били без четверти одиннадцать, когда я закрыл дверь и задвинул щеколду.

— Эти часы на пять минут спешат, сэр. Продолжайте, пожалуйста.

— В таком случае мы вернулись без двадцати. Я не смотрел на свои часы. Миссис Рискоу предложила мне виски, но я отказался. И от молока отказался, а она пошла на кухню за своим. Она вернулась через несколько минут и сказала, что передумала. Еще она сказала, что ее брат, видно, еще не вернулся. Мы поболтали, условились, что в семь утра на следующий день поедем покататься верхом. Потом пошли спать. Я спал неплохо. Насколько я знаю, миссис Рискоу тоже. Утром я оделся и ждал ее в холле, когда услышал, что меня зовет Стивен Макси. Просил помочь ему с лестницей. Остальное вам известно.

— Вы убили Салли Джапп, мистер Герн?

— Нет, насколько мне известно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что мог бы сделать это в состоянии беспамятства, но это предположение вряд ли имеет практическое значение.

— Думаю, подобную версию следует отклонить. Мисс Джапп была убита человеком, который — или которая — знал, что он делает. А кто убийца, как вы думаете?

— Вы думаете, я в состоянии всерьез отнестись к этому вопросу?

— Я считаю, вы ко всем вопросам должны относиться всерьез. Убита молодая мать. Я намерен найти убийцу, не тратя зря времени — ни своего, ни чужого, и я надеюсь на вашу помощь.

— Понятия не имею, кто убил ее, и сомневаюсь, сказал ли бы я, если бы знал. Не разделяю я вашей любви к абстрактной справедливости. Тем не менее я готов помочь вам — а именно, указать на отдельные факты, которые вы, со своей страстью к долгим допросам подозреваемых, могли как-то проглядеть. Кто-то залез через окно девчонки. У нее на подоконнике стояли стеклянные зверушки, которые разбросал убийца. Окно было открытым, а волосы у нее — влажными. Прошлой ночью шел дождь с половины первого до трех. Думаю, ее убили до половины первого, иначе она закрыла бы окно. Малыш проснулся как обычно. Соответственно, гость не шумел. Непохоже, чтобы в комнате произошла бурная ссора. Предполагаю, что Салли сама пустила своего гостя в комнату через окно. Он, может, лез по стремянке. Она, безусловно, знала, где стоит стремянка. Вероятно, они условились о встрече. А вот почему ее убили — это требует разгадки. Я не знал ее близко, но она никогда не казалась мне слишком сексуальной или девицей легкого поведения. Человек этот, быть может, любил ее, и, когда она сказала о своем намерении выйти замуж за Стивена Макси, он убил ее в приступе ревности или гнева. Не верю, что это было преднамеренное убийство. Салли закрыла дверь, чтобы им никто не мешал, и мужчина вылез в окно, не открывая двери. Он, может, и не подозревал, что она закрыта. А если бы знал, он бы, наверно, отпер ее, чтобы замести следы. Эта запертая дверь — серьезное для вас разочарование, инспектор. Даже вы с трудом можете представить себе, как кто-нибудь из членов семьи карабкается по стремянке, чтобы попасть в собственный дом и выбраться из него. Я знаю, как приковывает ваше внимание эта самая помолвка Макси и Джапп, но можете не напоминать мне о том, что, если бы мы вынуждены были совершать убийство всякий раз, когда надо избавиться от помолвки с кем-то, смертность среди женщин была бы очень высокой.

Феликс понимал, произнося монолог, что делает ошибку. Страх загнал его в ловушку — он снова взбесился и распустил язык. Сержант смотрел на него смиренным и немного жалостным взглядом человека, который на своем веку повидал много людей, выставлявших себя дураками, но тем не менее всякий раз надеется, что болван возьмет себя в руки. Дэлглиш заговорил мягко:

— Я считал, что вы хорошо провели ночь. А вы говорите, что дождь шел от половины первого до трех.

— Я хорошо ее провел.

— Значит, вы страдаете от бессонницы? А что вы принимаете?

— Виски. Но в чужом доме редко.

— Вы рассказывали, как было обнаружено тело и как вы пошли в ванную комнату с миссис Рискоу, а доктор Макси — звонить в полицию. Спустя какое-то время миссис Рискоу пошла к своей матери. А что вы после этого делали?

— Я подумал, что надо бы сходить к миссис Балтитафт, посмотреть, как она там. Вряд ли кто-нибудь захочет завтракать, но ясно было как божий день, что кофе понадобится прорва, да и сандвичи не помешают. Она была в трансе, все причитала, что Салли, верно, сама на себя руки наложила. Я растолковал ей, как можно деликатней, что с анатомической точки зрения это не представляется возможным, отчего она еще больше стала убиваться. Сначала она глянула на меня испытующе, точно на незнакомца, и потом принялась навзрыд рыдать. Мне удалось успокоить ее, тут и мисс Бауэрз явилась с малышом и очень ловко покормила его завтраком. Марта взяла себя в руки, и мы принялись готовить кофе и завтрак для господина Макси. К этому времени прибыла полиция, и нам велено было ждать в гостиной.

— Миссис Балтитафт разрыдалась тогда в первый раз, дав волю своему горю?

— Горю? — Возникла чуть заметная пауза. — Она просто была очень напугана, как все мы.

— Спасибо, сэр. Вы нам очень помогли. Ваши показания будут отпечатаны, а потом попрошу вас перечитать их и, если вас все устроит, расписаться. Захотите мне что-нибудь еще сообщить, милости прошу. Я буду здесь. Если вы возвращаетесь в гостиную, пожалуйста, пригласите ко мне миссис Балтитафт.

Это было приказание, а не просьба. У дверей Феликс услышал снова тихий голос:

— Вы вряд ли удивитесь, услышав, что ваши показания почти дословно совпадают с показаниями миссис Рискоу. За одним исключением. Миссис Рискоу сказала, что вы провели почти всю ночь в ее комнате, а не в своей. Она сказала на самом деле, что вы спали вместе.

Феликс остановился. Секунду-другую он смотрел на дверь, потом повернулся и посмотрел на мужчину за письменным столом.

— Очень мило со стороны миссис Рискоу, но мою жизнь это осложняет, верно? Боюсь, вам самому предстоит разобраться, кто из нас лжет, инспектор.

— Спасибо, — сказал Дэлглиш. — Я уже разобрался.

7

Дэлглишу на своем веку довелось частенько встречать таких Март, с ними говорить легко. Они заботятся о хлебе насущном, о быте, по горло заняты черной работой, которую должен ведь кто-то исполнять, чтобы другие могли печься о своей душе. Они находят своим собственным скромным эмоциональным потребностям удовлетворение в работе. Они — преданные, работящие, честные и дают полезные показания, потому что лишены воображения и не привыкли лгать. Они могут мешать, если решат защищать тех, кому преданы, но эту явную опасность можно предусмотреть. Он не ждал никаких осложнений с Мартой. Когда он начал с ней беседовать, то с раздражением обнаружил, что ее кто-то уже натаскал. Она будет точна, почтительна, но выудить из нее информацию будет дьявольски трудно. Марту натаскали, не велика загадка, кто именно постарался. Дэлглиш терпеливо вел допрос.

— Итак, вы готовите и помогаете ухаживать за мистером Макси. Нелегкая забота. Это вы предложили миссис Макси нанять мисс Джапп?

— Нет.

— А кто, не знаете?

Марта помолчала, словно обдумывая, как бы не позволить себе лишнее.

— Должно быть, мисс Лидделл. А может, мэм сама решила. Не знаю.

— Но я полагаю, что миссис Макси сначала обсудила это с вами, а потом уже наняла девушку.

— Она только сказала, а решала все сама.

Дэлглиша начало раздражать это раболепие, но голос его не изменился.

За ним этого не водилось — терять самообладание, допрашивая свидетеля.

— Миссис Макси и раньше приглашала на работу мать-одиночку?

— Да о таком раньше и подумать никто не смел! Все наши горничные поступали к нам с безупречными характеристиками.

— Так что это, эксперимент? И как по-вашему, удачный? Вы больше всех прочих общались с мисс Джапп. Какой она была?

Марта не ответила.

— Вы были довольны тем, как она работает?

— Вполне. Поначалу, во всяком случае.

— А почему вы изменили свое мнение? Может, потому, что она спала подолгу?

Упрямые глаза под тяжелыми веками неожиданно забегали.

— Она кое-что похуже себе позволяла, чем спать допоздна.

— Что же?

— Нахальной стала.

— Да, для вас это было испытанием, должно быть. Так с чего же мисс Джапп стала нахальной?

— Девчонки все такие. Начинают тихонями, а потом ведут себя точно хозяйки дома.

— Может, Салли Джапп думала, что в один прекрасный день она станет хозяйкой дома?

— В таком случае она спятила.

— Но ведь доктор Макси сделал ей предложение в субботу вечером.

— Ничего об этом не знаю. Доктор Макси не мог жениться на Салли Джапп.

— Кто-то и впрямь сделал это невозможным, верно? А как вы думаете, кто?

Марта не ответила. Что тут скажешь? Если Салли Джапп убита по этой причине, круг подозреваемых весьма узкий. Дэлглиш начал допрашивать ее, требуя утомительных подробностей о событиях, происшедших в субботу днем и вечером. О празднике она мало что могла сказать. Она в нем участия не принимала, прошла один раз по саду перед тем, как дать ужин мистеру Макси и перестелить поудобнее постель. Когда она вернулась на кухню, Салли только что покормила Джимми и понесла купать — ванночка была в комнате за кухней, а в раковине стояли тарелка и кружка малыша. Девушка больше не появилась, Марта не стала времени терять на ее поиски. Господа сами ужинали, на ужин была только холодная закуска, и миссис Макси не позвала ее. Потом миссис Рискоу и мистер Герн пришли помочь помыть посуду. Они не спрашивали, вернулась ли Салли. Никто о ней не говорил. Все больше о празднике говорили. Мистер Герн смеялся и шутил с миссис Рискоу, пока они посуду мыли. Очень веселый джентльмен. Но ждать и помогать с горячими напитками не стали. Их поздно готовят. Банка с какао была в буфете вместе с другими бакалейными продуктами, ни миссис Рискоу, ни мистер Герн не заглядывали в буфет. Она из кухни не уходила, пока они там были.

Когда они ушли, она включила на полчасика телевизор. Нет, она не беспокоилась из-за Салли. Девушка придет, когда захочет. Примерно без пяти десять Марта поставила кастрюльку с молоком на край плиты, чтобы оно медленно грелось. Она так обычно делает, чтобы пораньше пойти спать. Приготовила кружки на подносе. Еще большие чашки и блюдца, если кто из гостей пожелает горяченького на ночь. Салли прекрасно знала, что из голубой кружки пьет миссис Рискоу. Да все в Мартингейле знали. Молоко согрелось, и Марта пошла спать. В постель легла, еще половины одиннадцатого не было, ночью ничего такого не слышала. Утром пошла будить Салли и обнаружила, что дверь заперта. Она пошла к мэм. Остальное он знал.

Больше сорока минут угробил Дэлглиш на то, чтобы вытащить эту ничем не примечательную информацию, но нетерпения не проявлял. Теперь подошли к тому моменту, когда было обнаружено тело. Важно было сопоставить показания Кэтрин Бауэрз и Марты. Если они совпадут, по крайней мере одна из его рабочих гипотез правильная. Показания совпали. Он терпеливо расспрашивал о пропавших таблетках снотворного. Но здесь удача изменила ему. Марта Балтитафт не верила, что Салли нашла таблетки в постели хозяина.

— Салли все норовила сделать вид, что ухаживает за хозяином. Может, она когда и сидела ночью, если мэм больно усталая была. Но он никого, кроме меня, к себе не подпускал. Я все самое тяжелое делаю. Если бы что было припрятано в постели, я бы нашла.

Это был самый длинный монолог из всех, что она произнесла. Дэлглишу он показался убедительным. Под конец он спросил ее о пустой банке из-под какао. Она снова говорила тихо, без экзальтации, но с уверенностью. Она нашла пустую банку на кухонном столе, когда спустилась приготовить утренний чай. Сожгла бумагу, что внутри, вымыла банку и бросила ее в мусор. Почему она сначала помыла ее? Потому что мэм не любит, когда грязные или жирные банки бросают в ведро, банка из-под какао не была, конечно, жирной, но это не имеет значения. Все использованные консервные банки в Мартингейле моют. А почему бумагу сожгла? Она не могла помыть банку с бумагой, ведь так? А когда банка стала пустой, она ее вымыла и выбросила. По ее тону ясно было, что ни один здравомыслящий человек не поступил бы по-другому.

Дэлглиш ума не мог приложить, как перепроверить эту историю. Сердце замирало при мысли, что придется допрашивать миссис Макси о том, каким обычно методом пользуются Макси, когда хотят избавиться от использованных консервных банок. Снова он почувствовал, что Марту натаскали. И все-таки он нашел конец клубка. Его ангельское терпение, которое не подвело его на протяжении последнего часа, было вознаграждено.

Глава пятая

1

Приют Святой Марии находился примерно в миле от центральной части деревни — уродливое здание из красного кирпича с множеством башенок и коньков, в стороне от дороги, в зарослях лаврового куста. Подъездная аллея из гравия вела к парадным дверям, молоток от бесконечного пользования блестел точно полированный. На всех окнах белели белоснежные сетчатые занавески. Узкие каменные ступеньки вели вниз, на квадратный газон, где сгрудилось несколько колясок. Им открыла дверь горничная в наколке и фартучке — наверное, тоже мамаша, подумал Дэлглиш — и провела их в тесную комнатку налево. Она растерялась, не знала, что делать, не могла запомнить имени Дэлглиша, хотя он повторил его дважды. Беспомощно топчась на пороге, она тупо разглядывала его большими глазами сквозь стекла очков в стальной оправе.

— Не беспокойтесь, — сказал Дэлглиш дружелюбно, — сообщите мисс Лидделл, что двое полицейских из Мартингейла хотят ее видеть. Мы ей объясним цель нашего приезда.

— Простите, я должна сообщить ваши имена. Меня готовят к работе горничной.

Ее мучили отчаянное упрямство, страх перед мисс Лидделл и смущение, что она очутилась в комнате с двумя незнакомыми мужчинами, да к тому же полицейскими. Дэлглиш протянул ей свою визитную карточку:

— Вот вручите ей. Пусть будет все по правилам этикета. И не волнуйтесь вы так. Из вас получится прекрасная горничная. Теперь они на вес золота.

— Но не те, кто в подоле младенца принес, — сказал сержант Мартин, когда хрупкая фигурка исчезла за дверью, еле слышно прошептав что-то похожее на «спасибо». — И как такая уродина попала сюда?! Потерянная какая-то. Кто-то, видно, все же не упустил случая.

— Она из числа тех, кто сам не упускает своего случая с той минуты, как появляется на свет.

— И напугана до смерти. Мисс Лидделл держит девчонок в ежовых рукавицах.

— Прекрасно к ним относится, согласно ее меркам. Впрочем, на ее работе легко стать сентиментальной, с кем только не приходится иметь дело. Здесь нужно запастись надеждой, верой и милосердием. Другими словами, надо быть святой, но вряд ли мисс Лидделл можно причислить к лику святых.

— Да, сэр, — сказал сержант Мартин. И тут же подумал, что к ситуации скорее бы подошло «нет, сэр».

Не подозревая, что произнес святотатственную фразу, Дэлглиш медленно пошел по комнате. Она была удобной, но скромной, вот только слишком много, подумал инспектор, личных вещей мисс Лидделл. Дерево сияло — так все было отполировано. Спинет[12] и столик розового дерева, казалось, пышут жаром, столько усердия и энергии было затрачено на них. Единственное большое окно, выходящее на газон, было задернуто кретоновыми занавесками в цветочек, и солнце не попадало в комнату. Ковер, хоть и повидавший виды, относился не к числу тех, что обычно стелют в присутственных местах, какими бы демократичными и общедоступными они ни были. Комната во всем носила отпечаток мисс Лидделл, словно она была владелицей этого дома. Вдоль стен висели фотографии малышей. Малыши лежали голенькими на ковриках, беспомощно и бессмысленно повернув головки к фотообъективу, беззубо улыбались из ванночек и кроваток. Одетые в шерстяные вещички, они улыбались на руках своих мам. Один-два лежали, свернувшись комочком, на руках смущенных мужчин. Это, видно, счастливчики, заполучившие официальных отцов. Над небольшим письменным столом красного дерева висела в рамке фотография женщины за прялкой, внизу была надпись: «От имени Комитета за моральное процветание Чадфлита и района — мисс Алисе Лидделл, смотрительнице приюта Святой Марии, в честь двадцатилетия преданной службы». Дэлглиш и Мартин посмотрели на фотографию одновременно.

— Я бы не назвал эту комнату приютом, — сказал сержант.

Дэлглиш еще раз обвел взглядом обстановку, бережно хранимые свидетельства детства мисс Лидделл.

— Такое впечатление, что это дом одинокой женщины. И она прожила в нем лет двадцать. Да она на что угодно способна, лишь бы ее отсюда не выгнали.

Сержант Мартин не смог ответить, ибо в комнату вошла упомянутая леди. Мисс Лидделл на родной почве всегда чувствовала себя спокойнее. Она сдержанно пожала им руки и извинилась, что заставила себя ждать. Взглянув на нее, Дэлглиш понял, что она замешкалась, пудрясь и собираясь с духом. По всему было видно, что, если позволят обстоятельства, она намерена отнестись к их визиту как к светскому, и, разыгрывая из себя неопытную хозяйку, предложила им сесть. Дэлглиш отказался от чая, осмотрительно избегая полного упрека взгляда сержанта. Мартин покрылся испариной. Лично он полагал, что педантичность при допросе потенциального подозреваемого может очень далеко завести, а чашка горячего чая в такой жаркий день нисколько не помешает правосудию.

— Мы постараемся не задерживать вас долго, мисс Лидделл. Уверен, вы догадались, что я расследую дело об убийстве Салли Джапп. Как я понимаю, вчера вечером вы ужинали в Мартингейле. Вы были также и на празднике вчера днем и, конечно же, знали мисс Джапп, ведь она жила в приюте Святой Марии. Есть один-два момента, которые, я надеюсь, вы могли бы разъяснить.

При последних словах Дэлглиша мисс Лидделл вздрогнула, а когда сержант Мартин почти с покорным видом достал свой блокнот, Дэлглиш заметил, что она быстро облизнула губы, а ее руки едва ощутимо напряглись — теперь она была начеку.

— Я целиком к вашим услугам, инспектор, я не ошиблась, вы — инспектор? Конечно, я знала Салли очень хорошо, и происшедшее с ней потрясло меня. Всех нас. Но боюсь, не смогу быть вам полезной. Я не очень способна замечать и запоминать. Обидно, конечно, но не все рождаются детективами. Верно? — Нервный смешок был чуть-чуть тоньше обычного, чтобы сойти за естественный.

«Ну и напугали же мы старуху, — подумал сержант Мартин. — Но тут кое-что кроется».

— Давайте начнем с самой Салли Джапп, — сказал Дэлглиш мягко. — Как я понимаю, она жила здесь последние пять месяцев беременности и вернулась сюда после родов из больницы. Жила, пока не начала работать в Мартингейле, тогда ее малышу было четыре месяца. До того она помогала по дому. Вы, должно быть, узнали ее очень хорошо за это время. Она нравилась вам, мисс Лидделл?

— Нравилась? — Она нервно засмеялась. — Ну не странный ли это вопрос, инспектор?

— Разве? А почему?

Она попыталась скрыть смущение и ответить на вопрос, все продумав и взвесив.

— Даже и не знаю, что сказать. Если бы вы задали мне этот вопрос неделю назад, я бы не задумываясь сказала, что Салли — отличная работница и замечательная девушка, которая изо всех сил старается заслужить прощение за свою ошибку. Но теперь меня мучают сомнения — может, ошиблась я в ней, может, она лицемеркой была. — Она говорила с печалью специалиста, чьи неоспоримые суждения оказались на поверку ложными. — Боюсь, мы никогда теперь не узнаем, искренней она была или нет.

— Вы подразумеваете под словом «искренняя» была ли она действительно влюблена в Стивена Макси?

Мисс Лидделл грустно покачала головой:

— По тому, как она все это преподнесла, ни за что не скажешь. Никогда в жизни я не испытывала такого ужаса, инспектор, никогда. Конечно, не имела она права принимать его предложение, что бы она к нему ни чувствовала. Встала у окна и сообщила нам свою новость, победительница, да и только. Он совсем растерялся, побелел как полотно. Тяжелые минуты выпали бедняжке миссис Макси. До конца дней своих не прощу себе. Ведь это я рекомендовала Салли в Мартингейл, вы же знаете. Мне это казалось прекрасной перспективой для нее, во всех отношениях прекрасной. И на тебе.

— Значит, вы верите, что смерть Салли Джапп непосредственно связана с ее помолвкой с мистером Макси?

— Да, похоже на то.

— Согласен, ее смерть кому-то на руку, у кого было основание отнестись враждебно к предполагаемой женитьбе. Семейству Макси, к примеру.

Лицо мисс Лидделл вспыхнуло.

— Но это нелепо, инспектор! Как можно сделать такое чудовищное предположение! Чудовищное! Конечно, вы плохо знаете эту семью, не то что мы, но поверьте: подобная версия — дикость. Как можно было подумать, что я их имела в виду! Мне лично абсолютно ясно, что произошло. Салли вовсю крутила с кем-то, кого мы не знаем, и когда парень услышал о помолвке, потерял над собой контроль. Он ведь влез в окно, верно? Так мне мисс Бауэрз сказала. Вот вам и доказательство, что это не член семьи.

— Убийца, не исключено, вылез из окна. Но мы пока не знаем, как он — или она — попал в комнату.

— Ну можно ли вообразить, что миссис Макси спускается вниз по стене?! Она не в состоянии это сделать.

— Я ничего не воображаю. Лестница была на своем обычном месте, и ею мог воспользоваться любой. Ее могли приставить к стенке заранее, даже если убийца проник в комнату через дверь.

— Но Салли услышала бы. Даже если бы лестницу приставляли очень тихо. Или она могла выглянуть из окна и увидеть ее.

— Может быть. Если бы она не спала.

— Я не понимаю вас, инспектор. Вы, похоже, подозреваете эту семью. Если бы вы только знали, сколько они сделали для девчонки.

— Я был бы рад узнать. А вам следует понять меня правильно. Я подозреваю каждого, кто знал мисс Джапп и у кого нет алиби. Поэтому я сейчас здесь.

— Вы знаете, очевидно, где и когда я была. Не собираюсь из этого делать секрета. Доктор Эппс подвез меня. Мы уехали из Мартингейла примерно в половине одиннадцатого. Я кое-что записала здесь, в этой комнате, потом прогулялась по саду. Около одиннадцати легла спать, для меня это довольно поздно. Я услышала о чудовищном событии, когда заканчивала завтрак. Позвонила мисс Бауэрз и спросила, не смогу ли я забрать Джимми ненадолго, пока они не решат, что с ним делать дальше. Естественно, я оставила девушек на мисс Поллак, свою заместительницу, и тотчас же поехала в Мартингейл. Позвонила Джорджу Хопгуду и попросила его подогнать такси.

— Вы сказали ранее, что известие о помолвке мисс Джапп с мистером Макси послужило причиной ее смерти. Но как эти новости узнали в деревне? Мне пояснили, что мистер Макси сделал ей предложение в субботу вечером, так что ни одному человеку, кто не был у них в доме после этого, не могло стать известно о помолвке.

— Доктор Макси, может, и сделал предложение в субботу, но, без сомнения, девчонка решила подцепить его куда раньше. Что-то у нее случилось, я уверена в этом. Я видела ее на празднике, она весь день пылала от возбуждения. А вам рассказывали, что она вырядилась в точно такое, как у миссис Рискоу, платье?

— Вы даже не допускаете мысли, что у нее мог быть еще какой-то мотив?

— Просто это доказывает, в каком направлении у нее работали мозги. Будьте уверены, Салли получила по заслугам. Мне просто очень жалко Макси — по ее вине они оказались втянуты в такую неприятную историю.

— Вы сказали, что легли спать около одиннадцати, погуляв в саду. Может кто-нибудь подтвердить ваши слова?

— По-моему, меня никто не видел, инспектор. Мисс Поллак и девочки ложатся спать в десять. У меня, естественно, свой ключ. Вообще-то я к таким прогулкам не привыкла, но очень уж разнервничалась. Не могла не думать о Салли и мистере Макси, понимала, что мне не заснуть, если слишком рано лягу.

— Спасибо. И еще два вопроса. Где вы храните ваши личные бумаги? Я имею в виду документы, касающиеся приюта. Письма в комитет, к примеру.

Мисс Лидделл подошла к конторке розового дерева:

— В этом ящике, инспектор. Естественно, я его запираю, но убирать в комнате я разрешаю только самым надежным девушкам. Ключ лежит вот в этом небольшом ящичке наверху.

Она приподняла крышку конторки и показала, где именно. Пожалуй, только самая ленивая и тупая горничная не найдет ключ, решись она его поискать, подумал Дэлглиш. Мисс Лидделл явно привыкла иметь дело с девицами слишком трусливыми, чтобы совать нос в официальные бумаги. Но Салли Джапп, он подозревал, не была ленивой или тупой. Он поделился своими сомнениями с мисс Лидделл, и, как того и ожидал, образ Салли, ее перебирающие бумаги пальцы и насмешливый взгляд взбесили мисс Лидделл куда сильнее, чем его вопрос относительно семьи Макси.

— Вы считаете, что Салли могла рыться в моих вещах? Ни за что бы в это не поверила, но, может, вы правы. Да-да, теперь понятно. Вот почему ей нравилось убирать здесь. Все это послушание, вежливость — одна видимость! И подумать только — я доверяла ей. Я впрямь считала, что она привязана ко мне, что я помогаю ей. Вы знаете, она делилась со мной своими секретами. Но она врала мне, ясное дело. Смеялась небось надо мной. Небось и вы меня дурой считаете. Что ж, может, и так, но я ничего такого не сделала, чего бы мне надо было стыдиться. Ничего! Вам наверняка уже доложили о той сцене в столовой Макси. Ей меня не напугать. Кое-какие были у меня здесь трудности в прошлом. Я с цифрами и счетами не в ладах. Никогда и не прикидывалась, что у меня это получается. Но ничего дурного я не сделала. Спросите у любого члена комитета. Салли могла рыться в моих бумагах, сколько ей заблагорассудится. Ей бы только на пользу пошло.

Ее трясло от бешенства, и, произнося последние слова, она даже не пыталась скрыть горькое злорадство. Дэлглиш не ожидал, что его последние слова будут иметь такой эффект.

— Один из моих подчиненных был у Прокторов, ее ближайших родственников. Мы надеялись, что они сообщат нам какую-нибудь информацию относительно ее жизни. Дома была их дочка, она кое-что рассказала нам. Не объясните ли мне, мисс Лидделл, почему вы звонили мистеру Проктору рано утром в субботу — в утро праздника? Девочка сказала, что она подходила к телефону.

Яростное негодование внезапно сменилось крайним удивлением. Забавное получилось зрелище.

— Я-а? Звонила мистеру Проктору? Не понимаю, о чем вы! Я не разговаривала с Прокторами с тех пор, как Салли переехала в Мартингейл. Они никогда ею не интересовались. С чего это вдруг мне звонить Проктору?

— Это как раз мне и хотелось узнать, — сказал Дэлглиш.

— Глупость какая-то! Если бы я позвонила Проктору, с чего бы мне теперь отказываться?! Не звонила я. Девочка сказала неправду.

— Безусловно, кто-то говорит неправду.

— Я не говорю, — отрезала мисс Лидделл решительно, хотя грамматически не очень верно.

Дэлглиш, по крайней мере в этом, был склонен поверить ей. Когда она провожала его до дверей, он спросил мимоходом:

— Вы рассказали кому-нибудь, возвратясь домой, о том, что произошло в Мартингейле, мисс Лидделл? Если ваша помощница еще не легла спать, вы, естественно, сообщили ей о помолвке.

Мисс Лидделл замялась, потом стала оправдываться:

— Эту новость все равно бы все узнали, верно? Я хочу сказать, Макси вряд ли рассчитывали, что она будет храниться в тайне. Я действительно рассказала мисс Поллак. И мисс Пуллен. Она пришла из «Розового коттеджа», чтобы вернуть чайные ложки, которые мы давали на праздник. Болтала с мисс Поллак, когда я вернулась из Мартингейла. Так что мисс Пуллен знала тоже, но вы же не станете утверждать, что есть какая-то связь между тем, что я рассказала ей, и смертью Салли?

Дэлглиш ответил уклончиво. Он не был в этом уверен.

2

К ужину дневная суета в Мартингейле вроде бы улеглась. Дэлглиш и сержант продолжали работать в кабинете, откуда сержант вдруг выныривал переговорить с полицейским, дежурившим на крыльце. Прикатывали таинственные полицейские машины, выгружали пассажиров в полицейской форме, ждали их недолго, а потом увозили. Макси и их гости наблюдали за приездами и отъездами из окон, но ни за кем с полудня не присылали, похоже, допрос закончился на этот день, и все могли надеяться, что во время ужина их никто не станет беспокоить. В доме вдруг стало очень тихо, и когда Марта в половине восьмого боязливо ударила в гонг, его звук, бесцеремонно вторгаясь в горестное молчание, показался обитателям дома, чьи нервы и так были на пределе, неестественно громким. Призрак Салли скользнул от дверей к буфету, и когда миссис Макси позвонила и открылась дверь, никто не поднял головы. Настроение самой Марты отразилось на меню, оказавшемся весьма скудным, аппетита ни у кого не было, да и с чего ему было быть. Потом они перешли в гостиную, словно их всех призвал чей-то неслышный голос. Они очень обрадовались Хинксу, увидев, как тот идет мимо окна, и Стивен вышел к нему навстречу. Он был посланцем внешнего мира, одно это успокаивало. Никто ведь не мог обвинить викария в убийстве Салли Джапп. Он, видно, пришел их поддержать и утешить. Но единственным утешением сейчас для Макси могло быть одно — весть, что Салли не умерла, что им просто приснился кошмарный сон и они сейчас проснутся, усталые и измученные от недосыпу, но ликующие, что все это сплошная выдумка. Но если ждать этого не приходилось, оставалось черпать силы в беседе с человеком, на которого не падала тень подозрения и который мог хоть немного скрасить этот чудовищный день. Они, оказывается, даже шепотом говорили, и когда Стивен окликнул священнослужителя, его голос прогремел выстрелом. И вот Хинкс уже с ними — он вошел в гостиную следом за Стивеном, четыре пары глаз вопрошающе смотрели на него, словно ждали приговора, который им вынес окружающий мир.

— Бедняжка, — сказал он. — Бедняжка. Вчера вечером она была так счастлива.

— Вы разговаривали, значит, с ней после праздника? — Стивен не смог подавить требовательные нотки.

— Нет, не после праздника. Я все время путаюсь, когда это было. Такая глупость. Да, вы вот сейчас спросили, и я вспомнил, я с ней вообще вчера не разговаривал, хотя, конечно, видел в саду. В очень красивом белом платье. Нет, я разговаривал с ней в четверг вечером. Мы шли с ней по дороге, и я спросил ее о Джимми. Да, думаю, в четверг. Да, верно, потому что в пятницу я весь вечер был дома. Последний раз я с ней в четверг разговаривал. Она была такая счастливая! Сказала мне о своем замужестве, о том, что у Джимми будет отец. Ну да вы, думаю, все сами знаете. А для меня это было неожиданностью, но, конечно же, я был рад за нее. И вот тебе пожалуйста. Полиция еще ни до чего не дозналась?

Он оглядел всех вежливо-вопросительным взглядом, не понимая, видно, какое впечатление произвели его слова. С минуту все молчали, потом Стивен сказал:

— Вы, вероятно, тоже знаете, отец, что я просил Салли стать моей женой. Но она не могла сказать вам об этом в четверг. Она тогда еще этого сама не знала. Я ни разу не говорил ей, что собираюсь сделать предложение, покуда не сделал его без двадцати восемь в субботу вечером.

Кэтрин Бауэрз хмыкнула и тут же в замешательстве отвернулась под взглядом Деборы. Хинкс нахмурил брови, но его старческий тихий голос звучал твердо:

— Я путаюсь во времени, за мной это водится, но мы встретились в четверг, я в этом уверен. Я выходил из церкви после вечерней службы, а Салли проходила мимо с Джимми, он сидел в прогулочной коляске. Я не могу ошибиться — разговор был именно об этом. Может, слова не совсем такие были, но общий смысл такой. Салли сказала, что у Джимми скоро будет отец. Она попросила меня никому не говорить. Я пообещал и добавил, что очень рад за нее. Спросил, знаю ли я жениха, но она засмеялась и сказала: пусть это будет сюрпризом. Она была возбуждена и счастлива. Мы совсем немного прошли вместе, я расстался с ней у своего дома, а она, думаю, пошла сюда. Я считал, вы об этом знаете. А что, это так важно?

— Инспектор Дэлглиш скорее всего сочтет, что это важно, — сказала сухо Дебора. — Думаю, вам надо зайти к нему и все рассказать. Тут выбирать не приходится, поверьте. У этого человека сверхъестественный дар извлекать на свет божий неудобные истины.

Хинкс разволновался, но быстрый стук в дверь спас его от необходимости отвечать — появился Дэлглиш. Он держал маленький, заляпанный грязью пузырек, который был завернут в белый носовой платок.

— Узнаете? — спросил он.

Стивен пересек комнату, взглянул на пузырек, но трогать не стал.

— Да. Это снотворное из аптечки отца.

— Осталось семь таблеток. Подтверждаете ли вы, что исчезли три таблетки после того, как вы положили их в пузырек?

— Естественно. Я же говорил вам. Там было десять таблеток, три грана[13] каждая.

— Спасибо, — сказал Дэлглиш и снова повернулся к выходу.

Когда он взялся за ручку, Дебора спросила:

— Нельзя ли нам узнать, где был найден пузырек?

Дэлглиш взглянул на нее, словно вопрос и в самом деле требовал серьезных размышлений.

— Почему бы нет? Не исключено, что один из вас действительно хочет узнать. Его нашел мой помощник, его кто-то зарыл в газоне, на том месте, где во время праздника обычно ведутся раскопки клада. Вы, верно, знаете, что там дерн срезан, причем основательно, должно быть, участники соревнования очень старались. Несколько кусков рядом лежат. Пузырек засунули в норку, придавив дерном. Тот, кто это сделал, предусмотрительно пометил место деревянным именным колышком, который валялся поблизости. Любопытно, что на нем ваше имя, миссис Рискоу. В вашей кружке — какао со снотворным, ваш колышек служит отметиной для припрятанного пузырька.

— Но что это значит? — спросила Дебора.

— Если кто-нибудь сможет дать мне ответ на этот вопрос, я еще час-два буду в кабинете. — Он учтиво обратился к Хинксу: — Вы, должно быть, мистер Хинкс, сэр? Я хотел повидать вас. Если вас не затруднит, уделите мне, будьте любезны, несколько минут.

Викарий оглядел семейство Макси озадаченно и печально. Помолчал, будто хотел что-то сказать. Потом без слов вышел вслед за Дэлглишем из комнаты.

3

Только в десять вечера Дэлглиш смог допросить доктора Эппса. Тот почти весь день посещал больных — требовавших и не требовавших неотложной медицинской помощи в воскресенье, но они служили ему веским основанием откладывать беседу с инспектором. Если доктор хотел что-то скрыть, он, безусловно, выигрывал от такой тактики. Его вроде бы не было оснований подозревать из-за отсутствия мотива. Но он был врачом семейства Макси, их близким другом. Он не станет в открытую подвергать представителей закона обструкции, но он вправе иметь свой, нешаблонный, взгляд на закон, и у него, если захочет избежать неудобных вопросов, есть лазейка — его профессиональный долг предписывает ему хранить врачебную тайну. У Дэлглиша и раньше были неприятности с такими типами. Впрочем, волноваться не стоило. Доктор Эппс, казалось, видел в визите инспектора медицинские цели, он пригласил его, весьма радушно, в свой хирургический кабинет, который явно был пристроен позднее к дому георгианских времен, и устроился на вертящемся стуле возле письменного стола. Дэлглишу было указано на кресло для пациентов, большое деревянное резное кресло, такое низкое, что в нем вряд ли почувствуешь себя непринужденно и перехватишь инициативу. Он даже ждал, что доктор начнет засыпать его обескураживающими, касающимися его, Дэлглиша, личной жизни вопросами. И действительно, доктор Эппс, очевидно, решил говорить сам. Да это и устроило Дэлглиша, который безошибочно угадывал, в каких именно случаях он узнает больше, если будет молчать. Доктор закурил большую, причудливой формы трубку.

— Я вам не предлагаю закурить. Или выпить по поводу нашей встречи. Знаю, что у вас не заведено пить с теми, кто может быть на подозрении. — Он бросил цепкий взгляд на Дэлглиша — посмотреть, как тот прореагирует, но, не получив ответа, раскурил трубку несколькими мощными затяжками и заговорил: — Не стану тратить впустую вашего времени и говорить, как ужасно случившееся. В голове не укладывается. И тем не менее кто-то ее убил. Сжал горло и задушил. Ужасно жаль миссис Макси. Девушку, конечно, тоже, но я, естественно, думаю о живых. Стивен позвал меня в семь тридцать. Девушка была мертва, сомневаться не приходилось. Насколько я могу судить, смерть наступила за семь часов до того. Полицейский хирург знает точнее, чем я. Девушка не была беременной. Я осматривал ее на этот предмет и знаю. Но деревенские прежде всего заподозрили именно это. Они всегда готовы услышать самое скверное. Тогда был бы мотив преступления — для кого-то.

— Если уж думать о мотиве, — ответил Дэлглиш, — давайте начнем с помолвки со Стивеном Макси.

Доктор заерзал на стуле.

— Чушь все это. Парень — болван. У него ни пенса за душой нет, кроме того, что он зарабатывает, а это мизер. Конечно, когда отец умрет, кое-что ему перепадет, но старые семьи живут и держат хозяйство на основном капитале, им и продать-то нечего. Правительство изо всех сил старается, облагая налогами все, что у них есть. А этот прохвост Доход жиреет за счет не поддающихся налогам махинаций. С ума нас сводит! Ну да это не ваша проблема. Можете мне поверить, Макси не в состоянии на ком-нибудь сейчас жениться. А где, он рассчитывал, Салли будет жить? Останется со свекровью в Мартингейле? Дурак всегда сам напрашивается, чтобы его к психиатру отвели.

— Из всего из этого явствует, — сказал Дэлглиш, — что этот брак был бы для семейства Макси стихийным бедствием. А следовательно, несколько человек были заинтересованы, чтобы он не состоялся.

Доктор с вызовом перегнулся к нему через стол:

— Ценой убийства девчонки? Чтобы младенец остался не только без отца, но и без матери? За кого вы нас принимаете?

Дэлглиш не ответил. Факты оставались неоспоримыми. Кто-то убил Салли Джапп. Кто-то, кого не остановило даже присутствие спящего ребенка. Но он отметил, что доктор не отделяет себя от Макси. «За кого вы нас принимаете?» Кому предан доктор Эппс, не оставляет сомнений.

В маленькой комнатке становилось все темнее. Сопя от напряжения, доктор потянулся через стол и включил лампу. Она была на штативе, и он терпеливо ее налаживал, чтобы свет падал на руки, а лицо оставалось в тени. Дэлглиш почувствовал усталость, предстояло еще уйму дел переделать, пока кончится рабочий день. Он сказал о главной причине своего визита:

— Мистер Саймон Макси — ваш пациент, если не ошибаюсь?

— Конечно. Всегда был. Сейчас ему уже не поможешь. Вопрос времени, нужен хороший уход, и только. В основном за ним ухаживает Марта. Да, он мой пациент. Совершенно беспомощный. Прогрессирующий атеросклероз с целым букетом других болезней. Если вы думаете, что он мог забраться наверх и прикончить горничную, вы ошибаетесь. Сомневаюсь, подозревал ли он вообще о ее существовании.

— Но если не ошибаюсь, вы прописывали ему снотворное на протяжении последнего года?

— Хорошо бы, не говорили вы это свое «если не ошибаюсь». Вы отлично знаете, что я прописывал. Никто из этого секрета не делал. Не пойму, правда, какое оно имеет отношение к убийству. — Внезапно он напрягся. — Не хотите же вы сказать, что сначала ей дали снотворное?

— У нас еще нет эпикриза, но, похоже, дали.

Доктор не стал прикидываться, что не понимает:

— Плохо.

— Да уж мало хорошего. И есть другие настораживающие детали.

Дэлглиш рассказал доктору, что снотворное пропало, рассказал, где Салли якобы нашла таблетки, что Стивен сделал с десятью таблетками, о том, что пузырек нашли на лужайке, где искали клад. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Доктор осел на стуле, казавшемся слишком изящным для его плотной, мощной фигуры. Он заговорил низким, дрожащим голосом, и в нем послышались старческие, усталые нотки:

— Стивен не сказал мне. Но из-за этого праздника возможности не было толком поговорить. Может, решил, что от меня мало пользы. Я должен был знать, понимаете. Он не мог позволить себе такую небрежность. Его отец… мой пациент. Я знаю Саймона Макси тридцать лет. Принимал его детей. Врач должен знать своих пациентов, знать, когда им нужно помочь. Я оставлял лекарства — раз в неделю. Даже не всегда заходил к нему в комнату в последнее время. Не видел в этом смысла. Не понимаю, куда смотрела Марта. Она ухаживала за ним, все делала. Должна же была она прознать про эти таблетки. Если Салли сказала правду.

— Трудно представить, что она выдумала. К тому же она показала таблетки. Как я понимаю, их можно купить только по рецепту врача?

— Конечно. Просто так купить в аптеке нельзя. Это правда. Я не усомнился ни на секунду. А себя я виню. Должен был заметить, что происходит в Мартингейле. Не только с Саймоном Макси. Со всеми.

Значит, он думает, что совершил убийство один из них, подумал Дэлглиш. Он четко представляет, как разворачиваются события, и ему это не нравится. Его-то тут не большая вина. Он думает, что преступление совершено обитателями Мартингейла. Но твердо ли он в этом уверен? И если да, то кто же из них преступник?

Он спросил, как прошел вечер в субботу в Мартингейле. Рассказ доктора Эппса о том, как Салли выглядела перед ужином, и о том, что Стивен сделал предложение, получился менее эффектным, чем у Кэтрин Бауэрз и мисс Лидделл, но в основном совпал с их рассказами. Он подтвердил, что ни он, ни мисс Лидделл не выходили из кабинета, пока считали деньги, и что он видел, как Салли поднялась по главной лестнице, когда они с хозяйкой дома проходили по холлу к парадным дверям. Он помнит, что Салли была в халате и несла что-то в руках, но что именно — не помнит. Может, чашку с блюдцем, а может, кружку. Он не разговаривал с ней. Это был последний раз, когда он видел ее живой.

Дэлглиш спросил, кому еще в округе прописываются таблетки снотворного.

— Я должен просмотреть свои бумаги, коль скоро вы требуете от меня точности. Это займет приблизительно минут тридцать. Речь ведь идет не о заурядном рецепте. Я могу вспомнить одного-двух. Может, конечно, еще кого-нибудь. Сэр Рейнольд Прайс с мисс Поллак из приюта Святой Марии принимают их, я знаю. Конечно, мистер Макси. Между прочим, а что сейчас с его лекарствами?

— Все снотворные препараты мы изъяли. Как я понял, доктор Макси прописал эквивалент тому, что вы давали. А теперь перед уходом, доктор, я хотел бы переговорить с вашей экономкой.

Прошла целая минута, прежде чем до доктора дошло сказанное. Потом он с трудом поднялся и, бормоча извинения, пошел из кабинета в жилую половину. От экономки Дэлглиш получил на свои вполне тактичные вопросы нужные ответы — доктор действительно пришел домой без пятнадцати одиннадцать вечера, а в одиннадцать часов десять минут его вызвали принимать роды. Он и не ждал других ответов. Он мог бы перепроверить это у родственников роженицы, но сомневаться не приходилось — они подтвердят алиби до половины четвертого утра, когда он отбыл из дома миссис Бейнс в Нессингфорде, счастливой обладательницы своего первенца. Доктор Эппс был занят большую часть субботней ночи тем, что помогал появиться на свет божий новой жизни, а не душил ее в Салли Джапп.

Доктор пробормотал что-то о позднем визите и проводил Дэлглиша до ворот, накинув на себя — стало прохладно — дорогое просторное пальто, которое было велико ему по меньшей мере на один размер. Когда они были у ворот, доктор, державший руки в карманах, вдруг воскликнул от удивления и вытащил правую руку — на ладони лежал маленький пузырек. Он был почти полон коричневых таблеток. Двое мужчин какое-то время молча смотрели на них. Потом доктор Эппс сказал:

— Снотворное.

Дэлглиш взял носовой платок, завернул в него пузырек и опустил в карман. Он отметил инстинктивный протестующий жест доктора.

— Это лекарство сэра Рейнольда, инспектор. Не имеет никакого отношения к Макси. Это пальто Прайса, — говорил он, оправдываясь.

— А когда пальто перешло к вам, доктор? — спросил Дэлглиш.

Снова долгая пауза. Потом доктор, казалось, вспомнил подробности, которые не было смысла скрывать.

— Я купил его в субботу. На церковном празднике. Купил как бы в шутку… Ну как бы мы сговорились… я… и хозяйка.

— А кто это? — спросил неумолимый Дэлглиш.

Доктор Эппс, не глядя ему в глаза, ответил уныло:

— Миссис Рискоу.

4

Воскресенье словно вырвали из нормального течения жизни, оно тянулось бесконечно, придавленное ужасным наследием, полученным от предыдущей недели; и вот настало утро понедельника, бесцветное и безликое, просто начало дня. Почта была больше обычного — награда за исправный телефон и другие, более незаметные и менее научные методы связи в сельской местности. Должно быть, на следующий день, когда весть об убийстве в Мартингейле дойдет до тех, кто черпает информацию из газет, почта будет еще тяжелее. Дебора заказала полдюжины газет. «Что это — инстинктивная самозащита или искреннее любопытство?» — подумала мать.

Полицейские по-прежнему оккупировали кабинет, хотя сообщили о своем намерении перебраться в гостиницу «Охотники за луной»[14] в конце дня. Миссис Макси мысленно пожелала им приличной еды. Комната Салли была заперта. Ключ был только у Дэлглиша, он не объяснял никому, почему он частенько туда захаживает, что он там нашел или что надеялся найти.

Лайонел Джефсон приехал рано утром, суетливый, крикливый и бестолковый. Макси надеялись только на то, что он окажется для полицейских такой же обузой, какой и для них. Как Дебора и предполагала, он совершенно растерялся в непривычной ситуации. Его взвинченность, бесконечные советы и замечания доказывали, что он или сомневается в невиновности своих клиентов, или не верит в возможности полиции. Все в доме вздохнули с облегчением, когда он умчался перед ленчем в город, якобы проконсультироваться с коллегой.

В двенадцать телефон зазвонил в двадцатый раз.

В трубке загудел голос сэра Рейнольда Прайса, отчитывающего миссис Макси:

— Это позор, моя дорогая! Чем там занимается полиция?

— Сейчас, думаю, пытается выйти на след отца ребенка.

— Боже! Зачем? Лучше бы они выяснили, кто убил ее.

— Они считают, что между этими фактами есть связь.

— Чушь у них в голове. Они и у меня побывали. Хотели узнать о каких-то там таблетках, которые Эппс прописал мне. Да это было несколько месяцев назад. Удивительно, что он запомнил. И с чего это они интересовались ими, как по-вашему? Удивительно. «Пока что не собираетесь меня арестовывать, инспектор?» Это я у него спросил. И знаете, ему понравилось. — Веселый смех сэра Рейнольда неприятно задребезжал у миссис Макси в ухе.

— Представляю, как он вам докучал, — сказала миссис Макси. — Боюсь, что это грустное происшествие много неприятностей всем нам доставит. Они уехали довольные?

— Полицейские? Дорогая моя, полицейские никогда не бывают довольными. Я просто сказал им: «Вам у меня ничего не найти. Горничные выбрасывают все, что не заперто на ключ». Смешно искать пузырек с таблетками, которые я принимал несколько месяцев назад. Идиотская затея. Инспектор, видимо, полагал, что я должен запомнить, сколько я принял и где остальные. Нет, вы подумайте! Я сказал ему, что у меня есть занятия поинтереснее. Они еще спрашивали о том, что у нас произошло года два назад в приюте Святой Марии. Инспектору очень хотелось услышать от меня подробности. Узнать, почему вы вышли тогда из комитета, ну и так далее.

— А как они до этого докопались?

— Какой-то болван слишком болтлив. Удивительно, как это люди не умеют держать язык за зубами, особенно с полицейскими. Этот малый Дэлглиш спросил меня, почему вы не состоите в комитете приюта Святой Марии, когда практически все в округе под вашим неусыпным оком. Я сказал ему, что вы вышли два года назад из комитета, когда у нас там были неприятности, естественно, он захотел узнать, какие именно. Спросил, почему мы тогда не расстались с Лидделл. Я ответил ему: «Дорогой мой, нельзя выбрасывать женщину на улицу, она же двадцать пять лет проработала. Да и не то чтобы она была действительно нечиста на руку». Это мой принцип. Всегда был и будет. Может, она неаккуратно вела бумаги, путала в счетах, но это не имеет ничего общего с намеренной бесчестностью. Я сказал, что мы пригласили ее на заседание комитета — очень все тихо и тактично было, а потом послали ей письмо, подтверждающее новые финансовые условия, дабы избежать нечеткости. Отвратное письмо, в сущности. Я знал, вы тогда считали, что мы должны передать приют мощному, богатому комитету или какой-нибудь национальной ассоциации матерей-одиночек, вместо того чтобы приют был частным предприятием и существовал на пожертвования; об этом я и сказал инспектору.

— Я считала, что настало время передать трудную работу в руки опытных, знающих людей, сэр Рейнольд, — ответила миссис Макси, проклиная себя за опрометчивость, из-за которой она вновь оказалась втянутой в эту давнюю историю.

— Именно это я и имею в виду. Я сказал Дэлглишу: «Миссис Макси, безусловно, была права. Я не говорю, что она не права. Но леди Прайс прекрасно справлялась с приютом, она ведь фактически его основала, и, естественно, я не хочу его никому передавать. И так столько мелких независимых учреждений брошены на произвол судьбы. Самое важное — личное отношение. Я не сомневаюсь, что мисс Лидделл совсем запутала счета. Слишком много ей приходится из-за них мучиться. Цифры — не женского ума дело». Он, конечно, согласился. И посмеялся от души.

Миссис Макси имела все основания поверить этому. Картинка складывалась не очень привлекательная. Без сомнения, залог успеха сыщика — способность найти общий язык со всеми. От души позабавившись, Дэлглиш принялся обдумывать новую версию, миссис Макси не сомневалась в этом ни минуты. Но мисс Лидделл?! Кружки и чашки с питьем на ночь были приготовлены к десяти вечера. После этого мисс Лидделл все время была в поле зрения хозяйки дома. Они вместе стояли в прихожей и наблюдали, как сияющая, ликующая Салли несла кружку Деборы к себе. У мисс Лидделл, может, был бы мотив, если бы за словами Салли что-нибудь стояло, но нет доказательств, что у нее был способ избавиться от Салли и уж тем более — случай воспользоваться им. Миссис Макси, никогда не любившая мисс Лидделл, все-таки надеялась, что полузабытые унижения двухлетней давности умерли в Алисе Лидделл — не очень способной, не очень умной, но по натуре доброй и приветливой.

Тем временем сэр Рейнольд продолжал говорить:

— Между прочим, я не придаю значения диким сплетням, что кружат по округе. Люди любят болтать, так уж они устроены, но как только полиция найдет убийцу, сплетни погаснут. Будем надеяться, что у них дело двигается. Не забудьте дать мне знать, если что нужно будет. И не забудьте получше запереться на ночь. Следующей может оказаться Дебора или вы. И вот еще что… — Голос сэра Рейнольда стал хрупким, в нем послышались заговорщические нотки, миссис Макси пришлось напрячься, чтобы разобрать, о чем он. — Я о мальчике хочу сказать. Милый малыш, я видел его. Любовался им, он сидел в коляске во время праздника. Я подумал сегодня утром, может, мы предпримем что-нибудь. Мало хорошего, коли мать потеряешь. Без отчего дома. Ему ведь нужен уход. Где он сейчас? С кем?

— Джимми отвезли в приют Святой Марии. Самый лучший выход. Не знаю, что потом с ним будет. Все еще в себя не пришли, не знаю, подумал ли кто о нем в этой суете.

— Всему свое время, дорогая. Всему свое время. Может, его кто-нибудь усыновит. Надо внести свою фамилию в список претендентов. Я думаю сказать об этом мисс Лидделл.

Миссис Макси не нашлась, что ответить. Она была больше осведомлена в правилах усыновления ребенка, чем сэр Рейнольд, и не была уверена, что он самая подходящая кандидатура на роль родителя. Если Джимми будут усыновлять, учитывая трагические события, окажется много желающих. Она вот тоже беспокоится о будущем ребенка. Правда, она об этом не сказала, ограничилась замечанием, что родственники Салли могут усыновить мальчика, и, пока не станут известны их намерения, нельзя предпринимать никаких шагов. Не исключено даже, что найдут его отца. Сэр Рейнольд поднял миссис Макси на смех — какой там отец, но дал обещание ничего не делать второпях. Еще раз постращав ее маньяками-убийцами, он положил трубку. Вот уж поистине второго такого болвана, как сэр Рейнольд, во всей округе не сыщешь, подумала миссис Макси, и с чего это у него душа стала болеть за Джимми?!

Она со вздохом положила трубку и занялась дневной почтой. С полдюжины писем было от друзей, которые, испытывая некую неловкость, выражали свое сочувствие и приглашали отужинать, подтверждая тем самым уверенность в невиновности Макси. Миссис Макси эта поддержка скорее развеселила, чем вселила бодрость. Следующие три конверта надписаны были незнакомым почерком, она нехотя вскрыла их. Может, лучше было бы сжечь их, не вскрывая, но кто знает, что там. Так ведь можно пропустить важное сообщение. К тому же мужественной женщине не следует бояться неприятностей, а Элеонора Макси была женщиной храброго десятка. Но в первых двух письмах не было ничего такого уж неприятного. Одно даже было ободряющим. Оно состояло из трех коротких, отпечатанных на машинке текстов, еще на нем в непонятном соседстве красовались малиновки и розочки, в конце сообщалось, что претерпевший до конца спасется[15].

В письме также содержался призыв содействовать тому, чтобы эта благая весть была услышана, а потому тексты следовало переписать и раздать попавшим в беду друзьям. Большинство друзей миссис Макси делились с ней своими горестями, и все-таки она выбросила письмо в мусорную корзину не без угрызений совести. Следующее письмо было запечатано в конверт, пахнущий сиренью, оно было от некой леди, которая сообщала о своих способностях экстрасенса и готова была за денежное вознаграждение провести сеанс, во время которого придет Салли и скажет имя убийцы. Она была уверена, что сообщение Салли вполне устроит семейство Макси, другими словами, автор письма полагала, что они не знают, кто убийца. На следующем послании была отметка местного почтового отделения, оно сообщало буквально следующее: «Тебе мало было, что ты изводила ее до смерти непосильной работой, грязная убийца!» Миссис Макси внимательно разглядела почерк, но не припомнила, видела ли она его раньше. Почтовый штамп говорил сам за себя, она поняла, откуда эти угрозы. И решила пойти в деревню за покупками.

В маленькой деревенской лавочке было более людно, чем обычно, и по тому, как смолк разговор, когда она вошла, она не сомневалась, о чем тут судачили. Тут были миссис Нельсон, мисс Поллак, старик Саймон с фермы «У плотины», которого считали самым старым в округе, в силу чего он полагал, что имеет все основания не следить за собой, одна-две женщины с соседних ферм, их лица и характеры, если они обладали таковыми, были ей совсем незнакомы. В ответ на ее приветствие собравшиеся пробормотали: «Доброе утро», а мисс Поллак даже добавила: «Сегодня опять чудесный день, не правда ли?» — и тут же, глянув торопливо в прейскурант, спрятала вдруг вспыхнувшее лицо за коробками с сухим завтраком. Мистер Уилсон оторвался от своих счетов — он пока что как бы оставался за кулисами — и вышел, как обычно, само почтение, лично обслужить миссис Макси. Высокий, тощий, он смахивал на мертвеца, а на лице его запечатлено было такое отчаяние, что трудно было поверить, что он вовсе не на краю разорения, а владелец вполне процветающей деревенской лавки. До его ушей обычно доходило куда больше сплетен, чем до чьих-нибудь еще в округе, но сам он так редко излагал свое мнение, что его сентенции всегда слушали с величайшим почтением и непременно запоминали. Пока что он хранил молчание по поводу Салли Джапп, но это не означало, что он считает тему недостойной внимания; быть может, это он перед лицом внезапной смерти почтительно смолк. Ясно было, рано или поздно Уилсон вынесет свой приговор, и в округе все очень удивятся, если приговор, вынесенный позднее по всей процедуре именем Закона, окажется иным. Он молча выслушал миссис Макси и начал обслуживать ее — своего самого почетного покупателя, а женщины стайками, невнятно попрощавшись, выползали или, скорее, выметались из лавки.

Когда они ушли, Уилсон, оглядевшись с заговорщическим видом, воздел свои водянистые глазки к небу, словно ища благословения Господа, потом перегнулся через прилавок к миссис Макси.

— Дерек Пуллен, — сказал он. — Вот кто.

— Боюсь, я не понимаю, мистер Уилсон, о чем вы. — Миссис Макси не лукавила. Она могла бы добавить, что и особенного желания у нее нет стараться понять его.

— Я ничего не говорил, предупреждаю вас, мэм. Пусть полицейские сами свое дело делают. Но если они станут вам докучать в Мартингейле, спросите их, где прошлой субботой ночью пропадал Дерек Пуллен. Спросите их об этом. Он проходил здесь около двенадцати ночи. Сам видел его из окна спальни.

И Уилсон с довольным видом человека, приведшего окончательный, не подлежащий сомнению довод, выпрямился и в совершенно ином расположении духа принялся заполнять и подсчитывать счет миссис Макси. Она понимала, ей следует сказать, что любое свидетельство, которым он располагает или полагает, что располагает, он должен сообщить полиции, но она не могла заставить себя сказать это. Она вспомнила, каким она видела Дерека Пуллена в последний раз — тщедушный, прыщеватый, в костюме, купленном в магазине уцененных товаров, и дешевеньких ботинках. Его мать была членом «Женского института»[16], а отец работал на одной из ферм сэра Рейнольда, на той, что побольше. Нет, это слишком глупо и несправедливо. Если Уилсон не станет держать язык за зубами, у Пулленов еще до наступления темноты появятся полицейские, и шут их знает, что они там разнюхают. Мальчишка робкий, из него последние мозги вытряхнут, если они у него вообще-то есть. Потом миссис Макси вспомнила, что кто-то был в комнате Салли той ночью. Должно быть, Дерек Пуллен. Если она хочет спасти Мартингейл от дальнейших мучений, ей надо держаться тверже.

— Если вы располагаете информацией, мистер Уилсон, — сказала она, — думаю, вам надо сообщить ее инспектору Дэлглишу. Однако следует помнить, вы можете причинить вред очень многим невинным людям, выдвигая такого рода обвинения.

Уилсон принял этот мягкий упрек с величайшим удовлетворением, точно он был тем единственным подтверждением, что было необходимо для его версии. Он, очевидно, сказал все, что хотел, предмет исчерпал себя.

— Четыре, пять, девять, десять, один фунт один шиллинг. Всего один фунт шестнадцать шиллингов и два пенса, мэм, — пропел он.

Миссис Макси расплатилась.

5

Тем временем Дэлглиш допрашивал в кабинете Джонни Уилкокса, неряшливого двенадцатилетнего коротышку. Он появился в Мартингейле со словами, что его прислал викарий к инспектору по очень важному делу. Дэлглиш принял его с подчеркнутой учтивостью, предложил сесть поудобнее и все подробно рассказать. Мальчик говорил ясно и связно, Дэлглишу такого интригующего показания еще не довелось услышать.

Оказывается, Джонни со своими соучениками из воскресной школы должен был помогать разливать чай и мыть посуду. К этому поручению он отнесся так, как всегда относятся мальчишки к домашним делам, — как к чему-то унизительному и, откровенно говоря, не очень-то веселому. Правда, потом обещали накормить до отвала остатками с праздничного стола; эти чаепития пользовались всегда популярностью: в прошлом году прискакали несколько охотников помочь и поесть на дармовщину, разделив жалкую добычу с теми, кто потел целый день, только помощь их никому уже не была нужна.

Джонни Уилкокс долго там не отсвечивал — как только пришло достаточно ребят, чтобы он мог незаметно улизнуть, он прихватил два рыбных сандвича, три шоколадных батончика, парочку тартинок с повидлом и отправился на сеновал конюшни Боукока, зная, что сам-то Боукок занят — устроил катание на пони.

Джонни сидел себе мирно на сеновале конюшни — жевал гостинцы и читал комикс, сколько времени он там просидел, он сказать не может, помнит только, что остался один батончик, и вдруг услышал шаги и голоса. Значит, не ему одному захотелось тут посидеть тихо-спокойно. Вот пожалуйста, еще двое явились. Он не стал ждать, полезут они наверх или нет, сразу же припрятался — занырнул за большую кипу сена в углу, прихватив с собой шоколадку. Не то чтобы он сдрейфил. Джонни привык все неприятности — и если поркой пахнет, и если в постель рано отправляют — избегать очень просто: он загодя прятался. И на этот раз осторожничал не напрасно. Кто-то лез на сеновал, потом он услышал, как отодвинули дверцу люка. Он притаился и заскучал — всей радости, что шоколадку жевал, старался, чтоб ее хватило, пока незваные гости не отчалят. Их было всего двое, голову на отсечение мог дать, а одной из них была Салли Джапп. Он заметил, как на солнце ее волосы вспыхнули, когда она появилась в люке, но он отполз побыстрее назад, пока она целиком не появилась. Можете не сомневаться, Джонни Салли знал отлично, так что ошибки не было — это ее он и видел и слышал на сеновале в субботу днем. Но мужчину не разглядел и по голосу не признал. А выглядывать из-за кипы сена опасно было: чуть пошевельнешься, шум страшенный может получиться, так что Джонни сидел тихо-тихо. Сеновал был забит, и их голоса почти не слышны были, к тому же не привык он прислушиваться к скучной и непонятной трепотне взрослых, так что и не подумал вникнуть, про что те болтали. В одном Дэлглиш может не сомневаться — они ссорились, но тихо, о каких-то сорока фунтах говорили, а Салли Джапп под конец сказала, чтобы он взял себя в руки, «следил за светом», и все тогда будет в порядке. Джонни добавил, что говорили-то они долго, но тихо и быстро. Запомнил только эти несколько фраз. Сказать, сколько времени они втроем провели на сеновале, тоже не мог. Ему казалось, целую вечность, у него прямо все тело одеревенело, измаялся от скуки, пока наконец услышал стук дверцы: девушка со своим спутником выбрались с сеновала. Салли — впереди, за ней мужчина. Джонни не выглядывал, пока не услышал их шагов на лесенке. Потом выглянул и заметил руку в кожаной перчатке, задвигавшую люк. Подождал еще несколько минут, потом бегом вернулся в сад на праздник, там его отсутствия никто не заметил. Вот и весь рассказ Джонни Уилкокса о его приключениях в субботу днем; злило, что от Джонни могло быть гораздо больше пользы, повернись все иначе. Будь Джонни чуть отважнее, он разглядел бы мужчину. Будь он постарше или девчонкой, он увидел бы эту тайную встречу в куда более интригующем свете и наверняка бы прислушался к разговору и запомнил побольше, а так отнесся к ней как к помехе, отвлекшей его от вкусной еды. А из этих обрывков трудно пытаться строить какую-нибудь версию. Похоже, он честный парнишка, ему можно доверять, но очень уж легко соглашается, что, может, и ошибся. Ему показалось, что Салли говорила о «свете», но не исключено, что ему это действительно показалось. Ведь он не очень-то прислушивался, с другой стороны, те говорили очень тихо. Ни минуты не сомневался, что это была Салли, а также в том, что свидание было неприятное. Насчет времени, когда он вышел из конюшни, тоже не был уверен. Чай начался где-то около половины четвертого и продолжался до тех пор, пока все не напились и не наелись. Джонни считал, что сбежал он от миссис Коуп в половине пятого. Сколько прятался в конюшне — не помнил. Ему показалось, очень долго. Пришлось Дэлглишу довольствоваться вот такими показаниями. Что касается самого свидания, то очень похоже на шантаж, и скорее всего было назначено второе свидание. Но тот факт, что Джонни не узнал мужчину по голосу, вроде бы дает основания считать, что это был не Стивен Макси или кто-то из местных, мальчишка ведь почти всех местных прекрасно знает. И это по крайней мере подтверждает версию о том, что в событиях участвовал еще какой-то мужчина. Если Салли шантажировала этого человека и он был на церковном празднике, тогда у Макси не такая мрачная перспектива. Дэлглиш поблагодарил Джонни, предупредил его, что тот не должен никому ничего рассказывать, и отпустил искать утешения в исповеди священнику, а сам стал обдумывать новые показания.

Глава шестая

1

Дознание было назначено на три часа во вторник, Макси чуть ли не с нетерпением ждали его, в любом случае никуда от него не деться, так хоть поможет скоротать тягостные часы. Прямо как перед грозой, когда не продохнуть и на сердце давит, а ливень все никак не начинается. Молчаливый сговор, что в Мартингейле никто не мог стать убийцей, мешал трезво обсудить причины гибели Салли. Все боялись сказать лишнее или не тому человеку. Иногда Деборе хотелось, чтобы домочадцы собрались и хотя бы обсудили, как быть дальше. Но когда Стивен нерешительно высказал вслух то же самое соображение, ее охватил ужас. Ну зачем Стивен говорит о Салли?!

Феликс Герн был другим. С ним практически все можно было обсуждать. Он не боялся умереть, не боялся вообще смерти и не считал неприличным болтать — как ни в чем не бывало, даже весело — об убийстве Салли Джапп. Поначалу Дебора принимала участие в этих разговорах, хорохорясь и бравируя. Позднее она поняла, что юмор слабая попытка подавить страх. И вот во вторник, перед ленчем, она шла вдоль розовых кустов рядом с Феликсом, а тот нес околесицу, подбивая и ее последовать его примеру, выдумывал хладнокровно и весело всякие версии убийства.

— Нет, серьезно, Дебора. Если бы я писал книгу, я бы сделал героем деревенского парня. Дерека Пуллена, к примеру.

— Это не он. Как хочешь, но у него не было мотива ее убивать.

— Мотив ищут в самую последнюю очередь. И найти его всегда можно. Может, убитая шантажировала его. Может, заставляла жениться на себе, а он не хотел. Сказала, что ждет второго ребенка. Это, конечно, вранье, но он-то не знает. У них была самая обыкновенная связь. Я бы сделал его тихим, впечатлительным юношей. Такие на все способны. В книгах, по крайней мере.

— Но она не хотела, чтобы он женился на ней. Она могла выйти замуж за Стивена. Зачем ей Дерек Пуллен, если у нее Стивен?

— Ты рассуждаешь, позволь мне заметить, как сестра, ослепленная любовью к брату. Ну давай предлагай свой вариант. Кого предложишь?

— Пусть это будет папа.

— Ты имеешь в виду прикованного к постели старика?

— Да. Только он не прикован. Пусть все будет как в страшных гиньольных историях. Старик не хочет, чтобы его сын женился на коварной шлюхе, он пробирается наверх, ступенька за ступенькой, и душит ее своим старым школьным галстуком.

Феликс выслушивает эту версию и отвергает ее.

— Почему бы не придумать таинственного незнакомца с именем как у кинематографического кота? Кто он? Откуда пришел? Может, он отец ребенка?

— Не думаю.

— Нет, отец. Он повстречался с ней, когда она была еще невинной девочкой, только что начала свою трудовую жизнь. Не будем детально описывать этот душераздирающий эпизод, но представь себе его удивление и ужас, когда он снова повстречался с ней, с девочкой, которую он обесчестил, в доме своей невесты. И ребенок там же!

— У него есть невеста?

— Конечно. Милая вдовушка, которую он решил подцепить. И вот бедная обесчещенная девушка грозит вывести его на чистую воду, и ему приходится заставить ее замолчать навсегда. Я изобразил его циничным, мерзким типом, так что никто не станет слезы лить, когда его поймают.

— Не находишь, что получится мерзкая историйка? Пусть убийцей будет смотрительница приюта Святой Марии. Психологический детектив с эпиграфами из знаменитых авторов к каждой главе и сплошной Фрейд.

— Если хочешь Фрейда, делаю ставку на дядю убитой. Тут уж простор для всякой психологической чепухи. Так вот, он жестокий, бездарный человек, который, прознав про ребенка, выгнал ее из дому. Но, как все пуритане в романах, он и сам мерзавец. Крутил роман с девчонкой, с которой познакомился на репетициях хора, а теперь она со своим ребенком оказалась в том же приюте, что и будущая жертва. Скоро Салли узнаёт правду о своем негодяе-дяде и начинает шантажировать его, требуя тридцать шиллингов в неделю за то, что будет молчать. Понятное дело, не мог он рисковать. Слишком добропорядочный он джентльмен.

— А что Салли делала с тридцатью шиллингами?

— Открыла счет в банке на имя ребенка. В конце концов все это обнаружится.

— Если бы так. Но ты забыл о будущей невестке жертвы. Там-то найти мотив совсем ничего не стоит.

— Она не убийца, — тут же перебил Феликс.

— Черт тебя дери, Феликс! Кто просит тебя быть тактичным?

— Я твердо знаю, ты не убивала Салли Джапп. Ты хочешь, просто так, шутки ради, чтобы я следил за тобой, отмечал все подозрительное и странное.

— Я ведь ненавидела ее, Феликс. В самом деле ненавидела.

— Ну и что? Да, ненавидела. Это твои личные трудности. Но держи себя в руках, не выкладывай, что у тебя на душе, полиции. Без сомнения, они стоящие мужики и ведут себя прекрасно. Только вот воображение у них хреновое. Но сила их — в смекалке. Она — основа основ работы сыщика. Знают сами, что делать и как, не подбрасывай им мотив преступления. Пусть попотеют за денежки налогоплательщиков.

— Думаешь, Дэлглиш выйдет на убийцу? — помолчав, спросила Дебора.

— Дэлглиш, думаю, уже понял, кто убийца, — ответил спокойно Феликс. — А вот иметь достаточно доказательств, чтобы вынести обвинение, — дело другое. Сегодня днем, может, мы узнаем, что успела полиция и что они готовы сообщить нам. Дэлглишу, не исключено, доставляет радость держать нас в напряжении, но рано или поздно он раскроет свои карты.

Дознание обернулось и облегчением, и разочарованием. Коронер[17] пришел без присяжных. Он оказался мужчиной с тихим голосом и лицом, напоминающим грустную морду сенбернара, который, казалось, по ошибке втянут в расследование. При этом он был опытным и не терял времени впустую. Деревенских пришло меньше, чем ожидали Макси. Может, они берегут свое время и энергию для более интересного мероприятия — для похорон. Но те, кто пришел, вели себя умнее, чем раньше. Коронер представил дело на первый взгляд до чрезвычайности простым. Свидетелем по опознанию жертвы была нервная, невыразительная, маленькая женщина, оказавшаяся теткой Салли. Выслушали показания Стивена Макси, он быстро сообщил фактические детали того, как был найден труп. Согласно медицинской экспертизе, смерть наступила вследствие повреждения блуждающего нерва, когда жертву душили руками, наступила очень быстро. В желудке обнаружено полтора грана кислоты барбитурата. Коронер задавал только вопросы, которые помогали установить факты. Полиция попросила отсрочки и получила ее. Никаких формальностей, почти дружеская обстановка. Свидетели пристроились на стульях, на которых обычно сидели детишки во время занятий воскресной школы, а коронер возвышался над собравшимися с кафедры учителя. На подоконниках стояли цветы в банках из-под повидла, а на стене висели картинки на холсте, на которых цветным карандашом был изображен путь христианина от крещения до похорон. В таком невинном и непривычном месте суд, со всеми формальностями, но без суеты, установил, что Сара Лилиан Джапп умерла насильственной смертью.

2

Теперь предстояло пережить похороны. На них — не то что на дознание — можно было не ходить, но миссис Макси первая приняла решение. Она не колебалась и сразу заявила о своем намерении присутствовать на похоронах. В обсуждение она особенно не вдавалась, но причины и так были ясны. Салли Джапп умерла в их доме, у них на работе. Ее родственники ни за что не простят ей, что умерла она так же необычно и дико, как и жила. Они не будут принимать участия в похоронах, их организует приют Святой Марии, он же оплатит все расходы. Но Макси пойдут не потому, что надо, чтобы хоть кто-то был, — это их долг. Если в твоем доме умирает человек, ты обязан присутствовать на похоронах. Миссис Макси ничего этого вслух не говорила, но дала сыну и дочери понять, и весьма однозначно, что этикет предписывает им присутствовать на похоронах, что гостеприимные хозяева должны, если несчастливо сложатся обстоятельства, проводить своих гостей и до могилы. Раздумывая о жизни в Мартингейле во время расследования, Дебора даже не представляла себе, сколь важную роль будут играть сравнительно незначительные правила этикета и соблюдение хорошего тона. Ей казалось странным, что все треволнения по поводу того, что ждет их в будущем, отступят, хотя бы на время, перед проблемой — посылать или нет от семьи Макси венок на похороны, а если посылать, какие слова соболезнования больше подойдут к случаю. И снова миссис Макси четко знала, как поступить: она просто спросила, пошлют ли они общий венок или Дебора пошлет лично от себя.

Стивена освободили от этих похоронных волнений. Полиция разрешила ему вернуться в больницу сразу после дознания, он не будет в Мартингейле раньше вечера будущей субботы, разве что ненадолго заедет. Никто и не хотел, чтобы он посылал венок лично от себя, только лишний повод для местных сплетниц. Он имел веские причины вернуться в Лондон, заняться работой. Даже Дэлглиш понимал, что нечего ему толочься в Мартингейле до бесконечности только ради того, чтоб быть под рукой у полицейских.

Хотя у Кэтрин были те же основания возвратиться в Лондон, она к ним не прибегла. У нее еще осталось семь дней от отпуска, и она с радостью поживет в Мартингейле. Она сообщила об этом главной медсестре — та отнеслась весьма сочувственно. Она понимала, что от нее будет хоть какая-то помощь миссис Макси. Безусловно, она сможет помочь. Ведь нужен постоянный уход за Саймоном Макси, расследование, которое ведет Дэлглиш, нарушает заведенный ритм в доме, да и Салли теперь нет.

Как только выяснилось, что мать поедет на похороны, Дебора, подавив в себе злобу и отвращение ко всему случившемуся, ограничилась лаконичным сообщением, что будет там. Ее не удивило, что Кэтрин выразила то же самое намерение, а вот решение Феликса поехать с ней оказалось полной неожиданностью и обрадовало ее.

— Вовсе это не обязательно, — сказала она раздраженно. — Не понимаю, к чему такой шум развели. Лично мне все это отвратно, если хочешь поехать, выставить себя на общее посмешище, поезжай, вход бесплатный.

Она выскочила из гостиной, через несколько минут вернулась и произнесла с обескураживающей церемонностью:

— Прости, Феликс, что я нагрубила тебе. Конечно, раз хочешь, поедем. Очень мило с твоей стороны, что ты надумал.

Феликс вдруг разозлился на Стивена. Конечно, у парня серьезные причины — работа не ждет, но до чего же противно: он молниеносно находит предлог улизнуть от ответственности и неприятностей, и всегда так. Дебора и его мать, конечно же, не замечают этого, а Кэтрин Бауэрз, глупая курица, готова все простить Стивену. Ни одна из них не переложит свои заботы или неприятности на плечи Стивена. Но сумей этот молодой человек, подумал Феликс, контролировать собственные донкихотские импульсы, ничего бы не случилось. Феликс, собираясь на похороны, был в бешенстве, но гнал от себя мысль, что его гнев вызван отчасти усталостью, отчасти завистью.

Еще один чудесный день выдался. Люди оделись по-летнему, девицы в сарафанах, более пригодных для пляжа, чем для кладбища. Многие прямо с пикников примчались, прослышав, что на церковном дворе их ждет увлекательное зрелище. Явились, нагруженные остатками недоеденных закусок, некоторые даже дожевывали бутерброды и апельсины. Но на краю могилы вели себя как полагается. Смерть вызывает во всех поголовно синдром рыданий, тех, кто нервно хихикал, очень скоро усмирили гневные взгляды праведников. Дебору злило не столько то, что эти люди так глупо себя ведут, сколько то, что они сюда заявились. Она кипела. Потом она даже рада была, что так нервы разыгрались, — не осталось сил ни горевать, ни смущаться.

Макси, Феликс Герн и Кэтрин Бауэрз стояли у разверстой могилы рядом с мисс Лидделл, стайка девушек из приюта Святой Марии сгрудилась позади них. Немного поодаль незнакомый священник из чужого прихода отпевал другого покойника. Небольшая группа людей в черном тесным кольцом окружила могилу, словно совершая некий таинственный ритуал, не предназначенный для любопытных глаз. На них никто не обращал внимания, и голос их священника тонул в шорохах, обрывках слов тех, кто провожал Салли. Потом люди в черном тихо пошли прочь. Они-то достойно похоронили своего покойника, подумала Дебора. И вот викарий Хинкс стал говорить прощальные слова. Он благоразумно обошел молчанием обстоятельства смерти Салли, сказал лишь, что пути провидения неисповедимы и покрыты тайной; это утверждение некоторые слушатели могли бы оспорить, присутствие здесь полиции предполагало, что по крайней мере часть этой тайны дело рук человеческих.

Миссис Макси проявляла живой интерес ко всей церемонии, ее громкое «аминь» звучало выразительной поддержкой каждой фразы молитвы, она ловко перелистывала страницы молитвенника и помогала двум приютским девицам найти нужное место, когда горе или смущение, переполнявшие их, мешали им справиться с молитвенником. К концу панихиды она подошла к могиле и постояла, глядя на гроб. Дебора скорее почувствовала, чем услышала ее вздох. По непроницаемому лицу ее матери никто не догадался бы, что означал сей вздох, потом она повернулась к собравшимся. Натянула перчатки и наклонилась прочитать одну из траурных открыток, а потом подошла снова к дочери.

— Какая чудовищная публика! Можно подумать, что им нечем больше заняться. Но бедняжка любила представления, ей бы понравились эти похороны. Что делает этот мальчик? Это твоя мама? Без сомнения, ваш малыш знает, что прыгать на могилах нехорошо. Приглядывайте за ним, раз приводите на церковный двор. Тут святая земля, а не школьный стадион. И вообще похороны не развлечение для детей.

Мать с ребенком затрусили следом за ними — две бледные испуганные мордочки, жидкие волосенки. Потом, затравленно взглянув назад, женщина оттолкнула мальчишку от себя. Яркое, крикливое цветное пятно расползлось, парни разобрали свои велосипеды, стоявшие в зарослях маргариток у церковной ограды, фотографы стали укладывать свои аппараты. Одна-две группки все еще ждали, перешептываясь и выжидая случая прошмыгнуть мимо венков. Церковный сторож завладевал правами наследства на апельсиновые шкурки и бумажные пакеты, бормоча себе что-то под нос. Могила Салли горела всеми цветами радуги. Красные, голубые, золотистые тона полыхали над сложенным холмиком дерном и деревянными подпорками, словно пестрое лоскутное стеганое одеяло, и запах жирной земли мешался с запахом цветов.

3

— Это тетка Салли? — спросила Дебора.

Худая нервная женщина с некогда рыжими волосами разговаривала с мисс Лидделл. Они направлялись вместе к церковным воротам.

— Конечно, это та же самая женщина, которая давала показания при опознании трупа Салли.

— Если это ее тетка, давай отвезем ее домой. Автобусы днем ходят с большими интервалами.

— Верная мысль, заодно поболтаешь с ней, — ответил Феликс с пониманием.

Дебора предложила это исходя исключительно из лучших побуждений, хотела подвезти женщину, чтобы та не ждала на солнцепеке. Но практическая выгода от этого предложения теперь стала очевидной.

— Пускай мисс Лидделл представит тебя ей, Феликс. А я подгоню машину. Заодно узнаешь, где Салли работала до того, как забеременела, кто отец Джимми и так ли уж любил Салли ее дядя.

— За две-три минуты светского разговора вряд ли получится.

— Мы должны по дороге все у нее выведать. Попытайся, Феликс.

Дебора промчалась на всех парах мимо матери и Кэтрин, не нарушив, правда, этикета и предоставив Феликсу поле деятельности. Женщина и мисс Лидделл вышли на дорогу и остановились попрощаться. Издалека казалось, что они выполняют какой-то ритуальный танец. Сначала приблизились друг к другу обменяться рукопожатиями, потом отскочили в разные стороны. Потом мисс Лидделл повернулась было спиной, но снова качнулась к своей собеседнице, чтобы еще кое-что сообщить, и фигурки опять сошлись.

Пока Феликс приближался к ним, они повернулись к нему, и он увидел, как зашевелились губы у мисс Лидделл. Он присоединился к ним, неизбежные представления были сделаны. Худая рука в дешевенькой черной перчатке на секунду робко дотронулась до его руки и тотчас же опустилась. Даже по этому вялому молниеносному прикосновению Феликс понял, что она вся дрожит. Беспокойные серые глаза косили в сторону, пока он говорил.

— Миссис Рискоу и я хотели бы вас подвезти домой, — сказал он мягко. — Автобус придется долго ждать, а мы с удовольствием проедемся.

Ему и вправду хотелось проехаться. Она мялась. Мисс Лидделл явно решила, что неприлично отклонять это, хоть и весьма неожиданное, предложение, его спокойно можно принять, она уговаривала тетку Салли согласиться, тут и Дебора подкатила на «рено» Феликса; вопрос был решен. Деборе представили тетку Салли как миссис Виктор Проктор, ее удобно устроили рядом с Деборой на переднем сиденье, никто и слова сказать не успел. Феликс сел сзади, конечно, ему претила вся эта затея, но он предвкушал удовольствие, которое получит, наблюдая Дебору в действии. «Подметки на ходу рвет», — подумал он, когда машина полетела с холма вниз. Интересно, далеко ли им ехать и предупредила ли Дебора мамашу, что они задержатся?

— Я приблизительно знаю, где вы живете, — услышал он ее слова. — Это на выезде из Кэннингбери, верно? Мы проезжаем мимо, когда едем из Лондона. Но вы мне покажете дорогу. Очень мило с вашей стороны, что вы согласились, чтобы мы подвезли вас домой. Похороны — ужасная вещь.

Слова произвели совершенно неожиданный эффект. Миссис Проктор вдруг заплакала — не шумно, чуть заметно, почти не изменившись в лице. Казалось, она просто не смогла удержать слезы, они текли ручьями по щекам и капали на ее сложенные руки. Она заговорила тихо, но четко, гул мотора не заглушал ее голоса. А слезы беззвучно и неизбывно текли по щекам.

— Не надо было мне приезжать. Мистер Проктор рассердится, если узнает. Но он до моего приезда не вернется, а Берил в школе, так что он не узнает. Узнает — рассердится. Сама себе она такую постель приготовила, пусть и лежит там. Вот что он говорит, и винить его нельзя. Ведь он столько для нее сделал! Мы никогда не различали Салли и Берил. Никогда. Я буду повторять это до самой смерти. Не понимаю, за что нам такое горе.

Эти беспрерывные причитания несчастной злили Феликса своей бессмысленностью. Он и не знал, что Прокторы отказались от Салли, как только она забеременела, и, конечно же, теперь не хотят быть причастными к ее смерти. Он наклонился вперед, чтобы лучше слышать, Дебора что-то сказала, словно пытаясь подбодрить миссис Проктор. Феликс не уловил, что именно. Теперь она их заговорит, слишком долго все держала в себе, толку, правда, от этого будет мало.

— Мы ее воспитывали как полагается. Никто нас не упрекнет. А приходилось туго. Ее занятия в школе оплачивал муниципалитет, но ведь мы должны были ее кормить. Она была трудной девочкой. Я иногда думала, оттого это, что ее контузило, да и мистер Проктор другим был. Мы ведь тогда все вместе жили. У нас был домик в Стоук-Ньюингтоне. Бомбили нечасто, мы чувствовали там себя в безопасности в бомбоубежище Андерсона[18]. Снарядом убило Лил и Джорджа. Ничего не помню, что было, как меня откопали. Они мне долго потом о Лил не говорили. Нас спасли, но Лил была уже мертвой, а Джордж умер в госпитале. Нам еще повезло. Во всяком случае, я считаю, что повезло. Мистер Проктор долго еще мучился, инвалидом остался. Но все говорили, что нам повезло.

«Как и мне, — подумал с горечью Феликс. — Я тоже везучий».

— А потом вы взяли Салли, вы ее воспитывали, — подсказала Дебора.

— Больше некому было. Моя мама взять ее не могла. Стара уже была. Я считала, что Лил одобрила бы наше решение, но от таких мыслей любить ребенка больше ведь не станешь. Она, конечно, не была обаятельным ребенком. Не то что Берил. Когда Берил родилась, Салли исполнилось десять лет, не на пользу ей пошло, что она так долго одна росла. Но мы к девочкам одинаково относились. Что у одной было, то и у другой — уроки музыки и прочее. И вот теперь такое. Полицейские к нам наведывались после ее смерти. Они были в штатском, но ведь сразу ясно, кто к тебе заявился. И соседи догадались. Начали расспрашивать, кто он, а нам откуда знать.

— Кто убийца? — недоверчиво спросила Дебора.

— Да нет. Кто отец. Наверно, думают, что он и убил. Но мы ничего сами не знаем.

— Небось расспрашивали, где вы были той ночью.

Первый раз миссис Проктор заметила, что плачет. Начала копаться в сумочке, вытирать щеки. Она потеряла, видно, уже интерес к разговору. Не похоже, чтоб она такие слезы по Салли лила, думал Феликс. Может, это в ней всколыхнулись воспоминания о Лил, Джордже, беззащитном младенце, который остался сиротой, — оттого и слезы? Или же просто усталость и неудачная судьба? Точно услышав его вопрос, она сказала:

— Не знаю, отчего я плачу. Слезами мертвого не вернешь. Наверно, отпевание так на меня подействовало. Мы тот гимн и Лил пели: «Царь любви — мой пастырь». Но он не для них, по-моему. Вы про полицейских спрашивали? Вас они тоже небось помучили. И к нам приходили. Я им сказала, что была в ту ночь дома с Берил. Они спросили, ездили ли мы на церковный праздник в Чадфлит. Я ответила, что ничего о нем не знала. Потому и не ездили. И Салли давно не видели, не хотели приходить к людям, у кого она работает, и все вынюхивать. Я прекрасно помню этот день. Действительно странный день выдался. Мисс Лидделл утром позвонила мистеру Проктору, она не звонила с тех пор, как Салли на новую работу пошла. Трубку взяла Берил, у нее даже настроение испортилось. Решила, что-то случилось с Салли, раз мисс Лидделл звонит. А той, видите ли, сказать надо было, что у Салли все распрекрасно. Странно как-то. Она ведь знала, что нам и слушать-то про нее не хочется.

Сообщение это, судя по всему, и Дебору удивило, потому что она спросила:

— Мисс Лидделл раньше звонила вам, рассказывала, как у Салли обстоят дела?

— Нет. Ни разу с тех пор, как Салли переехала в Мартингейл. Она нам только тогда позвонила, поставила нас в известность. Больше не припомню. Может, она и писала Проктору, но не думаю. Наверно, считала, что раз Проктор опекун, она должна сообщить нам, что Салли уехала из приюта. Но он раньше опекуном был, а как ей стукнуло двадцать один год и она стала самостоятельной, нас уже не касается, куда она уехала. Ей до нас никогда дела не было, ни до кого, даже до Берил. Я решила пойти на похороны, потому что нехорошо выглядело бы, если никто из родственников не пришел бы проститься, пусть Проктор сердится. Хотя он прав. Мертвому не поможешь, если хоронить придешь, я только зря расстроилась. И сколько народу собралось! Делать, что ли, людям нечего.

— Значит, мистер Проктор не видел Салли с тех пор, как она уехала от вас? — выясняла Дебора.

— Нет. Да и зачем бы ему ее видеть?

— Полагаю, полиция спрашивала его, где он был в ту ночь, когда ее убили. Они всегда спрашивают. Конечно, это простая формальность.

Дебора могла не беспокоиться, что ее вопросы бестактны.

— Они чудно допрашивают. Говорят с тобой так, будто ты что-то знаешь. Задавали вопросы насчет Салли, ждала ли она от кого-нибудь наследства, с кем дружила. Словно она важная птица. Позвали Берил, спросили насчет звонка мисс Лидделл. Даже спросили у Проктора, что он делал в ночь, когда Салли умерла. Не скоро мы ту ночку забудем. У него авария с велосипедом случилась. Его дома до двенадцати ночи не было, явился в ужасном виде, губа распухла, велосипед весь покорежен. И часы потерял, очень мы расстроились — они ему от отца достались, настоящие золотые. Он всегда говорил, они очень дорогие. Поверьте мне, мы ту ночь ох как не скоро забудем.

Миссис Проктор совсем справилась со слезами и переживаниями после похорон и тараторила безумолчно — так случается с людьми, которые больше привыкли слушать, чем говорить. Дебора легко и уверенно вела машину. Руки лежали на руле, а синие глаза не отрываясь следили за дорогой, но Феликс почти не сомневался, что мыслями она далеко. Она сочувственно хмыкала, слушая рассказ миссис Проктор, потом подытожила:

— Какая нервотрепка для вас обоих! Вы, наверно, переволновались, что он так поздно вернулся. Как же это случилось?

— Он съезжал с холма где-то на пути в Финчуорти. Где именно, не знаю. На большой скорости спускался, а кто-то бросил осколок стекла на дорогу. Переднюю шину, конечно, прокололо, он потерял равновесие и упал в канаву. Он мог насмерть разбиться или покалечиться, я ему сказала, а если б так получилось, один Господь знает, сколько бы он там пролежал, дорога-то совсем в тех местах пустынная. Часами будешь валяться, ни одна душа не появится. Проктор не любит кататься по людным дорогам, да оно и понятно. Пока один не останешься, покоя не жди.

— А он любит кататься на велосипеде? — спросила Дебора.

— Безумно. И всегда любил. Конечно, теперь он далеко не ездит. С войны, когда в бомбежку попал. А уж в молодости — накатался! Но поблизости по-прежнему любит покататься, мы его в субботу дома и не видим.

В голосе миссис Проктор звучало облегчение, не ускользнувшее от ее слушателей. Велосипед и дорожное происшествие — отличное алиби, подумал Феликс, но глупо подозревать Проктора — ведь после двенадцати он был уже дома. А от Мартингейла до дома по меньшей мере час, даже если авария придумана и он мчал всю дорогу на велосипеде. Да к тому же с чего бы ему ее убивать, не убил же он ее до того, как ее взяли в приют, а с тех пор он с ней и не виделся даже. Феликс проигрывал в уме вариант с наследством, которое переходит в случае смерти Салли Берил Проктор. Но в душе он понимал, он ищет не убийцу Салли Джапп, а человека, которого полиция могла бы заподозрить в совершении преступления, имея на то серьезные основания, тем самым она отвлечется от других. Что касается Прокторов, то на них слабая надежда, но Дебора вбила себе в голову, что от них можно чего-то добиться. Ее, конечно, беспокоил фактор времени.

— Вы ждали мужа, миссис Проктор? Вы к полуночи совсем, наверно, покой потеряли, раз у него нет привычки поздно возвращаться?

— Да он часто поздненько приходит и всегда говорит, чтобы я его не ждала, я и не жду. Почти каждую субботу хожу с Берил в кино. У нас есть телевизор, но ради разнообразия надо из дома раз в недельку выбираться.

— Значит, вы спали, когда вернулся ваш муж? — мягко гнула свою линию Дебора.

— У него свой ключ, конечно, так что ждать его не обязательно. Но если бы я знала, что он так поздно придет! Обычно я часов в десять ложусь, когда Проктора еще нет. К тому же в воскресенье утром спешить никуда не надо, но я не сова. Я так полицейским и сказала: «Я не сова». Они тоже спрашивали об аварии, в которую попал Проктор. Инспектор нам посочувствовал. «До двенадцати его дома не было», — я сказала им. Так что они сами могли убедиться, что ночь у нас тяжелая выдалась и без этого убийства Салли.

— Мистер Проктор, наверно, разбудил вас, когда вернулся домой. Представляю, как вы расстроились, когда увидели его.

— Еще бы! Я услышала, что он в ванной моется, окликнула его, он и вошел ко мне в спальню. Лицо чудовищное, зеленое, в кровавых подтеках, весь дрожит. Не представляю, как он домой добрался. Я встала, вскипятила ему чайник, пока он мылся. Я запомнила время, потому что он спросил у меня. Он же свои часы потерял, а у нас на кухне ходики и в гостиной часы. На них было десять минут первого и на кухонных — то же самое. Я так перепугалась. Легли мы в половине первого, я и не верила, что на следующее утро он поднимется. А он поднялся как ни в чем не бывало. Он всегда первым вниз спускается, ставит чайник. Никому не доверяет чай заваривать, вот и принес мне чашку крепкого чая. Но я бы ни за что не поверила, что он сможет утром в воскресенье рано встать — ведь ночью на себя не был похож! Его до сих пор дрожь бьет. Вот почему он не явился на дознание. А утром полицейские пришли и сообщили нам о Салли. Долго мы ту ночь помнить будем.

4

Они подъехали к Кэннингбери. У светофора на углу Хай-роуд и Бродвея, где особенно большое движение, пришлось долго ждать. Видно, в эти часы все тут делали покупки, район был густонаселенный. Тротуары были буквально запружены домохозяйками, которые то и дело, точно их толкал животный, первобытный инстинкт, чертовски медленно переходили дорогу. Магазинчики по обе стороны улицы находились в жилых домах, и их огромные витрины выглядели довольно нелепо рядом со скромными крышами и маленькими окнами. Ратуша, будто построенная по чертежам комитета безумных, находившихся под парами алкоголя и патриотической спеси, возвышалась в своем гордом великолепном одиночестве над разбомбленными зданиями, к реконструкции которых только приступали.

Смежив веки от зноя и шума, Феликс твердил сам себе, что Кэннингбери — один из самых цивилизованных пригородов, с прекрасно поставленной обслугой, и не каждый согласится жить в тихом георгианском доме в Гринвиче, где с реки тянутся белые хвосты тумана и куда наведываются лишь самые верные друзья. Он повеселел, когда в светофоре загорелся другой свет, и они, следуя указаниям миссис Проктор, вскоре свернули налево от магистрали. Здесь двигались обратным потоком от торгового центра женщины с нагруженными сумками, теснились магазинчики женской одежды и парикмахерские с псевдофранцузскими названиями на вывесках, прибитых над окнами бывших жилых помещений. Через несколько минут они снова повернули на тихую улочку, где тянулись, пока хватало глаз, ряды стандартных домишек. Они были построены по одному проекту, но выглядели все по-разному, потому что перед каждым красовался непохожий на соседний палисадник. Все были ухоженные. Несколько хозяев обозначили свою индивидуальность, посадив араукарии чилийские, пристроив крошечных каменных гномов ловить рыбу из бассейна, соорудив искусственные гроты, но большинство удовлетворяло свое тщеславие буйством цвета и ароматов, посрамлявших скучную безликость коттеджей. Занавески свидетельствовали о продуманном, хотя часто и безвкусном выборе и стирках, их дополняли занавески из собранного в складку кружева или сетки, целомудренно задернутые от любопытных глаз пошлого мира. Уиндермиер-Крисчент выигрывала на фоне других улиц — она была спланирована по индивидуальному проекту, ее жители упорно держались за свою исключительность.

Так, значит, здесь был дом Салли Джапп, так плачевно закончившей свой бунт против его уклада. Машина подъехала к дому номер семнадцать, и миссис Проктор, прижав к груди свою бесформенную черную сумку, начала дергать дверцу.

— Позвольте мне, — сказала Дебора и перегнулась через нее, чтобы открыть дверцу.

Миссис Проктор выбралась из машины и рассыпалась в благодарностях, но Дебора ее пресекла:

— Право же, не стоит благодарности, мы были рады подвезти вас. А нельзя ли попросить стакан воды? Глупо, конечно, я понимаю, но в такой зной за рулем жажда начинает мучить. Простой воды. Я всегда предпочитаю воду.

«Господи, ну зачем!» — подумал Феликс, следя, как обе женщины скрываются в доме.

Интересно, что задумала Дебора, может, хоть не придется долго ждать. У миссис Проктор не было выхода — пришлось пригласить свою благодетельницу в дом. Не вынесешь же стакан воды к машине. Но Феликс-то был уверен, что это вторжение хозяйке не по душе. Она с беспокойством оглянулась на дорогу, перед тем как они вошли в дом, и он понял, что сейчас уже близок роковой час — миссис Проктор в ужасе, что машина не уедет до прихода мужа. Страх, который мучил ее на церковном дворе, вернулся снова. Он почувствовал, как на него накатила волна раздражения. К чему эти номера, как Деборе не стыдно терроризировать бедную женщину?!

Деборе были чужды столь тонкие переживания, и она без колебаний вошла в гостиную. Девочка-школьница занималась на пианино, готовила, видно, задание, но ее быстро выдворили из комнаты торопливым приказом: «Принеси стакан воды, дорогая», отданным наигранно веселым тоном, каким часто родители разговаривают с детьми в присутствии посторонних. Девочка вышла с явной неохотой, одарив Дебору долгим, осторожным взглядом. Она была на удивление невзрачным ребенком и все же чем-то напоминала свою кузину. Миссис Проктор не представила ее — то ли разволновалась и забыла, то ли нарочно их не познакомила, чтобы дочка не знала, где побывала ее мамаша, размышляла Дебора. Если так, наверное, она придумает что-нибудь, объясняя ее приход, хотя, судя по всему, миссис Проктор не отличается изобретательностью.

Они сели в кресла с пышными, девственно-чистыми подушками, на спинке каждого красовалась накидка, на которой были вышиты жесткие, выпуклые шток-розы. Это, безусловно, парадная комната, здесь только принимают гостей или музицируют. На пианино стояли две фотографии юных девочек в пачках, они неуклюже склонились в неестественном, угловатом поклоне, на лицах застыли улыбки, на головках — венки из искусственных роз. Одна из них — девочка, только что выбежавшая из комнаты. Другая — Салли. Странно, как даже в этом возрасте видно, что один и тот же цвет лица и волос, один и тот же костяк в одной проявили неповторимость, в другой — унылую простоту, ничего не обещающую в будущем. Миссис Проктор заметила ее взгляд.

— Да, — сказала она, — мы ни в чем ей не отказывали. Ни в чем. И не делали никаких различий. Она занималась музыкой, так же как Берил, только у нее способностей не было. Но мы всегда к ним относились одинаково. Ужасно, что все так кончилось! А на этой фотографии — мы в день крестин Берил. Это я, мистер Проктор, девочка и Салли. Она тогда была такой миленькой, и куда все делось!

Дебора подошла к фотографии. Застывшие на массивных, деревянных с резьбой стульях люди на фоне драпированных занавесей, отчего фотография казалась более старой, чем была на самом деле. Миссис Проктор — помоложе и грудь попышнее — неумело держит младенца и конфузится в новом платье.

Салли надутая. Муж стоит позади них, руки в перчатках по-хозяйски лежат на спинках кресел. Поза довольно неестественная, но лицо непроницаемо. Дебора внимательно всмотрелась в него. Где-то, она была уверена, она видела это лицо, но вспомнить сейчас не могла. В сущности, лицо-то было непримечательное, а фотография десятилетней давности. Она отвернулась от фотографии разочарованная. Она мало что ей сказала, а что именно Дебора хотела узнать — ей самой было непонятно.

Вернулась Берил Проктор со стаканом воды, как видно, выбрала самый лучший и принесла на подносике из папье-маше. Миссис Проктор снова их не познакомила, и Дебора, пока пила, чувствовала, что и мать, и дочка ждут, когда она уйдет. И вдруг ей и самой до смерти захотелось вырваться из этого дома, освободиться от них. И зачем она пошла сюда?! Отчасти от скуки, отчасти надеялась на что-то, а в общем-то из любопытства. Мертвая Салли стала ее интересовать больше, чем интересовала живая, и ей не терпелось узнать, из какого дома ее выгнали. Теперь ее любопытство казалось ей неприличным, а приход — просто непрошеным вторжением, она не хотела больше здесь оставаться.

Она попрощалась и вернулась к Феликсу. Он сел за руль, и они молча проехали через весь город, но вот машина вырвалась из цепких лап пригорода и поползла вверх.

— Ну-с, занятия сыском увенчались успехом? — спросил наконец Феликс. — Ты уверена, что хочешь продолжать их?

— Почему бы нет?

— Даже если обнаружишь факты, которые предпочла бы не знать?

— К примеру, что убийца — член моей семьи?

— Я этого не говорил.

— Ты тщательно старался не говорить, но лучше быть честным, чем тактичным. Ты ведь так думаешь, да?

— Если считать, что я убийца, то я допускаю эту возможность.

— Ты имеешь в виду то, что произошло в годы Сопротивления. Но это не было убийством. И ты не убивал женщин.

— Двоих мужчин убил. Конечно, я стрелял, а не душил, тогда это казалось необходимым.

— А это убийство тоже казалось необходимым — для кого-то, — сказала Дебора.

— Может, все-таки пусть полиция в этом разбирается? Самым трудным для них будет найти улики, чтобы предъявить кому-то обвинение. Если мы начнем вмешиваться, мы сами поможем им с уликами. В деле очень много неясного. Я со Стивеном забрался в комнату через окно. Любой другой мог бы сделать то же самое. Каждая собака в деревне знает, где стоит лестница. Факт запертой двери неоспорим. Независимо от того, как убийца попал в комнату, вышел он не из дверей. Вот только снотворное ведет след в Мартингейл, и два эти момента не обязательно взаимосвязаны. Другие тоже имели доступ к лекарству.

— Не много ли ты обращаешь внимания на стечение обстоятельств? — спросила холодно Дебора.

— Да каждый день такое случается. Любой суд присяжных может насчитать с полдюжины таких примеров, с которыми им довелось столкнуться. Самое вероятное объяснение фактов пока что убеждает нас, что кто-то, кого Салли знала, залез к ней через окно и убил ее. Он мог воспользоваться лестницей, а мог и не воспользоваться. На стене царапины, видно, он (или она) слез по водосточной трубе, а недалеко от земли сорвался. Полицейские, должно быть, заметили это, но не знаю, как они установят, кто оставил эти царапины. К Салли ведь могли заглядывать гости и до того.

— Конечно, очень соблазнительное объяснение, но почему-то мне не верится. Не похоже это на нее. Я бы и рада поверить, ради нашего же благополучия, но не могу. Мне никогда не нравилась Салли, но поверить, что она крутила налево и направо, не могу. Не надо мне спасения ценой клеветы на несчастную дуру, тем более что она уже не может заступиться за себя.

— Думаю, ты права, — сказал Феликс. — Но не советую делать инспектору такой подарок, сообщать ему свое мнение. Пусть он сам выносит свои суждения насчет Салли. Все дело может рассыпаться как карточный домик, если будем трезво рассуждать и побольше молчать. Самую большую опасность представляют снотворное и найденный пузырек — одно с другим явно связано. Но таблетки были положены в твою кружку. Их туда кто угодно мог бросить.

— Даже я.

— Даже ты. А может, Салли. Она взяла твою кружку, чтобы позлить тебя. Думаю, так и было. Но положила таблетку в кружку, потому что задумала страшное дело — решила выспаться. Там была несмертельная доза.

— В таком случае почему пузырек был спрятан?

— Ну хотя бы потому, что некто ошибся, подумав, что таблетки в кружке и убийство связаны между собой, захотел утаить этот факт, или же этот человек знал, что они не имеют отношения к убийству, но решил впутать в преступление семью. Пометил колышком с твоим именем, это значит, что хотел втянуть тебя. Так что тебе есть о чем теперь раздумывать.

Они въехали на вершину холма Чадфлита. Под ними раскинулась деревня, над деревьями возвышались высокие серые трубы Мартингейла. Вот они и дома, подавленность и страх, отступившие ненадолго, снова нависли над ними черной тучей.

— Если они так и не раскроют преступление, — сказала Дебора, — ты понимаешь, что мы не сможем счастливо жить в Мартингейле? Ты разве не подумал ни разу, что ты должен знать правду? И никогда не допускал мысли, что преступление совершено Стивеном или мной?

— Тобой? Не такими пальчиками и ноготками. Ты не заметила, что убийце потребовалось немало сил и шея Салли в синяках, но не поцарапана? Стивен — это еще можно допустить. Но с таким же успехом подойдут Кэтрин, или твоя мать, или Марта. Или я. Слишком много людей на подозрении, и в этом наше спасение. Пусть Дэлглиш делает выбор. А насчет твоих слов, что ты не сможешь жить в Мартингейле, потому что нераскрытое преступление будет терзать тебя, — полагаю, что за последние триста лет в этом доме свершилось достаточно насилий. Не все твои предки вели скромный и праведный образ жизни, хотя их отпевали священники. Через двести лет смерть Салли Джапп станет еще одной легендой, которой будут пугать своих правнуков на День всех святых. А если ты действительно не можешь оставаться в Мартингейле, есть еще Гринвич. Больше докучать тебе своими предложениями не буду, но ты знаешь о моих чувствах к тебе.

Голос его звучал почти бесстрастно. Руки лежали небрежно на руле, он смотрел на дорогу внимательно, но без особого напряжения. Он верно знал, о чем она сейчас думает, потому что сказал:

— Пусть это тебя не беспокоит. Я не стану усложнять тебе жизнь и не буду навязывать свою помощь. Просто не хочу, чтобы мордовороты, которые попадаются тебе на пути, неправильно истолковали мое поведение.

— А ты по-прежнему хотел бы на мне жениться, если бы я сбежала?

— Не слишком ли мелодраматичная перспектива? А что еще каждый из нас делал последние десять лет? Но если ты готова выйти замуж, лишь бы сбежать из Мартингейла, не стоит приносить такую жертву. Когда мы выезжали из Кэннингбери, мы повстречали Дэлглиша с его помощником. Полагаю, они направлялись по тому же маршруту. Твоя интуиция насчет Проктора не обманывает тебя.

Они молча поставили машину в гараж и вошли в прохладную прихожую. Вверх по лестнице поднималась Кэтрин Бауэрз. Она несла поднос, прикрытый салфеткой, и от ее белого нейлонового халата, который она обычно надевала, когда дежурила возле Саймона Макси, веяло прохладой и целесообразностью. Малоприятно видеть, как другой умело, у всех на виду выполняет обязанности, которые, по совести сказать, твоя забота. У Деборы хватило честности признаться себе, отчего она вдруг разозлилась. Она попыталась скрыть свою злость непривычной для нее словоохотливостью:

— Ужасные похороны, верно, Кэтрин? Простите нас с Феликсом, что мы сбежали. Отвезли домой миссис Проктор; я вдруг решила, что убийца — этот негодяй дядя Салли.

На Кэтрин ее слова не возымели действия.

— Я спросила инспектора о дяде, когда он допрашивал меня во второй раз. Он сказал, что у полиции есть все основания считать, что мистер Проктор не мог убить Салли. Но он не объяснил какие. По-моему, это его забота. Один Бог знает, сколько и без того в доме дел.

И она пошла наверх. Глядя ей вслед, Дебора сказала:

— Я, может, жестокая, но если убийца — один из обитателей Мартингейла, я бы предпочла, чтобы это была Кэтрин.

— Не похоже, — сказал Феликс. — Не могу себе представить, что она способна на убийство.

— А всех нас представляешь? Даже маму?

— Ее как раз могу, думаю, она способна, если сочла бы, что это необходимо.

— Не верю, — сказала Дебора. — Но даже если бы это было правдой, ты можешь представить себе, чтобы она не призналась, — ведь полиция оккупировала Мартингейл, подозревают других людей, мисс Лидделл и Дерека Пуллена, к примеру?!

— Нет, — ответил Феликс. — Нет, этого представить не могу.

Глава седьмая

1

«Розовый коттедж» на Нессингфорд-роуд радовал глаз: старинная постройка конца восемнадцатого века, скорее всего в нем жили раньше сельскохозяйственные рабочие, и какой-нибудь проезжавший мимо автомобилист не без основания решил бы, что из него может получиться славный дом, приложи к нему руки. В руках Пуллена он превратился в копию муниципального дома, каких сотни тысяч. Огромная гипсовая овчарка водрузилась на подоконнике, заслонив собой весь оконный проем гостиной. За ней — подхваченные голубой лентой кружевные занавеси спадали изящными складками. Парадная дверь вела прямиком в гостиную. Здесь страсть Пуллена к современному интерьеру вышла из берегов, в результате получилось нечто на удивление раздражающее и нелепое. Одна стена была оклеена обоями — розовые звезды по голубому полю. Противоположная стена просто выкрашена в розовый цвет — в тон звездам. Стулья обиты голубым в полоску материалом, очевидно специально подобранным в тон к обоям. Бледно-розовый ковер здорово пострадал от шлепавших по нему туда-сюда грязных башмаков. Все — неряшливо, непрочно, непросто, с вывертом. На Дэлглиша дом произвел гнетущее впечатление.

Дерек Пуллен и его мамаша были дома. Миссис Пуллен прореагировала не так, как это подобает нормальной женщине, когда в дом приходит полиция, расследующая дело об убийстве, — она встретила их потоком слов, словно давно уже поджидала их, никуда из дома не выходила. Фразы накатывали одна на другую. Как она рада их видеть… ее брат — полицейский констебль… может, слышали о нем… Пуллен в Баркингвэе… всегда лучше сказать полицейским правду… да нет, им-то нечего особенно сказать… бедняжка миссис Макси… ушам своим не поверила, когда мисс Лидделл сказала ей… дома Дереку сказала, он тоже не поверил… такую приличный человек не выберет… а Макси такие гордые… такая девчонка сама себе беду находит. Пока она лопотала, ее бледные глазки бессмысленно блуждали по лицу Дэлглиша. В глубине комнаты стоял ее сын, собравшись с духом перед неизбежным.

Итак, Пуллен узнал о помолвке поздно вечером в субботу, полиция уже установила, что вечером он был в Королевском театре, в Стрэтфорде, с компанией со своей работы, на празднике не был.

Дэлглишу с трудом удалось выпроводить говорливую миссис Пуллен на кухню и задать ее сыну несколько вопросов. Дерек тоже сердито выговаривал матери, чтобы она их одних оставила. Он явно ждал прихода Дэлглиша. Когда мать сказала, что пришли Дэлглиш с Мартином, он вскочил со стула с решительным и вместе с тем жалостным видом человека, потратившего все свои скудные душевные запасы на ожидание этой минуты. Дэлглиш беседовал с ним очень мягко. Словно с собственным сыном говорил. Мартин уже знал эту его манеру. Надежный способ, когда имеешь дело с неврастениками, людьми эмоциональными, особенно если их тяготит чувство вины. Чувство вины, думал Мартин, забавная вещь. Парнишка этот небось и виноват-то только в том, что пару раз обнял ее да поцеловал, но покоя ведь себе не найдет, пока не выложит все кому-нибудь. С другой стороны, он может быть убийцей. Если так, страх заставит его молчать подольше. Но в конце концов он расколется. Скоро он поймет, что Дэлглиш — терпеливый, нестрогий, всемогущий заступник, духовный отец, перед которым он жаждет открыться. А потом — другая беда; попробуй застенографируй его бред — начнет себя обвинять, виноватиться. Сам себя выдаст, Дэлглиш это отлично знал. Сержант Мартин, не отличавшийся сентиментальностью, не раз думал, до чего же у сыщика паршивая работенка.

Но пока что Пуллен вел себя на допросе нормально. Признался, что проходил мимо Мартингейла в субботу поздно вечером. Занимался, готовился к экзаменам и решил перед сном прогуляться. Он часто гуляет поздно вечером. Мать может подтвердить. Он взял конверт из Венесуэлы, найденный в комнате Салли, нацепил погнутые очки и, близоруко щурясь, стал рассматривать нацарапанные даты. Потом тихо сказал, что это он писал. Конверт — от его друга из Южной Америки. Он записал на нем время, когда сможет повстречаться с Салли Джапп. Не помнит, когда отдал его ей, но даты — дни их свиданий в прошлом месяце.

— Она обычно запирала дверь и спускалась к вам по водосточной трубе? — спросил Дэлглиш. — Не бойтесь выдать ее секрета. Мы нашли отпечатки ее рук на трубе. Что вы делали во время ваших свиданий?

— Пару раз гуляли по саду. А чаще сидели в старой конюшне, что напротив ее комнаты, и разговаривали. — Ему, видно, показалось, что на лице Дэлглиша недоверие, он вспыхнул и сказал, оправдываясь: — Мы не занимались любовью, если вы об этом. Мне кажется, все полицейские подозревают в людях только грязные намерения, но она была не такой.

— А какой? — мягко спросил Дэлглиш. — О чем вы говорили?

— Да о чем угодно. Обо всем. Ей не хватало приятеля-сверстника. Ей, конечно, несладко жилось в приюте, но там можно было с девчонками пошутить. У нее была поразительная мимика. Я буквально видел и слышал, как лопочет мисс Лидделл. Она и о своем доме рассказывала. Ее родители погибли в войну. У нее все по-другому бы сложилось, если бы они были живы. Отец у нее преподавал в университете, они совсем не так жили, как ее тетка. Культурно жили… по-другому, в общем.

Дэлглиш подумал, что Салли Джапп очень любила давать волю воображению, а в Дереке Пуллене она нашла доверчивого слушателя. Но в этих свиданиях было еще что-то, о чем Пуллен предпочел не рассказывать. Девчонка использовала его в каких-то целях. Но в каких?

— Вы приглядывали за ее малышом, когда она ездила во вторник в Лондон накануне смерти?

Это был выстрел в темноте, но Пуллен вроде бы и не удивился, что Дэлглиш знает об этом.

— Да. Я работаю в муниципалитете и могу, когда надо, взять отгул. Салли сказала, что ей надо поехать в город. Почему бы ей не съездить, подумал я. Может, в кино хочет сходить или по магазинам пройтись. Другие же матери могут…

— Странно, что Салли не оставила малыша в Мартингейле, раз ей надо было ехать в Лондон. Миссис Балтитафт, верно, иногда оставалась с ним. Эта конспирация, правда, какая-то неестественная.

— Салли всегда так. Любила секреты. Я думаю, когда она убегала по ночам из Мартингейла, она получала удовольствие от самого этого факта. Иногда мне казалось, что не так-то уж она и радуется нашим свиданиям. Беспокоилась за малыша, ко сну ее клонило. Но ей нужны были эти свидания. Сама мысль, что она убегает из дома, доставляла ей на следующее утро удовольствие.

— А вы не говорили ей, что если о ваших свиданиях прознают, то всыпят вам обоим?

— Мне-то с какой стати? — ответил Пуллен мрачно.

— Вы, по-моему, только прикидываетесь простачком. Готов поверить, что вы с мисс Джапп не были любовниками, потому как думаю, что умею разбираться, когда мне лгут, а когда правду говорят, да и слова ваши совпадают с тем, что я знаю о вас. Но ведь вы вряд ли можете рассчитывать, что другие окажутся столь же понятливыми. Факты истолковываются с точки зрения общепринятых взглядов так, как большинство видит их, особенно в конкретных обстоятельствах.

— Это верно. Раз у девушки незаконный ребенок, она должна быть нимфоманкой.

Парнишка произнес последнее слово неуверенно, будто он только что узнал его и в первый раз применил.

— Видите ли, я сомневаюсь, знают ли они, что это слово обозначает. Может, у людей действительно мерзкие мозги, но просто удивляет, как часто эта мерзость торжествует. Не думаю, что Салли Джапп была до конца откровенна с вами, когда убегала из Мартингейла в конюшни. Наверняка вы тоже об этом задумывались.

— Да, согласен.

Парень убито смотрел в сторону, а Дэлглиш ждал. Он чувствовал, что тот еще что-то хочет ему объяснить, но мучается от своего косноязычия, от того, что не сообразит, как объяснить двум полицейским офицерам, которые и знать-то ее не знали, какая она, Салли, — живая, веселая, бесшабашная. Да это и понятно. Он не сомневался в том, как рассказ Пуллена будет воспринят присяжными заседателями, и радовался, что это уж не его забота — втолковывать дюжине мужиков, что молоденькая, хорошенькая и уже попавшая к судьбе в немилость женщина по ночам выскальзывала из спальни, бросала малыша, хоть и ненадолго, исключительно из любви к задушевным беседам с Дереком Пулленом.

— Мисс Джапп никогда не говорила вам, что боится кого-нибудь, что у нее есть враг? — спросил он.

— Нет. Не больно важная птица, чтоб у нее враги были.

«До субботнего вечера их не было», — подумал Дэлглиш.

— Она никогда не была с вами откровенна насчет ребенка? Насчет того, кто его отец?

— Нет. — Парнишка в какой-то мере преодолел свой страх, голос его звучал хмуро.

— Она не говорила вам, зачем ей нужно было поехать в Лондон в прошлый четверг?

— Нет. Попросила приглядеть за Джимми, потому что надоело таскать коляску по лесу и хотелось сбежать из деревни. Мы договорились, что она отдаст мне его на станции «Ливерпул-стрит». Прихватила с собой складную коляску, и я пошел с ним в парк Святого Иакова, а вечером вернул ей малыша, домой мы возвращались порознь. Не хотел давать повод нашим сплетницам языками чесать.

— Вы никогда не допускали мысли, что она влюблена в вас?

— Да я точно знаю, что нет. — Он метнул на Дэлглиша взгляд и сказал, словно сам этот доверительный вопрос поразил его: — Она даже не разрешала мне дотрагиваться до нее.

Дэлглиш переждал, а потом спокойно сказал:

— Это не ваши обычные очки? А что с вашими?

Парень сдернул очки и прикрыл стекла руками жалким в своей бессмысленности жестом. Потом, осознав значение этого инстинктивного жеста, полез в карман за носовым платком и сделал вид, будто протирает их.

Дрожащими руками он водрузил очки снова себе на нос, косо, кое-как, и сказал еле слышным от страха голосом:

— Потерял я свои. Вернее, разбил. Чинить отдал.

— Разбил тогда же, когда синяк заработал?

— Да. На дерево налетел.

— Да что вы! На удивление в этих местах деревья опасные. Доктор Макси сказал мне, что поцарапал палец о дерево. Может, это одно и то же дерево?

— Неприятности доктора Макси не имеют ко мне никакого отношения. Не понимаю, о чем вы.

— А я думаю, что понимаете, — сказал Дэлглиш мягко. — Хочу попросить вас — обдумайте все хорошенько, о чем мы тут толковали, а потом сделаете заявление и подпишете его. Никакого пожара нет. Мы знаем, где вас найти, когда вы нам понадобитесь. А если вы или мама захотите меня видеть, дадите знать. И запомните — кто-то убил Салли. Если не вы, бояться вам нечего. В любом случае соберитесь с духом и расскажите все, что знаете.

Он переждал минутку, но ничего, кроме страха и твердой решимости, в пристальном взгляде паренька не увидел. Потом встал и дал знак Мартину, чтобы тот следовал за ним.

Через полчаса в Мартингейле раздался телефонный звонок. Дебора в эту минуту шла через холл к отцу с подносом, она остановилась, пристроила его на бедро и взяла трубку. Потом заглянула в гостиную.

— Это тебя, Стивен. Дерек Пуллен, — сказала она.

Стивен приехал домой нежданно-негаданно, всего на несколько часов, он не поднял головы от книги, но Дебора увидела, как напряглась его спина.

— Господи, что ему надо?

— Тебя ему надо. Похоже, чем-то обеспокоен.

— Скажи, Деб, пусть отвяжется.

Дебора перевела его фразу на более или менее любезный тон. На том конце провода зазвучали возбужденные, бессвязные слова. Отстраняя трубку, Дебора пробормотала какие-то успокаивающие восклицания и вдруг почувствовала, как к ней подступил приступ истерического хохота, в эти два дня то и дело готовый прорваться наружу. Она вернулась в гостиную.

— Подойди все-таки, Стивен. С ним правда что-то неладное. Ты-то какое к нему имеешь отношение? Он говорит, у него полиция была.

— И все? Не у него одного. Скажи ему, меня она около шести часов мучила. И еще не конец. Скажи, пусть помалкивает и перестанет трепыхаться.

— Может, лучше сам ему скажешь? — ласково спросила Дебора. — Я ведь не твое доверенное лицо и уж подавно не его.

Стивен негромко чертыхнулся и подошел к телефону. Остановившись в холле, чтобы поудобнее взять поднос, Дебора услышала его торопливые увещевания:

— Хорошо. Хорошо. Скажите им, если хотите. Я не останавливаю вас. Они, не исключено, подслушивают наш разговор… Нет, я не говорил, но это не должно иметь для вас значения… Юный рыцарь, да и только… Дорогой мой, меня совершенно не интересует, что вы скажете им, когда и как, но умоляю, не надоедайте мне со всей этой историей. До свидания.

2

Дэлглиш и Мартин сидели в небольшом зале гостиницы «Охотники за луной», им было явно не по себе: желудки вроде бы полные, а еда — жвачка какая-то. А их-то уверяли, что миссис Пиггот, державшая со своим мужем гостиницу, слывет радушной хозяйкой — кормит щедро, хотя и просто. Последнее замечание насторожило джентльменов, им столько на своем веку в вечных мотаниях по стране довелось испытать сюрпризов этой самой «простой английской кухни»! Мартин, судя по всему, страдал от нее сильнее. В годы военной службы во Франции и Италии он привык к континентальной кухне, наслаждался которой и во время своих отпусков за границей. Почти все свободное время и все свободные деньги он тратил именно на это. Они со своей веселой, непоседливой женой были заядлыми и неприхотливыми путешественниками, знали, что их примут и вкусно накормят практически в любом уголке Европы. Пока что, как ни странно, их нигде не постигало разочарование. Сейчас, ощущая тяжесть в желудке, Мартин с тоской вспоминал cassoulet de Toulouse[19], при мысли о poularde en vessu[20], которую он попробовал в первый раз в скромной гостинице в Ардене[21], у него засосало под ложечкой. Желания Дэлглиша были куда проще и четче. Он жаждал простой, прилично приготовленной английской еды.

Миссис Пиггот особенно пеклась о своих супах. Оно и видно — содержимое суповых пакетиков всегда было хорошо размешано, почти без комков. Она даже экспериментировала с приправами и готовила супы из свежих помидоров (суп оранжевого цвета) и бычьих хвостов (красновато-коричневый), до того густые, что ложка стояла, и до того острые, что обжигало рот и глаза. Вслед за супом были поданы бараньи котлеты, живописно угнездившиеся в картофельном холмике и выложенные по обеим сторонам консервированными бобами, неправдоподобно крупными и светлыми. На вкус они напоминали соевую муку. От них тянулось нечто зеленоватое, имеющее весьма отдаленное сходство с каким-либо овощем и плохо сочетающееся с серой подливой. Затем подали пай с начинкой из яблока и черной смородины, не ведавших о возможности союза меж собой до того, как заботливая рука миссис Пиггот соединила их и, не поскупившись, прикрыла синтетическим кремом.

Мартин усилием воли заставил себя переключиться с созерцания этих кулинарных кошмаров на занимавший их обоих сюжет.

— Странно, сэр, что доктору Макси понадобилось звать Герна, чтобы тот помог ему с лестницей. Ведь с ней справиться крепкому мужчине и одному под силу. Самый короткий путь к старым конюшням по черной лестнице. А он вместо этого пошел искать Герна. Такое впечатление, будто без свидетеля боялся этот труп обнаружить.

— Очень может быть. Даже если не он убил девушку, ему нужен был свидетель, когда он входил в комнату, не зная, что его там ждет. К тому же он был в пижаме и халате. Вряд ли это самая удобная одежда для того, чтобы лазить по лестницам и в окна.

— Сэм Боукок подтвердил в основном рассказ Макси. Но это ничего не значит, пока не будет установлено, когда наступила смерть. Однако доказывает, что в одном Стивен не лжет.

— Сэм Боукок любые слова любого Макси подтвердит. Этот человек — находка для адвоката. Помимо его умения говорить мало, но при этом создавать впечатление абсолютной, самой искренней правдивости, он действительно убежден, что никто из Макси не виноват. Вы же слышали его слова: «В этом доме — порядочные люди». Истина, не требующая доказательств. И он не отступится от нее, даже представ перед всемогущим Богом на престоле Судии. А Олд-Бейли[22] его не пугает.

— Думаю, он дает честные показания, сэр.

— Конечно, ты так думаешь, Мартин. Он бы мне больше по душе пришелся, если бы не смотрел на меня как-то странно — словно немного забавляется, немного сочувствует мне. Такой точно взгляд я замечал у стариков из глубинки. Да ты и сам сельский житель. Уверен, можешь растолковать мне, что он означает.

Без сомнения, Мартин мог, но скрытность была самой доблестной чертой его характера.

— По-моему, он очень музыкальный старик. Проигрыватель у него отменный. Забавно, что в такой развалюхе — такой отличный современный аппарат, с отличным звуком.

Проигрыватель и полки с долгоиграющими пластинками и правда бросались в глаза в гостиной, в которой почти все предметы были реликвиями прошлого. Видно, Боукок к свежему воздуху относился столь же уважительно, как и многие сельские жители. Два крохотных оконца были закрыты, и никаких признаков, что их вообще когда-нибудь открывали. Старые-престарые обои с веночками из выцветших розочек. Трофеи и сувениры Первой мировой войны — отряд кавалеристов на старой фотографии, медали под стеклом, репродукции грязновато-бурых портретов короля Георга V и королевы.

Семейные фотографии; постороннему вряд ли удалось бы определить степень родства запечатленных на них персонажей. Кто этот серьезный молодой человек с бакенбардами возле своей невесты, девицы, одетой по моде эдуардианского времени[23], — отец или дед Боукока? Хранил ли он память и фамильную верность этим сепиям, на которых застыли группы мужчин в котелках и выходных костюмах и их крепкие плоскогрудые жены и дочери? Над камином висели снимки более позднего периода. Стивен Макси, переполненный гордостью по случаю своей первой прогулки на лохматом пони, рядом, несомненно, Боукок, хоть он тут и моложе. Дебора Макси (волосы собраны в конский хвост), наклонясь с седла, берет розочку. В скоплении старых и новых предметов сказывалась привычка бывалого солдата бережно хранить свое личное имущество.

Боукок пригласил их в дом с приятной учтивостью. Он ужинал. Хоть он и жил бобылем, на стол он выставил все, как обычно делают женщины, чтобы под рукой было. На нем красовались буханка черствого хлеба, банка с вареньем и ложка сверху, стеклянный с орнаментом кувшин с ломтиками свеклы; другой кувшин — с весенним луком; огурец, аккуратно сложенный в маленькую банку. В центре — миска с салатом латуком соревновалась за лидерство на этом пиршестве с огромным домашней выпечки пирогом. Дэлглиш вспомнил, что дочка Боукока замужем за фермером из Нессингфорда и приглядывает за отцом. Пирог, должно быть, олицетворял самый свежий пример дочерней заботы. Вдобавок к этим разносолам, судя по запаху и по тарелкам, Боукок только что расправился с жареной рыбой и картошкой.

Дэлглиша и Мартина уютно устроили в тяжелые кресла, стоящие по обеим сторонам камина, — даже в этот теплый июльский день в камине был разведен огонек, его слабый белесый пламень почти не был виден в потоке солнечного света, льющегося из окна, обращенного на запад. Им предложили по чашечке чаю. После этих церемоний Боукок, безусловно, счел, что знаки гостеприимства не прошли бесследно, теперь долг его дорогих гостей сообщить, зачем они пожаловали. Он снова принялся за еду, отламывая куски хлеба худыми смуглыми пальцами, машинально, рассеянно отправляя их в рот, молча и сосредоточенно пережевывая. Он не позволял себе лишних замечаний, вдумчиво отвечал на вопросы Дэлглиша, отчего казалось, что у него просто нет никакого интереса к этой беседе, не то что ему не хочется быть полезным. Он разглядывал обоих полицейских с откровенной усмешкой, оценивающе, и это несколько смущало и очень даже раздражало Дэлглиша, которому в ляжки впивался конский волос кресла, а от жары пот тек по лицу ручьями.

Неторопливый обмен вопросами и ответами не дал ничего нового, ничего неожиданного. Стивен Макси был здесь в тот вечер. Он пришел, когда передавали девятичасовые новости. Боукок не помнил, когда он ушел. Довольно поздно. Мистер Стивен скорее запомнил. Очень поздно? «Да. После одиннадцати. Может быть, позднее. Может, гораздо позднее». Дэлглиш сухо заметил, что, безусловно, мистер Боукок вспомнит более точное время, когда у него будет возможность подумать. О чем они говорили? «Больше слушали Бетховена. Мистер Стивен не очень разговорчив». Боукок так это сказал, словно сожалел, что сам-то он чересчур болтлив, а уж весь мир и особенно полицейские — удручающе болтливы. Ничего нового не выяснилось.

Он почти не видел Салли во время праздника, только к вечеру уже, когда она катала малыша на пони, и потом часов в шесть, когда у мальчишки из воскресной школы шар застрял в ветках вяза и мистер Стивен принес лестницу, чтобы достать его. Салли была рядом, тут же и малыш в коляске. Боукок запомнил, что она держала лестницу. А так он ее и не видел. Да, он видел Джонни Уилкокса. Минут десять четвертого или что-то в этом роде. Он выскользнул из палатки, где пили чай, с каким-то подозрительным свертком. Нет, Боукок его не остановил. Уилкокс вполне приличный парнишка. Мальчишки не очень-то рвались помогать с чаем. Боукок сам в юности таким был. Раз Уилкокс сказал, что он вышел из палатки в полпятого, значит, он маленько привирает, вот и все. Парень максимум полчаса поработал. Может, старика и занимало, с чего это вдруг полиция интересуется Джонни Уилкоксом и его провинностями, но виду он не показывал и на все вопросы Дэлглиша отвечал с одинаковым хладнокровием и напускной искренностью. Он ничего не знал о помолвке мистера Макси и в деревне никаких разговоров не слышал — ни до, ни после убийства.

— У нас есть охотники языками помолоть. Не надо их всерьез воспринимать. Люди они неплохие и хозяева хорошие.

Больше он ничего не сказал. Сомневаться не приходилось, если бы он переговорил со Стивеном Макси и знал, что от него требуется, он куда четче запомнил бы время, когда Макси ушел от него той ночью. А сейчас он был начеку. Но то, что он предан Макси, очевидно. Они ушли, а он продолжал свою трапезу в гордом одиночестве, взволнованный их визитом, предаваясь под аккомпанемент музыки воспоминаниям.

— Да, — сказал Дэлглиш, — не похоже, что нам удастся выудить из Боукока что-нибудь стоящее о Макси. Молодой Макси знал, куда ему пойти, чтобы иметь алиби. Хотя кое-чего мы добились. Коль скоро Боукок не ошибается, а уж он-то наверняка точнее, чем Джонни Уилкокс, встреча на сеновале происходила до половины пятого. И это совпадает с нашими сведениями о дальнейших передвижениях Джапп, включая эпизод в чайной палатке, когда она пришла точь-в-точь в таком же платье, как у миссис Рискоу. До без четверти пять Джапп в этом наряде никто не видел, следовательно, она переоделась после беседы на сеновале конюшни.

— Смешной номер она отколола, сэр. А зачем она ждала именно этого часа?

— Не исключено, что она купила платье для какого-нибудь парадного выхода. Может, во время беседы что-то изменилось, и она больше не зависела от Мартингейла. И потому могла себе позволить последний жест. С другой стороны, если она еще до субботы знала, что выйдет замуж за Макси, она вольна была позволить себе эту выходку, когда взбредет в голову. Любопытное несовпадение в показаниях насчет этого предложения руки и сердца. Если верить мистеру Хинксу — почему бы и нет? — Салли Джапп уже знала, что выходит замуж, когда повстречала его в предыдущий четверг. С трудом мне верится, что у нее было два жениха, не такой уж нынче избыток претендентов. А что до романов молодого Макси, то тут тоже есть кое-что любопытное.

Он протянул лист тонкой бумаги, смахивающий на бланк. На нем значилось название небольшого прибрежного отеля.

«Сэр!

Хотя мне приходится беречь свое доброе имя и я не особенно жажду иметь дело с полицией, я сочла своим долгом сообщить Вам, что в прошлом году двадцать четвертого мая у нас в отеле останавливался некий Макси с дамой, которую он записал в книге регистрации как свою жену. Я видела фотографию в «Ивнинг Кларион» доктора Макси, замешанного в деле об убийстве в Чадфлите. В газете сказано, что он холостяк, а это тот самый человек. Я не видела фотографии убитой девушки, потому ничего не могу сказать о ней, тем не менее сочла своим долгом довести вышеизложенное до Вашего сведения. Конечно, моя информация может ничего и не прояснить, но мне не хотелось бы оказаться впутанной в неприятную историю, и потому буду Вам весьма благодарной, если мое имя останется в тени. А также название моего отеля, который всегда обслуживал весьма почтенную публику. Макси останавливался у нас всего на одну ночь; вел себя очень спокойно, но мой муж считает, что наш долг сообщить Вам эту информацию. Пишу Вам без всякой предубежденности.

Искренне Ваша

Лайли Бервуд (миссис)».

— Эта дама на удивление печется о своем долге, — сказал Дэлглиш, — правда, трудновато понять, что она имеет в виду под «предубежденностью». Чувствую, что над этим письмом изрядно попотел ее муженек, над формулировочками тоже, но предпочел его не подписывать. Я посылал нашего шустрого юнца Робсона разузнать, что там да как, не сомневаюсь, он получил максимум удовольствия. Да к тому же ему удалось убедить их, что та самая ночь не имеет ничего общего с убийством и что самое лучшее для репутации отеля и для них самих выбросить эту историю из головы. Хотя все не так-то просто. Робсон захватил с собой несколько фотографий, и они подтвердили одну мою небезынтересную версию. Как вы думаете, кто был соучастником грехопадения Макси?

— Мисс Бауэрз, сэр?

— Именно. А я-то надеялся удивить вас.

— Но кто же еще, сэр, если предположить, что это кто-то из местных. У нас нет никаких оснований считать, что доктор Макси давно крутит роман с Салли Джапп. Почти год прошел.

— Стало быть, вы не склонны придавать этому серьезное значение?

— Просто молодые нынче не относятся к этому так серьезно, как нас учили.

— Грешат-то они столько же, но просто легче относятся к греху. У нас нет оснований думать, что мисс Бауэрз такого же десятка. Ее, наверно, потрясло случившееся. Она не произвела на меня впечатления человека, чуждого условностей, она без ума от Макси и не настолько умна, чтобы скрывать это. Думаю, она спит и видит, как бы ей выйти замуж за Макси, и ее шансы после субботней ночи значительно выросли. Она присутствовала при той сцене в гостиной. Она знала, что ей предстоит потерять.

— Думаете, это еще продолжается, сэр? — Сержант Мартин никогда не мог заставить себя более конкретно формулировать все связанное с грехами плоти. Он такого наслушался и насмотрелся за тридцать лет работы в полиции, что пора бы ему лишиться иллюзий, но человек он был крепкой закалки, к тому же добрый, он так и не поверил, что люди такие злые или такие слабые, какими их постоянно представляли в суде.

— Вряд ли. Этот уик-энд, не исключено, был единственным путешествием в страсть. Может, и совсем неудачным. Может, как вы уже достаточно сурово определили, минутный каприз. Но это осложняет дело. Любовь, такого рода любовь, всегда осложняет дело. Кэтрин Бауэрз относится к типу женщин, которые говорят своему мужчине, что они готовы на все ради него, и так иногда и оказывается.

— А она знала о таблетках, сэр?

— Никто не сознается, что сказал ей, думаю, она не кривила душой, настаивая, что ничего о них не знала. Ей могла сказать Салли Джапп, но они не очень-то ладили, вернее, насколько я выяснил, они просто не выносили друг друга. Но из этого ничего не следует. Мисс Бауэрз должна была знать, что в доме есть какое-то снотворное и где оно может храниться, знал и Герн.

— Странно, что он остался, а не уехал.

— Думаю, объяснение одно: убийство совершено кем-то из членов семьи, и он не уезжает, чтобы постараться отвести наши подозрения. Он даже, может быть, знает, кто убийца. Если так, боюсь, он не совершит промашки. Я попросил Робсона последить за ним. Его рапорт, если отбросить психологические домыслы — а он очень любит их высказывать, — подтверждает мои ожидания. Вот он. Досье на Феликса Герна. В годы войны — отличные отзывы. Бог знает как он их добился, или же все-таки война добила его. С 1945 года он болтается без дела, немного пишет. Он совладелец издательства «Герн энд Иллингворт». Его дед, Мортимер Герн, основал это издательство. Его отец женился на француженке, мадемуазель Аннет д’Апприус, в 1919 году. Этот брак укрепил их материальное положение. Феликс родился в 1921 году. Получил образование в обычных и закрытых дорогих учебных заведениях. С Деборой Рискоу его познакомил ее муж, его школьный товарищ, который был намного его младше, в Мартингейле; судя по словам Робсона, он никогда не видел Салли Джапп до того, как посетил этот дом. У него самого очень приятный домик в Гринвиче, похожий на этот, за хозяйством приглядывает его бывший денщик. Ходят сплетни, что он и миссис Рискоу любовники, но доказательства у нас нет, а из слуги хоть калеными щипцами тащи — не вытащишь ничего. Да я и не знаю, есть ли что выяснять. Миссис Рискоу, конечно же, лгала, когда сказала, что они провели всю субботнюю ночь вместе. Полагаю, Феликс Герн мог в принципе убить Салли Джапп, чтобы вызволить Дебору Рискоу из затруднительного положения, но присяжные этому не поверят, да и я тоже.

— Он не держит таблеток?

— Нет. Не думаю, что стоит сомневаться в том, что таблетки, которые подбросили Салли Джапп, извлекли из аптечки мистера Макси. Тем не менее такие таблетки были еще кое у кого. Мартингейлский пузырек могли закопать таким эффектным способом для отвода глаз. По словам доктора Эппса, он выписывал это снотворное — соммейль — мистеру Макси, сэру Рейнольду Прайсу и мисс Поллак из приюта Святой Марии. Ни один из этих страдающих бессонницей людей не может сказать с определенностью, сколько у него было таблеток. И неудивительно. Обычно все относятся к лекарствам весьма небрежно. Где это сообщение? Вот оно. О мистере Макси нам все известно. Сэр Рейнольд Прайс. Рецепт он получил в январе этого года, лекарство купил четырнадцатого января у Гудлиффа. У него было двадцать три таблетки в гранулах, говорит, что принял приблизительно половину, а потом бросил. Очевидно, он быстро отделался от своей бессонницы. Логика подсказывает, что пузырек, найденный в кармане его пальто доктором Эппсом, принадлежит ему. Сэр Рейнольд готов признать это, хотя не помнит, когда сунул пузырек в карман. Не совсем подходящее место для снотворного, но он часто не ночует дома, так что, по его словам, вполне мог второпях положить его в карман. Нам хорошо известен сэр Рейнольд Прайс, местный бизнесмен cum[24] фермер, позволяющий себе небольшие убытки в сельском хозяйстве, которые он покрывает за счет прибыли со своего бизнеса. Он был вне себя, что кто-то, как он выразился, осквернил Чадфлит-Ньютаун, построив викторианский псевдозамок, да такой уродливый, что удивляюсь, почему никому не пришло в голову основать общество по его охране. Безусловно, сэр Рейнольд — обыватель, но, думаю, не убийца. Правда, у него нет алиби на прошлую субботу, от его слуг мы узнали, что он уехал на машине из дома около десяти вечера и вернулся только рано утром в воскресенье. Сэр Рейнольд чувствует себя таким виноватым, он так сконфужен из-за этой своей отлучки и так явно отмалчивается — как и положено истинному джентльмену, — что, думаю, тут кроется любовная интрижка. А когда мы надавим посильнее и он поймет, что ему грозит обвинение в убийстве, мы скорее всего узнаем имя леди. Он частенько отправляется куда-то на ночь, и, по-моему, эти экскурсии не имели отношения к Джапп. Он вряд ли рискнул бы поехать на своем «даймлере», если бы ему предстоял столь опасный визит в Мартингейл.

Нам все известно о мисс Поллак. Она, пожалуй, к таблеткам относится, как наркоман должен бы относиться к кокаину, но такого редко встретишь. Она долго сражалась с двумя дьяволами — искушением и бессонницей — и в конце концов пыталась бросить таблетки в унитаз, мисс Лидделл отговорила ее от этого и, может, вернула их доктору Эппсу. Доктор Эппс, по словам того же Робсона, не исключает, что она вернула их, но поручиться не может. Их было немного, и опасности они не представляли, к тому же они были в запечатанной упаковке. Чудовищная небрежность, по-моему, но люди так уж устроены. И снотворное не значится в списке ДДА[25], к тому же Салли Джапп положили всего лишь три таблетки, и, по здравому рассуждению, они были взяты из мартингейлского пузырька.

— А это вновь возвращает нас к семейству Макси и их гостям.

— Безусловно. И преступник не так уж глуп. Если мы не найдем эти таблетки и не докажем, что кто-то из Макси имел к ним доступ, никакого шанса на то, что мы сможем предъявить обвинение. Легко представить, что нас ждет. Салли Джапп знала о таблетках. Могла сама их принять. Их положили в кружку миссис Рискоу. Доказательств, что они были предназначены для Салли Джапп, нет никаких. Во время праздника любой мог проникнуть в дом и поджидать девушку. Просто так, без злого умысла. Кто угодно мог взять снотворное. И насколько я знаю теперь, убийца правильно рассчитал.

— Но если он нечаянно положил лишнюю дозу и тем самым убил девушку, это непреднамеренное убийство.

— Это невозможно. Эти барбитураты слишком медленно действуют, так что они плохое орудие смерти. Девушка могла быть в состоянии комы несколько дней, а потом прийти в себя. Любой врач это знает. С другой стороны, попробуй удуши сильную, здоровую девушку, да просто проберись к ней в спальню, если она не под действием снотворного. Комбинация довольно рискованная, но более надежная, чем если прибегнуть к одному из этих способов. К тому же не думаю, чтобы кто-нибудь смог проглотить смертельную дозу, даже не заподозрив, что он глотает. Соммейль не такой горький, как большинство снотворных средств, но не совсем безвкусный. Может, потому Салли Джапп мало выпила какао. Вряд ли сон одолел ее от такой мизерной дозы, но она приняла смерть не сопротивляясь. Вот что любопытно. Джапп или ждала своего ночного гостя, или не испугалась его. А если так, зачем надо было подбрасывать таблетки? Может, эти два события и не связаны одно с другим, но слишком уж странное совпадение — некто подложил опасное лекарство ей в ту же ночь, когда ее решили задушить. Да и следы от пальцев в неожиданных местах. Некто спустился по сточной трубе, но на трубе — только следы от пальцев Джапп, и весьма свежие. В мусорном ведре мы нашли банку из-под какао, но без бумаги, которой она была выстелена. На банке следы пальцев Джапп и Балтитафт. На задвижке в спальне только следы пальцев Джапп, хотя они почти стерты. Герн говорит, что брался за задвижку носовым платком, когда открывал дверь, что — учитывая обстоятельства — свидетельствует о присутствии выдержки у него. Можно сказать, даже слишком большая выдержка, Герн — единственный из всех, кто не теряет голову в момент опасности и не забывает о самом важном.

— Тем не менее что-то его здорово выбило из колеи к тому времени, как он пришел на допрос.

— Верно, сержант. Я бы спокойно отнесся к его выпадам, если бы не считал, что это он со страха. Люди иногда со страха именно так себя ведут. Бедняга просто жалкое зрелище собой представлял. Учинил какой-то дикий спектакль. Даже Проктор, и тот классом выше представление устроил, один Господь знает, как он напуган.

— Мы знаем, что Проктор не мог совершить убийство.

— Это знает и Проктор. Но врал он без зазрения совести, только мы его расколем, когда придет время. Думаю, насчет телефонного звонка он не врал, во всяком случае, почти что не врал. Ему не повезло, что дочка подошла к телефону. Если бы он взял трубку, сомневаюсь, чтобы он упомянул об этом звонке. Он по-прежнему настаивает на том, что звонила мисс Лидделл, и Берил Проктор подтверждает, что звонившая представилась именно так. Сначала Проктор сказал жене и нам, что она звонила просто сообщить, как дела у Салли. Когда мы позднее вновь задали ему этот вопрос, прибавив, что мисс Лидделл отрицает, что звонила ему, он продолжал стоять на своем: сказал, что то была или она, или кто-то, притворившийся ею, но добавил, что она поделилась с ним новостью — Салли помолвлена и собирается замуж за Стивена Макси. Это уже, безусловно, более резонный мотив, чем просто желание рассказать, как поживает его племянница.

— Удивительно, как много людей знали о помолвке еще до того, как она состоялась.

— Или до того, как она состоялась по версии Макси. Он по-прежнему утверждает, что сделал Салли предложение под влиянием минуты, когда они повстречались в саду без двадцати восемь вечера, в ту субботу, и что раньше он и не думал просить Салли стать его женой. Это не значит, что она не думала о замужестве. Не строила планы. Но слов нет, говорить о радостном событии заранее не надо, можно сглазить. А что могло толкнуть ее сообщить об этом своему дяде, если не злорадство и стремление досадить ему? Коли так, зачем было притворяться мисс Лидделл?

— Вы готовы признать, сэр, что звонила Салли Джапп?

— Нам же говорили, что она умела великолепно подражать другим. Думаю, мы можем с уверенностью считать, что звонила Джапп, и немаловажно, что Проктор по-прежнему не хочет согласиться с этим. Еще одна небольшая тайна, которую, похоже, нам никогда не разгадать, — где была Салли Джапп после того, как уложила ребенка спать, вплоть до своего появления на парадной лестнице в Мартингейле. Никто ее в этот промежуток не видел.

— Разве нельзя допустить, что она была у себя в комнате с Джимми, а потом вышла взять какао на ночь, когда уверилась, что Марта легла спать и ей никто не помешает?

— Безусловно, это самое убедительное объяснение. Ее вряд ли встретили бы с распростертыми объятиями в гостиной и на кухне. Может, она хотела побыть одна. Право же, ей было о чем подумать.

Они помолчали. Дэлглиш размышлял о том, сколько разных нитей ведет к разгадке этого дела. Упорство, с которым Марта твердила об одном из недостатков Салли. Пузырек со снотворным, который кто-то второпях зарыл в землю. Пустая банка из-под какао, девушка с золотистыми волосами, смеявшаяся над Стивеном Макси, когда он снимал воздушный шар с вяза в усадьбе, анонимный телефонный звонок и рука в перчатке, мелькнувшая, когда кто-то закрывал люк на сеновал в конюшне Боукока. А в самой сердцевине этой тайны — непонятный характер Салли Джапп, разгадка которого все упростила бы.

Глава восьмая

1

Утро в четверг в больнице Святого Луки выдалось на редкость суетливым, и Стивен Макси вспомнил о Салли Джапп только за ленчем. Потом, как это всегда бывает, происшедшее словно ножом отсекло не требующую особых усилий приятную суету повседневности. Разговоры за столом казались сплошной фальшью, а его коллеги словно прятали неловкость, которую испытывали подле него, за потоком банальностей. Они слишком уж предусмотрительно отложили в сторону газеты, чтобы какой-нибудь заголовок ненароком не напомнил им, что среди них — человек, подозреваемый в убийстве. Как осторожно старались они втянуть его в беседу. Без излишнего нажима, чтобы он не подумал, что им жаль его. Но и не вяло, опасаясь, что он решит, будто они избегают его. Мясо дали отвратное, просто кусок картона. Он заставил себя проглотить немного — совсем никуда не годится, если подозреваемый отказывается от еды, изобразил на лице отвращение к пудингу. Его буквально одолела жажда действия. Если полиция не додумалась, то он сообразил, что надо делать. Бормоча извинения, он оставил своих коллег — пусть себе голову ломают. А как же иначе? Что удивительного в том, что они хотят задать ему один-единственный роковой вопрос?! Его мать (рука ее лежала на его руке, когда он взял телефонную трубку, лицо, искаженное горем и отчаянием, повернуто к нему) хотела спросить то же самое. И он ответил: «Можешь не спрашивать. Я ничего не знаю, клянусь».

В его распоряжении был один час, и он знал, что он сделает. Разгадка смерти Салли — в ее жизни, вернее, в жизни до приезда в Мартингейл. Стивен был убежден, что ключ к тайне в отце ребенка, если только удастся его найти. Он не задумывался над тем, что толкает его на эти поиски, рождено ли желание найти неизвестного мужчину логикой, любопытством или ревностью. Он искал облегчения в действии, сколь безуспешным оно ни оказалось бы.

Он помнил, как зовут дядю Салли, но точного адреса не помнил, пришлось поблуждать между разными Прокторами в поисках номера телефона обитателя Кэннингбери. Ему ответил неестественный, напряженный женский голос, видно, его обладательница не привыкла говорить по телефону. Когда он представился, наступило такое долгое молчание, что он решил — их разъединили. Он просто физически ощутил ее недоверие, словно оно передалось ему по проводу, и постарался рассеять его. Но она все еще мялась, и он поинтересовался, может, ей удобнее, чтобы он позвонил позднее и переговорил с мужем. Он вовсе не собирался ей угрожать. Представил себе, что она относится к тому типу женщин, которые не способны совершить даже пустяковый поступок самостоятельно. Реакция была неожиданной. Она выпалила:

— Ой, что вы! Нет! Вовсе не надо. Мистер Проктор не хочет говорить о Салли. Ни за что не звоните мистеру Проктору. В общем-то ничего страшного не случится, если вы узнаете, что вам надо узнать. Но лучше бы мистер Проктор вовсе не слышал, что вы звонили.

И она дала Стивену адрес. Когда Салли забеременела, она работала в Клубе подбора книг, в Сити, на Фальконе-Ярд.

Здание клуба стояло во внутреннем дворе рядом с собором Святого Павла. Пройти к нему требовалось узким темным проулком, нашел Стивен его с трудом, но сам двор оказался залит светом и был тихим, как площадь перед провинциальным собором. Скрежещущее крещендо городского транспорта здесь превратилось в приглушенный стон, точно отдаленный шум моря. Воздух пропитали речные запахи. Он с легкостью нашел нужное ему здание. На солнечной стороне двора в маленьком окошке клуба были выставлены книжки, которые предлагал клуб; витрина эта была устроена с тщательно продуманной небрежностью, на фоне драпировок из алого бархата. Клубу неспроста дали такое название. Он обслуживал любителей остросюжетных повествований, которым не важно было, кто их придумал, главное — избавиться от скучной процедуры самостоятельного выбора, они были убеждены, что книжный шкаф с книгами одинаковой величины, объема и цвета придаст благородство любой комнате. Клуб предпочитал, чтобы добродетель торжествовала, а порок был наказан. Тут остерегались непристойностей, избегали двусмысленностей и, чтобы не рисковать, не держали книг безвестных авторов. Неудивительно, что сотрудникам частенько приходилось рыться в старых рекламных списках издателей, чтобы обеспечить текущий выбор. Стивен отметил только несколько книг с импринтом «Герн энд Иллингворт». Удивительно, что они тут очутились.

Ступени, ведущие к парадной двери, были стерты добела, открытая дверь вела в небольшой уютный офис, предназначенный для тех посетителей, которые предпочитали сами выбрать книги раз в месяц. Стивен услышал, как пожилой чиновник мучительно вспоминает подробности и неожиданную концовку какого-то романа, дежурная библиотекарша бесконечно долго, оживленно его пытает на этот счет, считая, что ему не следует удаляться, пока он не помянет все достоинства предложенной ему книги. После того как он справился с этой задачей, последовал вопрос относительно мнения его ближайших родственников, а также его мнения о книгах, предложенных в прошлом месяце. Стивен терпеливо ждал, пока с этим будет покончено, и женщина, освободившись, перевела на него свой решительный, ясный взор. Небольшая карточка на столе гласила, что это мисс Титли.

— Простите, Бога ради, что задержала вас. Вы наш новый посетитель, верно? Я не имела удовольствия беседовать с вами раньше, если не ошибаюсь; со временем я со всеми нашими читателями знакомлюсь. Вот тот человек, что сейчас был, — Кэнон Тэтлок. Очень милый. Наш постоянный клиент. Но его нельзя было торопить. Нельзя.

Стивен, пустив в ход все свое обаяние, объяснил, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации по очень важному личному делу. Он не собирается ничего продавать и, откровенно говоря, не может долго задерживаться. Он просит прощения, что объясняет все скороговоркой, но дело действительно очень важное.

— По крайней мере для меня, — добавил он с улыбкой.

Улыбка ему удалась. Мисс Титли, естественно взволновавшись от непривычной ситуации, отошла в глубь кабинета и с кем-то тихо заговорила по телефону. Разговор затянулся. Она бросила на него несколько взглядов, словно хотела убедиться, насколько он внушает доверие. Наконец она положила трубку и вернулась сообщить, что мисс Молпас готова принять его.

Кабинет мисс Молпас был на третьем этаже. К нему вела узкая крутая лестница, покрытая дорожкой. Стивену и мисс Титли приходилось отступать в разные концы лестничной площадки, чтобы пропустить спускавшихся сотрудников.

Ни одного мужчины они не встретили. Наконец Стивен попал к мисс Молпас, она облюбовала себе прекрасное местечко. Три крутых лестничных марша были просто мизерной платой за вид, открывающийся поверх крыш, за сияние серебряной ленты, бегущей от Вестминстера. Мисс Титли скороговоркой представила Стивена, — ее объяснение было столь почтительно, сколь и нечленораздельно, — и испарилась. Мисс Молпас грузно поднялась из-за стола и предложила Стивену сесть в кресло. Кургузая смуглая женщина, на удивление простецкая. Лицо круглое и большое, прямая густая челка до самых бровей. Очки в роговой оправе такие массивные, что кажутся просто карикатурными. На ней были короткая твидовая юбка и белая мужская рубашка с желто-зеленым плетеным галстуком, напоминавшим Стивену отвратительную раздавленную гусеницу. Но голос у нее был приятный, а рука, которую она протянула ему, — прохладная и твердая.

— Вы Стивен Макси, верно? Я видела вашу фотографию в «Эко». Поговаривают, что вы убили Салли Джапп. Это правда?

— Нет, — сказал Стивен. — И никто из членов моей семьи не убивал. Но я пришел не для того, чтобы обсуждать, кто убил. Я хочу узнать, что удастся, о Салли. Подумал, вы сможете мне помочь. Я беспокоюсь о ребенке. Теперь, когда у него не стало матери, я думаю, очень важно найти его отца. Никто не объявился пока, но мне вдруг пришло в голову, что этот мужчина просто не знает о случившемся. Салли была очень независимой. Если он не знает и готов помочь Джимми, думаю, ему надо дать такую возможность.

Мисс Молпас подвинула к нему лежавшие на столе сигареты:

— Вы курите? Нет? Тогда я закурю. Вы немного не о том, верно? Лучше выкладывайте все начистоту. Вряд ли этот мужчина не узнал о случившемся. Как он мог не узнать? Непременно узнал. Ведь столько шуму в газетах было. И полиция сюда наведывалась насчет этого дела, но не припомню, чтобы ее волновала судьба ребенка. Искали скорее всего мотивы преступления. Они такие дотошные, предоставьте им этим заниматься.

Значит, полиция побывала здесь. Глупо, просто нелепо предположить, что не побывала, тем не менее известие мисс Молпас его очень расстроило. Так они все время будут его обгонять. Самонадеянность с его стороны — полагать, что он разузнает что-нибудь важное о Салли; опытная полиция, упорная и бесконечно терпеливая, конечно же, уже сама все вызнала. На его лице, должно быть, проступило разочарование, потому что мисс Молпас расхохоталась:

— Не унывайте! Вы еще сможете их обскакать. Ничем особенным я вам не помогу. Все, что мне было известно, я рассказала полиции, а они записали самым аккуратным образом, но я видела — ничего это им не дало.

— Может быть лишь одно — они окончательно утвердились в своей версии, что виновен кто-то из моей семьи.

— Но то, что никто из моих сослуживцев не виновен, — ручаюсь. Даже не могу представить себе, кто бы мог оказаться отцом ее ребенка. У нас здесь нет ни одного мужчины. Она, безусловно, забеременела, пока здесь работала, но можете даже не спрашивать меня, как это произошло.

— А какая она была, мисс Молпас? — спросил Стивен. Он выдавил из себя этот вопрос, понимая его абсурдность. Они все задают один и тот же вопрос, такое впечатление, что вдруг найдется человек, который в хаосе показаний и сомнений скажет: Салли была вот такой.

Мисс Молпас смотрела на него с любопытством.

— Вам самому следовало бы знать, какая она. Вы же были в нее влюблены.

— Если бы был влюблен, то знал бы ее хуже других.

— А вы не были.

То было утверждение, а не дерзкий вопрос. Стивен отреагировал на него с неожиданной откровенностью:

— Она мне нравилась, меня тянуло к ней физически. Думаю, это не назовешь любовью. Я никогда ничего другого ни к кому и не испытывал.

Мисс Молпас, отвернувшись от него, смотрела на реку.

— Верно. Сомневаюсь, способны ли вы вообще на подлинное чувство. Такой тип мужчины не способен. — Она снова повернулась к нему и заговорила быстрее: — Но вам интересно, что я о ней думаю. И полиции было интересно. Ответ у меня одинаков. Салли Джапп была хорошенькой, сообразительной, тщеславной, хитрой и ненадежной.

— Вы, похоже, знали ее очень хорошо, — сказал Стивен.

— Не совсем. Ее трудно было разгадать. Она проработала здесь три года, а я узнала о ее личной жизни не больше, чем в первый день ее прихода сюда. Вообще-то, взяв ее сюда, мы тем самым шли на риск. Вы, наверное, заметили, что молодежи у нас нет. Ее сюда не заманишь, если не будешь платить в два раза больше того, что они стоят, к тому же они меньше всего думают о работе. Я их не виню. В их распоряжении всего несколько лет на то, чтобы найти себе мужа, а в нашем клубе особенно не поживишься. К тому же они бывают жестокими, если их поставить с пожилыми женщинами работать. Видели когда-нибудь молодых кур — как они заклевывают больную птицу? А у нас здесь только старые птицы. Они, может, и медлительные, но зато методичные и на них можно положиться. Наша работа большого ума не требует. Салли слишком хороша была для нее. Никогда не пойму, почему она осталась у нас. Она работала после школы в агентстве по секретарским услугам и пришла к нам на время: из-за эпидемии гриппа нам рук не хватало. Ей у нас понравилось, и она попросилась остаться. Клуб наш разрастался, нам нужна была еще одна стенографистка. И я ее взяла. Как я уже говорила, мы рисковали. Она одна была моложе сорока пяти лет.

— Работа здесь не для честолюбивых, — сказал Стивен. — А с чего вы решили, что она была сообразительной девчонкой?

— Я наблюдала за ней, слушала ее. Мы здесь — коллекция бывших, она, должно быть, понимала это. Но она была умной, наша Салли. «Да, мисс Титли. Конечно, мисс Крум. Могу я достать вам это, мисс Меллинг?» Скромная, словно монашка, почтительная, словно викторианская горничная. Она совсем приручила бедняжек. Они говорили, как это замечательно, когда молоденькая девушка работает рядом. Делали ей подарки в день рождения и на Рождество. Обсуждали с ней ее будущее. Она советовалась с ними даже насчет своих нарядов! Будто ее хоть чуточку занимало, во что мы одеты и о чем думаем! Я бы сочла ее дурой, если бы это было так. Очень мило все у нее получалось. И неудивительно, что спустя несколько месяцев после появления Салли у нас сложилась невыносимая обстановка. Вы, может, еще не наблюдали подобного. Поверьте, это не очень приятно. Все были взвинчены, перешептывались друг с другом, обменивались колкостями, ни с того ни с сего вспыхивали ссоры и вражда. Старые друзья переставали разговаривать. Возникали какие-то непонятные дружеские связи. Началась чехарда и в самой работе, хотя некоторым, видно, все это было по душе. А мне — нет. Я понимаю, в чем крылась причина. Салли держала их в состоянии постоянной острой ревности, а бедняги не поняли этого. Они искренне привязались к ней. Мисс Меллинг, по-моему, полюбила ее. Если бы Салли призналась кому-нибудь, что она беременна, то именно Беатрис Меллинг.

— Можно мне переговорить с мисс Меллинг? — спросил Стивен.

— Нет, если вы не ясновидец, Беатрис умерла от неудачной операции аппендицита через неделю после ухода Салли. Ушла внезапно, даже не попрощавшись с ней. Вы верите, что можно умереть от разбитого сердца, доктор Макси? Нет, конечно, не верите.

— А что случилось, когда Салли забеременела?

— Ничего. Никто не узнал. Мы едва ли самая подходящая компания, чтобы заметить такую неприятность. А Салли! Кроткая, добродетельная тихоня Салли! Я обратила внимание, что она стала бледной, похудела за несколько недель. Потом просто расцвела. Свет излучала. У нее, наверно, была четырехмесячная беременность, когда она от нас ушла. Она вручила мне заявление об уходе за неделю и попросила никому не говорить. Ничего не объяснила, а я и не допытывалась. Откровенно говоря, мне стало легче. У меня не было удобного предлога избавиться от нее, но я очень скоро поняла, что мой эксперимент не удался. Однажды в пятницу она уехала домой, а в понедельник я сказала своим сотрудникам, что она уволилась. Каждый сделал собственное заключение, но, насколько мне известно, никто не догадался об истинной причине. Но шуму было много. Мисс Крум обвинила мисс Меллинг, что та выжила девочку — допекла ее своими собственническими инстинктами и приставаниями. Дабы не возводить на мисс Крум напраслину, скажу лишь, что она не имела в виду что-нибудь более зловещее, чем тот факт, что Джапп приходилось есть свои сандвичи в компании Меллинг, вместо того чтобы ходить в кафе «Лайонз», что за углом, вместе с Крум.

— Так что вы не знаете, кто этот мужчина и где она могла с ним познакомиться?

— Понятия не имею. Знаю только, что они встречались по субботам, с утра. Нам сообщил полицейский. Мы работаем пять дней в неделю, а по субботам наш клуб всегда закрыт. Салли, видно, сказала дяде с тетей, что он открыт. Она приезжала в город почти каждую субботу, будто бы на работу. Ловкий трюк. Они вовсе не интересовались ее работой, но если бы они ей стали звонить в субботу утром, они бы решили, что просто никто не подходит к телефону. Она была девица не промах, эта Салли.

В голосе звучали неодобрение и горечь, не иначе как личная обида клокотала в мисс Молпас. Что же еще ему расскажут о работе Салли в клубе, гадал Стивен.

— Вас поразило сообщение о ее смерти? — спросил он.

— Да каждый нормальный человек в ужас приходит, когда средь бела дня случается такое чудовищное событие, как убийство, в него просто поверить невозможно. Я поразмышляла над случившимся и теперь не так ужасаюсь и удивляюсь. Она от природы не была жертвой. А вот что действительно поразило меня, так это известие, что она была матерью-одиночкой. Я-то знала, что она слишком осторожная, слишком расчетливая, чтобы попасть в такую переделку! Ей скорее не хватало сексуальности, чем наоборот. У нас произошел один забавный инцидент спустя несколько недель после ее появления в клубе. Книги паковались в подвале, упаковщик был тихим мужчиной средних лет, коротышка, отец, кажется, шести детей. Мы его почти не видели, но один раз Салли послали вниз с каким-то сообщением для него. Он стал к ней приставать. Так, ничего страшного. Его уволили, он не мог понять — за что. Верно, пытался поцеловать ее, и только. Я всех деталей не знаю. Но она такой шум подняла, что можно было подумать — ее раздели догола и изнасиловали. Ее реакция достойна уважения, конечно, но современные девочки сами справляются с подобными ситуациями и не впадают в истерики. А Салли не притворялась, она действительно была напугана. Истинные страх и отвращение ни с чем не перепутаешь. Мне очень жалко было Джелкса. У меня брат — бизнесмен в Глазго, а Джелкс сам из Глазго, и я смогла найти для него там работу. Он хорошо устроился и извлек, безусловно, урок из случившегося, но поверьте мне, Салли Джапп не была нимфоманкой.

Это Стивен и сам прекрасно знал. Кажется, больше ничего не выудишь из мисс Молпас. Уже больше часа прошло, как он ушел из больницы, Стэнден, верно, потерял терпение. Он распрощался и без провожатых спустился на первый этаж. Мисс Титли по-прежнему сидела в приемной комнате и усмиряла разбушевавшегося члена клуба, которому совсем не понравились три книги, что ему дали. Стивен подождал какое-то время, пока они закончат разговор. Аккуратные ряды темно-бордовых томов всколыхнули какие-то воспоминания. Кто-то из его знакомых выписывает книги из Клуба подбора книг. Но не его коллеги по больнице. Он методично пробегал мысленным взором книжные полки своих друзей и знакомых и наконец нашел ответ.

— Мне, к сожалению, совсем некогда читать, — сказал он мисс Титли. — Но книги у вас прекрасные. Если не ошибаюсь, один из моих друзей — член вашего клуба. Вы знакомы с сэром Рейнольдом Прайсом?

Мисс Титли и в самом деле знала его. Сэр Рейнольд их почетный член. Он сам приезжает раз в месяц за книгами, они всегда так интересно беседуют. Очаровательный человек во всех отношениях сэр Рейнольд Прайс.

— Интересно, он видел здесь мисс Салли Джапп? — спросил неуверенно Стивен. Он надеялся, что мисс Титли удивится, но ее реакция была неожиданной. Она оскорбилась. Очень мягко, но в то же время непререкаемо она сказала, что мисс Джапп не имела возможности видеть в клубе сэра Рейнольда. Она, мисс Титли, — старшая в отделе выдачи. Больше десяти лет она на этом месте. Все члены клуба знакомы с мисс Титли, а она — с ними. В общении с клиентами необходимы такт и опыт. Мисс Молпас полностью доверяет ей, и в мыслях никогда у нее не было заменить ее кем-нибудь. Мисс Джапп, заключила мисс Титли, была всего лишь младшим библиотекарем. Неопытная девочка, не более того.

Стивену пришлось довольствоваться этой отповедью.

Он вернулся в больницу около четырех. Когда он проходил мимо привратницкой, его окликнул Колли — он наклонился через конторку с заговорщическим видом. В его старых добрых глазах сквозила тревога. Стивен вспомнил, что в больницу наведывалась полиция. Они наверняка беседовали с Колли. Интересно, здорово ли напортил старик в своей излишней преданности, изо всех сил стараясь не проболтаться. А проболтаться-то было не о чем. Салли только один раз была в больнице. Колли мог лишь подтвердить то, что полиция и так уже знала.

Привратник заговорил:

— Сэр, вам звонили. Из Мартингейла. Мисс Бауэрз просила вас немедленно с ней связаться. Дело срочное, сэр.

Стивен поборол в себе панику и, прежде чем задать вопрос, заставил себя порыться на почтовой полке, будто ищет письмо.

— Мисс Бауэрз что-нибудь пояснила?

— Нет, сэр.

Он решил позвонить из будки, что стояла в холле. Больше шансов, что тебя никто не услышит, хотя Колли мог без помех наблюдать за ним. Он специально отсчитал нужное число монет, не входя в будку. Как обычно, с Чадфлитом соединили не сразу, но Кэтрин, видно, сидела у телефона. Она взяла трубку чуть ли не раньше, чем зазвонил звонок.

— Стивен? Слава Богу, ты вернулся наконец. Приезжай, если можешь, немедленно домой. Кто-то пытался убить Дебору.

2

Между тем в гостиной дома 17 по Уиндермиер-Крисчент инспектор Дэлглиш вел допрос, неумолимо продвигаясь к истине. Вид у Виктора Проктора был как у загнанного зверя, который понял, что путь к отступлению перекрыт, но не может заставить себя повернуться и встретить свой конец. Его маленькие темные глазки беспокойно бегали по сторонам. Миролюбивые голос и улыбка исчезли. Ничего, кроме страха, не осталось. За последние десять минут морщины от носа ко рту словно стали глубже. На красном, тощем, как у цыпленка, горле конвульсивно подрагивал кадык.

Дэлглиш безжалостно наступал:

— Значит, вы признаете, что не возвратили деньги ассоциации «Помоги им немедля», которой вы заявили, что ваша племянница — сирота, лишившаяся родителей во время войны?

— Вероятно, я должен был сообщить им о двух тысячах фунтах, но ведь это был капитал, а не доход.

— Капитал, который вы истратили?

— Я должен был ее содержать. Не отрицаю, мне эти деньги были переведены как ее опекуну, чтобы я их сохранил, но я должен был ее кормить, разве нет? Нам всегда было трудно с деньгами. Училась она в школе бесплатно, но мы ее одевали. Мне нелегко было, поверьте.

— И вы продолжаете настаивать, что мисс Джапп не знала, что ее отец завещал ей деньги.

— Она тогда совсем маленькой была. А потом уже смысла не было говорить ей об этом.

— Потому что к тому времени эти деньги вы растратили?

— Я тратил их на нее, говорю вам. Я был вправе тратить их. Мы с женой были ее опекунами и делали все, что было в наших силах. А надолго бы их хватило, если бы отдали их ей, когда ей исполнился двадцать один год? Мы все эти годы ее кормили, не получая ни от кого ни пенса.

— Если не считать тех пожертвований, которые вы получали от ассоциации «Помоги им немедля».

— Но ведь она потеряла родителей во время войны, верно? Не больно-то они расщедрились. Хватало только на школьную форму.

— И вы продолжаете отрицать, что были в Мартингейле в прошлую субботу?

— Я уже сказал вам. Что вы прицепились ко мне? Не был я там, не был, что я там забыл?

— Может, вам захотелось поздравить племянницу в связи с ее помолвкой. Вы же сказали, что рано утром в субботу вам позвонила мисс Лидделл и сообщила об этом. А мисс Лидделл продолжает отрицать, что звонила.

— Ничем не могу помочь. Если это не Лидделл, значит, кто-то подделывался под нее. Откуда мне знать, кто это был?

— Вы абсолютно уверены, что не ваша племянница?

— Говорю вам, мисс Лидделл.

— Так, значит, под впечатлением от телефонного разговора вы решили поехать в Мартингейл, чтобы повидаться с мисс Джапп?

— Нет. Нет же, говорю вам. Я ездил весь день на велосипеде.

Дэлглиш неторопливо вытащил из портмоне две фотографии и положил их на стол. На них была запечатлена стайка детей, входящих в огромные кованые железные ворота усадьбы Мартингейл, личики — в гримаске, потому что каждый пытается убедить спрятавшегося фотографа, что именно он «самый счастливый ребенок, пришедший на праздник». За ними возвышаются взрослые, являя собой менее привлекательное зрелище.

Неприметная фигура в плаще возле столика с входными билетами, руки в карманах; мужчина получился не очень четко, но ошибиться нельзя. Проктор протянул было левую руку, словно хотел разорвать фотографию, но опустил.

— Ладно, — произнес он. — Лучше уж я скажу. Я был там.

3

Он быстро закончил все дела. И не в первый раз Стивен позавидовал тем, для кого личные заботы отнюдь не всегда стоят на втором месте после профессиональных. К той минуте, как он все сделал и заказал машину, он просто ненавидел больницу и что-то требующих, недовольных пациентов. Ему было бы легче, если бы доверился кому-то, рассказал о случившемся, но что-то его удерживало. Коллеги, верно, решили, что его вызывает полиция, что арест неминуем. Ну и пусть. Наплевать на них, пусть думают что хотят. Слава тебе Господи, он смоется отсюда, ведь здесь живые жертвуют собой ради полумертвых.

Потом он даже не мог вспомнить, как домчался до дома. Кэтрин сказала, что Дебора в безопасности, покушение не удалось, но Кэтрин дура набитая. Как они могли допустить такое? Кэтрин была спокойной, когда говорила по телефону, но подробности, которые она рассказала Стивену, хотя и весьма толково, ровным счетом ничего не прояснили. Кто-то проник в комнату к Деборе рано утром и пытался задушить ее. Она вырвалась и начала звать на помощь. Первой прибежала Марта, чуть позднее Феликс. К тому времени Дебора уже пришла в себя и притворялась, что проснулась от кошмарного сна. Но она была смертельно напугана и скрыть этого не могла, остаток ночи просидела у камина в комнате Марты, заперев все окна и двери, подняв как можно выше ворот халата и закутав им шею. К завтраку она вышла, обмотав шею шифоновым шарфом; она была немного бледной и утомленной, но вполне владела собой. Феликс, сидевший рядом с Деборой за ленчем, заметил синяк над шарфом и вытянул из нее признание. Потом посовещался с Кэтрин. Дебора умолила их не будоражить маму, и Феликс уступил ей, но Кэтрин настояла, чтобы послали за полицией. Дэлглиша в деревне не было. Констебль сказал, что он с сержантом Мартином в Кэннингбери. Феликс не стал оставлять ему никакой записки, а просто попросил, чтобы он как можно скорее приехал в Мартингейл. Миссис Макси они ничего не сказали. Старый Макси был совсем плох, они надеялись, что к тому времени, как ее мать что-то заподозрит, синяк у Деборы пройдет. Дебора, сказала Кэтрин, не столько боится, что на нее могут напасть, — ее в ужас приводит мысль, что происшедшее напугает мать. Они ждут Дэлглиша, но Кэтрин сочла необходимым поставить в известность Стивена. Она позвонила, не советуясь с Феликсом. Очень может быть, что Феликс не поддержал бы ее. Но пора кому-нибудь заняться этим делом серьезно. Марта ничего не знает. Дебора в ужасе еще и оттого, что Марта, как только узнает, не захочет оставаться в Мартингейле. Кэтрин не разделяет точку зрения Деборы. Раз убийца на свободе, Марта имеет право позаботиться о собственной безопасности. Глупо рассчитывать, что происшедшее можно долго хранить в тайне. Но Дебора угрожает, что, если полиция сообщит о происшедшем Марте или матери, она будет все отрицать. Поэтому Стивену следует немедленно приехать и принять решение. Кэтрин больше не в состоянии все решать сама. Это не удивило Стивена. Герн и Кэтрин и так уж слишком много на себя взяли. Дебора совсем рехнулась — хочет скрыть такое. Если только у нее нет на то серьезных оснований. Если опасность во второй раз оказаться в лапах убийцы пугает ее меньше, чем перспектива узнать истину. Пока его руки и ноги автоматически управлялись с переключателем скоростей, тормозом, рулем, мозг лихорадочно бился над вопросами. Сколько времени прошло между тем, как закричала Дебора и как у нее в комнате появились Марта и Феликс? Марта спала за стеной. Естественно, она проснулась первой. А Феликс? Почему он согласился утаить происшедшее? Безумие — относиться к убийце и к попытке убийства так, точно это какие-то военные приключения. Они прекрасно знают, что Феликс проявил себя героем, черт бы его побрал, но кому нужен его героизм в Мартингейле? И вообще, что они, собственно, знают об этом Феликсе? Дебора ведет себя странно. Не похоже на Дебору — звать на помощь. Раньше, когда она дралась, то впадала в ярость, а не в панику. Но тут он вспомнил ее застывшее в ужасе лицо, когда они увидели труп Салли, как ее внезапно затошнило, вспомнил, как она неверными шагами побрела к дверям. Кто знает заранее, как человек поведет себя в тяжкую минуту?! Кэтрин была молодцом, а Дебора сдрейфила. Но Кэтрин больше довелось сталкиваться с жертвами насильственной смерти. И у нее, должно быть, крепче психика.

Массивная дверь в Мартингейле была открыта. В доме царила странная тишина. Из гостиной доносились приглушенные голоса. Когда он вошел, на него устремились четыре пары глаз, и он услышал, как с облегчением вздохнула Кэтрин. Дебора сидела в кресле с подголовником у камина. Кэтрин и Феликс стояли рядом: Феликс — выпрямившись, весь внимание, а Кэтрин — протянув руки над спинкой кресла и положив их на плечи Деборы, словно хотела ее защитить и утешить. Дебора, похоже, не противилась. Голова ее была откинута на подголовник. Блузка с высоким воротом распахнута, желтый шифоновый шарф свисал с руки. Даже от дверей Стивену был виден пунцовый синяк над тонкой ключицей. Напротив Деборы в спокойной позе на краешке стула сидел Дэлглиш, но взгляд его был сосредоточенным и внимательным. Он и Феликс Герн напоминали разбежавшихся по разным углам комнаты, ощетинившихся кошек, конечно же, вездесущий сержант Мартин со своим блокнотом тоже где-то здесь, не иначе. Эту немую сцену нарушил бой часов — небольшие позолоченные часы пробили три четверти часа, уронив в тишину чистые, как хрусталики, звуки. Стивен быстро подошел к сестре и поцеловал ее. Щека была ледяной. Выпрямляясь, он встретился глазами с ее взглядом, но смысла его он не смог угадать. Может, мольба — или предупреждение? Он повернулся к Феликсу.

— Что случилось? — спросил он. — Где мама?

— Наверху с мистером Макси. Она почти все время теперь с ним. Мы сказали ей, что инспектор Дэлглиш пришел к нам, как обычно, что-то уточнить. Не надо ее пугать, ей и так тяжело. И Марту тоже. Если Марта всполошится и решит взять расчет, придется искать другую опытную сиделку, а сейчас не до этого. Даже если бы и смогли найти женщину, которая захотела бы к нам прийти.

— Вы кое о чем забыли, — оборвал его грубо Стивен. — Как насчет Деборы? Мы станем сидеть и ждать, когда убийца придет во второй раз?

Он решил сбить спесь с Феликса — думает, что все в доме ему подчинены, мол, надо кому-то обо всем заботиться, раз у сына хозяина дома на первом месте работа, а потом уж семья. Ответил Дэлглиш:

— Я обеспечиваю безопасность миссис Рискоу, доктор. Пожалуйста, осмотрите ее шею и выскажите ваше мнение.

Стивен повернулся к нему:

— Мне трудно выполнить вашу просьбу. Эппс — наш домашний врач. Почему бы его не позвать?

— Ведь я прошу осмотреть, а не лечить. Не время пускаться нам в глубокомысленные профессиональные дискуссии. Делайте то, о чем вас просят.

Стивен снова наклонился. Через минуту выпрямился и сказал:

— Он душил обеими руками: спереди чуть повыше ключицы, сзади — над лопатками. Синяки довольно большие, но царапин от ногтей или следов от больших пальцев нет. Гортань не задета, я в этом уверен. Через день-два синяки сойдут. Ей особого вреда не причинили. — И добавил: — По крайней мере ее физическому состоянию.

— Другими словами, — сказал Дэлглиш, — попытка была любительской?

— Можете, если это столь важно, определить и так.

— Для меня важно. Не думаете ли вы, что убийца прекрасно знал свое дело? Знал, куда и как давить, чтобы не причинить слишком большого вреда? Может, нас хотели убедить, что человек, убивший мисс Джапп, обладая подобными любительскими навыками, на большее и не способен? А вы что думаете, миссис Рискоу?

Дебора застегивала блузку. Она высвободилась из хозяйских объятий Кэтрин и начала обматывать шарф вокруг шеи.

— Простите, что я разочаровала вас, инспектор. Может, в следующий раз он лучше справится со своей работой. Мне он показался мастером своего дела, спасибо.

— Почему вы так спокойно реагируете на случившееся? — возмутилась Кэтрин. — Если бы миссис Рискоу не удалось высвободиться и закричать, ее не было бы в живых. Совершенно ясно, что в темноте ему было трудно, схватил, как смог, а ее крик напугал его. Не исключено, что это не первая попытка. Не забывайте, что снотворное было подброшено в кружку Деборы.

— Я не забыл, мисс Бауэрз. Как не забыл и то, что пропавший пузырек мы нашли под колышком с ее именем. А где вы были прошлой ночью?

— Помогала ухаживать за мистером Макси. Мы были всю ночь вместе с миссис Макси, если не считать минут, когда уходили в ванную комнату. После полуночи мы просто не расставались.

— А доктор Макси был в Лондоне. Покушение было совершено в удобное для всех вас время. Вы не видели этого таинственного убийцу, миссис Рискоу? Может, узнали его?

— Нет. Я спала не очень крепко. И решила, что мне снится кошмар. Я проснулась, когда почувствовала его пальцы на шее. Ощутила дыхание на лице, но узнать его не смогла. А когда я вскрикнула и стала искать выключатель, он выбежал. Я включила свет и закричала. Я была в ужасе. Даже не со страху. Сон и явь слились каким-то образом вместе. Я не понимала, где начинается одно и кончается другое.

— А тем не менее, когда пришла миссис Балтитафт, вы ничего не сказали ей?

— Не хотела пугать ее. Мы ведь ни на секунду не забываем, что где-то рядом бродит убийца, но нам приходится выполнять свои домашние обязанности. Ей не стало бы легче, если бы она узнала о случившемся.

— Вы очень радеете за ее душевный покой, но не думаете о ее безопасности. Остается удивляться вашему беспечному отношению к маньяку. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с маньяком. Но вы, надеюсь, не пытаетесь убедить меня, что мисс Джапп убита по ошибке, что ее приняли за вас?

Наконец заговорил Феликс:

— Мы ни в чем не пытаемся убедить вас, инспектор. Это ваша работа — убеждать нас. Мы только знаем, что случилось. Я согласен с мисс Бауэрз: миссис Рискоу в опасности. Полагаю, вы готовы обеспечить ее безопасность всеми возможными способами, на какие она вправе рассчитывать.

Дэлглиш посмотрел на него:

— Когда вы пришли в комнату к миссис Рискоу?

— Сразу же после миссис Балтитафт, я думаю, и минуты не прошло. Я вскочил с постели, как только миссис Рискоу стала звать на помощь.

— И ни вы, ни миссис Балтитафт не видели непрошеного гостя?

— Нет. Вероятно, он успел сбежать с лестницы до того, как мы вышли из своих комнат. Естественно, я никого не искал, потому что только утром мне сказали, что в действительности произошло. Потом стал искать, но никаких следов не обнаружил.

— А как, по-вашему, этот человек забрался в дом, миссис Рискоу?

— Вероятно, через балконную дверь в гостиной. Мы выходили в сад прошлой ночью и могли забыть запереть ее. Марта сказала, что утром она не была закрыта.

— Под словом «мы» вы имеете в виду себя и мистера Герна?

— Да.

— Вы были в халате, когда горничная пришла к вам в комнату?

— Да, я его надела как раз перед этим.

— И миссис Балтитафт поверила вашему рассказу о кошмарном сне и предложила вам провести остаток ночи у камина в ее комнате?

— Да. Она не хотела ложиться спать, но я заставила ее. Мы выпили чаю у камина.

— Значит, вырисовывается такая картина, — сказал Дэлглиш. — Вы пошли вечером прогуляться с мистером Герном по саду вокруг дома, где недавно было совершено убийство, а вернувшись, оставили балконную дверь открытой. Ночью некий незнакомец явился к вам в комнату, совершил неумелую попытку задушить вас непонятно по каким мотивам — во всяком случае, ни вы, ни кто иной не может даже предположить, что это за мотивы, а потом исчез, не оставив следов. И горло не очень-то пострадало, раз вы смогли закричать так, что вас услышали в соседних комнатах. Когда миссис Балтитафт и мистер Герн прибежали к вам, вы достаточно уже оправились от испуга и смогли сочинить историю о случившемся, а чтобы она выглядела правдоподобной, вы встали с постели, надели халат с высоким воротом. Не кажется ли вам такая версия слишком рациональной, миссис Рискоу?

— Нисколько, — грубо оборвал его Феликс. — Все, что происходит в этом доме, начиная с прошлой субботы, не назовешь рациональным. Но даже вы вряд ли допустите мысль, что миссис Рискоу пыталась сама задушить себя. Такие синяки сам себе не поставишь, а если они есть, то кто же наградил ее ими? Неужели вы действительно считаете, что присяжные не свяжут эти два преступления в один узел?

— Не думаю, чтобы присяжным пришлось рассматривать такую возможность, — сказал спокойно Дэлглиш. — Я практически закончил расследование причин смерти мисс Джапп. Приключившееся прошедшей ночью вряд ли изменит мои выводы, разве что внесет еще одну подробность. Пора заканчивать это дело, и я предполагаю подвести итог. Если миссис Макси не возражает, я хотел бы встретиться со всеми вами здесь в восемь вечера.

— Я нужна вам, инспектор?

Все повернулись к дверям. Элеонора Макси так тихо вошла в гостиную, что только Дэлглиш заметил ее. Она, не дожидаясь ответа, быстро подошла к сыну.

— Я рада, что ты приехал, Стивен. Тебе Дебора позвонила? Я и сама собиралась, если ему не станет лучше. Трудно судить, но, по-моему, наступила какая-то перемена. Пригласи мистера Хинкса. И Чарлза, пожалуйста.

Вполне естественно, подумал Стивен, что она зовет сначала священника, потом доктора.

— Я сначала сам поднимусь, — сказал он. — Конечно, если инспектор не возражает. Полагаю, дальнейшие обсуждения бесполезны.

— Но только до восьми вечера, доктор.

Возмущенному его тоном Стивену захотелось — уже в какой раз — сказать, что когда обращаются к хирургам, то обычно говорят «мистер». Но он воздержался от подобной педантичной мелочности, понимая, что это глупо, сейчас нужно помочь матери. И он уже несколько дней почти не вспоминал об отце. Надо немедленно пойти к нему.

Дэлглиш и его расследование, ужасное убийство Салли отступили перед новой и более безотлагательной необходимостью. Тут он, по крайней мере, может выполнить свой сыновний долг.

Но внезапно дверной проем загородила Марта. Она стояла, беззвучно открывая и закрывая рот, бледная, ее била дрожь. Из-за ее спины выступил высокий молодой человек. С ужасом взглянув на хозяйку и коротко махнув в сторону незнакомца — жест этот означал скорее, что она пытается помешать ему войти, чем приглашает в комнату, — Марта удалилась, издав какой-то звериный стон. Человек посмотрел ей вслед с любопытством, потом перевел взгляд на присутствующих. Он был очень высокий, больше шести футов, коротко стриженный, волосы светлые, выгоревшие на солнце. В коричневых вельветовых брюках и кожаном пиджаке. Загорелая, крепкая шея, мужественное лицо, пышущее здоровьем. Длинноногий, длиннорукий. Через плечо перекинут рюкзак. В правой руке — новенькая самолетная сумка с золотыми крылышками. В его огромном коричневом кулаке она выглядела до смешного маленькой, словно женская безделушка. Подле него сразу же поблек Стивен, а усталость и разочарования, которые пришлось испытать Феликсу за пятнадцать лет, мгновенно проступили морщинами на его лице. Он заговорил; в голосе его, безмятежном и уверенном, не было и тени робости. Мягкий голос, с легким американским акцентом, хотя сомневаться в его английском происхождении не приходилось.

— Я, кажется, напугал вашу горничную. Простите, что так вламываюсь к вам, но боюсь, Салли никогда вам обо мне не говорила. Меня зовут Джеймс Ритчи. Она меня ждет, это точно. Я ее муж. — Он повернулся к миссис Макси: — Она никогда не говорила мне, какая у нее здесь работа, и я вовсе не хочу причинять вам неудобства. Я приехал забрать ее.

4

Спустя годы Элеонора Макси, отдыхая в гостиной, часто вспоминала это долговязое самоуверенное привидение, возникшее перед ней на пороге, и вновь ощущала пугающую тишину, наступившую после его слов. Молчание длилось с минуту, не больше, а теперь, когда она вспоминала это, ей казалось, что он долго-долго разглядывал их с уверенной непринужденностью, а они смотрели на него в ужасе. Они являли собой живую картину, изображавшую потрясение, думала миссис Макси. Сама же она не испытывала ничего. За последние дни ее так вымотало, что это открытие нисколько не ошеломило ее, она стала бесчувственной как бревно. Никакие новые подробности о Салли Джапп уже не могли ее удивить. В голове не укладывалось, что она умерла, что ей сделал предложение Стивен, что столько людей оказались втянутыми в историю ее жизни и смерти. Тот факт, что она была не только матерью, но и женой, был любопытен, но ошеломить не мог. Не испытывая того волнения, в коем пребывали все остальные, она перехватила быстрый взгляд, брошенный Феликсом Герном в сторону Деборы. Явление незнакомца явно поразило его, но в его молниеносной реакции были и любопытство, и торжество. Стивен был потрясен. Кэтрин Бауэрз вспыхнула пунцовым румянцем и в буквальном смысле слова разинула рот — весьма вульгарная форма изумления. Потом повернулась к Стивену, точно возлагая на него бремя спикера. Последним миссис Макси удостоила взглядом Дэлглиша, и на долю секунды их взгляды встретились. Она прочитала мимолетное, но явное сочувствие. И поймала себя на мысли: «Салли Ритчи. Джимми Ритчи. Так вот почему она назвала своего сына Джимми — в честь отца. А я понять не могла, почему он должен быть Джимми Джапп. И чего они на него уставились? Хоть бы кто слово из себя выдавил». И тут Дебора, побледневшая так, что даже губы побелели, заговорила точно сомнамбула:

— Салли умерла. А вам не сообщили? Она умерла, ее похоронили. Считают, что кто-то из нас убил ее.

Она задрожала как лист, Кэтрин подскочила к ней, опередив Стивена, схватила, не дав упасть, и усадила в кресло. Картина была нарушена. Внезапно всех будто прорвало. Стивен и Дэлглиш подошли к Ритчи. Кто-то из них тихо проговорил: «Пройдемте лучше в кабинет», и они втроем быстро удалились. Дебора откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Миссис Макси наблюдала, как она страдает, со слабым чувством раздражения и вялым любопытством — что же за всем этим кроется? Ей выпали куда более тяжкие страдания.

— Мне надо идти к мужу, — сказала она Кэтрин. — Может, поможете мне? Скоро придет мистер Хинкс, я не рассчитываю особо на помощь Марты. Гость выбил ее из колеи.

Кэтрин могла бы ответить, что не одну Марту он выбил из колеи, но лишь что-то мрачно пробурчала в знак согласия и тотчас вышла. Конечно, она действительно очень помогла и от души заботилась о больном, но миссис Макси прекрасно понимала, что ее гостья добровольно взяла на себя роль бодрой помощницы, способной справиться со всеми трудностями. Для последнего происшествия и одной-то участницы много[26], но в Кэтрин кипели жизненные силы, и чем слабее становилась Дебора, тем сильнее становилась Кэтрин. Миссис Макси обернулась с порога к Феликсу Герну:

— После того как Стивен побеседует с Ритчи, думаю, ему следует подняться к отцу. Он без сознания, но Стивену надо быть там. Деборе тоже надо бы подняться, когда она придет в себя. Скажите ей, будьте так любезны. — И, отвечая на его немой вопрос, добавила: — Дэлглишу не надо сообщать. Он может не менять свои планы на сегодняшний вечер. К восьми вечера все будет кончено.

Дебора выпрямилась в кресле, не открывая глаз, шифоновый шарфик на шее ослаб.

— Что с твоей шеей, Дебора? — без особого интереса спросила миссис Макси.

— Опять на лошади дурила, — ответил Феликс. — Вот и наказана по заслугам.

Не удостоив больше дочь взглядом, Элеонора Макси вышла, оставив их вдвоем.

5

Полчаса спустя Саймон Макси умер. Кончилось его многолетнее полуживое прозябание. Чувства его и разум угасли еще три года назад. Последний вздох лишь механически отсек его от мира, который когда-то он знал и любил. Теперь не в его силах было встретить смерть мужественно и достойно, но он умер тихо, без шума и суеты.

Подле него были его жена и дети, священник прочитал должные молитвы, словно они могли быть услышаны и в них мог принять участие этот оцепеневший человек на постели. Марту не позвали. Потом ей скажут, что обошлись без нее. Просто они понимали, что не смогут выдержать ее душераздирающие рыдания. Этот смертный одр — лишь последняя точка в медленном процессе умирания. Родные стояли вокруг кровати с побелевшими лицами и пытались скорбеть, предаваясь воспоминаниям и горю, но мысли их были заняты другой смертью и думали они о восьми часах вечера.

Потом они собрались в гостиной, за исключением миссис Макси, которую то ли совершенно не интересовало появление мужа Салли, то ли она решила вдруг отстраниться от этого убийства и всего, что связано с ним. Она только распорядилась не сообщать Дэлглишу о смерти мужа, а потом пошла проводить мистера Хинкса.

Стивен разлил собравшимся напитки и сказал:

— Все очень просто. Конечно, я успел узнать пока самые главные подробности. Спешил к отцу. Когда я ушел, Дэлглиш остался с Ритчи, и думаю, он-то выудил все, что хотел. Да, они были женаты. Познакомились, когда Салли работала в Лондоне, а за месяц до того, как он поехал в Венесуэлу на какую-то стройку, тайно обвенчались.

— Но почему она ничего не сказала нам? — спросила Кэтрин. — Почему держала все в тайне?

— Очевидно, если бы у него на фирме узнали о его браке, он не получил бы этой работы. Им нужен был холостяк. Зарплата была хорошей, они смогли бы потом построить себе дом. Салли непременно хотела, чтобы они поженились до его отъезда. Ритчи думает, это оттого, что ей хотелось досадить тетке и дяде. Ей никогда не было у них хорошо. Решено было, что она останется с ними жить и будет продолжать работать. Она собиралась скопить к его возвращению пятьдесят фунтов. Потом, когда она поняла, что ждет ребенка, она все равно решила выполнить условия их договора. Бог ее знает почему, но это не удивило Ритчи. Он сказал, что это очень похоже на Салли.

— Жаль, что он не знал до своего отъезда, беременна она или нет, — сказал сухо Феликс.

— Может, и знал, — парировал Стивен. — А может, спросил, а она солгала. Я не интересовался интимной стороной их жизни. Мне-то какое до этого дело? Я говорил с человеком, который, вернувшись на родину, узнал, что его жену убили в этом доме и остался ребенок, о существовании которого он даже не подозревал. Не хотел бы я снова пережить те минуты. Вряд ли уместно упрекать его в том, что он не был достаточно предусмотрителен. И нам следовало быть более предусмотрительными.

Он залпом выпил виски. Рука, державшая стакан, дрожала. Не дожидаясь, пока кто-нибудь заговорит, он продолжал:

— Дэлглиш вел себя с ним удивительно деликатно. Я мог бы проникнуться к нему добрыми чувствами после этой беседы, если бы он не явился к нам в дом в такой роли. Он забрал Ритчи с собой. Они поехали в приют Святой Марии посмотреть ребенка, а потом рассчитывают снять для Ритчи номер в гостинице «Охотники за луной». — Он замолчал и снова налил себе виски. Потом продолжал: — Конечно, это многое объясняет. Салли сказала священнику в четверг, что у Джимми скоро будет отец.

— Но ведь она помолвилась с тобой! — воскликнула Кэтрин. — Она приняла твое предложение!

— Собственно, она не сказала, что выйдет за меня замуж. Салли обожала тайны, из-за этой тайны я оказался в дураках. Не думаю, чтобы она сообщила кому-нибудь о нашей с ней помолвке. Это мы сами все так решили. Она любила Ритчи и продолжала его любить. Знала, что он скоро вернется. Как жалобно он заверял меня, что они горячо любили друг друга! Он плакал и пытался всучить мне ее письма. Я не хотел читать их. Только небесам известно, до чего я себе и без того противен! Господи, это было ужасно! Стоило мне взять одно, как пришлось прочитать все. Он вытаскивал их из сумки и совал мне в руки, а слезы градом текли по щекам. Они были трогательными, сентиментальными, наивными. Но полными жизни, их питали подлинные чувства!

«Неудивительно, что ты разнюнился, — подумал Феликс. — Ты-то сам никогда не испытывал подлинных чувств».

Кэтрин Бауэрз сказала рассудительно:

— Не стоит тебе себя клеймить. Ничего подобного не случилось бы, если бы Салли сказала, что она замужем. Притворяться в таких вещах — беду на себя накликать. Он, верно, посылал ей письма через посредника.

— Да, через Дерека Пуллена. Он их запечатывал во второй конверт, на котором значился адрес Пуллена. А тот отдавал их Салли во время встреч, о которых они заранее уславливались. Она никогда не говорила ему, что они от мужа. Не знаю, какую уж там легенду она сочинила, но, наверно, красивую. Пуллен дал клятву хранить все в тайне и, насколько мне известно, не нарушил ее. Салли везло на простачков.

— Ей нравилось разыгрывать людей, — сказал Феликс. — Но иногда они оказываются опасными игрушками. Очевидно, один из одураченных ею простаков решил, что игра зашла слишком далеко. Не ты ли это, часом, Макси?

Феликс сказал это вызывающе оскорбительным тоном, и Стивен шагнул к нему. Но прежде чем он успел ответить, у парадных дверей зазвонил колокольчик, а каминные часы пробили восемь.

Глава девятая

1

Решили собраться в кабинете. Кто-то расставил стулья полукругом подле массивного стола, кто-то налил воды в графин и поставил справа от Дэлглиша. Дэлглиш сидел за столом, позади него — Мартин, и наблюдал, как входят в кабинет подозреваемые. Элеонора Макси выглядела самой собранной. Выбрала стул, на который падал свет, и села, отрешенная и спокойная, глядя на луг и деревья вдали. Казалось, тяжелые испытания позади. Стивен Макси вошел размашистой походкой, бросил на Дэлглиша взгляд, полный презрения и вызова, и сел подле матери. Феликс Герн и Дебора вошли вместе, но, не взглянув друг на друга, сели порознь. Дэлглиш понял, что их отношения несколько изменились после неудачно разыгранного прошлой ночью спектакля. Странно, что Герн позволил втянуть себя в такой явный обман. Поглядывая на темный синяк на шее девушки, лишь наполовину скрытый вязаным шарфиком, еще больше он удивлялся тому, с какой силой Герну пришлось душить Дебору. Самой последней появилась Кэтрин Бауэрз. Она вспыхнула под взглядами сидевших и поспешила к свободному стулу, словно взволнованный студент, опоздавший на лекцию. Когда Дэлглиш открывал свою папку, он услышал медленные удары колокола. В его первый приезд в Мартингейл тоже звонили колокола. Звонили и когда он вел допросы, то была музыка убийства. Теперь это, похоже, был поминальный звон, и Дэлглиш, ни о чем не догадываясь, подумал: кто бы это мог умереть в деревне, по ком звонят колокола, по Салли они так не звонили.

Он оторвался от бумаг, голос его звучал спокойно:

— Одна из самых необычных особенностей этого убийства в том, что оно явно кем-то замышлялось. Но совершенно непреднамеренно. Об этом свидетельствуют медицинские показания. Жертву не душили долго и медленно. Имеется несколько классических симптомов асфиксии. Была применена сила, раздавили верхний хрящ гортани. Но все же смерть наступила в результате защемления блуждающего нерва, наступила внезапно. Она могла наступить, даже если бы убийца применил меньшую силу. Учитывая эти факты, мы должны сделать вывод, что совершено единичное непреднамеренное нападение. То же подтверждают действия убийцы. Когда кто-то намеревается убить свою жертву, он обычно пользуется веревкой, или шарфом, или чулком. Возможны и другие варианты, но мои рассуждения вам понятны. Считаное число людей могут быть уверены в своей способности убить голыми руками. В этой комнате лишь один человек, который может быть уверен в этом, но не думаю, чтобы он стал действовать подобным образом. Существуют более эффективные способы убийства без оружия, и он знает их.

Феликс Герн пробурчал еле слышно:

— Но то было в другой стране. К тому же девка умерла[27].

Может, Дэлглиш и услышал эту цитату или почувствовал, как слегка напряглись собравшиеся, чтобы подавить в себе желание взглянуть на Герна, но виду не подал и тихо продолжал:

— По контрасту с этим явно импульсивным поступком мы имеем доказательство предпринятой попытки подбросить девушке наркотики, чтобы она потеряла сознание. Это, вероятно, было сделано для того, чтобы потом легче было проникнуть в ее спальню, не разбудив ее, и убить во сне. Я отклоняю версию двух отдельных, не имеющих отношения одна к другой попыток покушения на нее в одну и ту же ночь. Ни у кого из сидящих в этой комнате не было причин любить Салли, а у некоторых были причины даже ненавидеть ее. Но трудно поверить, что два человека решили в одну и ту же ночь совершить убийство.

— Может, мы и ненавидели ее, — сказала тихо Дебора, — но не только мы.

— Еще этот Пуллен, — сказала Кэтрин. — Не убеждайте меня, что между ними ничего не было. — Кэтрин заметила, как Дебору передернуло от ее слов, но продолжала наступать: — А как насчет мисс Лидделл? Да каждая собака в деревне знает, что Салли прознала о каких-то ее мерзостях и грозилась обнародовать их. Если она способна была шантажировать одного, то почему бы ей не шантажировать и другого?!

Стивен Макси сухо сказал:

— Мне трудно представить себе, как старушка Лидделл карабкается по приставной лестнице или крадется по черному ходу, чтобы застать Салли одну. У нее духу бы не хватило. И трудно представить, чтобы она задумала задушить Салли голыми руками.

— Могла бы, — сказала Кэтрин, — если бы знала, что Салли под наркотиком.

— Но откуда ей было знать! — сказала Дебора. — И положить таблетки в кружку Салли она тоже не могла. Она уходила от нас с Эппсом, когда Салли шла с кружкой в спальню. А взяла она мою кружку, вспомните. До того мисс Лидделл была с мамой в этой комнате.

— Она взяла твою кружку точно так же, как она надела такое же платье, как у тебя, — сказала Кэтрин. — Но снотворное можно было положить в нее позже. Никто не собирался тебе давать наркотики.

— Позже нельзя было, — отрезала Дебора. — Как? Кто-нибудь должен был прокрасться с пузырьком моего отца, прикинуться, что зашел к ней поболтать, потом подождать, пока она наклонится к ребенку, и бросить таблетку-другую ей в какао. Чепуха какая-то.

Раздался спокойный голос Дэлглиша:

— Ни одна из версий не имеет смысла, если связывать таблетки и убийство. Да, как я уже сказал, считать, что некто решил задушить Салли Джапп в ту же ночь, когда некто другой решил отравить ее, значит полагаться на маловероятное совпадение. Но может быть другое объяснение. А что, если эти таблетки не единичный случай? Предположим, кто-то регулярно клал их в ночное питье Салли. Тот, кто знал, что только Салли пьет какао, и снотворное, соответственно, мог подложить в банку с какао. Тот, кто знал, где хранятся таблетки, и был в курсе, какая именно требуется доза. Тот, кто хотел подпортить репутацию Салли, чтобы ее уволили, кто мог пожаловаться: она, мол, вечно просыпает. Тот, кто, может, больше всех в доме страдал от Салли и с радостью хватался за любую возможность, пусть даже и не очень действенную, лишь бы обрести власть над девчонкой. В каком-то плане, как вы понимаете, это было равносильно убийству.

— Марта! — вырвалось у Кэтрин.

Макси молчали. Если они и поняли или догадались, о ком речь, никто из них и виду не подал. Элеонора Макси подумала об оплакивающей своего хозяина Марте, которую оставили на кухне, и ей стало не по себе. Марта поднялась, когда она вошла, и стояла на пороге, сложив толстые грубые руки на фартуке. Она не шелохнулась, когда миссис Макси сказала ей о случившемся. Слезы беззвучно катились по щекам, отчего еще горше за нее было. Она заговорила, прекрасно владея голосом, хотя слезы все текли по лицу и капали на руки. Без лишних слов и объяснений она сообщила о своем решении. Она хотела бы взять расчет в конце недели. У нее есть приятельница в Херфордшире, у которой она остановится на время. Миссис Макси не возражала и не уговаривала. Это было не в ее правилах. Теперь же, бросив на Дэлглиша внимательный взгляд, она попыталась разобраться в мотивах, которые побудили ее удалить Марту от смертного одра ее хозяина, и удивилась своему открытию: преданность, которую все в семье принимали на веру, оказалась более сложной, менее податливой и послушной, чем они могли предположить, и вот теперь как далеко зашло дело.

Заговорила Кэтрин. Она явно не понимала, что происходит, и следила за объяснениями Дэлглиша, будто бы он рассказывал занимательную, нетипичную историю преступления.

— Марта, конечно, в любую минуту могла взять снотворное. У вас в семье все возмутительно беспечно относились к лекарству мистера Макси. Но зачем ей надо было давать снотворное Салли именно в эту ночь? После эпизода за ужином миссис Макси следовало бы больше беспокоиться по иному поводу, нежели из-за того, что Салли не просыпается вовремя. Слишком поздно было избавляться от нее таким путем. И зачем Марте было прятать пузырек под колышек Деборы? Я-то всегда считала, что она предана вашей семье.

— И мы так считали, — сказала сухо Дебора.

— Она снова подбросила таблетки в какао прошлой ночью, потому что ничего не знала о помолвке, — сказал Дэлглиш. — Ее не было в столовой в те минуты, и никто не сказал ей. Она пошла в комнату к мистеру Макси, взяла снотворное, а потом в панике спрятала его, потому что решила, что это она убила Салли таблетками. Если вы все припомните, то поймете, что миссис Балтитафт единственная из домочадцев, кто не входил в комнату к Салли. Пока вы все стояли вокруг ее постели, ее единственным желанием было спрятать пузырек. Зря, конечно, она это сделала, но она была не в состоянии поступить разумно. Она выбежала в сад и закопала его на первом попавшемся газоне. Думаю, она хотела потом поменять тайник. Поэтому и пометила колышком, что валялся поблизости. Случайно он оказался вашим, миссис Рискоу. Потом она вернулась на кухню, выбросила остатки какао и бумагу из консервной банки в печь, вымыла банку и выкинула в мусорное ведро. Только она могла это сделать. Потом на кухню пришел мистер Герн проверить, как себя чувствует миссис Балтитафт, и предложить ей помощь. Так мне сам мистер Герн сказал. — Дэлглиш перевернул лист в папке и прочитал: — «Она была в трансе и все причитала, что Салли, верно, сама на себя руки наложила. Я растолковал ей, что с анатомической точки зрения это не представляется возможным, отчего она еще больше стала убиваться. Она как-то странно взглянула на меня и зарыдала в голос».

Дэлглиш посмотрел на собравшихся.

— Думаю, можно согласиться, — сказал он, — что миссис Балтитафт приняла это сообщение с облегчением. Я также подозреваю, что до того, как мисс Бауэрз пришла накормить ребенка, мистер Герн научил миссис Балтитафт, что говорить на допросе, которому ей предстояло подвергнуться. Миссис Балтитафт сказала мне, что она не призналась — ни ему, ни кому другому — в том, что давала Салли снотворное. Может быть, это и правда. Но из этого не следует, что господин Герн сам не догадался. Его цель была запутать все как можно больше, сбить полицию со следа. К концу расследования, когда он разыграл нападение на миссис Рискоу, он и сам принялся действовать, стремясь обмануть нас.

— Это я придумала, — тихо сказала Дебора. — Я попросила его. Заставила.

Герн, не обращая внимания на Дебору, сказал:

— Я, может, и догадывался о Марте. Но вроде бы она была вполне искренней. Ничего не сказала мне, а я не допытывался. Не моего это ума дело.

— Да, — с горечью констатировал Дэлглиш. — Не вашего это ума дело.

Он перестал контролировать себя, голос потерял свою бесстрастность, и они с изумлением смотрели на него, пораженные его гневом.

— Это ваша жизненная установка, не так ли? Не совать нос в чужие дела. Не проявлять пошлого любопытства. Если так случилось, что произошло убийство, будем относиться к нему, соблюдая правила хорошего тона. Даже ваши усилия помешать полиции были бы более плодотворными, если бы вы удосужились разузнать побольше друг от друга. Миссис Рискоу не пришлось бы уговаривать мистера Герна имитировать покушение на нее, пока ее брат находится в Лондоне, если бы братик сказал ей, что у него есть алиби. Дереку Пуллену не пришлось бы терзаться — надо ему или нет защищать убийцу, если бы господин Стивен Макси потрудился объяснить, что он делал в саду в субботу вечером. В конце концов мы добились признания от Пуллена, но нам пришлось попотеть.

— Пуллен вовсе не хотел выгородить меня, — сказал спокойно Стивен. — Просто он не мог нарушить джентльменский кодекс. Слышали бы вы, как он мне бубнил по телефону, что намеревается вести себя как верный товарищ. «Ваша тайна при мне, Макси, но почему бы и вам не вести себя благородно?!» Каков наглец!

— Я думаю, не мешало бы и нам узнать, зачем тебе понадобилась лестница, — поинтересовалась Дебора.

— Бога ради. Я взял ее у дома Боукока. Мы брали ее днем, доставали воздушный шар с вяза. Вы же знаете Боукока. Он бы назавтра с утра пораньше потащил ее сюда, а она тяжелая. Мне, видно, хотелось себя маленько поистязать, вот я и понес ее на плече. Я не знал, что встречу Пуллена, притаившегося в конюшне. Наверно, у него в привычке было там прятаться. И что Салли убьют, я тоже не знал, и что Пуллен со своими куриными мозгами додумается до того, что эти факты связаны между собой, и решит: я взял лестницу, забрался в комнату к Салли и убил ее. А зачем мне было забираться?! Я мог и в дверь войти. Да к тому же я нес лестницу в обратном направлении.

— Может, он решил, что ты хотел сделать так, чтобы подозрение пало на другое лицо, — предположила Дебора. — К примеру, на него.

Зазвучал ленивый голос Феликса:

— А вам не приходило в голову, Макси, что парень искренне мучается и не может найти выхода?

Стивен заерзал на стуле.

— Я не лишился из-за него сна, могу вас заверить. Он не имеет никакого права вторгаться в наши владения, и я сказал ему об этом. Не знаю, сколько времени он там караулил, должно быть, видел, как я брал лестницу. Потом вынырнул из тени как фурия и накинулся на меня — мол, я обманываю Салли. Он весьма странно понимает классовые барьеры. Любой бы мог сообразить, что за мной droit de seigneur[28]. Я посоветовал ему не встревать в чужие дела, правда, не так вежливо, и тут он полез в драку. Я старался не отвечать, но потом все-таки врезал ему и сбил очки. Глупо получилось. Мы были совсем близко от дома, старались не шуметь. Шипели друг на друга, ползая в пыли в поисках очков. Он без них ничего не видит, и я решил проводить его до поворота на Нессингфорд-роуд. Он решил, что я выпроваживаю его из своего парка, но ему и так досталось, обижаться еще и на это не стоило. Когда мы стали прощаться, он заставил себя снова держаться приличествующих, по его разумению, манер. Он даже пытался пожать мне руку! Я не знал — то ли рассмеяться, то ли еще разок его стукнуть. Мне очень жаль, Деб, но он такой.

Впервые заговорила Элеонора Макси:

— Жаль, что ты нам раньше об этом не рассказал. Бедному парню не пришлось бы так страдать.

Казалось, они забыли о присутствии Дэлглиша, но вот вступил в разговор он:

— У Макси были основания молчать. Он понимал: для всех вас важно, чтобы полиция убедилась, что лестницу к окну Салли принести ничего не стоит. Он знал, когда приблизительно наступила смерть, и не боялся, что полиция выяснит, что лестницу до двадцати минут первого не отнесли к конюшне. А может даже, мы решим, что она была под окном всю ночь, это было бы и вовсе хорошо. По той же самой причине он не называл точного времени, когда он ушел от Боукока, и сказал неправду насчет того, когда он лег спать. Если Салли убил кто-то из находившихся под крышей этого дома в полночь, он боялся, что подозрение упадет на многих. Он понимал, что большинство преступлений раскрывается методом исключений. С другой стороны, я полагаю, он назвал верное время, когда он запер южную дверь. Это было приблизительно в двенадцать часов тридцать три минуты, а мы теперь знаем, что к двенадцати тридцати трем минутам прошло полчаса, как убили Салли Джапп. Она умерла до того, как Макси ушел от Боукока, и приблизительно в то время, как владелец деревенского магазина Уилсон встал с постели, чтобы закрыть скрипевшее окно, и увидел Дерека Пуллена. Тот, опустив низко голову, шел быстрым шагом по направлению к Мартингейлу. Пуллен, возможно, надеялся повидаться с Салли и узнать от нее, что произошло. Он успел дойти до конюшни, как там появился Макси с лестницей. А Салли Джапп была уже мертва.

— Значит, это не Пуллен? — спросила Кэтрин.

— Ну как он мог! — грубо обрезал ее Стивен. — Конечно же, не он; он в это время со мной беседовал, а после того, как мы расстались, он и до своей калитки-то неведомо как добрался — ничего не видел.

— А если Салли была убита до того, как Стивен вернулся от Боукока, значит, и Стивен не мог ее убить, — заключила Кэтрин.

Впервые, отметил Дэлглиш, кто-то из них заговорил о возможной вине или непричастности одного из членов их семьи.

— Откуда вы знаете, что к тому времени она была убита? — спросил Стивен. — Она была жива в десять часов тридцать минут, а утром — мертва.

— Не совсем так, — ответил Дэлглиш. — Два человека могут назвать более точное время. Один из них — убийца, но есть и второй, кто мог бы нам помочь.

2

В дверь постучали: на пороге стояла Марта — в чепце и фартуке, как всегда флегматичная и бесстрастная. Из-под высокого старомодного чепца выбились волосы, над черными башмаками выпирали лодыжки. Может, Макси и представили в эту минуту, как эта несчастная женщина, зажав пузырек, который мог стать уликой, пробирается к себе на кухню, подобно напуганному зверю, но виду они не подали. Она выглядела как обычно; да, она стала им теперь чужой, но не настолько, насколько они теперь были чужими друг для друга. Она произнесла только: «Мистер Проктор — к инспектору» — и без лишних слов удалилась. Из полутьмы на свет вышел мужчина. Проктор был в таком бешенстве, что не обратил внимания на лаконичную рекомендацию и на столь многочисленное сборище явно чем-то обеспокоенных людей. Он, казалось, вообще никого не замечал, кроме Дэлглиша, и с воинственным видом направился к нему.

— Инспектор, оградите меня! Это ж черт знает что такое! Я пытался отловить вас на вокзале. Они не захотели сказать мне, где вы там отсиживались, но этот сержантик не на того напал. Вот я прямиком сюда и приехал. Надо что-то делать.

Дэлглиш с минуту наблюдал за ним.

— А что случилось? — спросил он.

— Да этот парень. Муж Салли. Бегает вокруг дома и угрожает мне. Напился, если хотите знать. Я-то не виноват, что ее убили, я ему так и сказал. Не позволю, чтобы он мою жену допекал. Да и соседей тоже. Слышали бы, как он орал на всю улицу. Дочка дома. Зачем ребенку крики слушать?! Я не имею ни малейшего отношения к этому убийству, вы прекрасно знаете, оградите меня от хулигана.

Вид у него был такой, словно оградить его следовало не только от Джеймса Ритчи. Тощий краснолицый маленький человечек походил на растревоженную курицу и дергал головой при каждом слове. Одет был опрятно, но во все дешевое. Серый плащ, перчатки, в одной руке зажал мягкую фетровую шляпу с новенькой лентой.

Кэтрин вдруг сказала:

— Вы были в этом доме в день убийства. Мы видели вас на лестнице. Вы, очевидно, спускались из комнаты Салли.

Стивен бросил взгляд на мать.

— Лучше присоединяйтесь к нашему молебну, мистер Проктор, — сказал он. — Общая исповедь облегчает душу. Вы отлично рассчитали время вашего визита. Вам, как я полагаю, хочется услышать, кто убил вашу племянницу?

— Нет! — внезапно закричал Герн. — Не валяйте дурака, Макси. Ему здесь делать нечего.

Этот возглас напомнил Проктору, где он и кто вокруг него.

Он воззрился на Феликса, и вид его, похоже, не доставил ему удовольствия.

— Ах, мне нечего здесь делать?! А если я захочу остаться? Я имею право узнать, что происходит. — Он обвел горящим взором напряженные, неприветливые лица. — Вы бы предпочли, чтобы я был убийцей. Все вы. Можете не убеждать меня в обратном. Вы бы с радостью приклеили мне это дело, если бы смогли. Мне несдобровать, если бы ее отравили или ударили по голове. Жаль, что кто-то из вас не удержался и не окоротил себе руки. Но одно вы мне не приклеите — что я ее задушил. Почему? Вот почему!

Он сделал резкое движение, раздался щелчок — и будто в гротесковой комедии на стол перед Дэлглишем со стуком упал протез правой руки. Они впились в него глазами, он лежал перед ними как непристойный реликт, резиновые пальцы полусогнуты, точно просят о помощи. Тяжело дыша, быстрым толчком левой руки Проктор подпихнул под себя стул и торжествующе взгромоздился на него, а Кэтрин вскинула с укоризной свои светлые глаза, словно он был трудным пациентом и позволил себе больше, чем обычное раздражение.

Дэлглиш поднял руку:

— Мы, конечно же, знали об этом, и мне приятно сообщить, что отнюдь не столь эффектный трюк привлек мое внимание в первый раз. Проктор потерял правую руку во время бомбежки. Протез сделан из льна и клея. Рука светлая, сильная, у нее три искусственных пальца с суставами, как у настоящих. Двигая левым плечом и верхней частью руки, обладатель протеза может натянуть шнур, который идет от плеча к большому пальцу. Тем самым он освобождает палец от зажима пружины. Как только натяжение на плече ослабляется, пружина автоматически накрывает большим пальцем твердый, зафиксированный указательный палец. Очень удачная, как вы можете убедиться, штуковина, Проктор многое мог ею делать. Справлялся с работой, ездил на велосипеде, у протеза весьма натуральный вид. Но одно он не в состоянии был им сделать — задушить человека.

— А если бы он был левша?

— Если бы, но он не левша, мисс Бауэрз, а экспертиза показывает, что Салли задушила сильная правая рука. — Дэлглиш повернул протез и толкнул его через стол Проктору. — И совершенно очевидно, что именно эту руку, когда она открывала люк на конюшне у Боукока, увидел тот мальчишка. Лишь один человек, имеющий отношение к нашему делу, мог прийти в жаркий летний день на праздник в кожаных перчатках. Это один ключ к установлению его личности, но есть и другие. Мисс Бауэрз абсолютно права. Проктор был в Мартингейле в тот день.

— Ну и что с того? Салли меня попросила прийти. Она мне как-никак племянница.

— Да будет вам, Проктор, — сказал Феликс. — Только не надо нас дурачить, убеждать, что вы ее просто решили проведать, просто заглянули посмотреть на малыша! Сколько она просила?

— Тридцать фунтов, — ответил Проктор. — Тридцать фунтов, что ей толку теперь от них.

— И поскольку ей нужны были тридцать фунтов, — продолжал безжалостно Феликс, — она, естественно, обратилась к своему ближайшему родственнику, от которого можно было ждать помощи. Трогательная история.

Проктор не успел ответить — вмешался Дэлглиш:

— Она просила тридцать фунтов, потому что хотела запастись деньгами к возвращению мужа. Они так условились — она пойдет работать и сэкономит, сколько получится. Салли хотела сдержать слово — хотя и появился ребенок. Она решила выманить у дядюшки деньги, прибегнув к обычной уловке. Сказала ему, что собирается выходить замуж, не сказала за кого, и что, если он не заплатит ей за молчание, они с мужем расскажут всем, как он с ней обращался. Угрожала, что выведет его на чистую воду: его хозяева и соседи в Кэннингбери, люди все приличные, узнают, какой он прохвост. Говорила, что он воспользовался тем, что был ее опекуном. А если он заплатит отступного, ни она, ни ее муж никогда в жизни не напомнят о себе Прокторам.

— Но это же шантаж! — воскликнула Кэтрин. — Ну и рассказала бы, что она там придумала. Кто бы ей поверил? От меня бы она пенни не получила!

Проктор молчал. Все, казалось, забыли о нем. Дэлглиш продолжал:

— Полагаю, Проктор с радостью бы последовал вашему совету, мисс Бауэрз, если бы его племянница не произнесла одну фразу. Она сказала, что он воспользовался своими правами опекуна. Может, она имела в виду, что к ней не так относились, как к ее кузине, хотя Проктор станет отрицать это. Не исключено, она знала больше, чем мы думаем. Но по причинам, которые нам нет необходимости обсуждать здесь, эта фраза очень насторожила дядюшку. Реакция, вероятно, была весьма неожиданной, а Салли, девица сметливая, тут же ухватилась за эту ниточку. Проктор — плохой актер. Он пытался выведать, что же именно знает его племянница, и чем больше выведывал, тем больше уступал. К тому времени как они расстались, Салли поняла, что тридцать фунтов, а может, и больше у нее в кармане.

Вмешался Проктор.

— Я сказал, что мне нужна от нее расписка, — скрипучим голосом заговорил он. — Я-то понимал, куда она гнет. Я сказал, что всей душой готов ей помочь, раз она собралась замуж и у нее будут расходы. Но на этом точка. Если она попытается еще раз ко мне приставать, я обращусь в полицию, так что мне нужна ее расписка.

— Больше она не попытается, — сказала тихо Дебора. Все посмотрели на нее. — Салли я имею в виду. Она просто играла вами, дергала за ниточки и забавлялась, наблюдая, как вы пляшете. А уж если к забаве еще и тридцать фунтов прибавится — совсем хорошо, но главное развлечение — посмотреть, как вы пыхтите. Но она не стала бы снова так забавляться. После первого раза новизна пропадает. А Салли любила пожирать свои жертвы свеженькими.

— Нет-нет, — Элеонора Макси протестующе развела руками, — она не была такой. Мы просто не знали ее по-настоящему.

Проктор оставил ее слова без внимания и вдруг улыбнулся Деборе, словно принимая ее в союзники:

— Это правда. Вы ее раскусили. Я был у нее на удочке. Она продумала весь трюк со мной. Я должен был принести тридцать фунтов тем вечером. Она заставила меня проводить ее до дома и подняться к ней в комнату. Отвратительно себя чувствовал — пробирался как вор. Тогда-то мы и повстречались с вами на лестнице. Она показала мне дверь черного хода и сказала, что откроет ее для меня к полуночи. Я должен был спрятаться в деревьях, что за лугом, пока она не включит и не погасит свет в спальне — подаст сигнал.

Феликс расхохотался:

— Бедняжка Салли! Ну что за страсть к спектаклям! Она не могла жить без представлений, даже если это и обернулось бы смертью.

— В конце концов так и вышло, — сказал Дэлглиш. — Если бы Салли не пускалась в игры с людьми, она была бы жива до сих пор.

— Она была сама не своя в тот день, — вспомнила Дебора. — Обезумела просто. Мало того что платье как у меня надела, еще притворилась, будто принимает предложение Стивена. Она, точно ребенок, норовила все сделать назло. Получала, видно, от этого удовольствие.

— Она отправилась спать в прекрасном настроении, — сказал Стивен.

И все замолкли, вспоминая. Где-то мягко и чисто пробили часы, затем прошелестела бумага — Дэлглиш перевернул страницу. Где-то там в прохладе и тишине тянулась вверх лестница, по которой Салли поднималась со своей кружкой в последний раз. Они прислушались — почти явственно раздались ее мягкие шаги, шорох халата по ступеням, раскаты смеха. Вдали в темноте чуть поблескивал луг, и свет от настольной лампы отражался в нем бликами, подобно ряду китайских фонариков в наполненной ароматами ночи. Мелькнуло белое платье, копна волос. Или это почудилось? Где-то там, над ними, — детская, теперь опустевшая, белая и стерильная, точно морг. Мог ли кто из них решиться сейчас подняться, открыть дверь в детскую, не боясь, что на кровати лежит кто-то? Дебора, поежившись, сказала:

— Прошу вас, пожалуйста, скажите нам, что же случилось на самом деле!

Дэлглиш поднял на нее взгляд. И снова зазвучал его спокойный, глубокий голос.

3

— Думаю, убийца отправился к мисс Джапп, поддавшись внезапному желанию до конца разобраться в чувствах и намерениях девушки, понять, насколько она опасна. Может, хотел попросить ее о чем-то, хотя не думаю, что мое предположение обоснованно, более вероятно, он хотел заключить с ней какую-то сделку. Гость или просто вошел в комнату Салли, или постучал, и его впустили. Как видите, этот человек ничего не боялся. Салли была раздета и лежала в постели. Должно быть, уже дремала, но она отпила самую малость из кружки, и снотворное не подействовало, просто была слишком усталой, чтобы думать о каких-то там тонкостях, да просто думать, что делает. Она даже не удосужилась встать с постели и надеть халат. Вы можете сделать вывод, учитывая особенности ее характера, о которых мы сейчас услышали, что она вела себя так, потому что гость был мужчиной. Но эти доводы вряд ли стоит принимать во внимание.

Мы до сих пор не знаем, что произошло между Салли и гостем. Знаем только, что, когда гость ушел, закрыв за собой дверь, Салли была мертва. Если мы сойдемся на том, что это было непреднамеренное убийство, то можем предположить, что же случилось. Теперь мы знаем, что Салли была замужем, любила своего мужа, ждала, когда он вернется и заберет ее из Мартингейла, ждала его со дня на день. Мы можем предположить исходя из того, как она обращалась с Дереком Пулленом и как блюла тайну своего брака, что она черпала силы и радость в этой тайне. Пуллен сказал: «Она любила все держать в тайне». Женщина, с которой Салли работала, сказала мне: «Она была такой скрытной девчонкой. Проработала у меня три года, но я знала о ней под конец ровно столько, сколько знала, когда она появилась у нас». Салли Джапп хранила молчание насчет своего замужества, даже когда ей очень трудно было. Конечно, ничего умного в этом не было. Муж был за тридевять земель, преуспевал. Фирма вряд ли отправила бы его домой. Фирме ни к чему было знать об этом браке. Если бы Салли сказала правду, кто-нибудь помог бы ей. Думаю, она хранила тайну частично для того, чтобы доказать свою верность и умение держать слово, а частично потому, что такой уж она была — ореол тайны был для нее слишком притягателен. Благодаря ей она могла допекать дядю и тетку, которых не любила, и получала от этого удовольствие. Благодаря ей она приобрела на семь месяцев прибежище. Ее муж сказал мне: «Салли всегда твердила: “Лучше всех устраиваются матери-одиночки”». Не думаю, чтобы кто-нибудь из присутствующих согласился со мной, но Салли Ритчи была убеждена, что мы живем в обществе, которое утешает себя, помогая с большей охотой заблудшим, попавшим в переплет, чем тем, кто действительно заслужил эту помощь, но судьба его неприметна; она смогла проверить свою теорию на практике. Думаю, ей нравилось в приюте Святой Марии. Думаю, она не теряла присутствия духа, теша себя мыслью, что она не такая, как все. Какой она, наверно, испытывала восторг, представляя себе удивленную мину мисс Лидделл, когда та узнает правду, и как она веселилась, изображая мужу своих подружек по приюту. Вроде того: «А теперь пусть Сал расскажет вам о том, как она была матерью-одиночкой». Думаю также, что она наслаждалась властью и силой, которые ей давала ее тайна. Наслаждалась, видя ужас, который охватил Макси перед лицом опасности, — ведь только она одна знала, что опасность ложная.

Дебора заерзала на стуле:

— Вы, судя по всему, много чего о ней знаете. Если она знала, что помолвка — блеф, почему же она приняла предложение Стивена? Она бы всех нас сберегла от ненужных треволнений, если бы сказала Стивену правду.

Дэлглиш посмотрел на нее:

— Она сберегла бы собственную жизнь. Но разве это похоже на нее — говорить правду? Ждать оставалось недолго. Муж возвращался домой через день-два. Предложение доктора Макси явилось очередным осложнением, которое добавило лишь волнений — и возможность поразвлечься — во всей этой истории. Вспомните, ведь она не больно-то серьезно приняла его предложение. Я считаю, что она вела себя сообразно своей натуре. Она не выносила миссис Рискоу и не таясь выказывала ей свою неприязнь, поскольку близился час возвращения мужа. А это предложение дало ей новые шансы поразвлечься. Думаю, что, когда к ней пришел гость, она лежала в постели сонная, счастливая, уверенная, что у нее в руках семейка Макси, она будет крутить ею как захочет. Ни один из десятков людей, которых я допрашивал, не сказал, что она была доброй. Не думаю, чтобы она любезно обошлась и с гостем. Но она недооценила степень гнева и отчаяния, с которыми ей пришлось столкнуться. Может, она принялась смеяться. И тут-то сильные пальцы сомкнулись в кольцо на ее шее.

Воцарилась тишина. Феликс Герн нарушил ее, резко бросив:

— Вы не ту выбрали себе профессию, инспектор. Это драматическое представление заслуживает куда большей аудитории.

— Не глупите, Герн. — Стивен Макси поднял мертвенно-бледное, изможденное лицо. — Неужели не понятно, что ему достаточно и того, как мы реагируем на этот рассказ? — Он повернулся к Дэлглишу в мгновенном приступе гнева. — Чьи пальцы? — спросил он требовательно. — Сколько можно разыгрывать этот фарс? Чьи руки?

Дэлглиш оставил его слова без ответа.

— Наш убийца подошел к двери и включил свет. Надо было бежать. Но тут, быть может, на него нашло сомнение. Может, решил удостовериться, действительно ли Салли Джапп умерла. А может, ребенок повернулся во сне, и, повинуясь естественному движению души, он пожалел малютку, не захотел оставлять подле мертвой матери. Не исключено, что им руководили более эгоистические соображения — ребенок своими криками мог поднять на ноги весь дом. Словом, не важно, по какой причине он на мгновение снова включил свет. Включил и выключил. Виктор Проктор, который поджидал в тени деревьев на краю лужайки, принял это за условный знак. У него не было часов. Он ждал сигнала. И он пошел вдоль газона, по-прежнему прячась в тени деревьев и кустов, к черному ходу.

Дэлглиш выдержал паузу, а его слушатели посмотрели на Проктора. Он выглядел куда увереннее, перестал нервничать и изображать из себя свирепое чудище. Он спокойно и просто рассказал эту историю, словно воспоминания той жуткой ночи, напряженный, острый интерес собравшихся помогли ему избавиться от смущения и вины. Теперь ему не надо было оправдываться перед ними, и он уже не вызывал такого раздражения. Они в общем-то были товарищи по несчастью — он тоже оказался жертвой Салли Джапп. Они слушали его, испытывая такие же отчаяние и страх, которые гнали его к дверям Салли.

— Я подумал, что не заметил, когда первый раз вспыхнул свет. Она ведь сказала, что должно быть две вспышки, ну, я и подождал маленько. Потом подумал, лучше уж я попытаю судьбу. Смысла не было тянуть. Я и так уж слишком далеко зашел, глупо отступать. Пусть убедится, что я не наврал. Тридцать фунтов раздобыть — дело нешуточное. Взял сколько смог со счета на почте. Там только десять было. Дома кое-что было — собирал на новый телевизор. Прихватил и эти деньги, а еще заложил часы в Кэннингбери. Хозяин магазинчика увидел, что я сам не свой, и дал мне меньше, чем они стоят. И все-таки у меня было достаточно, чтобы она заткнулась. Приготовил для нее расписку. После нашего скандала в конюшне не хотел рисковать. Я так решил — отдам ей деньги, заставлю ее расписаться и отчалю домой. А если еще раз попробует со мной шутки шутить, припугну, что подам на нее в суд за вымогательство. Тогда-то мне расписка и пригодится, я, конечно, не думал всерьез, что до этого дело дойдет. Ей просто нужны были деньги, а потом она оставит меня в покое. Какой смысл еще раз ей пытаться меня выставить?! Не могу я деньги раздобывать по первому свистку, она это прекрасно знает. Наша Салли была неглупой девчонкой.

Дверь была отперта, как она и говорила. Я прихватил с собой фонарик, так что без труда нашел лестницу и поднялся к ней наверх. Она еще днем показала мне дорогу. Я в два счета сориентировался. В доме стояла гробовая тишина. Точно все вымерли. Дверь в комнату Салли была закрыта, из замочной скважины и из-под двери свет не пробивался. Я удивился. Подумал — стучать или нет, но побоялся шуметь. Так тихо было, что мороз по коже подирал. Все-таки я открыл дверь и тихонько позвал ее. Она не ответила. Я пошарил фонариком по комнате. Она лежала на постели. Сначала я решил, что она спит, — ну, вроде как отсрочку смертельному приговору дал. Подумал, может, на подушку положить деньги, а потом решил: какого черта? Ведь это она просила меня прийти. Ее забота — сидеть и ждать меня. К тому же хотел поскорее выбраться из этого жуткого дома. Не знаю, когда я понял, что она и не спит вовсе. Подошел к постели. Вот тут-то меня и шарахнуло: ба, она мертва! Странное дело, почему ошибиться нельзя в таких вещах. Понял, что она не заболела и не потеряла сознание. Салли была мертва. Один глаз закрыт, а другой чуть-чуть приоткрыт. Она словно смотрела на меня, и я закрыл веко левой рукой. Не пойму, почему я дотронулся до нее. Глупость какая-то. Просто решил закрыть ей глаз. Простынку ей подоткнули под самый подбородок, точно кто-то хотел, чтобы ей уютнее было. Когда поправлял простыню, увидел, что у нее на шее синяк. До того слово «убийство» не приходило мне в голову. А когда до меня дошло, я совсем перепугался. Мне бы сообразить, что работа сделана правой рукой и что меня никто не заподозрит, но, когда душа в пятках, уже ничего не соображаешь. В руках ведь у меня фонарик был, так вот, меня такой колотун взял, что вокруг ее головы маленькие пятна света заскакали. Не мог дрожь унять. Пытался успокоиться, решить, что же мне делать теперь. Потом сообразил — она мертва, а я в ее комнате с пачкой денег. Дураку ясно, что обо мне подумают. Главное — унести ноги. Не помню, как у двери очутился, но не тут-то было. Услышал в коридоре шаги. Тихие шаги. Может, у меня уши заложило. До того взвинчен был, что слышал только, как сердце колотится. В ту же секунду замкнул дверь и прислонился к ней, сдерживая дыхание. С той стороны остановилась женщина. «Салли! Ты спишь, Салли?» — спросила она тихонько. Уж не знаю, кто это был, но она зря рассчитывала, что Салли ее услышит. Может, она и не больно хотела, чтобы та ее услышала. Я гадал над этим уже потом, а тогда не стал ждать. Начнет барабанить в дверь, разбудит мальчишку или поймет: что-то стряслось — и поднимет весь дом на ноги. Надо сваливать. Я, к счастью, всегда в форме, высоты не боюсь. Да там и не так уж высоко. Вылез из бокового окна, его деревья прикрывают, за водосточную трубу держаться можно было. Руки не поцарапал, да и в кедах легко было цепляться за трубу. Напоследок, правда, сорвался, вывихнул лодыжку, но в тот момент даже не почувствовал. Стремглав бросился к деревьям, потом обернулся — комната Салли была по-прежнему в темноте, вроде бы я был в безопасности.

Я припрятал свой велосипед в живой изгороди у газона, а когда нашел, скажу вам, обрадовался до смерти. Только на велосипеде я понял, что вывихнул ногу. Не мог нажать на педаль. И все-таки поехал. Принялся думать, что мне делать. Нужно алиби. У Финчуорти инсценировал катастрофу. Совсем нетрудно было. Там есть тихий отрезок дороги, по левую сторону — стена. Я со всего размаха врезался в нее, переднее колесо погнулось. Потом порезал перочинным ножом шину. О себе беспокоиться не надо было. Я и так смахивал на жертву катастрофы. Лодыжка распухла, чувствовал себя погано. Видно, недавно дождик шел, убей меня Бог не заметил, хотя промок и продрог. Пришлось, конечно, попыхтеть, пока я доволок велосипед до Кэннингбери, домой попал около двух ночи. Старался не шуметь, так что оставил велосипед в палисаднике. Боялся разбудить миссис Проктор до того, как переставлю часы внизу — их у нас двое. В спальне-то нет ни будильника, ни простых часов. Я обычно завожу каждый вечер свои золотые наручные и кладу на тумбочке у постели. Если бы удалось войти, не разбудив жену, все было бы в порядке. Но не везло мне. Она, видно, не спала и прислушивалась, потому что подошла к лестнице и позвала меня сверху. Тут уж терпение мое лопнуло, я заорал, чтоб немедленно ложилась, я скоро поднимусь. Послушалась — она всегда слушается, — но я-то знал, что очень скоро она вниз пожалует. Все-таки какое-то время я выиграл. Пока халат свой нацепит да спустится в шлепанцах по лестнице, я переведу часы на двенадцать ночи. Ей, видите ли, обязательно надо меня попоить чаем. Я-то дергался, как бы мне ее в постель отправить, пока городские часы не пробили два часа ночи. И как она не заметила мой жуткий вид! Все-таки мне удалось прогнать ее назад в спальню довольно скоро, и она успокоилась. А уж мне-то было не по себе, доложу я вам! Не дай Бог вторую такую ночь пережить! Можете что угодно говорить о нас и о том, как мы относились к Салли. Но она не очень-то с нами бедовала, сдается мне. Нашла сука себе могилу.

Он выкрикнул грязное слово, а потом еще что-то пробормотал — может, извинения — и закрыл лицо своей жутковатой правой рукой. Какое-то время все молчали, потом Кэтрин сказала:

— Вы не приходили на дознание. Нас это удивило, но кто-то сказал, что вы нездоровы. Боялись, что опознают? Но вам была известна причина смерти Салли и вы понимали, что вы вне подозрений.

Пока Проктор рассказывал о своих приключениях, он очень волновался, отчего говорил легко и свободно. А теперь надо было оправдываться, и он снова ощетинился и стал грубить:

— Почему это я должен был идти? Да, я чувствовал себя неважно, не до разговоров было. Я-то знал, отчего она умерла. Полиция нам свою версию изложила — в воскресенье утром прислала ко мне парня. Он долго не тянул, сразу спросил, когда я ее в последний раз видел, ну а у меня все уже готово. Вы небось считаете, что я должен был выложить ему все начистоту. Нашли дурака! Салли, пока жива была, помучила нас изрядно, ну а теперь от нее, мертвой, я не хотел неприятности иметь. Не считал нужным свои личные дела на всеобщее обозрение в суде выставлять. Как вам объяснить? Люди ведь все выворачивают.

— А еще хуже, когда они понимают слишком хорошо, — сказал сухо Феликс.

Худое лицо Проктора вспыхнуло. Поднявшись, он повернулся спиной к Феликсу и обратился к Элеоноре Макси:

— Простите, я пойду. Не хотел вам мешать. Мне просто надо было повидать инспектора. Уверен, все закончится благополучно, но я вам тут не нужен.

«Говорит так, словно тут кто-то рожает», — подумал Стивен. Желание доказать свою независимость от Дэлглиша и дать понять, что один из Макси чувствует себя ко всему этому непричастным, заставило его спросить:

— Хотите я отвезу вас домой? Последний автобус уехал в восемь вечера.

Проктор, не глядя на него, отрицательно покачал головой:

— Нет. Спасибо. Я на велосипеде. Они хорошо поработали, во всем разобрались. Не надо меня провожать, не беспокойтесь.

Он стоял, опустив руки в перчатках, — странная, жалкая фигурка, но было в нем и некое достоинство.

«По крайней мере, — подумал Феликс, — у него хватает ума понять, что он здесь лишний».

Внезапно Проктор дернул левой рукой — неестественным, быстрым жестом протянул ее Элеоноре Макси, и она ответила на рукопожатие.

Стивен проводил его до дверей. Пока его не было, все молчали. Феликс чувствовал, как все в нем напряглось, ноздри стали подрагивать от знакомого запаха страха. Они должны узнать правду. Им сказали все, не назвали только имени. Но хотят ли они узнать правду до конца? Он наблюдал за ними из-под полуприкрытых век. Дебора была на удивление спокойной, словно конец лжи и обману принес ей умиротворение. Он не верил, что Дебора дает себе отчет в том, что происходит. У Элеоноры Макси лицо стало землистым, но руки спокойно лежали на коленях. Он готов был поверить, что в мыслях своих она где-то далеко. Кэтрин Бауэрз сидела зажавшись, сомкнув губы в недовольной гримаске. Раньше Феликсу казалось, что происходящее ее развлекает. Теперь он не был в этом уверен. С мрачным удовлетворением он смотрел на ее сцепленные пальцы, нервный тик в уголках глаз.

Стивен вернулся быстро, и Феликс заговорил:

— Не слишком ли затянулось это представление? Мы слышали показания. Дверь с черного хода была открыта, Макси запер ее в половине первого ночи. А до этого кто-то успел войти и убить Салли. Полиция никого не нашла. Думаю, ни один из нас ничего к этому не добавит.

Он оглядел сидящих. Он, без сомнения, предостерегал их. Дэлглиш сказал мягко:

— Вы предполагаете, что незнакомец явился в дом и, не собираясь ничего украсть, отправился прямиком, не петляя, к мисс Джапп в комнату, задушил ее, а она даже не попыталась поднять тревогу, послушно ждала своего конца в кровати?

— Она могла пригласить его войти, кто бы то ни был, — сказала Кэтрин.

Дэлглиш повернулся к ней:

— Но она ждала Проктора. Не можем же мы вообразить, что она еще пригласила гостей, чтобы отметить эту сделку? И кого она могла пригласить? Мы проверили всех ее знакомых.

— Господи, умоляю, прекратите же! — закричал Феликс. — Неужели вам не понятно, чего он добивается от вас?! У него нет доказательств!

— Нет? — спросил мягко Дэлглиш. — Посмотрим.

— Но мы знаем, кто не совершал убийства, — сказала Кэтрин. — Ни Стивен, ни Дерек Пуллен не могли убить, потому что у них алиби. И Проктор не убийца — рука. Салли не мог убить ее дядя.

— Нет, — сказал Дэлглиш. — И не Марта Балтитафт; она узнала о том, как умерла девушка, только когда ей сказал Герн. И не вы, мисс Бауэрз, вы стучались к ней в дверь, хотели поговорить с ней уже после того, как она умерла. И не миссис Рискоу, у нее такие ногти, что на шее обязательно остались бы царапины. За ночь такие ногти не отрастишь, а убийца был без перчаток. И не мистер Герн, в чем бы он ни стремился меня убедить. Мистер Герн не знал, в какой комнате спала Салли. Ему пришлось спросить господина Макси, куда нести лестницу.

— Да только дурак признался бы, что знает. Может, я притворялся?!

— Но вы не притворялись, — оборвал его Стивен. — Оставьте при себе свою чертову привычку опекать всех. Вы-то меньше всех были заинтересованы, чтобы Салли умерла. Как только Салли поселилась бы здесь, Дебора могла бы выйти за вас замуж. Поверьте мне, при других условиях вам ее не заполучить. Теперь вам ее как своих ушей не видать, и вы это прекрасно знаете.

Элеонора Макси подняла глаза и спокойно сказала:

— Я пошла к ней поговорить. Если она действительно любила моего сына, она должна была понять, что этот брак погубит его. Я хотела узнать, что у нее на уме. Я извелась совсем, ждать до утра не было сил. Она лежала на постели и распевала. Все бы кончилось благополучно, если бы она не проделала две вещи. Она стала смеяться надо мной. И сказала, Стивен, что ждет от тебя ребенка. Все произошло мгновенно. Она была живой и смеялась. Мгновение — и она мертва под моими пальцами.

— Так это вы! — прошептала Кэтрин. — Это вы!

— Конечно, — тихо подтвердила Элеонора Макси. — Сами подумайте. Больше некому.

4

Макси считали, что в тюрьму садиться — все равно что ложиться в больницу, только уж совсем помимо собственной воли. И то и другое — из ряда выходящий и достаточно страшный опыт, к которому жертва относится с клинической отстраненностью, а наблюдатели — с преднамеренным весельем, чтобы создать атмосферу уверенности, а не бессердечия. Элеонора Макси в сопровождении спокойной, тактичной женщины — сержанта полиции отправилась в последний раз принять дома ванну. Она настояла на своем, ведь этим заканчиваются обычно сборы в больницу, и никто не решился сказать, что первая процедура во время поступления в казенный дом — ванна. Интересно, существует ли разница между тем, кто находится под арестом, и тем, кто признан виновным? Феликс, может, и знал, но спрашивать у него никто не хотел. Водитель полицейской машины ждал их на заднем дворе, внимательный и скромный, как больничная сиделка. Последние распоряжения, записки друзьям, телефонные звонки, торопливые сборы. Приехал мистер Хинкс, запыхавшийся и невозмутимый, он точно закаменел — не мог давать советов, утешать, но явно сам отчаянно нуждался в утешении, так что Феликс взял его под руку и проводил домой. Дебора смотрела из окна, как они скрылись из виду, интересно, о чем они говорят. Пошла наверх к матери, увидела Дэлглиша, он звонил из холла. Их взгляды встретились. Ей казалось мгновение, что он собирается заговорить, но он снова склонился над аппаратом, а она пошла своей дорогой, внезапно подумав и нисколько не удивляясь этой мысли, что, сложись все по-другому, она бы инстинктивно потянулась к этому человеку за поддержкой и советом.

Стивен сидел один, он теперь только понял, что несчастье — это адская боль, не имеющая ничего общего с недовольством и тоской, которые он раньше считал синонимами несчастья. Он сделал два глотка, но почувствовал, что выпивка плохой помощник. Ему нужно излить кому-то свое горе, чтобы его уверили в несправедливости обрушившихся на него несчастий. И он пошел искать Кэтрин.

Она стояла на коленях у маленького чемоданчика в комнате Элеоноры — заворачивала какие-то кувшинчики и флаконы. Подняла к нему заплаканное лицо. Этого еще не хватало. Он обозлился — повсюду страдания. Кэтрин жутко противная делается, когда плачет. Может, это было одной из причин, по которой она с детства научилась переносить горе — и все прочее — стоически. Стивен решил не обращать внимания на это вторжение в его собственное горе.

— Кэти, — сказал он, — какого черта она созналась? Герн абсолютно прав. Они никогда не доказали бы ее вины, если бы она молчала.

Он за все это время один раз назвал ее Кэти, тогда тоже ему что-то надо было от нее. Даже если он называл ее так, когда целовал ее, имя это было проявлением любви. Она посмотрела на него:

— Разве ты ее не знаешь? Она ждала, когда умрет твой отец, потом — созналась. Не хотела оставлять его; она ведь обещала не отдавать его в больницу. Она только поэтому молчала. Она сегодня сказала Хинксу о Салли, провожая его до дома.

— Но она сохраняла невозмутимость на протяжении всего разбирательства.

— Думаю, хотела узнать, что же все-таки случилось. Ведь никто из вас ничего ей не сказал. Ее, видно, мучила мысль, что последним посетителем у Салли был ты, что это ты запер дверь.

— Да, я знаю. Она пыталась выведать это у меня. Я-то решил, она спрашивает — не я ли убил Салли. Они должны будут смягчить приговор. Преступление непреднамеренное. Какого черта Джефсон не едет! Мы ведь звонили ему.

Кэтрин разбирала книги, которые достала из тумбочки, и раздумывала — упаковывать их или оставить. Стивен продолжал:

— Они в любом случае отправят ее в тюрьму. Мама — в тюрьме! Кэти, я не переживу этого!

Кэтрин, всю жизнь испытывавшая к Элеоноре Макси любовь и почтение, чувствовала, что и ей не пережить этого.

— Тебе не пережить! Подумать только! — взорвалась она. — Тебе и не надо переживать. Это испытание ей предстоит. И запомни — она из-за тебя туда попала!

Кэтрин не могла остановиться, в бешенстве она стала ему припоминать и свои собственные обиды.

— И еще, Стивен. Не знаю, как ты ко всем нам относишься… ко мне, например. Больше не буду к этому возвращаться, но знай — между нами все кончено. Господи, да не наступай на бумагу! Я же складываю вещи.

Она рыдала теперь не на шутку, как ребенок. Слова вылетали с такой скоростью, что он едва разбирал их.

— Я любила тебя, а теперь кончено, не люблю. Не знаю, на что ты рассчитываешь, мне безразлично. Все кончено.

А Стивен никогда и не хотел, чтобы их роман продолжался, он смотрел на покрытое пятнами лицо, на опухшие веки, на выпученные глаза и со злостью ощутил, как его сдавили досада и печаль оттого, что кончается все так скверно.

5

Месяц спустя после того, как Элеоноре Макси был вынесен приговор по обвинению в убийстве при смягчающих обстоятельствах, Дэлглиш в один из своих редких выходных дней заехал в Чадфлит по пути из Эссекса в Лондон — там у реки он держал свою парусную шлюпку. Конечно, крюк пришлось сделать не очень большой, да он особенно и не задумывался, что именно заставило его сделать эти три лишние мили по извилистым, затененным деревьями дорогам. Проехал мимо дома Пулленов. В окнах гостиной горел свет, на фоне занавесей темнели очертания гипсовой овчарки. Миновал приют Святой Марии. Дом словно вымер, у входа притулилась коляска — единственное доказательство, что там кто-то живет. Деревня обезлюдела, в дремотной тишине и покое обитатели пили послеполуденный чай. Когда он проезжал мимо магазинчика Уилсона, занавеска на входной двери отодвинулась и вышел последний покупатель. Это была Дебора Рискоу. Она несла тяжеленную корзину с продуктами, и он, повинуясь мгновенному порыву, остановил машину. Он взял у нее корзину, а она скользнула на сиденье подле него, прежде чем он успел испугаться собственной наглости или удивиться ее уступчивости. Глянув украдкой на ее спокойное лицо, он отметил про себя, что она избавилась от скованности и напряженности. По-прежнему была красива, но выражение безмятежной отрешенности напомнило ему о ее матери.

Когда повернули на подъездную аллею к Мартингейлу, он притормозил, но она едва заметно кивнула, и он покатил дальше. Буки стояли в золотой листве, но полумрак приглушил краски. Первые опавшие листья хрустели в пыли под колесами. А вот и дом, такой же, каким он увидел его в первый раз, только стал темнее и мрачноватее в меркнущем свете. В холле Дебора сбросила кожаную куртку и размотала шарф.

— Спасибо. Я так обрадовалась. Стивен уехал на машине в город, а Уилсоны развозят продукты сами только по вторникам. Я вечно забываю что-нибудь заказать, а на неделю не хватает. Может, выпьете вина или чашку чаю? — Она усмехнулась с ехидцей: — Ведь вы же не при исполнении служебных обязанностей. Или я ошибаюсь?

— Нет, — ответил он, — не при исполнении. Решил проветриться.

Она не стала расспрашивать, он последовал за ней в гостиную.

Здесь не так все блестело, как раньше, меньше мебели, но наметанным глазом он отметил, что особых перемен нет, пусто казалось оттого, что исчезли безделушки, личные вещи обитателей дома.

Словно угадав, о чем он думает, она сказала:

— Я здесь почти все время одна. Марта ушла, вместо нее у меня теперь две приходящие женщины, живут в пригороде. Это они называют себя приходящими, а я никогда не знаю — придут они в следующий раз или нет, что придает нашим отношениям особую остроту. Стивен, конечно, проводит дома почти все выходные, спасибо ему. До маминого возвращения еще уйма времени, я успею прибраться. Сейчас занимаюсь бумагами — завещанием отца, налогами на наследство; адвокаты замучили.

— А хорошо ли, что вы здесь одна? — спросил Дэлглиш.

— Мне не страшно. Кто-то из нашей семьи должен жить здесь. Сэр Рейнольд предлагал мне свою собаку, но они у него такие шумные. К тому же он их не приучил изгонять духов.

Дэлглиш взял бокал, который она ему протянула, и спросил о Кэтрин Бауэрз. Уж о ней можно было спокойно расспрашивать. Его совершенно не занимал Стивен Макси и слишком занимал Феликс Герн. А спрашивать о малыше — значит вспоминать о золотокудром привидении, чья тень и так витала где-то рядом.

— Я иногда встречаюсь с Кэтрин. Джимми сейчас в приюте, Кэтрин частенько наезжает туда с его отцом и забирает домой. Думаю, она выйдет замуж за Джеймса Ритчи.

— Как неожиданно дело обернулось, не находите?

Она засмеялась:

— Не думаю, что Ритчи догадывается об этом. Но было бы очень хорошо. Кэтрин любит ребенка, искренне заботится о нем, мне кажется, Ритчи будет с ней счастлив. Вряд ли кто-то рассказывал вам о моей маме. У нее все хорошо. Она держится, не падает духом. Феликс Герн в Канаде. А брат пропадает в больнице, он страшно занят. Но говорит, что его там все опекают.

Еще бы, подумал Дэлглиш. Мать отсиживает свой срок, сестра платит по счетам, ведет хозяйство, сражается с враждебностью или, что еще нестерпимее, сочувствием соседей.

Видно, она догадалась по его лицу, о чем он думает:

— Я рада, что он страшно занят. Ему куда тяжелее было, чем мне.

Они помолчали. Им было легко друг с другом, но Дэлглиш мучился, подбирая каждое слово. Ему так хотелось сказать ей что-нибудь утешительное, подбодрить ее, но он, что называется, с порога отметал начавшие было выстраиваться во фразу слова. «Я сожалею, что мне пришлось так поступить». Вовсе он не сожалел, она была достаточно умна и честна, чтобы понять это. Никогда раньше он не извинялся за свою работу и сейчас не станет оскорблять ее фальшью. «Я понимаю, вы не выносите меня за то, что мне пришлось сделать». Слащавая, сентиментальная, неискренняя фраза, да еще пронизана высокомерной уверенностью, что она неравнодушна к нему. Они молча дошли до дверей, она смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду. Он повернулся, увидел ее одинокую фигурку, контур которой вдруг проступил в свете, льющемся из холла, и понял — внезапно и радостно, — они снова встретятся. И тогда он найдет нужные слова.

Изощренное убийство

В Лондоне довольно мало автономных исследовательских центров, занимающихся проблемами психиатрии. И так как все эти медучреждения имеют общий профиль и в конечном итоге контролируются Государственной службой здравоохранения, то вполне очевидно, что в них применяются сходные методы лечения и администрирования. Не является исключением и клиника Стина. Важно подчеркнуть, что клиника Стина — плод авторской фантазии. Она расположена в вымышленном лондонском районе. Ни один из ее пациентов или сотрудников, будь то врач или специалист, не получивший медицинского образования, не имеет ничего общего с каким-то реальным человеком. Печальные события, произошедшие в стенах клиники, обусловлены исключительно любопытным психологическим феноменом — воображением автора детективных романов.

Ф. Д. Дж.

Глава первая

Доктор Пол Штайнер, психиатр-консультант клиники Стина, сидел на первом этаже в кабинете, окна которого выходили на главный фасад, и слушал в высшей степени рациональные умозаключения одного пациента по поводу краха его третьего брака. Мистер Бердж лежал, расслабившись на кушетке, что позволяло ему в полном спокойствии рассуждать о собственных психических расстройствах. Доктор Штайнер сидел, почти утонув в кресле того строго определенного типа, что административно-хозяйственная комиссия предписала использовать консультантам. Кресло было функционально и не лишено изящества, но не позволяло удобно опереть на него шею. Время от времени острое покалывание в мышцах шеи заставляло доктора Штайнера очнуться от мимолетного забытья и вернуться к реальности обычного пятничного вечера в психотерапевтической клинике. Сегодня было удивительно тепло. После двух недель сильных заморозков, заставлявших сотрудников клиники дрожать и стонать от холода, официальная дата включения отопления пришлась как раз на один из тех великолепных октябрьских дней, когда городская площадь за окном наполнялась светом, а поздние георгины в огороженном садике, яркие, как на картинке, переливались пестрыми летними красками. Было почти семь часов вечера. Дневное тепло давно ушло, уступив место туману, на землю опустилась промозглая темнота. Но здесь, в стенах клиники, полуденный жар был заперт, словно в ловушке, а воздух, тяжелый и неподвижный, казалось, хранил в себе тайны бесчисленных дневных разговоров.

Мистер Бердж жалобным фальцетом излагал мудрые мысли об инфантильности, холодности и бесчувственности своих жен. Профессиональная интуиция доктора Штайнера, на которую нисколько не повлиял тот факт, что он переел за обедом и явно ошибся в выборе пирожка к пятичасовому чаю, подсказывала ему: сейчас не самое лучшее время объявлять о том, что у трех мадам Бердж был лишь один общий недостаток — у них у всех, видимо, случилось временное помутнение рассудка, когда они согласились выйти замуж за этого человека. Однако мистер Бердж пока не был готов узнать всю правду о собственной неадекватности.

Доктора Штайнера нисколько не возмущало поведение его пациента. Действительно, было бы в высшей степени неэтично позволять неподобающим мыслям влиять на объективность врачебной оценки. Однако бывали в жизни и такие моменты, которые вызывали в докторе Штайнере бурю негодования, и большинство из них самым жестоким образом нарушало его душевное спокойствие. Многие такие моменты, разумеется, были связаны с клиникой Стина и деятельностью ее администрации. В частности, он с глубочайшим неодобрением относился к заведующей административно-хозяйственной частью, мисс Болем, которая с такой невыносимой скрупулезностью подсчитывала количество его пациентов и изучала отчеты по дорожным расходам, что ему казалось, будто он систематически подвергается преследованиям с ее стороны. Еще Штайнера страшно раздражал тот факт, что время его вечернего приема по пятницам совпадало с часами работы отделения электрошоковой терапии, которое возглавлял доктор Джеймс Бейгли. Из-за этого пациентам психотерапевтического отделения, людям большого ума, прекрасно осознающим, насколько им повезло, что их лечит такой доктор, как Штайнер, приходилось сидеть в приемной вместе с разношерстно одетыми депрессивными домохозяйками из пригородов и малообразованными психопатами, которых, судя по всему, обожал коллекционировать Бейгли.

Доктор Штайнер отказался работать в кабинетах на четвертом этаже. Он презирал эти помещения, нарезанные при помощи перегородок из изысканных и просторных георгианских комнат, называя их мысленно отвратительными и непропорциональными клетушками, которые не соответствовали ни высоте его ученой степени, ни важности его работы. Но переносить свои приемные часы ему было бы неудобно. Поэтому Бейгли должен был перенести свои. Однако в этом вопросе доктор Бейгли оставался непреклонным, и, как подозревал доктор Штайнер, его поддерживала мисс Болем. Заявление Штайнера о необходимости шумоизоляции кабинетов на первом этаже было отклонено административно-хозяйственной комиссией на основании того, что это слишком дорого. Зато она без лишних вопросов обеспечила новым дорогостоящим оборудованием отделение Бейгли, чтобы тот своей шокотерапией вышибал из пациентов остатки ума, которые они пока чудом сохраняли. Разумеется, этот вопрос обсуждался и лечебно-медицинской комиссией, но мисс Болем явно дала всем понять, кому она симпатизирует больше. Произнося диатрибы против заведующей хозяйством, доктор Штайнер всегда с превеликим удовольствием забывал о том, что на лечебно-медицинскую комиссию она не имеет никакого влияния.

Однако забыть о проходящем поблизости сеансе ЭШТ было весьма сложно. Здание клиники возвели в те времена, когда строили на совесть, но даже через крепкую дубовую дверь в кабинет Штайнера доносились звуки шагов людей, снующих по коридору в пятницу вечером. Парадную дверь закрывали в шесть вечера, и все вечерние пациенты обязаны были регистрироваться при входе и выходе. Такой порядок установили с тех пор, как пять лет назад одна пациентка незаметно проскользнула в клинику, тайком пробралась в туалет на цокольном этаже и решила покончить с собой в этом не самом стерильном месте. Прием доктора Штайнера зачастую прерывался звонками в парадную дверь, топотом уходящих и приходящих людей, радостными возгласами родственников или сопровождающих, которые либо внушали что-то пациентам, либо прощались со старшей сестрой Эмброуз. Доктор Штайнер всегда недоумевал, почему родственники орут на пациентов так, как будто те не только психически больны, но и страдают глухотой. Хотя, возможно, после сеанса электрошокотерапии у Бейгли они и правда теряли слух.

Хуже всех была уборщица — миссис Шортхаус. Многие могли бы подумать, что Эми Шортхаус проводит уборку по утрам, как принято в большинстве медицинских учреждений. Так она доставляла бы минимум беспокойства остальному персоналу клиники. Однако миссис Шортхаус настояла на том, что не успевает справляться с работой, если не трудится еще два часа вечером, с чем мисс Болем не могла не согласиться. Еще бы! Тем не менее доктору Штайнеру казалось, что по вечерам в пятницу практически никакой уборки не происходит. Миссис Шортхаус питала теплые чувства к пациентам ЭШТ — естественно, ведь когда-то ее муж и сам лечился у доктора Бейгли, — так что обычно во время приема можно было увидеть, как она слоняется без дела по приемной и общему кабинету на первом этаже. Доктор Штайнер не раз говорил об этом на заседании лечебно-медицинской комиссии, и полное отсутствие интереса к этому вопросу со стороны коллег жутко его раздражало. Миссис Шортхаус следует заставлять заниматься работой, а не позволять ей бездельничать, сплетничая с пациентами. Однако мисс Болем, будучи чрезмерно строгой с другими сотрудниками, не считала нужным одергивать миссис Шортхаус. Все знали, что хорошую уборщицу найти непросто, но заведующий административно-хозяйственной частью, который знает свое дело, смог бы изыскать такую возможность. А слабость и попустительство ничего не решали. Бейгли невозможно было уговорить пожаловаться на миссис Шортхаус, а Болем никогда не стала бы критиковать Бейгли. Вероятно, бедная женщина была влюблена в него. Бейгли должен был бы предпринять решительные действия, а не шататься праздно по клинике в несуразно длинном белом халате, который делал его похожим на второсортного дантиста. У этого человека не было ни малейшего понятия о том, с каким достоинством должен держаться практикующий врач.

Тяжело, очень тяжело, кто-то протопал по коридору в ботинках. Вероятно, это был старый Типпет, пациент Бейгли, хронический шизофреник, который в течение последних девяти лет регулярно проводил пятничные вечера за резьбой по дереву в отделении, где больные занимались творчеством. Мысль о Типпете еще больше усилила раздражение доктора Штайнера. Этому человеку совершенно нечего было делать в клинике Стина. Если даже он чувствовал себя достаточно хорошо и не нуждался в стационарном лечении, в чем доктор Штайнер сильно сомневался, то ему следовало посещать поликлинику или одну из мастерских под патронажем Совета графства. Именно такие пациенты, как Типпет, приносили клинике дурную славу и вводили всех в заблуждение относительно ее истинного предназначения как аналитического центра психотерапии. Доктор Штайнер был глубоко потрясен, когда один из его тщательно отобранных пациентов как-то вечером пятницы столкнулся с Типпетом, крадущимся по коридору. Более того, Типпет был небезопасен для общества. В любой момент мог произойти какой-нибудь инцидент, и тогда Бейгли оказался бы в крайне неприятной ситуации.

Возникший в голове доктора Штайнера образ его коллеги в крайне неприятной ситуации лопнул как мыльный пузырь, когда раздался звонок в парадную дверь. Нет, это было просто невозможно! Очевидно, пришел водитель машины «скорой помощи», чтобы забрать пациента. Миссис Шортхаус направилась к двери, чтобы быстрее выпроводить непрошеных гостей. Ее жуткий хрипловатый голос разнесся эхом по всему коридору:

— Привет, ребятки. Увидимся на следующей неделе. Если уж не хотите хорошо себя вести, то по крайней мере будьте осторожны.

Доктор Штайнер поморщился и закрыл глаза. Но его пациент, радостно отдавшийся любимому занятию — произнесению монолога о самом себе, казалось, ничего не слышал. Мистер Бердж вот уже двадцать минут продолжал жалобно ныть на той же высокой ноте:

— Я и не изображаю человека, с которым легко ладить. Я не такой, я парень сложный. Именно этого Тида и Сильвия так и не поняли. Разумеется, корни этой проблемы уходят намного глубже. Помните нашу беседу в июне? Тогда, я думал, выяснились кое-какие основные моменты.

Лечащий врач не мог вспомнить тот разговор, да и не ставил перед собой такой задачи. С мистером Берджем основные моменты неизменно покоились где-то на поверхности и вполне могли всплыть сами собой. Воцарилась странная тишина. Доктор Штайнер машинально черкнул что-то у себя в блокноте, затем изучил каракули с неподдельным интересом и беспокойством, посмотрел на них снова, перевернув блокнот, и на мгновение сосредоточился на собственном подсознании, а не на подсознании своего пациента. Внезапно он уловил какой-то шум, доносящийся извне, сначала слабый, а затем все более и более громкий. Где-то пронзительно кричала женщина. Это был ужасный звук, высокий, непрерывный и совершенно животный. Он оказал на доктора Штайнера поразительно неприятный эффект. По природе своей врач был робок и чувствителен. И хотя по долгу службы ему изредка приходилось переживать эмоциональные кризисы, он гораздо искуснее умел действовать хитростью и обманом, чем справляться с непредвиденными ситуациями. Страх заставил Штайнера выплеснуть раздражение, он вскочил с кресла, воскликнув:

— Нет! Действительно, это уже никуда не годится! Куда смотрит мисс Болем! Разве никто не должен следить за тем, что здесь происходит?

— Что случилось? — осведомился мистер Бердж, мгновенно сев на кушетке, как кукла-попрыгунчик. Его голос понизился на пол-октавы и стал звучать почти как обычно.

— Ничего. Ничего. У какой-то женщины начался истерический припадок. Оставайтесь на месте. Я сейчас вернусь, — приказал доктор Штайнер.

Мистер Бердж вновь рухнул на кушетку, на этот раз, однако, устремив взгляд на дверь. Доктор Штайнер вышел в коридор.

Все, кто собрался там, обернулись, чтобы посмотреть на него. Дженнифер Придди, младшая машинистка, вцепилась в одного из дежурных при входе, Питера Нейгла, который озадаченно и в то же время сочувственно поглаживал ее по плечу. На его лице застыло выражение недоумения. С ними была и миссис Шортхаус. Крики Дженнифер постепенно переходили во всхлипывания, все ее тело продолжали сотрясать судороги, а кожа оставалась мертвенно-бледной.

— В чем дело? — резко спросил доктор Штайнер. — Что с ней?

Прежде чем кто-то успел ответить, дверь кабинета ЭШТ открылась и оттуда вышел доктор Бейгли, за ним последовала старшая сестра Эмброуз и анестезиолог доктор Мэри Ингрэм. Внезапно создалось впечатление, будто в коридоре полно людей.

— Без паники, вы все же наша сотрудница, — мягко сказал доктор Бейгли. — Мы здесь пытаемся вести прием. — Он тихо обратился к Питеру Нейглу: — Так что, собственно говоря, случилось?

Нейгл, казалось, собрался ответить, но тут мисс Придди взяла себя в руки. Она опустила руки, повернулась к доктору Бейгли и абсолютно четко произнесла:

— Мисс Болем. Она мертва. Кто-то лишил ее жизни. Она в архиве в полуподвале, и ее убили. Я нашла ее! Энид убили!

Машинистка снова вцепилась в Нейгла и начала плакать, но теперь тише, чем раньше. Страшные судороги прекратились. Доктор Бейгли сказал дежурному:

— Отведите ее в кабинет. Пусть приляжет. А лучше дайте ей что-нибудь выпить. Вот ключ. Я скоро вернусь.

Бейгли поспешил к лестнице, ведущей в полуподвальный этаж, и все остальные, оставив девушку на попечение Нейгла, последовали за доктором. На полуподвальном этаже клиники было хорошее освещение; все помещения постоянно использовались: места, как и в большинстве психиатрических лечебниц, тут хронически не хватало. Под лестницей, помимо котельной, помещения для телефонной аппаратуры и комнаты отдыха дежурных, располагались также отделение творческой терапии, архив и, ближе к фасаду здания, кабинет, где проводили лечение лизергиновой кислотой[29]. Когда небольшая группка спустилась по лестнице, дверь этого кабинета открылась и оттуда выглянула сестра Болем, кузина мисс Болем, — призрачное видение в белом халате, выделявшемся в темноте помещения. Все услышали ее нежный голос с нотками удивления:

— Что-то произошло? Мне показалось, я уловила крики пару минут назад.

Старшая сестра Эмброуз бесцеремонно оборвала ее, демонстрируя свой авторитет:

— Ничего не произошло, сестра. Вернитесь к пациенту.

Призрачный силуэт исчез, и дверь захлопнулась. Повернувшись к миссис Шортхаус, старшая сестра Эмброуз продолжила:

— Вам тоже нечего здесь делать, миссис Шортхаус. Пожалуйста, идите наверх. Возможно, мисс Придди захочется выпить чаю.

Миссис Шортхаус что-то недовольно проворчала, но была вынуждена подчиниться, хотя и с большой неохотой. Три доктора, сопровождаемые старшей медсестрой, продолжили путь.

Архив находился справа от них, между комнатой отдыха дежурных и отделением творческой терапии. Дверь архива была распахнута, в помещении горел свет.

Доктор Штайнер, который с преувеличенным вниманием фиксировал каждую мельчайшую деталь, заметил, что ключ находится в замке. Никого поблизости не было. Стальные стеллажи, битком набитые папками из манильской бумаги, возвышались до потолка. По отношению к двери они располагались под прямым углом, между ними — узкие проходы, каждый освещали флуоресцентные лампы. Четыре высоких окна защищались решетками и частично загораживались стеллажами. Это было маленькое душное помещение, тут редко кто-то появлялся и столь же редко вытиралась пыль. Небольшая компания пробралась по первому проходу и повернула налево, в маленький закуток без окон, где не было полок, а лишь стояли стол и стул. Здесь можно было сортировать документы для их дальнейшей архивации или переписывать информацию, чтобы избежать необходимости выносить папки отсюда. В закутке царил полный хаос: стул перевернут, пол усеян документами. У одних папок были оторваны обложки и повреждены страницы, другие валялись на полу, прямо под полками, где теперь зияли пустоты. Полки казались слишком узкими, чтобы выдержать такую массу бумаги. И посреди всего этого беспорядка, словно грузная и карикатурная Офелия, плывущая на бумажных волнах, покоилась Энид Болем. У нее на груди лежала какая-то тяжелая и странная фигура, вырезанная из дерева, а руки были сложены у основания этой фигуры, будто Энид воплощала собой страшную пародию на женщину-мать, прижавшую к сердцу свое чадо.

Не возникало никаких сомнений в том, что она мертва. Даже переполняемый страхом и отвращением, доктор Штайнер не мог ошибиться, вынося окончательный диагноз. Уставившись на деревянную фигуру, он закричал:

— Типпет! Это идол его работы! Вот она, его резьба по дереву, которой он так гордится. Где он? Бейгли, это ваш пациент! Лучше бы вам этим заняться!

Он, словно ожидая, что Типпет вот-вот появится, нервно озирался вокруг и даже поднял руку вверх, словно для точного удара.

Доктор Бейгли опустился рядом с телом на колени. Он тихо сказал:

— Типпета нет здесь сегодня вечером.

— Но он всегда бывает в клинике вечером в пятницу! Этот идол — фетиш! Это и есть орудие убийства! — Доктор Штайнер просто не мог сдержать возмущения бестолковостью своего коллеги.

Доктор Бейгли осторожно приподнял левое веко мисс Болем большим пальцем. Не поднимая головы, он ответил:

— Сегодня утром нам позвонили из больницы Святого Луки. У Типпета обнаружили пневмонию. В прошлый понедельник, как мне кажется. Как бы там ни было, сегодня вечером его здесь нет. — В следующий миг он воскликнул от изумления.

Две женщины, находившиеся рядом, тоже склонились над телом. Доктор Штайнер, который не мог заставить себя наблюдать за осмотром покойной, услышал, как Бейгли сказал:

— Ее еще и закололи. Орудием убийства послужила стамеска с черной ручкой. Острие прошло прямо через сердце, насколько я могу судить. Разве это не инструмент Нейгла, старшая сестра?

Последовала пауза, затем доктор Штайнер услышал голос сестры:

— Весьма похоже на то, доктор. У него все инструменты с черными ручками. Он хранит их в комнате отдыха дежурных. — Словно защищаясь, она добавила: — Кто угодно мог взять их.

— Видимо, кто-то действительно взял. — По донесшемуся звуку стало понятно, что доктор Бейгли поднялся на ноги. Не отводя взгляда от тела, он спросил: — Не могли бы вы позвонить Калли на вахту, сестра? Не тревожьте его, просто скажите, что никого нельзя ни впускать в здание, ни выпускать из него. Это касается и пациентов. Затем разыщите доктора Этриджа и попросите спуститься сюда. Полагаю, он сейчас в своем кабинете.

— Разве мы не должны вызвать полицию? — взволнованно заговорила доктор Ингрэм, и ее розовое лицо, странным образом напоминавшее мордочку ангорского кролика, залилось румянцем. Многие были склонны не замечать присутствия доктора Ингрэм, причем не только в самые трагические и напряженные моменты. Вот и сейчас доктор Бейгли посмотрел на нее пустым взглядом, словно на мгновение забыл о ее существовании.

— Подождем главного врача, — сказал он.

Старшая сестра Эмброуз удалилась, шурша накрахмаленным халатом. Ближайший телефон находился прямо за порогом архива, но, окруженный целыми стенами бумаг от посторонних шумов, доктор Штайнер не смог услышать, как сестра подняла трубку или сказала что-то по телефону, как ни старался. Он заставил себя еще раз взглянуть на тело мисс Болем. Она всегда казалась ему непривлекательной и напрочь лишенной изящества, и смерть не облагородила ее черты. Она лежала на спине, ее колени были согнуты и раздвинуты, так что всем были видны шерстяные розовые панталоны, имевшие еще более неприличный вид, чем обнаженные участки тела. Ее круглое грубое лицо выглядело вполне умиротворенным. Волосы из двух толстых кос, которые она укладывала надо лбом, нисколько не выбились. Впрочем, как известно, никому и ничему никогда не удавалось испортить старомодную прическу мисс Болем.

Доктору Штайнеру вспомнилась его тайная мысль, что толстые безжизненные волосы выделяют особый секрет, благодаря которому вечно и неизменно удерживаются на голове этой женщины. Глядя на мисс Болем в беззащитном унижении, которому подвергла ее смерть, доктор Штайнер пытался заставить себя проявить к ней сострадание, но понимал, что испытывает скорее страх. Страх и… отвращение. Было просто невозможно испытывать сочувствие к чему-то столь нелепому, столь гадкому, столь непристойному. Нехорошее слово само собой всплыло на поверхность водоворота его мыслей. Непристойность! Его охватил нелепый порыв одернуть ей юбку, закрыть чем-нибудь жалкое одутловатое лицо, поправить очки, которые сползли у нее с носа и теперь криво свисали с левого уха, зацепившись за него дужкой. Глаза мисс Болем были полуоткрыты, а губы поджаты, словно в знак неодобрения такого недостойного и незаслуженного конца. Нельзя сказать, что для доктора Штайнера такое выражение ее лица было внове: напротив, он уже имел счастье наблюдать его при жизни мисс Болем. Он подумал: «Она выглядит так, как будто собирается устроить мне допрос по поводу отчетов по дорожным расходам».

Внезапно он ощутил острую потребность рассмеяться. Смех накатывал на него неудержимыми волнами. Он знал, что это ужасное желание лишь следствие нервного напряжения и шока, но никак не мог взять свои эмоции под контроль. Доктор Штайнер беспомощно обернулся на коллег и изо всех сил старался сохранить самообладание, ухватившись за полку для документов и прижавшись лбом к холодному металлу. Его рот и ноздри сдавил затхлый запах старых папок.

Он не заметил, как вернулась старшая сестра Эмброуз, но услышал ее голос:

— Доктор Этридж идет сюда. На вахте дежурит Калли, и я сказала ему, что никого нельзя выпускать. Ваш пациент поднял большой шум, доктор Штайнер.

— Вероятно, мне лучше вернуться к нему.

Столкнувшись с необходимостью принять решение, доктор Штайнер обрел самообладание. Он чувствовал, что так или иначе важно остаться с остальными и присутствовать при появлении доктора Этриджа, что было бы благоразумно удостовериться: ничего существенного не говорилось и не делалось без его ведома. Однако у него не было никакого желания находиться рядом с телом. В помещении архива, освещенном ярко, словно операционная, тесном и перегретом отоплением, он чувствовал себя зверем в капкане. Тяжелые, плотно стоящие стеллажи, казалось, давили на него, вынуждая вновь и вновь опускать взгляд на тучную фигуру, лежащую на бумажных похоронных дрогах.

— Я останусь здесь, — решил он. — Мистер Бердж должен подождать, как и все остальные.

Они безмолвно стояли вместе. Доктор Штайнер видел, что старшая сестра Эмброуз, сильно побледневшая, но не проявлявшая никаких других признаков волнения, небрежно сложила руки на фартуке. Вероятно, именно так она простояла несметное количество часов за свои почти сорок лет работы медицинской сестрой, с должным почтением ожидая у постели больного распоряжений доктора. Доктор Бейгли достал сигареты, на мгновение остановил взгляд на пачке, словно удивившись, как она очутилась у него в руке, и убрал ее в карман. Доктор Ингрэм, казалось, плакала молча. Один раз доктору Штайнеру почудилось, будто он слышал ее бормотание: «Бедная женщина. Бедная женщина!»

Вскоре до них донесся звук шагов, и в комнату вошел главврач в сопровождении старшего психолога Фредерики Саксон. Доктор Этридж опустился на колени около тела. Он не прикасался к трупу, но наклонился к лицу мисс Болем так низко, как будто собирался поцеловать ее. От маленьких зорких глаз доктора Штайнера не ускользнул взгляд, которым одарила мисс Саксон доктора Бейгли, их инстинктивное движение навстречу друг другу и быстрый рывок в противоположном направлении.

— Что случилось? — прошептала мисс Саксон. — Она мертва?

— Да. Очевидно, ее убили, — ответил Бейгли уныло.

Неожиданно мисс Саксон сделала какой-то пасс.

Доктору Штайнеру даже показалось, что она собирается перекреститься.

— Чьих это рук дело? Ведь не бедного старого Тип-пета? Это его фигурка, определенно.

— Да, но его здесь нет. Он в больнице Святого Луки, лечится от пневмонии.

— О боже! Кто же тогда? — Мисс Саксон приблизилась к доктору Бейгли и больше от него не отходила.

Доктор Этридж с трудом поднялся на ноги.

— Она действительно мертва. Вероятно, сначала ее оглушили, а потом закололи ударом в сердце. Я пойду наверх, позвоню в полицию и извещу о случившемся весь персонал. Лучше собрать всех в одном месте. Затем нам троим следует обыскать здание. Разумеется, ни к чему нельзя прикасаться.

Доктор Штайнер не смел смотреть доктору Бейгли в глаза. Доктор Этридж в роли рассудительного и авторитетного администратора всегда казался Штайнеру немного нелепым. Он подозревал, что Бейгли думает так же.

Послышались еще чьи-то шаги, старший социальный работник, мисс Рут Кеттл, появилась из-за стеллажей, вглядываясь во всех присутствующих близорукими глазами.

— Ах, вот вы где, главный врач, — произнесла мисс Кеттл свистящим, как флейта, и усталым голосом. (Она была единственной из всех сотрудников, подумал доктор Штайнер, кто обращался к доктору Этриджу так, и один бог знает почему. Из-за этого создавалось впечатление, будто они работают в обычной клинике.) — Калли сказал, что вы здесь, внизу. Надеюсь, вы не заняты? Я ужасно расстроена, не хочу доставлять вам беспокойство, но дело совсем плохо! Мисс Болем назначила мне нового пациента на десять утра в понедельник. Я только что обнаружила в своем журнале соответствующую запись. Конечно, она не потрудилась посоветоваться со мной. Она же знает, что в это время я всегда занимаюсь семьей Уоррикер. Боюсь, она сделала это намеренно. Знаете, главный врач, кто-то должен взяться за мисс Болем.

Доктор Бейгли, стоявший в стороне, угрюмо сказал:

— Кто-то уже взялся.

В это же время на противоположной стороне площади Адам Дэлглиш, следователь из Скотланд-Ярда, наслаждался традиционным осенним приемом с подачей хереса и других напитков, который устраивали его издатели и который на сей раз совпал с третьим переизданием первой книги его стихов. Он не питал иллюзий по поводу собственного таланта или успеха сборника. Стихи, в которых нашел отражение его независимый, ироничный и в основе своей неугомонный дух, как оказалось, пришлись по нраву публике. Дэлглиш не верил, что больше чем полдюжины людей испытали те же переживания, что и он. Между тем он обнаружил, что его выбросило на отмель неведомого моря, в котором агенты, авторские гонорары и рецензии превращаются в забавные источники опасности. А теперь еще и этот прием. Дэлглиш думал о нем без особого восторга, как о мероприятии, которое просто нужно выдержать, но прием оказался на удивление приятным. Господа Герн и Иллингворт просто не могли подавать плохой херес, равно как и печатать плохие книги. По оценкам Дэлглиша, прибыль издателей от публикации его книги пропили за первые десять минут. За это время старый сэр Хуберт Иллингворт успел быстро появиться, с печальным видом пожать Дэлглишу руку и удалиться шаркающей походкой, бормоча что-то, словно сетуя: вот еще один писатель обрек себя и своего издателя на сомнительные радости успеха. Для него все писатели были как не по годам развитые дети, существа, которых надо терпеть и вдохновлять, но не слишком волновать, чтобы они не расплакались прежде, чем наступит время ложиться спать.

Имели место и менее приятные моменты, чем краткое появление сэра Хуберта. Мало кто из гостей знал, что Дэлглиш следователь, и далеко не все ожидали, что он будет рассказывать о своей профессиональной деятельности. Однако неизбежно находились люди, считавшие, что человеку, который ловит убийц, негоже писать стихи, и высказывавшие свое мнение вслух, кто более, а кто менее тактично. Предположительно, они хотели, чтобы убийцы были пойманы, как бы жарко ни спорили о том, что должно произойти с преступниками впоследствии; но к тем, кто фактически занимался поимкой злоумышленников, они демонстрировали на удивление противоречивое отношение. Дэлглиш к этому привык, и такая позиция оскорбляла его гораздо меньше, чем распространенное убеждение, будто в причастности к сообществу убийц есть особое очарование. Но если каждый такой праздник и сопровождался в определенной степени проявлением тайного любопытства и бессмысленными толками, то попадались так же и приятные люди, ведущие приятные разговоры. Ни один писатель, как бы беспристрастно он ни относился к своему таланту, не может слегка не ободриться, услышав похвалу. И Дэлглиш, борясь с подозрением, что мало кто из поклонников на самом деле читал его книги и тем более покупал их, обнаружил, что получает некоторое удовольствие от происходящего, и отдавал себе полный отчет почему.

Первый час приема был суматошным, но вскоре, после семи вечера, Дэлглиш оказался один с бокалом в руке у затейливой каминной полки в стиле Джеймса Уайетта[30]. В камине горели тонкие поленья, наполняя комнату слабым запахом, напоминавшим о пригороде. Это был один из тех непостижимых моментов, когда человек вдруг начинает чувствовать, будто он совершенно один посреди толпы, когда шум словно затихает, а толкающие друг друга люди постепенно отодвигаются на второй план и становятся расплывчатыми и загадочными, как актеры на далекой сцене. Дэлглиш оперся на каминную полку затылком, наслаждаясь кратковременным уединением и, как истинный ценитель, созерцая гармонично спланированный архитектором зал. Вдруг он заметил Дебору Рискоу. Должно быть, она вошла очень тихо. Ему стало интересно, как долго она пробыла тут. И тут же его мимолетное ощущение счастья и умиротворенности сменилось желанием, таким тягостным и сильным, какое испытывает впервые в жизни влюбившийся мальчишка. Дебора тут же заметила Адама и с бокалом в руке направилась к нему.

Ее появление не было полной неожиданностью, но Дэлглиш предпочел не обманываться, убеждая себя, что она здесь ради него. После их последней встречи едва ли такое было возможно.

Он сказал:

— Рад видеть вас здесь.

— Мне в любом случае следовало прийти, — ответила она. — Но вообще-то я здесь работаю, Феликс Герн нанял меня после того, как умерла мама. Чем я только не занимаюсь в издательстве. Тружусь как пчелка. Стенографирую и печатаю. Я этому училась.

Адам улыбнулся:

— Вы говорите так, как будто все это стало для вас своего рода панацеей.

— Что ж, в какой-то степени это действительно так.

Он не стал притворяться, будто не понимает, о чем она говорит. Они замолчали. Дэлглиш крайне болезненно реагировал на любые упоминания о деле, которое почти три года назад привело к их первой встрече. Эта рана саднила даже при легчайшем прикосновении. Он видел некролог о смерти матери Деборы в газете около полугода назад, но счел недопустимым и дерзким отправить ей письмо или произнести традиционные слова соболезнования. В конце концов, он был отчасти виноват в этой смерти. И сейчас ему было нисколько не легче. Они поговорили о его стихах и о ее работе. Поддерживая формальный, ни к чему не обязывающий светский разговор, Дэлглиш задался вопросом, что сказала бы Дебора, пригласи он ее на ужин. Если бы она резко не отвергла его предложение в ту же секунду — а она скорее всего поступила бы именно так, — это могло бы поставить его в затруднительное положение. Он не обманывал себя: единственное, чего он хотел, — это разделить ужин с женщиной, которую находил красивой. Он понятия не имел, что она думает о нем, но знал, что со времени их последней встречи балансирует на краю обрыва любви. Если бы Дебора дала согласие — на этот или любой другой вечер, — то нависла бы угроза над его отшельнической жизнью. Он знал это наверняка, и само это знание страшно его пугало. После смерти жены при родах Дэлглиш предусмотрительно отгородился от всякой боли; секс стал для него не более чем упражнением, чтобы не потерять сноровку; любовный роман — лишь эмоциональной паваной, церемониальной, танцуемой по всем правилам, не требующей никаких жертв. Но конечно, Дебора не согласится. У него не было абсолютно никаких причин сделать заключение, что он ее хоть сколько-нибудь интересует. Однако необъяснимая и непоколебимая уверенность в этом придавала ему смелости и позволяла потакать своим желаниям. Соблазн испытать удачу был велик. Адам шел вместе с Деборой по залу и мысленно репетировал свою речь, изумляясь тому, что через столько лет его посетило давно забытое ощущение неопределенности, испытанное лишь в годы юности.

Кто-то легко прикоснулся к плечу Дэлглиша, застав его врасплох. Это оказалась секретарь председателя, которая хотела сообщить, что Адаму позвонили.

— Это из Скотланд-Ярда, мистер Дэлглиш, — сказала она, тщетно пытаясь скрыть интерес и делая вид, что звонки из Скотланд-Ярда — обычное дело для авторов Герна и Иллингворта.

Дэлглиш, улыбаясь, извинился перед Деборой Рискоу, она лишь пожала плечами.

— Я вернусь в считаные секунды, — пообещал он, но, пробираясь сквозь толпы беседующих гостей, он уже знал, что не вернется.

Дэлглиш взял трубку в маленьком кабинете рядом с залом заседаний, протиснувшись к телефону через ряды стульев с наваленными на них рукописями, скрученными в свитки гранками и пыльными бумагами. Герн и Иллингворт явно взлелеяли здесь образ старомодной неторопливости и всеобщей неразберихи, за которым скрывалась — в некоторых случаях к великому прискорбию авторов этих издателей — непреодолимая жажда продуктивной работы и тщательное внимание к мелочам.

В трубке громогласно прозвучал знакомый голос:

— Это вы, Адам? Ну как прием? Хорошо. Мне жаль отрывать вас, но я был бы очень признателен если бы вы заглянули кое-куда по пути домой. Я говорю о клинике Стина, дом 31. Вы знаете, что это за место. Там лечат исключительно невротиков из высшего общества. Похоже, их секретаря, или завхоза, или бог знает кого еще убили. Ударили по голове на цокольном этаже, а потом закололи острым предметом, причем прямо в сердце. Ребята уже направились туда. Разумеется, я послал туда и Мартина в помощь вам. У него будет с собой все, что необходимо.

— Спасибо, сэр. Когда об этом сообщили?

— Три минуты назад. Позвонил главный врач. Он кратко упомянул об алиби практически всех сотрудников, учитывая предполагаемое время смерти, и объяснил, почему убийцей не может быть один из пациентов. Затем высказался некий доктор по фамилии Штайнер. Он сообщил, что мы встречались лет пять назад на торжественном ужине, устроенном его покойным шурином. Доктор Штайнер объяснил, почему злоумышленником не может быть он, и соблаговолил поделиться со мной своим видением психологического портрета убийцы. Эти доктора, похоже, прочитали все лучшие детективные романы. Никто не прикасался к трупу, они никого не выпускают из здания и не впускают туда, и все собрались в одном помещении, чтобы не спускать друг с друга глаз. Вам лучше поспешить, Адам, а то они распутают это преступление до вашего приезда.

— Кто там главный врач? — спросил Дэлглиш.

— Доктор Генри Этридж. Должно быть, вы видели его по телевизору. Он известный психиатр, посвятивший жизнь тому, чтобы поднять престиж своей профессии. Всегда безупречно выглядит, честен и серьезен.

— Я видел его в суде, — заметил Дэлглиш.

— Конечно. Помните дело Рутледжа? Он практически добился того, чтобы я зарыдал горючими слезами в свой носовой платок, а я ведь знал Рутледжа лучше всех. Этридж — идеальный свидетель для любого адвоката со стороны защиты, если только тому удастся заманить его в суд. Вы знаете, какие эти доктора — нытики. Попробуйте найдите мне психиатра, который имеет респектабельный вид, говорит по-английски и не приводит в шок присяжных или не настроит против себя судью. Ответ прост — это Этридж. А, ну ладно, удачи вам!

Со стороны помощника комиссара[31] было несколько самонадеянно полагать, что его звонок может прервать прием. Празднество давно перешло в ту стадию, когда отъезд одного гостя уже никого не смутит. Дэлглиш поблагодарил хозяина, попрощался с несколькими людьми, попавшимися ему на глаза, и выскользнул из здания. Он больше не видел Дебору Рискоу, да и не пытался ее искать. Он уже полностью сосредоточился на предстоящем деле, радуясь, что спасся в лучшем случае от выслушивания грубостей, а в худшем — от совершения безрассудного поступка. Это была короткая, мучительная, незаконченная и волнующая случайная встреча, но теперь она осталась в прошлом.

Двигаясь через площадь по направлению к высокому зданию в георгианском стиле, где располагалась клиника Стина, Дэлглиш перебирал в памяти все скудные сведения об этом учреждении, которыми располагал. Все знали: нужно обладать исключительно здоровой психикой, чтобы тебя приняли на лечение в эту клинику. Само собой, это заведение — возможно, совсем незаслуженно, подумал Дэлглиш, — прославилось тем, что при отборе пациентов руководствовалось скорее их уровнем интеллектуального развития и принадлежностью к определенной социальной прослойке, чем состоянием психики, и подвергало людей диагностическим процедурам, призванным отпугнуть всех, кроме неисправимых энтузиастов, а потом вносило их в очередной список на лечение, длинный настолько, чтобы время оказало на будущего пациента максимальный лечебный эффект, до того как он попадет на первый прием к психотерапевту. В клинике Стина, насколько помнил Дэлглиш, была одна картина Модильяни. Это была малоизвестная картина, к тому же она не отражала в полной мере мастерство художника. Картину, висевшую в зале заседаний на первом этаже, подарил клинике бывший пациент. Она олицетворяла собой многое из того, с чем ассоциировалась клиника в глазах обывателей. В других клиниках Государственной службы здравоохранения стены украшали репродукциями из коллекции картин Красного Креста. В клинике не скрывали, что предпочитают второсортный оригинал первоклассной репродукции, и с гордостью демонстрировали такой оригинал в подтверждение своей позиции.

Сам дом ничем не выделялся в ряду однотипных георгианских зданий, стоящих вдоль улицы. Он находился в южном углу площади, уютный, скромный и эстетичный во всех отношениях. Позади него проходила маленькая улочка, упиравшаяся в конюшни[32] Линкольн-сквер. Взгляду Дэлглиша представилась лестница с ограждением; по обе стороны широких ступеней изгибались перила, которые вели к двери и поддерживали две опоры из кованого железа для уличных светильников. Справа от двери размещалась скромная бронзовая табличка с надписью «Комитет по управлению лечебными учреждениями» — именно этот орган, курировал заведение, — ниже следовали слова «Клиника Стина». Никакой другой информации не было. Клиника не желала сообщать о своем предназначении вульгарному обществу и уж тем более собирать толпы психически больных, жаждущих вылечиться и получить какую-то поддержку. Неподалеку были припаркованы четыре машины, но никаких признаков присутствия полиции пока не наблюдалось. Казалось, в доме очень тихо. Дверь была закрыта, но мягкий свет струился из изящного веерного окна в стиле Адама[33] над дверью и пробивался меж складок задернутых занавесок в окнах комнат на первом этаже.

Дверь открыли, едва Дэлглиш позвонил. В клинике его ждали. Коренастый человек в форме дежурного открыл дверь и пустил его в помещение, не сказав ни слова. Холл был залит ярким светом и казался удивительно теплым после холодного осеннего вечера. Слева от входа за стеклянной перегородкой располагалась стойка дежурных с телефонным коммутатором. Второй дежурный, который был намного старше первого, сидел возле коммутатора с выражением истинного страдания на лице. Он огляделся вокруг, на мгновение остановил на Дэлглише свои слезящиеся глаза и вновь вернулся к созерцанию аппаратуры, будто приход следователя сделал еще тяжелее его неподъемное бремя, которое, если его не замечать, могло бы свалиться с его плеч само собой. В холле появилось руководство, главный врач поспешил навстречу Дэлглишу с вытянутой рукой, словно желал поприветствовать гостя.

— Суперинтендант Дэлглиш? Мы очень рады видеть вас. Позвольте представить вам моего коллегу, доктора Джеймса Бейгли, и секретаря Комитета по управлению лечебными учреждениями мистера Лодера.

— Вы очень быстро сюда добрались, сэр, — заметил Дэлглиш, обращаясь к Лодеру.

Секретарь ответил:

— Я узнал об убийстве, только когда приехал, минуты две назад. Мисс Болем позвонила мне в обед и сказала, что хочет срочно со мной встретиться. Что-то странное, по ее словам, происходило в клинике, и ей нужен был мой совет. Я приехал, как только смог, и узнал, что ее убили. При таких обстоятельствах я посчитал, что будет целесообразно остаться здесь. Похоже, мой совет был ей нужен гораздо больше, чем она думала.

— Как бы там ни было, боюсь, вы приехали слишком поздно, — произнес доктор Этридж.

Дэлглиш увидел, что Этридж намного ниже, чем казался, когда выступал по телевизору. Большая куполообразная голова под ореолом белых волос, тонких и мягких, как у ребенка, представлялась слишком массивной по сравнению с тщедушной фигурой, словно постаревшей раньше, что придавало Этриджу несколько дисгармоничный вид. Было трудно определить, сколько ему лет, но Дэлглиш думал, что главному врачу скорее семьдесят, чем шестьдесят пять, — обычный возраст выхода на пенсию для врачей-консультантов. У Этриджа было лицо крепкого садового гнома: щеки в пятнах румянца, словно нанесенного краской, подвижные изогнутые брови над пронзительно голубыми глазами. Дэлглиш чувствовал, что эти глаза и мягкий уверенный голос играют отнюдь не последнюю роль в облике и манере главного врача общаться с коллегами и пациентами.

Доктор Бейгли, напротив, был почти такой же высокий, как Дэлглиш, и первое, что можно было отметить, — его неимоверная усталость. На нем был длинный белый халат, который свободно облегал его сутулые плечи. Хотя Бейгли был намного моложе главного врача, в нем не было ни капли живости последнего. Прямые волосы уже тронула стальная седина. Время от времени он смахивал пряди с лица длинными пальцами, пожелтевшими от никотина. Лицо Бейгли было худым и довольно привлекательным, но кожа и глаза потускнели, будто на них наложила отпечаток его постоянная усталость.

Главный врач предположил, обращаясь к Дэлглишу:

— Вы, конечно, захотите осмотреть тело прямо сейчас. Я попрошу Питера Нейгла, нашего второго дежурного, спуститься с нами, если не возражаете. Его стамеска послужила одним из орудий убийства. Не то чтобы он имел к этому отношение, бедняга… Но вы, несомненно, сочтете необходимым задать ему пару вопросов.

— Я считаю необходимым допросить всех и каждого, когда придет время, — ответил Дэлглиш.

Было очевидно, что главный врач взял инициативу на себя. Доктора Бейгли, который до сих пор не проронил ни слова, похоже, устраивала такая расстановка сил. Лодер, судя по всему, решил занять наблюдательную позицию. Когда они двигались к лестнице, что находилась в конце коридора и вела в цокольный этаж, глаза Дэлглиша и Лодера на мгновение встретились. По столь быстрому взгляду было трудно о чем-либо судить, но Дэлглишу показалось, что он заметил в глазах Лодера проблеск удивления и уловил некую мрачную отстраненность от происходящего.

Все молча наблюдали за тем, как Дэлглиш опустился около трупа на колени. Он не прикасался к покойной, лишь приподнял полу ее кардигана и блузку, которые уже были расстегнуты, и его взгляду представилась ручка стамески. Она была воткнута в тело по самую рукоять. На тканях Дэлглиш увидел незначительные кровоподтеки, но крови не было. Нательная майка задралась вверх, обнажив грудь для жестокого просчитанного удара. Убийца явно хорошо разбирается в анатомии. Существуют гораздо более легкие способы убить человека, не прибегая к удару острым предметом в самое сердце. Но для того, кто располагал определенными знаниями и силой, именно этот метод казался наиболее надежным.

Дэлглиш привстал на коленях и повернулся к Питеру Нейглу:

— Это ваша стамеска?

— Судя по всему, да. Похожа на мою, к тому же моей нет в ящике.

Несмотря на то что Нейгл не произнес привычного слова «сэр», в его голосе, звучавшем вежливо и невыразительно, не слышалось надменности или негодования. Дэлглиш спросил:

— Есть у вас какие-нибудь предположения, как она могла попасть сюда?

— Никаких. Но я бы вряд ли их высказал, даже если бы они у меня и были, ведь правда?

Главный врач метнул на Нейгла недовольный взгляд в знак предостережения или порицания и быстро положил ему руку на плечо. Не спросив разрешения у Дэлглиша, он мягко произнес:

— Пока это все, Нейгл. Подождите в коридоре, хорошо?

Дэлглиш не высказал никаких возражений, когда дежурный отделился от группы и покинул комнату, не добавив больше ни слова.

— Бедный мальчик! Его шокировало, что убийство совершили его стамеской. Это похоже на гнусную попытку впутать в это дело его. Но вы сами скоро поймете, господин следователь, что Нейгл — один из тех немногих сотрудников клиники, у кого есть алиби на предполагаемое время смерти.

Дэлглиш не стал указывать на то, что это само по себе весьма подозрительно.

— Вы установили приблизительное время смерти? — спросил он.

Доктор Этридж ответил:

— Я решил, что это произошло совсем недавно. Доктор Бейгли тоже так считает. В клинике сегодня очень тепло, у нас только что включили центральное отопление, следовательно, тело должно остывать очень медленно. Я не обнаружил окоченения. Разумеется, я не полный дилетант в таких вещах. Потом я сделал вывод, что мисс Болем, должно быть, умерла около часа назад или меньше того. Естественно, мы обсуждали произошедшее до вашего прихода. Выходит так, что старшая сестра Эмброуз была последней, кто видел мисс Болем живой. Это произошло в шесть двадцать. Калли, наш старший дежурный, говорит, что мисс Болем позвонила ему по внутреннему телефону примерно в шесть пятнадцать и сказала, что собирается в полуподвал и что мистера Лодера следует направить в ее кабинет, если он приедет. Пару минут спустя, насколько помнит старшая сестра Эмброуз, она вышла из кабинета ЭШТ на первом этаже и направилась к приемной, чтобы сообщить какому-то человеку, что его жену можно забирать домой. Сестра увидела, как мисс Болем идет по коридору к лестнице, ведущей в полуподвал. Больше никто не видел ее живой.

— За исключением убийцы, — заметил Дэлглиш.

Доктор Этридж принял удивленный вид.

— Разумеется, именно так. Я хотел сказать, никто из нас больше не видел ее живой. Я попросил старшую сестру Эмброуз уточнить время, и она с полной уверенностью…

— Я допрошу сестру Эмброуз и второго дежурного.

— Конечно. Естественно, вы захотите поговорить со всеми. Мы так и думали. Пока ждали вас, мы все позвонили домой и без объяснения причин сообщили близким, что сегодня задержимся на работе. Мы уже обыскали здание и убедились, что дверь на полуподвальном этаже и черный вход на первом этаже закрыты изнутри на засов. Само собой, мы ни к чему не прикасались. Я устроил все так, чтобы весь персонал собрался в кабинете, окна которого выходят на фасад здания. Только старшая сестра и сестра Болем остались с пациентами в приемной. Никого, кроме вас и мистера Лодера, в клинику не пускали.

— Кажется, доктор, вы позаботились обо всем, — сказал Дэлглиш. Он поднялся с колен и встал, глядя на тело сверху вниз. — Кто обнаружил тело? — спросил он.

— Одна из наших машинисток, Дженнифер Придди. Калли, старший дежурный, большую часть дня жаловался на боли в желудке, и мисс Придди пошла искать мисс Болем, чтобы спросить, может ли он уйти домой пораньше. Мисс Придди страшно расстроена, но она рассказала мне…

— Думаю, было бы лучше, если бы я услышал все непосредственно от нее самой. Дверь обычно держали закрытой?

Его тон был в высшей степени учтивым, но он ощущал, что все относятся к нему настороженно. Главный врач ответил таким же ровным голосом, как и раньше:

— Как правило, да. Ключ висит на доске рядом с другими ключами от кабинетов в комнате дежурных, которая находится здесь, на полуподвальном этаже. Стамеска лежала там же.

— А этот идол?

— Его принесли из кабинета творческой терапии, что располагается по коридору напротив. Фигурку вырезал один из наших пациентов.

Ответ опять прозвучал из уст главного врача. До сих пор доктор Бейгли не проронил ни слова. Но тут он сказал:

— Ее оглушил этим идолом, а потом заколол прямо в сердце некто, кто был либо очень умен, либо чертовски удачлив. Это абсолютно ясно. Что не ясно, так это зачем разворошили архивные материалы. Мисс Болем лежит на них, так что, должно быть, это произошло до того, как ее убили.

— Вероятно, она боролась с убийцей, — предположил доктор Этридж.

— Не похоже. Папки сняли с полок и намеренно разбросали вокруг. Для этого должна была существовать какая-то причина. В убийстве не было никакой спонтанности.

Как раз в этот момент Питер Нейгл, который, очевидно, все это время стоял за дверью, вошел в помещение:

— В дверь позвонили, сэр. Это прибыли полицейские?

Дэлглиш заметил, что стены архива хорошо изолированы. Звонок входной двери звучал громко и резко, однако тут ничего никто слышал.

— Верно, — подтвердил он. — Поднимемся наверх.

Пока они вместе шли к лестнице, доктор Этридж сказал:

— Мне хотелось бы знать, господин следователь, не могли бы вы в ближайшем времени допросить наших пациентов? В клинике их осталось только два: мужчина — пациент, проходящий курс психотерапии у моего коллеги доктора Штайнера, и женщина, которую лечат лизергиновой кислотой здесь, внизу, в полуподвальном кабинете в передней части здания. Доктор Бейгли может объяснить, как проходит лечение, — это его пациентка. Но можете быть уверены: она смогла встать с кушетки лишь пару минут назад и, разумеется, ничего не знает об убийстве. Во время лечебных процедур такие пациенты почти полностью дезориентированы. Сестра Болем находилась при ней весь вечер.

— Сестра Болем? Она приходится родственницей умершей?

— Кузиной, — коротко ответил Бейгли.

— А ваша дезориентированная пациентка, доктор? Она увидела бы, если бы сестра Болем покинула ее во время лечения?

Доктор Бейгли отрезал:

— Сестра Болем не покинула бы ее.

Они вместе поднялись по лестнице и услышали в коридоре шум голосов.

Звонок в дверь ознаменовал вторжение в клинику Стина атрибутов и признаков иного, чуждого мира. Тихо и без лишней суеты полицейские эксперты приступили к делу. Дэлглиш удалился в архив вместе с хирургом и фотографом. Специалист по отпечаткам, невысокий человек, со щеками, пухлыми, как у хомяка, и крошечными тонкими пальцами, занялся дверными ручками, замками, ящиком для инструментов и идолом Типпета. Полисмены в штатском, сбивая всех с толку своим видом, так как напоминали скорее актеров кино в роли шпиков, методично обыскивали каждое помещение и каждый шкаф в клинике, проверяя, действительно ли тут нет никого, кому здесь быть не положено, и действительно ли черные входы-выходы на полуподвальном и первом этажах надежно заперты изнутри. Медицинский персонал, не вовлеченный в эти действия и собравшийся в кабинете на первом этаже, куда второпях притащили дополнительные мягкие кресла из приемных, чувствовал себя так, будто его исконную территорию захватили чужеземцы, а сотрудники клиники попали под колеса безжалостной машины правосудия и вскоре столкнутся бог знает с какими злоключениями и несчастьями. Лишь секретарь Лодер, казалось, хранил спокойствие. Он расположился в коридоре, как сторожевой пес, и сидел там в одиночестве, терпеливо ожидая, пока подойдет его очередь идти на допрос.

Дэлглиш воспользовался кабинетом мисс Болем. Это было маленькое помещение на первом этаже между большим общим кабинетом в передней части здания, кабинетом лечения ЭШТ и комнатой отдыха. Напротив находились два кабинета и приемная для ожидания пациентов. Кабинет был создан при помощи перегородки, отсекавшей конец большого помещения, так что он обладал весьма странными пропорциями и был чересчур узок. Внутри почти не было мебели и отсутствовал даже намек на какой-либо вкус, если не считать большую вазу с хризантемами на шкафу. У одной стены располагался старомодный сейф, а вдоль другой были расставлены зеленые металлические шкафы для документов. Стол был совсем скромным, и на нем не лежало ничего, кроме настольного календаря, выпущенного Издательством ее величества[34], блокнота для записей и тонкой пачки папок из манильской бумаги. Дэлглиш просмотрел их и сказал:

— Это странно. Похоже, здесь досье тех, кто здесь работает, но только женщин. Между прочим, среди них нет ее собственного. Интересно, зачем мисс Болем их достала?

— Возможно, хотела проверить, кому и когда положен ежегодный отпуск или что-то вроде того, — предположил сержант Мартин.

— Думаю, может, и так. Но почему только женщины? Да ладно, вряд ли в данный момент это имеет первостепенное значение. Давайте взглянем на эти пометки.

Судя по всему, мисс Болем была из тех административных работников, что не доверяют своей памяти. Верхний листок блокнота, где стояла дата, был испещрен записями, сделанными косым, почти детским, почерком:

Медицинская комиссия — поговорить с М.К. кас. предложения о подростковом отдел-ии.

Поговорить с Нейглом — порвался шнур для подъема окна в кабинете мисс Каллински.

Миссис Шортхаус — отпуск.

Эти пометки по крайней мере можно было понять, а вот слова, стоящие ниже и написанные, казалось, впопыхах, гораздо хуже поддавались толкованию.

Женщина. Здесь восемь лет. Прибыть в 1 й понедельник.

Дэлглиш сказал:

— Похоже на запись телефонного разговора. Конечно, это мог быть и разговор личного характера, не имеющий ничего общего с делами клиники. Возможно, звонил какой-то врач, пытавшийся разыскать пациента, или наоборот. Кто-то или что-то, очевидно, прибудет в первый понедельник или в понедельник первого числа. Здесь можно дать с дюжину разных интерпретаций, и ни одна из них не будет иметь прямого отношения к убийству. Тем не менее недавно кто-то позвонил по поводу какой-то женщины, и мисс Болем явно занялась изучением досье всех сотрудниц клиники. Для чего? Чтобы проверить, кто из них пришел на работу восемь лет назад? Все это как-то сомнительно. Оставим на время такое приятное занятие, как выдвижение гипотез, и приступим к допросу персонала. Прежде всего я хотел бы поговорить с машинисткой, девушкой, которая обнаружила тело. Этридж сказал, она очень расстроена. Будем надеяться, что она уже успела успокоиться, иначе мы проведем здесь добрую половину ночи.

Однако Дженнифер Придди была совершенно спокойна. Она явно выпила спиртного, и на ее печаль наложилось возбуждение, которое она с трудом сдерживала. Ее лицо, все еще опухшее от слез, было покрыто красными пятнами, а глаза неестественно блестели. Тем не менее алкоголь не затуманил ее мыслей, и она рассказывала о случившемся подробно и внятно. Большую часть вечера она провела за работой в общем кабинете на первом этаже и в последний раз видела мисс Болем примерно в пять сорок пять, когда зашла в ее кабинет, чтобы спросить насчет времени приема одного пациента. Ей показалось, что мисс Болем выглядит как обычно. Она вернулась в общий кабинет, куда примерно в шесть десять также пришел Питер Нейгл. На нем было пальто — он хотел забрать исходящую почту. Мисс Придди зарегистрировала в журнале последние несколько писем и передала их ему. Примерно в пятнадцать или двадцать минут седьмого к ним присоединилась миссис Шортхаус. Миссис Шортхаус упомянула, что пару минут назад была в кабинете мисс Болем и решала вопрос о своем ежегодном отпуске. Питер Нейгл забрал почту и ушел, а Дженнифер Придди и миссис Шортхаус оставались в комнате вместе до того, как он вернулся десять минут спустя. Затем Нейгл отправился в комнату дежурных в полуподвале, чтобы оставить там пальто и покормить Тигру — кота, который жил в клинике, и она почти сразу же последовала за ним. Она помогла Нейглу покормить Тигру, и они вместе вернулись в общий кабинет.

Примерно в семь старший дежурный Калли снова пожаловался на боль в желудке, которая беспокоила его целый день. Мисс Придди, миссис Босток, второму секретарю клиники, и Питеру Нейглу по очереди приходилось подменять Калли у коммутатора время от времени, так как у него болел живот, а домой он идти отказывался. Наконец он согласился уйти, и мисс Придди отправилась в кабинет мисс Болем, чтобы спросить, нельзя ли Калли закончить работу пораньше. Мисс Болем на месте не оказалось, поэтому мисс Придди решила посмотреть, нет ли ее в комнате дежурных медсестер на первом этаже. Старшая сестра Эмброуз сообщила ей, что видела, как заведующая административно-хозяйственной частью шла по коридору к лестнице, ведущей на цокольный этаж тридцать минут назад или даже раньше, поэтому мисс Придди спустилась вниз.

Обычно архив запирали на ключ, но на этот раз ключ находился в замке, а дверь была приоткрыта, и мисс Придди заглянула внутрь. В комнате горел свет. Она обнаружила тело — тут голос мисс Придди дрогнул — и немедленно бросилась наверх за помощью. Нет, она ничего не трогала. Она не знала, почему в архиве повсюду разбросаны документы. Она не знала, почему сразу же решила, что мисс Болем мертва. Просто мисс Болем выглядела такой… ужасно мертвой. Она не знала, откуда у нее взялось твердое убеждение в том, что произошло убийство. Ей показалось, она увидела синяк на голове мисс Болем. И потом еще этот идол Типпета лежал на теле. Она боялась, что Типпет прячется где-то за стеллажами с папками и может напасть на нее. Все говорили, что Типпет не опасен — все, за исключением доктора Штайнера, — но, в конце концов, Типпет ведь лечился в клинике для душевнобольных, а в таких случаях ничего нельзя знать наверняка. Нет, она не знала, что Типпета не было в клинике. На звонок из больницы ответил Питер Нейгл и сообщил обо всем мисс Болем, а ей ничего не сказал. Она не видела стамеску в груди мисс Болем, но доктор Этридж объявил персоналу, что жертву закололи, когда все собрались в одном кабинете в ожидании приезда полицейских. Она подумала, что большинство сотрудников знают, где Питер Нейгл держит инструменты, а также каким ключом открывается дверь в архив. Он висел на крючке под номером 12 и блестел больше, чем другие ключи, но не был подписан.

Дэлглиш сказал:

— Я хочу, чтобы вы очень хорошо подумали. Когда вы спустились вниз, чтобы помочь мистеру Нейглу покормить кота, была ли дверь архива приоткрыта и горел ли там свет, как тогда, когда вы пришли туда во второй раз и увидели мисс Болем?

Девушка откинула назад влажные светлые волосы и произнесла с неожиданной усталостью:

— Я… я не помню. Понимаете, я не проходила мимо той двери. Я пошла прямо в комнату дежурных, что у подножия лестницы. Питер как раз мыл тарелку Тигры. Он съел не все, что мы ему дали в последний раз, и мы соскребли остатки еды с тарелки и помыли ее в раковине. Мы не проходили мимо архива.

— Но вы же могли видеть дверь, когда спускались по лестнице. Вы бы заметили, если бы она была приоткрыта? Ведь в это помещение редко заходят, разве не так?

— Так, но туда мог попасть кто угодно, кому требовались документы. Если бы даже дверь была открыта, я не стала бы проверять, кто там находится. Думаю, я заметила бы, если бы дверь была распахнута, но полагаю, что все-таки она была закрыта. Хотя я не помню, честно, не помню.

В завершение допроса Дэлглиш расспросил машинистку о мисс Болем. Было похоже, что Дженнифер Придди знала ее не только как коллегу по работе, ведь она с семьей ходила в ту же самую церковь и именно мисс Болем способствовала тому, чтобы она устроилась в клинику Стина.

— Я никогда бы не получила эту должность, если бы не Энид. Разумеется, я не обращалась к ней так в стенах клиники. Ей бы это не понравилось.

У Дэлглиша, однако, создалось впечатление, будто мисс Придди с большой неохотой называла мисс Болем по имени и за пределами клиники. Она продолжила:

— Конечно, она меня не назначала, я прошла собеседование с мистером Лодером и доктором Этриджем, но я знаю, что она замолвила за меня словечко. Моя стенография и качество печати тогда были не на высоте — я пришла в клинику почти два года назад, — и мне очень повезло, что я вообще сюда попала. Я не часто видела Энид на работе, но она всегда была добра ко мне и рада помочь. Она хотела, чтобы я получила диплом Института управления лечебными учреждениями, чтобы мне не пришлось всю жизнь работать машинисткой-стенографисткой.

Амбиции мисс Придди в том, что касалось карьеры, несколько удивили Дэлглиша. Эта молоденькая девушка отнюдь не казалась амбициозной и со временем, несомненно, должна была выйти замуж. Если что-то и могло спасти ее от того, чтобы всю жизнь проработать стенографисткой, то уж точно не институтский диплом. Ему стало немного жаль мисс Болем, которая едва ли могла найти менее талантливую протеже. Девушка была мила, открыта и наивна, но, подумал Дэлглиш, не особенно умна. Ему пришлось напомнить себе, что она указала свой возраст как двадцать два года, а не семнадцать лет. У нее было стройное и необычно развитое тело, как у зрелой женщины, но худое лицо, обрамленное длинными прямыми волосами, казалось лицом ребенка.

Она немного могла рассказать о заведующей административно-хозяйственной частью. В последнее время мисс Придди не замечала никаких изменений в поведении мисс Болем. Она не знала, что заведующая пригласила к себе мистера Лодера, и понятия не имела о том, что могло беспокоить мисс Болем. В основном дела шли так, как обычно. Насколько она знала, врагов у мисс Болем не было, по крайней мере таких, которые хотели бы убить ее.

— Так она была счастлива здесь, как вам кажется? Мне интересно, не просила ли она о переводе в другое место. Ведь нелегко работать в психиатрической клинике.

— О да! Я не знаю, как со всем этим Энид справлялась. Но уверена, она никогда не стала бы просить о переводе. Должно быть, кто-то ввел вас в заблуждение. Она была не из тех, кто сдается. Если бы она думала, что люди жаждут ее ухода, то костьми бы легла, чтобы остаться. Работа в клинике была для нее чем-то вроде испытания.

Судя по всему, это было самое информативное из всех ее высказываний о мисс Болем. Выражая благодарность и прося мисс Придди подождать с остальным персоналом до тех пор, пока будет закончен предварительный опрос, Дэлглиш размышлял о том, каким может быть характер администратора, который воспринимает свою работу как испытание, как битву, которую никогда не прекратит по собственной воле. Затем он попросил позвать Питера Нейгла.

Если младшего дежурного и беспокоило то, что злоумышленник выбрал его стамеску в качестве орудия убийства, то он не подавал виду. На вопросы Дэлглиша Нейгл отвечал вежливо и спокойно, но так бесстрастно, словно они обсуждали какие-то незначительные подробности врачебных манипуляций, что едва ли относились к его компетенции. Он сказал, что ему двадцать семь лет, дал свой адрес в Пимлико и подтвердил, что работает в клинике немногим более двух лет и что раньше был сотрудником одной провинциальной школы искусств. Его голос звучал ровно и учтиво, а большие карие глаза почти ничего не выражали. Дэлглиш обратил внимание на то, что его руки, казавшиеся необычно длинными для столь низенького и крепкого туловища, могли обладать некой животной, обезьяньей силой. Его черные волосы лежали тугими завитками надо лбом. У этого молодого человека было умное, интересное лицо с несколько отстраненным выражением. Вряд ли мог найтись другой человек, так сильно отличавшийся от бедного старого Калли, которого давно отправили домой лечить больной живот и лелеять обиду на то, что его так сильно задержали.

Нейгл подтвердил информацию мисс Придди. Он снова сказал, что это его стамеска, но не выразил при этом никаких эмоций, а лишь поморщился с отвращением и сказал, будто в последний раз видел ее в восемь утра того дня, когда прибыл на дежурство и — без какой бы то ни было причины — проверил наличие всех инструментов в ящике. Тогда все лежало на своих местах. Дэлглиш поинтересовался, было ли известно остальным сотрудникам клиники, где он держал ящик с инструментами. Нейгл ответил:

— Я был бы глупцом, если бы сказал «нет», правда?

— Вы были бы глупцом, если бы говорили все, что угодно, кроме правды, сейчас или потом.

— Думаю, большинство моих коллег знали об этом. А те, кто не знал, легко могли это выяснить. Комната дежурных обычно открыта.

— Это весьма неблагоразумно, не так ли? А как насчет пациентов?

— Они не ходят в полуподвал одни. Пациентов, которых лечат лизергиновой кислотой, всегда сопровождают, а за теми, кто посещает отделение творческой терапии, тоже всегда кто-то следит. Это отделение находится здесь не так давно. Тут плохое освещение, так что место не совсем подходящее. Отделение перевели сюда временно.

— А где же оно располагалось раньше?

— На четвертом этаже. Потом медкомиссия решила, что этот большой кабинет необходимо выделить под нужды дискуссионных групп по проблемам семьи, и миссис Баумгартен, терапевт, потеряла его. Она пыталась вернуть его обратно, но пациенты отделения консультаций по проблемам семьи утверждают, что им было бы психологически некомфортно встречаться в полуподвале.

— Кто руководит этим отделением?

— Доктор Штайнер и один из социальных работников — мисс Каллински. Это нечто вроде клуба, где разведенные и одинокие учат пациентов, как стать счастливыми, несмотря на то что они состоят в браке. Не вижу никакой связи с убийством.

— Я тоже. Я спросил об этом, только чтобы удовлетворить свое любопытство и узнать, почему отделение творческой терапии располагается в столь неподходящем месте. Кстати, когда вы узнали о том, что сегодня Типпет не придет?

— Около девяти утра. Старик долго упрашивал персонал больницы Святого Луки позвонить нам и сообщить о случившемся. Так они и сделали. Я передал это мисс Болем и старшей сестре.

— Может, еще кому-нибудь?

— По-моему, я упомянул об этом в разговоре с Калли, когда он вернулся на вахту. У него почти весь день болел желудок.

— Мне об этом рассказали. Чем он болен?

— Калли? Мисс Болем заставила его лечь в больницу на обследование, но у него ничего не обнаружили. У него начинает болеть желудок, когда его кто-то расстраивает. Врачи в клинике говорят, что эти боли носят психосоматический характер.

— Что расстроило его сегодня утром?

— Это моя вина. Сегодня утром он появился здесь раньше меня и начал разбирать почту. Это моя работа. Я сказал ему, чтобы он занялся своими делами.

Дэлглиш терпеливо расспросил Нейгла обо всех событиях вечера. Его рассказ соответствовал рассказу мисс Придди, и, как и она, он не смог вспомнить, была ли дверь архива приоткрыта, когда он вернулся на полуподвальный этаж после отправки писем. Нейгл подтвердил, что проходил мимо двери, когда пошел спросить сестру Болем, было ли рассортировано белье. Обычно дверь в архив была закрыта, так как туда редко кто-либо заглядывал, и он подумал, что заметил бы, если бы она была открыта. Невозможность прояснить такой важный момент разочаровывала и раздражала Дэлглиша, но Нейгл стоял на своем. Он не заметил. Он не мог сказать наверняка. Он не заметил также, висел ли ключ от архива на доске в комнате дежурных. Это было легче понять. На доске двадцать два крючка, и большинством ключей постоянно пользовались, так что их не было на своих местах. Дэлглиш спросил:

— Вы осознаете, что тело мисс Болем, вероятнее всего, находилось в архиве, когда вы и мисс Придди вместе кормили кота? Вы осознаете, насколько важно вспомнить, была дверь открыта или заперта?

— Она была приоткрыта, когда Дженни Придди спустилась вниз позже. Она так говорит, а она никогда не лжет. Если дверь была закрыта, когда я вернулся после отправки почты, значит, скорее всего кто-то открыл ее в промежуток между шестью двадцатью пятью и семью часами. Я не понимаю, что здесь такого странного. Для меня было бы лучше, если бы я помнил, в каком состоянии находилась дверь, но я не помню. Я повесил пальто в шкафчик и сразу пошел спросить сестру Болем о чистом белье, а потом вернулся в комнату отдыха. С Дженни мы встретились внизу лестницы.

В его голосе не слышалось гнева, он звучал почти невозмутимо. Словно Нейгл хотел сказать: «Вот как все произошло. Нравится вам это или нет, но все произошло именно так». Он был слишком умен, чтобы не замечать нависшей над ним опасности. Возможно, он также был достаточно умен, чтобы понять: опасность будет минимальной для невиновного человека, который держит себя в руках и говорит правду.

Дэлглиш попросил его немедленно сообщить в полицию, если он вспомнит что-то еще, и отпустил.

Потом вызвали старшую сестру Эмброуз. Она медленно прошествовала в кабинет, закованная в броню из белого льна, воинственная, как линейный корабль. Нагрудник ее фартука, накрахмаленный, жесткий, как фанера, изгибался по линии груди внушительных размеров, на которой, подобно военным орденам, сияли нашивки медсестры. Ее седые волосы с обеих сторон выбивались из-под глубоко надвинутой на лоб шапочки, которая венчала бескомпромиссно уродливое лицо. На ее щеках играл яркий румянец; Дэлглиш подумал, что ей с трудом удается скрывать негодование и недоверие к нему. Он старался быть мягким, но она отвечала на его вопросы, демонстрируя сильнейшее неодобрение.

Она коротко подтвердила, что в последний раз видела мисс Болем, когда та шла по коридору к лестнице, ведущей на полуподвальный этаж, примерно в двадцать минут седьмого. Они не разговаривали, и заведующая административно-хозяйственной частью выглядела как обычно. Старшая сестра Эмброуз вернулась в кабинет ЭШТ, прежде чем мисс Болем скрылась из виду, и находилась там с доктором Ингрэм до тех пор, пока не нашли тело. На вопрос Дэлглиша, был ли доктор Бейгли рядом с ними все это время, старшая сестра Эмброуз предложила ему спросить об этом самого доктора. Дэлглиш спокойно заметил, что именно это он и собирался сделать. Он знал, что старшая сестра могла бы дать ему массу полезных сведений о клинике, если бы захотела, но, если не считать нескольких вопросов о ее личных отношениях с мисс Болем, из ответов на которые он ничего для себя не вынес, он не стал давить на нее. Дэлглиш подумал, что она, вероятно, потрясена смертью мисс Болем и просчитанной до мелочей жестокостью убийства больше, чем все, кого он уже опросил.

Как иногда бывает с молчаливыми и лишенными воображения людьми, перенесенное потрясение способствовало приступу дурного настроения. Старшая сестра была очень сердита: на Дэлглиша — за то, что по долгу службы он имел право задавать дерзкие и нескромные вопросы, на себя — за то, что не могла скрыть своих чувств, и даже на жертву, которая вовлекла весь персонал клиники в это дикое разбирательство. Дэлглиш уже сталкивался с подобным поведением и знал, что нет смысла пытаться принудить такого свидетеля к сотрудничеству. Возможно, позже ему и удастся вызвать сестру Эмброуз на более доверительный разговор; сейчас же он бы только потерял время, стараясь выудить у нее больше сведений, чем она готова была дать. По крайней мере один раскрытый ею факт имел решающее значение: мисс Болем была еще жива и двигалась по направлению к лестнице в полуподвал примерно в двадцать минут седьмого. В семь часов ее нашли мертвой.

Эти роковые сорок минут были крайне важны, и если кто-нибудь из сотрудников клиники мог предоставить алиби на этот отрезок времени, то их можно было бы исключить из списка подозреваемых. На первый взгляд дело казалось не особенно трудным. Дэлглиш не верил, что посторонний человек каким-то образом проник в клинику и затаился там в ожидании мисс Болем. Убийца, очевидно, до сих пор находится в здании.

Теперь задача состояла в тщательном допросе, методичной проверке алиби всех и каждого и поисках мотива. Дэлглиш решил поговорить с человеком, который, казалось, обладал нерушимым алиби и должен был сформулировать объективное стороннее мнение о клинике и ее многочисленных обитателях. Адам поблагодарил старшую сестру Эмброуз за помощь (ее глаза сверкнули за стеклами очков в стальной оправе, так что он понял: его ирония не осталась незамеченной) и попросил констебля у двери пригласить в кабинет мистера Лодера.

Глава вторая

Дэлглишу впервые представилась возможность рассмотреть секретаря комитета вблизи. Он увидел плотно сбитого, круглощекого мужчину с кротким взглядом из-под тяжелых квадратных очков, который в своем ладно скроенном твидовом костюме был больше похож на деревенского доктора или адвоката из маленького городка, чем на бюрократа. Он был полностью расслаблен и держался как человек, уверенный в своей власти, который не желал, чтобы его торопили, и всегда оставлял что-нибудь интересное про запас. А у него, подумал Дэлглиш, ум куда более тонкий, чем может показаться, если судить исключительно по внешнему виду.

Лодер сел напротив Дэлглиша, подвинул стул вперед, чтобы ему было удобнее, и, не извинившись и не спросив разрешения, достал трубку из одного кармана и начал искать кисет в другом. Кивнув в сторону сержанта Мартина, державшего раскрытый блокнот, он заговорил медленно и с легким североанглийским акцентом:

— Реджинальд Ивен Лодер. Дата рождения — 21 апреля 1905 года. Место проживания: Эссекс, Чигвелл, Мейкпис-авеню, дом 42. Род занятий: секретарь Восточно-Центрального комитета по управлению лечебными учреждениями. Ну что ж, суперинтендант, теперь скажите, что вас интересует?

— Боюсь, многое, — ответил Дэлглиш. — Прежде всего хотелось бы знать, есть ли у вас хоть какие-нибудь соображения по поводу того, кто мог убить мисс Болем?

Секретарь взял курительную трубку в рот и, опершись локтями на стол, с удовлетворением принялся созерцать раскаленную чашечку.

— Хотел бы я, чтобы они у меня действительно были. Тогда я пришел бы к вам намного раньше и рассказал обо всем без всякого страха. Но нет. Здесь я ничем не могу вам помочь.

— У мисс Болем не было врагов, насколько вам известно?

— Врагов? Знаете, суперинтендант, это слишком сильное слово. В ее окружении были люди, которым она не особенно нравилась, так же как и в моем, и, несомненно, в вашем. Но мы же не боимся, что нас могут убить. Нет, я не сказал бы, что у нее были враги. Имейте в виду, я ничего не знаю о ее личной жизни. Это не мое дело.

— Вы могли бы что-нибудь рассказать о клинике Стина и должности, которую занимала мисс Болем? Разумеется, я знаком с репутацией клиники, но был бы вам очень признателен, если бы вы нарисовали мне ясную и четкую картину того, что здесь происходит.

— Ясную и четкую картину того, что здесь происходит?

Возможно, это была лишь игра воображения, но Дэлглишу показалось, что губы секретаря на мгновение исказила судорога.

— Думаю, главный врач мог бы проинформировать вас об этом лучше, чем я, то есть с медицинской точки зрения, разумеется. Но я могу рассказать о клинике в общих чертах. Учреждение было основано в годы между Первой и Второй мировой войной семьей некоего Хаймана Штайна. Говорят, старик страдал от импотенции, потом прошел небольшой курс психотерапии и впоследствии стал отцом пятерых детей. Доведя его до бедности, все они начали процветать и, когда он умер, обеспечили клинику солидной финансовой поддержкой в память о нем. В конце концов, они тоже были кое-чем обязаны этому месту. Все сыновья сменили фамилию на Стин — по вполне понятной причине, как я полагаю, — и увековечили ее в названии клиники. Я часто задаюсь вопросом, что подумал бы об этом старый Хайман.

— Клиника получает много пожертвований?

— Раньше — да, но не сейчас. Организация получала пожертвования вплоть до даты вступления в силу Акта 1946 года[35]. Раньше тоже поступали кое-какие средства, но в небольших количествах. Мало кто жаждет отписать деньги учреждению, которое подчиняется правительству. До 1948 года, как и многие другие подобные заведения, клиника отнюдь не испытывала недостатка в финансах. Сотрудники сами закупали хорошее оборудование и аппаратуру. Поэтому комитету пришлось нелегко, когда перед ним встала задача обеспечивать клинику так, как там привыкли.

— Клиникой сложно управлять? Думаю, здесь можно столкнуться с разными личностными проблемами.

— Не сложнее, чем любой маленькой организацией. Личностные проблемы возникают везде. Я бы предпочел иметь дело с неприятным психиатром, чем с неприятным хирургом. Вот они — настоящие примадонны.

— Вам казалось, мисс Болем — хороший администратор?

— Ну… она знала свое дело. Мне не поступало никаких жалоб. Полагаю, она была резковата. В конце концов, министерские директивы не имеют силы закона, поэтому нет смысла относиться к ним так, словно их записали под диктовку всемогущего Господа Бога. Сомневаюсь, что мисс Болем могла бы пойти дальше и преступить границы дозволенного. Говорю вам: она была компетентным, последовательным и исключительно добросовестным работником. Не помню, чтобы она когда-либо отправляла нам неточный отчет.

«Бедная женщина!» — подумал Дэлглиш, потрясенный унылой обезличенностью этой официальной эпитафии. Он спросил:

— Ее здесь любили? Остальные сотрудники, например?

— Ну, знаете, суперинтендант, об этом вам лучше спросить у них. Не вижу никаких причин, по которым они могли бы ее не любить.

— Не оказывали ли на вас давления в лечебно-медицинской комиссии, чтобы вы поспособствовали ее смещению с должности в клинике?

Кроткие серые глаза потухли и потеряли всякую выразительность. На мгновение повисла пауза, затем секретарь спокойно ответил:

— Официально ко мне не поступали запросы такого рода.

— А неофициально?

— Время от времени, как мне кажется, в комиссии подумывали, что смена места работы могла бы благотворно повлиять на мисс Болем. Это не такая уж плохая мысль, суперинтендант! Для любого руководителя маленькой организации, а в особенности психиатрической клиники, новый опыт может оказаться весьма полезным. Но я не перевожу сотрудников с одного места на другое по прихоти лечебно-медицинской комиссии. Да никогда, Боже правый! И, как я уже говорил, официально таких запросов сделано не было. Если бы мисс Болем сама попросила о переводе, это было бы совсем другое дело. Но даже в таком случае было бы нелегко удовлетворить ее просьбу. Она была старшим администратором, а у нас не так много подобных вакансий.

Затем Дэлглиш задал вопрос о телефонном звонке мисс Болем, и Лодер подтвердил, что разговаривал с ней примерно без десяти час. Он запомнил время, потому что как раз собирался идти на ленч. Мисс Болем хотела поговорить с Лодером лично, и секретарь соединила ее с ним. Мисс Болем спросила, нельзя ли встретиться срочно.

— Вы можете точно воспроизвести ваш разговор?

— Более или менее. Она спросила: «Можно ли договориться с вами о встрече в самое ближайшее время? Думаю, здесь происходит нечто такое, о чем вы должны знать. Мне нужен ваш совет. Это началось задолго до моего появления здесь». Я ответил, что не смогу увидеться с ней днем, так как буду на встрече в комитете по финансам и общим вопросам с двух тридцати и далее, а после этого сразу поеду в объединенный консультационный комитет. Я спросил, не может ли она хотя бы намекнуть, о чем идет речь, и не может ли это подождать до понедельника. Мисс Болем заколебалась, и, прежде чем она успела ответить, я сказал, что загляну в клинику по дороге домой сегодня вечером. Я знал, что по пятницам клиника работает допоздна. Мисс Болем сказала, что уладит все дела и будет одна у себя в кабинете с шести тридцати, поблагодарила меня и повесила трубку. Заседание объединенного консультационного комитета затянулось дольше, чем я ожидал — в этом комитете так всегда, — и я оказался в клинике чуть раньше семи тридцати. Но это вы уже знаете. Я все еще находился на заседании комитета, когда нашли тело, что вы, несомненно, проверите.

— Вы серьезно отнеслись к словам мисс Болем? Была ли она женщиной, способной побеспокоить вас из-за пустяков, или просьба о встрече с ее стороны действительно могла означать, что случилось нечто серьезное?

Секретарь на мгновение задумался, прежде чем ответить.

— Я воспринял все сказанное ею серьезно. Именно поэтому и приехал сюда сегодня вечером.

— И вы не имеете ни малейшего представления о причине ее волнений?

— Боюсь, что нет. Вероятно, речь должна была пойти о том, что она могла узнать после среды. Во второй половине дня в среду я видел ее на заседании административно-хозяйственной комиссии, по окончании которого она сообщила мне, что дела в клинике идут более или менее гладко. Кстати, это был последний раз, когда я ее видел. Тогда я даже подумал, что она совсем неплохо выглядит. Во всяком случае, лучше, чем выглядела некоторое время назад.

Дэлглиш поинтересовался у секретаря, что он знает, если знает вообще, о личной жизни мисс Болем.

— Мне известно очень немного. По-моему, у нее нет близких родственников и она живет одна в квартире в Кенсингтоне. Сестра Болем сможет рассказать вам о ней больше. Они кузины, и, похоже, сестра Болем ближайшая родственница убитой. Я считаю, мисс Болем располагала кое-каким личным состоянием. Вся официальная информация о ее карьере содержится в досье. Я знал мисс Болем и думаю, что свои дела она вела так же скрупулезно, как и досье всех сотрудников клиники. Оно совершенно точно находится здесь.

Не поднимаясь со стула, Лодер склонился набок, рывком выдвинул верхний ящик шкафа с документами и принялся перебирать пухлой рукой папки из манильской бумаги.

— Вот оно. Болем, Энид Констанс. Я вижу, что она пришла к нам в октябре 1949 года на должность стенографистки. Она проработала восемнадцать месяцев в центральном управлении, потом была переведена в одну из наших клиник грудной хирургии 19 апреля 1951 года со степенью Б[36] и подала заявление на замещение вакансии администратора в этой клинике 14 мая 1957 года. Тогда этой должности соответствовала степень Г, и ей повезло, что она ее получила. Тогда наши позиции были не особенно сильны, насколько я помню. Все административные и канцелярские должности были вновь классифицированы в 1958 году в соответствии с докладом Ноэля Холла[37], но после некоторых разногласий с региональным советом нам удалось классифицировать эту позицию как должность старшего администратора. Все это отражено здесь. Дата рождения — 12 декабря 1922 года. Адрес: ЮЗ-8[38], Баллантайн-мэншнз, 37а. Далее следует информация о ее налоговом идентификаторе, номер государственной медицинской страховки и записи о перенесенных заболеваниях. Мисс Болем отсутствовала по болезни всего неделю, с тех пор как пришла сюда, и это было в 1959 году, когда она слегла с гриппом. Больше здесь ничего нет. Оригинал ее заявления о приеме на работу и приказы о назначении находятся в ее основном досье в центральном управлении.

Лодер передал папку Дэлглишу, который просмотрел ее и сказал:

— Здесь говорится, что до этого она работала в Исследовательском центре Ботли. Разве не эту организацию возглавляет сэр Марк Этридж? Там изучают аэронавтику на любительском уровне. Он ведь брат доктора Этриджа, не так ли?

— По-моему, мисс Болем действительно упоминала при мне о том, что знакома с братом доктора Этриджа, когда ее назначали на эту должность. Однако имейте в виду: это могло быть не больше чем простое знакомство. В Ботли она была лишь стенографисткой. Я полагаю, это совпадение, но, в конце концов, она же должна была откуда-то прийти. Насколько я помню, именно сэр Марк дал ей рекомендацию, когда она устраивалась к нам. Разумеется, этот документ можно найти в ее досье в центральном управлении.

— Вы могли бы рассказать мне, мистер Лодер, какие кадровые перестановки планируете произвести теперь, когда она мертва?

— Не вижу причин это скрывать. Конечно, ввиду необычных обстоятельств произошедшего мне придется посоветоваться с другими членами комитета, но я выскажусь в пользу того, чтобы административные обязанности были возложены на второго секретаря-стенографиста, миссис Босток. Если она справится, а я думаю, что справится, то станет одним из наиболее вероятных кандидатов на место заведующего административно-хозяйственной частью, но тем не менее мы также будем давать объявления об открывшейся вакансии, как делаем всегда.

Дэлглиш воздержался от комментариев, хотя слова секретаря вызвали у него интерес. Лодер очень быстро принял решение о том, кто станет преемником мисс Болем, и это могло означать только одно — он задумывался об этом и раньше. Может, обращения медицинского персонала по поводу мисс Болем и не были официальными, но они явно оказали на секретаря гораздо большее воздействие, чем он готов был признать. Дэлглиш решил вернуться к звонку, который привел мистера Лодера в клинику. Он заметил:

— Мне казалось, слова мисс Болем имеют первостепенную важность. Она сказала, что, возможно, здесь происходит нечто серьезное, о чем вам следует знать, и что это началось до ее появления здесь. Получается, она еще не была ни в чем уверена, а только имела некие подозрения и в то же время была обеспокоена не каким-то конкретным инцидентом, а чем-то, что происходит постоянно. Как, например, систематическое воровство, а не единичный случай кражи.

— Знаете, суперинтендант, даже странно, что вы упомянули о краже. Клинику действительно недавно ограбили, но это было только один раз, впервые за много лет, и я не вижу здесь никакой связи с убийством. Это произошло чуть более недели назад, в прошлый вторник, если мне не изменяет память. Калли и Нейгл, как всегда, покинули клинику позже всех, и Калли попросил Нейгла пропустить с ним стаканчик в «Куинз хед». Полагаю, вы знаете это место. Это паб в дальнем углу Бифстик-стрит. В этой истории есть пара странных моментов, причем основной вопрос в том, с чего бы Калли стал приглашать Нейгла выпить. Они никогда не казались мне друзьями. Как бы там ни было, Нейгл согласился, и они вместе сидели в «Куинз хед» примерно с семи часов. Где-то в половине восьмого один знакомый Калли заглянул туда и очень удивился, увидев Калли, так как только что проходил мимо клиники и заметил в одном из окон слабый свет, будто кто-то ходил внутри с фонариком, — так он сказал. Нейгл и Калли отправились на место посмотреть, что случилось, и обнаружили, что одно из задних полуподвальных окон разбито или, скорее, вырезано. Очень умно, надо сказать. Калли не посчитал нужным проводить поиски дальше, пока не прибыло подкрепление, и я не уверен, что должен винить его в этом. Ему шестьдесят пять, как вы помните, и он не очень крепкого здоровья. Тихо посовещавшись, они решили, что Нейгл зайдет в здание, а Калли позвонит в полицию из будки на углу. Ваши люди приехали довольно быстро, но не смогли поймать непрошеного гостя. Ему удалось ускользнуть от Нейгла в здании, и, вернувшись из телефонной будки, Калли заметил, как преступник скрылся в конюшнях.

— Я узнаю, как далеко полиция продвинулась в этом расследовании, — сказал Дэлглиш. — И я согласен, что связь между этими двумя преступлениями на первый взгляд кажется маловероятной. А много было украдено?

— Пятнадцать фунтов из ящика шкафа в кабинете социальных работников. Дверь была заперта, но преступник взломал ее. Деньги находились в конверте, подписанном зелеными чернилами. Этот конверт пришел на имя административного секретаря за неделю до этого. Никакого письма не прилагалось, была лишь записка с указанием, что деньги прислал благодарный пациент. Все остальные бумаги, лежавшие в ящике, были разорваны и разбросаны, но больше ничего не украли. Вор явно пытался открыть шкафы с документами в общем кабинете, как и ящики стола мисс Болем, но ничего другого не взял.

Дэлглиш поинтересовался, не должны ли были сотрудники клиники спрятать пятнадцать фунтов в сейф.

— Что я могу сказать, суперинтендант? Конечно, вы правы, должны были. Но возникли небольшие трудности, когда мы решали, как распорядиться деньгами. Мисс Болем позвонила мне, когда они получили конверт, и сказала, что, по ее мнению, деньги нужно немедленно перечислить на банковский счет клиники и потратить при необходимости по распоряжению административно-хозяйственной комиссии. Такой подход показался мне весьма разумным, и я так и сказал ей. Вскоре мне позвонил главврач и спросил, не может ли он распорядиться деньгами по своему усмотрению и купить новые вазы для цветов в приемную, где ожидают пациенты. Вазы, разумеется, давно были нужны, и такое применение негосударственных средств представлялось вполне резонным, поэтому я позвонил председателю комиссии и получил его одобрение. Доктор Этридж, очевидно, хотел, чтобы вазы выбрала мисс Кеттл, и попросил мисс Болем передать той наличные. Я уже уведомил мисс Болем о принятом решении, поэтому она так и сделала, ожидая, что вазы будут куплены в ближайшее время. Но что-то заставило мисс Кеттл изменить планы, и вместо того, чтобы вернуть деньги заведующей хозяйственной частью на хранение, она заперла их у себя в ящике.

— Вам известно, сколько сотрудников знали, что деньги находятся там?

— Именно об этом спрашивали полицейские. Полагаю, большинство сотрудников знали, что вазы так и не были куплены, иначе мисс Кеттл обязательно бы их показала. Они, вероятно, догадывались, что, получив наличные, она не захотела бы их возвращать, пусть даже на время. Я не знаю. Само появление этих пятнадцати фунтов было загадочным. Как бы там ни было, суперинтендант, никто из сотрудников их не крал. Калли лишь на секунду увидел вора, но был уверен, что никогда прежде не встречал этого человека. Хотя он сказал, что ему показалось, будто этот малый выглядел как джентльмен. Не спрашивайте меня, по каким критериям судил Калли, но сказал он именно так.

Дэлглишу этот инцидент показался довольно странным, и он подумал, что здесь требуется дальнейшее расследование, хотя и не увидел очевидной связи между двумя преступлениями. Нельзя было даже полностью полагаться на то, что звонок мисс Болем секретарю Лодеру с просьбой дать ей совет имел отношение к ее смерти, хотя такая вероятность существовала. Было крайне важно выяснить, если возможно, какие именно подозрения ее мучили. Он еще раз спросил мистера Лодера, не может ли он помочь ему в этом.

— Я же говорил вам, суперинтендант, я понятия не имею, что она имела в виду. Если бы подозревал что-то неладное, то не стал бы ждать, пока мне позвонит мисс Болем. Мы вовсе не настолько далеки от организаций, подконтрольных комитету, как думают некоторые, и я обычно в курсе всего, что мне следует знать. Если убийство связано с этим телефонным звонком, должно быть, в клинике происходит нечто очень серьезное. В конце концов, никто не станет убивать человека только ради того, чтобы секретарь комитета не узнал о подделке отчета о дорожных расходах или отдыхе дольше положенного срока. К тому же, насколько я знаю, ни у кого не было таких проблем.

— Вот именно, — подтвердил Дэлглиш. Он пристально посмотрел на секретаря и совершенно спокойно произнес: — Судя по всему, это было нечто такое, что могло повлечь за собой полный профессиональный крах. Вполне вероятно, сексуальные отношения с пациентом или что-то столь же недопустимое.

Выражение лица мистера Лодера нисколько не изменилось.

— Думаю, все врачи осознают, насколько это серьезно, а психиатры в особенности. Им нужно быть особенно осторожными с некоторыми психически неуравновешенными женщинами, что проходят у них лечение. Откровенно говоря, я в такое не верю. Все доктора клиники — выдающиеся специалисты, некоторые славятся безукоризненной репутацией во всем мире. Приобрести такую репутацию глупцу не под силу, а люди столь известные, как наши врачи, убийств не совершают.

— А как насчет остальных сотрудников? Возможно, они и неизвестные, но вам, вероятно, кажутся честными?

Секретарь Лодер невозмутимо ответил:

— Старшая сестра Эмброуз здесь уже двадцать лет, а сестра Болем — пять. Им я бы верил безоговорочно. Все работники канцелярии пришли с хорошими рекомендациями, как и оба дежурных — Калли и Нейгл. — Он сухо добавил: — Надо заметить, я не проверял, совершали ли они когда-либо убийства, но ни один из них никогда не производил на меня плохого впечатления. Калли, пожалуй, многовато пьет, но, в конце концов, он лишь заурядный человек, которому осталось отработать всего четыре месяца. Я сомневаюсь, чтобы он смог убить хотя бы мышь, не подняв при этом шума. Нейгл же выгодно отличается от обычных дежурных. Насколько я понимаю, он учится в академии искусств и подрабатывает здесь на карманные расходы. Он в коллективе всего два года, так что до появления мисс Болем его здесь не было. Даже если бы он соблазнил всех коллег женского пола, что маловероятно, то худшее, что могло бы ему грозить, — это увольнение. Однако его бы вряд ли это волновало, судя по тому, как дела обстоят на сегодняшний день. Понятно, что мисс Болем убили его стамеской, но кто угодно мог ее взять.

— Знаете, я все же боюсь, что это дело рук кого-то из сотрудников, — заметил Дэлглиш. — Убийца знал, где лежит идол, вырезанный Типпетом, и стамеска Нейгла. Знал, каким ключом открыть дверь архива. Знал, на каком крючке на доске в комнате отдыха дежурных висит этот ключ. Вероятно, он воспользовался одним из грубых холщовых фартуков, что хранятся в отделении творческой терапии, чтобы не испачкать одежду. И наверняка он имеет определенные познания в медицине. И что самое главное — убийца не мог покинуть клинику, совершив преступление. Дверь полуподвального этажа была закрыта, как и черный ход на первом этаже. А за главным входом следил Калли.

— У Калли болел живот. Он мог кого-нибудь пропустить.

— Неужели вы и правда считаете, что такое возможно? — спросил Дэлглиш.

Секретарь ничего не ответил.

С первого взгляда Мэрион Болем могла показаться привлекательной. Она обладала утонченной классической красотой, которую подчеркивала форменная одежда медсестры, и производила впечатление безмятежного очарования. Ее светлые волосы, разделенные на пробор над широким лбом и скрученные в пучок высоко на затылке, венчала скромная белая шапочка. Лишь после второго взгляда иллюзия начинала таять, и сестра Болем становилась не красивой, а только миловидной.

Черты лица, если их рассматривать отдельно, оказывались самыми обыкновенными: нос слегка длинноват, а губы тонковаты. В повседневной одежде, торопясь домой после работы, она была бы совсем неприметной. Именно сочетание строгой накрахмаленной униформы со светлой кожей и желтоватыми волосами завораживало и изумляло. Кроме широкого лба и острого носа, Дэлглишу не удалось найти в ней сходства с покойной кузиной. Но было что-то особенное в ее огромных серых глазах, которые на секунду встретились с его глазами, прежде чем она потупила взор и уставилась на руки, сцепленные в замок на коленях.

— Насколько я понимаю, вы ближайшая родственница мисс Болем. Должно быть, для вас это страшное потрясение.

— Да. О да, просто ужасное! Энид была моей кузиной.

— У вас одинаковые фамилии. Ваши отцы были братьями?

— Да, были. И еще наши матери были сестрами. Два брата женились на двух сестрах, так что мы были с ней действительно близкими родственницами.

— У нее не осталось других родственников?

— Только мама и я.

— Мне придется поговорить с юристом мисс Болем, я полагаю, — сказал Дэлглиш. — Но вы бы мне очень помогли, если бы рассказали все, что знаете о ее жизни. Боюсь, мне придется задать вам личные вопросы. Как правило, они не имеют отношения к преступлению, но всегда лучше знать как можно больше о каждом, кого оно как-то коснулось. Имела ли ваша сестра какой-либо другой источник дохода, помимо работы в клинике?

— Да. Энид была довольно хорошо обеспечена. Дядя Сидни оставил ее матери около двадцати пяти тысяч фунтов, и все это перешло Энид. Я не знаю, какая сумма осталась от этих денег, но, думаю, кузина получала около тысячи фунтов в год, помимо своей зарплаты здесь. Она продолжала жить в квартире тетушки в Баллантайн-мэншнз, и она… она всегда была очень добра к нам.

— В каком смысле, мисс Болем? Она давала вам деньги?

— О нет! Этого Энид никогда бы не сделала. Она дарила нам подарки. Тридцать фунтов на Рождество и пятьдесят на летний отдых. У мамы рассеянный склероз, и мы не могли ездить в обычную гостиницу.

— И что же произойдет с деньгами мисс Болем сейчас?

Она подняла свои серые глаза и посмотрела на него без тени смущения. Потом просто ответила:

— Они перейдут к нам с мамой. Ведь Энид больше некому было их оставить. Кузина всегда говорила, что деньги достанутся нам, если она умрет первой. Но конечно, было маловероятно, что она может умереть первой, во всяком случае, раньше мамы.

И в самом деле было маловероятно, что при естественном развитии событий миссис Болем могла бы унаследовать двадцать пять тысяч фунтов или то, что от них осталось, подумал Дэлглиш. Вот наиболее очевидный мотив, столь понятный, столь удобный, столь любимый всеми государственными обвинителями. Каждый присяжный мог понять, какой соблазн таят в себе деньги. Неужели сестра Болем не осознавала, насколько существенна информация, которой она делилась с ним непринужденно и откровенно? Неужели невинность могла быть столь наивной или вина столь самонадеянной?

Совершенно неожиданно он спросил:

— Ваша кузина была популярна, мисс Болем?

— У Энид было мало друзей. Не помню, чтобы она когда-либо говорила, что у нее широкий круг общения. Она бы этого не хотела. У нее была активная церковная жизнь, а еще и гайды[39]. Она, правда, была очень тихим человеком.

— Но ни о каких ее недоброжелателях вам неизвестно?

— О нет! Не было никаких недоброжелателей. Энид все уважали.

Это она произнесла еле слышно.

Дэлглиш сказал:

— Тогда складывается впечатление, что это было непредумышленное и ничем не мотивированное убийство. Логично предположить, что его совершил кто-то из пациентов. Но такое маловероятно, да и все вы настаиваете на этом.

— Нет! Это не мог быть кто-то из пациентов! Я уверена, ни один из них не способен совершить такое. У них нет склонности к насилию.

— И даже у мистера Типпета?

— Но это не мог быть мистер Типпет. Он в больнице.

— Мне так и сказали. Сколько сотрудников клиники знали о том, что мистер Типпет не придет сюда в эту пятницу?

— Не могу сказать. Нейгл знал, потому что ответил на звонок, а потом сообщил обо всем Энид и старшей сестре. Старшая сестра сказала мне. Понимаете, я обычно стараюсь присматривать за Типпетом, когда работаю с пациентами отделения ЛСД-терапии по пятницам. Конечно, я не могу оставить пациента больше чем на секунду, но периодически выглядываю за дверь, чтобы проверить, все ли в порядке с Типпетом. Сегодня в этом не было необходимости. Бедный Типпет, он так любит творческую терапию! Миссис Баумгартен на больничном уже шесть месяцев, но мы не могли помешать Типпету приходить сюда. Он и мухи не обидит. Подло предполагать, что Типпет может иметь отношение к убийству. Подло! — В ее голосе появились нотки гнева.

Дэлглиш сказал как можно мягче:

— Но никто ничего такого не предполагает. Если Типпет в больнице, а я нисколько не сомневаюсь, что это подтвердится, то он просто не мог оказаться здесь.

— Но кто-то же положил вырезанную им фигурку на тело! Если бы Типпет находился здесь, подозрение сразу пало бы на него, и он был бы страшно смущен и расстроен. Подло было так поступать. Действительно подло! — Она замолчала, едва сдерживая подступившие слезы.

Дэлглиш заметил, как она нервно сжимает пальцы, держа руки на коленях. Он тихо произнес:

— Думаю, не стоит так беспокоиться о мистере Типпете. Я хотел бы, чтобы вы хорошо подумали и рассказали мне обо всем, что произошло в клинике с того момента, как вы заступили на дежурство сегодня вечером. Не важно, что происходило с другими, меня интересует только то, что делали вы.

Сестра Болем ясно помнила все, что делала, и, поколебавшись лишь одно мгновение, изложила подробно и последовательно, что происходило с ней вечером.

Обычно по вечерам в пятницу ее обязанности состояли в том, чтобы «курировать» любого пациента, проходящего лечение лизергиновой кислотой. Она объяснила, что это метод избавления от глубоко укоренившихся комплексов, состоящий в том, чтобы пациент смог вспомнить и рассказать о проблемах, которые подавлялись в его подсознании и стали причиной его болезни. Когда сестра Болем заговорила о лечении, ее нервозность исчезла, и она, казалось, забыла о том, что разговаривает с человеком, далеким от психиатрии. Дэлглиш не перебивал ее.

— Это удивительное лекарство, и доктор Бейгли часто его использует. Оно называется диэтиламид лизергиновой кислоты, и, по-моему, его открыл какой-то немец в 1942 году. Мы даем препарат пациентам для приема внутрь, обычная доза составляет двадцать пять сотых миллиграмма. Его выпускают в ампулах по одному миллиграмму, он смешивается с дистиллированной водой в количестве от пятнадцати до тридцати кубиков. Пациентам рекомендуется не завтракать в день лечения. Первичный эффект после применения заметен уже через полчаса, более острые субъективные реакции наблюдаются в промежуток от одного до полутора часов после приема. Именно тогда доктор Бейгли и спускается вниз, чтобы наблюдать за пациентом. Действие препарата может длиться до четырех часов, и все это время пациент возбужден, беспокоен и практически лишен связи с реальностью. Разумеется, пациенты никогда не остаются без присмотра, и полуподвальным кабинетом мы пользуемся потому, что это уединенное и тихое место, где шум не беспокоит никого. Как правило, мы проводим ЛСД-терапию по пятницам — днем и вечером, и я всегда «курирую» пациента.

— Полагаю, если по пятницам в полуподвале слышался какой-то шум, например крики, то большинство сотрудников думали, что всему виной пациенты отделения ЛСД-терапии?

На лице мисс Болем отразилось сомнение.

— Наверное, это возможно. Конечно, такие пациенты могут быть очень шумными. Сегодня, например, моя пациентка была возбуждена больше, чем обычно, вот почему я постоянно находилась при ней. Обычно, как только самое трудное для пациента остается позади, я на какое-то время удаляюсь в комнату, примыкающую к кабинету, и сортирую постиранное белье. Конечно, я оставляю дверь между помещениями открытой, чтобы следить за пациентом.

Дэлглиш поинтересовался, что именно произошло в течение вечера.

— Значит, так. Лечение началось сразу после трех тридцати, и доктор Бейгли на минутку заглянул в кабинет после четырех, чтобы проверить, все ли нормально. Я оставалась с пациенткой до четырех тридцати, когда пришла миссис Шортхаус и сказала, что чай готов. Старшая сестра спустилась вниз, а я пошла наверх в комнату медсестер и выпила чаю. Сюда я вернулась без четверти пять и в пять позвонила доктору Бейгли. Он пробыл с пациенткой примерно три четверти часа. Потом он ушел, чтобы продолжать прием пациентов отделения ЭШТ. Я осталась с пациенткой. Она была такой беспокойной, что я решила не заниматься бельем до позднего вечера. Примерно без двадцати семь в дверь постучал Питер Нейгл и попросил дать ему белье. Я сказала, что оно еще не рассортировано, он, похоже, немного удивился, но ничего не ответил. Через некоторое время мне показалось, что я услышала крик. Сначала я не обратила на это внимания, так как звук донесся издали и я предположила, что это просто дети играют на площади. Потом я подумала, надо все-таки проверить, не случилось ли что-нибудь, и пошла к двери. Тогда я увидела, как доктор Бейгли и доктор Штайнер со старшей сестрой и доктором Ингрэм спускаются в полуподвал. Старшая сестра сказала мне, что ничего не произошло, и велела вернуться к пациенту. Я так и сделала.

— Вы ни разу не отлучались из кабинета, после того как доктор Бейгли покинул вас где-то без четверти шесть?

— Нет! В этом не было необходимости. Если бы мне надо было посетить туалет или что-то вроде этого, — сестра Болем слегка покраснела, — то я бы позвонила старшей сестре и попросила подменить меня.

— Вы вообще не звонили из кабинета на протяжении вечера?

— Я звонила только в кабинет ЭШТ в пять часов, чтобы позвать доктора Бейгли.

— Вы точно уверены, что не звонили мисс Болем?

— Энид? Нет! У меня не было никаких причин связываться с Энид. Она… понимаете, мы мало общаемся в клинике. Как видите, я подчиняюсь старшей сестре Эмброуз, а Энид не отвечала за младший медперсонал.

— Но вы часто встречались за пределами клиники?

— Нет, я не это имела в виду. Я была у кузины дома раз или два, чтобы забрать чек на Рождество и еще летом, но мне всегда сложно оставить маму. Кроме того, у Энид была своя жизнь. И потом, она ведь намного старше меня. Я не очень хорошо ее знала… — Ее речь оборвалась, и Дэлглиш увидел, что она плачет. Пытаясь нащупать под фартуком, в кармане халата, носовой платок, она всхлипнула: — Это так ужасно! Бедная Энид! Еще положить на нее этого идола, чтобы посмеяться над ней и придать ей такой вид, будто она убаюкивает младенца!

Дэлглиш полагал, что сестра Мэрион Болем не видела тело, о чем и сказал ей.

— Я действительно его не видела! Доктор Этридж и старшая сестра не пустили меня к ней. Но всем нам сообщили, что случилось.

Мисс Болем и в самом деле выглядела так, будто убаюкивает младенца. Но Дэлглиша удивило то, что это сказал человек, не видевший тела. Должно быть, главный врач очень наглядно описал представшее перед ним зрелище.

Сестра Болем наконец нашла платок и достала его из кармана. Вместе с ним она вытащила пару тонких хирургических перчаток. Они упали к ногам Дэлглиша. Подобрав их, он спросил:

— Я думал, вы тут не пользуетесь хирургическими перчатками.

Казалось, столь неожиданный интерес с его стороны нисколько не удивил сестру Болем. С поразительным самообладанием сдерживая рыдания, она ответила:

— Мы используем их не так уж часто, но всегда держим про запас несколько пар. В клинике давно перешли на одноразовые перчатки, но несколько пар старого образца у нас осталось. Это одна из них. Мы используем их при уборке от случая к случаю.

— Спасибо, — поблагодарил ее Дэлглиш. — Я оставлю эту пару себе, если вы не против. И я думаю, что сегодня мне больше не придется вас беспокоить.

Сестра Болем пробормотала что-то неразборчивое, вполне вероятно, это было «спасибо», и, почти пятясь, вышла из комнаты.

Для медперсонала, ожидавшего в кабинете на первом этаже своей очереди ответить на вопросы Дэлглиша, время тянулось бесконечно медленно. Фредерика Саксон принесла какие-то бумаги из своего кабинета на третьем этаже и решала тест по определению уровня интеллекта. Этому предшествовали бурные дискуссии по поводу того, стоит ли ей идти наверх одной, но мисс Саксон решительно заявила, что не собирается терять время, сидя здесь и грызя ногти, до тех пор пока полиция не соизволит вызвать ее в кабинет, и что не прячет убийцу где-нибудь наверху, и что не намеревается уничтожить улики, и что нисколько не возражает, если любой из коллег пожелает пойти с ней и во всем этом удостовериться. В ответ на столь ужасающую прямолинейность послышалось как возмущенное, так и одобрительное бормотание, но миссис Босток вдруг объявила, что хотела бы захватить книгу из медицинской библиотеки, и обе женщины вышли из комнаты и вместе вернулись. Калли недолго покрутился поблизости, стремясь получить статус больного, и в конце концов его отпустили домой лечить живот. Единственной пациенткой, оставшейся в клинике, была миссис Кинг, которой задали несколько вопросов и позволили удалиться в сопровождении ожидавшего ее супруга. Мистер Бердж также покинул клинику, громко выражая возмущение по поводу раннего окончания приема и душевной травмы, нанесенной ему всеми этими событиями.

— Знаете, он получает от этого удовольствие, это же видно, — доверительно сообщала миссис Шортхаус собравшимся в кабинете сотрудникам. — Следователю с трудом удалось отправить его восвояси, я вам говорю.

Казалось, миссис Шортхаус может много чего еще им рассказать. Она получила разрешение делать кофе и сандвичи в маленькой кухне на первом этаже в задней части здания, благодаря чему у нее появился предлог постоянно сновать туда и обратно по коридору. Сандвичи приносились практически по одному. Чашки забирались для мытья строго по отдельности. Это хождение туда-сюда давало ей возможность передавать самые свежие новости с места развития событий остальным сотрудникам, которые всякий раз ожидали ее с плохо скрываемым волнением и тревогой. Миссис Шортхаус явно не была тем эмиссаром, которого они избрали бы по собственной воле, но сейчас любая информация, кто бы ее ни добыл и ни рассказал, помогала справиться с бременем неизвестности, а миссис Шортхаус, конечно, оказалась весьма компетентной в полицейском делопроизводстве.

— Несколько полицейских сейчас обыскивают здание, и одного своего человека они поставили у двери. Само собой, они никого не нашли. Что ж, этому есть разумное объяснение! Мы знаем, что он не мог выбраться из здания. Или попасть внутрь, если уж на то пошло. Я сказала сержанту: «Сегодня я уже убрала всю клинику, как положено, так что скажите ребятам, чтобы не топтали здесь своими ботинками…» Сейчас расскажу кое-что странное. Ищут отпечатки в полуподвальном лифте. И еще замеряют его.

Фредерика Саксон подняла голову, словно желая что-то сказать, но промолчала и вернулась к своему занятию. Полуподвальный лифт площадью около четырех квадратных футов, управляемый канатным шкивом, использовался для транспортировки пищи из полуподвальной кухни в столовую на втором этаже, когда клиника еще была частным домом. Лифт так и не демонтировали. Иногда с его помощью медицинская документация доставлялась из полуподвального архива в кабинеты на втором и третьем этажах, но большую часть времени он стоял без дела. Никто не комментировал возможных причин, по которым полиция решила проверить лифт на отпечатки.

Миссис Шортхаус унесла две чашки, чтобы помыть. Через пять минут она вернулась.

— Мистер Лодер в общем кабинете, звонит председателю, чтобы рассказать об убийстве, я полагаю. В комитете по управлению лечебными учреждениями теперь будет о чем посудачить, это уж точно. Старшая сестра с одним полицейским проверяет по списку наличие всего белья и одежды. Похоже, пропал холщовый фартук из отделения творческой терапии. Ах да, еще кое-что. Выключают отопление. Хотят и котельную прочесать, как я полагаю. Очень мило со стороны полиции, должна сказать. Здесь будет чертовски холодно в понедельник.

И еще приехал похоронный автобус. «Скорую помощь» не вызывают, сами понимаете, ведь жертва мертва. Вероятно, вы слышали, как он приехал. Думаю, если немного раздвинуть занавески, то можно будет увидеть, как ее заносят внутрь.

Однако никому не хотелось отодвигать занавески, и когда за дверью послышались тихие, осторожные шаги носильщиков, никто не проронил ни слова. Фредерика Саксон отложила карандаш и склонила голову, словно читая молитву. Когда парадная дверь закрылась, по комнате тихим свистом разнесся вздох облегчения. На мгновение воцарилась тишина, и автобус уехал. Миссис Шортхаус была единственной, кто заговорил:

— Несчастная бедняжка! Знаете, я была уверена, что она продержится здесь максимум еще полгода. Как бы там ни было, никогда не думала, что она умрет раньше.

Дженнифер Придди сидела в стороне от остальных на краю кушетки для пациентов. Ее беседа со следователем оказалась неожиданно легкой. Правда, она сама толком не понимала, чего ожидала, но уж точно не встречи с таким мягким, тактичным человеком с приятным голосом. Он не повторял раз за разом слова сочувствия по поводу потрясения, которое она испытала, обнаружив тело. Он не улыбался ей. Не пытался держаться покровительственно или изображать понимание. Глядя на него, она думала, что он заинтересован лишь в том, чтобы как можно быстрее установить истину, и ожидал этого от остальных. Она поняла, что будет трудно солгать ему, и даже не пыталась сделать это. Было несложно вспомнить обо всем, что случилось. Суперинтендант подробно расспросил ее о минутах, что она провела в подвале с Питером. Этого следовало ожидать. Естественно, полицейский задумывался, не мог ли Питер убить мисс Болем после того, как вернулся после отправки почты, и до того, как она присоединилась к нему. Что ж, это было невозможно. Она спустилась вслед за ним почти сразу же, и мисс Шортхаус могла это подтвердить. Вероятно, злоумышленнику не потребовалось много времени, чтобы убить Энид — она попыталась отогнать прочь мысли об этом непредсказуемом, зверском, просчитанном акте насилия, — но как бы быстро все ни произошло, Питер не успел бы этого сделать.

Мисс Придди подумала о Питере. За размышлениями о нем проходила большая часть тех редких часов, что она проводила в уединении. Сегодня, однако, привычные милые грезы подернулись беспокойством. Рассердится ли он из-за того, что она так себя повела? Она со стыдом вспомнила, как издала жуткий крик через пару секунд после обнаружения тела и бросилась в объятия Питера. Разумеется, он отнесся к ней с добротой, проявил заботу, но он ведь всегда был добр и заботлив, когда не работал, и помнил о том, что она находится рядом. Она знала, что Питер ненавидит суету, а любое проявление любви его раздражает. Мисс Придди уже давно научилась мириться с тем, что их любовь — а она не сомневалась, что это любовь, — нужно принимать на его условиях. После нескольких минут, что они провели вместе в комнате медсестер, когда обнаружили тело мисс Болем, она перемолвилась с ним всего парой слов. Она терялась в догадках, не зная, что он чувствует сейчас. Дженнифер была уверена только в одном: она не сможет позировать ему сегодня вечером. И дело было даже не в том, что она испытывала стыд или чувство вины: Питер давно излечил ее от этих тяжких недугов, которые обычно идут рука об руку. Он, естественно, ожидает, что она придет в его маленькую квартирку, как они и договорились. В конце концов, у нее есть надежное алиби, а ее родители, несомненно, поверят в то, что она задержалась на вечерних занятиях. Питер не увидит веских причин, по которым они должны менять планы. Но она не могла согласиться на встречу! Не сегодня! И больше всего ее пугало даже не позирование, а то, что за этим последует. Она не сможет отвергнуть его. Она не захочет его отвергать. А сегодня, когда умерла Энид, она чувствовала, что не вынесет прикосновения к своему телу.

Когда она вернулась в общий кабинет после беседы со следователем, к ней подсел доктор Штайнер и проявил доброту и участие. Доктор Штайнер всегда был добрым. Было легко критиковать его за бездействие и смеяться над его странными пациентами, но он действительно переживал за людей, в то время как доктор Бейгли, который так много работал и изматывал себя бесконечными приемами, на самом деле людей не любил, а только хотел этому научиться. Дженни сама толком не понимала, почему была в этом уверена. Ведь раньше она никогда об этом не думала. Сегодня вечером, однако, когда первый шок после обнаружения тела прошел, ее мысли были неестественно ясными. И не только мысли. Все ее ощущения странным образом обострились. Осязаемые предметы вокруг нее: ситец, покрывающий кушетку, красное одеяло, сложенное у ее изножья, разнообразные насыщенные оттенки зеленого и золотого, которыми переливались хризантемы на письменном столе, — все казалось ей более четким, ярким и более реальным, чем обычно. Она видела, как изогнулась рука мисс Саксон, которую та положила на стол и обвила вокруг книги, и как поблескивают маленькие волоски на ее предплечье в свете настольной лампы. Дженнифер стало интересно, всегда ли Питер видит бурлящую вокруг него жизнь с такой удивительной отчетливостью, так, будто ты только что родился в незнакомом мире, который еще пестрит чистыми яркими красками дней сотворения. Наверное, именно так воспринимает окружающее художник.

«Наверное, это влияние бренди», — подумала Дженнифер и рассмеялась. Тут она вспомнила, как полчаса назад услышала недовольное бормотание старшей сестры Эмброуз: «Чем этот Нейгл напоил Придди? Бедная девчушка почти пьяна». Но она не была пьяна и на самом деле слабо верила в то, что виной такому настроению было именно бренди.

Доктор Штайнер придвинул стул ближе к ней и на одно мгновение положил руку ей на плечо. Без долгих размышлений мисс Придди сказала:

— Она была добра ко мне, а я ее не любила.

Она уже не испытывала ни сожаления, ни чувства вины по поводу случившегося. Это была лишь констатация факта.

— Вы не должны об этом беспокоиться, — мягко сказал он и погладил ее по колену.

Она не возражала против поглаживания. Питер сказал бы: «Похотливый старый козел! Скажи, чтобы убрал свои лапы». Однако Питер был бы не прав. Дженни знала, что поступок — проявление доброты. В какой-то момент ей захотелось склонить голову к его голове, чтобы дать ему знать — она все понимает. У него были маленькие и удивительно чистые для мужчины руки, совсем не такие, как руки Питера с длинными, костлявыми пальцами, заляпанными краской. Она заметила, как курчавые волосы выбиваются из-под манжет рубашки доктора, увидела черную поросль на запястье. На мизинце у Штайнера была золотая печатка, тяжелая, как кастет.

— Ваши чувства вполне естественны, — произнес он. — Когда кто-то умирает, мы всегда думаем, что могли бы быть добрее к этому человеку и лучше к нему относиться. С этим ничего не поделаешь. Не следует притворяться, когда речь идет о чувствах. Если мы сможем их понять, то со временем научимся принимать их и жить с ними.

Но Дженнифер Придди уже его не слушала, потому что дверь тихо открылась и в комнату вошел Питер Нейгл.

Заскучав на стойке дежурных и устав от обмена банальными фразами с необщительным полицейским, которого там оставили, Нейгл решил сменить обстановку и отправился в общий кабинет. Хотя формально его уже опросили, ему еще не позволили покинуть клинику. Секретарь Лодер явно ожидал, что он останется здесь до тех пор, пока здание можно будет запереть на ночь, а в понедельник утром вновь появится, чтобы открыть его. Судя по тому, как развивались события, можно было заключить, что ему придется проторчать в клинике по крайней мере еще пару часов. А ведь утром он планировал пораньше вернуться домой и поработать над картиной. Теперь не было никакого смысла думать об этом. Возможно, уже перевалит за полночь, когда все как-то разрешится и ему позволят уйти. Но даже если они с Дженни смогут поехать вместе в Пимлико, она не будет позировать ему сегодня вечером. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы догадаться об этом. Она не устремилась к нему, когда он вошел в помещение, и он был благодарен ей хотя бы за эту сдержанность. Однако она бросила на него свой застенчивый, неопределенный взгляд, не то заговорщический, не то полный мольбы. Так она просила его о понимании и выражала сожаление.

Что ж, ему тоже было жаль. Он надеялся все успеть за три часа, а времени оставалось все меньше и меньше. Но даже если она лишь хотела намекнуть, что сегодня не в настроении заниматься любовью, то и это его полностью устраивало. Вообще-то это устраивало бы его чаще, чем она могла бы предположить. Он хотел бы принимать ее любовь (раз уж она так настойчиво давала понять, что желает близости) так же быстро и просто, как принимал пищу, словно это своего рода способ утолить голод, из-за которого не будешь испытывать стыда, но и не будешь волноваться и устраивать суету. Но с Дженни все было не так. Он оказался не так умен, как думал, а Дженни по-настоящему полюбила его. Она была безнадежно, страстно и безрассудно влюблена, а он был вынужден постоянно напоминать ей о своих чувствах и проявлять нежность и ласку. Все это отнимало много времени и сил и едва ли приносило удовлетворение. Она страшно боялась забеременеть, поэтому прелюдии к любовным утехам всегда сопровождались медицинскими манипуляциями, что не могло не раздражать, а в конце она скорее часто, чем редко, неистово рыдала в его объятиях. Как художник, он был пленен ее телом. Он не мог даже думать о том, чтобы сменить натурщицу, да и не в состоянии был себе это позволить. Но цена Дженни становилась непомерно высока.

Смерть мисс Болем почти не тронула его. Он подозревал, что она всегда знала, как мало он делает за те деньги, что получает. Остальные сотрудники, которые, заблуждаясь, сравнивали Нейгла с этим несчастным дураком Калли, полагали, что он являет собой чистейший образец трудолюбия и интеллекта. Но мисс Болем была отнюдь не глупа. Не то чтобы он был ленив. В клинике Стина можно было спокойно жить не напрягаясь, и большинство людей, включая некоторых психиатров, так и делали, не рискуя запятнать этим свою репутацию. Все, что от Нейгла требовалось, было ему по силам, а он и не стремился делать больше, чем нужно. Энид Болем прекрасно об этом знала, но это не волновало ни его, ни ее. Если бы он ушел, она могла надеяться только на то, что заменит его сотрудником, который будет делать меньше и работать менее рационально. А он был образован, общителен и вежлив. Это много значило для мисс Болем. Нейгл улыбнулся, вспомнив о том, как много это значило. Нет, мисс Болем никогда его не беспокоила. Но он не мог быть уверен, что все так же хорошо сложится у него с ее преемником или преемницей.

Он бросил взгляд туда, где, исполненная грации и изящества, в одиночестве сидела миссис Босток, расслабившись на одном из наиболее удобных кресел для пациентов, что он принес из приемной. Она склонила голову над книгой, будто внимательно изучала ее, но Нейгл почти не сомневался: ее мысли заняты совсем другим. Возможно, высчитывает дату, когда ее назначат заведующей административно-хозяйственной частью, подумал он. Это убийство давало ей неплохой шанс. Невозможно не замечать в женщине маниакальную амбициозность. Она словно прожигает ее изнутри. В воздухе почти чувствуется запах паленой кожи. За невозмутимым хладнокровием скрывалась натура нервная и беспокойная. Нейгл не спеша пересек комнату, подошел к миссис Босток и прислонился к стене рядом с ее креслом, так что его рука касалась ее плеча.

— Удачно все для вас складывается, правда? — произнес он.

Она все еще смотрела в книгу, но он знал, что ей придется ответить. Она никогда не могла побороть в себе желание защититься, даже если оборона делала ее еще уязвимее. Она такая же, как все, подумал он. Не умеет держать язык за зубами.

— Не понимаю, о чем вы, Нейгл.

— Да ладно. Я восхищался вашим поведением последние шесть месяцев. «Да, доктор. Нет, доктор. Как хотите, доктор. Конечно, я была бы рада помочь, доктор, но здесь есть некоторые сложности…» Еще бы! Она бы не сдалась без боя. А теперь она мертва. Для вас это просто замечательно. Не придется долго искать кандидата на должность заведующего административно-хозяйственной частью.

— Не надо грубить и делать такие нелепые предположения. А почему вы не помогаете миссис Шортхаус с кофе?

— Потому что не хочу. Вы пока еще не стали заведующей, не забывайте.

— Не сомневаюсь, полиция заинтересуется тем, где вы находились сегодня вечером. В конце концов, это была ваша стамеска.

— Я выходил отправить почту и забрать вечернюю газету. Разочарованы? Хотел бы я знать, где были вы в шесть двадцать две.

— Откуда вы знаете, что мисс Болем убили в шесть двадцать две?

— Я не знаю. Но старшая сестра видела, как она шла на полуподвальный этаж в шесть двадцать, а там ничто не должно было ее задержать, насколько мне известно. Если только, конечно, там не было вашего дорогого доктора Этриджа. Но он, само собой, не стал бы опускаться настолько, чтобы обжиматься в подвале с мисс Болем. Я бы сказал, дама была не совсем в его вкусе. Но вы, разумеется, гораздо лучше, чем я, осведомлены о его вкусах в этом отношении.

Миссис Босток порывисто встала с кресла и, размахнувшись, правой рукой ударила Нейгла по щеке с такой силой, что он зашатался. Резкий звук шлепка эхом разлетелся по комнате. Все посмотрели на них. Нейгл услышал, как ахнула от изумления Дженнифер Придди, увидел, как нахмурился доктор Штайнер, в недоумении глядя то на него, то на миссис Босток, заметил, как Фредерика Саксон бросила пренебрежительный взгляд в их сторону, а затем вновь углубилась в книгу. Миссис Шортхаус, составлявшая тарелки на поднос на боковом столике, оглянулась на секунду позже. В ее внимательных маленьких глазках, которые она переводила с Нейгла на миссис Босток, отражалось искреннее разочарование по поводу того, что она пропустила самое интересное. Миссис Босток, залившись краской, снова уселась в кресло и взялась за книгу. Нейгл, приложив руку к щеке, громко рассмеялся.

— Что-то произошло? — спросил доктор Штайнер. — В чем дело?

Как раз в этот момент дверь открылась и полицейский в форме заглянул в комнату и сказал:

— Сейчас следователь хотел бы поговорить с миссис Шортхаус. Прошу вас.

…Миссис Эми Шортхаус не видела никаких причин, почему она должна оставаться в рабочей одежде, ожидая своей очереди идти к следователю, поэтому, когда ее пригласили к Дэлглишу, она уже была одета как для ухода домой. Метаморфоза была просто поразительная. Удобные тапочки она заменила модными лодочками на высоком каблуке, белый мешковатый халат — шубой, а косынку — причудливым фетровым сооружением, последним идиотским писком шляпной моды. Образ получился необычайно старомодный. Миссис Шортхаус, можно сказать, являла собой некий реликт, осколок далеких веселых двадцатых, и это впечатление только усиливалось благодаря короткой юбке и обесцвеченным перекисью волосам, уложенным в аккуратные локоны, которые весьма затейливо обрамляли ее лоб и щеки. Но не было ни грамма фальши в ее голосе, как и, подозревал Дэлглиш, во всем ее облике и манерах. Проницательный взгляд маленьких серых глаз таил в себе возбуждение. Она не была ни расстроена, ни испугана. Он предположил, что Эми Шортхаус жаждала, чтобы в ее жизни было гораздо больше интересных событий, чем происходило на самом деле, и она наслаждалась этим необычным днем. Она вряд ли пожелала бы кому-то умереть страшной насильственной смертью, но, раз уж это случилось, можно было извлечь максимальную пользу из ситуации.

Когда предварительный опрос был закончен и зашла речь о событиях злополучного вечера, миссис Шортхаус удостоила полицейских весьма интересным замечанием:

— Незачем говорить, что я знаю, кто убийца, поскольку мне это неизвестно. Но не думайте, что у меня нет никаких соображений по этому поводу. И вот что я вам скажу: я была последним человеком, кто разговаривал с ней, можете не сомневаться. Нет, вычеркните это! Я была последним человеком, кто разговаривал с ней лицом к лицу. Не считая убийцы, конечно.

— Вы имеете в виду, что потом она разговаривала по телефону? Нельзя ли рассказать, как это было? На сегодня с меня достаточно тайн и загадок.

— А вы умны, так ведь? — спросила миссис Шортхаус без всякой злобы. — Что ж, все произошло в этой комнате. Я пришла примерно в десять минут седьмого, чтобы узнать, сколько дней у меня осталось от отпуска: хотелось взять выходной на следующей неделе. Мисс Болем взяла мое досье, оно почему-то уже лежало на столе, как я сейчас припоминаю, и мы решили этот вопрос, а потом немного поболтали о работе. Я как раз выходила, просто задержалась в дверях, чтобы сказать пару слов, что обычно произносят на прощание, когда зазвонил телефон.

— Я хочу, чтобы вы как следует подумали, миссис Шортхаус, — сказал Дэлглиш. — Этот звонок может быть очень важен. Скажите, можете ли вы вспомнить, что говорила мисс Болем?

— Полагаете, звонил злоумышленник, чтобы заманить ее вниз и убить? — догадалась миссис Шортхаус, с наслаждением проговаривая каждое слово. — Что ж, такое возможно.

Дэлглиш подумал, что его свидетельница далеко не глупа. Он спокойно наблюдал за тем, как она морщится, усиленно изображая попытку что-либо вспомнить. Адам нисколько не сомневался: миссис Шортхаус прекрасно помнила все услышанное.

Выдержав паузу, чтобы создать еще большее напряжение, миссис Шортхаус заявила:

— Значит, так. Зазвонил телефон, как я уже говорила. Это было около шести пятнадцати, мне кажется. Мисс Болем взяла трубку и произнесла: «Заведующая административно-хозяйственной частью слушает». Она всегда так отвечала на звонки. Очень гордилась своей должностью, надо полагать. Питер Нейгл еще любил повторять: «А кого, черт возьми, она думает, мы ожидаем услышать? Хрущева?» Разумеется, он не стал бы говорить это при ней. Едва ли! Как бы там ни было, именно так она сказала. Потом помолчала, подняла глаза на меня и выдохнула: «Да, именно так», наверняка имея в виду то, что находится в кабинете одна, если не считать меня. Затем она снова помолчала чуть дольше, чем в первый раз, пока парень на другом конце провода что-то говорил. А после этого она сказала: «Хорошо, оставайтесь там, где вы сейчас. Я сейчас спущусь». Потом она попросила меня проводить мистера Лодера в ее кабинет, если я окажусь поблизости, когда он приедет. Я пообещала, что именно так и поступлю, и удалилась.

— Вы полностью уверены насчет этого разговора по телефону?

— То, что я рассказала, так же верно, как то, что я сижу здесь сейчас. Это в точности ее слова, можете быть уверены.

— Вы упомянули, что ей звонил парень. Почему вы так решили?

— Я просто предположила, что это был парень, так мне показалось. И знаете, если бы стояла поближе, я бы услышала. Иногда можно понять, кто говорит, по звукам в телефонной трубке. Но я находилась в дверях.

— И вы вообще не слышали голос?

— Именно. Думаю, он говорил тихо.

— Что произошло потом, миссис Шортхаус?

— Я попрощалась и отправилась в общий кабинет делать уборку. Там Питер Нейгл, как всегда, отвлекал юную Придди от работы, а Калли сидел за стойкой дежурных, так что это не мог быть ни тот, ни другой. Питер ушел с почтой, как только я появилась. Он всегда это делает в четверть седьмого.

— Вы видели, как мисс Болем вышла из кабинета?

— Нет, не видела. Я же сказала: я была с Нейглом и мисс Придди. Правда, ее видела старшая сестра. Можете спросить ее. Старшая сестра видела, как мисс Болем шла по коридору, направляясь к лестнице.

— Так я и понял. Я уже беседовал со старшей сестрой Эмброуз. А вас я спросил о том, последовала ли за вами мисс Болем, когда вы вышли из кабинета?

— Нет, не последовала. Во всяком случае, не сразу. Вероятно, она решила, что ожидание этому парню не повредит.

— Вероятно, — кивнул Дэлглиш. — Но я полагаю, она спустилась бы мгновенно, если бы вниз ее вызвал кто-то из врачей.

Миссис Шортхаус визгливо рассмеялась:

— Может быть. А может, и нет. Мисс Болем всегда отличалась непредсказуемостью.

— Каким человеком она была, миссис Шортхаус?

— Самым обыкновенным. Мы неплохо ладили. Она ценила хороших работников, а я хороший работник. Ну вы и сами видите, в каком состоянии содержится клиника.

— И в самом деле вижу.

— Ее «да» означало «да», а «нет» — «нет». Это я точно могу сказать. Никаких козней у тебя за спиной. Конечно, она могла наговорить кучу гадостей в лицо, если имелось за что. И все же лучше так, чем по-другому. Мы с ней понимали друг друга.

— Были ли у нее враги? Кто-то мог затаить на нее злобу, как считаете?

— Враги могли быть, как же без них? Но насчет затаенной злобы — это уж чересчур, если хотите знать мое мнение. — Она широко расставила ноги и доверительно наклонилась к Дэлглишу. — Послушайте, ребята, — сказала она. — Мисс Би выводила людей из себя. Некоторым это хорошо удается. Вы знаете, как такое бывает.

Не допускалось никаких поблажек. «Правильно» значило «правильно», а «неправильно» — «неправильно», без вариантов. Жестко. Именно такой она и была — жесткой. — Всю эту тираду Шортхаус произнесла решительным тоном, выражение ее лица при этом было суровым. Она являла собой чистейший образец непоколебимой добродетели. — Взгляните, к примеру, на такую мелочь, как журнал посещаемости. Все врачи-консультанты обязаны были там расписываться, чтобы мисс Болем могла представлять ежемесячный отчет в региональный совет. Все правильно, как и должно быть. Но раньше журнал держали на столе в гардеробной врачей, и всех это устраивало. Потом вдруг мисс Би заметила, что доктор Штайнер и доктор Макбейн все время опаздывают, и забрала книгу к себе в кабинет, так что всем нужно было заходить к ней, чтобы расписаться. И так делали все, знаете ли, кроме доктора Штайнера. «Она знает, что я здесь, — говорил он. — И я консультант, а не какой-нибудь фабричный рабочий. Если она хочет, чтобы я расписывался в ее дурацком журнале, пусть вернет его обратно в гардеробную». Доктора уже год или даже дольше пытались избавиться от мисс Болем, я точно знаю.

— Откуда вы это знаете, миссис Шортхаус?

— Знаю, и все. Доктор Штайнер терпеть ее не мог. Он специализируется на психотерапии. На интенсивной психотерапии. Когда-нибудь слышали о таком?

Дэлглиш признался, что слышал. Миссис Шортхаус бросила на него недоверчивый и в то же время подозрительный взгляд. Потом она заговорщически наклонилась вперед, словно собираясь поведать один из позорных секретов доктора Штайнера.

— Он ориентирован на аналитический подход, вот что. На аналитический подход. Представляете, что это значит?

— Догадываюсь.

— Тогда вы понимаете, что он принимает не много пациентов. Двух за часы приема, трех, если повезет, и берет нового пациента раз в восемь недель. Это не лучшим образом влияет на статистику.

— На статистику?

— Статистику посещаемости. Она отправляется в комитет по управлению лечебными учреждениями и региональный совет каждый квартал. А мисс Болем знала, как улучшить статистику.

— Тогда она, должно быть, одобряла политику доктора Бейгли. Насколько мне известно, на его сеансах ЭШТ всегда было много пациентов.

— О да, это она одобряла, чего не скажешь о его разводе.

— А он отразился на статистике? — поинтересовался Дэлглиш с наигранным недоумением. Миссис Шортхаус одарила его сочувственным взглядом.

— При чем тут статистика? Мы обсуждали чету Бейгли. Они разводились, потому что доктор Бейгли завел интрижку с мисс Саксон. Это даже попало в газеты. «Жена психиатра вызывает в суд психолога». А потом миссис Бейгли вдруг прекратила процесс. Так и не объяснила почему. И никто не объяснил. Хотя здесь от этого ничего не изменилось. Доктор Бейгли и мисс Саксон продолжили работать вместе как ни в чем не бывало. И до сих пор работают.

— А доктор Бейгли и его жена помирились?

— Кто говорил о примирении? Они до сих пор состоят в браке. Вот все, что я знаю. Но после этого мисс Болем не могла и доброго слова сказать о мисс Саксон. Впрочем, нельзя утверждать, что она когда-либо упоминала о разводе, она не любила сплетничать, это я вам точно говорю. Но она не скрывала от мисс Саксон своих чувств. Мисс Болем была совсем не такая, как мисс Саксон. С ней бы никакой флирт не прошел, можете мне поверить.

Дэлглиш поинтересовался, пытался ли кто-нибудь завоевать расположение мисс Болем. Обычно он старался задавать подобные вопросы как можно более тактично, хотя и чувствовал, что в случае с миссис Шортхаус это останется незамеченным. Она громко расхохоталась:

— А вы как считаете? Мисс Болем была не из тех, кто нравится мужчинам. Во всяком случае, я так думаю. И знаете, кое-какие инциденты, имевшие место в клинике, могли на всю жизнь отбить охоту к сексу. Как-то раз мисс Болем ходила к главврачу пожаловаться по поводу некоторых отчетов, отпечатанных мисс Придди. Она говорила, что они неприличные. Конечно, мисс Болем всегда вела себя немного странно по отношению к Придди. Слишком сильно пеклась о девушке, если хотите знать мое мнение. Раньше, в юности, Придди входила в группу герл-гайдов под руководством мисс Болем, кажется, и я полагаю, мисс Болем следила за ней — как бы она не забыла о том, чему ее учила наставница. Было заметно, что из-за этого девушка чувствовала себя неловко. Хотя в этакой опеке не было ничего дурного. И не верьте, если кто-то намекнет, что было. У некоторых наших сотрудников помыслы нечисты, и это факт.

Дэлглиш спросил, одобряла ли мисс Болем дружбу мисс Придди с Нейглом.

— О, вы уже в курсе? Нечего здесь одобрять, если хотите знать мое мнение. Нейгл холоден как рыба и чертовски скуп. Попробуйте выколотить из него то, что достается ему от посетителей на чай! Он частенько заигрывает с Придди, и осмелюсь предположить, что Тигра мог бы поведать о них пару интересных историй, если бы только коты умели говорить. Хотя, думаю, мисс Болем ничего не замечала. Она, по большому счету, была занята собственными делами. Как бы там ни было, присутствие Нейгла не особенно поощрялось в общем кабинете, а секретарши-стенографистки часто очень загружены работой, так что на всякие нежности остается не так много времени. Нейгл приложил немало усилий, чтобы заслужить одобрение мисс Би. Он стал всеобщим любимчиком. Всегда на месте, всегда вовремя, таков наш Питер. По крайней мере после того, как один раз в понедельник застрял в метро, он жутко волновался! Это испортило его досье, видите ли. Питер даже вышел на работу первого мая, когда болел гриппом, потому что мы ожидали визита герцога, и, естественно, дежурному необходимо было удостовериться, что все организовано надлежащим образом. У него была температура 103 градуса[40]. Старшая сестра сама измерила. Мисс Болем вскоре отослала его домой. Доктор Штайнер отвез его на своей машине.

— Все знают, что мистер Нейгл хранит инструменты в комнате отдыха дежурных?

— Конечно, все! И этому есть объяснение. Многие просят его починить то или это, так где еще ему хранить инструменты? Он следит за ними, как дотошная пожилая дама, кстати, если не сказать, что вообще над ними трясется. Калли запрещено к ним прикасаться. Примите к сведению, что это не инструменты клиники. Они принадлежат Нейглу лично. Недель шесть назад чуть не разразился крупный скандал, когда доктор Штайнер позаимствовал отвертку, чтобы починить что-то в машине. Оставаясь верным себе, неловкий доктор Штайнер погнул отвертку. Подумаешь, беда какая! Сначала Нейгл подумал, что во всем виноват Калли, они сильно повздорили, и у Калли опять разыгрались боли в животе, бедный старик! Потом Нейгл выяснил, что кто-то видел, как доктор Штайнер выходил из комнаты дежурных с этим инструментом, и пожаловался мисс Болем, а она поговорила с доктором Штайнером и заставила его купить новую отвертку. У нас тут жизнь идет полным ходом, можете мне поверить. Не соскучишься. Хотя раньше убийств не было. Это что-то новенькое. Я, впрочем, надеюсь, что это не станет традицией.

— Я тоже. Если у вас есть какие-то догадки по поводу того, кто сделал это, миссис Шортхаус, то сейчас самое время поделиться ими.

Миссис Шортхаус поправила кудряшку надо лбом смоченным слюной пальцем, еще плотнее закуталась в пальто и встала, демонстрируя, что считает беседу оконченной.

— Ловить убийц — ваша работа, дружище, вот и занимайтесь ею. Хотя кое-что я все-таки скажу. Это не мог быть кто-то из докторов. У них бы духу не хватило. Эти психиатры все робкого десятка. Говорите об убийце что хотите, но у парня определенно крепкие нервы.

Затем Дэлглиш решил опросить докторов. Он был удивлен и заинтересован тем, какое терпение они проявили и как безропотно ему подчинились. Он заставил их ждать так долго, поскольку считал, что в интересах дела важнее сначала опросить других людей, даже такого на первый взгляд малоценного свидетеля, как уборщицу. Врачи вели себя так, будто были благодарны ему за то, что он не раздражал их и не нагнетал напряжение без причины. Дэлглиш без колебания прибегнул бы либо к тому, либо к другому, если бы это помогло в достижении его цели, однако он знал по опыту: от свидетеля можно получить больше полезной информации, если у него не окажется времени подумать, а страх и ужас сделают его словоохотливым и неосмотрительным. Доктора отнюдь не держались особняком. Они ждали в общем кабинете вместе с остальным персоналом тихо и без каких бы то ни было возражений. Они доверяли авторитету и профессиональной репутации Дэлглиша и не мешали ему работать. Он задался вопросом, были бы консультанты-хирурги или терапевты столь же любезны в такой ситуации, и посочувствовал секретарю комитета Лодеру в том, что иногда приходится иметь дело с людьми более сложными, чем психиатры.

Доктора Мэри Ингрэм допросили первой по просьбе главного врача. Дома ее ждали три маленьких ребенка, и ей нужно было вернуться к ним как можно скорее. В ожидании беседы с Дэлглишем она сотрясалась от судорожных рыданий, к величайшему негодованию коллег, которым было весьма сложно поддерживать ее и утешать. Это казалось им пустым и неуместным. Зато сестра Болем неплохо держалась, хотя и была родственницей убитой. Плач доктора Ингрэм лишь усиливал напряжение и вызывал необъяснимое чувство вины у тех, чьи чувства были не ярко выражены. Все невольно подумали, что лучше отпустить ее домой к детям немедленно. Мэри Ингрэм не много могла рассказать Дэлглишу. Она бывала в клинике только дважды в неделю, помогала проводить сеансы ЭШТ и едва знала мисс Болем. Роковые сорок минут с шести двадцати до семи часов она находилась в кабинете ЭШТ со старшей сестрой Эмброуз. Отвечая на вопрос Дэлглиша, сообщила, что доктор Бейгли, возможно, и выходил на какое-то время из кабинета после шести пятнадцати, но она точно не помнит, когда и надолго ли. В конце беседы она подняла свои покрасневшие глаза на Дэлглиша и спросила:

— Вы ведь найдете того, кто это сделал, правда? Бедная, бедная женщина…

— Найдем, — заверил Дэлглиш.

Следом на допрос вызвали доктора Этриджа. Он продиктовал всю необходимую информацию личного характера, не дожидаясь, пока его об этом попросят, и продолжил:

— Что касается моих передвижений сегодня вечером, боюсь, они не прояснят картину преступления. Я приехал в клинику чуть раньше пяти и зашел в кабинет мисс Болем поговорить с ней, прежде чем подняться наверх. Мы быстро обсудили кое-какие дела. Мне показалось, она выглядела совершенно нормально, и она не сказала мне, что договорилась о встрече с секретарем комитета. Примерно в пять часов пятнадцать минут я вызвал из общего кабинета миссис Босток записать очередной текст на пленку, и мы работали до без десяти шесть, и она спустилась вниз отнести почту. Миссис Босток вернулась минут через десять или около того, и мы продолжали работать приблизительно до половины седьмого, затем она ушла в соседнюю комнату, чтобы напечатать материал, который мы записали. На некоторых приемах я веду звуковую запись беседы с пациентом, а потом эта запись прослушивается и готовится машинописный текст, который используется либо в исследовательских целях, либо сдается в архив. Я работал один в своем кабинете и никуда не выходил, если не считать одного краткого посещения медицинской библиотеки. Не могу указать время точно, но это произошло вскоре после того, как меня покинула миссис Босток, и до того, как она вернулась, чтобы кое-что уточнить. Должно быть, это произошло за несколько минут до семи часов, потому что мы находились в кабинете вместе, когда позвонила старшая сестра и рассказала мне о мисс Болем. Мисс Саксон спустилась из своего кабинета на четвертом этаже, собираясь уйти домой, и столкнулась с нами на лестнице, и мы вместе с ней отправились вниз. Вы знаете, что мы там обнаружили и что я предпринял дальше.

— Похоже, вы действовали с удивительным хладнокровием, доктор, — заметил Дэлглиш. — Благодаря вам можно существенно сузить область поиска. Ведь, судя по всему, и, надеюсь, тут вы со мной согласитесь, убийца до сих пор находится в здании?

— Разумеется. Калли заверил меня, что ни один человек не проходил мимо его поста после пяти вечера, не отметившись в журнале посещений. Такова система работы клиники. Роль запертой задней двери остается неясной, но я уверен: вы, как опытный следователь, не будете делать поспешных выводов. Ни одно здание нельзя считать абсолютно защищенным от проникновения посторонних. Э-э-э… этот человек, который во всем виноват, мог попасть сюда в любой момент, даже ранним утром, и, притаившись, лежать где-нибудь в подвале.

— Можете ли вы предположить, где такой человек укрылся или как он выбрался из клиники?

Главный врач ничего не ответил.

— Вы догадываетесь, что за человек это мог быть?

Доктор Этридж медленно провел пальцем по правой брови. Дэлглиш уже видел этот его жест по телевизору и подумал, что и тогда, и сейчас доктор таким образом неосознанно привлекает внимание к своим ухоженным рукам и правильной формы бровям. Но если он так пытался продемонстрировать напряженную мыслительную деятельность, то это немного отдавало фальшью.

— Не имею ни малейшего понятия. Эта трагедия просто уму непостижима. Не возьмусь утверждать, что мисс Болем была человеком легким в общении. Иногда ее поведение жутко раздражало. — Он улыбнулся с некоторым осуждением. — С нами не всегда легко ладить, и, возможно, идеальным администратором психиатрического лечебного учреждения был бы человек, обладающий бо́льшим терпением, чем мисс Болем, и, наверное, не столь одержимый работой. Но ее ведь убили! Я и представить не могу, чтобы кто-то из персонала или пациентов желал ей смерти. Меня, как главного врача, приводит в жуткий ужас одна мысль о том, что в клинике может работать такой неуравновешенный человек, а я даже не подозревал об этом.

— Такой неуравновешенный или такой безнравственный, — уточнил Дэлглиш, не в силах удержаться. Доктор Этридж снова заулыбался, словно ему предстояло подробно прокомментировать какой-то сложный вопрос бестолковому телеведущему.

— Безнравственный? Я не настолько компетентен, чтобы обсуждать это с теологической точки зрения.

— Как и я, доктор, — парировал Дэлглиш. — Только не похоже, что это убийство — дело рук сумасшедшего. Оно было спланировано с умом.

— Некоторые больные, страдающие психопатией, невероятно умны, господин следователь. Не могу сказать, однако, что я специалист по психопатии. Это чрезвычайно интересная сфера исследования, но не моя. Мы в клинике Стин никогда не брались за лечение таких больных.

В таком случае тут собралась неплохая компания, подумал Дэлглиш. В акте «О психическом здоровье» 1959 года психопатия, возможно, и трактовалась как расстройство, требующее лечения или поддающееся ему, но, судя по всему, сами доктора не горели энтузиазмом им заниматься. Изучение симптомов и течения болезни порой не подвигают узких специалистов-теоретиков на лечение, Дэлглиш так и сказал. Доктор Этридж улыбнулся со снисхождением, не поддавшись на провокацию.

— Я никогда не принимал нозологический[41] подход только потому, что ему дано определение в одном из актов парламента. Однако психопатия существует. Я не уверен, что в настоящий момент она поддается лечению. В чем я убежден, так это в том, что она не лечится тюремным заключением. Но мы же не уверены, что должны искать именно психопата.

Дэлглиш спросил доктора Этриджа, знал ли он, где Нейгл хранит инструменты и каким ключом открывается дверь архива.

— Я знал о ключе. Когда задерживаюсь на работе один, мне иногда бывают нужны какие-то документы и я приношу их из архива сам. Я веду исследовательскую деятельность и, разумеется, читаю лекции и пишу научные труды, поэтому для меня важно иметь доступ к медицинской документации. В последний раз я ходил в архив за материалами десять дней назад. Не помню, чтобы когда-либо видел ящик с инструментами в комнате дежурных, но я знал, что у Нейгла был собственный набор инструментов и он берег его. Думаю, если бы мне понадобилась стамеска, я бы отправился за ней в комнату дежурных. Вряд ли инструменты могли лежать где-то еще. Естественно, фигурка работы Типпета, по моему мнению, должна была бы находиться в отделении творческой терапии. Весьма любопытные орудия убийства, надо сказать! Что я нахожу интересным, так это очевидное старание убийцы бросить тень подозрения на персонал клиники.

— Подозрение едва ли может падать на кого-то еще, если учесть, что все двери были закрыты.

— Вот об этом я и говорю, суперинтендант! Если бы кто-то из присутствующих сегодня в клинике сотрудников действительно убил мисс Болем, он, несомненно, попытался бы отвести подозрение от относительно небольшого числа людей, которые находились в здании в тот момент. Легче всего это было бы сделать, открыв какую-нибудь дверь. Конечно, тогда злоумышленнику понадобилось бы надеть перчатки, но, мне кажется, они и так на нем были.

— И в самом деле ни на одном из двух орудий убийства нет отпечатков. Их стерли, хотя, возможно, злоумышленник воспользовался перчатками.

— И все же двери были закрыты, а это неоспоримо свидетельствует о том, что убийца до сих пор в здании. Почему? Было бы рискованно открывать заднюю дверь на первом этаже. Она располагается между кабинетом ЭШТ и служебным помещением медперсонала и выходит на хорошо освещенную дорогу. Было бы сложно отпереть ее и не попасться кому-нибудь на глаза, и убийца вряд ли решил бы покинуть здание таким образом. Но на третьем и четвертом этажах есть два пожарных выхода, и еще одна дверь в подвале. Почему он не открыл одну из них? Разумеется, это объясняется только тем, что у злоумышленника не было возможности сделать это после того, как он совершил преступление, и до того, как обнаружили тело. Можно также предположить, что он желал бросить тень подозрения на персонал клиники, хотя это неизбежно повышало его собственный риск.

— Вы говорите о «нем», доктор. Вы, как психиатр, полагаете, что мы должны искать мужчину?

— Да! Я считаю, это убийство — дело рук мужчины.

— Даже несмотря на то, что для этого не требовалось большой физической силы? — спросил Дэлглиш.

— Я думал не столько о силе, сколько о способе и орудии убийства. Разумеется, это лишь мое мнение, и я не криминалист. Я склонен полагать, что это преступление совершил мужчина. Хотя, конечно, убийцей могла быть и женщина. С точки зрения психолога, такое вряд ли возможно, но женщина может обладать для этого достаточной физической силой.

И правда, подумал Дэлглиш. Для этого нужно лишь иметь определенные знания и хладнокровие. Ему на мгновение представилось сосредоточенное миловидное лицо женщины, склонившейся над телом мисс Болем; тонкая рука, расстегивающая пуговицы кардигана и поднимающая вверх блузку. И точный расчет медика при выборе места на теле жертвы, куда можно вонзить стамеску, и тяжелое дыхание в усилии довести дело до конца. И наконец, пола кардигана, слегка опущенная, чтобы прикрыть рукоятку стамески, и уродливая фигурка, оставленная на бездыханном теле, как крайнее проявление насмешки и пренебрежения. Дэлглиш рассказал главному врачу об информации миссис Шортхаус по поводу телефонного звонка.

— Никто из медперсонала и сотрудников не признался, что звонил мисс Болем. Очень похоже, ее заманили в подвал.

— Это не больше чем предположение, господин следователь.

Дэлглиш мягко возразил, что такой вывод основан на здравом смысле, а именно им по большей части руководствуется полиция в своей работе. Главный врач ответил:

— Справочник висит около телефона в коридоре, за дверью архива. Кто угодно, даже посторонний человек, мог узнать номер мисс Болем.

— Но как бы она отреагировала на внутренний звонок от незнакомца? Она же отправилась вниз без дальнейших расспросов. Должно быть, голос звонившего был ей знаком.

— Значит, у нее не было причин опасаться своего собеседника. Но это не вяжется с предположением, будто ее убили из-за того, что ей стала известна какая-то конфиденциальная информация, которую она собиралась передать Лодеру. Она спустилась вниз на верную смерть, не испытывая страха и не питая подозрений.

Мне остается лишь надеяться, что она умерла быстро и не страдала от боли.

Дэлглиш заметил, что будет знать больше, когда ознакомится с отчетом патологоанатома, но считает, что смерть наступила почти мгновенно. Он добавил:

— Вероятно, был один страшный момент, когда она увидела убийцу, поднявшего над головой деревянного идола, но все произошло очень быстро. Она ничего не чувствовала после того, как ее оглушили. Я сомневаюсь даже, что она успела что-нибудь крикнуть. А если бы и успела, звук заглушили бы стены архива и кипы бумаг. Мне сказали, что миссис Кинг к тому же сильно шумит во время лечебных процедур. — Он сделал паузу, а затем вкрадчиво спросил: — Что заставило вас описать коллегам, как умирала мисс Болем? Ведь это вы им все рассказали?

— Разумеется. Я собрал их в общем кабинете — все пациенты остались в приемной — и сделал короткое заявление. Вы намекаете на то, что следовало скрыть от них эту новость?

— Я намекаю на то, что не обязательно было рассказывать им обо всем в мельчайших подробностях. Вести расследование было бы легче, если бы вы не упоминали стамеску. Убийца мог бы выдать себя, рассказав больше, чем мог знать человек, непричастный к преступлению.

Доктор Этридж улыбнулся:

— Я психиатр, а не детектив. Как ни странно, моей реакцией на это преступление было желание удостовериться в том, что остальные сотрудники разделят мой страх и печаль, а не намерение расставить для них ловушки. Я хотел поведать им о случившемся первым, честно и с уважением к их чувствам. Они всегда пользовались моим доверием, и я не видел причин не доверять им на этот раз.

Все это замечательно, подумал Дэлглиш, но умный человек, несомненно, понял бы, насколько важно выдать как можно меньше информации. А главный врач был человеком весьма умным. Выражая благодарность доктору Этриджу в завершение беседы, Дэлглиш задумался над этим моментом. Насколько тщательно главврач проанализировал ситуацию, прежде чем объявить о случившемся коллегам? Действительно ли он рассказал всем, что мисс Болем закололи, без всякого умысла, как казалось на первый взгляд? Ведь и в самом деле было бы невозможно обмануть большую часть сотрудников. Доктор Штайнер, доктор Бейгли, Нейгл, доктор Ингрэм и старшая сестра Эмброуз — все видели труп. Мисс Придди тоже его видела, но, очевидно, пулей вылетела из комнаты, даже не оглянувшись. Таким образом, в неведении оставались сестра Болем, миссис Босток, миссис Шортхаус, мисс Саксон, мисс Кеттл и Калли. Вероятно, Этридж нисколько не сомневался, что ни один из них не может оказаться убийцей. Как у Калли, так и у Шортхаус, имелось алиби. Главный врач не желал ставить под удар сестру Болем, миссис Босток или мисс Саксон? Или он был убежден в том, что убийца — мужчина и любые ухищрения с целью ввести этих женщин в заблуждение казались ему пустой тратой времени? Возможно, он даже опасался всеобщего возмущения и негодования? Конечно, главный врач почти прямым текстом заявил, что всех, кто работает на третьем и четвертом этажах, можно исключить из списка подозреваемых, поскольку у них была возможность открыть один из пожарных выходов. Но ведь и он находился в кабинете на третьем этаже. В любом случае убийце было бы удобнее всего открыть дверь в подвале, и Дэлглишу с трудом верилось, что он упустил такую возможность. Можно было бы в считаные секунды отпереть этот замок и доказать, что убийца вышел из клиники таким образом. Но дверь в полуподвале была крепко заперта на засов. Почему?

Следующим на порог комнаты ступил доктор Штайнер, невысокий, подтянутый, на первый взгляд совершенно спокойный. В мерцании лампы, стоявшей на столе мисс Болем, его гладкая бледная кожа, казалось, излучала слабый свет. Хоть и создавалось впечатление, что он собран и держит себя в руках, он волновался, поскольку покрылся испариной. Тяжелый запах исходил от его одежды, от сшитого по фигуре традиционного черного халата, что обычно носят врачи-консультанты. Дэлглиш удивился, когда доктор сказал, что ему сорок два года. Он выглядел старше. Гладкая кожа, внимательные карие глаза, пружинистая походка создавали иллюзию молодости, но у врача уже появился лишний вес, а темные волосы, предусмотрительно зачесанные назад, никак не могли скрыть похожую на тонзуру плешь на макушке.

Доктор Штайнер, очевидно, решил отнестись к встрече с полицейским как к светскому мероприятию. Протянув пухлую ухоженную руку, он с улыбкой поздоровался и поинтересовался, имеет ли честь разговаривать с поэтом Адамом Дэлглишем.

— Я читал ваши стихи, — с некоторой гордостью заявил он. — Примите поздравления. Такая обманчивая простота в ваших стихах! Я начал с вашего первого произведения и прочел все до конца. Вот так я приобщаюсь к поэзии. На десятой странице я поймал себя на мысли, что у нас в стране, вероятно, появился новый поэт.

Дэлглиш мысленно отметил, что доктор Штайнер не только читал его книгу, но и обладал способностью к критическому мышлению. И самому Дэлглишу на десятой странице иногда начинало казаться, что в его стране, вероятно, появился новый поэт. Доктор Штайнер спросил, не знаком ли Дэлглиш с Эрни Бейлсом, новым молодым драматургом из Ноттингема. Он так надеялся на положительный ответ, что Дэлглиш даже почувствовал себя в высшей степени неловко, открестившись от знакомства с мистером Бейлсом и переключив разговор с литературной критики на предмет, ради которого и устроили опрос. Доктор Штайнер тут же принял потрясенно-торжественный вид.

— Все случившееся ужасно, просто ужасно. Я был одним из первых, кто увидел тело, и, как вы, наверное, знаете, зрелище повергло меня буквально в шок. Я трепетал от страха — какое жуткое насилие. Это отвратительное происшествие. Доктор Этридж, наш главный врач, должен уйти на пенсию в конце года. И это самое неприятное, что могло случиться за последние месяцы его работы в клинике.

Он с грустью покачал головой, но Дэлглишу почудилось, что в маленьких карих глазах промелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

Идол Типпета уже поведал свои секреты эксперту по отпечаткам пальцев, и Дэлглиш поставил его на столе перед собой. Доктор Штайнер вытянул руку, чтобы прикоснуться к фигурке, затем отдернул ее и сказал:

— Полагаю, было бы лучше, если бы я не трогал ее — из-за отпечатков. — Он метнул взгляд на Дэлглиша и, не получив ответа, продолжил: — Интересное изделие, не правда ли? Весьма необычное. Вы когда-нибудь замечали, суперинтендант, какие великолепные произведения искусства порой создают психически больные пациенты, даже те, кто не имеет необходимых знаний или опыта? Это заставляет поднять вопрос о природе творчества. По мере того как наши пациенты выздоравливают, их работы становятся все хуже и хуже. Мощь и оригинальность исчезают. К моменту полного выздоровления те вещицы, которые они создают, уже не имеют никакой ценности. У нас есть несколько интересных образцов изделий пациентов, проходящих творческую терапию. Но эта фигурка не сравнима ни с чем другим. Типпет был очень болен, когда вырезал ее, он попал в больницу вскоре после того. Он шизофреник. Фигурка отражает типичные черты внешности человека, страдающего этой хронической болезнью, — лягушачьи глаза, широкие ноздри. Когда-то Типпет и сам выглядел примерно так же.

— Полагаю, все знали, где хранилась эта вещь? — спросил Дэлглиш.

— О да! Она хранилась на полке в отделении творческой терапии. Типпет очень гордился ею, и доктор Бейгли часто показывал ее членам административно-хозяйственного комитета, если они наведывались сюда с проверками. Миссис Баумгартен, терапевт отделения творческой терапии, любит выставлять лучшие работы своих пациентов. Вот почему она попросила повесить полки у них в отделении. Сейчас она на больничном, но, я думаю, вы уже бывали в ее кабинете?

Дэлглиш подтвердил, что побывал.

— Некоторые мои коллеги считают, что отделение творческой терапии — пустая трата денег, — доверительно сообщил доктор Штайнер Дэлглишу. — Разумеется, я никогда не прибегаю к услугам миссис Баумгартен. Но ведь нужно проявлять терпимость. Доктор Бейгли то и дело отсылает к ней пациентов, да и, мне кажется, вряд ли занятие любимым делом вредит им больше, чем посещение сеансов ЭШТ. Но утверждать, будто творческие потуги пациентов помогают лечебному процессу, на мой взгляд, просто смешно. Конечно, эта гипотеза призвана в очередной раз поддержать стремление присвоить миссис Баумгартен квалификацию психотерапевта без специальной подготовки, причем, боюсь, незаслуженно. Она совсем не обучена аналитическому мышлению.

— А стамеска? Вы знали, где она хранилась, доктор?

— Ну, не то чтобы знал, суперинтендант. То есть я был в курсе того, что у Нейгла есть кое-какие инструменты, и предполагал, что они лежат в комнате дежурных, но не знал, где именно.

— Ящик для инструментов довольно большой, и на нем ясно написано, что внутри, к тому же он стоит на маленьком столике в комнате отдыха. Его было бы трудно не заметить.

— О, не сомневаюсь! Но ведь у меня нет причин ходить в комнату дежурных. И это в равной степени относится ко всем докторам. Нужно завести ключ для этого ящика и следить за тем, чтобы он хранился в безопасном месте. Мисс Болем жестоко ошиблась, позволив Нейглу держать ящик открытым. В конце концов, иногда у нас бывают буйные пациенты, а некоторые инструменты могут быть опасны.

— Похоже, да.

— В нашей клинике не лечат больных, страдающих психическими заболеваниями в тяжелой форме. Она была основана в качестве центра, ориентированного на аналитические исследования и лечение представителей среднего класса и пациентов с высоким уровнем интеллекта. Мы занимаемся людьми, которые никогда бы и не подумали о том, чтобы отправиться в психиатрическую лечебницу, и которые не смогли бы вписаться в обстановку подобного заведения.

— Что вы делали между шестью и семью часами сегодня вечером, доктор? — спросил Дэлглиш.

Банальнейший вопрос, прозвучавший в ходе столь интересной дискуссии, похоже, сильно огорчил доктора Штайнера, но он все же ответил, причем вполне спокойно, что проводил вечерний пятничный прием.

— Я прибыл в клинику в пять тридцать — именно на это время был записан мой первый пациент. К сожалению, он не явился. Его лечение уже достигло той стадии, когда вполне вероятно проявление недисциплинированности — пропуски сеансов. Мистер Бердж был записан на шесть пятнадцать, а он, второй пациент, обычно пунктуален. Я подождал, пока он придет, во втором кабинете на первом этаже, а затем принял его в своем кабинете около десяти минут седьмого. Мистеру Берджу не нравится ждать в обществе пациентов доктора Бейгли в приемной, и мне не в чем его винить. Вам приходилось слышать о Бердже, я полагаю. Он написал интересный роман «Души праведников», в котором блестяще изобличаются сексуальные конфликты, скрывающиеся за условностями и традициями респектабельных английских пригородов. Но я отвлекся. Вы, естественно, уже допросили мистера Берджа.

Дэлглиш действительно уже его допросил. Разговор оказался чрезвычайно нудным и совершенно бесполезным в плане новой информации. Он и правда слышал о книге мистера Берджа — объемистом опусе, где скабрезные эпизоды расставлены автором с такой дотошной щепетильностью, что, проделав в уме пару нехитрых арифметических действий, можно легко высчитать, на какой странице встретится очередная пошлость. Дэлглиш не думал, что Бердж может иметь хоть какое-то отношение к убийству. Писатель, способный сотворить гремучую смесь из секса и садизма, вероятнее всего, был импотентом и почти наверняка человеком стеснительным, но совсем не обязательно еще и лжецом. Дэлглиш сказал:

— Вы уверены насчет времени, доктор? Мистер Бердж говорит, что приехал в шесть пятнадцать, и Калли записал это время. Бердж утверждает, что сразу же отправился в ваш кабинет, спросив у Калли, не заняты ли вы с другим пациентом, и что прошло целых десять минут, прежде чем вы присоединились к нему. Он даже успел понервничать и как раз подумывал о том, чтобы пойти и узнать, где вы, когда вы появились.

Доктор Штайнер не подал признаков страха или злости, услышав о предательском поступке своего пациента. Казалось, однако, будто он немного озадачен.

— Интересно, почему мистер Бердж так сказал? Боюсь, он может быть прав. Мне показалось, мой пациент немного расстроен, когда я начал прием. Однако если он утверждает, что я пришел в кабинет в шесть двадцать, то, не сомневаюсь, он говорит правду. Сегодня вечером у бедняги был короткий сеанс, который к тому же прервали. Очень плохо, когда такое происходит на этой стадии лечения.

— Так если вы не были в общем кабинете, когда прибыл ваш пациент, то где же вы находились? — мягко спросил Дэлглиш, возвращаясь к предмету их разговора.

Поразительная перемена произошла с лицом доктора Штайнера. Он почему-то смутился, как маленький мальчик, которого поймали с поличным, когда он делал что-то непотребное. Он не казался испуганным, но явно чувствовал себя виноватым. Метаморфоза психиатра-консультанта, теперь напоминавшего смущенного преступника, была почти комичной.

— Но я же вам говорил, суперинтендант! Я был во втором кабинете, в том, что располагается между общим кабинетом и приемной.

— И что вы там делали, доктор?

Ну нет, это было просто смешно! Чем же Штайнер таким занимался, что сейчас так этого стесняется? У Дэлглиша возникли самые невероятные предположения. Листал порнографический журнал? Курил коноплю? Соблазнял миссис Шортхаус? Доктор был явно занят чем-то не столь банальным, как подготовка к убийству. Но Штайнер, очевидно, решил, что пора сказать правду. И он заговорил в порыве искренности, смешанной со стыдом:

— Я знаю, это звучит глупо… но… то есть… было довольно тепло, а у меня выдался тяжелый день, да еще рядом оказался диван… — Он выдавил тихий смешок. — В общем, суперинтендант, в то время, когда предположительно скончалась мисс Болем, я, говоря на сленге, занимался карманным бильярдом!

Произнеся признание в позорном поступке, доктор Штайнер стал проявлять поразительную общительность, и от него было довольно трудно избавиться. Но в конце концов Дэлглишу удалось убедить его, что больше он ничем помочь не сможет, и его место занял доктор Бейгли.

Доктор Бейгли, как и его коллеги, не жаловался на долгое ожидание, хотя оно и сказалось на его состоянии. На нем до сих пор был белый халат, который он плотно запахнул, когда садился на стул. Можно было подумать, что ему никак не удается расположиться с удобством и комфортом: он то и дело подергивал худыми плечами и перекладывал одну ногу на другую. Морщины, залегшие от носа к губам, теперь казались еще глубже, волосы были влажные, глаза в свете настольной лампы напоминали темные озера. Он зажег сигарету и, пошарив в кармане халата, достал клочок бумаги и передал сержанту Мартину:

— Я записал здесь все личные данные. Это сэкономит время.

— Спасибо, сэр, — невозмутимо поблагодарил его Мартин.

— Пожалуй, сразу стоит сказать, что у меня нет алиби на двадцать минут или что-то около того после шести пятнадцати. Полагаю, вы слышали, я ушел с сеанса ЭШТ за пару минут до того, как старшая сестра видела мисс Болем в последний раз. Я находился в гардеробной медперсонала в конце коридора, где выкурил сигарету. Там никого не было, и никто туда не заходил. Я не спешил возвращаться в кабинет, так что, думаю, было примерно без двадцати семь, когда я присоединился к доктору Ингрэм и старшей сестре. В течение всего этого времени они, разумеется, были вместе.

— То же я услышал от старшей сестры.

— Нелепо было бы даже предполагать, что будто кто-то из них может быть причастен к преступлению, и я рад, что благодаря счастливому стечению обстоятельств они оказались рядом. Чем больше сотрудников вы сможете исключить из списка подозреваемых, тем лучше, я полагаю. Жаль, у меня нет надежного алиби. Боюсь, больше я ничем не могу помочь. Я ничего не видел и не слышал.

Дэлглиш спросил доктора, как он провел этот вечер.

— Все шло своим чередом, до семи часов так оно и было. Я приехал примерно в четыре часа и отправился в кабинет мисс Болем отметиться в журнале учета. Раньше он хранился в гардеробной медперсонала, но недавно она перенесла его в свой кабинет. Мы недолго поговорили. У нее были кое-какие вопросы относительно обслуживания моего нового аппарата ЭШТ, и вскоре я ушел, чтобы начать прием. У нас было довольно много работы вплоть до начала седьмого, к тому же мне приходилось периодически спускаться к пациентке, которая проходит лечение лизергиновой кислотой. С ней в кабинете на полуподвальном этаже сидела сестра Болем. Но вы, вероятно, это уже знаете. Вы же видели миссис Кинг.

Миссис Кинг и ее супруг сидели в приемной для пациентов, когда приехал Дэлглиш, и ему не потребовалось много времени, чтобы удостовериться: они не имели никакого отношения к убийству. Женщина все еще была очень слаба и плохо ориентировалась в пространстве: она сидела, крепко схватившись за руку мужа. Он приехал забрать ее домой из клиники лишь на несколько минут позже сержанта Мартина и его людей. Дэлглиш быстро и с присущим ему тактом допросил женщину, а потом отпустил ее. Ему не требовалось заверений главного врача в том, чтобы понять — эта пациентка не могла встать с кушетки с целью кого-то убить. Но он также не сомневался, что, находясь в таком состоянии, она вряд ли могла подтвердить чье-то алиби. Дэлглиш спросил доктора Бейгли, когда он заходил к пациентке в последний раз.

— Я заглянул к ней почти сразу после того, как приехал, то есть фактически перед началом сеанса ЭШТ.

Она приняла лекарство в три тридцать, и уже начали проявляться кое-какие реакции. Должен сказать, что ЛСД дается для подготовки пациента к психотерапевтическому лечению и помогает избавиться от глубоко укоренившихся комплексов. Лекарство принимается исключительно под контролем медперсонала, и пациента никогда не оставляют без присмотра. Сестра Болем позвала меня вниз в пять часов, я пробыл там около сорока минут. Я вернулся наверх и провел последний сеанс шокотерапии примерно без двадцати минут шесть. Последний пациент отделения ЭШТ фактически покинул клинику через пару минут после того, как видели мисс Болем незадолго до гибели. Начиная с шести тридцати я наводил порядок в кабинете и делал кое-какие записи.

— Была ли дверь архива открыта, когда вы проходили мимо нее в пять часов?

Доктор Бейгли подумал секунду-другую, потом произнес:

— Думаю, она была заперта. Я почти уверен, что, если бы она была распахнута или приоткрыта, я бы это заметил.

— А без двадцати шесть, когда вы оставили пациентку и отправились наверх?

— Аналогично.

И Дэлглиш в очередной раз перешел к обычным, неизбежным, банальным вопросам. Были ли у мисс Болем враги? Известно ли доктору, по каким причинам кто-то мог желать ей смерти? Казалась ли она обеспокоенной в последнее время? Знал ли он, зачем она вызвала в клинику секретаря комитета? Мог ли он расшифровать записи в ее блокноте? Но доктор Бейгли не знал ничего. Он лишь сказал:

— Она была любопытная женщина в некотором отношении, застенчивая, немного агрессивная и на самом деле совсем не удовлетворенная своей работой. Но она была совершенно безобидна, последний человек, по моему мнению, к которому хотелось применить насилие. Нельзя передать словами, как это все ужасно. Похоже, чем чаще повторяешь эти слова, тем бессмысленнее они звучат. Но я полагаю, все мы чувствуем одно и то же. Произошедшее просто невероятно! Невообразимо!

— Вы сказали, мисс Болем не была удовлетворена работой? Этой клиникой тяжело управлять администратору? Из того, что я слышал, следует, что погибшая не отличалась особым умением строить отношения со сложными людьми.

Доктор Бейгли непринужденно ответил:

— О, нельзя же верить всему, что говорят! Мы здесь в основном индивидуалисты, но в целом все неплохо ладят. У нас со Штайнером бывают стычки, но мы никогда не ссоримся серьезно. Он хочет превратить клинику в психотерапевтический учебный центр, где повсюду, как мыши, снуют регистраторы и прочий младший персонал и, кроме того, ведется некоторая исследовательская деятельность. Словом, такое учреждение, где время и деньги тратятся на все что угодно, кроме лечения пациентов, особенно сложных больных. Можно не опасаться, что он добьется своего. Прежде всего региональный совет этого не допустит.

— А каковы были соображения мисс Болем по этому поводу, доктор?

— Собственно говоря, ей вряд ли полагалось иметь какое-либо мнение на этот счет, но это ей не мешало. Она была противницей фрейдизма и сторонницей эклектической медицины. Противницей Штайнера и моей сторонницей, если хотите. Но это не имело никакого значения. Ни доктор Штайнер, ни я не стали бы убивать ее из-за теоретических разногласий. Как видите, мы пока даже не дошли до того, чтобы сражаться на шпагах. Все это никак не связано.

— Я склонен согласиться с вами, — признал Дэлглиш. — Убийство мисс Болем было спланировано с величайшей тщательностью. Думаю, мотив был намного более весомый и серьезный, чем разница во мнениях или личностный конфликт. А вы, между прочим, знали, каким ключом открывается архив?

— Естественно. Если мне нужен какой-нибудь документ, я обычно иду за ним сам. Я также знаю, если вас это интересует, что Нейгл оставляет ящик с инструментами в комнате отдыха дежурных. Более того, когда я приехал сегодня в клинику, мисс Болем рассказала мне о Типпете. Но это едва ли имеет значение, правда? Нельзя ведь всерьез считать, что убийца надеялся очернить Типпета.

— Возможно, что и нет. Доктор, а скажите как человек, знающий мисс Болем: как бы она отреагировала, когда увидела разбросанные на полу архивные документы?

На мгновение на лице доктора Бейгли отразилось удивление, потом прозвучал резкий смех.

— Болем? Это же совершенно ясно! Она страдала манией чистоты. Совершенно очевидно, что она стала бы их подбирать!

— Она могла вызвать кого-нибудь из дежурных, чтобы сделать это или оставить все как есть в качестве доказательства до тех пор, пока виновный не будет найден?

Доктор Бейгли немного подумал и, судя по всему, решил отказаться от первого, весьма категоричного заявления:

— Никто не может сказать наверняка, как бы она поступила. Это лишь гипотезы. Возможно, вы правы, и она позвала бы Нейгла. Мисс Болем не боялась работы, но и осознавала важность своей роли заведующей административно-хозяйственной частью. Однако в одном я полностью уверен: она бы не ушла, оставив в комнате такой беспорядок. Она не могла пройти мимо коврика или картины, не поправив что-нибудь.

— А ее кузина? Они похожи? Насколько я понимаю, с вами сестра Болем работает больше, чем с любым другим консультантом.

Дэлглиш заметил, что его вопрос спровоцировал недовольный, хмурый взгляд доктора. С какой бы открытостью и честностью Бейгли ни говорил о своих мотивах, он был явно не расположен комментировать поведение других людей. Или кроткая беззащитность сестры Болем разбудила в нем защитные инстинкты? Дэлглиш ждал ответа. Примерно через минуту доктор резко ответил:

— Я не сказал бы, что эти двоюродные сестры были похожи. У вас сложится собственное впечатление о сестре Болем. Я могу лишь добавить, что полностью доверяю ей и как медицинской сестре, и как человеку.

— Она унаследует все состояние ушедшей кузины. Вы знали об этом?

— Нет, не знал. Но я надеюсь, ради ее же блага, что это окажется чертовски большая сумма и что она и ее мать смогут спокойно наслаждаться жизнью и тратить эти деньги. Я также надеюсь, что вы не будете терять время, изводя подозрениями невиновных людей. Чем скорее удастся раскрыть это убийство, тем лучше. Ситуация, в которой мы оказались, невыносима для нас.

Значит, доктор Бейгли знал о матери сестры Болем. Но тогда, вероятнее всего, об этом знало большинство сотрудников клиники. Дэлглиш задал последний вопрос:

— Вы сказали, доктор, что были одни в гардеробе для медперсонала с шести пятнадцати до без двадцати семь. Что именно вы там делали?

— Сходил в туалет. Помыл руки. Выкурил сигарету. Подумал.

— И это все, чем вы занимались в течение двадцати пяти минут?

— Да, все, суперинтендант.

Доктор Бейгли был никудышный лжец. Колебался он всего мгновение; цвет лица остался прежним; пальцы, державшие сигарету, почти не дрожали. Однако он чуть-чуть переусердствовал с равнодушием в голосе и чуть-чуть переиграл, изображая безразличие. И ему явно с большим трудом удалось заставить себя встретиться с Дэлглишем взглядом. Он был слишком умен, чтобы сказать что-то лишнее, но продолжал упрямо смотреть в глаза детективу, словно желая заставить его повторить вопрос и собираясь с духом, чтобы ответить.

— Спасибо, доктор, — спокойно произнес Дэлглиш. — Пока это все.

Глава третья

Так все и продолжалось: опрос пациентов, скрупулезная запись показаний, беспристрастная фиксация мимики и жестов подозреваемых с целью выявить хоть какие-то признаки страха, напряженную реакцию и попытки сменить тему разговора.

Фредерика Саксон последовала за доктором Бейгли. Дэлглиш заметил, что, встретившись на пороге, они старались не смотреть друг другу в глаза. Фредерика Саксон оказалась неброско одетой темноволосой энергичной женщиной двадцати девяти лет, от которой нельзя было добиться ничего, кроме коротких, но честных ответов на поставленные вопросы. Казалось, она получала некое извращенное удовольствие, говоря о том, что в одиночестве решала психологический тест у себя в кабинете с шести до семи вечера и не могла обеспечить алиби ни самой себе, ни кому-либо другому. Разговор с Фредерикой Саксон не принес ни пользы, ни новых сведений, но Дэлглиш не стал делать поспешных выводов о том, будто ей и правда ничего не известно.

Следующая свидетельница вела себя совершенно иначе. Мисс Рут Кеттл, очевидно, решила, что убийство нисколько ее не касается, и отвечала на вопросы Дэлглиша хотя и охотно, но с некоторым безразличием. Это позволяло сделать предположение, что ее мысли заняты более сложными проблемами. Набор слов, выражающих ужас и удивление, весьма ограничен, и персонал клиники использовал большинство из них в течение этого вечера. Мисс Кеттл отреагировала немного по-другому. Она высказала свое мнение о том, что убийство было особенным… и в самом деле очень странным. Она сидела, уставившись на Дэлглиша прищуренными глазами через толстые стекла очков в легком недоумении, будто она действительно находила случившееся странным, но не настолько странным, чтобы так долго это обсуждать. Но по крайней мере два факта, которыми она поделилась с ним, стоили внимания. Дэлглишу оставалось лишь надеяться, что им можно было верить.

Она не говорила ничего конкретного о своих передвижениях тем вечером, но благодаря своей настойчивости Дэлглишу удалось выяснить, что она беседовала с женой одного из пациентов отделения ЭШТ до тех пор, пока часы не показали без двадцати шесть, когда позвонила старшая сестра и сказала, что пациента можно забрать домой. Мисс Кеттл спустилась с посетительницей вниз, попрощалась с ней в холле и отправилась в архив, чтобы взять кое-какие документы. В помещении царил полный порядок, и она заперла за собой дверь, когда уходила. Несмотря на неуверенность, с которой мисс Кеттл говорила о том, что делала в течение вечера, насчет этого отрезка времени она не сомневалась. В любом случае, подумал Дэлглиш, это можно уточнить у старшей сестры Эмброуз. Второе существенное замечание было более расплывчатым, и мисс Кеттл высказала его с очевидным равнодушием, словно не осознавая всю его важность. Примерно через полчаса после возвращения в свой кабинет на третьем этаже она слышала, как прогрохотал служебный лифт, а этот звук нельзя было перепутать ни с каким другим.

Дэлглиш почувствовал себя усталым. Несмотря на то что в здании работало центральное отопление, его бил озноб и он ощущал знакомое недомогание, обычно предшествующее приступу невралгии. Правая сторона лица уже онемела и словно отяжелела, начались периодические острые покалывания где-то за глазным яблоком. Но его последний свидетель все еще был здесь.

Миссис Босток, старший медицинский стенограф, оказалась далеко не так терпелива, как все доктора. Она была недовольна, что ее заставили ждать, и ее гнев, как холодный ветер, ворвался в кабинет вместе с ней. Она села, не произнеся ни слова, скрестила длинные и поразительно стройные ноги и устремила на Дэлглиша свои блеклые глаза, в которых явно читалась неприязнь. Ее прическа выглядела необычно. Длинные волосы, отливающие золотом, были уложены причудливыми колечками над бледным дерзким лицом с острым носом. Длинная шея, горделивая осанка, яркие волосы и немного навыкате глаза придавали ей сходство с экзотической птицей. Дэлглишу с трудом удалось скрыть изумление, когда он увидел кисти ее рук. Они были огромными, красными и костлявыми, как у мясника, казалось, будто их кто-то неумело пришил к тонким запястьям. Они были почти уродливыми. Она не прятала рук, ее ногти были коротко подстрижены и не накрашены. Она обладала хорошей фигурой и была красиво и дорого одета. Эта женщина знает, как нужно подчеркивать достоинства и скрывать недостатки; возможно, она и живет по этому принципу, подумал Дэлглиш.

Миссис Босток рассказала, что делала с шести часов вечера, кратко и без особого неудовольствия. В последний раз она видела мисс Болем в шесть часов, когда, как обычно, принесла почту на подпись заведующей. Там было всего пять писем. По большей части корреспонденция состояла из медицинских отчетов и посланий терапевтам от психиатров, и мисс Болем, естественно, не имела к ним никакого отношения. Вся исходящая почта регистрировалась в почтовом журнале миссис Босток или мисс Придди, а потом забиралась Нейглом и опускалась в почтовый ящик до выемки писем в шесть тридцать. Мисс Болем выглядела как обычно в шесть вечера. Она надписала свои письма, и миссис Босток вернулась в общий кабинет, передала их вместе с врачебной корреспонденцией мисс Придди и ушла наверх, чтобы сделать запись материалов доктора Этриджа в последний час рабочего дня. Это было нечто само собой разумеющееся — в пятницу вечером она посвящала один час доктору Этриджу, помогая ему в работе над научным проектом.

Почти все это время, за исключением пары моментов, она была вместе с главным врачом. Примерно в семь часов позвонила старшая сестра и сообщила о смерти мисс Болем. Покинув кабинет, она и доктор Этридж встретили мисс Саксон, которая собиралась уходить. Она спустилась в подвал вместе с главным врачом. Миссис Босток по просьбе доктора Этриджа отправилась к парадному входу, желая удостовериться, что Калли строго следует полученным указаниям и никого не выпускает из здания. Она оставалась с Калли до тех пор, пока не вернулась группа из подвала и все они, за исключением двух дежурных, собрались в приемной в ожидании приезда полиции.

— Вы сказали, что почти все время начиная с шести часов находились рядом с доктором Этриджем. Чем вы занимались?

— Работали, естественно. — Миссис Босток удалось дать Дэлглишу понять, что, по ее мнению, вопрос был и глупым, и несколько пошлым. — Доктор Этридж проводит исследование по лечению женщин-близнецов, больных шизофренией, методом психоанализа. Как я уже упоминала, мы давно договорились, что я буду помогать ему в течение часа вечером в пятницу. Этого совсем недостаточно при его объемах работы, но мисс Болем решила, что этот проект, строго говоря, не имеет отношения к клинике и что доктор Этридж должен заниматься им у себя в кабинете, привлекая личного секретаря. Разумеется, это невозможно. Все материалы, включая пленки, находятся здесь. У меня широкий круг обязанностей. Какую-то часть времени я занимаюсь записями на пленку. Иногда работаю в маленьком кабинете, печатая текст с пленки. Иногда проверяю что-нибудь в справочных изданиях из служебной библиотеки.

— А что вы делали этим вечером?

— Вела запись на пленку в течение тридцати минут. Потом пошла в соседний кабинет и напечатала текст, записанный на эту пленку. Доктор Этридж позвонил и позвал меня к себе примерно без десяти семь. Мы работали вместе, когда зазвонил телефон.

— Из чего можно сделать вывод, что вы с доктором Этриджем занимались записью материалов до шести часов тридцати пяти минут.

— Полагаю, да.

— И все это время вы находились в одном помещении.

— Думаю, доктор Этридж вышел на минуту или около того, чтобы свериться со справочником.

— А откуда у вас эта неуверенность, миссис Босток? Он либо выходил, либо нет.

— Вы, безусловно, правы, суперинтендант. Как вы говорите, он либо выходил, либо нет. Но не было никакой причины, по которой я должна была это запомнить. Вечер ничем не отличался от других. Мне кажется, он действительно выходил и быстро вернулся, но точно не помню. Полагаю, здесь вам сможет помочь он сам.

Дэлглиш сменил тактику. Он выдержал паузу длиной в целых полминуты, а потом тихо спросил:

— Вы любили мисс Болем, миссис Босток?

Этот вопрос его собеседнице не понравился. Под патиной ее макияжа Дэлглиш различил красные пятна, поползшие по шее от злости или волнения.

— Ее не так-то легко было любить. Я пыталась оставаться терпимой и поддерживать ее.

— Говоря слово «поддерживать», вы, несомненно, имеете в виду, что пытались скорее сгладить, чем обострить ее проблемы в отношениях с медперсоналом и воздерживались от открытой критики ее работы в качестве администратора?

Нотка сарказма в его голосе разбудила дремлющую в миссис Босток враждебность, как и было задумано. Под маской высокомерной и независимой женщины скрывалась неуверенная школьница. Он знал, что достаточно одного намека на подозрение — и она начнет защищаться. Дэлглиш вызывал у нее антипатию, но ей была невыносима сама мысль о том, что ее могут недооценивать или игнорировать.

— На самом деле мисс Болем не очень подходила на административную должность в психиатрической клинике. Она не проявляла никакого интереса и не участвовала в том, что мы пытаемся здесь делать.

— И к чему же она была столь безучастна?

— Ну, например, она не любила невротиков.

«Как и я, Господи помоги, — подумал Дэлглиш. — Как и я». Но он ничего не сказал, и миссис Босток продолжила:

— Еще с ней было трудно договориться об оплате транспортных расходов некоторых пациентов. Это положено только тем, кто находится на попечении Государственной службы помощи, но мы помогаем и другим больным, которых курирует Фонд помощи бедным. Есть одна девушка, очень умная, которая приезжает сюда дважды в неделю из графства Суррей, чтобы поработать в отделении творческой терапии. Мисс Болем считала, что ей нужно найти лечебницу поближе к дому или вообще не лечиться. В общем, она всегда ясно давала понять, что, по ее мнению, пациента надо быстрее выписывать, чтобы он мог заняться делом, как она выражалась.

— Но она не высказывала подобных мыслей пациентам.

— Нет! Она всегда следила за тем, что говорит. Но я видела, что особо впечатлительные больные становятся в ее обществе беспокойными. К тому же она крайне неодобрительно относилась к интенсивной психотерапии. Это ведь требует много времени. Как и должно быть. А мисс Болем скорее судила о профессионализме психиатра по количеству пациентов, которых он принимал за прием. Но это не так важно, как ее отношение к пациентам. Разумеется, подобное поведение имело определенные причины. Ее мать была больна и много лет лечилась у психоаналитиков, прежде чем умерла. Насколько я знаю, она покончила с собой. Мисс Болем явно приходилось нелегко. Но похоже, она выплескивала злость на пациентов клиники. Она подсознательно боялась, что у нее самой может начаться невроз. Это было совершенно очевидно.

Дэлглиш подумал, что не вправе высказывать комментарии по поводу этих предположений. Он был готов поверить в то, что в них было зерно истины, но не в то, что миссис Босток все это выдумала. Возможно, мисс Болем и раздражала психиатров отсутствием интереса к их работе, но в этом по крайней мере у нее были сторонники.

— Вы знаете, кто лечил мисс Болем? — спросил он.

Миссис Босток вытянула изящные ноги и устроилась на стуле еще удобнее, прежде чем соизволила ответить:

— Вообще-то знаю. Но я не думаю, что это может иметь хоть какое-то отношение к нашему разговору.

— Может быть, предоставите мне решать, что имеет к нему отношение, а что — нет? Я все равно смогу это выяснить. Если вы не знаете или не уверены, то так и скажите — это сэкономит время нам обоим.

— Ее лечил доктор Этридж.

— А кого, по вашему мнению, теперь назначат на должность мисс Болем?

— В качестве заведующего административно-хозяйственной частью? Честно говоря, — хладнокровно заявила миссис Босток, — я и понятия не имею.

Основная работа, предстоявшая на этот вечер, для Дэлглиша с Мартином уже была закончена. Тело убитой унесли, а архив опечатали. Всех сотрудников опросили, и большинство уже разошлись по домам. Доктор Этридж покинул клинику последним из врачей и еще долго взволнованно расхаживал вокруг Дэлглиша, пока тот не отпустил его. Мистер Лодер и Питер Нейгл оставались в холле, где дежурили два полицейских в форме. Секретарь комитета с тихой решимостью заявил, что предпочитает находиться в зоне досягаемости, пока полиция находится здесь. А Нейгл не мог уйти, не заперев парадную дверь и не сдав ключ.

Дэлглиш и Мартин в последний раз обошли здание вместе. Наблюдая за ними, случайный свидетель мог бы сделать неправильный вывод о том, что Мартин являет собой полную противоположность более молодому и успешному шефу. Но все, кто работал в Скотленд-Ярде и знал их обоих, думали иначе. Внешне Дэлглиш и Мартин, конечно, сильно отличались. Сержант был крупным широкоплечим мужчиной ростом около шести футов, его открытое лицо покрывал румянец, и он больше походил на неуклюжего преуспевающего фермера, чем на детектива. Худощавый Дэлглиш рядом с сержантом казался еще выше, его волосы были темными, а движения — легкими. Ни один человек, наблюдающий за тем, как Дэлглиш ведет расследование, не мог не отметить его ум и проницательность.

Мартин был на десять лет старше шефа и вряд ли мог надеяться на дальнейшее продвижение по службе. Однако он обладал рядом качеств, которые превращали его в превосходного детектива. Он никогда не терзался сомнениями по поводу моральной стороны собственных помыслов и действий. Понятия добродетели и порока были для него диаметрально противоположны, как два полюса. Ни разу в жизни не забредал он в ту сумеречную даль, где грани добра и зла причудливо пересекаются. Сержант отличался твердой решимостью и бесконечным терпением. Он был добр, но не опускался до слезливой сентиментальности, он был внимателен к частностям, но не терял из виду целое. Судя по званию, его нельзя было счесть выдающимся следователем, но если он и не обладал изощренным умом, то в равной степени был лишен и глупости. По большей части работа полицейского сводится к скучной, монотонной, тщательной проверке деталей. Многие убийства, по сути, представляют собой жалкие низменные преступления, на которые людей толкают невежество и отчаяние. Задачей Мартина было помогать в их раскрытии, именно это он и делал, терпеливо и беспристрастно. Столкнувшись с убийством в клинике Стина, где явно действовал умный и бесстрастный преступник, сержант нисколько не сомневался: методичная работа и внимание к деталям помогут раскрыть это злодеяние, как помогли раскрыть и другие. А убийца, будь он умен или глуп, погрязший в грехах или повинующийся импульсу, должен быть пойман. Мартин шел, как обычно, отставая на шаг или два от Дэлглиша, и почти все время молчал.

Они обходили здание в последний раз за тот вечер, начав с четвертого этажа. Здесь большие помещения были разделены перегородками, чтобы обеспечить место для социальных работников, психологов и терапевтов, тут же находились и два больших кабинета, где царствовали психиатры. В передней части здания была еще одна очень милая комната, которую не коснулись перепланировки; она была обставлена мягкими креслами и маленькими столиками. Очевидно, это тут собирались дискуссионные группы по проблемам семьи, участники которых могли наслаждаться красивым видом из окна, выходящего на площадь, в перерывах между анализом своей бытовой и сексуальной несовместимости. Дэлглиш вполне мог понять недовольство отсутствующей миссис Баумгартен. Комната идеально подходила для отделения творческой терапии.

Более важные кабинеты располагались этажом ниже и не подвергались почти никаким изменениям и переделкам, здесь царила атмосфера элегантности и спокойствия. Картина Модильяни была не совсем к месту в зале заседаний, но не очень резала глаз. Располагавшуюся по соседству небольшую библиотеку медицинской литературы с антикварными книжными шкафами, на каждом из которых красовалось имя дарителя, можно было принять за собрание какого-нибудь достопочтенного джентльмена восемнадцатого века, если не присматриваться к названиям книг. Низкие вазы с цветами на шкафах и несколько кресел неплохо смотрелись, хотя было заметно, что их принесли сюда из полудюжины разных домов.

На этом этаже также располагался кабинет главного врача, и это было самое изысканное помещение в клинике. У дальней стены стояла кушетка для приема пациентов, такая же, как в кабинетах других психиатров, — низкая односпальная тахта, обитая ситцем, с красным одеялом, сложенным в ногах, и подушкой в изголовье. Остальные предметы мебели явно предоставил не комитет по управлению лечебными учреждениями. Рабочий стол восемнадцатого века не был завален всякой ерундой вроде картонных календарей или стандартных ежедневников, на нем находилась лишь книга для записей в кожаном переплете, серебряная чернильница и лоток для бумаг. Тут стояли два кожаных кресла и угловой шкаф-буфет красного дерева. Создавалось впечатление, что главный врач собирал старинные гравюры и особенно увлекался техникой меццо-тинто и эстампами восемнадцатого века. Дэлглиш изучил коллекцию работ Джеймса Макарделла[42] и Валентина Грина[43], расположенных по обе стороны каминной полки, и обратил внимание на то, что пациенты доктора Этриджа раскрывали тайны своего бессознательного, сидя под парой утонченных литографий Халлмандела[44]. Он подумал, что неизвестный, обокравший клинику, возможно, и был джентльменом, если верить Калли, но в искусстве он точно не разбирался. Не было ничего удивительного в том, что второсортный воришка предпочел пятнадцать фунтов наличными двум творениям Халлмандела. Эта комната, несомненно, радовала глаз и свидетельствовала о том, что ее хозяин был человеком со вкусом и обладал средствами для проявления своего вкуса. Это была комната человека, который не видит причин для того, чтобы его профессиональная жизнь протекала в менее приятном окружении, чем его досуг. И тем не менее не все тут было идеально. Чего-то все же не хватало. Изящество казалось немного искусственным, хороший вкус — немного претенциозным. Дэлглиш почувствовал, что пациенту, возможно, было бы лучше в теплой, безыскусной, непропорциональной клетушке наверху, где Фредерика Саксон работала в изобилии бумаг, растений в горшках и принадлежностей для заваривания чая. Несмотря на гравюры, комната не отражала особенностей характера владельца. И это было на него похоже. Дэлглиш вспомнил о недавней конференции по проблемам психического здоровья и соответствующим теориям, где выступал доктор Этридж. Тогда его речь показалась Дэлглишу образцом глубокой мудрости; но впоследствии он с трудом мог вспомнить хоть одно из его высказываний.

Дэлглиш с Мартином спустились на первый этаж и увидели, как секретарь группы и Нейгл, вполголоса разговаривавшие с констеблями, тут же посмотрели в их сторону, хотя и не попытались к ним присоединиться. Четыре человека, томящиеся в ожидании, уныло стояли рядом, как плакальщики после похорон, озадаченные и сбитые с толку, поглощенные той пустотой, что обычно следует за печалью. Когда они разговаривали, их голоса, казалось, тонули в тишине коридора.

Планировка первого этажа была чрезвычайно проста. Сразу же за парадной дверью слева от входа располагалась стеклянная стойка дежурных. Дэлглиш еще раз обратил внимание на то, что оттуда открывался вид на весь коридор, включая большую извилистую лестницу в его конце. И тем не менее наблюдения Калли в течение минувшего вечера имели удивительно избирательный характер. Он утверждал, что видел и отметил в журнале всех, кто появился в клинике или покинул ее после пяти вечера, однако многие приходы и уходы остались не замеченными им. Он обратил внимание на то, как миссис Шортхаус вышла от мисс Болем и отправилась в общий кабинет, но не видел, как заведующая административно-хозяйственной частью прошла по коридору по направлению к лестнице. Калли заметил, как доктор Бейгли выходил из гардеробной для медперсонала, но не видел, как он туда заходил. И все же большая часть передвижений пациентов и их родственников не укрылась от его взгляда, и он мог рассказать, что делала миссис Босток. Калли был уверен: доктор Этридж, мисс Саксон и мисс Кеттл не проходили по коридору после шести вечера. А если и проходили, то он этого не видел. Дэлглиш доверял бы показаниям Калли намного больше, если бы не было очевидно — этот жалкий маленький человечек был охвачен страхом. Когда они только приехали в клинику, он казался лишь удрученным и немного угрюмым. К тому времени, когда ему позволили уйти домой, он уже испытывал ужас. На каком-то этапе расследования, подумал Дэлглиш, придется выяснить, каковы были причины столь резкой перемены.

За стойкой дежурных располагался общий кабинет, окна которого выходили на площадь. Часть его была отделена перегородкой, за ней хранилась текущая медицинская документация. Рядом с общим кабинетом находился кабинет мисс Болем и, кроме того, отделение ЭШТ с процедурной, служебное помещение медсестер, а также мужская и женская комнаты отдыха. От гардеробной, туалетов для вспомогательного персонала и кладовки уборщицы все кабинеты ЭШТ отделялись коридором. В конце коридора была обычно запертая боковая дверь, которую почти никто не использовал, за исключением сотрудников, что задерживались допоздна и не желали утруждать Нейгла, заставляя его возиться с еще более сложными замками, засовами и цепями парадного входа.

В другом конце основного коридора располагались два кабинета, а также приемная для пациентов и туалеты. Помещение, прилегавшее к фасаду здания, было разделено пополам, и там разместились два просторных кабинета психотерапии, которые отсекались от приемной небольшим проходом. Таким образом, доктор Штайнер мог перемещаться из одного кабинета в другой, не попадая в поле зрения Калли. Но едва ли он мог пройти по коридору к лестнице, ведущей в подвал, без риска попасться кому-нибудь на глаза. Видел ли его кто-нибудь? Что скрывал Калли и почему?

Дэлглиш и Мартин проверили все полуподвальные помещения в последний раз за этот вечер. В конце коридора находилась дверь, которая вела на лестницу, выходившую из подвала на улицу. Доктор Этридж сказал, что дверь была заперта на засов, когда они с доктором Штайнером проверяли ее, после того как нашли тело. Дверь все еще была заперта. Ее обследовали, но единственные отчетливые отпечатки пальцев принадлежали Питеру Нейглу. Нейгл подтвердил, что, возможно, был последним, кто прикасался к засову, так как всегда проверял, надежно ли закрыта дверь, прежде чем запереть здание на ночь. Как он, так и другие сотрудники крайне редко использовали этот полуподвальный выход. Эту дверь, как правило, открывали только тогда, когда в клинику доставляли уголь или тяжелые грузы. Дэлглиш резко отодвинул засов. За дверью его взгляду открылась короткая железная лестница, ведущая к забору позади здания. Здесь дверь из кованого железа также была заперта на засов и еще оборудована замком и цепью. Но незваному гостю не составило бы труда проникнуть на территорию близ полуподвала прежде всего потому, что конюшни позади клиники плохо освещались и там никто не жил. В саму клинику попасть было бы не так легко. Все окна на полуподвальном этаже, за исключением маленького окошка туалетной комнаты, были зарешечены. И вор, обокравший клинику, сбежал именно через это окно.

Дэлглиш снова запер дверь, и они отправились в комнату отдыха дежурных, которая занимала достаточно большую площадь в задней части здания. Ничего не изменилось, с тех пор как они были здесь в первый раз. Две вешалки для одежды стояли у стены. Центр комнаты занимал массивный квадратный стол. В углу стояла маленькая старомодная газовая плитка и рядом с ней посудный шкаф, где хранились чашки, блюдца, жестяные банки с чаем, сахар и печенье. Два ветхих кресла, обитых кожей, придвинули к плитке, расположив их по обе ее стороны. Слева от двери находилась доска для хранения ключей: крючки были пронумерованы, но не подписаны. Раньше на этой доске среди других ключей висел и ключ к двери архива на полуподвальном этаже. Теперь этот ключ был в распоряжении полицейских.

Большой полосатый кот свернулся в корзине близ выключенной плитки. Когда зажгли свет, он заворочался и, подняв тяжелую, испещренную полосами голову, устремил на непрошеных гостей пустой и невыразительный взгляд огромных желтых глаз. Дэлглиш присел на колени около корзины и погладил его по голове. Кот сначала задрожал, а потом замер под его прикосновениями. Вдруг он перевернулся на спину, вытянул лапы, напряженные и твердые, как палки, и подставил под руку Дэлглиша живот, покрытый пушистой и мягкой шерстью. Детектив стал почесывать его, в то время как Мартин, предпочитавший собак, терпеливо наблюдал за происходящим. Дэлглиш сказал:

— Я слышал о нем от миссис Шортхаус. Это Тигра, кот мисс Болем.

— Из ваших слов можно заключить, что в детстве мисс Болем читала Милна. Коты — ночные животные. Почему его не выпускают ночью?

— И об этом я тоже слышал. Мисс Болем думала, он будет ловить мышей, если запереть его в здании. Во время обеденного перерыва Нейгл уходил куда-нибудь перекусить сандвичем с пивом, а Калли оставался здесь, и мисс Болем всегда ругала его за то, что он разбрасывал повсюду крошки. Кота запирают тут каждую ночь и выпускают днем. У него есть миска для еды и жестяная банка-туалет.

— Это я вижу. Там еще и угольки из котельной лежат.

— Жаль, он не может говорить, сэр. Он пробыл здесь большую часть вечера, ожидая, пока его покормят. Вероятно, кот находился здесь, когда убийца пришел за ключом от архива.

— И за стамеской. О да, Тигра точно все это видел. Но с чего вы взяли, что он рассказал бы нам правду?

Сержант Мартин не ответил. Любители котов и сами, конечно, во многом походят на них. В своем ребячестве, например. С неожиданной словоохотливостью Мартин заговорил:

— Мисс Болем кастрировала его, оплатив операцию. Миссис Шортхаус сообщила П. С. Холлидею, что доктор Штайнер очень из-за этого расстроился. Кажется, он любит котов. Они даже поругались с мисс Болем. Доктор Штайнер сказал миссис Босток, что мисс Болем кастрировала бы всех особей мужского пола в клинике, дай ей волю. Полагаю, он выразился достаточно грубо. Конечно, это не должно было дойти до ушей мисс Болем, но миссис Босток позаботилась о том, чтобы дошло.

— Да, — коротко ответил Дэлглиш. — Именно так она бы и поступила.

Они продолжили осмотр.

Очередную комнату нельзя было назвать неуютной. Здесь пахло едой, кожей и, судя по ощущениям, газом. На стенах висели картины и фотографии, которые, видимо, нашли приют у дежурных, когда их предыдущие владельцы уже устали на них смотреть. На одной был изображен основатель клиники в окружении пяти сыновей, что казалось весьма логичным. Это была выцветшая фотография цвета сепии в золоченой раме, которая, подумалось Дэлглишу, намного больше говорила о характере старого Хаймана, чем выполненный в традиционном стиле портрет, висевший наверху в коридоре.

На маленьком столике у задней стены стоял ящик с инструментами Нейгла. Дэлглиш поднял крышку. Каждый из инструментов, за которым следили с величайшим тщанием, лежал на специально отведенном месте. Не хватало лишь одного, и он вряд ли уже когда-нибудь вернется и займет свое место в ящике Нейгла.

— Убийца мог войти через ту заднюю дверь, если оставил ее открытой, — сказал Мартин, озвучив мысль Дэлглиша.

— Конечно. Я готов поддаться извращенному желанию заподозрить одного человека, который, очевидно, даже не находился в здании, когда совершалось убийство. Хотя вряд ли можно сомневаться в том, что Нейгл находился с мисс Придди в общем кабинете, когда миссис Шортхаус покинула мисс Болем. Калли это подтвердил. А мисс Придди утверждает, что не выходила из общего кабинета, за исключением того раза, когда выбежала на минутку, чтобы принести документ из другой комнаты. А кстати, что вы думаете о миссис Шорт- хаус?

— Я думаю, она говорит правду, сэр. Нельзя сказать, что она ни капли не приврала, когда ей этого хотелось. Она из тех людей, которые любят, когда вокруг что-то происходит, и не прочь подтолкнуть события к развитию в определенном направлении. Но у нее было о чем нам рассказать.

— Действительно было, — согласился Дэлглиш. — Нет никаких причин сомневаться, что мисс Болем спустилась в подвал по звонку. Это позволяет установить приблизительное время смерти и сходится с мнением судмедэксперта, но мы узнаем обо всем больше, когда получим результаты вскрытия. Конечно, есть вероятность, что звонок не был запланированным. Может, кто-то позвонил мисс Болем из подвала, поговорил с ней где-нибудь здесь внизу, а потом оставил ее, удалившись в свою комнату, а теперь боится признаться в том, что звонил. Такое возможно, но, думаю, вряд ли все случилось именно так.

— Если звонок не был ожидаемым, то мог звонить кто-то, просивший ее спуститься и посмотреть, какой беспорядок устроили в архиве. Эти документы точно разбросали до убийства. Некоторые бумаги оказались под телом. У меня создалось впечатление, что мисс Болем ударили, когда она согнулась, чтобы их подобрать.

— И у меня создалось такое впечатление, — произнес Дэлглиш. — Ну ладно, продолжим.

Они миновали дверь служебного лифта, не проронив ни слова, и прошли в полуподвальный лечебный кабинет, примыкавший к фасаду здания. Здесь сестра Болем сидела с пациенткой, когда начинался вечер. Дэлглиш зажег свет. Тяжелые занавески были открыты, но окна закрывала тонкая сеть, служившая, очевидно, для того, чтобы обеспечить хоть какую-то защиту от посторонних глаз днем. Комната была обставлена просто. В углу стояла низкая кушетка, в изножье которой располагалась больничная ширма, а в изголовье — маленькое кресло. У передней стены находился маленький столик и стул, которыми, судя по всему, пользовалась медсестра. На столике лежала пачка отчетных форм для медсестер и чистые листы для медкарт. Левую стену скрывали шкафы, где хранилось чистое белье. Наблюдались некоторые попытки звукоизолировать четвертую стену. Ее обшили специальными панелями, а дверь, крепкая и тяжелая, была завешена тяжелой шторой.

Дэлглиш сказал:

— Если пациентка шумела, то вряд ли сестра Болем могла слышать, что происходило в коридоре. Вы не могли бы пройти по нему, Мартин, и позвонить по телефону, который находится прямо рядом с дверью в архив?

Мартин закрыл за собой дверь, и Дэлглиш остался в гнетущей тишине один. Он обладал острым слухом, и тяжелая поступь Мартина была ему слышна. Адам засомневался: смог бы он ее услышать, если бы шумел пациент? Он не различил ни слабый звонок, который раздался, когда Мартин поднял трубку, ни жужжание телефонного диска. Через несколько секунд он вновь услышал шаги, и в комнату вошел Мартин. Сержант сказал:

— Там есть карточка с внутренними номерами, и я набрал 004. Это комната мисс Болем. Забавно, как зловеще звучит звонок телефона, когда некому снять трубку. Но потом трубку кто-то снял. Я даже испугался, когда гудки прекратились. Естественно, это оказался мистер Лодер. Он явно немного удивился. Я сказал ему, что мы скоро уйдем.

— Так и будет. А я, между прочим, вас не слышал. Но сестра Болем все же уловила, как кричала юная Придди. По крайней мере так она говорит.

— Тем не менее она не поспешила броситься на помощь, не правда ли, сэр? Более того, она, очевидно, слышала, как доктора и старшая сестра спустились сюда.

— Разумное предположение. За дверью шумели четыре человека. Разумеется, можно заподозрить ее в первую очередь. Она могла позвонить кузине из этой комнаты и сказать, например, что кто-то устроил страшный беспорядок в архиве. Ее пациентка была не в том состоянии, чтобы что-либо понять или услышать. Я видел ее с доктором Бейгли, и было совершенно ясно: она никому не может обеспечить алиби. Сестра Болем могла уйти из кабинета и подождать кузину в архиве, не подвергаясь большой опасности. У нее была отличная возможность совершить убийство, она обладает необходимыми знаниями, и у нее есть очевидный мотив. Если именно сестра Болем убийца, то, вероятно, преступление никак не связано с телефонным звонком погибшей Лодеру. Нам придется выяснить, что такое необычное, по мнению Болем, здесь происходило, но это совсем не обязательно должно иметь отношение к ее смерти. Если сестра Болем знала о приезде секретаря комитета, она могла решиться на убийство именно в тот момент, намереваясь замаскировать настоящий мотив.

— Мне не показалось, будто она достаточно умна для того, чтобы строить планы такого рода, сэр.

— Мне не показалось, будто она похожа на убийцу, Мартин, но в нашей практике были и такие, кто походил на него еще меньше. Если сестра Болем невиновна, то ее присутствие здесь оказалось чрезвычайно удобным для убийцы, ведь она была, по сути, одна. А потом еще эти резиновые перчатки. Разумеется, сестра Болем тут же нашла объяснение тому, как они оказались у нее в фартуке. Но факт остается фактом: мы не нашли никаких отпечатков ни на орудиях убийства, ни на ключе от двери, ни даже старых следов. Кто-то сначала их вытер, а потом действовал исключительно в перчатках. А что может быть лучше тонких хирургических перчаток? Вонзить эту стамеску в тело — почти хирургическая операция.

— Если бы сестра Болем додумалась использовать перчатки, она бы додумалась и до того, чтобы потом их уничтожить. В котельной горел огонь. А как насчет холщового фартука, пропавшего из отделения творческой терапии? Если убийца надел фартук, чтобы не выпачкаться, а потом избавился от него в котельной, то было бы глупо зацикливаться на перчатках.

— Настолько глупо, что мы, вероятно, должны прийти к выводу: ни один здравомыслящий человек не мог сделать подобное. Как бы там ни было, я не уверен насчет этого фартука. Один из фартуков действительно исчез, и, возможно, убийца его надевал. Но это было чистое убийство, и так оно и было задумано. В любом случае завтра мы все узнаем, когда котел остынет и его можно будет почистить. У таких фартуков в шлейках на плечах есть металлические клепки, и, если повезет, мы сможем их найти.

Они закрыли за собой дверь кабинета и поднялись наверх. Дэлглиш начал ощущать усталость, а колющая боль в районе глаза мучила его почти постоянно. Неделя выдалась нелегкая, а прием с подачей хереса, который обещал стать спокойным и приятным завершением тяжелого дня, оказался беспокойным преддверием еще более тяжелой ночи. Адам на мгновение задался вопросом, где и с кем ужинала Дебора Рискоу. Ему казалось теперь, что их встреча произошла в каком-то ином мире. Вероятно, из-за усталости у него не было и малой толики той уверенности, с которой он обычно приступал к новому делу. Дэлглиш даже сомневался в том, что вообще сумеет раскрыть это преступление. И еще его раздражало периодически охватывавшее его смутное ощущение неясности и беспокойства.

Он впервые усомнился в собственном таланте следователя. А внутренний голос подсказывал: на сей раз ему противостоит интеллект, который ни в чем не уступает его собственному. Дэлглиш никак не думал, что сестра Болем обладает таким интеллектом.

Секретарь комитета и Нейгл все еще ждали в коридоре. Дэлглиш передал им ключи от клиники и получил обещание, что дополнительный комплект из головного офиса будет доставлен в полицию уже на следующий день. Адам с сержантом Мартином и еще двумя констеблями подождали, пока Нейгл проверил, выключен ли свет во всем здании. Вскоре клиника погрузилась во тьму и шестеро мужчин ступили в туманный холод октябрьской ночи и отправились каждый по своим делам.

Глава четвертая

Доктор Бейгли знал, что правила хорошего тона требуют от него предложить мисс Кеттл подвезти ее домой. Она жила в Ричмонде, и ее дом находился как раз на пути в его деревню в Суррее. Обычно доктору удавалось избегать общества мисс Кеттл по дороге домой: ее график работы в клинике был столь непостоянен, что они редко уходили в одно время, и, как правило, он мог уехать, не испытывая никаких угрызений совести. Ему нравилось сидеть за рулем. И даже самые неприятные моменты, когда приходилось пробираться по городу в час пик, были мизерной платой за удовольствие прокатиться по прямому шоссе длиной в пару миль, которое он проезжал по дороге домой, наслаждаясь мощью автомобиля, словно слившись с ним, а все дневные стрессы и заботы уносились прочь вместе с поющим ветром. У него была привычка останавливаться прямо перед Столлингом в тихом пабе, чтобы выпить пинту пива. Он никогда не пил ни больше, ни меньше. Этот ночной ритуал, формальное отделение дня от ночи, стал необходим ему с тех пор, как он потерял Фредерику. Ночь не приносила облегчения и не снимала напряжение, возникающее при борьбе с неврозом. Доктор Бейгли теперь постепенно привыкал к жизни, когда самые высокие требования к его терпению и профессионализму предъявлялись в его собственном доме. Но было хорошо сидеть в одиночестве и умиротворении, с упоением прислушиваясь к краткой интерлюдии, что связывала два разных, но, по сути, очень похожих мира.

Сначала он поехал медленно, так как было известно, что большая скорость мисс Кеттл не по душе. Она сидела подле него в плотном тяжелом твидовом пальто, в нелепой вязаной шапочке, прикрывавшей коротко подстриженные седые волосы. Как многие профессиональные социальные работники, она не обладала способностью мгновенно понимать людей, что незаслуженно снискало ей репутацию особы черствой и равнодушной. Конечно, дело обстояло по-другому с теми, кто был ее клиентом, — о, как Бейгли ненавидел это слово! Когда они оказывались надежно закованы в кандалы профессиональных взаимоотношений, мисс Кеттл самоотверженно окружала их столь пристальным вниманием, что им едва ли удавалось сохранить хоть какие-то сокровенные тайны. Их понимали, хотели они того или нет, их слабости разоблачались и прощались, их усилия приветствовались и поощрялись, их грехи отпускались. За исключением ее собственных клиентов, все остальные, кто работал или бывал в клинике Стина, едва ли существовали для мисс Кеттл. Бейгли не испытывал к ней антипатии. Он давно пришел к печальному выводу, что социальная работа на ниве психиатрии особенно притягательна для тех, кто меньше всего для нее подходит. Впрочем, мисс Кеттл была лучше многих. Отчеты, которые она сдавала ему, были слишком длинными и изобиловали профессиональными жаргонизмами, но она по крайней мере хоть что-то сдавала. В клинике Стина, конечно же, были свои социальные работники, которые, обуреваемые непреодолимым желанием лечить больных, не могли успокоиться до тех пор, пока не достигали уровня внештатных психиатров, а потом переставали уделять внимание таким малоинтересным обязанностям, как написание социальных отчетов и организация реабилитационного отдыха. О нет, Бейгли не испытывал антипатии к Рут Кеттл, но сегодня вечером, если бы он мог выбирать, он предпочел бы поехать один.

Она молчала, пока они не добрались до Найтсбриджа, а потом ее высокий хрипловатый голос пронзил тишину, словно флейта:

— Такое запутанное убийство, вы не находите? И в столь странное время… Что вы думаете о суперинтенданте?

— Он знает свое дело, я полагаю, — ответил доктор Бейгли. — У меня сложилось о нем несколько противоречивое впечатление, вероятно, потому, что у меня нет алиби. Я находился один в гардеробной для медперсонала, когда предположительно скончалась мисс Болем.

Доктор осознавал, что втайне надеялся на некое ободрение и ждал громких заверений с ее стороны в том, что никто, естественно, и не думал его подозревать. Презирая себя, он поспешно добавил:

— Досадно, конечно, но это совсем не важно. Думаю, он быстро разберется с этим делом.

— Вы так считаете? Интересно. Мне показалось, суперинтендант несколько озадачен происходящим. Я большую часть вечера провела одна в своем кабинете, так что, вероятно, у меня тоже нет алиби. Но я и не знаю, когда предположительно умерла мисс Болем.

— Вероятно, около шести двадцати, — кратко сказал Бейгли.

— Действительно? Тогда я почти уверена, что у меня нет алиби, — произнесла мисс Кеттл с глубочайшим удовлетворением. Через минуту она добавила: — Теперь я смогу организовать отдых на природе для Уоррикеров из свободных средств. Мисс Болем всегда было трудно уговорить потратить деньги на пациентов. Доктор Штайнер и я считаем, что если Уоррикеры проведут две недели в каком-нибудь тихом и милом деревенском отеле, они, возможно, сумеют разобраться в своих отношениях. Это может спасти их брак.

Доктор Бейгли едва не поддался искушению высказать мнение, что брак Уоррикеров уже столько лет находится под угрозой, что его спасение или нечто прямо противоположное этому вряд ли удастся осуществить за две недели, каким бы милым ни оказался отель. Поддержание разваливающегося брака было основным занятием Уоррикеров, от которого они едва ли были готовы отказаться без боя. Бейгли поинтересовался:

— А разве мистер Уоррикер не работает?

— Конечно, работает, — ответила мисс Кеттл, как будто сей факт не имел никакого отношения к тому, что ее подопечный мог отдохнуть и за собственный счет. — Но боюсь, его жена не умеет распоряжаться деньгами, хотя и очень старается. На самом деле они не смогут позволить себе куда-нибудь съездить, если клиника им не поможет. Мисс Болем не проявляла к ним особого сочувствия, как ни печально это констатировать. И потом было еще кое-что. Она назначала ко мне на прием пациентов без предупреждения. Так случилось и сегодня. Когда я просмотрела свой график прямо перед уходом, то обнаружила, что ко мне на десять в понедельник записан новый пациент. Разумеется, его фамилию внесла миссис Босток, но добавила при этом: «По указанию мисс Болем». Миссис Босток сама никогда не сделала бы ничего подобного. Она очень приятный человек и хороший секретарь.

Доктор Бейгли подумал, что миссис Босток амбициозная интриганка, но решил не произносить это вслух. Он лишь спросил, как прошел разговор мисс Кеттл с Дэлглишем.

— Боюсь, я мало чем могла ему помочь. Но он заинтересовался историей с лифтом.

— А что произошло с лифтом, мисс Кеттл?

— Кто-то пользовался им сегодня вечером. Вы же знаете, как он скрипит, когда кто-то на нем едет, а потом с грохотом опускается вниз, когда добирается до третьего этажа. И я слышала, как он стукнул. Разумеется, я точно не помню когда, да и в тот момент это казалось не важным. Но я уверена, это произошло в самом начале вечера. Думаю, около шести тридцати.

— Ведь Дэлглиш не может всерьез считать, что кто-то воспользовался лифтом, желая спуститься в подвал. Он, конечно, достаточно большой, но для этого понадобились бы усилия двух человек.

— Да, действительно. Никто не мог подняться в нем самостоятельно. Получается, не обошлось без сообщника. — Мисс Кеттл произнесла это слово заговорщическим тоном, словно оно имело отношение к некоему жаргону, являлось неприличным и она, лишь проявив завидную отвагу, включила его в свою речь. Она продолжала: — Не могу представить, чтобы наш дорогой доктор Этридж сидел на корточках в лифте, как пухлый маленький Будда, в то время как миссис Босток тянула тросы своими сильными красными руками, а вы?

— Нет, — вежливо ответил доктор Бейгли. Описание оказалось неожиданно ярким. Чтобы сменить возникший перед глазами образ, он сказал: — Было бы интересно узнать, кто последним заходил в архив. Перед убийством то есть. Я не могу вспомнить, когда в последний раз был в этом помещении.

— Неужели не можете? Как странно! Это такая пыльная клаустрофобная комната, что я всегда помню, когда мне нужно было туда идти. Сегодня вечером я была там без четверти шесть.

Доктор Бейгли чуть не остановил машину — так он удивился.

— В пять сорок пять сегодня вечером? Но это же было всего за тридцать пять минут до предполагаемого времени смерти!

— Да, должно быть, именно так, правда? Если она умерла около шести двадцати. Суперинтендант не сказал мне об этом. Но ему было интересно узнать о том, что я была на полуподвальном этаже. Я забрала оттуда одну из старых записей по Уоррикерам. Вероятно, было пять сорок пять, когда я туда спустилась, и я там не задержалась: я точно знала, где лежит нужный мне документ.

— И в комнате все было как обычно? Записи не оказались разбросаны по полу?

— Все было в идеальном порядке. Архив, естественно, заперли, так что я взяла ключ из комнаты дежурных и снова закрыла дверь, когда закончила. Я повесила ключ обратно на доску.

— А вы кого-нибудь видели?

— Нет. Хотя я слышала вашу пациентку, которая проходит лечение ЛСД. Я еще подумала, что она очень сильно шумит. Настолько сильно, что могло показаться, будто она одна.

— Она была не одна. И никогда одна не остается. Вообще-то я сам находился с ней примерно до пяти сорока. Если бы вы проходили там на пару минут раньше, то мы бы скорее всего встретились.

— Только если бы мы оба воспользовались лестницей, ведущей в подвал, или вы пришли в архив. Но мне кажется, я никого не видела. Следователь неоднократно спрашивал меня об этом. Интересно, опытный ли он. Похоже, все случившееся сильно его озадачило, у меня возникло такое впечатление.

Больше они не говорили об убийстве, хотя доктору Бейгли казалось, что воздух в машине словно отяжелел от незаданных вопросов. Через двадцать минут он подъехал к квартире мисс Кеттл у Ричмонд-Грин и с чувством облегчения протянул руку, чтобы открыть для нее дверь. Как только она исчезла из виду, он вышел из машины и, бросив вызов промозглой сырости, открыл крышу. Следующие несколько миль превратились в сплошную золотую нить мигающих светоотражателей у гребней дороги, в поток холодного осеннего воздуха. Не доезжая до Столлинга, доктор свернул с главной дороги туда, где темный, на вид неприветливый маленький паб скрывался под сенью окружавших его вязов. Красавчики из Столлинг-Комб никогда не замечали его или просто отвергали, предпочитая модные заведения на границе зеленой зоны; их «ягуары» не припарковывались у его черных кирпичных стен. В помещении для более состоятельных посетителей было пусто, как всегда, но из-за деревянной перегородки, отделявшей его от общего зала, доносился невнятный шум голосов. Бейгли занял место у камина, который горел и зимой, и летом и который, очевидно, топили зловонными обломками старой мебели трактирщика. Это помещение не выглядело особенно уютным. Дым из трубы сдувало ветром на восток, на каменном полу не было никакого покрытия, а деревянные скамьи вдоль стен казались слишком жесткими и узкими, чтобы можно было расположиться на них с удобством. Зато пиво тут хорошее и холодное, стаканы — чистые и постоянно царит атмосфера некоего необъяснимого покоя, возникающая вследствие пустоты и уединения этого места.

Джордж принес его привычную пинту.

— Поздновато вы сегодня, доктор.

Джордж так называл Бейгли со времени его второго визита сюда. Доктор не знал и не интересовался, как Джордж выяснил, кем он работает.

— Да, — кивнул он. — Я задержался в клинике.

Больше он ничего не сказал, и Джордж вернулся к барной стойке. Потом Бейгли подумал, разумно ли он поступил. Завтра сообщение об убийстве уже попадет во все газеты. Вероятно, его даже будут обсуждать в общем зале. Джордж скорее всего будет говорить так: «Доктор вел себя как всегда по пятницам. Он не сказал ничего об убийстве… Хотя выглядел расстроенным…»

Было ли подозрительным то, что он ничего не сказал? Разве для невиновного человека не было бы естественнее поговорить об убийстве, о котором он узнал? В маленькой комнатке внезапно стало невыносимо душно, покой сменился всплеском волнения и боли. Доктор должен как-то сообщить Хелен, и чем скорее она обо всем узнает, тем лучше.

Но хотя Бейгли ехал быстро, перевалило уже далеко за десять, прежде чем он добрался до дома и сквозь высокую буковую изгородь различил свет в спальне Хелен. Значит, она поднялась, не дождавшись его; это всегда было плохим знаком. Паркуя машину в гараже, Бейгли собрал волю в кулак, пытаясь подготовиться к тому, что ждало его дома. В Столлинг-Комб было очень тихо. Это был маленький частный жилой район из специально спроектированных архитекторами домов, построенных в традиционном стиле, каждый с просторным садиком. Район почти не сообщался с соседней деревней Столлинга и представлял собой настоящий оазис процветающего пригорода, жители которого, связанные узами общих предрассудков и снобистских взглядов, жили, как изгнанники, упорно блюдя законы цивилизации, среди представителей чуждой им культуры. Бейгли приобрел свой дом пятнадцать лет назад, вскоре после женитьбы. Тогда этот район ему не понравился, и прожитые годы подтвердили нелепость пренебрежения первыми впечатлениями. Но Хелен любила его, а тогда она была беременна, так что у него была еще одна причина попытаться сделать ее счастливой. Для Хелен дом, просторное здание, построенное в стиле эпохи Тюдоров, воплощал в себе множество радужных перспектив. На лужайке перед домом рос огромный дуб («самое подходящее место, где можно укрыться с коляской в жаркий день»), Хелен нравился широкий коридор («дети полюбят его, когда подрастут и начнут устраивать вечеринки») и тишина во всем районе («так спокойно для тебя, дорогой, особенно после Лондона и всех этих ужасных пациентов»).

Но беременность окончилась выкидышем, и никогда больше не возникала надежда на появление детей. Изменилось ли что-нибудь, даже если бы это было не так? Стал бы дом меньше похож на богатый музей разбитых надежд? Тихо сидя в машине и глядя на зловещий квадратик светящегося окна, доктор Бейгли подумал о том, что все несчастливые браки по своей сути похожи. Он и Хелен ничем не отличались от Уоррикеров. Они оставались вместе, потому что верили, будто так будут не столь несчастны, как порознь. Если бы напряжение и страдания, переживаемые в браке, перевесили стоимость, неудобство и болезненность юридического оформления развода, то они бы расстались. Ни один здравомыслящий человек не согласился бы до бесконечности терпеть то, что для него невыносимо. Для Бейгли существовала лишь одна веская причина для развода, имевшая первостепенное значение, — надежда жениться на Фредерике Саксон. Теперь, когда эта надежда умерла навсегда, Бейгли мог, как и прежде, сохранять брак, который, несмотря на все негативные моменты, по крайней мере создавал приятную иллюзию того, что он кому-то нужен. Неразрешимая проблема едва ли не каждого психиатра — неспособность разобраться в своих личных отношениях — угнетала Бейгли, но то, что осталось от брака — ускользающая волна нежности и жалости, — большую часть времени позволяло ему сохранять внешнее равновесие.

Он запер ворота гаража и пересек широкий газон, подойдя к парадному входу. Сад казался неухоженным.

Поддерживать его в идеальном состоянии стоило дорого, а Хелен он не интересовал. В любом случае было бы лучше, если бы они продали дом и купили себе другой, поменьше. Однако Хелен и слышать не хотела о продаже. Она была счастлива в Столлинг-Комб и не желала слышать ни о каком другом месте. Местная светская жизнь, ненавязчивая и не насыщенная событиями, создавала у нее по крайней мере подобие ощущения надежности. Существование в мире коктейлей и канапе, бойкой болтовни модных, стройных и жадных женщин, сплетен о проступках иностранных служанок и помощниц по дому, работающих за кров и стол, причитаний над школьными поборами, школьными докладами, черной неблагодарностью молодежи вполне устраивало Хелен. Бейгли давно с горечью осознал, что лишь в его обществе она чувствовала себя неуютно.

Он не знал, как лучше всего преподнести жене новость о смерти мисс Болем. Хелен видела ее только раз, в ту среду в клинике, и он никогда не узнал, что они сказали друг другу. Но в ходе этой короткой встречи, ставшей своеобразным катализатором, между ними установилась некая тесная связь. Или, быть может, сложился альянс женщин, готовых выступить против него самого? Но ведь точно не по инициативе мисс Болем. Ее отношение к нему никогда не менялось. Доктор Бейгли даже мог поверить в то, что она относилась к нему лучше, чем к большинству психиатров. Однако без всякого злого умысла, без всякой мстительности, даже без особой нелюбви к нему она позвала Хелен в свой кабинет в ту самую среду и за полчаса разговора разрушила величайшее счастье, которое когда-либо было у него в жизни.

Размышления Бейгли прервала Хелен, появившаяся на верху лестницы:

— Это ты, Джеймс? — крикнула она.

Вот уже пятнадцать лет каждый вечер встречали дома его одним и тем же бессмысленным вопросом.

— Да. Прости, я опоздал. Извини, что не мог позвонить. В клинике произошло нечто ужасное, и Этридж решил, что будет лучше говорить об этом как можно меньше. Энид Болем убили.

Хелен почему-то прежде всего уцепилась за имя главного врача.

— Генри Этридж! Само собой разумеется. Он живет на Харли-стрит[45] с нормальной прислугой и имеет доход почти вдвое больше нашего. Мог бы и подумать обо мне, прежде чем задерживать тебя на работе до такого времени. Его жена не торчит одна в деревне, до тех пор пока он не соизволит прийти домой.

— Это не Генри виноват в том, что я задержался. Я же сказал: Энид Болем убили. В клинике большую часть вечера была полиция.

На этот раз она услышала. Он услышал, как судорожно Хелен глотнула воздух, увидел, как сузились ее глаза, когда она спускалась по лестнице к нему, поплотнее кутаясь в халат.

— Мисс Болем убили?

— Да, она умерла вследствие насилия.

Хелен стояла без движения, словно раздумывала, потом спокойно спросила:

— Как это произошло?

Пока Бейгли говорил, его жена молчала. Потом они некоторое время стояли, глядя друг другу в глаза. Он с некоторым смущением подумал о том, стоит ли ему подойти к ней и как-то проявить заботу или сострадание. Но к чему сострадание? Что, в конце концов, потеряла Хелен? Когда она заговорила, в ее голосе зазвенели металлические нотки:

— Никто в клинике не любил ее, правда? Никто.

— Это нелепо, Хелен! Большинству сотрудников едва ли приходилось общаться с ней, а если это и бывало, то крайне редко.

— Похоже, это внутренняя разборка, не так ли?

Доктор поморщился, услышав грубоватый жаргон, но вежливо ответил:

— На первый взгляд — да. Я не знаю, что думают в полиции.

Хелен горько рассмеялась:

— О, могу догадаться, что думают в полиции! — Она вновь замолчала, а потом вдруг спросила: — А где был ты?

— Я же сказал: в гардеробе для медперсонала.

— А Фредерика Саксон?

Теперь уже не осталось никакой надежды на проявление жалости или нежности. Было бесполезно пытаться сдерживать эмоции. И он заговорил с убийственным спокойствием:

— Она была в своем кабинете, занималась таблицами Роршарха. Если тебя это обрадует, ни у меня, ни у нее нет алиби. Но если ты надеешься приписать это убийство Фредерике или мне, тебе следовало бы иметь более изворотливый ум, чем твой. Суперинтендант не станет слушать неуравновешенную женщину, пылающую ненавистью. Он уже достаточно на таких насмотрелся. Но вообще попробуй! Может, тебе повезет! Почему бы тебе не подойти и не проверить мою одежду — нет ли на ней пятен крови?

Бейгли резко вытянул руки по направлению к Хелен, содрогаясь от злости всем телом. Испуганная, она бросила на него короткий взгляд, затем повернулась и, спотыкаясь, начала подниматься по ступенькам, путаясь в полах халата и рыдая, как ребенок. Он смотрел ей вслед, ощущая холод от усталости, голода и отвращения к самому себе. Он должен пойти к ней. Все как-то надо уладить. Но не сейчас, не сразу. Сначала он должен найти себе выпить. Бейгли на мгновение облокотился о перила и произнес с бесконечной усталостью:

— О Фредерика, дорогая Фредерика… Зачем ты это сделала? Зачем? Зачем?

Старшая сестра Эмброуз жила с подругой, тоже медсестрой, которая училась вместе с ней тридцать пять лет назад и недавно вышла на пенсию. Они вдвоем купили дом в Гайден-Парке, где и жили последние двадцать лет на свой совместный доход в спокойствии и согласии. Ни одна из них никогда не была замужем, и ни одна не жалела об этом. Раньше им иногда хотелось иметь детей, но, наблюдая за семейной жизнью родственников, они пришли к выводу, что институт брака, несмотря на всеобщее убеждение в обратном, создан для того, чтобы улучшать жизнь мужчин за счет женщин, и даже материнство отнюдь не означало безусловного, ничем не омрачаемого счастья. Вероятно, этот вывод так никогда и не подтвердился на практике, потому что ни одной из подруг никто так и не сделал предложения. Как любой сотрудник психиатрической клиники, старшая сестра Эмброуз знала об опасности подавления сексуальных желаний, но ей никогда не приходило в голову, что это может иметь отношение к ней самой, и в самом деле трудно было представить себе человека менее подавленного. Возможно, она и назвала бы теории большинства психиатров опасным для людей бредом, если бы хоть когда-либо попробовала оценить их критически. Но старшую сестру Эмброуз приучили думать о врачах-консультантах как о тех, кто стоит лишь на одну ступень ниже Господа Бога. Они, как и Бог, шли неисповедимым путем, когда творили чудеса, и их, как Бога, не позволено было критиковать открыто. Пути одних, очевидно, были в большей степени неисповедимы, чем пути других, но привилегией медсестры все равно оставалось помогать этим почти божествам, ободрять пациентов, убеждая их поверить в успех предложенной методики лечения, особенно когда благоприятный исход представлялся более чем сомнительным, и культивировать свою самую главную профессиональную добродетель — безусловную преданность клинике и врачам.

Фразу «я всегда была предана докторам» можно было часто услышать в доме на Акация-роуд в Гайден-Парке. Старшая сестра Эмброуз часто замечала, что молодые медсестры, которые иногда приходили работать в клинику Стина в качестве помощниц на выходные, были воспитаны в менее строгих традициях, но она была плохого мнения о большинстве молодых медсестер и еще более худшего мнения о современном образовании.

Как всегда, она доехала по центральной линии подземки до Ливерпуль-стрит, пересела на пригородную электричку, идущую в восточном направлении, и двадцать минут спустя уже открывала дверь опрятного дома, где жила с мисс Беатрис Шарп. Сегодня она, однако, вставила ключ в замок, не осмотрев, как обычно, сад перед домом, не оценив придирчивым взглядом покраску на двери и даже не остановившись, как она всегда делала, в привычном раздумье над тем, насколько красиво в целом выглядят эти владения и каким удачным капиталовложением оказалась их покупка.

— Это ты, Дот? — раздался голос мисс Шарп из кухни. — Ты задержалась.

— Удивительно, что не задержалась еще дольше. В клинике произошло убийство, и большую часть вечера там были полицейские. Насколько я знаю, они все еще там. У меня сняли отпечатки, как и у остальных сотрудников.

Старшая сестра Эмброуз старалась говорить ровно, но эффект от сообщения самой новости оказался ошеломляющим. Меньшего она и не ожидала. Не каждый день выдается возможность рассказать нечто столь волнующее, и некоторое время в поезде она потратила на то, чтобы отрепетировать, как более эффектно преподнести потрясающую новость. Выбранное предложение коротко освещало наиболее важные детали. Ужин был на время забыт. Пробормотав, что кастрюля всегда может подождать, мисс Шарп налила себе и подруге по стаканчику хереса, исключительно для преодоления шока, и устроилась с выпивкой в гостиной, чтобы услышать всю историю. Старшая сестра Эмброуз, которая славилась в клинике чрезмерной осмотрительностью и молчаливостью, была куда более раскованна дома, и не прошло много времени, прежде чем мисс Шарп узнала об убийстве столько, сколько могла рассказать ее подруга.

— Но как ты думаешь, кто убил ее, Дот? — Мисс Шарп вновь наполнила стаканчики — беспрецедентное расточительство! — и решила проверить способность своего ума к аналитическому мышлению. — Насколько я понимаю, убийство, должно быть, совершили между шестью двадцатью, когда ты увидела, как мисс Болем шла к лестнице, ведущей в полуподвал, и семью часами, когда обнаружили тело.

— Так это же очевидно! Вот почему следователь неоднократно спрашивал меня, уверена ли я насчет времени. Я была последним человеком, который видел ее живой, и в этом нет сомнения. Сеанс лечения миссис Беллинг закончился, и она была готова идти домой около шести пятнадцати, поэтому я прошла в приемную, чтобы сообщить об этом ее мужу. Он всегда нервничает из-за времени, поскольку дежурит по ночам и должен успеть поесть и быть на работе к восьми. Потом я взглянула на часы: шесть двадцать. Когда я вышла из кабинета ЭШТ, мимо меня прошла мисс Болем, она направилась к лестнице. Следователь спрашивал меня, как она выглядела и разговаривали ли мы. Но мы не разговаривали, и, насколько я могу судить, выглядела она как обычно.

— И как он? — спросила мисс Шарп, мысленно рисуя образы комиссара Мегрэ и инспектора Барлоу[46].

— Следователь? Исключительно вежлив, надо сказать. У него постное худое лицо, как у многих полицейских. Очень мрачный. От меня он мало что узнал, но видно: он умеет вытягивать у людей показания. Миссис Шортхаус просидела у него уйму времени, и, держу пари, он выпытал у нее все, что хотел. Но я в эти игры не играю. Я всегда оставалась преданной клинике.

— И тем не менее, Дот, произошло убийство.

— Это понятно, Беа, но ты же знаешь, что такое клиника Стина. И без моего участия там распространяют достаточно сплетен. Никто из докторов не любил ее, как, впрочем, никто из обычного персонала тоже, насколько мне известно. Но это не причина для убийства. Как бы там ни было, я держала рот на замке, и если у других есть хоть какой-то здравый смысл, они сделают то же самое.

— В любом случае ты права. У тебя есть алиби, если ты и доктор Ингрэм все это время находились в кабинете ЭШТ.

— Да, с нами-то все в порядке. Как и с миссис Шортхаус, и с Калли, и с Нейглом, и мисс Придди. Нейгл ушел на улицу с почтой после шести пятнадцати, а остальные были вместе. Хотя я не уверена насчет докторов, и очень жаль, что доктор Бейгли вышел из кабинета ЭШТ после того, как закончилось лечение миссис Беллинг. Вообще, знаешь, ни один здравомыслящий человек не может подозревать его в убийстве, но все равно ему не повезло. Пока мы ждали полицию, доктор Ингрэм подошла и сказала, что нам не следует об этом говорить. В хорошенькую историю мы бы втянули доктора Бейгли такими кознями! Я притворилась, будто не понимаю ее. Одарила ее одним из своих коронных взглядов и сказала: «Я уверена, доктор, что если мы все скажем правду, то невиновным будет нечего бояться». Это тут же заставило ее замолчать. Именно так я и поступила: сказала правду. Но этим я и ограничилась. Если полиции нужны сплетни, пусть отправляются к миссис Шортхаус.

— А что сестра Болем? — поинтересовалась мисс Шарп.

— Вот за нее я больше всего и волнуюсь. Она, как и положено, была на своем месте, но ведь вряд ли можно сказать, что пациент, которого лечат ЛСД, может обеспечить кому-либо алиби. Детектив довольно быстро ее отпустил. Он пытался получить информацию от меня. Была ли сестра Болем дружна со своей кузиной? Они, без сомнения, работали в клинике, чтобы быть вместе? «Не надо вешать мне лапшу на уши», — подумала я, но промолчала. Ему почти ничего не удалось от меня добиться. Но это и неудивительно. Все мы знали, что у мисс Болем были деньги и, если она не завещала их кошачьему приюту, они достанутся ее кузине. В конце концов, ей больше некому было их оставлять.

— Не могу представить, чтобы она завещала их приюту для кошек, — сказала мисс Шарп, которая все понимала буквально.

— Я не это имела в виду. Если смотреть правде в глаза, она никогда не обращала особого внимания на Тигру, хотя он вроде бы считался ее котом. Я всегда думала, что это характерно для мисс Болем. Она нашла Тигру, когда он буквально умирал от голода на площади, и принесла в клинику. Начиная с того времени она покупала три банки кошачьих консервов для него каждую неделю. Но она никогда не ласкала, не кормила и не пускала его ни в один кабинет наверху. С другой стороны, эта дура Придди всегда околачивается в комнате дежурных с Нейглом, гладит Тигру, но я никогда не видела, чтобы он или она приносили ему еду. Я думаю, мисс Болем покупала консервы из чувства долга. На самом деле она не очень любила животных. Но она могла оставить деньги церкви, которую она так любила, или герл-гайдам, если уж на то пошло.

— Логично было бы предположить, что она завещает все тому, кто есть ее плоть и кровь, — сказала мисс Шарп. Сама она была очень невысокого мнения о тех, кто есть ее плоть и кровь, и всегда находила, что покритиковать в поведении своих племянников и племянниц, однако ее маленький, за долгие годы накопленный капитал был тщательно поделен между ними всеми, все они были ее наследниками. У нее в голове не укладывалось, как можно обойти членов семьи в своем завещании.

Дамы в тишине потягивали херес. Два полена в электрическом камине ярко горели, а синтетические угли вспыхивали и мерцали, когда позади них поворачивался маленький огонек. Старшая сестра Эмброуз окинула взглядом гостиную и решила, что комната производит приятное впечатление. Стандартная лампа отбрасывала мягкий свет на ковер, покрывавший весь пол, и на удобный диван с креслами. В углу стоял телевизор с двумя маленькими одинаковыми антенками, которые оформили как два цветка на стебельках. Телефон примостился подле широкого кринолина пластмассовой куклы. На противоположной стене, над пианино, висела тростниковая корзина, из которой каскадом длинных листьев свешивалось комнатное растение. Оно почти полностью закрывало свадебную фотографию старшей племянницы мисс Шарп. Этому снимку выпала великая честь красоваться на пианино. Старшая сестра Эмброуз ощущала умиротворение, глядя на эти давно знакомые привычные вещи. По крайней мере они не менялись. Теперь, когда волнение, с которым она рассказывала новости, прошло, она почувствовала себя очень усталой. Расставив полные ноги, она наклонилась развязать шнурки своих форменных черных ботинок, изредка ворча от натуги. Обычно она снимала униформу, как только добиралась домой. Но сегодня вечером ей было не до этого. Совершенно неожиданно она сказала:

— Нелегко понять, как лучше всего поступить. Следователь утверждал, что любая, даже самая мелкая, деталь может иметь значение. Это понятно. Но ведь любую деталь, которая, предположим, имеет значение, можно истолковать по-разному. А если, опять же предположим, полиция сделает неверные выводы?

Мисс Шарп не обладала живым воображением или чрезмерной чувствительностью, но она прожила в этом доме целых двадцать лет и не могла не услышать невысказанную просьбу подруги о помощи.

— Лучше просто выложи мне, что у тебя на уме, Дот.

— Что ж, это произошло в среду. Ты знаешь, как выглядит женская раздевалка в клинике? Сначала попадаешь в большое помещение с раковиной и запирающимися шкафчиками, а дальше находятся два туалета. В тот день работа затянулась намного дольше обычного. Полагаю, было намного больше семи, когда я пошла умыться. Так вот, я была в туалете, когда мисс Болем зашла в раздевалку. С ней была сестра Болем. Я думала, они обе уже ушли домой, но, наверное, мисс Болем захотела забрать что-то из шкафчика, а сестра просто последовала за ней. Должно быть, они вместе были в кабинете заведующей, потому что их разговор явно продолжался — они спорили. Я не могла их не слышать. Ты знаешь, как это бывает. Я могла бы покашлять или спустить воду в туалете, чтобы обозначить свое присутствие, но к тому времени, когда я об этом подумала, стало слишком поздно.

— О чем они спорили? — поинтересовалась мисс Шарп. — О деньгах?

Она знала, что это наиболее распространенная причина семейных раздоров.

— Ну да, было похоже на то. Они говорили негромко, а я, конечно, не прислушивалась. Думаю, они ругались из-за матери сестры Болем, она больна рассеянным склерозом, ты знаешь, и теперь практически прикована к постели. Я сделала такой вывод, так как мисс Болем сказала: ей жаль, но она делает все, что может, и, вероятно, было бы благоразумнее, если бы Мэрион трезво оценила ситуацию и внесла имя матери в список ожидания больничных мест.

— И это правильно. Невозможно ухаживать дома за такими больными до бесконечности. Если, конечно, не отказаться от работы и все время сидеть в четырех стенах.

— Не думаю, что Мэрион Болем может себе это позволить. В любом случае она начала спорить и утверждать, что ее мать в конечном итоге попадет только в дом престарелых, в окружение дряхлых старух, и Энид обязана им помочь, потому что именно этого хотела бы ее мать. Потом Мэрион что-то сказала о деньгах, которые достанутся ей после смерти Энид, и о том, насколько лучше было бы получить хоть какую-то часть наследства сейчас, когда они с матерью так нуждаются.

— И что ответила мисс Болем?

— Вот это меня и беспокоит, — призналась старшая сестра Эмброуз. — Я не помню точных слов, но общий смысл состоял в том, что Мэрион может вообще не рассчитывать на получение денег, поскольку завещание будет переделано. Мисс Болем сказала, что собиралась сообщить об этом кузине, после того как примет окончательное решение. Она говорила о том, какую большую ответственность несет за эти деньги и как усердно молится о том, чтобы Господь помог ей поступить правильно.

Мисс Шарп фыркнула. Ей казалось просто невероятным, что Всевышний мог одобрить утечку средств из семьи. Мисс Болем либо была никудышным просителем, либо намеренно ошибочно истолковала божественные наставления. Мисс Шарп даже не была уверена в том, что одобряет молитвы. Безусловно, существует ряд вопросов, решать которые следует самостоятельно. Но она видела, в каком сложном положении оказалась ее подруга.

— Добра не жди, если это выяснится, — заключила она. — Можно даже не сомневаться.

— Думаю, я знаю сестру Болем достаточно хорошо, Беа, это дитя и мухи не обидит. Сама мысль о том, что она может кого-то убить, просто нелепа. Ты знаешь, как я в принципе отношусь к молодым сестрам. Так вот, я бы не возражала, если бы эта заняла мое место, когда я выйду на пенсию в следующем году. Теперь ты меня понимаешь. Я бы полностью ей доверяла.

— Может быть, но полиция не будет. Да и с какой стати? Сестра Болем, вероятно, у них главный подозреваемый. Она находилась рядом с местом преступления; у нее нет алиби; она имеет медицинское образование и точно знает, как легче всего повредить череп и куда надо вонзить стамеску. Она знала, что Типпета не будет в клинике. А теперь еще и это!

— И нельзя сказать, что речь идет о маленькой сумме. — Старшая сестра Эмброуз подалась вперед и понизила голос: — Мне показалось, я слышала, как мисс Болем упомянула тридцать тысяч фунтов. Тридцать тысяч, Беа! Это все равно что сорвать банк в азартной игре!

Мисс Шарп была поражена, но заметила только, что людям, которые продолжают работать, имея тридцать тысяч фунтов, следовало бы проверить голову.

— А как бы ты поступила, Беа? Думаешь, я должна об этом рассказать?

Старшая сестра Эмброуз, не любившая ни с кем советоваться и привыкшая справляться со своими проблемами самостоятельно, поняла, что принять это решение ей не по силам, и перекинула часть ответственности на подругу. Они обе чувствовали: этот момент особенный, такого в их отношениях еще не было. Мисс Шарп помолчала секунду-другую, а потом сказала:

— Нет. Во всяком случае, не сейчас. В конце концов, она твоя коллега и ты ей доверяешь. Ты не виновата, что услышала их разговор, это произошло случайно. Просто так сложились обстоятельства, что ты оказалась в туалете. Я бы попыталась об этом забыть. Полиция все равно узнает, как Болем распорядилась деньгами и менялось ли завещание. В любом случае сестра Болем попадет в число подозреваемых. И если дело дойдет до суда — обрати внимание, я говорю «если», — то ты ведь не пожелаешь, чтобы тебя привлекли к участию в процессе просто так. Вспомни тех медсестер по делу Истборна — сколько часов они провели в зале, будучи свидетелями. Ты вряд ли мечтаешь о такой славе.

И в самом деле вряд ли, подумала старшая сестра Эмброуз. Ее воображение живо нарисовало малоприятную картину. Сэр такой-то или сякой-то будет выступать в качестве обвинителя; высокий, с крючковатым носом, он будет устрашать ее своим жутким взглядом, заложив большие пальцы за пояс мантии.

«А теперь, старшая сестра Эмброуз, может быть, расскажете его чести и господам присяжным, что вы делали, когда подслушивали беседу между обвиняемой и ее кузиной?»

Смешки в зале. Судья, внушающий страх ужасным красно-белым париком, свешивается вниз со своего места: «Если еще хоть раз раздастся этот смех, я прикажу освободить помещение».

Тишина. Сэр такой-то вновь правит бал: «Так что же, старшая сестра Эмброуз…»

Нет, она точно не жаждала такой славы.

— Думаю, ты права, Беа, — сказала она. — В конце концов, следователь ведь не спрашивал меня, не доводилось ли мне когда-либо подслушать, как они ссорятся.

— Конечно, не спрашивал и, если повезет, никогда не спросит.

Мисс Шарп почувствовала, что пора сменить тему разговора.

— Как это воспринял доктор Штайнер? — спросила она. — Ты всегда говорила, что он стремился добиться перевода мисс Болем в другое подразделение.

— Это еще одно весьма странное обстоятельство! Доктор Штайнер был ужасно огорчен. Я уже говорила тебе, что он был с нами, когда мы обнаружили тело? Представляешь, он едва мог себя контролировать! Доктор повернулся к нам спиной, и я заметила, что у него дрожат плечи. Он плакал, как мне кажется. Я никогда не видела его настолько расстроенным. Ну разве люди не странные, Беа?!

Это прозвучало как яростный вопль удивления и протеста. Люди действительно странные! Тебе кажется, ты их знаешь. Ты работаешь с ними, иногда долгие годы. Ты проводишь с ними больше времени, чем с семьей или близкими друзьями. Ты знаешь каждую морщинку на их лицах. И все это время они остаются далекими и загадочными. Загадочными, как доктор Штайнер, рыдавший над бездыханным телом женщины, которую никогда не любил. Загадочными, как доктор Бейгли, который долгие годы встречался с Фредерикой Саксон, пока об этом не узнала мисс Болем и не рассказала его жене. Загадочными, как мисс Болем, которая унесла бог знает какие тайны с собой в могилу. Мисс Болем, обычная, скучная серая мышка Энид Болем, которая вызвала у кого-то такую лютую ненависть, что умерла от удара стамеской в сердце. Загадочными, как тот неизвестный сотрудник клиники, который придет на работу в понедельник утром, и будет одет как обычно, и выглядеть будет как обычно, говорить и улыбаться как обычно, оставаясь при этом жестоким убийцей.

— Улыбчивый подлец, подлец проклятый![47] — вдруг произнесла старшая сестра Эмброуз. Ей казалось, это цитата из какой-то пьесы. Вероятно, пера Шекспира, как и большинство цитат. Но заключенное в этих нескольких словах негодование соответствовало ее настроению.

— Что тебе нужно, так это поесть, — уверенно заявила мисс Шарп. — Что-нибудь легкое и питательное. Может, оставим кастрюлю в покое до завтрашнего вечера, а пока просто перекусим вареными яйцами?

Она ждала его у входа в Сент-Джеймсский парк, как они договорились. Когда пересекал Молл и увидел у памятника хрупкую фигурку с печально опущенной головой, Нейгл испытал к ней почти жалость. Сегодня была чертовски промозглая ночь, чтобы просто так здесь стоять. Но первые же ее слова убили всякое желание ее жалеть.

— Надо было встретиться в другом месте. Хотя тебе, конечно, удобно и здесь. Ты же идешь домой. — Ее голос звучал, как голос сварливой, заброшенной мужем жены.

— Тогда вернись в квартиру. — Он мягко поддразнил ее. — Мы можем сесть на автобус.

— Нет. Только не туда. Не сегодня.

Он улыбнулся в темноте, и они вместе ступили в черный сумрак деревьев. Они держались на некотором расстоянии друг от друга, и она не делала попыток приблизиться к нему. Он посмотрел на нее и увидел, что ее лицо стало спокойным и почти безмятежным, на нем не было заметно и следа слез. Она казалась безумно усталой. Внезапно она сказала:

— Этот следователь очень симпатичный. Думаешь, он нас подозревает?

Что ж, вот она, просьба о поддержке, какая-то детская необходимость почувствовать себя защищенной. И все же ее голос звучал так, словно ей все безразлично. Он резко бросил:

— Скажи на милость, а с какой стати он должен нас подозревать? Меня вообще не было в клинике, когда она умерла. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— Но со мной-то все не так. Я там была.

— С тебя быстро снимут подозрения. Доктора об этом позаботятся. Такое бывало и раньше. Ничего плохого не случится, если ты будешь сохранять спокойствие и слушать во всем меня. А я хочу, чтобы ты сделала следующее.

Она внимала ему смиренно, как дитя, но, глядя на ее усталое невыразительное лицо, он чувствовал себя так, словно находится в обществе совершенно постороннего человека. Он непроизвольно задал себе вопрос, а смогут ли они когда-нибудь освободиться друг от друга? И вдруг почувствовал, что жертвой была отнюдь не она.

Когда они подошли к озеру, она остановилась и устремила взгляд на воду. Из темноты донеслись приглушенные крики и шлепанье утиных крыльев. Он ощутил запах ночного бриза, соленого, словно морской ветер, и задрожал. Повернувшись, чтобы рассмотреть ее лицо, отмеченное печатью усталости, он представил совсем иную картину: белая шапочка медсестры, возвышающаяся над широким лбом, собранные в пучок желтые волосы, огромные серые глаза, не выдающие никаких чувств. Пробуя найти решение, он погрузился в раздумье над новой идеей. Естественно, это может ничем не закончиться. Это запросто может ничем не закончиться. Но вскоре дело будет сделано, и он сможет избавиться от Дженни. Через месяц он уже будет в Париже, но ведь до Парижа лететь всего час, так что он часто будет сюда приезжать. А ради избавления от Дженни, которая больше не будет стоять у него на пути, и возможности начать новую жизнь, несомненно, стоит попытаться. В жизни может выпасть и худший жребий, чем жениться на наследнице состояния в тридцать тысяч фунтов.

Сестра Болем открыла дверь одного из однотипных домов по адресу: Реттингер-стрит, 17, почтовый округ СЗ-1, и ощутила уже знакомое ей зловоние первого этажа, в котором смешался запах масла для жарки, мебельной полироли и затхлой мочи. Коляска для близнецов стояла у двери с испачканным матрасиком, переброшенным через ручку. Запах еды был не таким сильным, как обычно. Сегодня она пришла очень поздно, и жильцы первого этажа, вероятно, давно закончили ужинать. Плач младенца, заглушаемый шумом телевизора, едва доносился до нее. И еще она услышала звуки государственного гимна — служба Би-би-си завершала рабочий день.

Она поднялась на второй этаж. Здесь еще слабее пахло пищей и доминировал запах средства для дезинфекции. Сосед со второго этажа был так же одержим чистотой, как сосед из подвала — пьянством. Как и всегда, на подоконнике у окна на лестничной площадке была записка. Сегодня в ней было написано: «Не оставляйте здесь свои грязные бутылки из-под молока. Этот подоконник является частной собственностью. Это относится к вам». Из-за покрытой коричневым лаком двери даже в столь поздний час был слышен рев пылесоса, включенного на полную мощность.

Теперь на четвертый этаж, в свою собственную квартиру. Она остановилась на самой нижней ступеньке последнего лестничного пролета и, как посторонний человек, попыталась оценить свои жалкие попытки облагородить это место. Стены были покрашены белой эмульсионной краской. Ступеньки — покрыты серым драгетом. На двери яркого лимонно-желтого цвета красовалось дверное кольцо в виде головы лягушки. На стене, аккуратно расположенные одна над другой, висели три гравюры с изображением цветов; она купила их на рынке на Бервик-стрит. До сегодняшнего вечера она была довольна плодами своих усилий. Благодаря им вход приобрел вполне приличный вид. Иногда ей даже казалось, что кого-нибудь, например миссис Босток и даже старшую сестру Эмброуз из клиники, можно пригласить домой на чашечку кофе, не испытывая при этом потребности извиняться или что-либо объяснять. Но сегодня, словно навсегда освобожденная от самообмана бедности, она увидела свое жилище таким, каким оно было в действительности, — омерзительным, темным, душным, зловонным и жалким. Сегодня она впервые могла с полной уверенностью осознать, как сильно ненавидела каждый кирпич дома номер семнадцать по Реттингер-стрит.

Она шла по ступенькам очень тихо, все еще не готовая к тому, чтобы войти. Оставалось так мало времени, чтобы что-то придумать, что-то спланировать. Она точно знала, что откроется ее взору, когда она распахнет дверь комнаты матери. Ее кровать стояла у окна. Летними вечерами миссис Болем могла лежать и наблюдать за тем, как садится солнце за зубчатым нагромождением крыш со скатами с извилистыми дымовыми трубами и в отдалении темнеют башенки станции «Сент-Панкрас» на фоне пламенеющего неба. Сегодня занавески будут задернуты. Медсестра, обслуживающая больных на дому, уже должна была уложить мать в постель, оставить телефон и переносное радио на прикроватной тумбочке вместе с колокольчиком, которым при необходимости можно было воспользоваться, чтобы позвать на помощь соседку снизу. Прикроватная лампа матери будет включена, светясь, как маленький островок света в темноте. На другом конце комнаты в электрическом камине будет гореть одно полено, всего одно, чего по их весьма экономным подсчетам должно быть достаточно для поддержания уюта и комфорта в октябрьский вечер. Как только она откроет дверь, то встретится взглядом с глазами матери, лучащимися счастьем и предвкушением встречи. За этим последуют все то же невыносимо радостное приветствие, все те же бесконечные доскональные расспросы о том, как прошел день.

«У тебя хорошо прошел день в клинике, дорогая? Почему ты опоздала? Что-нибудь случилось?»

И как она на это ответит: «Ничего особенного, мамочка, если не считать того, что кто-то убил кузину Энид ударом в сердце и мы наконец-то разбогатеем».

И что теперь будет? Или, о милостивый боже, чего отныне не будет никогда? Больше никакого запаха полироли и подгузников. Больше никакой необходимости ублажать гарпию с третьего этажа, на тот случай если ей придется подняться на звон колокольчика. Больше никакого наблюдения за счетчиком электричества и раздумий о том, достаточно ли тепло и не надо ли включить камин на полную мощность. Больше никаких благодарностей кузине Энид за чеки, что она великодушно дарила им дважды в год, один в декабре — как нельзя более кстати, к Рождеству, — а второй в конце июля — последний раз с его помощью заплатили за такси и дорогой отель, где обслуживали инвалидов, готовых платить за доставляемые ими неприятности. Больше никакой необходимости считать дни и следить за календарем, гадая, расщедрится ли Энид и в этом году. Никакой необходимости принимать чек с подобающей благодарностью, скрывая изо всех сил ненависть и негодование, которое так и подмывало порвать эту бумажку и бросить ее в некрасивое, самодовольное, снисходительное лицо кузины. Никакой необходимости подниматься вновь и вновь по этим ступенькам.

Они могли бы купить дом в пригороде, о котором говорила ее мать. В одном из более престижных пригородов, разумеется, недалеко от Лондона, откуда ей было бы удобнее добираться до клиники (неразумно отказываться от работы, прежде чем в этом возникнет острая необходимость), с участком, маленьким садиком и, возможно, даже с видом на деревенскую улочку или луг. Может быть, они даже приобретут небольшую машину. Она научится водить. А потом, когда мать нельзя будет оставлять одну, они начнут целые дни проводить вместе. Это означало конец гнетущего волнения за будущее. Теперь у нее не было причин представлять мать в палате для хронических больных, за которыми ухаживают переутомленные незнакомые люди, в окружении дряхлых, страдающих недержанием старух и ожидании печального конца.

К тому же эти деньги позволят купить не столь необходимые, но все же приятные вещи. Она обновит свой гардероб. Ей больше не придется ждать распродаж каждые два года, если она захочет иметь костюм более или менее высокого качества. Она сможет одеваться красиво, действительно красиво, расходуя в два раза меньше денег, чем Энид тратила на уродливые юбки и костюмы. Наверное, ими забиты все шкафы в кенсингтонской квартире. Кому-то придется их разобрать. Но кому нужны эти тряпки? Кто захочет взять хоть что-нибудь, принадлежавшее кузине Энид? Кроме ее денег. Кроме ее денег. Кроме ее денег. А что, если она уже написала письмо юристу о намерении изменить завещание? Нет, это невозможно!

Сестра Болем подавила охватившую ее панику и попыталась еще раз тщательно обдумать эту возможность. Она уже столько раз размышляла об этом раньше! Если предположить, что Энид написала письмо в среду вечером… Допустим, она действительно его написала. Тем вечером она не успела бы отнести его на почту до закрытия, так что письмо могло быть получено только сегодня утром. Все знали, как много времени уходит у адвокатов на то, чтобы что-то сделать. Даже если бы Энид указала, что это срочное дело и успела отправить письмо в среду, новое завещание вряд ли могло быть готово для подписания. А если и было готово и ждало часа, когда его положат в плотный, официального вида, конверт, то какое это имело значение? Кузина Энид больше не могла подписать его своей округлой, справедливой, почти детской рукой, которая всегда так соответствовала ее облику. Кузина Энид уже никогда ничего не подпишет.

Она снова подумала о деньгах. Не о своей доле. Теперь она вряд ли могла принести ей счастье. Но даже если ее арестуют за убийство, никто не сможет помешать мамочке унаследовать ее долю. Никто! Но ей необходимо каким-то образом немедленно завладеть частью наличных. Все знают, что завещание проверяется долгие месяцы. Будет ли это очень бессердечно и подозрительно, если она отправится к солиситору Энид, объяснит, насколько они бедны, и спросит, что можно сделать? Или благоразумнее обратиться в банк? Вероятно, солиситор сам пошлет за ней. Конечно, пошлет. Она и ее мать приходятся умершей ближайшими родственниками. И как только будет оглашено завещание, она сможет тактично поднять вопрос о выплате аванса. Ведь это будет звучать вполне естественно? А попросить об авансе в размере одной сотни фунтов — это совсем немного для человека, который должен унаследовать тридцать тысяч.

И тут она поняла, что не может больше терпеть. Струна неимоверного напряжения оборвалась. Она не заметила, как преодолела несколько последних ступеней и вставила ключ в замок. В следующее мгновение она оказалась в квартире и метнулась в комнату матери. Завывая от страха и боли, рыдая так, как не рыдала с детства, она бросилась на грудь матери и ощутила поддержку и удивительную силу ее хрупких трясущихся рук. Эти руки качали ее, словно ребенка. Любимый голос ласково убаюкивал. Из-под дешевой ночной рубашки она ощутила знакомый запах мягкой плоти.

— Тихо, моя родная. Моя девочка. Успокойся. Что случилось? В чем дело? Расскажи мне, моя дорогая.

И сестра Болем рассказала.

Со времени своего развода, что произошел два года назад, доктор Штайнер делил дом в Хэмпстеде с овдовевшей сестрой. У него была собственная гостиная и кухня, что позволяло им с Розой реже видеться, подпитывая иллюзию, будто они хорошо ладят. Роза была культурным снобом. Ее дом стал основным местом сборищ неработающих актеров, поэтов-однотомников, эстетов, позирующих почти как артисты балета, и писателей, которые предпочитали рассуждать о своем творчестве в атмосфере сочувствия и понимания, а не заниматься им. Доктор Штайнер не протестовал против их присутствия. Он просто следил за тем, чтобы они ели и пили за счет Розы, а не его. Он прекрасно знал, что его профессия была чем-то вроде некоего клейма в глазах сестры и что представление его как «моего брата Пола — известного психоаналитика» в какой-то мере служило компенсацией за низкую арендную плату, которую он нерегулярно вносил, и мелкие неудобства, причиняемые его близким соседством. Штайнер вряд ли мог так комфортно и экономно устроиться, будь он управляющим банка.

Сегодня ночью Розы не было. Просто возмутительно и неуважительно с ее стороны отсутствовать в такой вечер, когда он нуждался в ее обществе, но такое поведение было свойственно ей. Служанки-немки тоже не было, скорее всего она ушла без позволения, поскольку пятница не относилась к тем дням, когда она могла уходить рано. На собственной кухне его уже ждал готовый салат и суп, но даже подогреть суп казалось ему выше его сил. Бутерброды, которые доктор без всякого удовольствия проглотил в клинике, перебили аппетит, но не утолили желание съесть что-нибудь белковое, желательно горячее и надлежащим образом приготовленное. Но он не хотел ужинать в одиночестве. Налив стакан хереса, Штайнер ощутил потребность с кем-нибудь поговорить — с кем угодно, причем об убийстве. Потребность была очень острой. Он подумал о Вэлде.

Его брак с Вэлдой был обречен с самого начала, как и, должно быть, любой брак, в котором муж и жена в принципе игнорируют взаимные потребности и при этом тешатся иллюзией, что между ними царит идеальное взаимопонимание. Доктор Штайнер не был убит горем из-за развода, но ощущал некое беспокойство и огорчение, а впоследствии еще и мучился от иррационального чувства вины и собственной несостоятельности. Вэлда, напротив, судя по всему, наслаждалась свободой. Когда они встречались, доктор всегда поражался: она словно светилась здоровьем. Они не избегали друг друга, так как встречи с бывшим мужем и брошенными любовниками с проявлением величайшей доброжелательности и благодушия являли собой то, что в понимании Вэлды называлось цивилизованным поведением. Она не вызывала у доктора Штайнера особой симпатии или восхищения. Он любил общество женщин, которые были хорошо эрудированны, хорошо образованны, умны и серьезны. Но не с такими женщинами он любил ложиться в постель. Он знал все об этой причиняющей столько неудобств дихотомии[48]. Поиск ее причин занял немало времени на приемах у его дорогостоящего аналитика. Но, к сожалению, знать — одно дело, а что-то изменить — совсем другое, как ему могли бы сказать некоторые пациенты. А когда они жили с Вэлдой (в крещении Миллисент), бывали и такие времена, когда ему и в самом деле не хотелось быть другим.

Телефон звонил уже примерно минуту, когда она взяла трубку и он сообщил ей о мисс Болем. Очевидно, у нее дома было полно людей — слышался шум музыки и звон бокалов. Доктор даже засомневался в том, что она его услышала.

— Что это? — раздраженно спросил он. — У тебя вечеринка?

— Всего пара приятелей. Подожди, сделаю музыку потише. Так что ты сказал?

Доктор Штайнер все повторил. На этот раз реакция Вэлды была именно такой, как он ожидал.

— Убита! Нет! Дорогой, как это неприятно! Мисс Болем… А это разве не та занудная старая заведующая, которую ты ненавидел? Та самая, что пыталась обсчитать тебя, когда речь шла о дорожных расходах?

— Я не могу сказать, что ненавидел ее, Вэлда. В некотором смысле я ее уважал. Она всегда оставалась бескомпромиссно честной. Конечно, она была довольно навязчива, запугана собственной подсознательной агрессивностью, вероятно, сексуально фригидна…

— Об этом я и говорю, дорогой! Я знаю, ты терпеть ее не мог. О, Поли, никто ведь не подумает, что это сделал ты, правда?

— Конечно, нет. — Доктор Штайнер уже начинал жалеть о своем порыве довериться Вэлде.

— Но ты ведь всегда считал, что кто-то должен от нее избавиться.

Разговор начинал походить на диалог из кошмарного сна. Громкие басы проигрывателя глухо стучали, вторгаясь в визгливую какофонию вечеринки, и кровь в висках доктора Штайнера билась с этим ритмом в унисон. Скоро у него начнется жуткая головная боль.

— Я всего лишь имел в виду, что ее следовало перевести в другую клинику, а не бить по голове тупым предметом.

Эта тривиальная фраза пробудила любопытство Вэлды. Насилие всегда завораживало ее. Он знал, что ее воображение уже нарисовало брызги крови и мозга жертвы.

— Дорогой, я должна услышать об этом все. Почему бы тебе не приехать?

— Вообще-то я об этом думал, — признался доктор Штайнер. И тут же лукаво добавил: — Есть пара-тройка деталей, которые я не могу пересказать по телефону. Но если у тебя вечеринка, это будет не так-то просто. Откровенно говоря, Вэлда, сейчас я не очень настроен вести светские беседы. У меня, похоже, вот-вот начнется приступ головной боли. Произошедшее стало таким страшным потрясением. В конце концов, я был одним из первых, кто увидел тело.

— О мой бедняжка! Послушай, дай мне полчаса, и я выдворю всех друзей.

Судя по доносившимся звукам, доктор Штайнер сделал вывод, что друзья бывшей жены надолго у нее окопались, о чем и сказал ей.

— Вовсе нет. Мы в любом случае собирались к Тони. Обойдутся и без меня. Я начну их выталкивать, а ты выйдешь из дома примерно через полчаса. Хорошо?

Конечно, хорошо. Положив трубку, доктор Штайнер решил, что у него как раз осталось время помыться и спокойно переодеться. Он погрузился в раздумье о выборе галстука. Головная боль, казалось, непостижимым образом отступила. Прямо перед его уходом зазвонил телефон. Он с некоторым опасением посмотрел на аппарат. Возможно, Вэлда передумала насчет того, чтобы выпроводить друзей и провести время с ним. В конце концов, она часто так поступала во времена, когда они были женаты. Штайнер с раздражением отметил, что движение его руки, протянутой к трубке, было не совсем четким и уверенным. Но звонившим оказался всего лишь доктор Этридж, который хотел сообщить, что назначил экстренное заседание лечебно-медицинской комиссии клиники на завтра, на восемь вечера. Охваченный чувством облегчения и мгновенно забывший о мисс Болем, доктор Штайнер едва удержался от того, чтобы не совершить дикую глупость и спросить, чему оно будет посвящено.

Если бы Ральф и Соня Босток жили в Клэпхеме, их квартира считалась бы полуподвальной. Но так как они все же обитали в Хэмпстеде, фактически в полумиле от дома доктора Штайнера, маленькая деревянная дощечка, надписанная с безупречным вкусом, приглашала гостей в квартиру на уровне сада. Живя здесь, они платили примерно двенадцать фунтов в неделю за приемлемый по социальным меркам адрес и привилегию любоваться покатой зеленой лужайкой из окна гостиной. Они засадили эту лужайку крокусами и нарциссами, и весной эти цветы, умудрявшиеся расцветать при почти полном отсутствии солнца, по крайней мере создавали иллюзию, будто из квартиры есть выход в сад. Осенью, однако, вид был менее приятным, и сырость, поднимавшаяся с покатого участка земли, проникала в комнату. В квартире было шумно. Через два дома располагалась начальная школа, а в квартире на первом этаже жила молодая семья. Ральф Босток, разливая напитки тщательно отобранным друзьям семьи и поднимая голос, чтобы заглушить рев детей, которые в очередной раз капризничали в ванной, часто повторял:

— Извините за шум. Боюсь, интеллигенция начала размножаться, но, увы, не воспитывать своих крикливых отпрысков. — Он любил давать едкие комментарии, причем некоторые были весьма умны, но иногда он слишком увлекался. Его жена всегда опасалась, как бы он не поведал одну и ту же остроту дважды все тем же гостям. Вряд ли что-то еще может сыграть в жизни мужчины столь же роковую роль, как приобретение репутации человека, который повторяет свои шутки.

Сегодня Ральф ушел на какое-то политическое мероприятие. Соня одобрила его поход туда — встреча могла оказаться для него важной, и не возражала против того, чтобы побыть одной. Ей требовалось время подумать. Она прошла в спальню и сняла костюм, как следует встряхнула его и повесила в шкаф, а потом надела халат из коричневого бархата. Затем Соня села у туалетного столика. Надев повязку из крепа, убиравшую волосы со лба, она принялась смывать косметическим молочком макияж с лица. Она устала гораздо больше, чем казалось сначала, и ей хотелось выпить, но ничто не могло заставить ее отвлечься от ежевечернего ритуала. Нужно о многом подумать, многое спланировать. Серо-зеленые глаза, веки которых были покрыты кремом, спокойно смотрели на нее из зеркала. Наклонившись вперед, миссис Босток внимательно изучила мелкие складочки на нежной коже под каждым глазом и увидела первые следы старения. В конце концов, ей ведь всего двадцать восемь. Пока нет причин для беспокойства. А вот Ральфу в этом году уже тридцать. Время неумолимо шло вперед. Если они собирались чего-то достичь, то больше нельзя было его терять.

Она задумалась о тактике. Сложившаяся ситуация требовала крайне осторожных действий и не давала права на ошибку. А одну Соня уже совершила. Перед искушением ударить Нейгла по лицу устоять не удалось, но все же это была ошибка, и, возможно, весьма серьезная, чересчур сильно отдающая вульгарным эксгибиционизмом, для того чтобы считать ее незначительной. Кандидаты в заведующие административно-хозяйственной частью не бьют дежурных по лицу, даже если крайне раздражены, особенно если хотят произвести впечатление людей спокойных, авторитетных и компетентных. Она вспомнила выражение лица мисс Саксон. Но уж Фредерика Саксон не в том положении, чтобы кого-то судить. Жаль, что при этом присутствовал доктор Штайнер, но все произошло так быстро, что она даже не могла быть уверена, видел ли он что-нибудь. А крошка Придди не имела никакого значения.

Нейглу придется уйти, конечно, как только ее назначат. Здесь тоже надо будет проявить осторожность. Он дерзкий малый, но клинике может прийтись без него туго, и консультанты об этом знают. Хороший дежурный важен для их спокойствия, особенно когда он с готовностью и знанием дела выполняет мелкие ремонтные работы, которые часто бывают необходимы. Ей точно не прибавит популярности такой шаг, из-за которого всем придется ждать появления специалиста из технической службы всякий раз, когда будет рваться шнур для подъема окна или потребуется заменить пробку. Нейгл уйдет, но она со всей предусмотрительностью должна будет заранее начать искать ему хорошую замену.

Сейчас основная забота — заручиться поддержкой консультантов в плане ее назначения. Она могла быть уверена в докторе Этридже, а его голос имеет наибольшее значение. Но все же он не единственный. Если ей предложат должность в качестве исполняющей обязанности и все пойдет хорошо, то комитет по управлению лечебными учреждениями вряд ли будет спешить с объявлением об открывшейся вакансии. Скорее всего руководство подождет либо пока убийство раскроют, либо пока полиция сдаст дело в архив. Только от нее зависело, сможет ли она закрепиться на этом месте за несколько месяцев неопределенности. Ни в коем случае нельзя пускать все на самотек. Когда в системе подведомственных учреждений случались неприятности, комитеты, как правило, брали на работу человека извне. Безопаснее всего было ввести в коллектив постороннее лицо, не пропитанное разрушительной атмосферой интриг. Слово секретаря, несомненно, будет иметь вес. Решение встретиться с ним в прошлом месяце и попросить совета по работе над дипломом Института медицинских администраторов было мудрым шагом. Ему нравилось, когда сотрудники стремились повысить квалификацию, и, как любой мужчина, он был польщен тем, что у него попросили совета. Но дураком он не был. Да к тому же она являлась наиболее подходящим кандидатом с точки зрения комитета по управлению лечебными учреждениями, и он это знал.

Расслабившись, она уже рисовала себе картины успеха. «Моя жена — заведующая административно-хозяйственной частью в клинике Стина». Звучит намного более впечатляюще, чем «Вообще-то моя жена сейчас работает секретарем. В клинике Стина, если хотите знать».

А меньше чем в двух милях от этого дома, в морге на севере Лондона, в это самое время тело мисс Болем, упакованное плотно, как сельдь в ящике со льдом, медленно коченело под покровом осенней ночи.

Глава пятая

Если в клинике Стина и могло произойти убийство, пятница была для этого самым подходящим днем. Учреждение было закрыто по субботам, так что полиция могла работать в здании без всяких помех вроде пациентов и персонала. Персонал, очевидно, решил с радостью воспользоваться двухдневной передышкой, чтобы оправиться от шока, решить на досуге, как достойно отреагировать на случившееся и поискать утешения и поддержки в обществе друзей.

День Адама Дэлглиша начался рано. Он запросил в местном отделе уголовного розыска отчет о краже в клинике Стина, и бумаги уже лежали у него на столе вместе с распечатками вчерашних допросов. Кража озадачила местных полицейских. Не было никаких сомнений в том, что кто-то проник в клинику и что 15 фунтов исчезли. Гораздо меньше уверенности было в том, что оба эти факта как-то связаны между собой. Сержанту местного отделения показалось странным, что обычный вор выбрал именно тот ящик, в котором лежали деньги, проигнорировав сейф и не притронувшись к серебряной чернильнице в кабинете главного врача. С другой стороны, Калли точно видел, как какой-то мужчина выходил из клиники, причем и у него, и у Нейгла было алиби на предположительное время появления вора в клинике. Местный отдел уголовного розыска подозревал Нейгла в том, что он прибрал к рукам деньги, когда находился в здании один, но их у него не нашли, а веских доказательств этой версии не обнаружили. Кроме того, дежурный нашел бы немало возможностей заняться мошенничеством в клинике, если бы был к этому склонен, но за ним ничего такого не числилось. Все это просто сбивало с толку. В полиции до сих пор изучали досье Нейгла, но не слишком надеялись на успех. Дэлглиш попросил немедленно сообщать ему о любом продвижении в расследовании и отправился с сержантом Мартином осматривать квартиру мисс Болем.

Мисс Болем жила на шестом этаже внушительного многоквартирного дома из красного кирпича неподалеку от Кенсингтон-Хай-стрит. С ключом проблем не возникло. Консьержка передала его полиции с формальными и небрежными соболезнованиями по поводу смерти мисс Болем. Казалось, она испытывала некую необходимость упомянуть об убийстве и вместе с тем ухитрилась создать впечатление, будто квартиросъемщики в большинстве своем обладают достаточно хорошим вкусом, для того чтобы уходить из этой жизни более традиционным способом.

— Это не получит нежелательной огласки, я надеюсь, — пробормотала она, сопровождая Дэлглиша и сержанта Мартина на лифте. — Наши квартиры считаются элитными, и компания очень тщательно отбирает квартиросъемщиков. Раньше у нас никогда не случалось подобных инцидентов.

Дэлглиш с трудом поборол желание заметить, что убийца мисс Болем, очевидно, не опознал ее как одного из квартиросъемщиков упомянутой компании.

— Огласка вряд ли как-то повлияет на сдачу квартир, — подчеркнул он. — Убийство все-таки произошло не здесь.

Из уст консьержки послышалось бормотание, что она очень на это надеется.

Они медленно поднялись на шестой этаж в старомодном, обшитом панелями лифте. Воздух, казалось, потяжелел от неодобрения, с которым дама относилась к происходящему.

— Вы вообще знали мисс Болем? — поинтересовался Дэлглиш. — Насколько мне известно, она жила здесь несколько лет.

— Я знала ее достаточно, чтобы здороваться по утрам, не более того. Она в самом деле была очень тихим жильцом. Но в конце концов, все наши жильцы такие. Она прожила в доме лет пятнадцать, я полагаю. Раньше квартиросъемщиком была ее мать и они жили тут вместе. Когда миссис Болем умерла, дочь переоформила договор аренды на себя. Это было еще до моего прихода сюда.

— Ее мать умерла здесь?

Консьержка поджала губы.

— Миссис Болем умерла в доме престарелых в деревне. С ее смертью было связано нечто неприятное, я полагаю.

— Вы хотите сказать, она покончила с собой?

— Так мне говорили. Как я уже упоминала, это произошло до того, как я устроилась сюда на работу. Естественно, я никогда не намекала на этот факт мисс Болем или кому-либо из квартиросъемщиков. Такое не будешь обсуждать со всем и каждым. И правда, казалось, что у них очень несчастливая семья.

— Сколько платила за аренду мисс Болем?

Консьержка замялась, прежде чем ответить. Очевидно, этот вопрос относился к категории вопросов, которые ей в принципе не должны были задавать. Затем, словно с неохотой признав авторитет полиции, она ответила:

— Цены на наши квартиры на пятом и шестом этажах с двумя спальнями составляют от четырехсот девяноста фунтов, не включая налоги.

Это примерно половина заработка мисс Болем, подумал Дэлглиш. Слишком много для человека, не имеющего личного состояния. Ему еще предстоит встретиться с солиситором покойной, но все говорило в пользу того, что в оценке дохода кузины сестра Болем была не так уж далека от правды.

Он отпустил консьержку, когда они оказались у двери квартиры, и они с Мартином вошли внутрь.

Осмотр личных вещей и всего того, что осталось после человека, чья жизнь оказалась прерванной, входил в число обязанностей, которые Дэлглиш всегда находил немного неприятными. Результаты подобных осмотров слишком часто выставляли покойного в невыгодном свете. За время службы Дэлглиш с интересом и жалостью изучил столько оставленных умершими мелочей! Несвежее белье, в спешке рассованное по ящикам, личные письма без грана здравого смысла, неоплаченные счета, старые фотографии, картины и книги, которые покойные вряд ли бы выбрали для того, чтобы продемонстрировать свой вкус любопытному и вульгарному миру, свидетельства семейных секретов, просроченная косметика в жирных баночках, черты несчастливой и беспорядочной жизни… Боязнь умереть без отпущения грехов давно вышла из моды, но большинство людей, если они вообще об этом думали, надеялись на то, что время уберет за ними всю грязь. Откуда-то из детства пришло воспоминание, и до него донесся голос его старой тети, которая увещевала его сменить майку: «А если ты попадешь под машину, Адам? Что люди подумают?» На самом деле вопрос был вовсе не таким абсурдным, каким казался десятилетнему ребенку. Время дало ему понять: этот вопрос касался одной из самых главных забот человечества — опасения «потерять лицо».

Но Энид Болем, похоже, жила так, словно в любой день ожидала внезапной смерти. Никогда еще не доводилось Дэлглишу осматривать квартиру столь чистую и с таким рвением убранную. Даже ее немногочисленные средства для макияжа, щетка и расческа для волос были разложены на туалетном столике с образцовой аккуратностью. Массивная двуспальная кровать была заправлена.

Пятница, очевидно, была днем, когда мисс Болем меняла постельное белье. Грязные простыни и наволочки были сложены в бельевой бак, который с открытой крышкой стоял на стуле. На прикроватном столике не было ничего, кроме маленьких дорожных часов, графина воды и Библии с лежащим рядом буклетом, в котором указывалось, какой отрывок надо читать каждый день, и разъяснялась его мораль. В ящике столика обнаружили лишь пузырек аспирина и аккуратно свернутый носовой платок. Номер в отеле и то рассказал бы больше о своем постояльце.

Вся мебель была старой и массивной. Резная дверь платяного шкафа красного дерева бесшумно распахнулась, открыв ряды плотно сложенной одежды. Вещи были дорогие, но немодные. Мисс Болем покупала их в магазине, что до сих пор обслуживал преимущественно пожилых достопочтенных провинциальных вдов. Там были добротные юбки неопределенного цвета, тяжелые пальто, сшитые так, чтобы пережить дюжину английских зим, шерстяные платья, которые не могли оскорбить чей бы то ни было взгляд. Стоило закрыть платяной шкаф, как тут же представлялось невозможным вспомнить и описать хоть один предмет гардероба мисс Болем. В углу, сокрытые от света, стояли цветочные горшки, засаженные, несомненно, луковицами растений, рождественское великолепие которых мисс Болем уже не суждено было увидеть.

Дэлглиш и Мартин проработали вместе достаточно много лет, чтобы нуждаться в обмене мнениями, и передвигались по квартире почти в полной тишине. Везде была все такая же массивная старомодная мебель, царил все тот же порядок и чистота. Было трудно поверить, что совсем недавно в этих комнатах кто-то жил, кто-то готовил еду на совершенно безликой кухне. Здесь было очень тихо. На такой высоте, заглушаемый толстыми викторианскими стенами, шум транспорта на Кенсингтон-Хай-стрит отдавался лишь далекой слабой пульсацией. Только настойчивое тиканье старинных часов в коридоре нарушало гнетущую тишину. Ощущался холод, и почти ничем не пахло, если не считать аромата цветов. Они были повсюду. Один горшок с хризантемами располагался на столике в коридоре, еще один — в гостиной. На подоконнике в спальне ютился небольшой горшочек с анемонами. На буфете в кухне стоял более высокий медный сосуд с опавшими осенними листьями, собранными, вероятно, во время недавней прогулки в деревне. Дэлглиш не любил осенние цветы — хризантемы, которые упрямо отказываются умирать, гордо поднимая растрепанные головы даже над гниющим стеблем, не имеющие запаха георгины, которые годятся только для того, чтобы расти стройными рядами в муниципальных парках. Его жена умерла в октябре, и он давно знал, что такое потери, которые следуют за гибелью сердца. Осень больше не была для него приятным временем года, цветы в квартире мисс Болем лишь усиливали общую атмосферу уныния, словно венки на похоронах.

Гостиная была самой большой комнатой в квартире, и здесь находился письменный стол мисс Болем. Мартин оценивающе провел пальцем по столешнице.

— Это сделано из хорошего цельного массива дерева, сэр, не правда ли? У нас дома есть стол вроде этого. Нам он достался от тещи. Знаете, теперь такую мебель не делают. Конечно, за такой стол ничего не получишь. Он слишком велик для современных комнат, как мне кажется. Но качества у него не отнять.

— На него, несомненно, можно облокотиться, не рискуя рухнуть на землю, — сказал Дэлглиш.

— Об этом-то я и говорю, сэр. Хороший цельный массив. Неудивительно, что мисс Болем от него не отказалась. Достаточно благоразумная особа, я бы сказал, из тех, кто знает, как жить с комфортом. — Он придвинул к столу, за которым уже устроился Дэлглиш, еще один стул, тяжело опустился на него и, казалось, почувствовал себя уютно и комфортно.

Ящики стола оказались не заперты. Верхний выдвинулся без всякого усилия. В нем стояла портативная печатная машинка и металлическая коробочка с папками, причем каждая была аккуратно надписана. В других ящиках и отделениях стола лежали бумага для письма, конверты и письма. Как они и ожидали, все было разложено в идеальном порядке. Они вместе просмотрели архивы. Мисс Болем платила по счетам, как только наступал срок их оплаты, и вела записи всех домашних расходов.

Там было что просмотреть. Сведения о ее капиталовложениях находились в папке с соответствующим названием. После смерти матери трастовые ценные бумаги были выкуплены, а капитал реинвестирован в обыкновенные акции. Портфель был очень хорошо сбалансирован, поэтому едва ли могло возникнуть сомнение в том, что мисс Болем обратилась за консультацией к специалистам и значительно увеличила объем своих активов за последние пять лет. Дэлглиш обратил внимание на имя ее биржевого маклера и солиситора. С ними обоими придется встретиться, прежде чем расследование будет завершено.

Покойная не сохранила почти никаких личных писем; вероятно, немногие из них стоили того, чтобы их беречь. Но было одно, лежавшее под буквой «П», которое могло представлять некий интерес. Оно было написано разборчивым почерком на дешевой линованной бумаге, пришло с адреса в Бэлхеме, и говорилось в нем следующее:

Дорогая мисс Болем!

Мне захотелось написать Вам пару строк, чтобы поблагодарить за все, что Вы сделали для Дженни. Все получилось не так, как мы хотели и просили в своих молитвах, но в отмеренный Им срок мы узнаем, какова Его цель. Я все равно чувствую, что мы поступили правильно, разрешив им пожениться. Это было сделано не только для того, чтобы положить конец разговорам, о чем, как мне кажется, Вы и так знаете. Он пишет, что хотел как лучше. Ее отец и я не знали, насколько испортились их отношения. Она мало с нами общается, но мы будем терпеливо ждать и, может быть, однажды она вновь доверится нам. Она ведет себя очень тихо и не хочет говорить об этом, поэтому мы не представляем, насколько сильно она переживает. Я пытаюсь не испытывать к нему злости. Отец и я считаем, что было бы и правда неплохо, если бы Вы смогли подобрать для Дженни работу в системе здравоохранения. Это действительно очень мило с Вашей стороны предлагать помощь и проявлять участие после всего, что случилось. Вы знаете, что мы думаем о разводах, поэтому теперь она должна искать счастье в работе. Мы с отцом каждый вечер молимся о том, чтобы она его нашла. Еще раз спасибо за участие и поддержку. Если Вам в самом деле удастся найти Дженни работу, я уверена, она вас не подведет. Она усвоила урок, и он дался нелегко всем нам. Но да исполнится Его воля.

С уважением,

Эмили Придди (миссис)

Странно, подумал Дэлглиш, что до сих пор существуют люди, которые могут писать письма, в которых присутствует архаичное сочетание раболепия и самоуважения, бессовестная, но необычайно трогательная эмоциональность. История казалась вполне обыденной, но Дэлглиш не мог соотнести ее с каким-то конкретным отрезком времени. Письмо могло быть написано пятьдесят лет назад; он почти ожидал увидеть, как бумага сморщится и станет ветхой, и ощутить едва уловимый запах ароматической смеси из сухих лепестков. Оно совершенно точно не могло иметь отношение к хорошенькой бестолковой девочке в клинике Стина.

— Едва ли это имеет какое-то значение, — сказал он Мартину. — Но я бы хотел, чтобы ты отправился в Клэпхем и перекинулся парой слов с этими людьми. Нам лучше узнать, что это за супруг. Но почему-то я думаю, он вряд ли окажется загадочным мародером доктора Этриджа. Человек, убивший мисс Болем, все еще находился в здании, когда мы приехали. И мы разговаривали с ним.

В этот момент зазвонил телефон — зловещий резкий звук пронзил тишину квартиры. Дэлглиш сказал:

— Я возьму трубку. Это доктор Китинг с результатами вскрытия. Я попросил его позвонить сюда, если он успеет закончить с ним.

Он вернулся к Мартину через две минуты. Доклад оказался кратким. Дэлглиш заметил:

— Ничего удивительного. Она была здоровой женщиной. Умерла от проникающего ранения в сердце, нанесенного после того, как ее оглушили, это мы и сами предполагали, и была virgo intacta[49], в чем тоже не было причин сомневаться. Что у тебя здесь?

— Это ее фотоальбом, сэр. В основном снимки из лагерей гайдов. Похоже, она каждый год выезжала с девушками.

Вероятно, так проходил ее ежегодный отпуск, подумал Дэлглиш. Он испытывал уважение, граничащее с удивлением, по отношению к людям, которые добровольно отказывались от свободного времени ради чужих детей. Он был не из тех, кто любит детей, и их общество всегда быстро начинало тяготить его. Он взял альбом у сержанта Мартина. Фотографии были небольшими и совсем неинтересными с технической точки зрения, очевидно, их снимали при помощи маленького фотоаппарата. Но они были заботливо расположены на странице, каждая имела подпись на чистом белом поле. Там можно было увидеть гайдов в пеших путешествиях, гайдов, занятых приготовлением еды на примусах, установкой палаток, гайдов, закутанных в одеяла у походного костра, построившихся в ряд для проверки инвентаря. На многих снимках мелькала фигура их предводительницы, полной, по-матерински нежной, улыбающейся. С трудом удавалось связать образ этой полногрудой счастливой экстравертки с жалким трупом на полуподвальном этаже или с властной заведующей, как описывали ее сотрудники клиники. Комментарии под некоторыми фотографиями были лишь тщетной попыткой воскресить в памяти пережитое счастье:

«Суоллоу накрывают на стол. Ширли следит за пудингом».

«Валери «вылетает» из Брауни-гайдов».

«Кингфишеры управляются с мытьем посуды. Фото Сьюзан».

«Капитан нагоняет прилив! Фото Джин».

На последнем снимке мисс Болем стояла в волнах, обнажавших ее полные плечи, в окружении полудюжины своих девочек. Ее волосы свисали вниз плоскими прядями, слипшимися и мокрыми, как водоросли, обрамляя ее счастливое лицо. Два детектива молча разглядывали фотографию. Потом Дэлглиш сказал:

— Не так уж много пока было пролито по ней слез, верно? Только ее кузина не сдержалась, да и то скорее от шока, чем от горя. Интересно, будут ли рыдать по ней сестры Суоллоу или Кингфишер?

Они закрыли альбом и возобновили поиски. Обнаружить им удалось лишь один интересный предмет, зато он был в высшей степени достоин внимания. Это была копия письма, сделанная на пишущей машинке через копирку, от мисс Болем ее солиситору, где она просила его о встрече «в связи с предполагаемыми изменениями в ее завещании, которые они кратко обсудили по телефону вчера вечером».

После визита в Баллантайн-Мэншнз в расследовании открылась зияющая пропасть — одна из непредвиденных задержек, с которыми Дэлглиш так никогда и не научился мириться. Он всегда использовал факторы скорости. Его репутация зависела от темпа, так же как и успешное решение его дел. Он не предавался слишком глубоким раздумьям о последствиях необходимости продолжать выполнять свою работу. Ему достаточно было просто знать, что промедление раздражает его гораздо больше, чем других.

Однако этой приостановки, возможно, и стоило ожидать. Вероятность, что лондонский солиситор окажется на работе в субботу после полудня, была ничтожно мала. Еще более удручающим оказался разговор по телефону, из которого стало ясно, что мистер Бэбкок из конторы «Бэбкок и Ханиуэлл» в пятницу во второй половине дня улетел с женой в Женеву на похороны друга и не вернется в офис в Сити до следующего вторника. Мистер Ханиуэлл в конторе больше вообще не работал, но главный клерк мистера Бэбкока придет в офис утром в понедельник и постарается помочь суперинтенданту. Все это сообщил сторож. Дэлглиш не был уверен в том, насколько ему может помочь главный клерк. Он предпочитал встретиться с мистером Бэбкоком. Солиситор скорее всего предоставит ему массу ценной информации о семье мисс Болем, как и о ее финансовых делах, но получит ее Дэлглиш, вероятно, только после традиционного спектакля с изображением сопротивления со стороны юриста и проявления максимального такта со стороны полиции. Было бы недальновидно подвергать опасности успех всего дела, согласившись на предварительную встречу с клерком.

До тех пор пока не станут известны подробности завещания, не было смысла повторно встречаться с сестрой Болем. Разочарованный провалом своих ближайших планов, Дэлглиш ехал на машине к Питеру Нейглу, на этот раз без сержанта. У него не было четкой цели, но это не особенно его волновало. Время не будет потрачено даром. Следствию больше всего пользы порой приносили такие незапланированные, почти случайные, встречи, когда Дэлглиш говорил, слушал, наблюдал, изучал подозреваемого в его собственном доме или собирал информацию по крупицам из неосмотрительно оброненных фраз о той самой личности, которая является центральной для любого расследования, — о личности жертвы.

Нейгл жил в Пимлико на пятом этаже большого белого оштукатуренного дома в викторианском стиле рядом с Экклстон-сквер. В последний раз Дэлглиш был на этой улице три года назад, когда она, казалось, пришла в состояние необратимой запущенности и упадка.

Но все изменилось. Волна моды и популярности, которая растекается по Лондону самыми непостижимыми путями, огибая один район и бурей проносясь по другому, порой ближайшему, омыла широкую улицу и оставила после себя порядок и процветание. Судя по количеству вывесок контор по недвижимости, перекупщики собственности, которые, как всегда, первыми улавливают ветер перемен, пожинали свою обычную прибыль. Дом на углу казался свежеокрашенным. Тяжелая парадная дверь была открыта. Внутри на доске были указаны имена жильцов, но кнопок звонков не было. Дэлглиш заключил, что квартиры были изолированными и что где-то должен сидеть консьерж, который открывает главную дверь, если в нее позвонят ночью, когда она заперта. Лифта он не увидел, поэтому ему пришлось преодолеть четыре лестничных пролета, чтобы добраться до квартиры Нейгла.

Это был светлый и просторный дом, и очень тихий. Дэлглиш не мог заметить никаких признаков жизни, пока не поднялся на четвертый этаж и не услышал, как кто-то играет на пианино, причем играет хорошо; возможно, это даже был профессиональный музыкант, который решил поупражняться. Каскад дискантовых звуков обрушился на Дэлглиша и постепенно затих, когда он дошел до пятого этажа. Здесь он увидел самую обычную деревянную дверь с тяжелым медным дверным кольцом и прикрепленной над ней карточкой, на которой было всего одно слово — «Нейгл». Он постучал и тут же услышал голос Нейгла, который крикнул: «Войдите!»

Квартира удивила Дэлглиша. Едва ли он догадывался, что предстанет его взгляду, но уж точно не рассчитывал попасть в огромную, просторную, поражающую воображение студию. Она тянулась вдоль всей задней стены дома, а из огромного окна, выходившего на север, открывался панорамный вид на изогнутые дымовые трубы и неправильной формы крыши со скатами. Нейгл был не один. Он сидел, раздвинув колени, на узкой постели, которая стояла на высокой платформе в восточной части комнаты. Напротив него, облаченная лишь в один халат, свернулась Дженнифер Придди. Они пили чай из голубых кружек; поднос с чайником и бутылкой молока покоился на маленьком столике рядом с ними. Картина, над которой недавно работал Нейгл, стояла на мольберте в середине комнаты.

Девушка нисколько не смутилась, увидев Дэлглиша, однако спустила ноги с кровати и одарила его улыбкой, которая казалась счастливой, почти радушной, и, уж конечно, в ней не было ни грана кокетства.

— Хотите чаю? — спросила она.

Нейгл сказал:

— На службе полицейские никогда ничего не пьют, включая чай. Лучше оденься, малышка. Мы же не хотим шокировать суперинтенданта.

Дженнифер снова улыбнулась, придержала полу халата одной рукой, а поднос — другой и исчезла за дверью в дальнем углу студии. Было весьма трудно узнать в этой уверенной чувственной особе робкую заплаканную девочку, которую Дэлглиш впервые увидел в клинике. Он невольно проводил ее взглядом. На ней явно ничего не было, кроме халата Нейгла; ее твердые соски выпирали под тонкой шерстью. Дэлглиш догадался, что совсем недавно эти двое занимались любовью. Когда Дженнифер скрылась из виду, он повернулся к Нейглу и на мгновение увидел в его глазах отблеск приятных воспоминаний. Оба они не произнесли ни слова.

Дэлглиш обходил студию, а Нейгл наблюдал за ним с кровати. В помещении не было ничего лишнего. Почти маниакальная чистота, в которой содержалась студия, заставила Дэлглиша вспомнить об Энид Болем и ее квартире, с которой у этого жилища вряд ли было еще что-то общее. Платформа с простой деревянной кроватью, стулом и маленьким столиком, очевидно, служила хозяину спальней. Остальное пространство студии было занято принадлежностями для живописи, но здесь и следа не было того хаотичного беспорядка, что у непосвященных обычно ассоциируется с жизнью художника. Штук десять больших картин, написанных маслом, были составлены у южной стены комнаты. Дэлглиша поразила их экспрессивность. Нейгл отнюдь не был дилетантом, потакающим своему скромному таланту, а мисс Придди явно была единственной натурщицей Нейгла. Ее пышногрудое зрелое тело предстало перед Дэлглишем в самых разнообразных позах: здесь оно казалось распластанным, там — вытянутым, словно художник получал удовольствие, показывая свою искушенность в области техники живописи. Самая последняя работа осталась на мольберте. На ней Нейгл изобразил девушку, сидевшую на табурете, раздвинув ноги, расслабленно опустив почти детские руки меж бедер, грудь ее дерзко выдавалась вперед. Было что-то такое в этой демонстрации технических навыков, неожиданных зеленых и розовато-лиловых мазках и изощренной игре с оттенками, что разбудило в Дэлглише смутные воспоминания.

— Кто вас обучает? — спросил он. — Сагг?

— Верно. — Нейгл, казалось, нисколько не удивился. — Вы знакомы с его творчеством?

— У меня есть одна его ранняя картина маслом. Обнаженная натура.

— Это отличное вложение денег. Берегите ее.

— Именно это я и намерен делать, — мягко сказал Дэлглиш. — Похоже, она мне нравится. Давно вы у него учитесь?

— Два года. В свободное время, естественно. Еще через три года я сам смогу его учить. Если, конечно, он способен учиться. Он все больше напоминает старую собаку, которая слишком любит свои собственные трюки.

— Похоже, у вас неплохо получается имитировать кое-какие, — отметил Дэлглиш.

— Вы думаете? Это интересно. — Похоже, Нейгл нисколько не обиделся. — Вот почему отъезд пойдет мне на пользу. Я должен уехать в Париж не позднее конца месяца. Я участвовал в конкурсе на стипендию Боллинджера. Старик замолвил за меня словечко, и на прошлой неделе я получил письмо с сообщением, что стипендию я получил.

Как Нейгл ни пытался, ему не удалось скрыть триумф, прозвучавший в голосе. За притворным безразличием скрывался дикий восторг. И он действительно был достоин похвалы. Стипендия Боллинджера не обычная награда. Она предусматривала, насколько знал Дэлглиш, два года проживания в любом европейском городе на весьма щедрые средства и позволяла студенту свободно выбирать, как жить и работать. Траст Боллинджера был учрежден производителем готовых лекарственных форм. Этот человек умер богатым и успешным, но не удовлетворенным. Большие деньги он заработал на порошке для желудка, но его сердце всегда оставалось верно живописи. Особым талантом живописца Боллинджер не обладал, и, судя по коллекции картин, которые он завещал управляющим собственной галереи, окончательно сбив их с толку, вкус вполне соответствовал его творчеству. Но стипендия Боллинджера обеспечила ему долгую память благодарных художников. Боллинджер не верил в то, что искусство процветает в нищете и лучшим вдохновением для художника служит холодный чердак и урчание пустого живота. В молодости он был беден и отнюдь не получал от этого удовольствия. Он много путешествовал в преклонные годы и был счастлив за рубежом. Стипендия Боллинджера позволяла молодым многообещающим художникам насладиться последним, не вкусив горечи первого, и за это стоило побороться. Если Нейгл получил стипендию Боллинджера, вряд ли теперь он будет особенно интересоваться проблемами клиники Стина.

— Когда вы должны уехать? — спросил Дэлглиш.

— Когда захочу. Но в любом случае в конце месяца. Однако я могу уехать и раньше, без предупреждения. Незачем расстраивать кого бы то ни было. — Он мотнул головой в сторону двери, произнося эти слова, а потом добавил: — Вот почему убийство так для меня некстати. Боюсь, это может меня задержать. В конце концов, орудием послужила моя стамеска. И это была не единственная попытка навести на меня подозрения. Пока я находился в общем кабинете в ожидании почты, кто-то позвонил и попросил меня спуститься вниз за бельем. Похоже, это была женщина. Я уже надел пальто и, можно сказать, стоял одной ногой в дверях, поэтому сказал, что заберу его, когда вернусь.

— Вот почему вы подошли к сестре Болем, когда вернулись после отправки почты и спросили ее, готово ли белье?

— Верно.

— Но почему тогда вы не рассказали ей о телефонном звонке?

— Не знаю. Мне казалось, в этом нет смысла. У меня не было желания шататься по кабинету ЛСД-терапии. У меня мурашки бегут по коже от стонов и бормотания пациентов. Когда сестра Болем сказала, что еще ничего не готово, я подумал, что звонила мисс Болем, а об этом не стоило говорить. Она слишком часто вмешивалась в дела медсестер, или им так казалось. В любом случае я ничего не сказал о звонке. Я мог это сделать, но не сделал.

— Мне вы тоже об этом не сказали на первом допросе.

— И снова верно. Правда в том, что случившееся показалось мне несколько странным и я решил немного подумать. Ну что ж, я подумал и готов рассказать вам свою историю. Можете верить или не верить, как вам угодно. Мне все равно.

— Кажется, вы воспринимаете все слишком спокойно для человека, который действительно верит в то, что на него пытались навлечь подозрение в убийстве.

— А я и правда не беспокоюсь. Я, как ни странно, верю: шансы, что в нашей стране в убийстве могут обвинить невиновного, практически равны нулю. Вам должно это польстить. Впрочем, учитывая систему вынесения вердикта присяжными, так же велики шансы, что виновному удастся избежать наказания. Вот почему я не думаю, что вы раскроете это убийство. Слишком много подозреваемых. Слишком много вариантов.

— Посмотрим. Расскажите подробнее об этом звонке. Когда именно это произошло?

— Не помню. Примерно за пять минут до того, как миссис Шортхаус зашла в общий кабинет, по-моему. Но это могло быть и раньше. Может, Дженни помнит.

— Я спрошу, когда она вернется. Какие именно слова вы услышали в трубке?

— Только эти: «Белье готово, если можно, заберите его сейчас, пожалуйста». Я подумал, что звонит сестра Болем, и ответил, что собирался выйти отправить почту и займусь бельем, когда вернусь. Я положил трубку, прежде чем она успела что-либо возразить.

— Вы уверены, что это звонила сестра Болем?

— Совсем не уверен. Естественно, тогда я подумал так, потому что именно сестра Болем всегда звонит насчет белья. Вообще голос был тихий, поэтому мог говорить кто угодно.

— Но голос был женский?

— Да, думаю, так.

— Как бы там ни было, это было ложное сообщение, поскольку нам известно, что на самом деле белье не было рассортировано.

— Да? Но тогда это не имело смысла. Если идея была в том, чтобы заманить меня в подвал и ложно обвинить, то существовал риск, что я могу появиться в неподходящий момент. Сестра Болем, например, вряд ли захотела бы, чтобы я пришел на место преступления с расспросами о белье, если планировала в это время убить свою кузину в архиве. Даже если мисс Болем была убита до того, как позвонили, это все равно не имеет смысла. Предположим, я бы начал что-то вынюхивать и обнаружил тело. Убийца вряд ли пожелал, чтобы его нашли так быстро! В любом случае я не спускался до тех пор, пока не вернулся, отправив почту. К счастью, я находился вне здания. Ящик стоит как раз через дорогу, но я обычно хожу на Бифстик-стрит, чтобы купить «Стандард». Продавец, возможно, меня помнит.

В то время как Нейгл произносил последние слова, в комнату вернулась Дженнифер Придди. Она переоделась в скромное шерстяное платье. Застегивая пояс, она сказала:

— Эта ссора из-за твоей газеты добила бедного старого Калли. Мог бы и дать ему посмотреть ее, милый, когда он попросил. Он лишь хотел взглянуть на своих лошадей.

Нейгл бросил без всякой злобы:

— Подлый старый черт. Он пойдет на что угодно, лишь бы сэкономить три пенса. Почему не может платить за газету хотя бы иногда? Не успеваю я зайти, как он руку за ней протягивает.

— И все же ты был жесток с ним, милый. И дело даже не в том, что ты сам хотел ее почитать. Мы только просмотрели ее, когда были внизу, а потом завернули в нее еду Тигры. Ты же знаешь, какое здоровье у Калли. Любое расстройство вызывает у него боль в животе.

Нейгл выразил свое мнение о животе Калли с экспрессией и оригинальностью. Мисс Придди посмотрела на Дэлглиша, словно призывая его разделить с ней изумленное восхищение перед причудами гения, и пробормотала:

— Питер! Милый, ты ведешь себя просто ужасно!

Она говорила с робким снисхождением, как маленькая женщина, делающая нестрогий выговор. Дэлглиш перевел взгляд на Нейгла, чтобы увидеть его реакцию, но, казалось, художник ничего не слышал. Он неподвижно сидел на кровати и смотрел на них. В льняных коричневых штанах, толстом синем свитере и сандалиях, что были на нем сейчас, он выглядел так же опрятно и по-деловому, как в униформе дежурного. Глаза не выдавали никаких признаков беспокойства, длинные сильные руки были расслаблены.

Под его взглядом девушка беспрестанно расхаживала по студии, прикасаясь с ощущением счастливого обладания к раме картины, проводя пальцами по подоконнику, переставляя вазу с георгинами с одного окна на другое. Выглядело это так, словно она пыталась придать хоть какой-то оттенок уюта этой суровой мужской мастерской и показать, что это ее дом, место, где ее присутствие естественно и уместно. Она нисколько не смущалась, глядя на изображения своего обнаженного тела. Возможно, она даже получала удовольствие от этого своеобразного эксгибиционизма. Внезапно Дэлглиш спросил:

— Вы помните, мисс Придди, чтобы кто-нибудь звонил мистеру Нейглу, когда он был в кабинете вместе с вами?

Девушка, похоже, немного удивилась, но обратилась к Нейглу с полным равнодушием:

— Сестра Болем звонила насчет белья, кажется? Я пришла из архива — я уходила всего на минутку — и услышала, как ты говоришь, что как раз собираешься на улицу и спустишься, когда вернешься. — Она рассмеялась. — После того как положил трубку, ты заговорил уже не столь вежливо и пошутил насчет того, что сестры думают, будто ты должен бежать к ним, стоит им пальцем шевельнуть. Помнишь?

— Да, — коротко ответил Нейгл. Он повернулся к Дэлглишу: — У вас будут еще вопросы, суперинтендант? Дженни скоро будет собираться домой, и я обычно провожаю ее до середины пути. Ее родители не знают, что мы встречаемся.

— Всего один или два. Есть ли у кого-либо из вас хоть какие-то догадки о том, зачем мисс Болем вызвала секретаря комитета?

Мисс Придди молча покачала головой. Ответил Нейгл:

— Это не имело никакого отношения к нам, как бы там ни было. Она не знала, что Дженни для меня позирует. Даже если бы она это выяснила, то не стала бы вызывать Лодера. Она была не дура. Мисс Болем знала, что его вряд ли будет волновать то, чем персонал занимается в свободное время. В конце концов, она же знала правду о романе доктора Бейгли с мисс Саксон, но у нее хватило ума не сообщать об этом Лодеру.

Дэлглиш не стал спрашивать, кому мисс Болем об этом сообщила, он лишь сказал:

— Очевидно, проблема касалась управления клиникой. Происходило ли в последнее время что-то необычное?

— Ничего, за исключением нашей знаменитой кражи, при которой пропали пятнадцать фунтов. Но вы уже об этом знаете.

— Это не имеет отношения к Питеру, — быстро вставила девушка в порыве его защитить. — Его даже не было в клинике, когда эти деньги появились. — Она повернулась к Нейглу: — Ты помнишь, милый? Это было тем утром, когда ты застрял в метро. Ты даже не знал об этих фунтах!

Дженнифер явно сказала что-то не то. Раздражение лишь на мгновение промелькнуло в темных глазах Нейгла, но не укрылось от внимания Дэлглиша. Питер выдержал паузу, прежде чем заговорить, и его голос звучал совершенно спокойно:

— Я достаточно скоро узнал. Как и все. Началась суета в связи с тем, кто их послал, и споры о том, как их потратить, — вся клиника, должно быть, об этом знала. — Он взглянул на Дэлглиша: — Это все?

— Нет. Вам известно, кто убил мисс Болем?

— С радостью могу заявить, что нет. Но я не стал бы подозревать врачей. Эти ребята умеют сохранять полное спокойствие в любой ситуации, но я не могу представить, чтобы кто-нибудь из них мог убить человека. Смелости бы не хватило.

Совсем другой человек тоже говорил нечто подобное.

Дойдя до двери, Дэлглиш остановился и бросил взгляд на Нейгла. Он вместе с девушкой сидел на кровати так же, как в тот момент, когда Дэлглиш только вошел; они не выказали никакого желания его проводить, но Дженни улыбнулась на прощание своей счастливой улыбкой.

Дэлглиш задал последний вопрос:

— Зачем вы пошли выпить с Калли в тот вечер, когда произошло ограбление?

— Он меня попросил.

— Это показалось вам необычным?

— Настолько необычным, что я пошел с ним из любопытства, желая узнать, в чем дело.

— И в чем же?

— Да ни в чем, собственно говоря. Калли попросил меня одолжить ему фунт, а я отказал. И пока в клинике никого не было, туда проник грабитель. Сомневаюсь, чтобы Калли мог такое предвидеть. Или все-таки мог… В любом случае я не вижу здесь связи с убийством.

На первый взгляд и Дэлглиш ее не видел. Когда он спускался по лестнице, ему досаждала мысль об ушедшем времени, о потерянном времени, о долгих часах, что отделяют его от утра понедельника, когда клиника вновь откроется и подозреваемые опять соберутся в том месте, где они скорее всего чувствуют себя наименее уверенно. Но последние сорок минут прошли не зря. Похоже, он нащупал основную нить в этом запутанном клубке. Когда Дэлглиш проходил мимо квартиры на четвертом этаже, пианист играл Баха, и суперинтендант остановился на мгновение, чтобы послушать. Контрапунктические комбинации всегда завораживали его, только от такой музыки он получал неподдельное удовольствие. Но вдруг пианист оборвал игру резким диссонансом. А потом — ничего. Дэлглиш в тишине спустился по ступенькам и, никем не замеченный, покинул спокойный дом в Пимлико.

Когда доктор Бейгли приехал в клинику на заседание лечебно-медицинский комиссии, места для парковки машин докторов уже были заняты. «Бентли» доктора Этриджа стоял рядом с «роллс-ройсом» Штайнера. С другой стороны расположился потертый «воксхолл», свидетельствовавший о том, что доктор Альбертина Мэддокс тоже решила поприсутствовать.

Наверху, в зале заседаний на втором этаже, занавески были раздвинуты, открывая вид на сине-черное октябрьское небо. В центре массивного стола красного дерева стояла ваза с розами. Бейгли вспомнил, что мисс Болем всегда приносила цветы на заседания лечебно-медицинской комиссии. Кто-то решил поддержать традицию. Это были изящные розовые бутоны, выращенные осенью в оранжерее, на прямых стеблях без шипов и совсем без запаха. Через пару дней они раскроются для короткого и скудного цветения. И менее чем через неделю уже увянут. Бейгли подумал, что столь экстравагантный цветок, вызывающий вполне определенные ассоциации, вряд ли соответствует атмосфере заседания. Но пустая ваза выглядела бы невыносимо печально и непонятно.

— Кто принес розы? — спросил он.

— Миссис Босток, по-моему, — ответила доктор Ингрэм. — Она как раз была здесь, подготавливала комнату к заседанию, когда я приехала.

— Замечательно, — произнес доктор Этридж. Он вытянул палец и погладил бутон так нежно, что стебель даже не шелохнулся.

Бейгли задался вопросом, относилось ли его замечание к качеству роз или к проницательности миссис Босток, которая догадалась их принести.

— Мисс Болем очень любила цветы, очень, — сказал главный врач. Он огляделся, словно бросая вызов коллегам и спрашивая, не осмелится ли кто-то не согласиться с его высказыванием. — Ну что ж, — заявил он. — Давайте начнем?

Доктор Бейгли как ответственный секретарь сел по правую руку от доктора Этриджа. Доктор Штайнер занял стул рядом с ним. Доктор Мэддокс расположилась справа от Штайнера. Других консультантов в зале не присутствовало. Доктора Макбейн и Мейсон-Джайлс уехали в Штаты на какую-то конференцию. Остальные медицинские работники, разрываясь между любопытством и нежеланием прерывать выходные, очевидно, решили терпеливо подождать до понедельника. Доктор Этридж счел необходимым обзвонить их всех и известить о заседании. Он официально принес извинения от их имени, и они были приняты столь же формально и серьезно.

Альбертина Мэддокс работала хирургом, причем довольно успешно, до того как получила квалификацию психиатра. Вероятно, в свете амбивалентного отношения коллег к своей специальности можно было считать типичным то, что двойная квалификация доктора Мэддокс повышала ее статус в их глазах. Она представляла клинику Стина на заседаниях медико-консультационного комитета, где защищала ее от периодических нападок терапевтов и хирургов с остроумием и энергичностью, снискавшими ей репутацию человека, которого следует уважать и бояться. В клинике она не принимала участия в спорах сторонников фрейдизма и эклектической медицины, как заметил Бейгли, в равной степени презирая обе стороны. Пациенты любили доктора Мэддокс, но это не впечатляло ее коллег. Они и сами привыкли к любви пациентов и просто отмечали, что Альбертина особенно хорошо справлялась с лечением сложных случаев феномена перенесения. Она была полной неприметной женщиной с седыми волосами и выглядела так, как и должна выглядеть счастливая мать семейства. У нее было пятеро детей — сыновья, умные и успешные, и дочери, удачно вышедшие замуж. Ее муж, человек заурядной наружности, и дети относились к ней с терпеливым вниманием и легким недоумением, что всегда поражало ее коллег в клинике, которым она казалась весьма грозной и авторитетной. Сейчас она восседала на стуле с Гектором, своим стареньким пекинесом, который в агрессивной позе расположился у нее на коленях, напоминая провинциальную домохозяйку в счастливом предвкушении дневного спектакля.

Доктор Штайнер раздраженно произнес:

— Послушайте, Альбертина, неужели у вас была острая необходимость приносить с собой Гектора? Не хочу показаться грубым, но это животное начинает распространять неприятный запах. Вам надо бы его усыпить.

— Спасибо, Пол, — ответила доктор Мэддокс глубоким мелодичным голосом. — Гектора усыпят, как вы эвфемистически выражаетесь, когда жизнь перестанет приносить ему удовольствие. Я полагаю, пока он еще не дошел до этого состояния. Не в моих правилах убивать живых существ только из-за того, что я нахожу их некоторые особенности неприятными, а также из-за того, позвольте заметить, что они в некотором смысле стали для меня обузой.

Доктор Этридж тут же заметил:

— Очень любезно с вашей стороны найти время заехать сюда сегодня вечером, Альбертина. Прошу прощения, что не смог известить вас заблаговременно.

Он говорил без всякой иронии, хотя знал так же хорошо, как и его коллеги, что доктор Мэддокс посещала только одно из четырех заседаний комиссии на том основании (она даже не пыталась этого скрывать), что ее контракт с региональным советом не содержал пункта, обязывающего ее ежемесячно выслушивать тоскливые речи вкупе со всякой бессмыслицей, к тому же в компании более чем одного психиатра Гектору неизменно становилось плохо. Истинность последнего утверждения демонстрировалась слишком часто, чтобы ее можно было без опасения подвергать сомнению.

— Я вхожу в состав этой комиссии, Генри, — снисходительно ответила доктор Мэддокс. — Разве существуют какие-нибудь причины, чтобы я не старалась попасть на ее заседание?

Взгляд, который она метнула на доктора Ингрэм, подразумевал, что не все присутствующие обладали равными правами. Мэри Ингрэм была женой провинциального терапевта и приходила в клинику Стина дважды в неделю давать пациентам анестезию на сеансах ЭШТ. Не будучи психиатром или консультантом, она обычно не присутствовала на заседаниях лечебно-медицинской комиссии. Доктор Этридж интерпретировал этот взгляд правильно и твердо сказал:

— Доктор Ингрэм оказала нам любезность, придя сюда по моей просьбе сегодня. Наиболее важные вопросы, которые предстоит обсудить на заседании, естественно, касаются убийства мисс Болем, а доктор Ингрэм была в клинике в пятницу вечером.

— Но она не входит в число подозреваемых, насколько я понимаю, — заметила доктор Мэддокс. — Мои поздравления. Весьма похвально, что нашелся хоть один медицинский сотрудник, который смог предоставить удовлетворительное алиби.

Она сурово посмотрела на доктора Ингрэм, всем свои видом намекая на то, что наличие алиби само по себе уже весьма подозрительно и вряд ли уместно для сотрудника ее уровня, учитывая то, что у трех старших консультантов его нет. Никто не стал спрашивать, откуда доктор Мэддокс узнала про алиби. Предположительно она успела поговорить со старшей сестрой Эмброуз. Доктор Штайнер произнес с обидой:

— Глупо рассуждать о наших алиби, как будто полиция всерьез может подозревать кого-то из нас! Для меня совершенно очевидно, что убийца залег в ожидании жертвы где-то в подвале. Мы это знаем. Он мог прятаться в течение долгих часов, возможно, даже с предыдущего дня. Он мог проскользнуть мимо Калли вместе с каким-то пациентом или притвориться родственником или сотрудником «скорой помощи». Он мог даже пробраться сюда ночью. В конце концов, все это и так известно. У преступника было полно времени, чтобы обнаружить, каким ключом открывается архив, и полно времени, чтобы выбрать орудие убийства. Ни идол, ни стамеска спрятаны не были.

— А как, вы полагаете, неизвестный убийца покинул здание? — спросил доктор Бейгли. — Мы достаточно тщательно обыскали клинику до приезда полиции, а они прочесали все еще раз. Двери в подвале и на втором этаже были закрыты изнутри, как вы помните.

— Он использовал шахту лифта, чтобы забраться наверх по подъемным тросам, и вышел через одну из дверей, ведущих к пожарной лестнице, — объявил доктор Штайнер, раскрыв свою козырную карту с неким самодовольством. — Я осмотрел лифт и могу сказать: это возможно. Мужчина — или женщина — небольшого роста, разумеется, способен протиснуться в щель над кабиной и попасть в шахту. Тросы достаточно толстые, чтобы выдержать значительный вес. Забраться наверх не так сложно для человека, обладающего хоть какой-то ловкостью. И худого, разумеется. — Он с удовлетворением оглядел собственный округляющийся живот.

— Милая теория, — кивнул доктор Бейгли. — Но к сожалению, все двери, ведущие к пожарному выходу, были также закрыты изнутри.

— Нет такого здания, куда не смог бы проникнуть отчаянный и опытный человек, а затем выбраться на улицу, — провозгласил доктор Штайнер свое мнение, будто бы оно подкреплялось огромным опытом. — Он мог выбраться из окна на втором этаже и двигаться по карнизу до тех пор, пока не дошел бы до пожарной лестницы. Я хочу сказать, что убийцей не обязательно должен быть кто-то из сотрудников, оказавшихся на дежурстве вчера вечером.

— Это могла быть и я, например, — заметила доктор Мэддокс.

Доктор Штайнер был непоколебим:

— Не говорите глупостей, Альбертина. Я не пытаюсь никого обвинить. Я лишь пытаюсь указать на то, что круг подозреваемых должен быть не так узок, как, по-видимому, представляется полиции. Следует проанализировать детали личной жизни мисс Болем. Очевидно, у нее был недоброжелатель.

Но доктора Мэддокс не так-то легко было отвлечь от темы.

— К счастью для меня, — заявила она, — я была на концерте Баха в Ройал-Фестивал-Холле вместе с супругом и ужинала там перед началом мероприятия. А так как показания Алисдера в мою пользу могут показаться подозрительными, стоит заметить, что со мной был мой деверь, который, между прочим, служит епископом. Епископом высокой церкви[50], — самодовольно добавила она, будто фимиам и риза могли гарантировать добродетель и правдивость епископа.

Доктор Этридж кротко улыбнулся:

— Мне было бы легче, если бы какой-нибудь викарий-евангелист мог сообщить о том, где я находился между шестью пятнадцатью и семью часами вчерашнего вечера. Но разве, выдвигая все эти версии, мы не теряем время? Расследованием преступления занимается полиция, и мы не должны вмешиваться. Наша основная задача — обсудить его последствия для работы клиники и, в частности, предложение председателя и секретаря комитета назначить миссис Босток исполняющей обязанности заведующей административно-хозяйственной частью. Но лучше рассмотрим вопросы по порядку. Если позволите, я подпишу протокол последнего заседания.

По залу пронесся недовольный, но смиренный шепот, что было обычной реакцией на этот вопрос, и главный врач придвинул к себе журнал с протоколами и поставил свою подпись. Неожиданно доктор Мэддокс спросила:

— Каков он? Я имею в виду следователя.

Доктор Ингрэм, до сих пор не сказавшая ни слова, неожиданно ответила:

— Ему около сорока, я бы сказала. Высокий и темноволосый. Мне понравился его голос, и еще у него красивые руки.

Произнеся это, она зарделась ярким румянцем, вспомнив, что психиатру самое невинное замечание может открыть очень многое. Комментарий о красивых руках, возможно, явился ошибкой. Доктор Штайнер, однако, словно не обратив внимания на характеристику Дэлглиша, углубился в психологический анализ следователя, который его сослуживцы-психиатры выслушали с вежливым вниманием экспертов, интересующихся мнением своего коллеги. Дэлглиш, если бы он там присутствовал, был бы удивлен и заинтригован тем, с какой точностью и быстротой доктор Штайнер поставил ему диагноз. Главный врач сказал:

— Я согласен, что суперинтендант одержим расследованием, но он также умен. А это означает, что его ошибки будут ошибками умного человека, что всегда очень опасно. Мы должны надеяться ради блага всех нас, что он не сделает ни одной. Убийство и его неизбежная огласка, несомненно, окажут влияние на пациентов и работу клиники. И это подводит нас к обсуждению вопроса о назначении миссис Босток.

— Я всегда отдавала предпочтение Болем, а не Босток, — заявила доктор Мэддокс. — Было бы весьма прискорбно, если бы мы потеряли одну неподходящую на эту должность заведующую, как бы печально и неожиданно это ни произошло, только для того, чтобы посадить на это место другую такую же.

— Вы правы, — сказал доктор Бейгли. — Из этих двух женщин лично я всегда предпочитал Болем. Но по-видимому, это должна быть лишь временная мера. Нужно дать объявления о вакансии. Пока кому-то надо взять на себя обязанности заведующего, а миссис Босток по крайней мере знакома с работой.

Доктор Этридж сказал:

— Лодер ясно дал понять, что комитет по управлению лечебными учреждениями не одобрит привлечение постороннего человека до тех пор, пока полиция не закончит расследование, даже если и будет найден кандидат, готовый занять эту должность. Нам не нужны лишние потрясения. Нам и так придется улаживать массу проблем. И это заставляет меня перейти к вопросу о прессе. Лодер предложил, а я согласился, чтобы все вопросы направлялись в головной офис и никто здесь не делал никаких заявлений. Нам кажется, это наилучший план действий. В интересах пациентов следует прежде всего позаботиться о том, чтобы репортеры не сновали по клинике. Лечебный процесс и без того окажется нарушен. Могу ли я рассчитывать на официальное одобрение такого решения нашим комитетом?

Он мог рассчитывать на это. Никто не выказал желания идти на контакт с прессой. Доктор Штайнер не стал участвовать в глухом всеобщем бормотании, призванном выразить одобрение. Его все еще занимала проблема преемника мисс Болем. Он недовольно проворчал:

— Не могу понять, почему доктор Мэддокс и доктор Бейгли так настроены против миссис Босток. Я и раньше это замечал. Нелепо проводить столь неблагоприятное для нее сравнение с мисс Болем. Нет сомнения в том, кто из них больше подходит… подходила… подходит на должность заведующей. Миссис Босток высокоинтеллектуальная женщина, уравновешенная, старательная и понимающая всю важность работы, которую мы здесь ведем. Никто не мог бы сказать того же о мисс Болем. Ее отношение к пациентам иногда было просто возмутительно.

— А я не знал, что она много общалась с пациентами, — съязвил доктор Бейгли. — Как бы там ни было, никто мне не жаловался.

— Она время от времени встречалась с ними и оплачивала их дорожные расходы. Я вполне могу поверить, что ваши пациенты не делали никаких замечаний по поводу ее отношения к ним. Но мои пациенты — люди совсем другого уровня. Они гораздо более чувствительны к таким вещам. Мистер Бердж, например, говорил со мной об этом.

Доктор Мэддокс скептически рассмеялась:

— О, Бердж! Он все еще появляется здесь? Я слышала, его новый опус выходит в декабре. Интересно будет посмотреть, Пол, улучшилась ли его проза благодаря вашим стараниям. Если да, то государственные средства, вероятно, потрачены не зря.

Доктор Штайнер, глубоко обиженный, выступил с пламенной речью в опровержение сказанного. Он привел в пример множество писателей и художников, причем некоторые из них были протеже Розы, искавшие возможность пройти бесплатно хотя бы небольшой курс психотерапии. Он весьма скептически относился к людям искусства, но присущая ему способность к изощренному критическому анализу отступала на второй план, когда речь заходила о его пациентах. Он не мог выносить критики в их адрес, жил в постоянной надежде на то, что их величайшие таланты наконец будут признаны, и легко выходил из себя, агрессивно пытаясь их защитить. Доктор Бейгли считал, что это была одна из подкупающих черт в характере Штайнера; во многих других отношениях он оставался трогательно наивным. Теперь же он непонятно с какой целью бросился на защиту как характера своего пациента, так и стиля его прозы, закончив тираду словами:

— Мистер Бердж — исключительно одаренный и чувствительный человек, которого глубоко удручает собственная неспособность построить удовлетворительные сексуальные отношения, особенно с женами.

Этот грубейший промах, казалось, имел все шансы спровоцировать доктора Мэддокс на еще менее корректное высказывание. Сегодня вечером, подумал доктор Бейгли, она явно настроена на провокации.

Доктор Этридж мягко сказал:

— Может быть, мы пока оставим профессиональные разногласия и сосредоточимся на делах насущных? Доктор Штайнер, у вас есть какие-либо возражения по вопросу временного назначения миссис Босток на должность заведующей административно-хозяйственной частью?

Доктор Штайнер брюзгливо ответил:

— Это чисто формальный вопрос. Если секретарь комитета хочет ее назначить, то ее назначат. Весь этот фарс, создающий видимость того, что с нами якобы хотели посоветоваться, просто нелеп. У нас нет полномочий одобрить это назначение или высказаться против. Лодер ясно дал мне это понять, когда я обратился к нему с просьбой перевести Болем в другое место.

— Не знал, что вы к нему обращались, — сказал доктор Этридж.

— Я разговаривал с ним после сентябрьского заседания административно-хозяйственной комиссии. Это было лишь предложение.

— Которое было встречено решительным отказом, я не сомневаюсь, — вставил Бейгли. — Для вас было бы благоразумнее держать язык за зубами.

— Или вынести вопрос на обсуждение комиссии, — согласился Этридж.

— И чего бы я добился?! — завопил Штайнер. — Что произошло, когда я прошлый раз пожаловался на мисс Болем? Ничего! Вы все признали, что она не подходит на должность заведующей. Вы все согласились — по крайней мере большинство согласилось — с тем, что миссис Босток — или даже человек со стороны — для нас предпочтительнее. Но когда дошло до дела, никто не захотел подписывать письмо в комитет по управлению лечебными учреждениями. И вы прекрасно знаете почему! Вы все страшно боялись ту женщину! Да, боялись!

На фоне ропота яростного протеста послышался голос доктора Мэддокс:

— В ней было нечто внушающее страх. Возможно, все дело в ее непоколебимой и столь явной добродетели. Вы, как и все остальные, также находились под ее влиянием.

— Вероятно. Но я все же пытался предпринять хоть что-то. Я поговорил с Лодером.

— Я тоже с ним говорил, — тихо сказал доктор Этридж. — И вероятно, этот разговор как-то повлиял на него. Я подчеркнул, что комиссия понимает: у него нет права контролировать административный персонал. Но я заявил, что мисс Болем казалась мне как психиатру и председателю лечебно-медицинской комиссии человеком, неподходящим для такой работы по своему темпераменту. Я предположил, что перевод соответствовал бы ее интересам. Было бы неуместно подвергать сомнению эффективность ее работы, поэтому я и не пытался этого делать. Разумеется, Лодер отвечал мне уклончиво, но он прекрасно знал: у меня было право настаивать на своем. И я думаю, он сделал выводы.

Доктор Мэддокс сказала:

— Принимая во внимание присущую ему осторожность, настороженное отношение к психиатрам и скорость, с которой он обычно принимает административные решения, я полагаю, мы избавились бы от мисс Болем в течение следующих двух лет. Кто-то, несомненно, ускорил этот процесс.

В следующий миг заговорила доктор Ингрэм. Ее порозовевшее, глуповатое на вид лицо было залито краской, что совсем ей не шло. Она сидела удивительно прямо, а ее руки, сцепленные в замок на столе, дрожали.

— Думаю, вам нельзя произносить такие слова. Это… это неправильно. Мисс Болем мертва, жестоко убита. А вы сидите здесь, вы все, и говорите так, словно вам нет до этого никакого дела! Я знаю, с ней было не так-то легко ладить, но она умерла, и, я думаю, сейчас не время говорить о ней столько нехорошего.

Доктор Мэддокс посмотрела на доктора Ингрэм с неподдельным интересом и некоторым удивлением, словно столкнулась с исключительно тупым ребенком, который непостижимым образом умудрился высказать умное замечание. Она заявила:

— Я вижу, предрассудок, который предписывает никогда не говорить правду об усопших, вам не чужд. Меня всегда интересовали истоки этого атавистического обычая. Мы должны как-нибудь об этом поговорить. Мне было бы интересно услышать ваше мнение.

Доктор Ингрэм, пунцовая от смущения и готовая вот-вот разразиться слезами, выглядела так, словно это предложение поговорить было привилегией, от которой она была бы счастлива отказаться. Доктор Этридж удивился:

— Говорить о ней столько нехорошего? Мне было бы совестно, если бы кто-то здесь говорил что-то нехорошее. Разумеется, существует кое-что, о чем говорить не следует. Но среди членов этой комиссии нет ни одного, кто бы не ужаснулся бездушной жестокости, с которой была убита мисс Болем, и не пожелал вновь увидеть ее в добром здравии независимо от того, каковы были ее недостатки как администратора.

Фальшь этой напыщенной тирады была слишком очевидной, чтобы никто ее не заметил. Словно уловив всеобщее удивление и замешательство, Этридж поднял глаза и с вызовом спросил:

— А что, есть? Разве есть?

— Конечно, нет, — подтвердил доктор Штайнер. Он произнес это успокаивающим тоном, но скосил свои внимательные маленькие глазки на Бейгли, желая встретиться с ним взглядом.

В этом взгляде не было смущения, но Бейгли увидел в нем проблеск злорадного веселья. Главный врач вел себя не очень умно. Он позволил Альбертине Мэддокс выйти из-под контроля, а его власть над членами комиссии была уже не так сильна, как прежде. Печальнее всего то, подумал Бейгли, что доктор Этридж был искренен. Он верил в каждое слово, которое произносил. Он — как и все остальные, если бы дело касалось их, — испытывал неподдельный ужас перед насилием. Он был человеком, способным к сочувствию, его шокировала и удручала мысль о беззащитной женщине, нашедшей страшный конец. Но его слова звучали лицемерно. Он искал убежища в формальностях, намеренно пытаясь разрядить эмоциональную обстановку заседания и доведя ее до банально-традиционной. А преуспел только в том, чтобы казаться неискренним.

После выпада доктора Ингрэм заседание, казалось, приобрело хаотичный характер. Доктор Этридж периодически делал попытки взять все под контроль, а разговор в тривиальной и бессвязной манере блуждал по ряду разных тем, но всегда неизбежно возвращался к убийству. Возникало ощущение, что членам лечебно-медицинской комиссии надо сформулировать некий общий взгляд. Прощупывая одну версию за другой, собравшиеся в конечном итоге пришли к выводу, что предположение доктора Штайнера верно. Убийца, очевидно, проник в клинику раньше, днем, когда система регистрации посетителей еще не работала. Он спрятался в подвале, не спеша выбрал орудия убийства, вызвал вниз мисс Болем, узнав ее добавочный номер из карточки, висевшей у телефона. Он поднялся на верхние этажи так, что его никто не заметил, и выбрался через одно из окон, сумев закрыть его за собой, прежде чем пройти по карнизу к пожарной лестнице. Тот факт, что осуществление подобных действий требовало значительного везения вкупе с невероятной и поразительной ловкостью, не особенно акцентировался. Под руководством доктора Штайнера теория получила дальнейшее развитие. Телефонный звонок мисс Болем секретарю комитета был оставлен без внимания как не относящийся к делу. Она наверняка хотела пожаловаться на какой-то пустяковый проступок, реальный ли, выдуманный ли, но не имевший никакого отношения к ее последующей смерти. Гипотеза о том, что убийца вскарабкался по тросам в шахте лифта, была отброшена как несостоятельная, хотя доктор Мэддокс обратила внимание на то, что для человека, сумевшего закрыть тяжелое окно, балансируя на внешнем карнизе, и преодолевшего с риском упасть еще пять футов до пожарной лестницы, шахта лифта вряд ли могла стать непреодолимым препятствием.

Доктор Бейгли, утомленный созданием портрета мифического убийцы, чуть прикрыл глаза и посмотрел из-под полусомкнутых век на вазу с розами. Их лепестки медленно и почти заметно раскрывались в тепле комнаты. Теперь красные, зеленые и розовые тона смешались в аморфном цветном узоре, который, когда он перевел взгляд, отразился на блестящей поверхности стола. В следующий миг он открыл глаза и увидел, что на него пристально смотрит доктор Этридж. Во внимательном аналитическом взгляде коллеги читалось беспокойство; доктор Бейгли подумал, что в нем также была жалость. Главный врач сказал:

— Некоторым членам нашей комиссии на сегодня уже достаточно. Как, полагаю, и мне. Если ни у кого больше нет срочных вопросов для обсуждения, то я объявляю заседание закрытым.

Доктор Бейгли подумал, что не случайно получилось так, что он и главный врач уходили последними и остались в комнате один на один. Проверяя, закрыты ли окна, доктор Этридж спросил:

— Ну что же, Джеймс, вы уже решили, хотите ли сменить меня на посту главного врача?

— Вопрос состоит в том, буду ли я подавать заявление, когда откроется вакансия, ведь правда? — ответил вопросом на вопрос доктор Бейгли. Затем он осведомился: — А как насчет Мейсон-Джайлса или Макбейна?

— Эм-Джи это не интересует. Это, конечно, предполагает максимум работы здесь, а он не хочет отказываться от совместительства. Макбейн связан с новым региональным учреждением для подростков.

Для главного врача, периодически демонстрировавшего черствость, было типично полное нежелание как-либо смягчить тот факт, что сначала он прорабатывал другие кандидатуры. Такое впечатление, что он уже готов согласиться на то, что осталось, подумал Бейгли.

— А Штайнер? — спросил он. — Он ведь тоже подаст заявление, как вы считаете?

Главный врач улыбнулся:

— О, я не думаю, что региональный совет назначит доктора Штайнера. Это клиника относительно широкого профиля. Нам нужен человек, который сможет централизованно управлять ею. К тому же, возможно, наступит время очень больших перемен. Вы знаете о моих взглядах. Если грядет еще более тесная интеграция психиатрии с общей практикой, то такому заведению, как это, возможно, придется исчезнуть ради всеобщего блага. Нам нужно получить доступ к стационарам. В итоге клиника Стина может естественным образом найти свое место в амбулаторном отделении неспециализированной больницы. Я не говорю, что это весьма вероятно. Но подобное возможно.

Так вот какие настроения царили в региональном совете?! Доктор Этридж все предвидел. Маленькое учреждение амбулаторного типа, без всякой регистратуры, без обучения молодых специалистов и без связи с больницей вполне могло стать анахроничным в глазах тех, кто все планировал заранее. Доктор Бейгли сказал:

— Мне все равно, где лечить пациентов, если это будет происходить в тишине и покое, при определенной доле терпения, без излишних формальностей и накрахмаленного белья. В таком психиатрическом отделении при неспециализированной больнице дела могут пойти прекрасно, если руководство учреждения будет понимать наши потребности в отношении персонала и условий работы. Я слишком устал, чтобы сражаться. — Он взглянул на главного врача. — Вообще-то я уже почти принял решение не участвовать в конкурсе на замещение этой должности. Я даже звонил вам в кабинет вчера вечером из служебного помещения медперсонала, чтобы узнать, не могли бы мы поговорить об этом после работы.

— Правда? В котором часу?

— Приблизительно в шесть двадцать или шесть двадцать пять. Никто не ответил. А позднее, естественно, наши мысли заняли совсем другие проблемы.

Главный врач задумался.

— Должно быть, я был в библиотеке. И я очень рад, что так получилось, если это означает, что у вас было время передумать. Надеюсь, вы все-таки передумаете, Джеймс.

Он выключил свет, и они вместе спустились по лестнице. Остановившись у нижней ступеньки, доктор Этридж повернулся к Бейгли и произнес:

— Так вы говорите, было примерно шесть двадцать, когда вы звонили? Это интересно, в самом деле весьма интересно.

— Что-то около того, я полагаю.

С раздражением и удивлением доктор Бейгли осознал, что именно он, а не главный врач разговаривал так, словно чувствовал себя виноватым или смущенным. Его охватило сильное желание покинуть клинику, вырваться из-под изучающего взгляда голубых глаз, которым доктор Этридж так легко смог поставить его в невыгодное положение. Но оставалось кое-что еще, что нужно было сказать. У двери доктор Бейгли остановился и посмотрел в лицо главному врачу. Как ни старался он изобразить безразличие, его реплика прозвучала неестественно и даже немного воинственно:

— Меня мучает вопрос, следует ли нам предпринять что-то в отношении сестры Болем.

— В каком смысле? — мягко спросил главный врач. Не получив ответа, он продолжил: — Все сотрудники знают, что могут попросить меня о встрече в любое время. Но я не призываю никого к исповеди. Происходит расследование убийства, Джеймс, и веду его не я. Отнюдь не я. Думаю, вам лучше было бы занять такую же позицию. Спокойной ночи.

Глава шестая

Ранним утром в понедельник, в годовщину смерти жены, Дэлглиш зашел в маленькую католическую церковь за Стрэндом поставить свечку. Его жена была католичкой. Он не разделял ее религиозных взглядов, и она умерла, прежде чем он начал понимать, что это значило для нее и насколько сильно фундаментальная разница в воззрениях могла повлиять на их брак. Первую свечу он поставил в день ее смерти, испытав потребность как-то формально обозначить невыносимое горе, и, вероятно, выразить детскую надежду на то, что это упокоит ее душу. Сегодня он зажигал уже четырнадцатую свечку. Это таинство его уединенной и сокрытой от посторонних глаз жизни было для него не суеверным или благочестивым поступком, а привычкой, от которой он не смог бы отказаться, даже если бы захотел. Жена снилась ему очень редко, но ее образ всегда был необыкновенно четким; проснувшись, однако, он не мог точно вспомнить ее лицо. Дэлглиш бросил монету в щель и поднес фитилек свечи к умирающему пламени влажного огарка. Фитиль мгновенно занялся, и свеча разгорелась сильно и ярко. Для него всегда было важно, чтобы фитиль быстро загорался. Он на мгновение задержал взгляд на пламени свечи, не чувствуя ничего, даже злости. Потом он отвернулся и пошел прочь.

Церковь была почти пуста, но Дэлглишу казалось, что здесь царит атмосфера бурной и молчаливой деятельности, которую он ощущал, но к которой не мог приобщиться. Направляясь к двери, он узнал женщину в красном пальто с темно-зеленым шарфом, покрывавшим голову. Женщина остановилась, чтобы обмакнуть пальцы в купель с водой. Это была Фредерика Саксон, старший психолог клиники Стина. Они вместе дошли до последней двери, и Дэлглиш с силой распахнул ее перед Фредерикой, преодолевая внезапный порыв осеннего ветра. Она улыбнулась ему приветливо и без смущения:

— Привет. Я не видела вас здесь раньше.

— Я прихожу только раз в год, — объяснил Дэлглиш. Он не стал вдаваться в подробности, а Фредерика не задавала вопросов. Она лишь сказала:

— Я хотела встретиться с вами. Думаю, вам следует кое-что узнать. Вы сейчас не на службе? Если нет, то не могли бы вы поступить неподобающим образом и согласиться поговорить с подозреваемой не в официальном учреждении, а в кофейне? Я предпочла бы не приходить к вам в участок, а организовать встречу в клинике будет нелегко. Мне в любом случае нужно выпить кофе. Я замерзла.

— Есть тут одно место за углом, — сказал Дэлглиш. — Там подают более или менее сносный кофе.

За год кофейня изменилась. Дэлглиш помнил это заведение как чистое, но унылое кафе с рядом деревянных столов, накрытых виниловыми скатертями, и длинной стойкой самообслуживания, где красовались чайник и уложенные слоями, один на другой, питательные бутерброды под стеклянными крышками куполов. Теперь все выглядело намного более презентабельно. На стенах, обитых панелями, имитирующими старый дуб, был представлен богатый ассортимент рапир, антикварных пистолетов и кортиков непонятного происхождения. Официантки выглядели как дебютантки в стиле авангард, зарабатывающие деньги на карманные расходы, а свет был таким тусклым, что в помещении царил таинственный полумрак. Мисс Саксон направилась к столику в дальнем углу.

— Только кофе? — спросил Дэлглиш.

— Только кофе, пожалуйста. — Она подождала, пока у них приняли заказ, и сказала: — Это касается доктора Бейгли.

— Я так и предполагал.

— Вы наверняка уже что-то слышали, мне кажется. Но я предпочла бы рассказать вам об этом сейчас, а не ждать, пока вы сами меня спросите. И еще я предпочла бы, чтобы вы услышали все от меня, а не от Эми Шортхаус.

Она говорила без злобы или смущения. Дэлглиш ответил:

— Я об этом не спрашивал, поскольку мне казалось, это не имеет отношения к делу, но если вы сами желаете что-то рассказать, это может оказаться полезным.

— Просто я не хочу, чтобы у вас создалось неверное впечатление, вот и все. Вы могли бы решить, что мы затаили злобу на мисс Болем. Но, знаете, это не так. Одно время мы даже испытывали к ней благодарность.

Дэлглишу не нужно было спрашивать, что она имела в виду, говоря «мы».

Официантка безучастно подала кофе — бледный пенистый напиток в маленьких прозрачных чашках. Мисс Саксон легким движением выскользнула из пальто и развязала шарф. Они оба сидели, обхватив руками горячие чашки. Она добавила в кофе сахар и подтолкнула пластмассовую сахарницу через стол по направлению к Дэлглишу. В ее поведении не было никакого напряжения, никакой неловкости. Она держалась непосредственно, как школьница, распивающая кофе с подругой. Он с любопытством обнаружил, что в ее обществе ощущает удивительное спокойствие, возможно, так было потому, что она не привлекала его как женщина. Но в то же время она ему нравилась. С трудом верилось в то, что это была только вторая их встреча и что событием, которое свело их, стало убийство. Фредерика сняла пену с кофе и сказала, не поднимая глаз:

— Мы с Джеймсом Бейгли полюбили друг друга почти три года назад. Это не повлекло за собой тяжелых угрызений совести. Мы не ставили перед собой задачи найти любовь, но когда она пришла, то просто не стали ей противиться. В конце концов, не будешь ведь отказываться от счастья, если ты не святой или не мазохист, а нас вряд ли можно причислить к тем или другим. Я узнала, что у Джеймса есть жена, которая страдает нервным расстройством, но мы особенно о ней не разговаривали. Мы пришли к единодушному мнению, что она в нем нуждается и что развод для него неприемлем. Мы убеждали себя, будто не делаем ничего дурного, а ей лучше ни о чем не знать. Джеймс, бывало, говорил, что любовь ко мне делает их семейную жизнь счастливее как для него, так и для нее. Разумеется, легче проявлять доброту и терпение, когда чувствуешь себя окрыленным, поэтому, возможно, он был прав. Не знаю. Этим объяснением, наверное, пользуются тысячи любовников.

Мы не могли встречаться очень часто, но у меня есть квартира, и нам, как правило, удавалось проводить два вечера в неделю вместе. Однажды Хелен — его жена — уехала к сестре, и мы провели вместе целую ночь. Нам приходилось проявлять осторожность в клинике, но на самом деле мы там не так уж часто пересекаемся.

— Как об этом узнала мисс Болем? — осведомился Дэлглиш.

— По глупой случайности, если честно. Мы были в театре на пьесе Ануя, а она сидела одна в ряду позади нас. Кто мог предположить, что мисс Болем захочется посмотреть спектакль по пьесе Ануя? Думаю, ей просто прислали бесплатный билет. Тогда как раз была вторая годовщина нашего романа, и мы постоянно держали друг друга за руку. Возможно, мы были слегка пьяны. Потом мы вышли из театра, все еще держась за руки. Любой сотрудник клиники, любой, кто был с нами знаком, мог нас увидеть. Мы вели себя слишком неосмотрительно, и кто-то должен был нас увидеть рано или поздно. Просто так получилось, что этим человеком оказалась мисс Болем. Другие, вероятно, занимались бы своими собственными делами.

— И все же она рассказала об этом миссис Бейгли? Это выглядит как удивительно самонадеянный и жестокий поступок.

— На самом деле нет. Болем воспринимала все совсем иначе. Она была из тех редко встречающихся счастливых людей, которые ни на мгновение не усомнятся в том, что могут провести четкую грань между добром и злом. У нее было небогатое воображение, поэтому она не могла постичь чувства других людей. Если бы она была женщиной, которой изменял муж, то, я уверена, она предпочла бы об этом узнать. Ничто не могло быть хуже неведения. Она обладала некой силой, которая позволяла ей получать удовольствие от борьбы. Полагаю, она считала своей обязанностью раскрыть правду. В любом случае как-то раз в среду вечером Хелен неожиданно приехала в клинику, чтобы встретиться с мужем, и мисс Болем пригласила ее в свой кабинет и все рассказала. Я часто думаю о том, какие именно слова она произнесла. Мне кажется, она сказала, что у нас «любовная связь». Она могла практически все преподнести так, чтобы это прозвучало вульгарно.

— А ведь она рисковала! — предположил Дэлглиш. — У нее почти не было доказательств и уж точно никаких улик.

Мисс Саксон рассмеялась:

— Вы говорите как полицейский. У нее было достаточно улик. Даже Болем могла распознать настоящую любовь. Кроме того, мы наслаждались друг другом, нарушая некие нормы, и это вполне можно было расценивать как измену.

Она произнесла это с горечью, но в ее голосе не слышалось негодования или сарказма. Фредерика потягивала кофе с явным наслаждением. Дэлглиш подумал, что она могла бы так же говорить об одном из пациентов клиники, деликатно обсуждая с отстраненным и профессиональным интересом причуды человеческой психики. И все же он не верил, что она могла легко полюбить и ее чувства были поверхностными. Он спросил, как отреагировала на сообщение мисс Бейгли.

— В этом и кроется самое необычное, или, по крайней мере, так мне казалось тогда. Она восприняла все с удивительным спокойствием. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, были ли мы трое в здравом уме, обитая в некоем воображаемом мире, который, если поразмыслить хотя бы две минуты, просто не мог существовать. Хелен постоянно живет, играя то одну, то другую роль, и на этот раз она решила изобразить отважную понимающую жену. Она настаивала на разводе, на мирном «цивилизованном» разводе. Такое возможно, как мне кажется, когда люди перестали испытывать всякие чувства другу к другу, возможно, никогда их не испытывали или в принципе не способны испытывать. Но Джеймс и Хелен планировали именно такой развод. Этому сопутствовало множество разговоров. Все должны были остаться счастливы. Хелен собиралась открыть магазин одежды, она мечтала об этом долгие годы. Все мы этим заинтересовались и даже начали искать подходящее место. Жалкие потуги! Мы просто дурачили друг друга, надеясь, что все закончится так, как мы хотели. Вот почему я сказала, что мы с Джеймсом даже были благодарны Энид Болем. Сотрудники клиники довольно скоро узнали, что Джеймс собирается разводиться и Хелен обвиняет в этом меня — это было частью избранной политики честности и прямоты, — но нам почти ничего не говорили. Мисс Болем никогда не упоминала о разводе при ком-либо. Она не была сплетницей, как не была и злым человеком. Как-то так получилось, все обернулось таким образом. Думаю, Хелен, возможно, и рассказывала кому-то о случившемся, но мы с мисс Болем никогда это не обсуждали.

Потом произошло неизбежное. Хелен начала сдавать. Джеймс оставил ее в их доме в Суррее и переехал на квартиру ко мне. Ему приходилось довольно часто ее навещать. Сначала он не особенно много мне говорил, но я знала, что происходит. Разумеется, она была больна, и мы оба об этом знали. Она изобразила терпеливую, безропотную жену, и, если верить книгам и фильмам, ее муж к настоящему моменту уже должен был к ней вернуться. Но Джеймс не возвращался. Он старался оградить меня от всего этого, но я представляла, как это отражалось на нем: скандалы, слезы, мольбы, угрозы свести счеты с жизнью. То она была готова на развод, то наотрез отказывалась дать ему свободу. Да Хелен и не могла на это пойти. Теперь я понимаю, это было не в ее силах. Оскорбительно говорить о муже так, будто он собака, которая сидит на цепи на заднем дворе. Пока это длилось, я все больше и больше укреплялась в мысли, что так продолжаться не может. Процесс, вяло тянувшийся долгие годы, резко достиг кульминации. И бесполезно об этом говорить или пытаться все объяснить. Это не имеет отношения к расследованию, не так ли? Девять месяцев назад я начала посещать специальные занятия, чтобы принять крещение в католической церкви. Когда это произошло, Хелен забрала заявление о разводе, и Джеймс к ней вернулся. Думаю, ему уже было все равно, что с ним произошло и куда идти дальше. Но вы же видите: у него не было причин ненавидеть мисс Болем. Врагом была я.

Дэлглиш подумал, что эта борьба, вероятно, была недолгой. Здоровое румяное лицо Фредерики Саксон с широким, слегка вздернутым носом и большим, готовым растянуться в улыбке ртом, мало соответствовало трагической роли. Он вспомнил, как выглядел доктор Бейгли в свете лампы на столе мисс Болем. Было бы глупо и бесцеремонно пытаться оценить глубину страданий по взгляду или морщинам на лице. Вероятно, умом мисс Саксон была столь же тверда и вынослива, как телом. Но это не значило, что она чувствовала меньше, раз могла вытерпеть больше. Но Дэлглиш испытывал огромную жалость к Бейгли, отвергнутому любовницей в момент величайшего испытания ради своего личного счастья, которое он не мог ни разделить с ней, ни понять. Возможно, никто в полной мере не мог осознать глубину ее предательства. Дэлглиш не притворялся, будто понимает мисс Саксон. Было несложно представить, что скажут об этом некоторые сотрудники клиники. На ум так и напрашивались очевидные объяснения. Но он не мог поверить, что Фредерика Саксон подалась к Богу, спасаясь от собственной сексуальности, или когда-либо хотела уйти от действительности.

Он вспомнил некоторые ее слова об Энид Болем.

«Кто мог предположить, что мисс Болем захочется посмотреть спектакль по пьесе Ануя? Думаю, ей просто послали бесплатный билет… Даже Болем могла распознать настоящую любовь… Она могла практически все преподнести так, чтобы это прозвучало вульгарно». Люди не становились добрыми автоматически, только потому что обращались к Богу. И все же в ее словах не было откровенной злобы. Она говорила то, что думала, и была бы не менее объективна, рассуждая о собственных мотивах. Пожалуй, мисс Саксон лучше всех в клинике разбиралась в людях. Вдруг, бросив вызов правилам и устоям, Дэлглиш спросил:

— Как вы думаете, кто убил ее, мисс Саксон?

— Судя по характеру и особенностям преступления и не принимая во внимание загадочные телефонные звонки из подвала, скрип лифта и очевидные алиби?

— Судя по характеру и особенностям преступления.

Она ответила без колебаний:

— Я бы сказала, что это сделал Питер Нейгл.

Дэлглиш ощутил укол разочарования. Нерационально было предполагать, что она знает это наверняка.

— Почему Нейгл?

— Отчасти потому, что, мне кажется, это преступление — дело рук мужчины. Глубокая колотая рана имеет важное значение. Я просто не могу представить, чтобы женщина убила кого-то таким образом. Увидев жертву без сознания, женщина, я думаю, задушила бы ее. А потом еще эта стамеска. То, что убийца использовал ее с таким знанием дела, позволяет выдвинуть предположение о некой связи орудия убийства с преступником.

Иначе зачем вообще было ее использовать? Он мог добить ее тяжелым идолом.

— Видимо, было грязно, шумно и было бы менее надежно, — сказал Дэлглиш.

— Но стамеска могла стать подходящим орудием убийства только в руках человека, умеющего ее применять, у которого, как говорится «откуда нужно руки растут». Например, я не могу представить, чтобы доктор Штайнер таким образом лишил человека жизни. Он и гвоздя не сумеет забить, не сломав молоток.

Дэлглиш был склонен согласиться с тем, что доктор Штайнер невиновен. О его неумелом обращении с инструментами говорил не один сотрудник клиники. Вероятно, доктор лгал, утверждая, что не знал, где хранилась стамеска, но Дэлглиш рассудил, что это было вызвано скорее страхом, чем чувством вины. А в его стыдливом признании в том, что он заснул, ожидая мистера Берджа, несомненно, было зерно истины.

Дэлглиш сказал:

— Связь стамески с Нейглом настолько определенна, что, я думаю, наше подозрение должно пасть на него. А вы?

— О нет! Я знаю, он не мог этого сделать. Я только ответила на вопрос, руководствуясь тем, как вы его поставили. Я судила по характеру и особенностям преступления.

Они уже допили кофе, и Дэлглиш подумал, что теперь мисс Саксон захочет уйти. Но похоже, она не спешила. После минутной паузы она сказала:

— Я должна кое в чем признаться. Вообще-то от имени другого человека. От имени Калли. Ничего важного, но вам следует об этом знать, и я пообещала, что расскажу вам. Бедный старый Калли перепугался так, что чуть ума не лишился, а он и в лучшие дни не особенно им блещет.

— Я знал, что Калли в чем-то солгал, — заметил Дэлглиш. — Полагаю, он видел, как кто-то прошел по коридору.

— О нет! Эти сведения не столь полезны. Дело касается холщового фартука, пропавшего из отделения творческой терапии. Насколько я понимаю, вы решили, что его, возможно, надевал преступник. Так вот, Калли позаимствовал фартук из кабинета творческой терапии в прошлый понедельник, чтобы воспользоваться им дома во время покраски кухни эмульсионной краской. Вы знаете, какая повсюду от этого грязь. Он не спросил мисс Болем, можно ли взять фартук, поскольку знал, каким будет ответ, и не мог спросить миссис Баумгартен, ведь она отсутствовала по болезни. Он собирался вернуть фартук в пятницу, но когда старшая сестра с вашим сержантом проверяли по списку все белье и одежду и спросили его, не видел ли он фартук, он чуть не потерял голову от страха и сказал «нет». Он не очень умен, и его привела в ужас мысль о том, что вы можете заподозрить его в убийстве, если он признается.

Дэлглиш поинтересовался, когда Калли рассказал об этом.

— Я знала, что фартук у него, просто так вышло, что я видела, как он его брал. Я догадалась, что он будет из-за этого переживать, поэтому отправилась навестить его вчера утром. У него начинается расстройство желудка, когда он нервничает, и я подумала, будет лучше, если кто-то присмотрит за ним.

— Где сейчас этот фартук? — спросил Дэлглиш.

Мисс Саксон засмеялась:

— Рассован по полудюжине мусорных баков Лондона, если только их еще не опустошили. Бедный старый Калли не осмелился выкинуть его в свое собственное мусорное ведро, опасаясь, что его квартиру может обыскать полиция. Сжечь фартук он тоже не мог, поскольку живет в муниципальной квартире с электрическим обогревом и без камина. Вот он и подождал до тех пор, пока его жена легла спать, а потом сидел до одиннадцати часов, разрезая фартук на мелкие кусочки кухонными ножницами. Он разложил кусочки по бумажным пакетам, набил ими большую сумку и сел на тридцать шестой автобус, идущий до Хэрроу-роуд. Когда уехал далеко от своего дома, он стал раскладывать по пакету в каждый мусорный бак, что попадался на его пути, а металлические пуговицы бросил в канализационную решетку. Это было весьма изматывающее предприятие, так что бедняга с трудом дотащился домой, изнывая от страха, усталости (он опоздал на последний автобус) и боли в желудке. Он был не в самой лучшей форме, когда я зашла к нему следующим утром. Но мне все же удалось убедить его, что это вряд ли дело жизни и смерти, особенно смерти. Я сказала ему, что расскажу вам об этом.

— Спасибо, — серьезно кивнул Дэлглиш. — Полагаю, больше вы не хотите сделать никаких признаний? Или совесть не позволяет вам передать несчастного психопата в руки правосудия?

Мисс Саксон засмеялась, натягивая пальто и завязывая шарф поверх темных пышных волос.

— О нет! Если бы я знала, кто убийца, то сказала бы вам. Я законопослушный гражданин, правда. Но я не знала, что мы говорили о правосудии. Это слово произнесли вы. Я же, как Порция, могу сказать: когда б всегда законы исполнялись столь тщательно, никто б из нас не мог спасти себя[51]. Позвольте я сама заплачу за кофе.

«Она не хочет чувствовать себя так, словно я купил у нее информацию, — подумал Дэлглиш, — пусть даже за шиллинг». Он поборол соблазн сказать, что может причислить угощение кофе к служебным расходам, немного удивившись внезапному желанию съязвить, которое у него возникло. Фредерика нравилась ему, но было в ее уверенности и самодостаточности нечто очень его раздражавшее. Возможно, чувством, которое он испытывал, была зависть.

Когда они покидали кафе, он спросил Фредерику, собирается ли она в клинику.

— Не сегодня. У меня нет приема в понедельник утром. Но я буду там завтра.

Она поблагодарила его за согласие побеседовать, и они расстались. Дэлглиш повернул на восток, направляясь в клинику Стина, а мисс Саксон исчезла где-то на пути к Стрэнду. Глядя вслед стройной женщине, удалявшейся от него, он представил Калли, крадущегося в ночи со своим жалким мешком, полуживого от страха. Дэлглиша не удивляло, что старый дежурный настолько доверял Фредерике Саксон; на месте Калли он, вероятно, поступил бы так же. Она, подумал Дэлглиш, предоставила ему массу интересных сведений. Но одного она предоставить ему не могла — алиби для себя и доктора Бейгли.

Миссис Босток с тетрадью для стенографических записей наготове, подняв голову, как гордый фламинго, сидела у стула доктора Этриджа, скрестив изящные ноги. Она с присущей ей серьезностью внимала указаниям главного врача.

— Звонил суперинтендант Дэлглиш и сказал, что вскоре будет здесь. Он хочет еще раз поговорить с некоторыми сотрудниками и попросил меня встретиться с ним до обеда.

— Не знаю, куда можно втиснуть его перед обедом, доктор, — сказала миссис Босток тоном, не терпящим возражений. — На два тридцать намечено заседание комиссии штатных сотрудников, а у вас не было времени изучить повестку дня. Доктор Толмадж из Штатов записан на двенадцать тридцать, а я надеялась на часовую запись с одиннадцати утра.

— Все это может подождать. Боюсь, суперинтендант отнимет много времени и у вас. У него есть вопросы по работе клиники.

— Боюсь, я не совсем понимаю, доктор. Вы хотите сказать, его интересуют административные детали? — В ее голосе послышались нотки удивления, смешанного с неодобрением.

— Очевидно, да, — ответил доктор Этридж. — Он упомянул журнал для записи встреч, диагностическую картотеку, правила регистрации входящей и исходящей почты и систему медицинских архивов. Вам лучше поговорить с ним лично. Если мне понадобится записать что-то под диктовку, я пошлю за мисс Придди.

— Естественно, я приложу все усилия, чтобы помочь, — сказала миссис Босток. — Как неудачно, что суперинтендант выбрал самое беспокойное утро на неделе. Было бы намного проще организовать для него программу посещения, если бы я знала, чего он хочет.

— Все мы хотели бы это знать, как мне кажется, — ответил главный врач. — Впрочем, я готов ответить на любые его вопросы. И пожалуйста, попросите Калли позвонить мне, как только следователь захочет подняться.

— Да, доктор, — сказала миссис Босток, признав поражение. И удалилась.

Внизу, в кабинете ЭШТ, доктор Бейгли судорожно натягивал белый халат при помощи сестры Болем.

— Миссис Кинг, как обычно, придет на сеанс ЛСД-терапии в среду. Думаю, было бы лучше, если бы мы могли провести его в каком-нибудь кабинете социальных работников на четвертом этаже. Мисс Кеттл не работает в среду вечером, кажется? Поговорите с ней. В качестве альтернативы также можно занять кабинет мисс Каллински или маленькую переговорную.

Сестра Болем возразила:

— Но это будет не так удобно для вас, доктор. В этом случае вам придется подниматься на два этажа, когда я позвоню.

— Это не смертельно. Может, я уже и впал в старческий маразм, но ноги пока еще ходят.

— Тогда возникает проблема, куда уложить пациента, доктор. Полагаю, можно воспользоваться носилками из кабинета ЭШТ.

— Обратитесь за помощью к Нейглу. Я не хочу, чтобы вы оставались в этом подвале одна.

— Я нисколько не боюсь, правда, доктор Бейгли.

Доктор Бейгли вышел из себя:

— Ради бога, пошевелите мозгами, сестра! Конечно же, вы боитесь! По клинике свободно разгуливает убийца, и никто, за исключением одного-единственного человека, не может чувствовать себя спокойно, находясь в подвале без сопровождения хоть какое-то время. Если вы действительно не боитесь, то проявите благоразумие и скройте это по крайней мере от полиции. Где старшая сестра? В общем кабинете? — Он взял трубку и быстро набрал номер. — Старшая сестра, это Бейгли. Я только что сообщил сестре Болем о нежелательности проводить ЛСД-терапию в полуподвальном кабинете на этой неделе.

Старшая сестра Эмброуз не замедлила ответить:

— Делайте так, как сочтете нужным, доктор. Но если вам все же удобнее работать в полуподвале, то я могла бы вызвать дополнительную сестру из какой-нибудь общей больницы, входящей в нашу систему, для проведения ЭШТ. А я была бы рада помочь сестре Болем внизу. Мы могли бы вместе следить за миссис Кинг.

Доктор Бейгли ответил коротко:

— Вы, как всегда, нужны мне на сеансе ЭШТ, а пациентка, проходящая ЛСД-терапию, отправится наверх. Надеюсь, это понятно.

Два часа спустя в кабинете главного врача Дэлглиш выложил на стол доктора Этриджа три черные металлические прямоугольные коробки. На меньших сторонах коробок были проделаны отверстия, а внутри лежали желто-коричневые карточки. Это была диагностическая картотека. Дэлглиш сказал:

— Миссис Босток объяснила мне, как это работает. И если я правильно понял, то каждая карточка представляет одного пациента. Информация берется из истории болезни и кодируется, а код пациента перфорируется на карточке. В карточках ровными рядами протыкаются отверстия, а пространство между отверстиями пронумеровывается. Перфорируя любой номер ручной машинкой, я вырезаю часть карточки между смежными отверстиями, так чтобы образовалась продолговатая прорезь. Если затем вот этот металлический стержень вставить, скажем, в отверстие номер 20 снаружи коробки, проткнуть карточки и повернуть коробку, то любая карта, которая была перфорирована этим номером, отделится от других. По сути, это одна из простейших перфокарточных систем.

— Да, мы используем ее для диагностической картотеки, а иногда и в исследовательских целях. — Если главный врач и удивился заинтересованности Дэлглиша, то не подал виду.

Суперинтендант продолжал:

— Миссис Босток говорит, вы не кодируете информацию из истории болезни до тех пор, пока пациент не закончит лечение, и что эта система начала использоваться с пятьдесят второго года. Значит, на нынешних пациентов пока не были заведены карточки, если, конечно, эти люди не лечились здесь раньше. Получается, однако, пациенты, которые посещали клинику до этого года, тоже не попали в картотеку.

— Да. Нам следует включить в нее и более ранние истории болезней, но это вопрос занятости сотрудников. Кодификация и перфорация требуют много времени, вот мы и откладываем это постоянно. В настоящее время мы кодируем истории болезни тех, кто выписался в феврале шестьдесят второго года.

— Но как только карточки пациентов перфорируются, можно сортировать их по любому диагнозу или категории пациентов, как вам угодно?

— Да, это действительно так. — Главный врач приветливо улыбнулся. — Не буду говорить, что мы можем моментально найти всех больных несущественной депрессией, у которых были голубоглазые бабушки и дедушки и которые появились на свет в законном браке, так как мы не систематизировали сведения о бабушках и дедушках. Но всю закодированную информацию можно получить довольно легко.

Дэлглиш положил на стол тонкую папку из манильской бумаги.

— Миссис Босток дала мне посмотреть инструкции по кодификации. Похоже, что вы кодируете пол, возраст, семейное положение, адрес по областям в соответствии с административным делением, диагноз, консультанта, проводившего лечение, даты первого и последующих посещений и массу сведений о симптомах, методике лечения и его прогрессе. Вы также делаете отметку о принадлежностях к тому или иному социальному слою. Я нахожу это интересным.

— Это, безусловно, несколько необычно, — согласился доктор Этридж. — Как мне кажется, такая оценка может оказаться чисто субъективной, но мы решили кодировать карточки и по этому признаку, так как иногда это может пригодиться при проведении исследований. Как видите, мы руководствуемся предписаниями начальника службы регистрации актов гражданского состояния. Они вполне соответствуют и нашим целям.

Дэлглиш протянул металлический стержень между пальцами.

— Итак, я, например, мог бы выбрать карточки пациентов класса один, которые проходили лечение в период от восьми до десяти лет назад, были женаты или замужем и имели семью и страдали, скажем, отклонениями на сексуальной почве, клептоманией или любым другим расстройством.

— Могли бы, — поспешил признать главный врач. — Но я не вижу причины, для чего бы вы стали это делать.

— С целью шантажа, доктор. Мне пришла на ум мысль, что в наших руках находится точно и хитроумно устроенный прибор для выбора жертвы. Вы протыкаете стержнем коробку, и вот выскакивает нужная карточка. На верхнем правом углу карточки стоит номер. А внизу, в полуподвальном медицинском архиве, карта с историей болезни лежит под нужным номером и ждет своего часа.

Главный врач сказал:

— Это не более чем догадки. Нет даже намека на доказательства.

— Подтверждения у меня, конечно, нет, но это весьма правдоподобное предположение. Поразмыслите над фактами. Днем в среду мисс Болем увидела секретаря комитета после собрания и сказала ему, что в клинике все в порядке. В пятницу утром в двенадцать пятнадцать она позвонила ему, чтобы попросить срочно приехать, поскольку «происходило нечто важное, о чем ему следовало знать». Она говорила о чем-то серьезном, что явилось лишь продолжением событий, начавшихся задолго до ее появления здесь, то есть более трех лет назад.

— Что бы это ни было, у нас нет доказательств, позволяющих утверждать, будто это стало причиной ее смерти.

— Действительно нет.

— Вообще если убийца действительно стремился не допустить встречи мисс Болем с Лодером, то он дотянул до последнего. Ничто не могло помешать секретарю комитета появиться здесь в любое время после часу дня.

Дэлглиш сказал:

— По телефону ей сообщили, что Лодер не может приехать раньше, чем закончится заседание объединенного консультационного комитета в тот вечер. Это заставляет нас задаться вопросом: кто мог подслушать телефонный разговор? Калли дежурил у коммутатора, но большую часть дня чувствовал себя плохо и другие сотрудники периодически его подменяли, иногда всего на пару минут. Нейгл, миссис Босток, мисс Придди и даже миссис Шортхаус — все говорили, что помогали ему. Нейгл упоминал, что дежурил там некоторое время, начиная с полудня, прежде чем ушел за пивом, но он не может сказать наверняка. Как и Калли. Никто не признается в том, что переключал именно этот звонок.

— Они могли и не знать, даже если и переключали, — ответил доктор Этридж. — Мы настаиваем на том, чтобы оператор не слушал разговоры. Это, в конце концов, немаловажно для нашей работы. Мисс Болем могла попросить соединить ее просто с головным офисом. Ее часто приходилось соединять с департаментами финансов и снабжения, как и с секретарем группы. Оператор не мог знать, что этот звонок чем-то отличался от других. Она даже могла попросить вывести ее на внешнюю линию и соединиться сама. Это возможно, конечно, при помощи мини-АТС.

— Но вахтер на коммутаторе все равно мог подслушать этот разговор.

— Полагаю, что да, если бы подключился.

Дэлглиш сказал:

— Ближе к концу дня мисс Болем сказала Калли, что ожидает Лодера и, возможно, упомянула о его предстоящем визите еще кому-то. Этого мы не знаем. Никто не признается, что слышал об этом, кроме Калли. При таких обстоятельствах вряд ли этому можно удивляться. Но так мы далеко не продвинемся. Чем я должен заняться сейчас, так это выяснить, что мисс Болем хотела рассказать мистеру Лодеру. Одна из первых версий, которые следует рассмотреть в свете происходящего, — шантаж. Как вы понимаете, это очень серьезно.

Какое-то мгновение главный врач молчал. Дэлглишу стало интересно, готовится ли он к очередной вспышке возмущения, подбирая подходящие слова для выражения озабоченности или недоверия. Этридж тихо сказал:

— Конечно, это серьезно. Нет смысла терять время, обсуждая, насколько это серьезно. Очевидно, раз уж вы выдвинули эту теорию, вам придется продолжать расследование. Любые другие ваши действия можно было бы расценить как преждевременные по отношению к персоналу клиники. Чего вы хотите от меня?

— Чтобы вы помогли мне выбрать жертву. А позднее, возможно, кое-кому позвонить.

— Вы понимаете, суперинтендант, что история болезни — документ конфиденциальный?

— Я не прошу вас показать мне чью-либо историю болезни. Но если бы и попросил, то не думаю, что вам или вашим пациентам стоило бы из-за этого волноваться. Давайте начнем? Мы можем выбрать всех наших пациентов класса «Один». Вы, вероятно, скажете мне коды.

В класс «Один» попало значительное число пациентов клиники Стина. «Тут обслуживают исключительно невротиков из высшего общества», — подумал Дэлглиш. Какое-то время он просматривал данные, а потом спросил:

— Если бы я был шантажистом, то кого бы сделал жертвой — мужчину или женщину? Наверное, это зависело бы от моего собственного пола. Женщина могла выбрать женщину. Но если это вопрос регулярного получения дохода, то мужчина, вероятно, более выгодный вариант. Теперь давайте отберем всех мужчин. Полагаю, наша жертва живет за пределами Лондона. Было бы рискованно выбирать бывшего пациента, который мог легко поддаться соблазну заглянуть в клинику и известить главного врача о том, что происходит. Думаю, я выбрал бы жертву, проживающую в маленьком городке или в сельской местности.

Доктор Этридж сказал:

— Мы вносим информацию о графстве только в том случае, если пациент был не из Лондона. Лондонские больные кодируются по районам. Лучше всего будет убрать все лондонские адреса и посмотреть, каков будет «сухой остаток».

Они проделали эту работу. Число карт, остававшихся под вопросом, сократилось до нескольких дюжин. Большинство пациентов клиники, как и следовало ожидать, жили в Лондоне. Дэлглиш продолжил:

— Женат или холост? Трудно сказать, в каком случае жертва более уязвима. Давайте пока оставим это и перейдем к диагнозу. Вот здесь мне особенно нужна ваша помощь, доктор. Я понимаю, это строго конфиденциальная информация. Предлагаю вам назвать коды диагнозов или симптомов, которые могли бы заинтересовать шантажиста. Детали мне не нужны.

И вновь главный врач замялся. Дэлглиш терпеливо ждал, крутя в руках металлический стержень, пока Этридж молча сидел перед открытым журналом с кодами. Казалось, он полностью ушел в себя. Примерно через минуту он взял себя в руки и устремил взгляд на страницу. Потом тихо произнес:

— Попробуйте коды 23, 68, 69 и 71.

Теперь оставалось только одиннадцать карточек. На каждой вверху правого поля был указан номер истории болезни. Дэлглиш переписал номера и сказал:

— Это все, что пока можно выжать из картотеки. Теперь мы должны поступить так, как, по моему мнению, поступил шантажист, то есть просмотреть истории болезни и узнать о предполагаемых жертвах больше. Давайте спустимся в подвал.

Главный врач поднялся, не говоря ни слова. На лестнице они встретили мисс Кеттл, которая поднималась наверх. Она кивнула Этриджу и бросила на Дэлглиша озадаченный взгляд, словно недоумевая, знакома ли она с ним и должна ли его поприветствовать. В коридоре доктор Бейгли разговаривал со старшей сестрой Эмброуз. Они прервали беседу и с безрадостным и суровым видом проводили взглядом доктора Этриджа с Дэлглишем, направлявшихся к ступенькам, что вели в полуподвал. В другом конце коридора сквозь стеклянную стойку дежурных можно было увидеть седую голову Калли. Дэлглиш догадался, что дежурный, поглощенный созерцанием входной двери, их не заметил.

Архив был заперт, но уже не опечатан. В комнате дежурных Нейгл как раз надевал пальто, очевидно, собираясь на ранний ленч. Когда главный врач снял с крючка ключ от архива, вспышка интереса в спокойных темно-карих глазах художника-любителя не укрылась от внимания Дэлглиша. За ними тщательно наблюдали. К полудню все в клинике уже будут знать, что суперинтендант просмотрел вместе с главным врачом диагностическую картотеку, а потом посетил архив. Одному человеку эта информация будет особенно интересна. Дэлглиш надеялся на то, что убийца испугается и впадет в отчаяние; но при этом он боялся, что убийца станет еще более опасен.

Доктор Этридж щелкнул выключателем в архиве, флуоресцентные лампы вспыхнули, пожелтели, а затем засияли ярким белым светом. Вся комната открылась перед ними. Дэлглиш вновь уловил характерный запах, в котором ощущалась затхлость, душок старой бумаги и резкий привкус раскаленного металла. Он осматривался, не выдавая своих чувств, в то время как главный врач запер дверь изнутри и опустил ключ в карман.

Теперь уже ничто не выдавало тот факт, что совсем недавно это помещение стало местом преступления. Порванные архивы подклеили и поставили обратно на полки, стол и стул вернули в вертикальное положение и разместили там, где и всегда.

Архивы были перевязаны веревкой стопками по десять штук в каждой. Некоторые документы хранились тут так долго, что, казалось, прилипли друг к другу. Веревка словно впивалась в разбухшие корочки из манильской бумаги; сверху они были покрыты тонким слоем пыли. Дэлглиш сказал:

— Должно быть, мы сможем определить, какие стопки развязывали, после того как эти архивы собрали и принесли сюда на хранение. Некоторые выглядят так, будто к ним годами никто не прикасался. Я понимаю, стопку могли развязать и с самой невинной целью, когда понадобился какой-то документ, но мы вполне можем начать с архивов, которые лежат в тех стопках, что развязывали не позднее чем год назад или около того. Первые два номера попадают в ряд под номером восемь тысяч. Похоже, это на верхней полке? У нас есть лестница?

Главный врач исчез за первым рядом полок и появился с маленькой стремянкой, которую с трудом втиснул в узкий проход. Глядя, как детектив забирается наверх, он спросил:

— Скажите, суперинтендант: столь трогательно-доверительное отношение означает, что вы вычеркнули меня из списка подозреваемых? Если да, то мне было бы интересно узнать, при помощи какого метода вы пришли к такому заключению. Не хочется льстить себе, утверждая, будто вы думаете, что я не способен на убийство. Ни один детектив не смог бы просто так решить этот вопрос.

— Как и, вероятно, ни один психиатр, — заметил Дэлглиш. — Я спрашиваю себя не о том, способен ли человек на убийство в принципе, а о том, мог ли он совершить это конкретное убийство. Мне вы не кажетесь похожим на мелочного шантажиста. Я не представляю, как вы могли узнать о предполагаемом визите Лодера. Я сомневаюсь, что вы обладаете достаточной силой или сноровкой для убийства таким способом. И наконец, я думаю, вы, вероятно, были бы последним сотрудником клиники, которого мисс Болем заставила бы ждать. И даже если я не прав, вы едва ли можете отказаться помогать мне, правда?

Он намеренно ответил в столь резком тоне. Ярко-голубые глаза Этриджа все еще смотрели на него в упор, вызывая на откровенность, он не хотел поддаваться, но искушение было слишком велико. Главный врач продолжил:

— Я встречал только трех убийц. Тела двоих уже давно засыпали негашеной известью[52]. Один вряд ли понимал, что делает, а другой просто не мог остановиться.

Дэлглиш заметил:

— Не понимаю, как это относится к тому, что я пытаюсь сделать сейчас — поймать этого убийцу, прежде чем он — или она — снова решится на преступление.

Больше главный врач не сказал ни слова. Они вместе нашли одиннадцать архивов, соответствовавших выбранным карточкам, и принесли их в кабинет доктора Этриджа. Если Дэлглиш и ожидал, что главный врач может помешать ему на следующем этапе расследования, то он оказался приятно удивлен. Намек на то, что убийца может не остановиться на одной жертве, попал в точку. Когда Дэлглиш объяснил, что ему нужно, доктор Этридж не высказал никаких возражений. Суперинтендант сказал:

— Я не спрашиваю имен этих пациентов. Мне не интересно, какие у них были проблемы. Единственное, чего я хочу, — это чтобы вы связались по телефону с каждым и тактично поинтересовались, не звонил ли он недавно в клинику, возможно, в пятницу утром. Вы можете объяснить свой вопрос тем, что кто-то сделал звонок, который чрезвычайно важно отследить. Если один из пациентов действительно звонил, мне нужно будет узнать его имя и адрес, но не диагноз. Только имя и адрес.

— Я должен буду получить согласие пациента, прежде чем дам такую информацию.

— Если должны, — ответил Дэлглиш, — то делайте, как вам угодно. Единственное, о чем я прошу, — это о получении этой информации.

Условие, поставленное главным врачом, было простой формальностью, и они оба это знали. Одиннадцать историй болезни лежали на столе, и Этридж не смог бы помешать Дэлглишу, кроме как применив силу, увидеть адреса пациентов, если бы он того захотел. Главный врач взял трубку и попросил вывести его на внешнюю линию. Телефонные номера пациентов были зафиксированы в историях болезни, и после двух первых попыток число предполагаемых жертв шантажа сократилось с одиннадцати до девяти. В обоих случаях пациенты сменили адреса после прохождения лечения. Доктор Этридж извинился за беспокойство перед новыми владельцами указанных телефонных номеров и набрал третий. Трубку подняли, и главный врач попросил позвать к телефону мистера Колдекоута. На другом конце провода раздалось продолжительное потрескивание, а потом доктор Этридж ответил соответствующим тоном:

— Нет, он не слышал. Как печально, правда? Нет, ничего важного… Просто старый знакомый, собирался в Уилтшир и надеялся снова встретиться с мистером Колдекоутом. Нет, я не буду разговаривать с миссис Колдекоут — не хочу ее расстраивать.

— Скончался? — спросил Дэлглиш, когда главный врач положил трубку.

— Да. Три года назад, судя по всему. От рака, бедняга. Я должен внести соответствующую запись в историю болезни.

Дэлглиш подождал, пока он это сделает.

По следующему номеру было трудно дозвониться, и пришлось долго общаться с дежурным на коммутаторе. Когда наконец звонок прошел, никто не ответил.

— Похоже, у нас ничего не получается, суперинтендант. Эта ваша версия казалась весьма разумной, но она скорее наивна, чем достоверна.

— Осталось еще семь пациентов, — тихо сказал Дэлглиш.

Главный врач пробормотал что-то о некоем докторе Толмадже, который должен к нему прийти, но все же обратился к следующей истории болезни и набрал номер. На этот раз пациент оказался дома и, очевидно, ничуть не удивился, услышав главного врача клиники Стина. Бывший больной выдал подробный отчет о своем теперешнем психологическом состоянии, который доктор Этридж выслушал с терпением и сочувствием, делая по ходу соответствующие комментарии. Дэлглишу показалось любопытным то, с каким мастерством он вел разговор, его это даже немного позабавило. Но этот пациент не звонил в клинику в последнее время. Главный врач повесил трубку и какое-то время потратил на то, чтобы записать новые сведения в историю болезни.

— Между прочим, один из тех, кого мы вылечили. Он совсем не удивился моему звонку. Так трогательно, когда пациенты принимают как должное то, что врачи постоянно беспокоятся об их благополучии и думают о них днем и ночью. Но он не звонил. И он не лгал, я вас уверяю. Наши попытки отнимают очень много времени, суперинтендант, но, я полагаю, мы должны продолжить.

— Да, если позволите. Сожалею, но нам придется это сделать.

Однако следующий звонок оказался удачным. Сначала они думали, что вновь ничего не получится. Из начала разговора Дэлглиш понял: пациента недавно забрали в больницу, а к телефону подошла его жена. Но тут увидел, как изменилось лицо главного врача, и услышал, как тот сказал:

— Звонили? Мы знали, что кто-то звонил и пытались отследить этот звонок. Полагаю, вы слышали об ужасной трагедии, которая недавно произошла в клинике. Да, это связано со случившимся. — Он подождал, пока женщина на противоположном конце провода что-то говорила. Потом он положил трубку и быстро записал что-то в своем блокноте.

Дэлглиш не произнес ни слова. Главный врач поднял на него глаза и с не то озадаченным, не то удивленным выражением лица сказал:

— Это была жена полковника Фентона из Сприк-Грин, что в Кенте. Она звонила мисс Болем по какому-то очень серьезному вопросу приблизительно в полдень в прошлую пятницу. Она не пожелала говорить об этом по телефону, поэтому я подумал, что лучше на нее не давить. Но она готова встретиться с вами в ближайшее время. Я записал адрес.

— Спасибо, доктор, — сказал Дэлглиш и взял протянутый листок бумаги. На лице его не отразилось ни удивления, ни облегчения, но в душе он ликовал.

Главный врач покачал головой так, словно все происходящее было неподвластно его пониманию. Потом он сказал:

— Похоже, это довольно суровая старая леди, весьма церемонная к тому же. Она сказала, что будет очень рада, если вы составите ей компанию за дневным чаепитием.

В самом начале пятого Дэлглиш медленно подъезжал к Сприк-Грин. Это оказалась ничем ни примечательная деревенька, раскинувшаяся между Мейдстоунским и Кентерберийским шоссе. Он не помнил, чтобы бывал здесь раньше. Вокруг почти не было людей. Этот поселок, подумал Дэлглиш, слишком далеко от Лондона даже для тех, кто каждый день ездит на работу на электричке, и не становится в определенные времена года настолько прекрасным, чтобы туда устремились пары пенсионеров или художники и писатели, пребывающие в поиске провинциального умиротворения и спокойствия при провинциальной стоимости жизни. В большинстве домов, очевидно, жили фермеры, в их садах росли кочаны обычной капусты, зеленели побеги брюссельской, оборванной и покалеченной после последней уборки урожая. Окна были закрыты, очевидно, чтобы уберечься от коварства английской осени. По пути Дэлглиш миновал церковь, низенькая башенка и окна едва проглядывали сквозь листву окружавших ее каштанов. Церковный погост был в беспорядке, но не настолько, чтобы при взгляде на него можно было испытать отвращение. Трава между могилами была подстрижена, и явно делались какие-то попытки прополоть тропинки между ними. Отделенный от погоста высокой живой изгородью из лавра, стоял дом викария, мрачное викторианское здание, построенное с расчетом на то, чтобы вместить викторианскую семью со всеми ее ответвлениями. Затем показалась и сама зелень, в честь которой Сприк-Грин, или, если перефразировать, Зелень Сприка, и получила название, — небольшая квадратная лужайка, окруженная рядом домов, облицованных сайдингом, и с видом на необычайно омерзительные паб и бензозаправку. У «Куинз хед» находилась крытая автобусная бетонная остановка, где группка женщин удрученно ждала, пока наконец придет автобус. Они одарили Дэлглиша, проезжавшего мимо, короткими равнодушными взглядами. Весной, когда расцветают вишни в соседних фруктовых садах, благодаря их очарованию даже местечко Сприк-Грин, несомненно, становится красивым. Сейчас, однако, в воздухе ощущалась промозглая сырость, поля казались насквозь размокшими, медленная, словно траурная процессия коров, которых гнали на вечернюю дойку, растоптала обочины дороги, превратив в месиво грязи.

Дэлглиш притормозил до скорости пешехода, чтобы не пропустить поместье Спригс. Ему не хотелось обращаться за помощью к кому бы то ни было.

Дэлглиш нашел его довольно быстро. Дом располагался на небольшом отдалении от дороги и скрывался за шестифутовой буковой изгородью, которая золотилась в лучах заходящего солнца. Судя по всему, к дому не было подъезда, и Дэлглиш аккуратно припарковал свой «купер-бристоль» на граничившей с участком лужайке, прежде чем пройти через белые ворота в сад. Теперь ему открылся весь дом, беспорядочно построенный, низенький и с соломенной крышей, всем своим видом олицетворявший простоту и комфорт. Когда он повернулся, заперев за собой ворота на засов, из-за угла дома вышла женщина и направилась по дорожке встретить его. Она была очень маленького роста. Почему-то это удивило Дэлглиша. Его воображение рисовало образ полной, туго затянутой в корсет жены полковника, которая снизошла до встречи с ним, но только в удобное ей время и в удобном месте. Реальность оказалась куда менее устрашающей и куда более интересной. Было что-то величественное и в то же время жалкое в том, как она шла по дорожке по направлению к нему. Женщина была в плотной юбке, твидовом пиджаке и без шляпы, ее густые седые волосы трепетали в порывах вечернего ветерка. Руки у нее скрывали садовые перчатки, огромные до нелепости, на их фоне совок, который она несла, казался просто детской игрушкой. Когда они сошлись, она сняла правую перчатку и протянула Дэлглишу руку, устремив на него обеспокоенный взгляд, который вдруг почти незаметно просветлел, и в глазах ее отразилось облегчение. Но когда женщина заговорила, ее голос прозвучал неожиданно строго:

— Добрый день. Должно быть, вы суперинтендант Дэлглиш. Меня зовут Луиза Фентон. Вы приехали на машине? Мне показалось, я слышала шум мотора.

Дэлглиш объяснил, где оставил свой автомобиль, и выразил надежду, что он никому не помешает.

— О нет! Вовсе нет. Какой неприятный вид транспорта. Вы легко могли бы добраться на поезде до Мардена, и я отправила бы за вами двуколку. У нас нет машины. Мы оба страшно не любим автомобили. Сочувствую, что вам пришлось сидеть в ней всю дорогу от Лондона.

— Так было быстрее всего, — сказал Дэлглиш, раздумывая, не стоит ли извиниться за то, что он живет в двадцатом веке. — А я хотел встретиться с вами как можно скорее.

Он старался не выдать нетерпения, но увидел, как напряглись ее плечи.

— Да. Да, конечно. Вы не желаете осмотреть сад, прежде чем мы войдем в дом? Уже темнеет, но мы еще можем успеть.

Видимо, она ожидала проявления интереса к своему саду, поэтому Дэлглиш уступил. Легкий восточный ветер, становившийся все сильнее по мере того, как день подходил к концу, неприятно покалывал шею и лодыжки. Но он никогда не торопился, когда дело касалось допросов. Этот обещал стать тяжелым для миссис Фентон, и она имела право на то, чтобы не спешить. Дэлглиш удивлялся, что сам жаждет скорее услышать ее рассказ, хотя и скрывал это. Последние два дня его терзало смутное предчувствие надвигающейся беды и неудачи, и это беспокоило его еще больше, ибо было нелогично. Дело только начали расследовать. Интуиция подсказывала, что они движутся в верном направлении. Даже в этот самый момент Дэлглиш находился лишь в одном шаге от того, чтобы наконец выяснить, каков был мотив убийцы, а мотив, как он знал, имеет ключевое значение в деле. Он еще ни разу не терпел неудачу, работая в Скотленд-Ярде, и это дело, с ограниченным числом подозреваемых и пусть даже тщательно спланированное, вряд ли имело шанс стать его первым провалом. И все же он не мог избавиться от беспокойства, мучимый беспричинным страхом, что у него остается слишком мало времени. Возможно, во всем следовало винить осень. Возможно, он просто устал. Дэлглиш поднял воротник пальто и приготовился изобразить заинтересованность.

Они прошли через ворота из кованого железа сбоку от дома и попали в главный сад. Миссис Фентон говорила:

— Я очень люблю это место, но садовник из меня плохой. У меня ничего не растет. Это у моего мужа, что называется, легкая рука. Он сейчас в больнице Мейдстоуна на операции по удалению грыжи. К счастью, она прошла весьма успешно. А вы занимаетесь садоводством, суперинтендант?

Дэлглиш объяснил, что живет в квартире над Темзой в Сити и что недавно продал дом в Эссексе.

— Честно говоря, я почти ничего не знаю о садоводстве, — признался он.

— Тогда вам должен понравиться наш сад, — заметила миссис Фентон с мягкой, пусть и нелогичной настойчивостью.

Там и на самом деле было на что посмотреть, даже в тускнеющем свете осеннего дня, который клонился к концу. Полковник дал волю фантазии, вероятно, воздав себе за необходимость почти всю жизнь подчиняться суровому распорядку и исполнив заветное желание окружить себя неуемным буйством красок. Небольшая лужайка раскинулась вокруг убранного причудливым бортиком пруда с рыбками. Там был и ряд решетчатых арок, ведущих от одного тщательно ухоженного участка земли к другому. Там был и розовый сад с солнечными часами, где несколько последних цветков все еще светились, как белые огоньки, на безлистых стеблях. Там были живые изгороди из бука, тиса и боярышника, которые, как золотые и зеленые занавесы, оттеняли еще сохранившиеся хризантемы. В дальнем углу сада протекал маленький ручеек, над которым через каждые десять ярдов нависали деревянные мостики, свидетельствующие скорее о трудолюбии полковника, чем о его хорошем вкусе. Хозяин сада был человеком увлекающимся — успешно справившись с возведением одного мостика через ручей, полковник не смог устоять перед соблазном построить все остальные. Дэлглиш и мисс Фентон постояли на одном из мостиков. Суперинтендант разглядел инициалы полковника, вырезанные на деревянных перилах. У них под ногами маленький ручек, уже полузадушенный первыми упавшими листьями, пел свою грустную песню. Вдруг миссис Фентон сказала:

— Значит, кто-то убил ее. Знаю, я должна испытывать к ней сочувствие, что бы она ни делала. Но я не могу. По крайней мере пока. Мне следовало догадаться, что Мэттью не мог быть единственной жертвой. Такие люди не останавливаются на одной жертве, ведь правда? Полагаю, кто-то просто не выдержал и избрал такой путь разрешения ситуации. Страшное злодеяние, но я могу это понять. Я читала о случившемся в газетах, понимаете, прежде чем позвонил главный врач. Можете представить, суперинтендант, что в какой-то момент я даже порадовалась? Ужасно, что я такое говорю, но я действительно радовалась ее смерти. Я подумала, что теперь Мэттью может больше не беспокоиться.

Дэлглиш мягко сказал:

— Мы не думаем, что вашего мужа шантажировала мисс Болем. Возможно, это была и она, но скорее всего нет. Мы считаем, ее убили, поскольку она выяснила, что происходит, и собиралась положить этому конец. Вот почему для меня так важно поговорить с вами.

Костяшки пальцев миссис Фентон побелели. Рука, которой она держалась за перила, задрожала. Она сказала:

— Боюсь, я вела себя очень глупо. Я не должна больше отнимать у вас время. Становится холодно, не так ли? Пойдемте в дом!

Они повернули по направлению к дому, и ни один из них не произнес ни слова. Дэлглиш замедлил широкий шаг, подстроившись под медленную поступь хрупкой пожилой женщины подле него. Он взволнованно посмотрел на нее. Миссис Фентон была бледна, как полотно, и ему показалось, она беззвучно что-то говорит. Но он продолжал двигаться вперед. Она скоро придет в себя. Он убеждал себя, что не должен торопить события. Через полчаса, возможно, даже быстрее, у него в руках совершенно точно появится мотив, который станет катализатором для расследования, и можно будет быстро раскрыть преступление. Но он должен проявить терпение. И снова у Дэлглиша возникло неопределенное ощущение тревоги, будто даже в этот момент неизбежного триумфа в душе он твердо знал, что впереди его поджидает полный крах. Вокруг них сгущались сумерки. Где-то горел костер, распространяя вокруг едкий дым. Газон был как мокрая губка под его ногами.

Дом встретил их благословенным теплом и едва уловимым запахом домашнего хлеба. Миссис Фентон оставила Дэлглиша, чтобы заглянуть в комнату в дальнем конце коридора. Он догадался, что она попросила приготовить чай. Затем она провела его в гостиную к уютному камину, где горели деревянные поленья и пламя отбрасывало огромные тени на обитые ситцем стулья, и диван, и выцветший ковер. Хозяйка включила большой торшер у камина и задернула занавески на окнах, скрыв от глаз сумрак и печаль. Принесли чай; поднос поставила на низенький столик невозмутимая служанка в фартуке. Она была почти такая же старая, как миссис Фентон, и изо всех сил старалась не смотреть на Дэлглиша. Чай был хороший. С неким смущением, мешавшим Дэлглишу расположиться комфортно, он осознал, что к его приезду тут готовились заранее. На подносе лежали свежевыпеченные лепешки, два вида бутербродов, домашние пирожные и покрытый сахарной глазурью бисквит. Здесь было слишком много всего, такое чаепитие привело бы в восторг любого школьника. Создавалось впечатление, будто две женщины, столкнувшись с необходимостью принять незнакомого и, можно сказать, незваного гостя, решили облегчить себе задачу угодить ему, подав до неправдоподобия разнообразное угощение. Миссис Фентон, похоже, и сама удивилась, увидев такой ассортимент. Она передвигала чашки на подносе, как взволнованная неумелая хозяйка. И только когда Дэлглиш получил чай и бутерброд, она снова заговорила об убийстве:

— Мой муж посещал клинику Стин примерно четыре месяца почти десять лет назад, вскоре после того, как вышел в отставку. В то время он жил в Лондоне, а я была в Найроби со снохой, которая ждала первого ребенка. Я не знала о лечении мужа, пока он сам мне не рассказал неделю назад.

Она замолчала, и Дэлглиш сказал:

— Должен заметить, что мы, естественно, не стремимся уточнить, что беспокоило полковника Фентона. Это врачебная тайна, и к делам полиции она отношения не имеет. Я не просил доктора Этриджа дать мне какую-либо информацию, и он не предоставил бы ее мне, даже если бы я попросил. Тот факт, что ваш муж стал жертвой шантажа, может получить огласку — я не думаю, что этого удастся избежать, — но причина, по которой он посещал клинику, и детали его процесса лечения не касаются никого, кроме него и вас.

Миссис Фентон поставила чашку на поднос с величайшей осторожностью. Какое-то время она смотрела на языки пламени, потом сказала:

— Не думаю, что это касается меня, если быть честной. Я не расстроилась из-за того, что он не говорил мне о своих проблемах раньше. Теперь легко рассуждать, что я бы все поняла и попыталась помочь, но нельзя быть в этом уверенной. Думаю, муж поступил мудро, скрыв от меня это недомогание. Люди много шумят об абсолютной честности в браке, но не так уж благоразумно затрагивать некоторые темы, если только ты действительно не хочешь сделать кому-то больно. Хотя мне жаль, что Мэттью не рассказывал мне о шантаже. В этом случае ему действительно нужна была помощь. Вместе, я уверена, мы бы что-нибудь придумали.

Дэлглиш спросил, когда все началось.

— Два года назад, как говорит Мэттью. Ему позвонили, напомнили о лечении в клинике Стина и буквально процитировали некоторые весьма интимные подробности, которыми Мэттью делился с психиатром. Потом звонивший предположил, что, возможно, Мэттью захочет помочь другим пациентам, которые пытаются справиться с такими же проблемами. Они много говорили о том, насколько ужасными могут быть социальные последствия невозможности получить надлежащее лечение. Все было очень тонко и хитро продумано, но не оставалось никаких сомнений в том, зачем этот человек позвонил. Мэттью спросил, что от него требуется, и ему было предложено отправлять в клинику по пятнадцать фунтов наличными, так чтобы они приходили с первой почтой первого числа каждого месяца. Если первое число выпадало на субботу или воскресенье, письмо должно было прийти в понедельник. Мужу велели писать адрес на конверте зелеными чернилами, отправлять его на имя секретаря, занимающегося административными вопросами, и прикладывать к деньгам записку с указанием, что это пожертвование от благодарного пациента. Собеседник еще сказал: Мэттью может быть уверен, что деньги потратят с максимальной пользой.

— Весьма хитрый план, — заметил Дэлглиш. — Факт шантажа было бы трудно доказать, и размер суммы рассчитан с умом. Думаю, вашему мужу пришлось бы избрать иную тактику поведения, если бы от него потребовали непомерных сумм.

— Определенно! Мэттью никогда бы не допустил нашего разорения. Но вы понимаете, это в самом деле незначительная сумма. Я не хочу сказать, что мы могли позволить себе выбрасывать по пятнадцать фунтов в месяц, но Мэттью откладывал достаточно денег, сокращая личные расходы. А сумма, которую у него требовали, не росла. В этом и состояло самое удивительное. Мэттью говорил, что всегда считал: шантажист не успокоится, а будет просить больше и больше, до тех пор пока у жертвы нельзя будет вытянуть ни одного лишнего пенни. Но у нас все было совсем иначе. Мэттью отправил деньги, чтобы они, как всегда, пришли в клинику первого числа очередного месяца, когда ему вновь позвонили. Моего мужа поблагодарили за то, что он был так любезен и отправлял им пожертвования, и дали понять, что не ожидают от него очередного взноса в пятнадцать фунтов. Ему еще сказали что-то о том, будто они разделили взносы поровну. Мэттью говорил, он едва мог заставить себя поверить в то, что все это правда. Примерно полгода назад он решил пропустить один месяц и посмотреть, что произойдет. Знаете, что было? Ему позвонили с угрозами! Шантажист согласился на необходимость спасти пациентов от социального остракизма и говорил, как сильно огорчатся жители Сприк-Грин, узнав о том, что Мэттью недостает благородства. И мой муж решил продолжать платить шантажисту. Если бы в деревне узнали о его тайне, нам пришлось бы покинуть этот дом. Моя семья жила здесь двести лет, и мы оба его любим. Сердце Мэттью было бы разбито, если бы ему пришлось оставить сад. А потом, есть ведь еще и деревня. Конечно, вы не видели ее во всей красе, но мы ее любим. Мой муж — церковный староста. Наш маленький сын, погибший в дорожном происшествии, покоится здесь. Нелегко забыть о своих корнях, уехать из родных краев, когда тебе семьдесят.

Действительно нелегко. Дэлглиш не спрашивал, почему миссис Фентон была убеждена в том, что, если тайна раскроется, им придется уехать. Более молодая, смелая пара, несомненно, пустила бы все на самотек, проигнорировала косвенные намеки и сплетни и приняла смущенное сочувствие друзей, прекрасно осознавая то, что ничто не длится вечно и нет в деревне менее интересной темы для разговора, чем прошлогодний скандал. Принять жалость было бы не так легко. Вероятно, именно опасение стать объектом жалости и заставляет большинство жертв шантажа отступать. Дэлглиш поинтересовался, что побудило мужа раскрыть ей всю правду. Миссис Фентон ответила:

— Вообще-то причины было две. Во-первых, нам понадобилось больше денег. Младший брат моего мужа месяц назад неожиданно умер, и его вдова осталась почти без средств к существованию. Она инвалид и вряд ли проживет дольше года или двух, но сейчас она удобно устроена в доме престарелых близ Нориджа и хотела бы остаться там. Встал вопрос о том, чтобы помочь с платой за проживание. Ей не хватало пяти фунтов в неделю, и я не могла понять, почему Мэттью так это беспокоило. Это лишь означало, что нам следовало более тщательно планировать расходы, но я думала, мы сможем с этим справиться. Но муж, разумеется, знал, что не сможем, если он продолжит отправлять в клинику по пятнадцать фунтов. А потом еще и эта операция. Не такая уж и серьезная, насколько я знаю, но в семьдесят лет любая операция — риск, и муж боялся, что умрет и вся эта история раскроется, а он не сможет ничего объяснить. Тогда он мне все и рассказал. И я была очень рада, что он так поступил. Муж уехал в больницу, сбросив груз с души, и в результате операция прошла очень удачно. Действительно очень удачно. Позвольте, я налью вам еще чаю, суперинтендант.

Дэлглиш передал миссис Фентон чашку и спросил, что она решила предпринять, узнав о шантаже. Они уже подбирались к кульминации рассказа, но он старался не торопить ее и не демонстрировать явного чрезмерного волнения. Его комментарии и вопросы звучали как ремарки светского человека, почтительно поддерживавшего разговор с хозяйкой в той мере, в какой этого требуют приличия. Она была пожилой леди, которой пришлось пережить сильнейшее моральное потрясение, и еще больший удар поджидал ее впереди. Дэлглиш на мгновение задумался о том, чего ей стоило делиться сокровенным с незнакомцем. Любое официальное выражение сочувствия было бы расценено как бесцеремонность, но он по крайней мере был способен помочь, проявляя терпение и понимание.

— Что я решила предпринять? Конечно, это было проблемой. Я понимала, шантажу надо положить конец, но при этом хотела избавить от возможных неприятностей нас обоих. Я не очень умная женщина — не стоит качать головой: если бы было иначе, этого убийства никогда бы не произошло, — но я обдумала все самым тщательным образом. Мне казалось, лучше всего посетить клинику Стина и встретиться с кем-то из начальства. Я могла объяснить, что происходит, вероятно, даже не раскрывая своего имени, и попросить их провести внутреннее расследование и остановить шантажиста. В конце концов руководство узнало бы, что дело касается моего супруга, но, действуя таким образом, я вовлекла бы в эту историю посторонних, а сотрудники клиники постарались бы избежать огласки, как и я. Кто бы выиграл, если бы о случившемся стало известно многим? Наверное, руководство смогло бы отыскать виновного без лишних усилий. Все-таки предполагается, что психиатры разбираются в характерах людей, к тому же шантажистом мог быть только человек, работавший в клинике в то время, когда там лечился мой муж. Да и потом, тот факт, что это была женщина, существенно сужал область поиска.

— Вы хотите сказать, что шантажистом была женщина? — удивленно спросил Дэлглиш.

— О да! По крайней мере в телефонной трубке звучал женский голос, как утверждает мой муж.

— Он в этом уверен?

— Он нисколько в этом не сомневался, когда говорил со мной. Понимаете, дело было не только в голосе, а также в том, что она говорила. Дескать, не только люди одного пола с моим мужем страдают подобными заболеваниями, а ему стоит задуматься о том, насколько несчастной в результате может стать женщина. Были определенные признаки, позволяющие заключить, что это была именно женщина. Мой муж четко помнит все их разговоры по телефону и сможет рассказать вам, что именно она говорила. Полагаю, вы захотите встретиться с ним как можно скорее?

Тронутый беспокойством, которое явно слышалось в голосе миссис Фентон, Дэлглиш ответил:

— Если доктор решит, что полковник чувствует себя достаточно хорошо, чтобы недолго побеседовать со мной, я бы хотел заехать к нему по пути в Лондон сегодня вечером. Нам предстоит обсудить один или два вопроса. Один касается пола шантажиста, с этим только он может помочь. Я постараюсь не слишком его беспокоить.

— Уверена, мой муж сможет встретиться с вами. Он лежит в маленькой одноместной палате, или комнате отдыха, как их часто называют, и прекрасно себя чувствует. Я сообщила ему, что вы сегодня приедете, так что он не удивится вашему визиту. Не думаю, что я составлю вам компанию, если только вы не будете настаивать. Думаю, он предпочел бы встретиться с вами наедине. Я напишу записку, которую попрошу вас передать ему.

Дэлглиш поблагодарил ее и заметил:

— Интересно, что ваш муж утверждает, будто это женщина. Существует вероятность, что он прав, но, судя по всему, это был ловкий трюк шантажиста, и его оказалось не так просто раскрыть. Некоторые мужчины умеют весьма правдоподобно имитировать женский голос, а брошенные мимоходом комментарии, позволяющие судить о поле говорящего, могут показаться еще более убедительными, чем фальшивый голос. Если бы полковник решил преследовать шантажиста в уголовном порядке и дело дошло бы до суда, было бы чрезвычайно трудно осудить мужчину за совершение этого конкретного преступления. Потребовались бы неопровержимые доказательства. А насколько вижу я, почти никаких доказательств не существовало. Думаю, мне еще следует хорошо поразмыслить о половой принадлежности шантажиста. Однако простите. Я перебил вас.

— Этот момент весьма важно выяснить, правда? Надеюсь, мой муж сможет вам помочь. Так вот, как я говорила, я решила, что лучше всего будет посетить клинику. Я отправилась в Лондон утром в пятницу на прошлой неделе на одном из первых поездов. Мне предстояло зайти на педикюр и принести Мэттью в больницу пару вещей. Я решила прежде всего зайти в магазины. Конечно, мне следовало в первую очередь отправиться в клинику. Это оказалось моей ошибкой. Но была и еще одна — струсила. Я отнюдь не предвкушала встречу с руководством клиники, поэтому пыталась вести себя так, словно этот визит не представлял собой ничего особенного и я могла втиснуть его между посещением педикюрши и походом по магазинам. В итоге я вообще туда не пошла, а просто позвонила. Видите, я же говорила вам, что поступила не очень умно.

Дэлглиш поинтересовался, что заставило ее изменить планы.

— Главным образом Оксфорд-стрит. Знаю, это звучит глупо, но произошло именно так. Я не ездила в Лондон уже очень долгое время и забыла, насколько он сейчас ужасен. Раньше, когда была девочкой, я очень любила этот город. Тогда он казался мне прекрасным. Теперь его очертания изменились, все улицы, похоже, заполонили недоумки и иностранцы. Знаю, к ним нельзя относиться с предубеждением — я имею в виду иностранцев. Но просто все казалось мне таким чужим. А потом еще эти машины… Я попыталась перейти Оксфорд-стрит и очутилась на одном из узких островков посередине проезжей части. Конечно, автомобили никого не убивали и не калечили. Они просто не могли. Но они не могли также и двигаться. И они так ужасно пахли, что мне пришлось закрыть нос платком, и я почувствовала себя слабой и больной. Когда я добралась до тротуара, то отправилась в магазин, чтобы найти дамскую комнату. Она располагалась на шестом этаже, и у меня ушла уйма времени, чтобы отыскать нужный лифт. Собралась огромная толпа, и все вместе набились в лифт. Когда я поднялась в дамскую комнату, все стулья были заняты. Я оперлась на стену, недоумевая, хватит ли у меня сил выстоять очередь за ленчем в кафе. Тут я увидела платные телефоны и поняла, что могу позвонить в клинику и избавить себя от необходимости туда ходить и от всех мучений, которые испытала бы, рассказывая свою историю кому-то лично. Это было глупо с моей стороны, теперь я понимаю, но тогда мне казалось, что это хорошая идея. Говоря по телефону, легче сохранять анонимность, и я почувствовала, что таким образом смогу объяснить ситуацию более обстоятельно. Меня также грела мысль, что, если разговор станет для меня слишком тяжелым, я смогу повесить трубку. Понимаете, я испытывала непреодолимый страх, и единственное, чем я могу оправдаться, — это жуткая усталость. Полагаю, вы скажете, мне следовало отправиться прямиком в полицию, в Скотленд-Ярд. Но Скотленд-Ярд ассоциируется у меня с детективными романами и убийствами. Весьма сложно представить, что он действительно существует и каждый может позвонить туда и рассказать свою историю. Кроме того, я все еще очень боялась огласки. Не думаю, что полиция с пониманием отнеслась бы к человеку, который ждал помощи, но не был готов к сотрудничеству, рассказав все детали или подав на злоумышленника в суд. Единственное, чего я хотела, — это остановить шантажиста. Не очень благородно по отношению к обществу с моей стороны, да?

— Ваши действия были вполне понятны, — ответил Дэлглиш. — Я даже предполагал, что мисс Болем получила предупреждение по телефону. Вы можете вспомнить, что именно сказали ей?

— Боюсь, не точно. Когда я нашла четыре пенни для звонка и нашла номер в справочнике, то еще пару минут раздумывала о том, что сказать. Трубку поднял мужчина, и я попросила соединить меня с секретарем, занимающимся административными вопросами. Потом в трубке раздался голос женщины, которая сказала: «Заведующая административно-хозяйственной частью слушает». Я не ожидала, что это окажется женщина, и почему-то решила, что разговариваю с шантажисткой. В конце концов, почему нет? Поэтому я заявила, что кто-то из клиники, вероятно она, шантажирует моего супруга и что я звоню предупредить: от нас она не получит больше ни пенни и если нам еще раз позвонят, то мы пойдем в полицию. Все произошло очень быстро. Меня буквально трясло, и я облокотилась на стену у телефонной будки, чтобы не упасть. Должно быть, мой голос звучал немного истерично. Когда собеседнице удалось перебить меня, она спросила, была ли я их пациенткой и кто меня лечил, и упомянула о том, что попросит кого-нибудь из докторов со мной поговорить. Полагаю, она решила, что я не в своем уме. Я ответила, что никогда не посещала их клинику и что если бы мне понадобилось лечение, то боже меня упаси обращаться в такое место, где опрометчивые поступки и страдания пациентов впоследствии становятся поводом для шантажа. Кажется, я закончила свою тираду словами о том, что в этом замешана женщина, которая, вероятно, проработала в клинике почти десять лет, и что если заведующая административно-хозяйственной частью не имеет никакого отношения к шантажу, то, я надеюсь, она возьмет на себя обязанность найти злоумышленника. Она попыталась уговорить меня сказать ей мое имя или приехать к ней, но я бросила трубку.

— Вы сообщали какие-нибудь подробности по поводу того, как шантажист получал деньги?

— Я рассказала, что муж отправляет в клинику по пятнадцать фунтов в месяц в конверте, подписанном зелеными чернилами. Тогда она вдруг начала настаивать на том, чтобы я посетила клинику или сообщила свое имя. С моей стороны было невежливо вешать трубку, не закончив разговор, но я неожиданно ощутила страх. Не знаю почему. И я сказала все, что хотела. К тому моменту рядом со мной один из стульев освободился, я присела на него и отдыхала полчаса, пока мне не стало лучше. Потом я отправилась прямо на вокзал Черинг-Кросс, выпила кофе и поела бутербродов в местном кафе и стала ждать электричку. В субботу в газете я прочитала об убийстве в клинике и, боюсь, сразу же пришла к выводу о том, что кто-то из других жертв шантажиста — а другие жертвы, несомненно, должны были существовать — избрал такой путь решения проблемы. Я не связывала убийство со своим телефонным звонком, по крайней мере сначала, потому задалась вопросом: обязана ли я известить полицию о том, что происходило в этом ужасном месте? Вчера я поговорила об этом с мужем, и мы решили ничего не предпринимать впопыхах. Мы подумали, лучше всего будет подождать и посмотреть, позвонит ли нам шантажист еще раз. В душе я не одобряла наше молчание. В газете описывали убийство не столь подробно, поэтому я точно не знаю, как все произошло. Но я все же пришла к мысли, что шантаж мог иметь какую-то связь с убийством и что полиция этим заинтересуется. Пока я переживала, раздумывая, как поступить, позвонил доктор Этридж. Остальное вы знаете. Я до сих пор удивляюсь, как вы умудрились на меня выйти.

— Мы обнаружили вас тем же способом, что шантажист нашел полковника Фентона, — по диагностической картотеке и медицинскому архиву. Не надо думать, что в клинике Стина не следят за сохранением конфиденциальности. Следят. Доктор Этридж и в самом деле очень расстроен из-за шантажа. Но ни одна система не может быть полностью защищена от хитро и тщательно спланированных преступлений.

— Вы найдете его? — спросила миссис Фентон. — Вы найдете шантажиста?

— Благодаря вам обязательно найдем, — ответил Дэлглиш. Когда он протянул руку, чтобы попрощаться, пожилая дама поинтересовалась:

— Какая она была, суперинтендант? Я имею в виду женщину, которую убили. Расскажите мне о мисс Болем.

— Ей был сорок один год. Она была не замужем. Я никогда не встречался с ней, но могу сказать, что у нее были светло-каштановые волосы и серо-голубые глаза. Мисс Болем была довольно полной, с широким лбом и тонкими губами. Она была единственным ребенком в семье, и ее родители умерли. Она вела одинокую жизнь, но для нее много значила церковь, и она была капитаном герл-гайдов. Эта женщина любила детей и цветы. Она была честным человеком и отличным работником, но не очень хорошо понимала людей. Она проявляла доброту, если кто-то попадал в беду, но все считали ее натурой жесткой, лишенной чувства юмора и придирчивой. Думаю, скорее всего они были недалеки от истины. Еще могу сказать, что мисс Болем обладала обостренным чувством долга.

— Я ответственна за ее смерть, и мне придется с этим смириться.

Дэлглиш мягко заметил:

— Это бессмыслица, знаете ли. За смерть мисс Болем ответственность несет лишь один человек, и с вашей помощью мы поймаем его.

Она покачала головой:

— Если бы я сразу обратилась к вам или набралась смелости прийти в клинику, сегодня она была бы жива.

Дэлглиш подумал, что Луиза Фентон заслуживает большего, чем успокоения самой примитивной ложью. Да и такая ложь не принесла бы ей облегчения. Поэтому он сказал:

— Полагаю, это может быть правдой. В этом деле так много всяких «если». Мисс Болем была бы жива, если бы секретарь комитета отменил встречу и приехал в клинику быстрее, если бы она сама немедленно отправилась к нему, если бы у старого дежурного не болел живот… Вы поступили так, как считали нужным, и больше ничего нельзя сделать.

— Она попыталась мне помочь, — вздохнула миссис Фентон, — и посмотрите, к чему это привело.

Она легко потрепала Дэлглиша по плечу, как будто это его надо было успокоить и ободрить.

— Я не хотела докучать вам. Пожалуйста, простите меня. Вы были очень добры и терпеливы. Могу я задать вам один вопрос? Вы сказали, что с моей помощью поймаете убийцу. Теперь вы знаете, кто это?

— Да, — кивнул Дэлглиш. — Теперь я знаю, кто это.

Глава седьмая

Два часа спустя, вернувшись в свой кабинет в Скотленд-Ярде, Дэлглиш обсуждал дело с сержантом Мартином. Открытая папка лежала перед ним на столе.

— Показания миссис Фентон послужат хорошим доказательством, да, сэр?

— О да. И полковник оказался человеком весьма общительным. Теперь, когда оправился после тяжелых испытаний — операции и признания жене, — он вознамерился относиться к обоим этим событиям легко и просто. Полковник даже решил, что деньги и правда могли требовать от него с благородной целью и было бы вполне логично предположить, что так и было. Мне пришлось напомнить ему об убийстве женщины, прежде чем он трезво посмотрел на ситуацию. Тогда он рассказал мне всю историю целиком. Она соответствовала тому, что я услышал от миссис Фентон, за исключением одного интересного добавления. Угадайте с трех попыток, какого именно.

— Это как-то связано с кражей? Вором оказался Фентон, как я полагаю?

— Черт вас побери, Мартин, могли бы хоть иногда притвориться удивленным! Да, это был наш полковник. Но он не брал пятнадцати фунтов. Да я бы и не обвинил его, если бы он их взял. В конце концов, это были его деньги. Он признался, что забрал бы их обратно, если бы увидел, но, конечно, он их не нашел. Он пробрался в клинику с другой целью — завладеть медицинским архивом. Может, что-то он и воспринимал не совсем адекватно, но он полностью осознавал: история болезни — единственное достоверное свидетельство того, что произошло, когда он лечился у психиатров. Разумеется, попытка ограбления провалилась, несмотря на то что он тренировался резать стекло в собственной оранжерее и позорно бежал, когда послышались шаги Нейгла и Калли. Полковник и близко не подобрался к архиву. Он решил, что документ находится в какой-нибудь папке в общем кабинете и даже ухитрился их достать и открыть. Когда он увидел, что архивы расположены по номерам, то понял: у него ничего не получится. Он давно забыл номер своей истории болезни. Думаю, он стер его из памяти сразу же, когда почувствовал, что вылечился.

— По крайней мере хоть это клиника для него сделала.

— Полковник никогда этого не признает, точно могу сказать. Мне кажется, это типично для страдавших расстройством психики. Должно быть, это чрезвычайно огорчает психиатров. В конце концов, бывшие пациенты хирурга вряд ли станут утверждать, что могли бы сами сделать себе операцию, будь у них такая возможность. Нет, полковник не испытывает особой благодарности к клинике Стина, равно как и желания воздать этому заведению должное за то, что его вовлекли во все эти неприятности. Я полагаю, что, возможно, он прав. Не думаю, что доктор Этридж осмелился бы утверждать, что для больного с серьезными проблемами можно многое сделать за четыре месяца, а именно столько времени Фентон посещал сеансы. Его проблемы, вероятно, были связаны с уходом из армии. Трудно судить, ждал он этого с нетерпением или боялся. В любом случае нам лучше устоять перед искушением попробовать себя в роли психиатров-дилетантов.

— Что за человек этот полковник, сэр?

— Мужчина маленького роста. Вероятно, он кажется еще ниже из-за того, что его подкосила болезнь. Песочно-желтые волосы, кустистые брови. Похож на свирепого маленького зверька, который выглядывает из норки. Далеко не такая сильная личность, как его жена, я бы сказал, несмотря на очевидную на первый взгляд моральную неустойчивость миссис Фентон. Хотя вообще довольно трудно показать себя с наилучшей стороны, когда лежишь на больничной койке в полосатой пижаме, а угрожающего вида медсестра сурово предупреждает, что ты должен быть хорошим мальчиком и не разговаривать слишком долго. Полковник мало что прояснил по поводу голоса звонившего. Он утверждает, что этот голос всегда казался ему женским и ему никогда в голову не приходило, что он может ошибаться. С другой стороны, он не удивился, когда я предположил, что голос могли и имитировать. Но он был честен со мной, и, очевидно, ему больше нечего сказать. И все же у нас есть мотив. Это одно из тех редких дел, когда, узнав, для чего совершили преступление, понимаешь, кто его совершил.

— Вы уже попросили выдать вам ордер на арест?

— Пока нет. Мы еще к этому не готовы. Если сейчас мы не будем вести себя крайне осторожно, то все дело может рассыпаться.

И вновь Дэлглиша охватило ужасающее предчувствие надвигающейся беды. Он осознал, что анализирует дело так, словно уже проиграл. В чем он ошибся? Он раскрыл свои карты убийце, когда, ни от кого не таясь, пронес диагностическую картотеку в кабинет главного врача. Эта новость достаточно быстро могла распространиться по клинике. Он на это и рассчитывал. Иногда полезно попугать преступника. Но относился ли этот убийца к тому типу преступников, которых можно запугать так, что они себя выдадут? Ошибся ли он в своих суждениях, решив действовать настолько открыто? Некрасивое честное лицо Мартина вдруг приняло раздражающе глупый вид, он беспомощно переминался с ноги на ногу, ожидая дальнейших указаний. Дэлглиш сказал:

— Вы же ездили домой к семейству Придди, как мне кажется. Давайте поговорим об этом. Девушка замужем, я полагаю?

— В этом нет сомнения, сэр. Я был там раньше сегодня и поговорил с ее родителями. К счастью, мисс Придди дома не было, она пошла купить на ужин рыбу с картофелем фри. Они едва сводят концы с концами.

— Это non sequitur[53]. Однако продолжайте.

— Докладывать особенно нечего. Они живут в типовом доме, таких там полно, они рядами спускаются к южной железнодорожной линии в Клэпхеме. У них очень чисто и уютно, но нет телевизора и другой бытовой техники. Полагаю, это противоречит их религиозным убеждениям. Обоим родителям Придди за шестьдесят, как мне показалось. Дженнифер — их единственный ребенок, ее матери, наверное, было уже за сорок, когда она родилась. А сама мисс Придди вышла замуж по вполне обычной причине. Я удивился, что ее родители мне об этом рассказали, тем не менее именно так и было. Ее муж — заведующий складом, они познакомились на предыдущем месте работы. Потом она забеременела, и им пришлось пожениться.

— Это происходит столь часто, что таких людей даже жаль. Иной раз подумаешь, что женщины ее возраста, которые думают, что знают все ответы на вопросы о сексе, могли бы и усвоить ряд простых истин. Однако, говорят, в наши дни такие мелочи уже никого не волнуют.

Дэлглиш и сам поразился, как горько прозвучали его слова. Неужели действительно необходимо, подумал он, бурно протестовать против настолько банальных вещей? Что с ним происходит? Мартин бесстрастно произнес:

— Они волнуют людей вроде Придди. В беду попадают детишки, но, как правило, именно презренному старшему поколению приходится все расхлебывать. Родители Придди постарались на славу. Они, конечно, заставили детей пожениться. В доме не так много места, но они отдали весь первый этаж молодой паре, превратив его в отдельную маленькую квартирку. И очень мило ее обустроили. Они водили меня туда.

Дэлглиш задумался о том, насколько сильно ему не нравилось выражение «молодая пара», имеющее милейший подтекст — намек на романтичную семейную жизнь и связанные с ней неизбежные разочарования.

— Похоже, ты произвел на них хорошее впечатление за время своего короткого визита.

— Они понравились мне, сэр. Хорошие люди. Брак их дочери, конечно, продлился недолго, и, я думаю, теперь они задаются вопросом, стоило ли вообще устраивать его. Парень уехал из Клэпхема более двух лет назад, и они не знают, где он сейчас. Они сообщили мне его имя и показали фотографию. Он никак не связан с клиникой Стина, сэр.

— Я и не считал, что связан. Мы едва ли рассчитывали обнаружить, что Дженнифер Придди была когда-то миссис Генри Этридж. Ни ее родители, ни супруг не имеют никакого отношения к преступлению.

Если не считать того, подумал Дэлглиш, что линии их жизни, словно по касательной, пролегли над кругом смерти. В расследовании любого убийства появлялись такие люди. Огромное количество времени Дэлглиш провел в гостиных, спальнях, пабах и полицейских участках, разговаривая с людьми, которые, пусть всего на мгновение, соприкоснулись с убийством. Насильственная смерть была катализатором, раскрывающим комплексы, чем-то вроде судорожного удара ногой, разрушающего муравейник человеческих чувств. Работа детектива позволяла ему проникнуть в потаенную жизнь женщин и мужчин, которых он мог никогда не увидеть снова, а лишь встретить их смутно знакомые лица в лондонской толпе. Иногда Дэлглиш презирал свой собственный образ терпеливого, безучастного, снисходительного исследователя несчастья и терзаний других людей. «Как долго можно оставаться равнодушным, — подумал он, — прежде чем потеряешь собственную душу?»

— Что произошло с ребенком? — спросил он.

— У нее был выкидыш, сэр, — ответил Мартин.

«Конечно, — подумал Дэлглиш. — Иначе и быть не могло». У таких, как Придди, ничто не может пройти нормально. Сегодня он почувствовал, что их невезение передалось и ему. Он спросил, что Мартин выяснил о мисс Болем.

— Не многое из того, что нам до сих пор оставалось неизвестно. Они посещали одну церковь, и Дженнифер Придди входила в группу гайдов под руководством мисс Болем. Старики отзывались о погибшей с большим уважением. Она помогала им, когда они ожидали появления малыша. У меня создалось впечатление, что именно мисс Болем оплатила перепланировку дома, а потом, когда брак Дженнифер распался, предложила устроить ее на работу в клинику Стина. Думаю, старики были рады, что кто-то решил присмотреть за Дженни. Они не смогли много рассказать мне о личной жизни мисс Болем, по крайней мере сообщить то, чего мы не знали. Однако я стал свидетелем одного непонятного инцидента. Это произошло, когда девушка вернулась с продуктами для ужина. Миссис Придди пригласила меня поесть с ними, но я сказал, что мне лучше вернуться на работу. Знаете, как это бывает с рыбой и картошкой фри — всегда покупаешь определенное количество порций, так что еще одну выделить не так-то легко. Как бы там ни было, родители позвали Дженнифер попрощаться со мной, и она пришла из кухни бледная как полотно. Она постояла там секунду-другую, и старики, казалось, ничего не заметили. Но от меня это не укрылось. Что-то сильно напугало ее.

— Вероятно, то, что она увидела там вас. Может, она подумала, что вы упомянули о ее отношениях с Нейглом.

— Думаю, причина крылась не в этом, сэр. Дженнифер заглянула в гостиную, когда только вернулась из магазина, и сказала «добрый вечер», глазом не моргнув. Я объяснил, что пришел поговорить с ее родителями, поскольку они дружили с мисс Болем и могли поделиться с нами какими-нибудь полезными сведениями о ее личной жизни. Казалось, это ее не беспокоило. И только через пять минут она вернулась с таким странным видом.

— Никто не заходил в дом и не звонил по телефону за это время?

— Нет. По крайней мере я никого не слышал. Старики не подходят к телефону. Полагаю, что-то пришло Дженнифер в голову, когда она находилась на кухне. Я не мог расспросить ее об этом: я собирался уходить, и мне не за что было зацепиться. Я просто сказал им всем, что если они вспомнят о чем-нибудь, способном помочь нам, то пусть тут же сообщат.

— Нам нужно снова с ней встретиться, и, естественно, чем скорее, тем лучше. Алиби необходимо опровергнуть, и она единственный человек, который может это сделать. Не думаю, что девушка лгала сознательно или даже намеренно скрывала факты. Просто она никогда не догадывалась о правде.

— Как и я, сэр, до тех пор пока мы не выяснили мотив. Что вы хотите предпринять сейчас? Заставить его немного понервничать?

— Я бы не стал рисковать, Мартин. Это слишком опасно. Надо продолжать работу. Думаю, сейчас самое время пойти и немного потолковать с Нейглом.

Но когда через двадцать минут они добрались до дома в Пимлико, то обнаружили, что дверь в квартиру заперта, а под дверное кольцо вставлен свернутый клочок бумаги. Дэлглиш развернул его и прочитал вслух:

— «Дорогой, жаль, что мы с тобой разминулись. Мне нужно с тобой поговорить. Если сегодня вечером мы не увидимся, то я буду в клинике завтра с самого утра. С любовью, Дженни».

— Есть ли смысл ждать его, сэр?

— Сомневаюсь. Думаю, я могу догадаться, где он сейчас. У коммутатора дежурил Калли, когда мы звонили сегодня утром, но я позаботился о том, чтобы Нейгл и, вероятно, остальные сотрудники клиники узнали: я заинтересовался медицинскими архивами. Я попросил доктора Этриджа убрать их обратно, когда ушел. Нейгл приходит в клинику вечером один или два раза в неделю, чтобы посмотреть, все ли в порядке в котельной, и выключить печь для обжига в отделении творческой терапии. Полагаю, сегодня он как раз отправился туда, решив воспользоваться возможностью и посмотреть, какие документы передвигали. В любом случае нам стоит туда заглянуть.

Когда они ехали в машине на север, по направлению к реке, Мартин сказал:

— Несложно прийти к выводу, что ему нужны были деньги. Невозможно снимать такую квартиру на зарплату дежурного. А потом еще эти его принадлежности для живописи…

— Да. Студия весьма впечатляет. Жаль, вы там не побывали. К тому же он брал уроки у Сагга. Возможно, Сагг с Нейглом и сошлись на низкой цене, но мэтр никого не учит даром. Не думаю, что вымогательство было особенно прибыльным. Вот где он проявил смекалку. Вероятно, у него была не одна жертва, и он очень точно рассчитал необходимое количество денег. Но даже если он получал от пятнадцати до тридцати фунтов в месяц без всяких налогов, этого должно было хватить на безбедное существование до тех пор, пока он не получил бы стипендию Боллинджера или не стал знаменитым художником.

— Он хорошо пишет? — поинтересовался сержант Мартин. По некоторым вопросам он никогда не выражал собственного мнения, но принимал как должное то, что его шеф был в них экспертом.

— Доверительные управляющие траста Боллинджера, очевидно, полагают, что да.

— В этом почти нет сомнения, не правда ли, сэр? — И Мартин имел в виду отнюдь не талант Нейгла к живописи. Дэлглиш ответил с раздражением:

— Конечно, сомнение есть. И оно всегда присутствует на этой стадии расследования. Но давайте обдумаем то, что нам известно. Вымогатель потребовал отправлять ему деньги в конверте, подписанном так, чтобы он отличался от остальных, предположительно с той целью, чтобы вытаскивать конверт, прежде чем начнут разбирать почту. Нейгл приходит в клинику первым и отвечает за сортировку и раскладывание почты. Полковника Фентона просили отправлять деньги так, чтобы конверт доставляли первого числа каждого месяца. Нейгл пришел в клинику первого мая, хотя и был болен, а потом ушел домой раньше. И я не думаю, что туда его привело волнение из-за предстоящего визита герцога. Единственный раз он не успел приехать на работу первым — в тот день, когда застрял в метро, и именно в тот день мисс Болем получила пятнадцать фунтов от неизвестного благодарного пациента.

Теперь перейдем к убийству, и факты уступят место предположениям. Нейгл помогал на коммутаторе тем утром, потому что у Калли болел живот. Он подслушал сообщение миссис Фентон. Он знал, как отреагирует мисс Болем, и почти наверняка затем к нему поступила просьба перевести звонок в головной офис. Он снова подслушал разговор и узнал, что мистер Лодер будет в клинике после заседания объединенного консультационного комитета. До его появления мисс Болем должна умереть. Но как? Едва ли он мог надеяться на то, что выманит ее из клиники. Какой предлог он мог использовать и как обеспечить себе алиби? Нет, это следовало сделать в клинике. И вероятно, это был не такой уж плохой план, в конце концов. Заведующую административно-хозяйственной частью не любили многие. У полиции наверняка появится куча подозреваемых, которыми сможет заняться полиция, думал он, и у некоторых из них найдутся достаточно веские причины желать мисс Болем смерти.

Итак, он все тщательно спланировал. Разумеется, в кабинет мисс Болем совсем не обязательно звонили с телефона на полуподвальном этаже. Почти в каждом кабинете клиники есть аппараты. Но если убийца не собирался поджидать жертву в архиве, как мог он рассчитывать на то, что она останется там до тех пор, пока он не спустится вниз? Вот для чего Нейгл разбросал повсюду документы. Он достаточно хорошо знал мисс Болем и не сомневался: она не сможет удержаться, чтобы не собрать их. Доктор Бейгли предположил: ее первой реакцией мог стать звонок Нейглу, чтобы попросить его о помощи. Но конечно, этого она не делала, так как ожидала, что он и так вот-вот появится. Мисс Болем стала собирать документы сама, предоставив убийце те самые две или три минуты, которые и были ему нужны.

И вот, как я думаю, все произошло. Примерно в десять минут седьмого он спустился в комнату отдыха дежурных, чтобы надеть пальто для выхода на улицу. Именно тогда он открыл ключом дверь архива и разбросал на полу документы. Он оставил свет включенным и захлопнул дверь, но не запер ее. Потом он открыл заднюю дверь. Затем преступник отправился в общий кабинет забрать исходящую почту. Мисс Придди находилась там, но периодически отлучалась в смежную комнату, где хранятся текущие документы. Ему требовалось всего полминуты, чтобы позвонить мисс Болем и попросить ее спуститься в архив, так как ему надо было показать ей что-то важное. Мы знаем, как она отреагировала на это сообщение. Нейгл успел сбросить звонок, прежде чем вернулась Дженнифер Придди. Нейгл, сохраняя полное спокойствие, придержал телефонный рычаг и притворился, что разговаривает с сестрой Болем о белье. Затем, не теряя ни минуты, он ушел с почтой. Ему нужно было лишь дойти до ящика, находившегося через дорогу. Потом он стремглав бросился к конюшням, попал в здание через открытую заднюю дверь, положил стамеску в карман, взял идола Типпета и зашел в архив. Мисс Болем, как он и ожидал, сидит на коленях, собирая разбросанные и порванные документы. Она подняла на него глаза, совершенно точно собираясь спросить, где он был. Но прежде чем она успела заговорить, он нанес удар. Как только она потеряла сознание, он мог, не торопясь, заколоть ее стамеской.

Ошибки быть не могло, и он собирался ее не допустить. Нейгл пишет с обнаженной натуры и, вероятно, разбирается в анатомии так же, как и большинство психиатров. А со стамеской он обращаться умел. Для столь важного дела он избрал инструмент, которым умел пользоваться.

Мартин сказал:

— Он не успел бы спуститься в подвал, если ходил на угол Бифстик-стрит за своей «Стандард». Но продавец газетного киоска не может поклясться, что видел его. Он держал в руках газету, когда вернулся в клинику, но мог купить ее во время обеда и спрятать в кармане.

— Думаю, так он и поступил, — согласился Дэлглиш. — Вот почему Нейгл не дал Калли посмотреть результаты скачек. Старик тут же понял бы, что это полуденный выпуск. Нейгл унес газету вниз, а потом завернул в нее еду кота, прежде чем сжечь ее в котельной. Естественно, он недолго пробыл в подвале один. Дженнифер Придди следовала за ним по пятам. Но у него было время, чтобы вновь запереть дверь и зайти к сестре Болем спросить, готово ли чистое белье, чтобы забрать его наверх. Если бы Придди не спустилась, Нейгл присоединился бы к ней в общем кабинете. Он постарался бы не оставаться в одиночестве в подвале дольше, чем на минуту. Убийство должно было прийтись на то время, когда он выходил с почтой.

Сержант заметил:

— Интересно, почему он не открыл заднюю дверь после убийства, но скорее всего просто не мог набраться смелости сделать это. В конце концов, если посторонний мог проникнуть в здание таким образом, то вскоре все заговорили бы о том, что «так же мог проникнуть и Нейгл». Он, несомненно, забрал пятнадцать фунтов лишь после вторжения в клинику полковника Фентона. Полицейским из местного отделения всегда казалось странным, что вор знал, где их искать. Полагаю, Нейгл думал, у него есть право на эти деньги.

— Еще более вероятно, что таким образом он хотел скрыть истинную причину вторжения незнакомца, создав впечатление, будто это было банальное воровство. Нейгл совсем не хотел, чтобы полиция задалась вопросом, с какой стати таинственный незваный гость решил завладеть медицинскими архивами. Стащив пятнадцать фунтов, Нейгл — а только он мог это сделать — сбил с толку всех. Так же как и когда постарался с лифтом, разумеется. Милый штришок. Он потратил всего минуту, чтобы загнать лифт на третий этаж, прежде чем выскользнул из полуподвальной двери. При этом существовала вполне отчетливая вероятность: кто-то услышит грохот и запомнит его.

Сержант Мартин подумал, что все эти догадки логичны и прекрасно сходятся одна с другой, но доказать это будет дьявольски трудно, и высказал свою мысль вслух.

— Вот почему я показался в клинике вчера и продемонстрировал свои намерения. Нам нужно привести его в замешательство. Вот почему стоит сегодня вечером заглянуть туда. Если Нейгл там, попробуем немного на него надавить. По крайней мере мы хотя бы знаем, в каком направлении двигаться.

За полчаса до того, как Дэлглиш с Мартином навестили квартиру в Пимлико, Питер Нейгл вошел в парадную дверь клиники Стина и закрыл ее за собой. Не включая свет, он стал пробираться в подвал, освещая дорогу тяжелым фонарем. Ему не так много предстояло сделать — отключить печь для обжига и осмотреть котельную. И еще оставалось одно маленькое личное дельце, которому следовало уделить пару минут. Для этого ему пришлось бы зайти в архив, и это место недавней смерти, где от стен всегда отдавалось эхо, не вселяло в него дикого ужаса. Мертвые были мертвыми, бессильными, лишенными дара речи навеки. Даже в мире всеобщей неопределенности в этом можно было не сомневаться. Человеку настолько хладнокровному, чтобы он мог совершить убийство, было чего опасаться, если размышлять здраво. Но Нейгл не боялся, что ему могут причинить какой-то вред мертвые.

В этот момент он услышал звонок на парадной двери. Это был неуверенный, словно пробный звонок, но он прозвучал неестественно громко в тишине пустой клиники. Когда он открыл дверь, Дженни юркнула в помещение так быстро, что, казалось, пролетела мимо него, подобно духу, прозрачному призраку, рожденному темнотой и туманом осенней ночи. Она сказала, тяжело дыша:

— Прости, милый. Мне надо было тебя увидеть. Когда я поняла, что тебя нет в студии, то подумала, ты можешь оказаться здесь.

— Кто-нибудь видел тебя в студии? — спросил он, чувствуя, что этот вопрос важен, хотя и не осознавая почему.

Она удивленно посмотрела на него:

— Нет. Похоже, в доме никого не было. Я никого не видела. А что?

— Ничего. Не имеет значения. Пойдем вниз. Я разожгу газовую плиту. Ты дрожишь от холода.

Они спустились в полуподвал, их шаги эхом отдавались от стен безмолвного дома, таившего в себе зловещее предзнаменование, дома, который уже завтра наполнится голосами, движением и непрестанным шумом. Она встала на мысочки и перешла на шепот. На верху лестницы она взяла его за руку, и он почувствовал, как мелко дрожат ее пальцы. На полпути вниз внезапно послышался какой-то слабый шум, и она вздрогнула.

— Что это? Что за шум?

— Ничего. Тигра возится со своей банкой, я думаю.

Когда они оказались в комнате отдыха и огонь уже горел, Нейгл опустился на одно из кресел и улыбнулся Дженни. Чертовски досадно, что она вздумала появиться сейчас, но он должен как-то скрыть раздражение. Если ему хоть чуть-чуть повезет, он сможет довольно быстро от нее избавиться. Она покинет клинику задолго до десяти.

— Так что? — спросил он.

Она вдруг бросилась на коврик к его ногам и обхватила руками его колени. Ее тусклые глаза в страстной мольбе искали его взгляда.

— Милый, я должна знать! Я не стану осуждать тебя за то, что ты сделал, если буду обо всем знать. Я люблю тебя и хочу помочь. Милый, ты должен сказать мне, если попал в беду.

Это оказалось еще хуже, чем он ожидал. Непонятно каким образом, но она что-то узнала. Но как и что? Пытаясь сохранять непринужденный тон, он спросил:

— В какую беду, ответь, пожалуйста! Скоро ты будешь утверждать, что это я ее убил.

— О, Питер, пожалуйста, не шути так! Я переживаю. Что-то не так, я точно знаю. Дело в деньгах, правда? Это ты взял те пятнадцать фунтов.

Он едва не рассмеялся от облегчения. В порыве чувств он обнял Дженни, притянул к себе и прошептал, уткнувшись губами в ее волосы:

— Ты глупая девчонка! Я мог бы забраться в мелкую кассу в любой момент, если бы захотел что-то украсть. Что, черт возьми, навело тебя на такую мысль?

— Вот об этом и я думаю. С чего бы тебе их брать? О, милый, не сердись на меня. Я так волновалась. Понимаешь, все дело в газете.

— В какой газете, скажи на милость?

Этим вопросом он хотел помешать ей мыслить логически. Он был рад, что она не видела его лица. Пока ему не приходилось встречаться с ней глазами, он мог прятать злость и предательскую панику. Что, ради всего святого, она пытается сказать?

— В «Стандард». Сержант приходил к нам сегодня вечером. А я ходила за рыбой с картошкой фри. И когда я разворачивала еду на кухне, то посмотрела на газету, в которую она была завернута. Это была пятничная «Стандард» с огромной фотографией той самой аварии самолета на первой странице. Потом я вспомнила, что мы взяли твою «Стандард», чтобы завернуть в нее еду Тигры, и там первая страница выглядела совсем по-другому. Этой фотографии я раньше не видела.

Нейгл чуть крепче сжал ее в объятиях и очень тихо спросил:

— Ты сказала что-нибудь об этом полиции?

— Любимый, конечно, нет! А вдруг они заподозрили бы тебя! Я никому ничего не сказала. Но мне нужно было встретиться с тобой. Меня не волнует, куда пропали пятнадцать фунтов. Мне все равно, видел ли ты мисс Болем в подвале. Я знаю, что ты ее не убивал. И единственное, чего я хочу, — это чтобы ты доверял мне. Я люблю тебя и хочу помочь. Не вынесу, если ты будешь что-то от меня скрывать.

Так говорили все женщины, но на миллион не нашлось бы и одной, которая действительно хотела бы узнать всю правду о мужчине. На секунду-другую он испытал искушение рассказать Дженни все, выплеснуть страшную историю прямо в ее глупое скорбное лицо, а потом понаблюдать, за тем, как любовь и жалость растают без следа. Вероятно, она и смогла бы выслушать рассказ о мисс Болем. Но чего она точно не смогла бы вынести, так это осознания того, что он занимался вымогательством не ради ее блага, действовал так не для того, чтобы сохранить их любовь, что между ними нет любви, которую стоило бы сохранять, и никогда не было. Ему, конечно, пришлось бы жениться на ней. Он всегда знал, что это может оказаться необходимым. Только она могла дать достоверные показания против него, а женитьба была верным способом заставить ее молчать. Но времени оставалось мало. Он планировал быть в Париже к концу недели. Теперь же создавалось впечатление, что ему предстоит путешествовать не одному. Он быстро все обдумал. Усадив Дженни на подлокотник кресла, он прижался лицом к ее щеке и мягко сказал:

— Послушай, милая. Ты должна кое-что узнать. Я не говорил раньше, поскольку не хотел волновать тебя. Это действительно я взял пятнадцать фунтов. Чертовски глупо, но теперь уже нет смысла об этом беспокоиться. Полагаю, мисс Болем могла об этом догадаться. Но я не знаю наверняка. Она ничего мне не говорила, и это не я ей звонил. Но я был в подвале после того, как ее убили. Я оставил заднюю дверь открытой и вошел туда через нее. Меня уже тошнит от того, что этот старый дурак Калли постоянно записывает, когда я пришел и ушел, словно я такой же невменяемый, как пациенты, да еще требует газету, стоит мне только переступить порог. И почему он не может купить ее сам, старый бес! Я подумал: дай-ка хоть раз его одурачу. Когда я вошел через заднюю дверь, то увидел, что в архиве горит свет и дверь полуоткрыта, поэтому я туда заглянул. Ее тело лежало на полу. Я знал, нельзя допускать, чтобы меня там застали, особенно если выяснится, кто взял пятнадцать фунтов, поэтому я ничего не сказал и вышел на улицу через заднюю дверь и вновь вошел через парадный вход как обычно. С тех пор я об этом молчал. И я должен был молчать, милая. Я получаю стипендию Боллинджера в конце недели, а полиция не отпустила бы меня, если бы я попал в круг подозреваемых. Если я не уеду сейчас, у меня больше никогда в жизни не будет такой возможности.

По крайней мере последние слова Нейгла были правдой. Теперь ему необходимо было уехать. Это стало навязчивой идеей. И дело было не только в деньгах, свободе, солнце и ярких красках. Это было последнее оправдание прожитым им унылым скучным годам борьбы и унижений. Ему нужно воспользоваться стипендией Боллинджера. Другие художники могли провалиться на этом этапе и все равно в конце концов добиться успеха. Но только не он.

Но даже сейчас он мог потерпеть фиаско. Это была малоубедительная история. Рассказывая ее, он и сам поражался ее нестыковкам и неправдоподобию. Но в принципе все звучало приемлемо. Нейгл не представлял, как Дженни может доказать, что его версия событий не соответствует действительности. Да она и не будет пытаться. Однако ее реакция сильно удивила его.

— В конце недели! Хочешь сказать, ты уезжаешь в Париж почти со дня на день? А как же клиника… твоя работа?

— Умоляю, Дженни, какое это теперь, черт возьми, имеет значение? Я уйду, ничего не сказав, и администрация найдет кого-то другого. Справятся без меня.

— А я?

— А ты, конечно, поедешь со мной. Я всегда подразумевал, что так и будет. Ты ведь наверняка об этом знала?

— Нет, — возразила она, и ему показалось, что в ее голосе послышалась глубокая грусть. — Нет, я никогда об этом не знала.

Он попытался заговорить уверенным тоном с легкой ноткой упрека:

— Я никогда не поднимал эту тему, думая, что нам не следует говорить кое о чем. Знаю, у нас мало времени, но было бы намного легче, если бы тебе не пришлось торчать дома в ожидании отъезда слишком долго. Это может вызвать подозрения. У тебя ведь есть паспорт? Разве ты не ездила во Францию с гайдами на прошлую Пасху? Что я предлагаю сделать сейчас — так это пожениться по специальному разрешению[54] в скорейшем времени — в конце концов, у нас теперь есть деньги — и написать твоим родителям письмо, когда мы доберемся до Парижа. Ты же хочешь поехать со мной, правда, Дженни?

Дженни затряслась в его объятиях, и он ощутил, как теплая влага ее слез разъедает ему лицо.

— Я думала, ты собираешься оставить меня здесь. Дни все шли и шли, а ты не говорил ни слова. Конечно, я хочу поехать. Мне все равно, что происходит вокруг, пока мы вместе. Но мы не можем пожениться. Я никогда не говорила тебе об этом — боялась, что ты разозлишься. А ты никогда не спрашивал меня о том, что было раньше. Я не могу выйти за тебя замуж, ведь я… уже замужем.

Машина свернула на Воксхолл-Бридж-роуд, но движение оказалось очень интенсивным, и они не успевали к намеченному времени. Дэлглиш расслабленно откинулся на спинку сиденья, словно впереди у него был еще целый день, но его терзало беспокойство. Он не мог найти рациональную причину своему нетерпению. Решение вновь посетить клинику Стина было продиктовано исключительно предположениями гипотетического характера. Существовала вероятность, что Нейгл, даже если он действительно заходил в клинику, уйдет, прежде чем туда прибудут они. Быть может, сейчас он уже осушал свою ежевечернюю пинту пива в каком-нибудь пабе Пимлико. На следующем перекрестке светофор опять загорелся красным, и машина замедлила ход, остановившись в третий раз на протяжении последних ста ярдов. Мартин сказал:

— Он не смог бы надолго отвести от себя подозрения в шантаже, даже убив мисс Болем. Рано или поздно миссис Фентон — или, возможно, другая жертва — появилась бы в клинике.

Дэлглиш ответил:

— Но Нейгл вполне смог бы отвести от себя подозрения на время, до тех пор, пока не получил стипендию Боллинджера. Но даже если бы правда о вымогательстве стала известна до его отъезда, что мы могли бы доказать? Да и что можем доказать сейчас, раз уж об этом зашла речь? Теперь, когда мисс Болем мертва, какой суд присяжных удастся убедить в том, что это не она занималась шантажом? Нейгл скажет только, что помнит, как ему попался странный конверт с адресом, написанным зелеными чернилами, и он положил его в почту, пришедшую на имя заведующей административно-хозяйственной частью. Фентон подтвердит, что, как он думает, по телефону ему звонила женщина. А вымогатели часто умирают не своей смертью. Нейгл не станет продолжать шантаж после звонка миссис Фентон. Одно это уже значительно улучшит его положение. Болем умирает, и шантаж прекращается. О, я знаю, сколько фактов говорит в пользу обратного! Но кто сможет доказать хоть что-нибудь?

Мартин невозмутимо ответил:

— Он попытается обойти нас хитростью. Они всегда так делают. Девчонка, конечно, во всем его слушается, маленькая чертовка. Если она будет продолжать настаивать на своей версии и утверждать, что, пока он находился один, у него не было времени на звонок…

— Она будет на этом настаивать, можете не сомневаться, сержант.

— Я почти уверен, что он не знает о ее замужестве. Если поведение Дженни вызовет у Нейгла опасения, он, вероятно, решит, что сможет заставить ее замолчать, женившись на ней.

Дэлглиш тихо произнес:

— Что нам надо сделать — так это остановить его, прежде чем он поймет, что это невозможно.

В комнате дежурных сидел Нейгл и писал письмо. Цветистые лживые фразы вылетали из-под пера с необычайной легкостью. Он бы скорее умер, чем послал кому-то подобное письмо. Ему была невыносима даже мысль о том, что какой-то человек может прочитать этот поток эмоциональной бессмыслицы и догадаться, что ее автором был он, Нейгл. Но это письмо никто никогда не увидит, за исключением Дженни. Меньше чем через полчаса оно будет брошено в котел, выполнив свое предназначение, а глупейшие фразы останутся лишь неприятным воспоминанием. Пока же он может постараться и написать его так, чтобы оно выглядело убедительно. Было несложно догадаться, что от него хотела бы услышать Дженни. Он перевернул листок бумаги и написал:

К тому времени, когда вы будете читать это письмо, мы уже будем во Франции вместе. Я знаю, это приведет вас в глубокую печаль, но, пожалуйста, верьте моим словам, когда я говорю, что мы жить не можем друг без друга. Я уверен: когда-нибудь мы сможем свободно пожениться. До тех пор Дженни будет со мной в безопасности, и я посвящу жизнь тому, чтобы сделать ее счастливой. Пожалуйста, попытайтесь понять и простить.

Хороший финал, подумал Нейгл. Дженни понравится, а больше этот бред в любом случае никто не увидит. Он позвал ее и подвинул к ней бумагу.

— Подойдет?

Она молча прочитала написанное.

— Думаю, вполне.

— Черт возьми, крошка, что не так? — Он ощутил прилив злости из-за того, что его тщательные усилия не были вознаграждены по достоинству. Он ожидал и даже подготовился принять изумленную благодарность с ее стороны. Она лишь тихо сказала:

— Все так.

— Знаешь, лучше тебе написать что-нибудь самой. Только не тут. Возьми чистый лист.

Нейгл подтолкнул Дженни бумагу через стол, стараясь не встречаться с ней глазами. На письмо требовалось время, а он точно не знал, много ли его оставалось.

— Лучше написать покороче, — посоветовал Нейгл.

Дженни взяла ручку, но к бумаге не притрагивалась.

— Я не знаю, что сказать.

— Тебе особенно и нечего говорить. Я уже все сказал.

— Да, — произнесла она с глубокой грустью. — Ты уже все сказал.

Поборов нараставшее раздражение, Нейгл произнес:

— Просто напиши, что не хочешь заставлять их страдать, но ничего не можешь с собой поделать. Что-то вроде этого. Черт возьми, ты же едешь не на край земли! Так что им выбирать. Если они захотят тебя увидеть, я не буду им мешать. Не надо нагнетать обстановку. Я пойду наверх починить замок в кабинете мисс Саксон. Когда спущусь, мы с тобой отметим начало новой жизни. Здесь есть только пиво, но сегодня вечером ты будешь пить именно пиво, моя дорогая, и оно тебе понравится.

Он вытащил отвертку из ящика с инструментами и быстро вышел, прежде чем она успела что-либо возразить. Последним, что увидел Нейгл, было испуганное лицо Дженни и ее глаза, провожавшие его взглядом. Но она не позвала его вернуться.

Наверху у него ушла лишь какая-то минута на то, чтобы натянуть резиновые перчатки и взломать дверцу шкафа, где хранились сильнодействующие лекарства. Она поддалась с ужасающе громким скрипом, так что Нейгл застыл на мгновение, ожидая, что Дженни вот-вот окликнет его. Но повсюду было тихо. Он ясно помнил, как полгода назад один из пациентов доктора Бейгли стал вести себя буйно и потерял всякий контроль над собой. Нейгл помогал держать его, пока Бейгли кричал, чтобы старшая сестра принесла паральдегид. В голове Нейгла звучали слова доктора: «Мы добавим его в пиво. У него довольно противный вкус, но в пиве он почти не чувствуется. Даже странно. Две драхмы[55], старшая сестра, на два кубических сантиметра».

А Дженни, которая не любит пиво, вообще его не почувствует.

Он быстро положил отвертку и маленький голубой пузырек паральдегида в карман куртки и выскользнул из комнаты, освещая дорогу фонарем. Все шторки в клинике задернули, но было бы лучше, чтобы свет с улицы не был виден вообще. Нейглу требовалось еще полчаса.

Дженни удивленно подняла глаза, поразившись его столь быстрому возвращению. Он подошел и поцеловал ее сзади в шею.

— Прости, солнышко, мне не следовало оставлять тебя одну. Я не подумал, что ты можешь разволноваться. Как бы там ни было, замок может подождать. Как продвигается письмо?

Она подтолкнула к нему листок. Нейгл специально повернулся к ней спиной, чтобы не спеша прочитать несколько аккуратно выведенных ручкой строк. Удача вновь улыбнулась ему. Это была столь же ясная и убедительная предсмертная записка, как и любая другая, что когда-либо зачитывалась в суде. И под его диктовку она не написала бы лучше. Он ощутил прилив уверенности и возбуждения, как всегда происходило, когда ему удавалась картина. Теперь ничто не могло нарушить его планы. Дженни написала:

Я не могу сказать, что сожалею о своем поступке. У меня не было выбора. Я очень счастлива, и все было бы вообще идеально, если бы я не осознавала, что причиняю вам боль. Но для меня это единственное и наиболее правильное решение. Пожалуйста, попытайтесь понять. Я очень вас люблю.

Дженни

Он положил письмо обратно на стол и пошел наливать пиво, скрывшись за дверцей буфета. Боже, ну и запах у этого лекарства! Он быстро добавил пенистого легкого напитка и обратился к ней:

— Ты счастлива?

— Ты же знаешь, что да.

— Тогда выпьем за это. За нас, милая.

— За нас.

Она поморщилась, пригубив пиво. Он рассмеялся:

— Ты выглядишь так, словно пьешь яд. Давай, глотай, крошка. Распробуй вкус!

Нейгл мгновенно осушил свой стакан. Засмеявшись, Дженни едва заметно вздрогнула и залпом выпила свое пиво. Он забрал пустой стакан и приобнял ее. Она крепко схватилась за него, ее руки, как холодный компресс, легли ему на шею сзади. Высвободившись из объятий, Нейгл потянул Дженни к себе на кресло. Потом они, не отпуская друг друга, сползли на пол и оказались на ковре у плиты. Он выключил свет — ее лицо так светилось в горячем красном отблеске огня, словно она лежала на полуденном солнце. Шипение газа было единственным звуком, который нарушал тишину. Нейгл взял подушку с одного из кресел и положил Дженни под голову. Только одну подушку — другую ему еще предстояло использовать. Пока девушка могла лежать у ножек газовой плиты. Она вряд ли проснется, если он удобно устроит ее, просто тихо перейдет от краткого забвения к смерти. Он обнял ее, и они лежали, не говоря ни слова. Она повернулась к нему, и он почувствовал, как ее язык, мокрый и скользкий, как рыба, проник между его зубов.

— Милый, — прошептала она, — милый.

О боже, подумал он, только не это. Он не может заниматься с ней любовью сейчас. Это заставило бы ее замолчать, но он не мог. Не было времени, и, конечно, полицейский патологоанатом сможет определить, насколько давно женщина занималась любовью. Он впервые с облегчением вспомнил о том, что она жутко боится забеременеть, и прошептал:

— Не получится, любимая. У меня с собой ничего нет. Сейчас мы не можем так рисковать.

Дженни пробормотала что-то, выразив согласие, и прижалась к нему, потирая левой ногой его бедра. Они лежали на полу, отяжелевшие и неподвижные, но он не осмеливался пошевелиться или заговорить, чтобы не прервать ее погружение в коварное забытье. Теперь дыхание Дженни, еще более глубокое, горячее и раздражающее, обдавало его левое ухо. Господи, сколько еще времени на это уйдет! Задержав собственное дыхание, он прислушался. Дженни внезапно издала тихий храп, и Нейгл заметил, как изменился ритм ее дыхания. Можно было почти физически ощутить, как ее тело оставляет напряжение, как она расслабляется. Теперь она крепко спала.

Лучше дать ей пару минут, подумал он. У него не было лишнего времени, но и спешить он не осмеливался. Было важно, чтобы на ее теле не осталось синяков, и к тому же он знал, что не сможет бороться с ней. Пути назад не было. Если она проснется и начнет сопротивляться, ему все равно придется сделать это.

И он ждал, тихо лежа рядом с ней. Со стороны могло показаться, будто это два мертвых тела, коченеющие вместе в последнем несколько театральном объятии. Через какое-то время Нейгл осторожно привстал, оперевшись на локоть, и посмотрел на Дженни. Ее лицо рделось румянцем, а рот был приоткрыт, чуть обнажая мелкие белые зубы. Нейгл почувствовал в ее дыхании запах паральдегида. Он на мгновение остановил на девушке взгляд, обратив внимание на длинные светлые ресницы, на брови вразлет и на тени под широкими скулами. Странно, что ему никогда не приходило в голову написать ее портрет крупным планом. Но теперь было слишком поздно думать об этом.

Он аккуратно поднял ее и понес по комнате к черной пасти газовой плиты, бормоча:

— Все в порядке, Дженни, милая. Это всего лишь я. Хочу, чтобы тебе было удобно. Все хорошо, милая.

Но на самом деле он успокаивал себя.

В большой старой духовке было полно места, даже подушка свободно помещалась. Низ духовки находился всего в нескольких дюймах от пола. Поддерживая Дженни за лопатки, Нейгл осторожно подвинул ее вперед. Когда голова оказалась на подушке, он удостоверился, что отверстия, через которые поступает газ, ничто не перекрывает. Голова Дженни плавно повернулась набок, ее полуоткрытый рот, влажный, как у младенца, приблизился к ним, словно в ожидании порции смертоносного вещества. Когда он высвободил руки, она чуть слышно вздохнула, словно ей наконец-то стало удобно.

Нейгл посмотрел на нее в последний раз, довольный своей аккуратной работой.

А теперь надо было спешить. Нащупав в кармане резиновые перчатки, Нейгл начал передвигаться с фантастической скоростью, ступая легко и набирая воздух в легкие понемногу, как будто больше не мог выносить звука собственного дыхания. Предсмертная записка лежала на столе. Он взял отвертку и осторожно вложил ее в правую руку Дженни, прижав ладонь к блестящей ручке, а кончик большого пальца — к основанию острия. Могла ли она держать инструмент так? Вероятно. Он положил отвертку на предсмертную записку.

Потом Нейгл помыл свой стакан и поставил обратно в буфет, подержав кухонное полотенце над огнем пару секунд, чтобы мокрое пятно испарилось. Он выключил огонь. Можно не беспокоиться об отпечатках на плите. Невозможно будет установить, когда ее включали в последний раз. Он вспомнил о пузырьке из-под паральдегида и стакане Дженни, но решил оставить их на столе вместе с запиской и отверткой. Было бы естественно, если бы она выпила яд, сидя за столом, а потом подошла к духовке, почувствовав первые признаки сонливости. Нейгл стер с пузырька свои отпечатки и вложил его девушке в руку, придавив пробку большим и указательным пальцем. Он словно боялся прикасаться к Дженни, но теперь она спала глубоким сном. На ощупь ее рука казалась очень теплой и такой расслабленной и мягкой, словно была без костей. У него вызвала отвращение ее дряблость, ее состояние беспомощности и полного отсутствия чувств и желаний. Он испытал радость, когда проделал ту же операцию со стаканом и бутылкой пива.

Наконец Нейгл взял свое собственное письмо к чете Придди и пару перчаток и бросил все в котел. Оставалось лишь включить регулятор газа в духовке. Он располагался справа от самой духовки в зоне досягаемости ее безвольной правой руки. Он поднял руку, прижал большой и указательный палец к регулятору и повернул его. Послышалось легкое шипение выходящего газа. Как долго, подумал он, ему придется ждать? Наверняка недолго. Быть может, всего пару минут. Он выключил свет и, попятившись, вышел, закрыв за собой дверь.

Именно тогда он и вспомнил о ключах от парадной двери. Их должны найти у Дженни. Его сердце сковало холодом, когда он осознал, что эта единственная ошибка могла стать роковой. Вытащив ключи из кармана и задержав дыхание, чтобы не отравиться газом, Нейгл вложил их в левую руку девушки. Не успел он добраться до двери, как услышал мяуканье Тигры. Должно быть, кот спал под буфетом. Теперь он медленно расхаживал вокруг спящей и вытянул лапу, пытаясь потрогать ее правую ногу. Нейгл понял, что не может заставить себя вновь приблизиться к Дженни.

— Иди сюда, Тигра, — прошептал он. — Иди сюда, хороший мальчик!

Кот посмотрел на него огромными янтарными глазами и, казалось, погрузился в раздумье, без эмоций и лишней спешки. Потом он медленно пошел к двери. Нейгл подставил ногу под мягкий живот и одним быстрым движением перенес кота через порог.

— Иди-ка отсюда, ты, чертов дурак! Хочешь потерять все свои девять жизней сразу? Эта гадость смертельна.

Он закрыл дверь, и кот, неожиданно проявив небывалую активность, тут же растворился в темноте.

Нейгл, не включая фонарик, пробрался к задней двери, нащупал засов и открыл ее. На мгновение он остановился, оперевшись спиной на дверь, желая удостовериться, что в конюшнях никого не было. Теперь, когда все было кончено, он осознал, что его лоб и ладони мокрые от пота и ему тяжело дышать. Он несколько раз глубоко вдохнул сырой и сладостно-прохладный ночной воздух. Туман был негустой, едва ли более плотный, чем тяжелая дымка, и проникавший сквозь него свет уличных фонарей, которые отмечали конец конюшен, сливался в темноте в размытое желтое пятно. Свет этот на расстоянии каких-то сорока футов олицетворял для него безопасность. Однако пройти даже столь короткий путь казалось Нейглу невозможным. Словно животное из логова, он, завороженный ужасом, смотрел не мигая на этот манящий свет и заставлял ноги двигаться. Но они его не слушались. Скрючившись в темноте под дверью, он оперся на деревянную поверхность и попытался побороть панику. В конце концов, так сильно спешить незачем. Через какое-то мгновение он покинет это ненадежное убежище и пройдет через конюшни. Потом дело за малым — зайти на площадь с другой стороны и подождать, пока случайный прохожий не увидит, как он колотит в парадную дверь клиники. Он даже продумал слова, которые собирался при этом произнести: «Дело в моей девушке. Думаю, она там, но не хочет открывать. Она была со мной сегодня вечером, а когда ушла, я обнаружил, что ключи пропали. Она была в странном состоянии. Лучше позовите копа. Я собираюсь разбить окно».

Потом на землю со звоном полетят осколки разбитого стекла, он бросится в подвал и должен будет успеть вновь запереть заднюю дверь, прежде чем торопливые шаги идущего за ним человека послышатся где-то совсем рядом. С этого момента все пойдет хорошо, будет легче некуда. К десяти часам тело уберут, клиника опустеет. Через пару мгновений он перейдет к финальному акту. Но не сейчас. Еще не сейчас.

По набережной Эмбанкмент машины почти не двигались — видимо, в отеле «Савой» праздновали какое-то событие. Дэлглиш неожиданно сказал:

— В клинике, конечно же, нет охраны?

— Нет, сэр. Вы наверняка помните, как я спрашивал у вас сегодня утром, не оставить ли там своего человека, а вы сказали «нет».

— Я помню.

— В конце концов, сэр, это едва ли казалось необходимым. Мы тщательно обыскали здание, и у нас нет лишних людей.

— Знаю, Мартин, — раздраженно ответил Дэлглиш. — Как ни удивительно, именно по этой причине я принял такое решение. — Машина снова остановилась. Дэлглиш выглянул из окна. — Что это они там делают?

— Думаю, они делают все от них зависящее, сэр.

— Вот это меня и удручает. Сержант, вылезайте! Оставшуюся часть пути пройдем пешком. Быть может, я веду себя сейчас как полный идиот, но когда мы доберемся до клиники, то перекроем оба выхода. Вы обойдете здание и встанете сзади.

Если Мартин и удивился, то не в его правилах было как-то это демонстрировать. Похоже, шефа посетила какая-то мысль. Скорее всего Нейгл уже вернулся домой, а клиника заперта и пустынна. И они будут выглядеть как пара дураков, украдкой пробираясь вдоль стен пустого здания. Однако скоро все выяснится. И он постарался не отставать от суперинтенданта.

Нейгл не знал, насколько долго простоял у двери, согнувшись почти вдвое и тяжело дыша, как измученное животное. Но через какое-то время спокойствие вновь вернулось к нему, а с ним и способность управлять своими ногами. Он тихо пошел вперед и, перемахнув через заднюю ограду, отправился в конюшни. Он двигался машинально, держа руки строго по швам и закрыв глаза. Вдруг послышались шаги. Он открыл глаза и увидел, как в свете фонаря возник знакомый силуэт коренастого человека. Медленно и неумолимо этот человек пробирался к нему сквозь туман. Сердце Нейгла дрогнуло, а потом забилось равномерными, ритмичными ударами, сотрясавшими все тело. Ноги вдруг отяжелели, эта тяжесть помешала ему немедленно пуститься бежать, что могло стать для него роковой ошибкой. Но по крайней мере ум не подвел его. Пока Нейгл мог думать, еще оставалась надежда. Он умнее их. Если повезет, они не догадаются войти в клинику. Да и с какой стати им туда входить? И конечно, к тому времени Дженни уже испустит дух! А когда она будет мертва, пусть они подозревают все, что угодно. Доказать в любом случае ничего не удастся.

Теперь свет фонаря бил ему прямо в глаза. Полицейский медленно произнес невыразительным голосом:

— Добрый вечер, молодой человек. Мы надеялись увидеть вас здесь. Выходите или готовитесь войти?

Нейгл не ответил. Он изобразил некое подобие улыбки. Он мог лишь догадываться о том, как выглядел в этом слепящем свете: осунувшееся лицо, сжатый в ужасе рот, широко раскрытые глаза.

Именно тогда он ощутил, как кто-то трется о его ноги. Полицейский наклонился и поднял с земли кота. Тигра тут же заурчал и задрожал от удовольствия, согревшись в тепле огромной ладони.

— А вот и Тигра. Это вы выпустили его, не правда ли? Вы вышли вместе с котом.

Вот оно, главное доказательство. Они оба осознали это, и их взгляды встретились. От теплой кошачьей шерсти исходил слабый, но вполне определенный запах газа.

Следующие полчаса пролетели для Нейгла жестоким вихрем, где смешался шум и слепящий свет, перед ним с необычайной четкостью возникли несколько ярких картин, на всю жизнь отпечатавшись в его мозгу. Он не помнил, как сержант перетаскивал его обратно через железные заграждения, зато помнил хватку, такую крепкую, как будто ему наложили жгут, из-за которого у него онемела рука. Еще он помнил хриплое дыхание Мартина, обжигавшего ему ухо. Потом последовал удар и грустный запоздалый звон бьющегося стекла, когда кто-то вышиб окно в комнате отдыха дежурных. Вот раздался пронзительный визг свистка, затем беспорядочный топот людей, бегущих по ступенькам, и вспышка света, от которой стало больно глазам. Вот Дэлглиш склонился над телом девушки с широко раскрытым, как у горгульи, ртом, впившись в ее губы и силясь вдохнуть воздух в ее легкие. Казалось, он боролся с ней, слившись в непристойном объятии, наводившем на мысль о надругательстве над мертвой. Нейгл молчал. Он почти ничего не соображал, но чувствовал, что не должен произносить ни слова. Прижатый к стене сильными руками, он как зачарованный смотрел на лихорадочно подергивавшиеся плечи Дэлглиша и вдруг почувствовал, как у него на глаза наворачиваются слезы. Энид Болем мертва, и Дженни тоже мертва, и теперь он ощущал усталость, невероятную усталость. Он не хотел убивать ее. Это мисс Болем втянула его в историю и вынудила совершить гнусное убийство. Она и Дженни, вставшая между ними, не оставили ему выбора. И он потерял Дженни. Дженни мертва. Осознав всю чудовищность и несправедливость того, что две женщины заставили его совершить, он без всякого удивления ощутил, как теплыми струйками по лицу потекли слезы жалости к самому себе.

Вдруг в комнату набилось множество людей. Большинство были одеты в форму, один из них словно сошел с полотна Хольбейна[56] — мясистый, медлительный и со свиными глазками. Потом раздалось шипение выпускаемого кислорода и бормотание людей, советовавшихся о чем-то. Затем они начали укладывать что-то на носилки своими осторожными и опытными руками, тюк, завернутый в красное одеяло, который стал перекатываться с боку на бок, когда они взялись за ручки. Почему они так аккуратно его несут? Мертвые все равно не чувствуют ни толчков, ни тряски.

Дэлглиш молчал до тех пор, пока Дженни не унесли. Потом, не глядя на Нейгла, он произнес:

— Сержант, ведите его в участок. Мы выслушаем его рассказ там.

Нейгл открыл рот. Его губы пересохли настолько, что он почувствовал, как они треснули, когда он попытался заговорить. Но когда прозвучали первые слова, его уже было не остановить. Тщательно отрепетированная история полилась бессвязным потоком слов, дерзких и неубедительных:

— Рассказывать особенно нечего. Дженни пришла ко мне домой, и мы провели вечер вместе. Мне пришлось сказать ей, что я собираюсь уехать без нее. Она отреагировала на это весьма болезненно, а когда она ушла, я увидел, что пропали ключи от клиники. Я знал, что она не в самом лучшем состоянии, поэтому подумал, что лучше последую за ней. На столе лежит записка. Дженни оставила записку. Я увидел, что она мертва, а я ничем не могу помочь, и ушел. Не хотел иметь к этому никакого отношения. Мне нужно думать о стипендии Боллинджера. И мне отнюдь не пошло бы на пользу, если бы выяснилось, что я причастен к чьему-то самоубийству.

Дэлглиш сказал:

— Лучше бы вам ничего не говорить. Потом придется сочинить историю поубедительнее. Понимаете, это не совсем соответствует тому, что мы уже узнали. Записка на столе не единственное послание, которое оставила Дженнифер Придди.

С размеренной неторопливостью он достал из нагрудного кармана маленький свернутый листок бумаги и раскрыл его в дюйме от зачарованных, остекленевших от страха глаз Нейгла.

— Если сегодня вечером вы были вместе у вас дома, то как вы объясните наличие записки, которую мы обнаружили под вашим дверным кольцом?

Именно в этот момент Нейгл с горьким отчаянием осознал: мертвые, столь бессильные и столь презренные, все же могли свидетельствовать против него. Он инстинктивно потянулся к записке, но быстро отдернул руку. Дэлглиш положил записку в карман. Пристально глядя на Нейгла, он спросил:

— Значит, вы бросились сюда сегодня ночью, потому что переживали за ее безопасность? Очень трогательно! В таком случае позвольте мне вас успокоить: она будет жить.

— Она мертва, — вяло произнес Нейгл. — Она покончила с собой.

— Она дышала, когда ее увезли. Завтра, если все пойдет хорошо, она сама сможет рассказать о случившемся. И не только о том, что произошло сегодня вечером. У нас также будут вопросы об убийстве мисс Болем.

Нейгл громко рассмеялся:

— Об убийстве Болем! Этого вы на меня никогда не повесите! И я скажу вам почему, вы, тупые ослы! Потому что я не убивал ее! Если хотите и дальше изображать дураков, то — вперед. Я не собираюсь вас останавливать, но предупреждаю: если вы арестуете меня за убийство Болем, я позабочусь о том, чтобы каждая газета страны облила вас грязью. — Он протянул к Дэлглишу руки. — Давайте, суперинтендант! Действуйте дальше и наденьте мне наручники. Что вам мешает? Вы все так тщательно продумали? Больно умный выискался, паршивый надутый коп!

— Я не обвиняю вас, — сказал Дэлглиш. — Я лишь приглашаю вас проследовать в участок, ответить на пару вопросов и сделать заявление. Если вы потребуете присутствия адвоката, то у вас есть на это право.

— И я им воспользуюсь. Но только не сейчас. Я не спешу, суперинтендант. Видите ли, я ожидаю посетителя. Мы договорились встретиться здесь в десять, а сейчас на часах где-то около того. Должен сказать, мы планировали встретиться один на один, так что, я думаю, мой посетитель не будет особенно рад увидеть вас. Но если хотите познакомиться с убийцей мисс Болем, то вам лучше оставаться поблизости. Много времени на это не потребуется. Человек, которого я ожидаю, привык всегда приходить вовремя.

Всякий страх, казалось, покинул его. Большие карие глаза вновь стали невыразительными, как два мутных пруда, в которых лишь черные зрачки сверкали искорками жизни. Мартин, державший Нейгла за руки, почувствовал, как напряглись его мышцы, почти физически ощутил, как к нему вернулась уверенность. Прежде чем кто-то успел заговорить, все они одновременно уловили звук шагов — кто-то вошел через заднюю дверь и начал тихо спускаться по лестнице.

Дэлглиш передвинулся к двери одним широким тихим шагом и прижался к ней спиной. Человек, поступь которого была робка и нерешительна, остановился за дверью. Три пары глаз внимательно следили за тем, как повернулась дверная ручка, сначала вправо, потом влево. Затем раздался тихий голос:

— Нейгл! Нейгл, ты здесь? Открой дверь.

Дэлглиш мгновенно отскочил в сторону и распахнул дверь. Хрупкая фигурка шагнула вперед в яркий свет флуоресцентных ламп. Огромные серые глаза расширились — они растерянно смотрели то на одно лицо, то на другое. Жалобно заплакав, женщина прижала сумку к груди во внезапном порыве защититься, словно в руках у нее был ребенок, которого она пыталась укрыть. Вывернувшись из цепких рук Мартина, Нейгл выхватил у нее сумку и бросил ее Дэлглишу. Она тяжело приземлилась в руки детектива; дешевый пластик тут же прилип к его рукам. Нейгл старался говорить ровно, но в его голосе проскакивали дребезжащие нотки торжества и возбуждения:

— Загляните в нее, суперинтендант. Все там. Я скажу, что вы там увидите. Признание в убийстве Энид Болем и сотню фунтов в банкнотах — первый платеж авансом за мое молчание. — Он повернулся к женщине: — Прости, детка. Я не собирался этого делать. Я и правда хотел держать язык за зубами и не рассказывать о том, что видел. Но с вечера пятницы обстоятельства изменились. Мне теперь нужно решать собственные проблемы, и никому не удастся повесить на меня убийство. Наша маленькая договоренность отменяется.

Но Мэрион Болем уже потеряла сознание.

Через два месяца суд магистрата начал слушание дела по обвинению Мэрион Грейс Болем в убийстве кузины. Капризная осень сменилась безжалостной зимой, и Дэлглиш, направлявшийся в Скотленд-Ярд, шагал по улице под огромным шатром неба, прогнувшегося под тяжестью снега. Первые мокрые хлопья уже начали падать и медленно таяли у него на лице. В кабинете его шефа горел свет и были задернуты шторы, скрывая от него искрящуюся реку, ожерелье фонарей вдоль набережной Эмбанкмент и прохладную вялость зимнего вечера. Дэлглиш быстро обо всем доложил. Помощник комиссара слушал молча, а потом заговорил:

— Они попытаются сослаться на ограниченную ответственность, я полагаю. Как вела себя девушка?

— Совершенно спокойно, как ребенок, который знает, что нашалил, а теперь старается вести себя хорошо, в надежде что взрослые все ему простят. Она не испытывает угрызений совести, как я подозреваю, только характерное для женщины чувство вины из-за того, что попалась.

— Это было совсем простое дело, — заметил помощник комиссара. — Очевидный мотив, очевидный подозреваемый.

— Видимо, слишком очевидный для меня, — горько произнес Дэлглиш. — Если это дело не излечит меня от самоуверенности, вероятно, мне уже ничего не поможет. Если бы я обращал больше внимания на очевидные факты, то, возможно, спросил бы, почему она вернулась на Реттингер-стрит только после одиннадцати, когда даже телевидение прекратило трансляцию. Конечно, они были с Нейглом, договаривались о плате за его молчание. Судя по всему, они встретились в Сент-Джеймском парке. Он сразу осознал, какой шанс дала ему судьба, когда зашел в архив и увидел сестру Болем, склонившуюся над трупом кузины. Должно быть, он подкрался к ней, прежде чем она услышала хоть какой-то звук. Затем он взял все на себя и, как обычно, начал действовать со знанием дела. Несомненно, именно он так искусно расположил идола на теле покойной. Эта деталь ввела меня в заблуждение. Я почему-то не мог представить, что Мэрион Болем способна нанести этот финальный и столь неприятный штрих. Но это и правда было вполне заурядное преступление. Мэрион Болем едва ли старалась что-то скрыть. Резиновые перчатки, которыми она воспользовалась, были вновь помещены в карман халата. Орудия убийства, которые она избрала, просто оказались под рукой в нужный момент. Она не пыталась инкриминировать это преступление кому-то другому. Она даже не пыталась вести себя умнее. Примерно в шесть двенадцать она позвонила в общий кабинет и попросила Нейгла пока не спускаться за бельем; он, между прочим, не смог устоять перед соблазном солгать насчет этого звонка, что дало мне еще один повод проявить чрезмерное внимание к мелочам. Потом она позвонила кузине. Она не могла быть полностью уверена в том, что Энид придет одна, для этого нужна была веская причина, и она разбросала архивы по полу. Далее она поджидала жертву в архиве с идолом в руках и стамеской в кармане халата. Ей крупно не повезло в том, что Нейгл тайно вернулся в клинику, после того как вышел на улицу с почтой. Он успел подслушать телефонный разговор мисс Болем с секретарем комитета и решил завладеть историей болезни Фентона. Ему казалось, будет безопаснее спалить документ в печи в подвале. Убийство мисс Болем заставило его изменить планы, к тому же у него не было возможности претворить свою идею в жизнь, когда обнаружили тело и опечатали архив. У сестры Болем, конечно, не было времени. В среду вечером она узнала, что Энид хочет изменить завещание. Ближайший сеанс ЛСД-терапии, когда весь подвал оказывался в ее распоряжении, был запланирован на вечер пятницы. Она не могла совершить преступление раньше, но не осмелилась бы совершить его позже.

— Это убийство было чрезвычайно выгодно для Нейгла, — заметил шеф. — Вы не можете винить себя в том, что подозревали его. Но если вы и впредь собираетесь жалеть себя, то не буду мешать вам.

— Выгодно — возможно, но вовсе не необходимо, — ответил Дэлглиш. — Да и с чего бы ему убивать мисс Болем? Его единственной целью, за исключением легкой добычи денег, было получить стипендию Боллинджера и уехать в Европу без лишней суеты. Должно быть, он знал, что будет сложно повесить на него шантаж Фентона, даже если бы секретарь комитета решил позвонить в полицию. И по сути, у нас до сих пор недостаточно доказательств для предъявления обвинения. Но убийство — другое дело. Любой человек, имеющий отношение к убийству, рискует тем, что все его личные планы будут сорваны. Даже невиновным не так легко стряхнуть с себя отравляющую пыль подозрений. Убить Болем значило бы для него оказаться в еще большей опасности. Но с убийством Придди дело обстояло иначе. Одним ударом Нейгл мог спасти свое алиби, избавиться от обузы и получить шанс жениться на наследнице состояния почти в тридцать тысяч фунтов. Он знал, что едва ли сумеет завоевать расположение Мэрион Болем, если ей станет известно о его романе с Придди. Не зря же Мэрион — кузина Энид Болем.

Помощник комиссара сказал:

— По крайней мере мы привлекли его за сокрытие преступления и введение полиции в заблуждение, и это позволит упрятать его за решетку на какое-то время. Я совсем не сожалею о том, что мы избавили чету Фентон от неприятной необходимости давать показания. Но я сомневаюсь, что получится обвинить его в попытке убийства, только если Придди не передумает. Если она будет и дальше поддерживать его версию, то мы далеко не уедем.

— Она не передумает, сэр, — горько произнес Дэлглиш. — Конечно же, Нейгл не хочет ее видеть, но это не имеет никакого значения. Единственное, о чем она может думать, — это о планах на их совместную жизнь, когда его выпустят из тюрьмы. И да поможет ей бог, когда это произойдет.

Тучный помощник комиссара раздраженно заерзал на стуле; наклонившись вперед, он закрыл папку и толкнул ее через стол Дэлглишу. Он сказал:

— Ни вы, ни кто-либо другой ничего не сможете изменить. Она из тех женщин, которые стремятся к самоуничтожению. Между прочим, ко мне приходил этот художник, Сагг. Какие странные бывают у людей представления о судебных процедурах! Я сказал ему, что от нас больше ничего не зависит, и направил к нужным людям. Он хочет оплатить защиту Нейгла, подумать только! Говорит, мы сделали ошибку и мир лишится величайшего таланта.

— Лишится, так или иначе, — ответил Дэлглиш. Размышляя вслух, он добавил: — Интересно, насколько хорош должен быть художник, чтобы ему могло сойти с рук такое преступление, как совершил Нейгл? Он должен быть равен Микеланджело? Веласкесу? Рембрандту?

— О да, — легко ответил помощник комиссара. — Если бы нам приходилось задавать себе такие вопросы, мы бы не были полицейскими.

Вернувшись к себе в кабинет, Дэлглиш увидел, что сержант Мартин убирает документы. Он лишь один раз посмотрел в лицо своему шефу, невозмутимо произнес «Спокойной ночи, сэр» и удалился. Бывали такие ситуации, которых, как человек бесхитростный, он считал благоразумным избегать. Едва за ним закрылась дверь — зазвонил телефон. Это была миссис Шортхаус.

— Здрасьте! — прокричала она. — Это вы? Было дьявольски трудно связаться с вами. Я сегодня видела вас в суде. Но не думаю, что вы заметили меня. Как вы?

— Что ж, спасибо, неплохо, миссис Шортхаус, — ответил Дэлглиш.

— Не думаю, что мы встретимся снова, поэтому решила позвонить вам, пожелать доброго здравия и рассказать все новости. В клинике столько всего происходит, я точно говорю. Мисс Саксон покидает нас по одной простой причине. Она собирается работать в приюте для детей с отклонениями где-то на севере. А управляют им римские католики. Только представьте — работать в монастыре! Никто из наших сотрудников такого раньше не делал.

Дэлглиш сказал, что охотно в это верит. Она продолжала:

— Мисс Придди перевели в клинику грудной хирургии. Мистер Лодер подумал, что перемена пойдет ей на пользу. Она сильно повздорила с родителями и теперь живет в однокомнатной квартире в Килберне. Но вы и так все об этом знаете, без сомнения. Миссис Болем отправилась доживать свои дни в дорогостоящий дом престарелых у Уэртинга. И все за счет своей покойной Энид Болем, разумеется. Бедняжка. Я вообще удивляюсь, как она смогла решиться взять хоть пенни из этих денег.

Дэлглиш нисколько этому не удивлялся, но ничего не сказал. Миссис Шортхаус не унималась:

— А потом еще и доктор Штайнер. Он женится на своей бывшей жене.

— Что вы сказали, миссис Шортхаус?

— Повторяю, он снова женится. Они так быстро все это решили. Они развелись, а теперь снова вступают в брак. Что вы об этом думаете?

Дэлглиш ответил, что было бы лучше узнать мнение доктора Штайнера по этому вопросу.

— О, он доволен, как собака, которой купили новый ошейник. И ошейник — единственное, что он получит от этого брака, как я понимаю. Ходят слухи, что региональный совет может закрыть клинику и перевести всех на амбулаторное лечение при отделении какой-нибудь больницы. Что ж, неудивительно! Сначала кого-то зарезали, потом отравили газом, а теперь еще начали процесс по обвинению в убийстве. Ничего хорошего в самом деле. Доктор Этридж говорит, пациентов это расстраивает, но, если честно, я ничего подобного не заметила. Количество посетителей не особенно уменьшилось с прошлого октября. Это порадовало бы мисс Болем. Она всегда волновалась о цифрах. Имейте в виду, есть такие, кто утверждает, что не случилось бы той беды с Нейглом и Придди, если бы вы с самого начала пошли по верному пути. Ведь вполне понятно было, откуда ветер дует. Но я вот что вам скажу: вы сделали все, что могли, и никто не пострадал так, чтобы об этом стоило говорить.

«Никто не пострадал так, чтобы об этом стоило говорить!» Так вот каковы, подумал Дэлглиш, возвращая трубку на место, последствия провала. Ему и без того было противно от ощущения этого кислого разъедающего чувства жалости к себе, а тут еще приходилось терпеть морализаторство помощника комиссара, тактичное поведение Мартина и соболезнования Эми Шортхаус. Если бы он только мог вырваться из-под тяжелого гнета уныния! Он нуждался в отдыхе от преступлений и смерти, нуждался в возможности хоть на один вечер забыть о шантаже и убийствах. Ему пришло в голову, что неплохо бы поужинать с Деборой Рискоу. По крайней мере, сухо сказал он себе, это хотя бы позволит ему подумать о чем-то другом. Он прикоснулся к трубке, а затем замер, прислушавшись к голосу присущей ему осторожности, смущенный давними сомнениями. Он даже не был уверен, что она захочет отвечать на звонок на работе, и не знал, где именно она работала у Герна и Иллингворта. Потом он вспомнил, как она выглядела, когда они в последний раз виделись, и все-таки поднял трубку. Конечно, он может пообедать с привлекательной женщиной, не подвергая себя предварительно смертельному самоанализу. Приглашение не обяжет его ни к чему особенному, кроме заботы о том, чтобы вечер ей понравился, и оплаты счета. И еще у человека уж точно есть право на звонок собственным издателям.

Примечания

1

Школа для детей от 11 до 18 лет, программа которой предусматривает изучение классических языков. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Один из рыцарей Круглого стола, воплощение рыцарских добродетелей.

3

Фирменное название порошка для приготовления шоколадно-молочного напитка.

4

Сокр. от Седраха. См. притчу о трех отроках — Седрахе, Микахе и Авденаго, — товарищах пророка Даниила: «И даровал Бог четырем сим отрокам знание и разумение всякой книги и мудрости, Даниилу еще даровал разуметь всякие видения и сны» (Книга пророка Даниила, 1:17).

5

Болезнь (фр.).

6

Галлиполийская операция (1915 г.) — высадка англо-французского десанта на Галлиполийский полуостров, окончившаяся поражением десанта.

7

Марнское сражение (1918 г.) — сражение между войсками Антанты и США и германскими войсками, окончилось поражением немцев, и инициатива окончательно перешла в руки союзников.

8

Один из видов архитектурной композиции, в классической архитектуре различается несколько ордеров, среди них — коринфский.

9

Стиль архитектуры, отличающийся плоскими арками и деревянной обшивкой стен. Конец XVI — начало XVII в.; назван в честь династии Тюдоров.

10

Трупные пятна (лат.).

11

Слова Фердинанда, героя драмы Джона Вебстера (1580–1625) «Герцогиня Малфийская»:

Лицо ее закройте, мои глаза

ослепнуть могут —

Столь юной умерла она…

Босола

Не думаю. Несчастие ее,

Что прожила она так долго.

12

Разновидность клавикордов.

13

1 гран — 0,0648 г.

14

Прозвище жителя графства Уилтшир. По преданию, уилтширцы, достававшие граблями из пруда бочонки с контрабандным бренди, ответили на вопрос акцизных чиновников, что ловят луну.

15

Новый Завет. От Матфея, 10:22.

16

Организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности.

17

Следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

18

Семейное бомбоубежище; такие сооружались во время Второй мировой войны, по имени Дж. Андерсона, министра внутренних дел.

19

Рагу по-тулузски (фр.).

20

Пулярка в соусе (фр.).

21

Департамент на юге Франции.

22

Центральный уголовный суд (от названия улицы, где находится здание суда).

23

В правление короля Эдуарда VII (1901–1910) англичане несколько отступили от ханжеской викторианской морали.

24

Он же (лат.).

25

Dangerous Drug Act — список опасных лекарств.

26

Обыгрывается шекспировское выражение:

Ишь, сколько вызвал баб, как сущий заклинатель!

Тут много и одной, проваливай, приятель!

Комедия ошибок. III акт, 1-я сцена.

27

Слова Вараввы из трагедии «Мальтийский еврей» К. Марло (1564–1593), IV акт.

28

Право хозяина (фр.).

29

Лизергиновая кислота — органическая кислота, производным которой является ЛСД, обладает сильным галлюциногенным действием, применяется при лечении некоторых психических заболеваний, после Второй мировой войны повсеместно использовалась в Европе в качестве лекарственного средства. — Здесь и далее примеч. пер.

30

Джеймс Уайетт — английский архитектор XVIII — нач. XIX в., создававший творения в неоготическом стиле.

31

Помощник комиссара — третья по важности должность в Скотланд-Ярде после комиссара и заместителя комиссара.

32

Имеются в виду «конюшенные дома», где прежде располагались настоящие конюшни. Раньше в Лондоне в центре кварталов, где жили богатые люди, располагались дома владельцев, а поодаль конюшни и подсобные помещения, где проживали слуги и лакеи. К началу XX века конюшни потеряли свое первоначальное предназначение, многие из них были переделаны в жилые дома и даже стали элитным жильем, так как располагались в фешенебельных районах.

33

Роберт Адам — английский архитектор. Крупнейший представитель английского классицизма XVIII в.

34

Издательство ее величества — правительственное издательство в Лондоне, выпускает официальные издания, снабжает государственные учреждения канцелярскими принадлежностями. Основано в 1786 г.

35

Под Актом 1946 года имеется в виду акт учреждения Национальной службы здравоохранения, который вступил в силу 5 июля 1948 г., что стало фактической датой образования НСЗ. До учреждения НСЗ медицина в Великобритании была платной. Клиники существовали главным образом за счет пожертвований.

36

В британской системе здравоохранения зарплата сотрудникам медицинских учреждений выплачивается исходя из присвоенной им степени. Каждой степени соответствует определенная буква, в настоящее время степеней девять, причем с каждой последующей буквой уровень заработной платы и требования к сотруднику повышаются.

37

Имеется в виду доклад Ноэля Холла по структуре классификации административных и канцелярских служащих в учреждениях здравоохранения, изданный в 1958 г.

38

ЮЗ-8 — юго-западный почтовый округ Лондона (включает Южный Ламбет и Воксхолл). Всего в Лондоне 8 основных почтовых округов, каждый обозначается в соответствии с географическим положением.

39

Герл-гайды — организация девушек и женщин, аналогичная движению бойскаутов.

40

Или 39,5 градуса по Цельсию.

41

Нозология — учение о болезни. Традиционно под нозологией понимают раздел патологии, включающий общее учение о болезни, а также изучение причин, механизмов развития и клинических особенностей отдельных болезней, классификацию и номенклатуру болезней.

42

Джеймс Макарделл — английский гравер XVIII в., работавший в технике меццо-тинто и прославившийся гравюрами по картинам Дж. Рейнолдса.

43

Валентин Грин — английский гравер, живший в XVIII–XIX вв., работал в технике меццо-тинто и состоял в Художественном обществе.

44

Чарльз Джозеф Халлмандел — английский художник и литограф, работавший в XIX в.

45

Харли-стрит — улица в Лондоне, традиционно ассоциирующаяся с медициной и врачебной деятельностью.

46

Инспектор Барлоу — главный герой полицейского сериала «Зедкарс» производства Би-би-си, с большим успехом транслировавшегося в Великобритании в 60-е гг. XX в.

47

Цитата дана в переводе М. Лозинского.

48

Дихотомия — разделение целого на две, обычно противоположные части.

49

Девственница (лат.).

50

Высокая церковь — направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму.

51

Порция — героиня пьесы Шекспира «Венецианский купец». Цитата приведена в переводе П. Вейнберга.

52

Негашеная известь используется при захоронении для уничтожения микробов и инфекции.

53

Это отсюда не следует (лат.).

54

Специальное разрешение позволяет сочетаться браком в то время и в том месте, в котором при обычных обстоятельствах пожениться нельзя.

55

Драхма — 1/8 унции в аптекарском весе.

56

Очевидно, имеется в виду Ханс Хольбейн-младший, немецкий живописец XV–XVI вв., вошедший в историю живописи как автор портретов — шедевров эпохи Возрождения.

Content

Филлис Дороти Джеймс
Лицо ее закройте. Изощренное убийство

Лицо ее закройте

Глава первая

1

2

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая

1

2

3

4

5

Глава шестая

1

2

3

4

Глава седьмая

1

2

Глава восьмая

1

2

3

4

5

Глава девятая

1

2

3

4

5

Изощренное убийство

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания