Филлис Дороти Джеймс

Женщина со шрамом

Эту книгу я посвящаю издателю Стивену Пейджу и всем моим друзьям, старым и новым, в Издательском доме «Фабер и Фабер», в ознаменование сорок восьмой годовщины моего непрерывного пребывания в числе его авторов.

ОТ АВТОРА

У графства Дорсет замечательная история, там расположено множество старых замков, однако тот, кто отправится в путешествие по красивейшим местам графства, не отыщет ничего похожего на Шеверелл-Манор. Он и все те, кто с ним так или иначе связаны, как и все прискорбные события, имевшие там место, существуют лишь в воображении автора книги и ее читателей и ни в прошлом, ни в настоящем не имеют отношения к кому-либо из ныне живущих или когда-либо живших лиц.

Ф.Д. Джеймс

Книга первая

21 ноября – 14 декабря

Лондон, Дорсет

1

Двадцать первого ноября, в свой сорок седьмой день рождения, за три недели и два дня до того, как ее убили, Рода Грэдвин отправилась на Харли-стрит с первым визитом к пластическому хирургу. Там, в кабинете врача, где, казалось, вся обстановка была рассчитана на то, чтобы внушить доверие и умерить опасения, она приняла решение, которому суждено было неотвратимо привести ее к смерти. В тот же день, несколько позже, ей предстоял ленч в «Айви». Время этих двух встреч распределилось удачно по счастливой случайности. Доктор Чандлер-Пауэлл не смог предложить ей более раннюю дату для первого визита, а ленч с Робином Бойтоном, назначенный на двенадцать сорок пять, был заказан за два месяца до этого дня: никто не мог бы надеяться получить столик в «Айви» по первому требованию. Рода не считала, что какая-либо из этих двух встреч устроена ради ее дня рождения. Об этой подробности ее личной жизни, как и о многом другом, она никогда не упоминала. Она сомневалась, что Робин мог узнать дату ее рождения, да ее и не очень обеспокоило бы, если бы так случилось. Она знала, что ее уважают – более того, считают выдающейся журналисткой, но понимала, что ее имя вряд ли может появиться в публикуемом в «Таймсе» списке вип-персон, отмечающих свой день рождения.

К хирургу на Харли-стрит Рода должна была явиться в одиннадцать пятнадцать. Обычно, договорившись о встрече в Лондоне, она предпочитала хотя бы часть пути пройти пешком, однако сегодня заказала такси на десять тридцать. На поездку из Сити не требовалось бы сорока пяти минут, но движение транспорта на улицах Лондона было непредсказуемо. Рода вступала в чуждый ей мир, и ей не хотелось с самого начала портить отношения со своим хирургом, опоздав на эту их первую встречу.

Восемь лет назад Рода арендовала дом в Сити – один из узкого ряда террасных домов[1] в небольшом дворе, в самом конце улочки Абсолюшн-элли, совсем рядом с Чипсайдом. Стоило ей переехать туда, как она поняла, что это именно та часть Лондона, где ей всегда будет хотеться жить. Аренду она взяла надолго, к тому же с условием о возможности ее продления; она даже купила бы этот дом, но знала, что его никогда не выставят на продажу. Однако тот факт, что дом никогда не будет по-настоящему, полностью ее домом, вовсе не огорчал Роду. Большая часть дома была очень старой – относилась к семнадцатому веку. В нем сменилось множество поколений, здесь люди рождались, жили и умирали, не оставляя после себя ничего, кроме своих имен на пожелтевших листках старинных договоров об аренде, и Рода ничего не имела против того, чтобы оказаться в их компании. Хотя комнаты нижнего этажа, с окнами в решетчатых переплетах, были темноваты, зато наверху окна ее кабинета и гостиной смотрели в небо, из них открывался вид на башни и шпили Сити и дальше – на то, что за ними. Железная лестница вела с узкого балкона четвертого этажа на изолированную от других крышу, где располагался целый ряд терракотовых цветочных горшков и где в ясные воскресные утра Рода могла усесться с книгой или газетой, наслаждаясь священным днем отдохновения: утро плавно перетекало в полдень, а тишину и покой начала дня нарушал лишь знакомый перезвон церковных колоколов Сити.

Город в городе – Сити, раскинувшийся внизу, – настоящий мавзолей, возведенный над бесчисленными слоями костей, что на много веков старше тех, которые лежат под такими городами, как Гамбург и Дрезден. Не это ли знание легло в основу той мистической тайны, что так влекла Роду к Сити, тайны, которая сильнее всего ощущалась в наполненные звучанием колоколов воскресные дни, во время ее одиноких прогулок по запрятанным в его глубине и еще неведомым ей узким улочкам и площадям? Время зачаровывало ее с самого детства: его очевидная способность идти с разной быстротой, разрушения, которые оно наносило уму и телу, ее собственное ощущение, что каждый момент, все до единого моменты, прошедшие и те, что приходят, – сливаются в иллюзорное настоящее, которое с каждым вздохом превращается в неизменяемое, неразрушимое прошлое. В лондонском Сити эти моменты были схвачены и запечатлены в кирпиче и камне, в храмах, памятниках и в мостах, перекинувшихся над серо-коричневой вечнотекущей Темзой. Весной и летом Рода часто выходила ранним утром, часов в шесть, тщательно запирая за собой дверь, вступая в тишину, более глубокую и таинственную, чем просто отсутствие шума. Порой, когда она бродила вот так, в полном одиночестве, ей казалось, что звук ее собственных шагов приглушен, словно она боится разбудить мертвых, когда-то прошедших по этим же улицам и познавших эту же тишину. Она знала, что, как всегда в конце недели, всего в нескольких сотнях ярдов отсюда, туристы и толпы праздного люда хлынут на Миллениум-Бридж, переполненные речные пароходы с величественной неуклюжестью отойдут от причалов, и ставший общедоступным Сити забурлит громкоголосым весельем.

Но никогда ничего подобного не проникало в Сэнкчури-Корт. Дом, который она выбрала, не мог бы более отличаться от тесного таунхауса с вечно задернутыми шторами на Лабурнум-гроув, в восточном пригороде Лондона Силфорд-Грин, где родилась Рода и где она прожила первые шестнадцать лет своей жизни. И вот теперь она собиралась сделать первый шаг по тропе, которая могла привести ее к примирению с теми годами или – если примирение окажется невозможным – по меньшей мере к освобождению от разрушительной власти тех лет.

Ну а сейчас восемь тридцать, Рода – у себя в ванной. Выключив душ и обернувшись полотенцем, она подошла к зеркалу над раковиной. Протянула руку, провела ладонью по запотевшему стеклу, наблюдая, как появляется там ее лицо, бледное и анонимное, словно на закоптившейся картине. Прошло много месяцев с тех пор, как она намеренно трогала шрам. Теперь Рода медленно и осторожно провела подушечкой пальца сверху вниз, по всей его длине, касаясь серебристо поблескивающей гладкой глубины и твердых, бугристых краев. Положив левую ладонь на щеку, она попыталась представить себе незнакомку, которая всего через несколько недель станет смотреться в это самое зеркало и увидит там свое второе «я», но незавершенное, ничем не отмеченное, возможно, лишь с тонкой белой полоской там, где раньше тянулась эта морщинистая щель. Пристально вглядываясь в воображаемое лицо, которое казалось ей лишь бледным палимпсестом[2] ее прежнего «я», Рода принялась медленно и методично разрушать тщательно возведенную систему защиты, позволив тяжкому прошлому беспрепятственно ворваться в ее память и бурливым ручьем, быстро превратившимся во вздувшуюся половодьем реку, захлестнуть ее мысли.

2

Рода снова видела себя в той небольшой задней комнате дома, которая служила семье и кухней, и гостиной, где она и ее родители, словно в тайном сговоре, жили в постоянной лжи, стойко перенося добровольное изгойство. Передняя комната с большим эркером предназначалась для особых случаев, для семейных праздников, которых вовсе не бывало, и для гостей, которые никогда не приходили. Тишина этой комнаты слабо пахла лавандовой полировкой для мебели, воздух был затхлый и казался девочке таким зловещим, что она старалась его не вдыхать. Она была единственным ребенком запуганной, беспомощной матери и пьяницы отца. Именно такое определение она и дала себе больше тридцати лет назад и до сих пор от него не отказалась. Ее детство и отрочество проходили под знаком стыда и вины. Периодические приступы пьяной агрессивности отца были непредсказуемы. Нельзя было спокойно приглашать к себе школьных подруг, нельзя было праздновать дни рождения или встречать Рождество, собирая гостей, – это было небезопасно. И поскольку никого в дом не приглашали, то и Рода никогда не получала приглашений. Школа, в которой она училась, была женской, девочки дружили активно; знаком особого расположения было приглашение в гости с ночевкой в доме подруги. Но ни одна гостья никогда не ночевала в доме № 239 по улице Лабурнум-гроув. Такая изолированность не тревожила Роду. Она понимала, что много умнее своих соучениц, и смогла убедить себя, что не нуждается в компании подруг, интеллектуально ее не удовлетворяющих; она понимала и то, что такая компания ей никогда не будет предложена.

Была половина двенадцатого ночи, пятница: вечером в пятницу отцу платили зарплату, так что это был самый плохой день недели. И вот Рода услышала звук, которого так страшилась, – звук резко захлопнувшейся входной двери. Отец вошел, пошатываясь, и Рода увидела, как мать двинулась к креслу, которое, как девочка знала, обязательно вызовет ярость отца. Оно должно было стать его креслом. Он сам его выбрал, сам за него заплатил, и кресло доставили как раз в это утро. Только когда фургон уехал, мать обнаружила, что кресло – не того цвета. Его нужно будет заменить, но времени до закрытия магазина оставалось слишком мало. Рода понимала, что жалобный голос матери, ее извиняющийся тон – чуть ли не хныканье – вызовут у отца раздражение, что ее собственное хмурое присутствие нисколько не поможет ни тому, ни другому, но она не могла заставить себя пойти спать. Слушать шум скандала, который неминуемо должен был произойти внизу, под ее комнатой, было бы гораздо страшнее, чем самой в этом участвовать. А комната была уже вся переполнена отцом, его шатающимся телом, его отвратительным запахом… Услышав его яростный рык, его бессмысленные гневные тирады, девочка вдруг почувствовала, что саму ее тоже охватывает ярость, а с этим чувством пришла и отвага. И Рода услышала собственные слова: «Мама не виновата. Кресло было упаковано, когда грузчик его доставил. Им придется его заменить».

И тогда отец набросился на нее. Она не помнила его слов. Может быть, в тот момент никаких слов и не было, или она их не расслышала. Был только треск разбившейся бутылки – словно звук пистолетного выстрела, резкий запах виски и – всего на миг – рвущая боль в щеке, прекратившаяся почти в тот же момент, как Рода ее почувствовала, как почувствовала льющуюся по щеке теплую кровь. Кровь капала на новое кресло, и мать в отчаянии вскрикнула: «О Боже, смотри, что ты натворила, Рода! Теперь его ни за что не поменяют!»

Отец только раз взглянул Роде в лицо, прежде чем, спотыкаясь на каждом шагу, взобраться наверх, в спальню. В те секунды, что их взгляды встретились, ей показалось, что она разглядела в его глазах смешение чувств: растерянность, ужас и неверие. Тут мать наконец-то обратила внимание на свою дочь. Рода пыталась стянуть края раны, руки ее стали липкими от крови. Мать принесла полотенце и пачку липких пластырей; трясущимися руками она пыталась достать пластыри из упаковок, слезы ее смешивались с текущей из раны кровью. Рода сама мягко вынула пластыри из рук матери, сорвала обертки… Наконец ей удалось стянуть края большей части раны. К тому времени как она, менее чем через час, поднялась к себе и лежала, словно застыв, в постели, ей удалось остановить кровотечение и составить план будущих действий. Не будет ни визита к врачу, ни правдивого объяснения случившегося – никогда; она два или три дня не пойдет в школу: мать позвонит туда и скажет, что Рода нездорова. А когда она вернется в класс, объяснение будет готово: она ударилась о край открытой кухонной двери.

Постепенно причинявшее ей острую боль воспоминание о том единственном миге, когда отец нанес ей эту страшную рану, смягчилось более приземленными мыслями о последовавших за тем годах. Рана, которая оказалась сильно инфицированной, заживала медленно и очень болела, но ни мать, ни отец о ней ни слова не говорили. Отец избегал смотреть дочери в глаза: он теперь почти никогда к ней не подходил. Соученицы отводили взгляд, но Роде думалось, что теперь их активная неприязнь сменилась страхом. В школе при ней никто никогда не упоминал о ее шраме, пока ей, уже в шестом классе, не случилось сидеть рядом с учительницей английского языка и литературы, пытавшейся уговорить Роду поступать не в Лондонский университет, а в Кембридж, где когда-то училась она сама. Не поднимая глаз от письменных работ, лежавших на ее столе, мисс Фаррелл тогда сказала: «Что касается шрама у тебя на щеке, Рода… В наши дни пластические хирурги просто творят чудеса. Может быть, было бы разумно посоветоваться с вашим домашним врачом перед тем, как ты поедешь в университет». Их взгляды встретились, глаза Роды пылали от возмущения. Мисс Фаррелл съежилась на своем стуле, ее лицо покрылось яростными ярко-красными пятнами, и она снова склонилась над письменными работами.

К Роде теперь стали относиться с опасливым уважением. Ни неприязнь, ни уважение не задевали ее за живое. У нее была собственная, укрытая ото всех личная жизнь, ей было интересно выяснять то, что скрывали другие, интересно делать открытия. Выведывать секреты других людей стало всепоглощающим увлечением ее жизни, основой и направлением ее карьеры. Она стала «следопытом» – выслеживала людские умы и души. Через восемнадцать лет после того, как она уехала из Стилфорд-Грина, пригород был повержен в ужас прогремевшим на весь Лондон убийством. Рода вглядывалась в нечеткие фотографии жертвы и убийцы, опубликованные в газетах, без особого интереса. Убийца признался в содеянном, его увезли, дело было закрыто. Как журналист-расследователь, пользовавшийся все большим и большим успехом, Рода гораздо меньше интересовалась кратковременной печальной известностью Стилфорд-Грина, чем своими собственными, более тонкими, более результативными и увлекательными линиями расследования.

Она уехала из дома в свой шестнадцатый день рождения и сняла однокомнатную квартирку в соседнем пригороде. Каждую неделю, вплоть до своей смерти, отец присылал ей пятифунтовую банкноту. Рода никогда не отвечала, не сообщала ему о получении денег, но брала их – они были ей нужны как дополнение к тому, что она зарабатывала вечерами и по выходным дням, служа официанткой. В оправдание она говорила себе, что, возможно, пять фунтов – это меньше того, во что обходилась бы ее еда, живи она дома. Когда пять лет спустя она окончила университет с отличием по истории и уже прочно обосновалась на своем первом месте работы, мать позвонила ей, чтобы сообщить, что отец умер. Рода ощутила абсолютное отсутствие каких-либо эмоций, что, как это ни парадоксально, показалось ей более досадным и огорчительным, чем сожаление. Отца нашли утонувшим, свалившимся в эссекскую речушку, чье название Рода никак не могла припомнить, и в крови его был обнаружен такой уровень алкоголя, что не возникало сомнений – этот человек был сильно пьян. Вердикт коронера о смерти в результате несчастного случая был вполне ожидаемым и скорее всего правильным, подумала Рода. На такой она и надеялась. Она сказала себе, не без легкого укола совести, который тут же угас, что самоубийство было бы слишком рациональным и слишком значительным концом столь бесполезной жизни.

3

Поездка в такси заняла гораздо меньше времени, чем Рода предполагала. Она приехала на Харли-стрит слишком рано и попросила водителя высадить ее на углу Марилебоун-роуд; оттуда она пошла пешком. Как всегда в тех редких случаях, что ей приходилось проходить здесь, ее поразило то, как безлюдна эта улица, поразил прямо-таки сверхъестественный покой, обволакивающий строгие, единого стиля террасные дома, построенные еще в восемнадцатом веке. Почти на каждой двери – медная табличка с перечнем имен, подтверждающих то, что должно быть известно каждому лондонцу: Харли-стрит – средоточие экспертных медицинских знаний. Где-то за этими сверкающими черным лаком парадными дверьми, за осмотрительно задернутыми оконными шторами, вероятно, ждут приема пациенты, каждый по-своему волнуясь, страшась, надеясь или отчаиваясь, однако ей редко случалось видеть, как они подъезжают или уезжают от этих дверей. Порой здесь мог пройти торговец или посыльный, но в остальном улица походила на пустую съемочную площадку, ожидающую появления режиссера, кинооператора и актеров.

Подойдя к двери, Рода принялась изучать имена на табличке. Здесь были приемные двух хирургов и трех терапевтов, а то имя, которое она ожидала увидеть, красовалось на самом верху списка. «М-р Дж. Х. Чандлер-Пауэлл, ЧККХ, ЧККХ (пласт.), МХ[3]» – последние две буквы означали, что хирург достиг вершины медицинских знаний, является экспертом в своей области, и репутация его весьма высока. Магистр хирургии. Прекрасно звучит, подумала Рода. Хирурги-брадобреи, получавшие свои лицензии от Генриха VIII, поразились бы, узнав, как далеко они продвинулись.

Дверь открыла молодая женщина с серьезным лицом; белый халат подчеркивал достоинства ее фигуры. Она была привлекательна, но не настолько, чтобы смущать пациентов, а ее беглая приветственная улыбка была скорее угрожающей, чем теплой. Рода подумала: «Староста класса. Вожак отряда гёрл-скаутов. В каждом из шестых классов была такая».

Приемная, куда ее провели, настолько отвечала ее ожиданиям, что на миг у нее создалось впечатление, будто она уже бывала здесь раньше. Комната казалась довольно богато обставленной, хотя в ней не было ничего по-настоящему ценного. В самом центре, на большом столе красного дерева (внушительном, но вовсе не элегантном) были разложены журналы «Сельская жизнь», «Лошадь и собака» и более модные женские журналы, так тщательно аранжированные, что никто не мог бы отважиться их читать. Разнообразные стулья – некоторые жесткие, с прямыми спинками, другие более удобные – выглядели так, словно их приобрели на распродаже какой-то усадьбы, но почти никогда ими не пользовались. Гравюры с изображениями охотничьих сцен были большие и достаточно посредственные, чтобы не привлекать воров, и Рода усомнилась, что две высокие фарфоровые вазы на каминной полке – настоящие.

Ни у одного из присутствовавших, кроме нее самой, не было заметно и намека на то, какое лечение им требовалось. Как всегда, она была уверена, что может наблюдать за ними спокойно – ни один любопытный взгляд не остановится на ее лице достаточно долго. Когда Рода вошла, они подняли на нее глаза, но никто не кивнул ей в знак приветствия. Если становишься пациентом, приходится отказаться от какой-то части своего «я», чтобы быть принятой в систему, которая, какой бы благожелательной ни была, незаметно лишает тебя инициативы и почти лишает тебя воли. Пациенты сидели молча, в терпеливом ожидании, погруженные каждый в свой собственный мир. Пожилая женщина и девочка на стуле рядом с ней застыли, уставившись в пространство без всякого выражения. Соскучившись, девочка принялась тихонько постукивать туфлями о ножки стула, глаза ее беспокойно забегали; женщина, не взглянув на нее, протянула руку, чтобы ее остановить. Напротив них молодой человек, в своем строгом костюме выглядевший как истинное воплощение финансиста из Сити, достал из портфеля «Файнэншл таймс» и, опытной рукой раскрыв газету на нужной странице, отдал все свое внимание ее изучению. Модно одетая женщина молча подошла к столу, внимательным взглядом окинула журналы, затем, отвергнув предложенный выбор, возвратилась на свое место у окна и продолжала смотреть на безлюдную улицу.

Роду не заставили долго ждать. Та же молодая женщина, что открыла ей дверь, подошла к ней и, говоря очень тихо, сообщила, что мистер Чандлер-Пауэлл может принять ее сейчас же. Его специальность, очевидно, требовала, чтобы скрытность начиналась уже в приемной. Ее провели в большую, светлую комнату на противоположной стороне холла.

Два высоких двустворчатых окна, выходящие на улицу, были завешены тяжелыми полотняными шторами и белым, почти прозрачным тюлем, смягчавшим яркий свет зимнего солнца. Здесь не было ни той мебели, ни той аппаратуры, какие Рода ожидала увидеть в кабинете врача: это скорее была гостиная, чем врачебный кабинет. В углу, слева от двери, стояла симпатичная лакированная ширма, украшенная сельским пейзажем: луга, река и – в отдалении – горы. Ширма явно была старинная, вероятно, восемнадцатого века. Может быть, подумала Рода, за ней скрывается раковина умывальника или даже медицинская кушетка, хотя – не похоже. Трудно было представить, чтобы кто-то – будь то женщина или мужчина – решился снять с себя одежду в этой домашней, хотя и чуть слишком роскошной обстановке. По обе стороны мраморного камина здесь располагались два глубоких кресла, а напротив двери – двухтумбовый письменный стол красного дерева, перед ним два жестких стула с прямыми спинками. Единственная в этой комнате картина маслом висела над каминной полкой, большое полотно: дом эпохи Тюдоров и перед ним продуманно расположенная семья – отец семейства и двое сыновей верхом, его жена и три юные дочери в фаэтоне. На противоположной стене – ряд цветных гравюр: Лондон восемнадцатого века. Эти гравюры вместе с картиной маслом усилили у Роды ощущение, что она каким-то странным образом оказалась вне времени.

Мистер Чандлер-Пауэлл сидел за письменным столом и, когда Рода вошла, встал и пошел ей навстречу – поздороваться, одновременно указав ей на один из двух стульев. Его рукопожатие было крепким, но кратким, ладонь – прохладной. Рода ожидала увидеть его в темном костюме. Однако на нем был прекрасного покроя серый, очень светлый костюм из тонкого твида, который, как ни парадоксально, создавал более сильное впечатление строгой официальности. Оказавшись перед ним, Рода увидела сильное, худое лицо с тонкогубым подвижным ртом и яркими карими глазами под хорошо очерченными дугами бровей. Каштановые волосы, прямые и довольно непослушные, были зачесаны на высокий лоб, несколько прядей чуть ли не падали в правый глаз. Она сразу же распознала в нем человека, уверенного в себе, и тотчас поняла: такую печать накладывает успех, хотя тут дело было не только в этом. Его уверенность отличалась от той, с которой Рода, как журналист, была хорошо знакома: он был не таков, как знаменитости, чьи глаза всегда жадно рыщут в поисках фотографа, кто всегда готовы принять эффектную позу, ничтожества, по всей вероятности понимающие, что их известность – творение средств массовой информации, преходящая слава, которую способна поддержать лишь их отчаянная самоуверенность. Мужчина, стоявший теперь перед ней, обладал внутренней убежденностью, уверенностью человека, достигшего вершин своей профессии, положения надежного, незыблемого. Она разглядела в нем еще и некоторое высокомерие, не очень успешно скрываемое, но сказала себе, что это, возможно, просто ее собственное предубеждение. Магистр хирургии. Что ж, так он и выглядел.

– Вы пришли без письма от вашего домашнего врача, мисс Грэдвин. – Эти слова прозвучали как утверждение, в них не было упрека. Голос у него был глубокий, приятный, но в речи звучал легкий провинциальный акцент: он оказался для Роды неожиданным, и определить, что за акцент, она не смогла.

– Я подумала, что это будет пустой тратой его и моего собственного времени. Лет восемь назад я зарегистрировала свою медицинскую страховку в клинике доктора Макинтайра, но мне ни разу не пришлось обращаться за консультацией ни к нему, ни к кому-нибудь из его партнеров. Я хожу в клинику лишь два раза в год, проверять кровяное давление. Его обычно измеряет медсестра.

– Я знаком с доктором Макинтайром. Я с ним поговорю.

Не произнеся больше ни слова, хирург подошел к Роде, повернул настольную лампу так, что яркий луч света упал прямо ей на лицо. Прохладные пальцы врача принялись ощупывать обе ее щеки, захватывая кожу, собирая ее в складки. Касания казались такими обезличенными, что это походило на оскорбление. Она удивилась, что он не укрылся за ширмой, чтобы вымыть над раковиной руки, но сказала себе, что, вероятно, если он считал это необходимым при первом осмотре, он мог вымыть их до того, как она вошла в комнату. Наступил момент, когда Чандлер-Пауэлл, не касаясь шрама, принялся молча, внимательно его рассматривать. Затем он выключил лампу и снова сел за стол. Не поднимая глаз от лежавшей на столе медицинской карты, он спросил:

– Как давно была нанесена эта рана?

Роду поразила формулировка вопроса.

– Тридцать четыре года тому назад.

– Как это произошло?

– Мне обязательно отвечать на этот вопрос?

– Нет, если только вы не нанесли ее себе сами. Я полагаю, что не сами.

– Нет, не сама.

– И вы ждали целых тридцать четыре года, чтобы что-то предпринять по этому поводу. Почему именно теперь, мисс Грэдвин?

На некоторое время воцарилось молчание. Потом она ответила:

– Потому что нужды в нем у меня больше нет.

Чандлер-Пауэлл промолчал, но рука, делавшая записи в ее карте, на несколько секунд замерла. Подняв глаза от бумаг, он спросил:

– Чего вы ожидаете от этой операции, мисс Грэдвин?

– Мне хотелось бы, чтобы шрам исчез, но я понимаю, что это невозможно. По-моему, я надеюсь, что останется тонкая полоса вместо этого широкого зияющего шрама.

А он ответил:

– Я полагаю, что с помощью косметики вообще может быть ничего не видно. После операции, если будет необходимо, мы направим вас в косметическую клинику, где вам сделают косметический камуфляж. Там очень опытные и умелые сестры. То, что они могут делать, просто поразительно.

– Я бы предпочла не пользоваться камуфляжем.

– Потребуется совсем немного, а может быть, и вообще ничего не потребуется, но ведь шрам очень глубокий. Я полагаю, вы знаете – наша кожа слоиста, придется ее вскрыть и реконструировать слои. Некоторое время после операции рубец будет воспаленным и красным, будет выглядеть гораздо хуже, чем потом, когда заживет. Нам придется, кроме того, заняться еще и носогубной складкой, там, где губа слегка опустилась, и верхней частью шрама, там, где он оттягивает вниз угол глаза. Под конец я использую инъекции жира, чтобы округлить и откорректировать неправильности контуров. Но когда мы с вами увидимся накануне операции, я объясню вам более подробно, что я предполагаю сделать, и покажу вам схему. Операция будет проведена под общим наркозом. Вы когда-нибудь находились под наркозом?

– Нет, это будет мой первый опыт.

– Анестезиолог побеседует с вами перед операцией. Мне хотелось бы, чтобы вам сделали кое-какие исследования – в том числе анализ крови, электрокардиограмму, но я предпочел бы, чтобы все это вам сделали в больнице Святой Анджелы. Перед операцией и после нее шрам будет сфотографирован.

– Инъекции жира, которые вы упомянули… Что это будет за жир? – спросила Рода.

– Ваш собственный. Извлеченный шприцем из вашего живота.

Ну разумеется, подумала она, что за идиотский вопрос.

– Когда вы предполагали лечь на операцию? – спросил Чандлер-Пауэлл. – У меня есть места для частных пациентов в больнице Святой Анджелы; кроме того, если вы предпочитаете не быть в это время в Лондоне, вы могли бы лечь в мою клинику в Шеверелл-Маноре, это в Дорсете. Самое раннее, что я могу вам предложить в этом году, – пятница, четырнадцатое декабря. Но тогда это должно быть в Маноре. Вы будете одной из всего лишь двух пациенток, поскольку я собираюсь закрыть клинику на рождественские каникулы.

– Я предпочла бы находиться не в Лондоне.

– После консультации миссис Снеллинг проводит вас в офис. Там мой секретарь даст вам брошюру о Маноре. Сколько вы там пробудете – решать вам. Швы в большинстве случаев снимают на шестой день, и очень немногим из пациентов приходится оставаться в клинике дольше чем на неделю. Если вы примете решение оперироваться в Маноре, было бы полезно, если бы вам удалось найти время для предварительного визита туда – на день или на сутки. Я за то, чтобы пациенты заранее увидели, где их станут оперировать, если они могут потратить на это время. Приезжая в совершенно незнакомое место, обычно испытываешь некоторое замешательство.

– Рана может быть болезненной? – спросила Рода. – После операции, я имею в виду.

– Вряд ли она будет болезненной. Может слегка саднить и может сильно опухнуть. Если будет болеть, мы с этим справимся.

– На лице будет повязка?

– Не повязка – накладка, закрепленная пластырем.

Оставался еще один вопрос, и ничто не мешало ей его задать, хотя она полагала, что заранее знает ответ. Она спрашивала не из страха и надеялась, что он это поймет; впрочем, ее не очень обеспокоило бы, если бы не понял.

– Можно ли сказать, что такая операция опасна?

– При общем наркозе всегда есть некоторый риск. Что же касается хирургического вмешательства, то операция потребует затраты времени, тонкой работы, и в ходе ее могут возникнуть какие-то проблемы. Но это уже моя забота, а не ваша. Я не сказал бы, что хирургически такая операция опасна.

Рода подумала, что он может подразумевать иные опасности – психологические проблемы, порожденные абсолютным изменением внешности. Сама она не ожидала никаких проблем. Она тридцать четыре года справлялась с тем, что принесло ей присутствие шрама. Справится и с его отсутствием.

Чандлер-Пауэлл спросил, есть ли у нее еще вопросы. Она ответила – нет. Он поднялся из-за стола, они пожали друг другу руки, и хирург впервые улыбнулся. Улыбка совершенно преобразила его лицо. Он сказал:

– Мой секретарь известит вас о датах, когда я смогу пригласить вас в больницу Святой Анджелы – сделать исследования. С этим не возникнет трудностей? Вы будете в Лондоне в следующие две недели?

– Я буду в Лондоне.

Рода последовала за миссис Снеллинг в офис, находившийся в дальней части первого этажа. Там пожилая женщина вручила ей брошюру о расположении Манора и предоставляемых им удобствах и сообщила о стоимости предварительного визита туда, который, как она пояснила, мистер Чандлер-Пауэлл считает полезным для пациентов, но, разумеется, не обязательным, и о гораздо более высокой стоимости операции и послеоперационной недели пребывания в клинике. Рода ожидала, что цена будет высокой, но реальность превзошла все ее расчеты. Не было сомнений, что эти цифры говорили скорее о социальных, чем о медицинских преимуществах. Ей вспомнилось, что она вроде бы слышала, как одна из пациенток произнесла «разумеется, я всегда отправляюсь в Манор» так, словно это указывало, что она допущена в избранный круг привилегированных пациентов. Рода знала, что может оперироваться бесплатно, по своей медицинской страховке, но там существовал длинный список ожидающих очереди пациентов, чьи проблемы не требовали срочного вмешательства, и, кроме того, ей необходимо было уединение, хотелось, чтобы об этом не было широко известно. Быстрота, уединение, секретность – во всех сферах жизни – стали дорогостоящей роскошью.

Ее проводили к выходу уже через полчаса после приезда. Оставался целый час до того времени, как ей нужно было появиться в «Айви». Она решила пройтись пешком.

4

Ресторан «Айви» был слишком популярен, чтобы обеспечить анонимность, но скрытность, столь важная для Роды в других областях, никогда не заботила ее, если дело касалось отношений с Робином. В наш век, когда скандальная известность требовала все более скандально-опрометчивых поступков, даже самая отчаянная желтая газетенка вряд ли опубликовала бы в разделе сплетен хоть несколько строк о том, что известная журналистка Рода Грэдвин обедала в «Айви» с мужчиной на двадцать лет ее моложе. Она привыкла к Робину, он ее забавлял. Он открывал ей те сферы жизни, в которых ей необходимо было хотя бы вчуже приобрести какой-то опыт. И она испытывала к Робину жалость. Жалость вряд ли могла служить основанием для близости, и никакой близости к нему она не испытывала. Он делился с ней своими секретами, она слушала. Рода полагала, что, по-видимому, все-таки получает что-то от этой дружбы, иначе почему же она охотно позволяет ему завладевать даже столь ограниченной частью своей жизни? Когда она задумывалась об их отношениях, а это случалось не часто, ей казалось, что они просто вошли в привычку, накладывавшую на нее не более тяжкие обязательства, чем время от времени устроить ленч или обед с Робином за собственный счет, и что прекращение отношений потребовало бы гораздо большей затраты времени и больших неудобств, чем их продолжение.

Как всегда, Робин уже ждал ее за своим любимым столиком у дверей, заблаговременно заказанным Родой, и, войдя, она смогла с полминуты понаблюдать за ним, пока он, оторвав взгляд от меню, которое внимательно изучал, не увидел ее. И снова, как это бывало всегда, Роду поразила его красота. Казалось, сам он не сознает, насколько он красив, и все же трудно было поверить, чтобы человек столь эгоцентричный, как Робин, мог не сознавать, какого дара удостоили его гены и благосклонная судьба, мог не пытаться этот дар использовать. До какой-то степени он все же его использовал, но, казалось, не придавал ему большого значения. Роде всегда было трудно поверить тому, чему научил ее опыт: что мужчины и женщины могли быть наделены физической красотой без того, чтобы обладать сколько-нибудь соответствующими этой красоте качествами души и ума, что красота могла быть растрачена впустую на приземленных, невежественных и просто глупых людей. Она подозревала, что именно внешность дала Робину Бойтону возможность поступить в Школу драматического искусства, получить первые ангажементы и даже участие в телевизионном сериале, которое поначалу было многообещающим, но закончилось через три эпизода. Ничто никогда не длилось долго. Даже самый благожелательный и сочувствующий ему продюсер или режиссер вскоре приходил в отчаяние от невыученных реплик, от неявок на репетиции. Когда провалилась его актерская карьера, Робин попробовал себя в делах, требовавших творческого воображения и инициативы. Он мог бы преуспеть, если бы его энтузиазма хватало более чем на полгода. Рода стойко противилась его уговорам вложить деньги в какой-нибудь его новый проект, а он принимал ее отказы без всякой обиды. Но ее отказ никогда не останавливал его новых попыток.

Он поднялся на ноги, когда Рода подошла к столу, и, не выпуская ее руку из своей, благопристойно поцеловал ее в щеку. Она заметила, что бутылка «мерсо», за которую, разумеется, заплатит она, уже стоит в ведерке со льдом и уже на треть пуста.

– Чудесно снова увидеть тебя, Рода, – сказал Робин. – Как прошла встреча с Великим Джорджем?

Они никогда не пользовались ласковыми обращениями. Как-то раз он назвал ее «дорогая», но больше никогда не осмелился произнести это слово.

– Великий Джордж? – повторила она. – Что, Чандлера-Пауэлла так называют в Шеверелл-Маноре?

– Только не в лицо. Ты выглядишь невероятно спокойной после такого тяжкого испытания. Впрочем, ты всегда выглядишь спокойной. Что случилось? Я сижу тут и просто с ума схожу от беспокойства.

– Ничего не случилось. Он меня принял. Осмотрел мое лицо. Мы договорились о дате.

– Он что, не произвел на тебя большого впечатления? Обычно он производит.

– У него впечатляющая внешность. Но я пробыла у него слишком недолго, чтобы составить мнение о его характере. Он кажется вполне компетентным. Ты сделал заказ?

– Разве я когда-нибудь заказываю что-то, пока ты не пришла? Но я тут состряпал вдохновенное меню для нас обоих. Я ведь знаю, что ты любишь. Однако что касается вина, тут мое воображение было еще более творческим, чем обычно.

Изучив карту вин, Рода увидела, что воображение Робина было весьма творческим и в том, что касалось цен.

Они едва успели приступить к первому блюду, как он заговорил про то, что для него и было целью этой встречи. Он сказал:

– Мне нужна некая сумма денег. Не очень большая – всего несколько косых. Первоклассное капиталовложение, риск минимальный – ну, практически никакого – и гарантированный доход. Джереми подсчитал – примерно десять процентов ежегодно. Я подумал, может, тебя это заинтересует?

Робин всегда говорил о Джереми не иначе, как о своем деловом партнере. Рода сомневалась, что Джереми когда-нибудь был для Робина чем-то большим. Она встретилась с ним всего один раз и сочла, что он болтлив, но безвреден и даже наделен кое-каким здравым смыслом. Если он имеет влияние на Робина, это может быть к лучшему.

Она ответила:

– Меня всегда интересуют лишенные риска капиталовложения с ежегодным гарантированным доходом в десять процентов. Удивительно, что к вам еще не выстроилась очередь желающих. А что это за предприятие, за которое вы с Джереми беретесь?

– Да то же самое, о котором я рассказывал, когда мы обедали с тобой в сентябре. Ну, с тех пор дела продвинулись, но ты ведь помнишь главную идею? На самом деле она принадлежит мне, а не Джереми, правда, разрабатывали мы ее вместе.

– Ты упоминал, что вы с Джереми Коксоном предполагаете организовать курсы обучения этикету для недавно разбогатевших людей, которые чувствуют себя в обществе неуверенно. Что-то я не представляю тебя в роли учителя, а в роли эксперта в области этикета тем более.

– Да я все зубрю по книжкам. Оказалось на удивление легко и просто. А Джереми – настоящий эксперт, так что у него вообще нет проблем.

– Так почему ваши неумехи сами не могут научиться всему этому по книжкам?

– Думаю, они могли бы, но мне кажется, им здесь важен человеческий фактор. Мы внушаем им уверенность в себе. За это они и платят. Рода, мы в самом деле открыли новую рыночную нишу. Множество молодых людей, в основном – мужчины, и не только богатые, обеспокоены тем, что они не знают, что следует надеть на то или иное мероприятие, что делать и как вести себя, когда нужно впервые пойти с девушкой в хороший ресторан. Они не уверены, что умеют правильно держаться в обществе, не знают, как произвести впечатление на своего шефа. У Джереми есть дом на Мэйда-Вейл, который он купил на деньги, оставленные ему богатой тетушкой, так что сейчас мы пользуемся его домом. Но нам, конечно, приходится соблюдать осторожность. Джереми не уверен, что дом можно законным образом использовать для бизнеса. Мы живем в вечном страхе из-за соседей. Одну из комнат первого этажа мы обставили как ресторан, и там каждый играет свою роль. Через какое-то время, когда клиенты начинают чувствовать себя уверенно, мы ведем их в настоящий ресторан. Не в этот, разумеется, но не в такие уж захудалые места, а там нам предоставляют специальные цены. Платят, конечно, сами клиенты. У нас довольно хорошо получается, бизнес растет, но нам нужен еще один дом или хотя бы квартира. Джереми недоволен, что ему приходится практически отдавать весь свой первый этаж под это дело, надоело, что все эти чужаки появляются у него в доме, когда он собирается позвать друзей. Да еще наш офис. Ему пришлось приспособить под офис одну из спален. Из-за дома Джереми получает три четверти дохода, но, как я понимаю, он считает, что пора бы мне платить свою долю за помещение. И мы, разумеется, не можем воспользоваться моей квартирой – ты же знаешь, какая она. Вряд ли подходящая атмосфера для наших занятий. Да и вообще неизвестно, как долго я там смогу оставаться. Хозяин все чаще досаждает мне по поводу арендной платы. Как только мы обзаведемся отдельным адресом, мы развернемся вовсю. Так что ты об этом думаешь, Рода? Тебе это интересно?

– Мне интересно про это слушать. Но неинтересно расставаться с деньгами. Однако ваше дело может оказаться успешным. Оно разумнее всех твоих предыдущих увлечений. В любом случае – желаю успеха.

– Значит, твой ответ – нет?

– Мой ответ – нет. – И, поддавшись порыву, она вдруг добавила: – Придется тебе дожидаться моего завещания. Я предпочитаю заниматься благотворительностью после смерти. Гораздо легче размышлять о том, чтобы расстаться с деньгами, когда ты сама уже не сможешь ими воспользоваться.

Рода завещала Робину двадцать тысяч фунтов – недостаточно, чтобы финансировать какой-нибудь его особенно экстравагантный проект, но достаточно, чтобы облегчение от того, что ему вообще что-то оставили, пересилило разочарование из-за размера завещанной суммы. Она с удовольствием наблюдала за его лицом. И ощутила легкое сожаление, слишком похожее на стыд, чтобы чувствовать себя комфортно, оттого что нарочно спровоцировала и теперь наслаждается – сначала краской удивления и радости, залившей его лицо, огоньком алчности во взгляде, а потом быстрым возвращением в реальность. Зачем ей понадобилось подтверждение того, что она и так о нем знала?

– Ты определенно решила оперироваться в Шеверелл-Маноре, а не в больнице Святой Анджелы, воспользовавшись одним из частных мест Чандлера-Пауэлла? – спросил Робин.

– Я предпочитаю оперироваться не в Лондоне, а там, где есть больше возможностей побыть в покое и уединении. Двадцать седьмого я собираюсь нанести туда предварительный визит. Очевидно, это всегда предлагается. Чандлер-Пауэлл любит, чтобы его пациенты ознакомились с тем местом, где он будет их оперировать.

– И деньги он тоже любит.

– Ты тоже их любишь, Робин, так что не придирайся.

Не поднимая глаз от тарелки, Робин проговорил:

– Я предполагаю заехать в Манор, пока ты там будешь. Мне подумалось, тебе будет приятно посплетничать. Период выздоровления – ужасно скучное время.

– Нет, Робин, мне не будет приятно посплетничать. Я зарезервировала место в Маноре именно потому, что хочу, чтобы меня оставили в покое. Я полагаю, персонал клиники сможет позаботиться, чтобы меня не беспокоили. Разве не в этом главная цель такого заведения?

– Ну, это как-то недоброжелательно с твоей стороны, если учесть, что именно я рекомендовал тебе Манор. Разве ты поехала бы туда, если бы не я?

– Поскольку ты не врач и сам никогда не подвергался пластическим операциям, я не вполне уверена, что твоя рекомендация многого стоит. Ты время от времени упоминал Манор в разговорах, только и всего. Я еще до этого слышала о Джордже Чандлере-Пауэлле. И раз он признан одним из шести лучших пластических хирургов в Англии, а возможно, и в Европе, а косметическая хирургия становится столь же модной, как фермы здоровья, то чего же удивляться. Я посмотрела, что о нем пишут, сравнила его результаты с результатами других, посоветовалась с экспертами и остановила свой выбор на нем. Но ты не говорил мне, что именно связывает тебя с Шеверелл-Манором. Мне лучше бы знать об этом, не то вдруг я небрежно упомяну, что знакома с тобой, и буду встречена ледяными взглядами, да еще и отправлена в самую захудалую палату.

– Такое вполне может случиться. Я не могу сказать, что меня встречают там как желанного гостя. На самом деле я останавливаюсь не в доме – это было бы слишком и для них, и для меня. Там есть коттедж для приезжающих, «Розовый коттедж», я обычно в нем поселяюсь. И я должен платить за пребывание, что, на мой взгляд, уже выходит за всякие рамки. Они даже еду мне не присылают. Летом мне обычно места не достается, но вряд ли они могут в декабре заявить, что коттедж занят.

– Ты говорил, что ты вроде бы чей-то родственник?

– Не Чандлера-Пауэлла, другого хирурга, его ассистента. Маркус Уэстхолл – мой кузен. Он ассистирует при операциях и наблюдает пациентов, когда Великий Джордж в Лондоне. Маркус живет в другом коттедже, вместе со своей сестрой, ее зовут Кэндаси. Она никакого отношения к пациентам не имеет, помогает в офисе. Я – их единственный живущий на свете родственник. Можно было бы подумать, это для них хоть что-нибудь да значит.

– Но это не так?

– Лучше я расскажу тебе кое-что из семейной истории, если это тебе не наскучит. История давняя-предавняя. Я попробую рассказать ее вкратце. Она, разумеется, про деньги.

– Обычно так и бывает.

– Это печальный-препечальный рассказ о несчастном мальчике-сироте, выброшенном без гроша в жестокий мир. Мне жаль сейчас надрывать тебе сердце – не хотелось бы, чтобы твои соленые слезы пролились на это нежное суфле из краба.

– Я готова пойти на риск. Полезно будет узнать хоть что-то о Маноре до того, как я туда отправлюсь.

– А я-то задавался вопросом – что кроется за этим приглашением на ленч? Если ты хочешь явиться туда во всеоружии, ты обратилась как раз к нужному тебе человеку. Вполне стоит потратиться на хорошую еду.

Говорил он беззлобно, но на губах его играла довольная улыбка. Рода напомнила себе, что нужно быть осторожной, не следует его недооценивать. Робин никогда раньше не говорил с ней об истории своей семьи, не рассказывал о своем прошлом. Для человека, с такой готовностью делившегося с ней мельчайшими подробностями своего каждодневного существования, своими небольшими победами и более обычными поражениями, о которых он всегда повествовал с юмором, он был необычайно сдержан в том, что касалось ранних лет его жизни. Рода подозревала, что в детстве Робин, вероятно, был глубоко несчастлив и что ранняя травма, от какой никто никогда полностью не может оправиться, скорее всего и лежит в основе его неустойчивости, неуверенности в себе. Поскольку у нее не было намерения отвечать взаимностью на его откровенность, она не испытывала особого желания исследовать перипетии его жизни. Но некоторые сведения о Шеверелл-Маноре ей было бы полезно узнать заранее. Она приедет туда пациенткой: с ее точки зрения, это подразумевало некоторую уязвимость, а также физическую и эмоциональную подчиненность. Явиться туда неинформированной означало бы сразу же поставить себя в неблагоприятное положение. И она сказала:

– Расскажи мне про своих родственников.

– Они хорошо обеспечены, во всяком случае, по моим меркам, а скоро станут очень богаты – вообще по любым меркам. Их отец, мой дядя Перегрин, умер девять месяцев назад и оставил им на двоих около восьми миллионов. Он унаследовал эти деньги от своего отца, Теодора, умершего всего на несколько недель раньше его. Именно от Теодора и пошло состояние семьи. Тебе, возможно, приходилось слышать об учебниках Т.Р. Уэстхолла «Латинский букварь» и «Первые шаги в изучении греческого языка», ну, что-то вроде этого. Сам-то я никогда их и в глаза не видел, не в такой я школе учился. Во всяком случае, учебники, если они приняты как стандартные и освящены долголетним использованием, зарабатывают автору потрясающие деньги. Они же беспрерывно переиздаются. Да к тому же старик хорошо умел обращаться с деньгами. У него какой-то особый нюх был на деньги – он умел заставить их расти.

– Удивительно, что твои родственники получат так много, – задумчиво проговорила Рода, – когда эти две смерти – деда и отца – произошли так близко друг от друга по времени. Налоги на наследство должны быть просто ужасающими.

– Старый дед Теодор позаботился и об этом. Я же тебе сказал – он умно обращался с деньгами. Еще до своей последней болезни он оформил какую-то особенную страховку. Денежки там целы. И мои родственники их получат, как только завещание будет официально утверждено судом.

– И тебе хотелось бы получить часть этих денег?

– Откровенно говоря, я думаю, что заслуживаю какой-то части наследства. У Теодора Уэстхолла было двое детей: Перегрин и Софи. Софи – это моя мать. Она вышла замуж за Кита Бойтона, и ее замужество так никогда и не получило одобрения ее отца. Фактически, как мне кажется, он даже пытался этому помешать. Он считал, что Кит – «золотоискатель», балованное ничтожество, что он просто погнался за деньгами Уэстхоллов, и, честно говоря, дед скорее всего был не так уж не прав. Бедная мамочка умерла, когда мне было семь лет. Меня воспитывал – вернее говоря, таскал за собой – мой папочка. Ну, во всяком случае, это скоро ему надоело, и он сбагрил меня в школу-пансион, получше, чем Дотбойз-Холл у Диккенса,[4] но не намного. За мое обучение там – как бы мало оно ни стоило – платила благотворительная организация. Эта школа была неподходящим местом для миловидного парнишки, тем более что к нему прилип ярлык «дитя милосердия».

Робин так крепко сжимал в руке бокал, будто держал гранату, у него даже побелели костяшки пальцев. На миг Рода испугалась, что бокал рассыплется на куски в его ладони. Но вот он ослабил хватку, улыбнулся Роде и поднес бокал ко рту. Потом продолжил:

– Со времени маминого замужества Бойтоны были отлучены от семьи. Уэстхоллы никогда ничего не забывают и никогда ничего не прощают.

– А где он теперь, твой отец?

– Откровенно говоря, Рода, я не имею ни малейшего понятия. Он эмигрировал в Австралию, когда я по конкурсу выиграл стипендию в Школе драматического искусства. С тех пор мы с ним не общались. Он, может быть, женился, или умер, или и то и другое – откуда мне знать? Мы с ним никогда не были, что называется, близки. И он ведь никогда и не пытался содержать семью. Бедная мамочка выучилась печатать на машинке и уходила из дома зарабатывать жалкие гроши в машинописном бюро. Какое странное выражение – машинописное бюро! Не думаю, что такие еще существуют в наши дни. Мамино бюро казалось особенно облезлым и заляпанным чернилами.

– Мне казалось, ты говорил, что ты – сирота?

– Скорее всего так оно и есть. Во всяком случае, если даже мой отец жив, вряд ли можно сказать, что он присутствует. Ни одной открытки за восемь лет. Если он еще не умер, то, наверное, стареет. Он был на пятнадцать лет старше моей матери, так что ему теперь должно быть за шестьдесят.

– Так что он вряд ли может появиться и потребовать небольшую финансовую помощь из полученного наследства?

– Ну, знаешь, он все равно бы ничего не получил, если бы и потребовал. Я сам не видел завещания, но я звонил семейному поверенному – просто из интереса, как ты понимаешь, – он сказал, что не может дать мне копию. Сказал, я смогу получить копию, когда суд апробирует завещание. Не думаю, что стану этим заниматься. Уэстхоллы скорее оставили бы все деньги кошачьему приюту, чем одно пенни кому-нибудь из Бойтонов. Мои претензии исходят из понятия справедливости, а не из завещания. Я же их кузен. Я постоянно поддерживаю с ними связь. Им и сейчас денег хватает с избытком, а когда апробируют завещание, они станут очень богаты. Ничего с ними не случится, если они теперь проявят хоть толику щедрости. Вот поэтому я и езжу туда. Люблю напоминать им о своем существовании. Дядя Перегрин пережил дедушку всего на тридцать пять дней. Могу пари держать – старик тянул так долго только потому, что надеялся собственного сына пережить. Не знаю, что случилось бы, если бы дядя Перегрин умер первым, но какие бы ни возникли юридические осложнения, на мою долю все равно ничего бы не выпало.

– И все-таки твои родственники, вероятно, очень волновались, – заметила Рода. – Во всех завещаниях имеется статья, обуславливающая, что наследник должен пережить завещателя не менее чем на двадцать восемь дней, чтобы это наследство получить. Представляю себе, как они заботились о том, чтобы сохранить отцу жизнь, то есть если он и впрямь оставался жив в эти жизненно важные двадцать восемь дней. А может, они просто засунули его в морозилку и вытащили – свеженького и в полном порядке – в должное время? Это сюжет книги писателя Сирила Хэара, автора детективных романов. Кажется, она называется «Преждевременная смерть», но может быть, сначала она выходила под другим названием. Я читала ее сто лет назад. Он писал очень элегантно.

Робин молчал, и она обратила внимание, что он наливает вино так, будто мысли его витают где-то далеко. И Рода с иронией и тревогой подумала: «Бог мой, неужели он и в самом деле принимает эту чепуху всерьез?» Если это так, если он начнет разрабатывать эту идею и выскажет подобное обвинение, его отношениям с родственниками раз и навсегда будет положен конец. Рода и подумать не могла, какие иные обвинения могли бы навсегда закрыть Робину доступ в «Розовый коттедж» и в Шеверелл-Манор столь же непреложно, как обвинение в преднамеренном обмане. Роман пришел ей на ум неожиданно для нее самой, и она заговорила о нем, не подумав. Странно, что он принял ее слова всерьез.

И тут Робин сказал, словно пытаясь стряхнуть наваждение:

– Идея, конечно, совершенно безумная.

– Еще бы! Да и как ты можешь воочию это себе представить? Кэндаси и Маркус Уэстхоллы являются в больницу, когда у отца агония, и настаивают на том, чтобы забрать его домой, а там, как только он умирает, засовывают его в подходящую морозилку? А потом через какие-нибудь недостающие восемь дней его размораживают?

– Так им ведь не пришлось бы ехать в больницу, Рода. Кэндаси ухаживала за ним дома последние два года. Двое стариков, дед Теодор и дядя Перегрин, были в одном и том же доме для престарелых, под Борнмутом, но оказались слишком тяжким испытанием для персонала, так что администрация попросила, чтобы одного из них оттуда забрали. Перегрин потребовал, чтобы Кэндаси взяла его к себе домой, и у нее он и оставался до самого конца. Его наблюдал местный врач-старикашка. Я его в эти последние два года ни разу не видел. Он не желал никого видеть. Так что идея могла сработать.

– Да нет, вряд ли, – возразила Рода. – Расскажи мне о других обитателях Манора, помимо твоих родственников. Хотя бы о главных персонажах. С кем я там встречусь?

– Ну, прежде всего это, естественно, сам Великий Джордж. Еще там есть первая леди медсестринского корпуса – старшая сестра Флавия Холланд, очень сексуально привлекательная, если кого возбуждает сестринская униформа. Не стану беспокоить тебя описанием других медсестер. В большинстве своем они приезжают на машинах из Уэрема, Борнмута или Пула. Анестезиолог раньше работал в системе Национального здравоохранения, выжал оттуда все, что мог, и укрылся в симпатичном небольшом коттедже на Пурбекском побережье. Неполная рабочая неделя в Маноре вполне его устраивает. А еще – гораздо интереснее – там имеется Хелина Хаверленд, урожденная Крессет. Она называется «главный администратор», и ее полномочия охватывают практически все – от ведения дома до ведения бухгалтерских книг. Она пришла в Манор после развода с мужем, шесть лет назад. Самая интригующая черта Хелины – это ее имя. Ее отец, сэр Николас Крессет, продал Манор Джорджу после разгрома Ассоциации страховых синдикатов Ллойда. Сэр Николас оказался не в том синдикате, в котором надо было, и потерял все, что имел. Когда Джордж поместил объявление, что ему требуется главный администратор, Хелина Крессет подала заявление и получила это место. Человек более чуткий, чем Джордж, не взял бы ее на работу. Но она знала дом изнутри и, как я понимаю, сумела сделаться незаменимой, что с ее стороны очень разумно. Меня она не одобряет.

– А вот это с ее стороны очень неразумно.

– Да, не правда ли? Но вообще-то, я думаю, она практически всех и каждого не одобряет. Ей не чуждо некоторое семейное высокомерие. В конце концов, ее семья владела Манором почти четыре сотни лет. Ох, ведь еще надо обязательно сказать про двух поваров – это Дин и Ким Бостоки. Джордж, должно быть, похитил их из какого-то очень неплохого места: говорят, еда в Маноре превосходная, только меня никогда не приглашали ее отведать. Есть там еще миссис Френшам, старая гувернантка Хелины. Она ведает делами в офисе. Миссис Френшам – вдова англиканского священника и выглядит вполне соответственно этому статусу, так что создается неловкое ощущение, что по Манору бродит общественное мнение на двух ногах, напоминая каждому о его греховности. И еще – странная девушка, которую они где-то подобрали, по имени Шарон Бейтман, она там вроде бы на побегушках, выполняет разные поручения на кухне и у мисс Крессет. Слоняется по дому, таскает подносы взад-вперед. Вот, пожалуй, и все, что тебя так или иначе коснется.

– Откуда же ты все это знаешь, Робин?

– Держу глаза и уши открытыми, когда выпиваю с местным людом в деревенском пабе – он зовется «Герб Крессетов». Я единственный в Маноре, кто туда ходит. Не то чтобы местный люд охотно сплетничает с чужаками. Вопреки расхожему мнению, деревенским это несвойственно. Но я подхватываю всякие случайно оброненные пустяки. В семнадцатом веке семья Крессет поссорилась с местным пастором – просто дьявольский был скандал – и перестала посещать здешнюю церковь. Деревня встала на сторону пастора, и распря затянулась на века, как это часто бывает. Джордж Чандлер-Пауэлл ничего не сделал, чтобы залечить эту язву. На самом деле такая ситуация его устраивает. Пациенты приезжают в Манор укрыться в уединении, и ему не нужно, чтобы о них судили да рядили в деревне. Одна-две деревенские женщины приходят в составе группы уборщиков, но большая часть персонала приезжает из более отдаленных мест. Правда, есть еще старый Мог – мистер Могуорти. Он работал у Крессетов садовником, был мастером на все руки, и Джордж его оставил. Это настоящий кладезь информации, если знать, как ее из него вытянуть.

– Не могу поверить.

– Чему ты не можешь поверить?

– Не могу поверить, что есть такая фамилия.[5] Никто не может называться Могуорти.

– А он может. Он говорит, в пятнадцатом веке в Брэдполе, в храме Святой Троицы служил пастор, носивший эту фамилию. Могуорти утверждает, что он его потомок.

– Ну, это вряд ли. Если первый Могуорти был священником, то он должен был быть католиком, а они давали обет безбрачия.

– Ну хорошо, потомок того же рода. Во всяком случае, он такой, какой есть. Раньше он жил в том коттедже, который теперь занимают Маркус и Кэндаси, но коттедж понадобился Джорджу, и он выкинул оттуда Могуорти. Теперь он поселился у своей пожилой сестры, в деревне. Да, старый Мог – кладезь информации. Дорсет изобилует легендами, большинство из них просто ужасающие, а Мог – их знаток. Фактически-то он ведь родился не в деревне. Все его предки – деревенские, но отец еще до рождения Мога переехал в Ламбет. Заставь его рассказать тебе про Камни Шеверелла.

– Я о них никогда не слыхала.

– О, еще услышишь, если Мог на месте. И вряд ли сможешь их не заметить. Это неолитический круг в поле рядом с Манором. С ним связана довольно страшная история.

– Расскажи мне.

– Нет, я оставлю это Могу или Шарон. Мог утверждает, что она просто одержима этими камнями.

Официант раскладывал по тарелкам главное блюдо, и Робин умолк, разглядывая еду с удовольствием и явным одобрением. Рода почувствовала, что он теряет интерес к беседе о Шеверелл-Маноре. Разговор стал отрывочным, мысли Робина бродили где-то далеко, пока они с Родой не принялись за кофе. Тут он поднял на нее глаза, и ее снова поразили глубина и чистота их почти нечеловеческой синевы. Сила его пристального взгляда лишала воли. Протянув над столом руку, он сказал:

– Рода, поедем сегодня ко мне. Сейчас. Прошу тебя. Это важно. Нам нужно поговорить.

– Но мы ведь поговорили.

– В основном про тебя и про Манор. Не о нас.

– А разве Джереми не ждет тебя? Разве ты не должен обучать своих клиентов тому, как справляться с приводящими их в ужас официантами и пробками в винных бутылках?

– Те, кого я обучаю, обычно приходят вечером. Прошу тебя, Рода.

Она наклонилась – поднять сумку.

– Прости, Робин, но это невозможно. Мне еще через многое придется пройти до отъезда в Манор.

– Это возможно. Это – всегда возможно. Ты хочешь сказать, что просто не хочешь ко мне поехать?…

– Это возможно, но в данный момент неудобно. Давай поговорим после операции.

– Это может быть слишком поздно.

– Слишком поздно для чего?

– Для очень многого. Неужели ты не понимаешь – я боюсь, что ты собираешься меня бросить. Ты собираешься круто изменить свою жизнь. Может, ты захочешь избавиться не только от своего шрама.

Впервые за все шесть лет их отношений в их разговоре прозвучало это слово. Негласное табу, установившееся между ними, было нарушено. Встав из-за стола (по счету было уже уплачено), Рода сделала усилие, чтобы в ее голосе не звучало возмущение. Не глядя на Робина, она произнесла:

– Мне очень жаль, Робин. Поговорим после операции. Я собираюсь взять такси и поехать в Сити. Хочешь, я тебя куда-нибудь подброшу по пути?

Вопрос был привычным – Робин никогда не ездил на метро.

Однако не к месту произнесенное им слово все испортило. Он отрицательно покачал головой, но ничего не ответил и молча последовал за ней на улицу. Там, когда они уже собирались направиться каждый своим путем, он вдруг сказал:

– Когда я с кем-нибудь прощаюсь, я всегда боюсь, что больше не увижу этого человека. Когда моя мама уходила на работу, я смотрел из окна, как она уходит. Я до смерти боялся, что она не вернется. Ты когда-нибудь чувствуешь такое?

– Нет. Только если человеку, с которым я расстаюсь, за девяносто и он хил или страдает неизлечимой болезнью в терминальной стадии. Мне не девяносто, и я не больна.

Однако, когда они наконец расстались, Рода остановилась и впервые за все время обернулась – взглянуть на его удаляющуюся спину, и смотрела, пока он не скрылся из виду. У нее не было страха перед операцией, не было предчувствия смерти. Мистер Чандлер-Пауэлл сказал, что всегда есть некоторый риск при общем наркозе, но в руках таких экспертов это можно было сбросить со счетов. И все же, когда Робин скрылся из виду, а Рода повернулась – идти своим путем, она на миг испытала тот же иррациональный страх, что и он.

5

К двум часам дня во вторник, двадцать седьмого ноября, Рода была уже готова нанести свой первый визит в Шеверелл-Манор. Все наиболее важные задания были завершены и сданы вовремя – впрочем, так бывало всегда. Она никогда не могла уехать из дома хотя бы на одни сутки без того, чтобы не привести дом в порядок, все тщательно вымыв и вычистив, выбросив мусор, заперев все ящики с бумагами в кабинете, проверив внутренние запоры на окнах и дверях. Какое бы обиталище она ни называла своим домом, оно должно было оставаться безупречным, если она хотя бы на время его покидала, словно такая скрупулезность могла гарантировать ей благополучное возвращение.

Вместе с брошюрой о Маноре Рода получила указания, как ехать в Дорсет, но, как обычно, когда дорога была ей незнакома, она записала маршрут на карточке, которую поместила на приборной доске. Утро было облачным, но порой меж облаков проглядывало солнце, и хотя она выехала поздно, выбраться из Лондона оказалось довольно долгим делом. К тому времени как – почти двумя часами позже – Рода выехала с магистрали М-3 на Рингвуд-роуд, уже начинало темнеть, а с темнотой явился и порывистый ветер с дождем; через пару секунд дождь полил сплошной стеной. «Дворники» задергались на ветровом стекле, словно живые существа, не в силах справиться с потоками воды. Впереди невозможно было разглядеть ничего, кроме света собственных фар на бегущих по дороге ручьях, которые быстро сливались в стремительную реку. Огни встречных фар проплывали мимо совсем редко. Безнадежно было пытаться ехать дальше, так что Рода стала вглядываться сквозь стену дождя, отыскивая поросшую травой обочину, где можно было бы встать, не боясь увязнуть. Через несколько минут она смогла осторожно съехать на небольшую, в несколько ярдов, ровную площадку перед массивными воротами какой-то фермы. Здесь по крайней мере не было риска попасть в незаметную канаву или в мягкую, засасывающую колеса, глинистую грязь. Рода выключила мотор и прислушалась к дождю, барабанившему по крыше машины, словно град пуль. Под этой атакой ее «БМВ» казался хранилищем замкнутого стального мирка, чей покой лишь усугублял смятение, царившее снаружи. Рода знала, что вокруг нее, за невидимыми, аккуратно подстриженными живыми изгородями, простираются чуть ли не самые красивые пейзажи сельской Англии, но сейчас она ощущала себя заточенной в беспредельности, не просто ей чуждой, но потенциально недружелюбной. Перед поездкой она отключила свой мобильный телефон, как всегда, с чувством облегчения. Никто на свете не знал, где она, никто на свете не мог до нее дозвониться. Не было проезжающих машин, и, вглядываясь сквозь ветровое стекло, она видела лишь стену воды, а за ней размытые, трепещущие пятна света – окна далеких домов. Обычно Рода бывала рада тишине и умела обуздывать свое воображение. Она размышляла о предстоящей операции без страха, хотя и сознавала, что у нее имеются основания для опасений: при применении общего наркоза всегда есть некоторый риск. Но сейчас в ней зародилось беспокойство, гораздо более глубокое, чем волнения по поводу ее предварительного посещения Манора или из-за предстоящей операции. Это беспокойство, как она вдруг обнаружила, было слишком похоже на безотчетное предчувствие, чтобы принимать его со спокойной душой, словно некая реальность, раньше ей неизвестная или вытесненная из сознания, навязчиво пыталась заставить себя почувствовать, требовала себя признать.

Бесполезно было пытаться послушать музыку – она не смогла бы соревноваться с грохотом бушевавшей снаружи бури. Рода опустила спинку сиденья и закрыла глаза. Воспоминания – некоторые давние, другие совсем свежие – беспрепятственно заполонили ее мысли. Она снова переживала тот майский день, полгода назад, который стал причиной ее сегодняшней поездки, из-за которого она оказалась на этой безлюдной дороге. В пачке скучнейшей почты – циркуляров, извещений о собраниях, которые у нее не было намерения посещать, счетов – оказалось письмо от матери. Письма от матери были еще более редким явлением, чем их короткие беседы по телефону, и Рода взяла конверт, который был квадратнее и толще, чем те, что обычно присылала ей мать, с дурным предчувствием: что-то, видимо, случилось неладное – болезнь или что-нибудь с домом, и требуется ее, Роды, присутствие. Однако это было приглашение на свадьбу. Открытка с текстом, напечатанным особым, с завитушками, шрифтом, в обрамлении свадебных колоколов, сообщала, что миссис Айви Грэдвин и мистер Роналд Браун надеются, что их друзья смогут участвовать в праздновании их свадьбы. Указывались дата и время бракосочетания, название и адрес церкви и гостиницы, где новобрачные будут рады принять гостей за праздничным столом. В записке от руки, написанной почерком матери, говорилось: «Пожалуйста, приезжай, если сможешь, Рода. Не помню, писала ли я тебе о Роналде раньше. Он вдовец, его жена была моей близкой подругой. Он очень хочет с тобой познакомиться».

Рода помнила охватившие ее тогда эмоции: удивление и последовавшее за ним чувство облегчения, которое, в свою очередь, породило легкое чувство стыда, из-за мысли, что этот брак теперь сможет отчасти снять с нее бремя ответственности за мать, сможет ослабить чувство вины за редкие письма и телефонные звонки и еще более редкие встречи. Мать и дочь встречались как вежливые, но настороженные незнакомки, по-прежнему неспособные перешагнуть существовавшие меж ними барьеры, неспособные говорить о вещах, оставшихся несказанными, поделиться воспоминаниями, которых обеим не хотелось пробуждать. Рода не помнила, чтобы мать когда-либо упоминала о Роналде, и не испытывала желания с ним познакомиться, однако понимала, что обязана принять это приглашение.

А теперь она сознательно воскрешала в памяти тот знаменательный день, что обещал ей лишь скуку, которую следовало должным образом вытерпеть, но в результате привел к этим исхлестанным ливнем минутам и всему тому, что ждало ее впереди. Тогда она выехала из дома задолго до назначенного времени, но перевернувшийся на проезжей части грузовик высыпал на дорогу весь свой груз, и когда Рода остановилась у церкви, узкого, вытянутого вверх здания викторианской готики, она услышала нестройное писклявое пение: должно быть, пели уже последний гимн. Она подождала в машине, чуть отъехав дальше по улице, и увидела, как собравшиеся – главным образом люди среднего возраста и совсем пожилые – покидают церковь. Ко входу подъехал автомобиль, украшенный белыми лентами, но расстояние было слишком велико, чтобы Рода могла разглядеть мать или ее жениха. Вместе с теми, кто вышел из церкви, она последовала за машиной новобрачных к гостинице. Та находилась милях в четырех дальше по берегу – здание в эдвардианском стиле, со множеством башенок, по бокам которого выстроились рядком домики с террасами, а позади протянулось поле для гольфа. Множество темных балок по фасаду заставляло предположить, что архитектор поначалу задумал нечто в стиле эпохи Тюдоров, но высокомерие побудило его добавить к дому центральный купол и парадный вход, как у античного храма.

Зал для приемов сохранил остатки былого, ныне выцветшего великолепия: занавеси из красного камчатного полотна пышными складками ниспадали на ковер, который выглядел словно закоптившимся от глубоко въевшейся многолетней пыли. Рода присоединилась к череде гостей, не вполне уверенно направлявшихся к комнате в глубине зала, провозглашавшей свое назначение печатной табличкой «Зал для частных торжеств». На миг Рода в нерешительности приостановилась в дверях, затем вошла в комнату и сразу же увидела мать. Та стояла рядом с мужем, окруженная группкой щебечущих женщин. Рода вошла почти незамеченной, но, протиснувшись между ними, увидела, как лицо матери осветилось нерешительной улыбкой. Прошло уже четыре года с их последней встречи, однако мать выглядела помолодевшей и более счастливой, чем тогда; несколько секунд колебаний, и она поцеловала дочь в правую щеку, потом повернулась к стоявшему рядом с ней мужчине. Он был стар – ему по меньшей мере должно быть семьдесят, рассудила Рода, – чуть меньше ростом, чем ее мать, с мягким, круглощеким лицом, встревоженным, но приятным. Казалось, он находится в замешательстве, и матери пришлось дважды повторить имя Роды, прежде чем он, заулыбавшись, протянул ей руку. Мать принялась всех знакомить. Гости решительно не замечали шрама. Несколько носившихся вокруг ребятишек бесцеремонно его рассматривали, потом выбежали из комнаты сквозь балконную дверь – поиграть на воздухе. Роде вспоминались отрывки беседы: «Ваша матушка так часто говорит о вас…», «Как хорошо, что вы приехали, ведь вам так далеко было ехать!», «Прелестный день, не правда ли? Как приятно видеть ее такой счастливой!»

Еда и обслуживание оказались лучше, чем Рода ожидала. Скатерть на столе была безупречна, чашки и тарелки блистали чистотой, и стоило ей лишь откусить кусочек сандвича, как стало ясно, что ветчина в нем свежайшая и только что нарезана. Три женщины средних лет, одетые как горничные, прислуживали за столом с обезоруживающе веселыми лицами. Они разливали крепкий чай из огромного чайника, а после довольно долгого перешептывания между невестой и женихом из бара принесли разнообразные напитки. Беседа, которая до тех пор шла приглушенно, словно все только что присутствовали на похоронах, стала более оживленной, и гости стали поднимать в честь новобрачных бокалы (в некоторых из них плескалась жидкость весьма зловещих оттенков). После нескольких тревожных консультаций матери с барменом в зал с некоторой церемонностью внесли бокалы с шампанским. Ожидался тост.

Церемонией руководил совершивший брачный обряд викарий, рыжеволосый молодой человек, который, сняв облачение, был теперь в сорочке с жестким воротничком-стойкой (как и подобает духовному лицу), в серых брюках и пиджаке спортивного покроя. Он слегка погладил ладонью воздух, как бы утихомиривая гул голосов, и произнес небольшую речь. По-видимому, Роналд был церковным органистом, и в речи прозвучал довольно вымученный юмор по поводу необходимости задействовать все регистры, чтобы новобрачные жили в гармонии до конца своих дней; были и другие, более мелкие и безобидные шутки, которые теперь забылись. Самые храбрые из гостей встречали их смущенными смешками.

У стола образовалось некоторое столпотворение, так что Рода, с тарелкой в руке, отошла к окну, с благодарностью подумав о минутах покоя, когда явно проголодавшиеся гости не имели намерения ее осаждать. Она наблюдала за ними с удовольствием, чуть критически, с каким-то веселым скептицизмом: мужчины в своих лучших выходных костюмах, порой слишком обтянувших округлившиеся животы и раздавшиеся спины; женщины, явно не пожалевшие усилий, чтобы воспользоваться возможностью появиться в новых нарядах. Большинство из них, как и ее мать, надели цветастые летние платья и подходящие к ним по цвету жакеты, их соломенные шляпки пастельных тонов нелепо примостились на новых, только что сооруженных прическах. Эти женщины, подумала она, могли бы выглядеть точно так же и в тридцатые, и в сороковые годы прошлого века. Новое, нежеланное чувство – смесь жалости и гнева – вдруг охватило Роду, нарушив душевное равновесие. Она подумала: «Мне нет здесь места, я не чувствую себя с ними счастливой, да и они со мной тоже. Их неловкая вежливость не может замостить пропасть, лежащую между нами. Но ведь я родом отсюда, это мои родичи, мой народ, верхний слой рабочего класса, сливающийся со средним классом; это они – та аморфная, не пользующаяся вниманием общества группа людей, участвовавших во всех войнах, что вела их страна, платящих ей налоги, хранящих то, что осталось от ее традиций». Они дожили до этих дней и увидели, как унижается их незатейливый патриотизм, как презираются их моральные устои, как девальвируются их сбережения. Они никому не причиняют беспокойства. В те районы, где живут эти люди, никто не вкачивал миллионы фунтов общественных денег в надежде подкупом, уговорами или принуждением заставить их ступить на стезю гражданских добродетелей. Если они высказывают недовольство тем, что большие города от них отчуждаются, что их детям приходится учиться в переполненных школах, где девяносто процентов учеников не знают английского языка, им читают нотации о том, какой это страшный грех – расизм, и говорят им об этом люди, более обеспеченные, чем они, живущие в гораздо более благоприятных условиях. Не имея возможности защититься с помощью бухгалтеров, они становятся дойными коровами для ненасытного Департамента налогов и сборов. Не выросли в стране прибыльные предприятия социальных нужд и психологического анализа, чтобы проанализировать и искупить их неадекватное поведение, порождаемое бедностью и лишениями. Наверное, ей следовало бы написать о них, прежде чем наконец бросить журналистскую деятельность. Однако она понимала, что, поскольку впереди ее ждут более интересные и выгодные задания, она никогда о них не напишет. Этим людям не было места в ее планах на будущее, так же как им не было места в ее жизни.

Последним ее воспоминанием было то, как она стояла наедине с матерью в дамской комнате, глядя на два их профиля в длинном зеркале над вазой с искусственными цветами. Мать сказала:

– Ты понравилась Роналду. Я рада, что ты смогла приехать.

– Я сама рада. Он мне тоже понравился. Надеюсь, вы оба будете очень счастливы.

– Я в этом не сомневаюсь. Мы с ним знакомы уже четыре года. Его жена пела в церковном хоре. Прелестный голос – альт, это так необычно для женщины. Мы с Роном всегда хорошо ладили. Он такой добрый. – В голосе матери звучали довольные нотки. Взглянув на себя в зеркало критическим взором, она поправила шляпку.

– Да, он выглядит добрым, – сказала Рода.

– О да, он добрый. С ним спокойно. И я знаю – Рита хотела бы этого. Она более или менее даже намекнула мне об этом перед смертью. Рон никогда не умел жить один. И у нас с ним все будет нормально – я хочу сказать, в смысле денег. Он собирается продать свой дом и переехать ко мне, в наш бунгало. Это кажется вполне разумным теперь, когда ему исполнилось семьдесят. Так что твое постоянное распоряжение – про эти пятьсот фунтов, что мне пересылаются каждый месяц – ты сможешь сейчас отменить, Рода.

– Я бы оставила все как есть, если только Роналд не имеет ничего против.

– Да нет, не в этом дело. Немного лишних денег никогда не помешают. Я просто подумала, они тебе самой могут пригодиться.

Мать повернулась к ней и тронула ее левую щеку: прикосновение было таким легким, что Рода почувствовала лишь, как тихонько подрагивают пальцы, нежно касающиеся шрама. Она закрыла глаза, изо всех сил стараясь не вздрогнуть. Но не отшатнулась. А мать сказала:

– Он не был дурным человеком, Рода. Это все из-за пьянства. Ты не должна его винить. Это ведь болезнь, а на самом деле он тебя любил. Те деньги, что он тебе посылал, когда ты из дому уехала, – они нелегко ему доставались. Он на себя ничего не тратил.

А Рода подумала: «Только на выпивку», но не произнесла этих слов вслух. Она никогда не благодарила отца за те пять фунтов, никогда не говорила с ним после отъезда из дома.

Казалось, голос матери доносится до нее из глухой тишины:

– А помнишь те прогулки в парке?

Она помнила прогулки в пригородном парке – ей почему-то казалось, что это всегда бывало осенью: прямые, усыпанные гравием дорожки, прямоугольные или круглые цветочные клумбы, густо засаженные далиями не гармонирующих меж собой оттенков (эти цветы она всегда терпеть не могла); она идет рядом с отцом, оба молчат.

Мать сказала:

– Он был неплохой человек, когда не пил.

– Я не помню, чтобы он когда-нибудь не пил. – Произнесла ли она эти слова вслух или только подумала?

– Ему было не так-то просто работать на муниципалитет. Я понимаю – ему повезло, что он хоть такую работу получил, когда его выгнали из адвокатской фирмы, только все равно это было ниже его достоинства. Он ведь был очень умный, Рода, это от него ты свои мозги получила. Он по конкурсу выиграл плату за обучение в университете и вышел первым, с отличием.

– Ты хочешь сказать, он получил степень бакалавра с отличием первого класса?

– Кажется, он так и говорил. Во всяком случае, это доказывает, что он был умный. Поэтому он так гордился, когда ты прошла в классическую школу.[6]

– А я и не знала, что он университет окончил. Он мне никогда про это не говорил.

– А с чего бы он стал об этом рассказывать? Он думал, тебя это не интересует. Он был не из разговорчивых, много не говорил. Во всяком случае, о себе.

Никто из них не был разговорчив. Те взрывы агрессивности, тот бессильный гнев, тот стыд надломили их всех. Самое важное оставалось несказанным. И, глядя в глаза матери, Рода спрашивала себя – как сможет она теперь начать все сначала? Она думала: мать права. Отцу наверняка нелегко доставались те пять фунтов, что он из недели в неделю присылал дочери. Банкнота приходила с запиской всего в несколько слов, иногда написанных нетвердым почерком: «От отца, с любовью». Рода брала деньги, потому что нуждалась в них, и выбрасывала записку. С небрежной жестокостью подростка она считала, что отец недостоин предлагать ей свою любовь, дарить которую, как она всегда понимала, было гораздо труднее, чем деньги. Возможно, истина заключалась в том, что она сама была недостойна принять этот дар. Более тридцати лет Рода лелеяла свое презрение, негодование и – да – свою ненависть. Но та грязная эссекская речушка, та одинокая смерть навсегда избавили отца от ее власти над ним. Она причинила вред лишь самой себе, и это признание могло стать началом исцеления.

А мать сказала:

– Никогда не поздно найти человека, которого сможешь полюбить. Ты интересная женщина, Рода, тебе надо что-то сделать с этим шрамом.

Этих слов она не ожидала услышать. Никто не решался произнести эти слова с тех пор, как мисс Фаррелл осмелилась их выговорить. Рода запомнила совсем мало из того, что произошло потом, только собственный ответ, тихий, без какого-либо нажима: «Я от него избавлюсь».

Рода, видимо, время от времени задремывала. Но вот она, вздрогнув, очнулась, сразу четко осознав, что дождь совсем прошел. Бросив взгляд на приборную доску, она увидела, что уже без пяти пять. Она провела в машине почти три часа. Когда в неожиданно наступившей тишине она стала осторожно выбираться с площадки на дорогу, шум двигателя резко разорвал примолкший воздух. Одолеть остаток пути было легко. Повороты дороги оказывались именно там, где она их ожидала, а фары ее машины высвечивали на указателях ободряющие названия. Быстрее, чем Рода предполагала, она увидела название «Сток-Шеверелл» и свернула направо: оставалась последняя миля. Деревенская улица была безлюдна, в окнах за задернутыми шторами сиял свет, и только в угловом магазине с ярко освещенной, битком набитой витриной виделись признаки жизни. Но вот и табличка, которую она искала: «Шеверелл-Манор». Огромные, кованого железа ворота стояли открытыми: ее ждали. Рода проехала вперед по короткой аллее, полукругом расширявшейся в конце, и увидела перед собой дом.

В брошюре, которую ей вручили после первой консультации, была фотография Шеверелл-Манора, но то было лишь бледное подобие реальности. В свете фар она разглядела очертания дома, казавшегося гораздо больше, чем она ожидала: он вырисовывался темной массой на фоне еще более темного неба. Дом протянулся в обе стороны от центрального фронтона с двумя окнами наверху. В них виделся бледный свет, но большинство других окон в доме были слепы, кроме четырех больших, ярко горевших окон с решетчатыми переплетами слева от входа. Когда Рода осторожно подъехала ближе и остановилась под деревьями, дверь дома распахнулась и яркий луч света упал на усыпанную гравием дорожку.

Наконец-то, выключив двигатель, она вышла наружу и открыла заднюю дверцу – достать свой небольшой чемодан: прохладный сырой воздух дал ей желанное облегчение после долгого заточения в машине. В этот момент в дверях дома появилась темная фигура, и к Роде двинулся какой-то мужчина. Хотя дождь уже перестал, на нем был пластиковый плащ с капюшоном, который закрывал его голову, словно детская шапочка, придавая ему вид злого ребенка. Шагал он твердо, и голос у него был сильный, но Рода поняла, что он уже не молод. Он решительно отобрал у нее чемодан и сказал:

– Если вы дадите мне ключ, мадам, я припаркую вашу машину. Мисс Крессет не нравится, когда машины стоят перед домом. Вас ожидают.

Рода вручила ему ключ и последовала за ним в дом. То беспокойство, легкое чувство утраты ориентации, которое она испытала, сидя одна в машине во время грозы, все еще не оставило ее. Опустошенная, неспособная на эмоции, она чувствовала сейчас лишь некоторое облегчение оттого, что наконец приехала на место, и, войдя в просторный холл с лестницей в центре, вдруг осознала, что ей снова необходимо остаться в одиночестве, чтобы не нужно было пожимать руки, выслушивать формальные приветствия, когда ее единственное желание – оказаться в тиши собственного дома, а чуть погодя – в привычном уюте собственной постели.

Холл Манора поражал воображение, как она и ожидала, но показался ей неприветливым. Мужчина поставил ее чемодан у подножия лестницы и, открыв дверь слева, громко объявил:

– Мисс Грэдвин, мисс Крессет.

Потом, взяв чемодан, стал подниматься по лестнице.

Рода вошла в дверь и очутилась в большом зале, который привел ей на память картины, какие она, вероятно, видела в детстве или когда посещала другие загородные поместья. После темноты, царившей снаружи, здесь все было полно света и цвета. Высоко над головой арочные балки потемнели от старости. Резные панели покрывали нижнюю часть стен, а над ними висел ряд портретов – лица эпохи Тюдоров, Регентства, правления королевы Виктории, прославившиеся разнообразными талантами; некоторые портреты, как заподозрила Рода, получили здесь место больше из семейного почитания, чем за художественные достоинства. Прямо напротив нее располагался облицованный камнем камин с каменным же гербом над ним. В камине потрескивал огонь – горели поленья, пляшущие языки пламени отбрасывали блики на трех человек, поднявшихся ей навстречу.

Они, очевидно, сидели за чаем: перед камином под прямым углом стояли друг против друга четыре кресла с полотняной обивкой – только они были здесь современными предметами обстановки. Между ними на низком столике – поднос с остатками еды. Группа приветствующих новоприбывшую состояла из одного мужчины и двух женщин, хотя слово «приветствующие» вряд ли могло быть подходящим, поскольку Рода чувствовала себя нежеланным гостем, запоздало явившимся к чаю и ожидавшимся без особого энтузиазма.

Более высокая из двух женщин представила ее присутствующим.

– Я – Хелина Крессет, – сказала она. – Мы с вами уже беседовали. Рада, что вы благополучно добрались. У нас тут случилась сильная гроза, но грозы здесь часто бывают на каком-нибудь одном пятачке, так что вы могли в нее и не попасть. А вам я хотела бы представить Флавию Холланд – операционную сестру, и Маркуса Уэстхолла – он будет ассистировать мистеру Чандлеру-Пауэллу во время вашей операции.

Они обменялись рукопожатиями, лица сморщились в улыбках. Впечатление о новых знакомых у Роды всегда было моментальным и сильным, зрительный образ запечатлевался в уме и никогда не мог стереться полностью; он нес с собой восприятие характера, которое, как она знала, со временем и углублением знакомства могло оказаться превратным, а порой и вводящим в опасное заблуждение, но такое случалось очень редко. Сейчас, усталая, с несколько притупленным восприятием, она увидела в этих людях всего лишь стереотипы.

Хелина Крессет была в отлично сшитой брючной паре и джемпере с высоким горлом: ее костюм не выглядел слишком нарядным для сельской местности, но громко заявлял, что он не куплен в магазине готового платья. Никакого макияжа, только губная помада; прекрасные светлые волосы с чуть заметной рыжинкой обрамляют высокие скулы; нос чуть длинноват, чтобы считать лицо красивым: об этом лице можно сказать, что оно интересное, но никак не миловидное. Замечательные серые глаза смотрели на Роду скорее с любопытством, чем с формальной любезностью. Рода подумала: «Экс-староста класса, теперь – директор школы или, вероятнее всего, ректор какого-нибудь Оксбриджского колледжа». Рукопожатие Хелины было твердым, новенькую приветствовали с осторожностью, все суждения о ней были отложены на потом.

Сестра Холланд оделась менее официально: джинсы, черный джемпер и длинный замшевый жилет – удобная одежда, говорящая о том, что медсестра освободилась от безличной профессиональной униформы и с дежурством покончено. Она была темноволоса, с дерзким лицом, не скрывающим уверенную сексуальность. Взгляд ее блестящих темных, почти черных глаз с крупными зрачками сразу охватил шрам, словно она в уме уже прикидывала, какие трудности может представлять эта пациентка.

А мистер Уэстхолл удивил Роду. Худощавый, высоколобый, с лицом тонко чувствующего человека, он скорее походил на поэта или ученого, чем на хирурга. Она не почувствовала в нем той силы и уверенности, какие так явственно исходили от мистера Чандлера-Пауэлла. Его улыбка была теплее, чем улыбки обеих женщин, однако ладонь его, несмотря на жарко пылавший в камине огонь, была холодна.

– Вам, конечно, хорошо бы выпить чаю, – сказала Хелина Крессет, – а может быть, и чего-нибудь покрепче. Вы предпочитаете пить здесь или у себя в гостиной? В любом случае я сейчас отведу вас туда, чтобы вы могли там устроиться.

Рода ответила, что предпочла бы выпить чаю у себя в комнате. Они вместе поднялись по широкой, не покрытой ковром лестнице и прошли коридором, где стены были увешаны картами и снимками – похоже, давними фотографиями Манора. Чемодан Роды был оставлен у двери ее палаты, находившейся в средней части коридора для пациентов. Подняв чемодан, мисс Крессет открыла дверь и отступила в сторону, давая Роде пройти. Она показала Роде две комнаты, ей предназначавшиеся, так, словно была хозяйкой гостиницы, коротенько указывавшей постоялице на удобства номера: это была рутина, слишком часто повторявшаяся, чтобы восприниматься иначе чем простая обязанность.

Рода обнаружила, что ее гостиная – комната не только приятных пропорций, но к тому же прелестно обставленная старинной мебелью. Большая часть обстановки, похоже, была георгианской – восемнадцатого или начала девятнадцатого века. Тут стояло бюро красного дерева с откидной доской, достаточно большой, чтобы удобно было писать. Из современной обстановки здесь были только два кресла перед камином и высокая угловатая лампа для чтения рядом с одним из них. Слева от камина на тумбе располагался новый телевизор, а под ним на полочке – DVD-проигрыватель: несообразное, но предположительно необходимое добавление к интерьеру комнаты, которая не только оказалась приветливой, но и обладала собственным характером.

Рода и мисс Крессет прошли в смежную комнату. Она выглядела столь же элегантно: всякое предположение, что это больничная палата, абсолютно исключалось. Мисс Крессет поставила чемодан на складную подставку, затем, подойдя к окну, задернула шторы.

– Сейчас слишком темно, вы ничего не увидите, – сказала она. – Но утром сможете посмотреть. Утром мы снова встретимся. А сейчас, если у вас есть все, что нужно, я пришлю вам чай и меню завтрака. Если вы предпочтете обедать не у себя, а в столовой – обед в восемь, но в половине восьмого мы встречаемся в библиотеке, выпить перед обедом. Если захотите к нам присоединиться, наберите мой номер – список всех добавочных на карточке у телефона, и кто-нибудь зайдет за вами, чтобы проводить вас вниз.

И она ушла.

Но к этому моменту Рода уже достаточно насмотрелась на Шеверелл-Манор, и у нее не осталось энергии на то, чтобы перекидываться репликами в заобеденной беседе. Она попросит, чтобы обед принесли ей в гостиную, и пораньше ляжет спать. Постепенно она вступала во владение этими комнатами, куда она – теперь она знала это точно – вернется без страха и дурных предчувствий чуть позже чем через две недели.

6

Было уже шесть сорок вечера, когда в тот же вторник Джордж Чандлер-Пауэлл исчерпал список частных пациентов в больнице Святой Анджелы. Снимая операционный халат, он испытывал странное чувство, парадоксальную смесь усталости и возбуждения. Он начал оперировать рано и работал без перерыва, что было необычно, но неизбежно, если он хотел успеть прооперировать всех своих частных лондонских пациентов, значившихся в списке на этот год, до ставшего уже обычаем отъезда в Нью-Йорк, на рождественские каникулы. С раннего детства Рождество вызывало у него ужас, и он никогда не проводил его в Англии. Его бывшая жена, теперь вышедшая замуж за американского финансиста, способного содержать ее так, как – по ее и его мнению – подобало содержать очень красивую женщину, твердо придерживалась того взгляда, что любой развод должен быть, по ее выражению, «цивилизованным». Чандлер-Пауэлл подозревал, что под этим словом подразумевается щедрость (или, в обратном случае, ее противоположность) финансовых условий, однако, благополучно обеспечив себе американское состояние, она смогла заменить более низменные блага материальной выгоды развода открытой демонстрацией собственного щедрого великодушия. Им обоим нравилось видеться раз в год, и Джордж наслаждался пребыванием в Нью-Йорке и программой цивилизованных развлечений, которую Селина и ее муж для него составляли. Он никогда не оставался там дольше чем на неделю, а затем летел в Рим, где останавливался в том же загородном pensione, в котором впервые снял комнату, когда еще учился в Оксфорде, и где его до сих пор тепло принимали, и ни с кем не виделся. Однако ежегодный визит в Нью-Йорк вошел в привычку, от которой он пока не видел резонов отказываться.

Ему незачем было появляться в Маноре до вечера среды: первая операция была назначена в четверг утром, но две палаты в бесплатном отделении больницы во вторник утром были закрыты из-за инфекции, и операции, назначенные на следующий день, пришлось отложить. Сейчас, вернувшись домой, в свою квартиру в Барбикане, и глядя в окно на огни Сити, он почувствовал, что не выдержит бесконечного ожидания. Ему просто необходимо вырваться из Лондона, посидеть в Большом зале Манора перед камином, где пылают поленья, пройти по липовой аллее, вдохнуть ничем не замусоренный воздух, ощутить запах свободно веющего ветра, пахнущего древесным дымком, землей и палыми листьями. С беззаботно-радостным чувством школьника, отпущенного на каникулы, он швырнул то, что могло ему понадобиться в следующие несколько дней, в дорожную сумку и, не дожидаясь лифта – никакого терпения на это уже не хватало! – сбежал вниз по лестнице в гараж, к всегда стоящему наготове «мерседесу». Как обычно, проблемой было выбраться из Сити, но на автостраде им овладело чувство облегчения, наслаждения быстрой ездой, как это с ним всегда бывало, когда он ехал ночью один, и несвязные, отрывочные воспоминания, словно коричневатые выцветшие фотографии, чередой проходили перед его мысленным взором, не вызывая тревоги. Он вставил в плеер CD с Концертом ре-минор Баха; руки его легко лежали на руле, и в располагающей к размышлениям тишине он дал музыке слиться с его воспоминаниями.

В свой пятнадцатый день рождения он пришел к выводам, касающимся трех проблем, с детства занимавших его мысли. Он решил, что Бога нет, что сам он не любит своих родителей и что он станет хирургом. Первое решение не требовало от него никаких действий, надо было лишь принять, что – поскольку ни помощи, ни утешения от некоего сверхъестественного существа ждать не приходится – жизнь его, как жизнь всякого другого, подчинена времени и случаю, и что ему следует, насколько это возможно, взять контроль над ней в свои руки. Второе тоже мало чего от него требовало. И когда, с некоторой долей смущения, а со стороны матери даже стыда, родители сообщили ему новость, что подумывают о разводе, он выразил сожаление – что казалось вполне подобающим, – в то же время чуть заметно подбадривая их покончить с браком, который явно приносил несчастье всем троим. Школьные каникулы были бы гораздо приятнее, если бы не нарушались сердитыми молчаниями или вспышками злобы. Когда они оба погибли в автокатастрофе – это случилось, когда они отправились в отпуск с целью окончательно помириться и начать все сначала (таких попыток было несколько), – Джорджа на миг обуял страх, что все-таки, возможно, существует какая-то сила, столь же могущественная, как та, которую он отверг, но более безжалостная и обладающая каким-то сардоническим чувством юмора. Однако он тут же сказал себе, что глупо отречься от благого, доброкачественного суеверия ради гораздо менее подходящего, а может быть, даже злокачественного. Третий же его вывод превратился в честолюбивое стремление: он станет опираться на доказуемые факты науки и сосредоточит усилия на том, чтобы стать хирургом.

Родители почти ничего ему не оставили, кроме долгов. Однако это вряд ли имело значение. Джордж всегда проводил летние каникулы в Борнмуте, с овдовевшим дедом, у которого он теперь и обрел дом. Джордж любил Герберта Чандлера-Пауэлла – насколько он вообще был способен испытывать сильное чувство к человеку. Он любил бы его, даже если бы тот был беден, но радовался, что дед богат. Герберт Чандлер-Пауэлл составил себе состояние благодаря таланту создавать оригинальные, элегантные картонные коробки. Стало считаться весьма престижным, если компания доставляла товары в контейнерах Чандлера-Пауэлла, если подарки были упакованы в коробки с характерным колофоном «Ч-П». Герберт отыскивал и всячески продвигал новых молодых дизайнеров, и некоторые из его коробок, произведенные в ограниченных количествах, стали коллекционными. Его фирма не нуждалась в рекламе: достаточно было тех предметов, что она производила. Когда Герберту исполнилось шестьдесят пять, а Джорджу – десять, дед продал фирму самому крупному своему конкуренту и ушел от дел с заработанными миллионами. Это он оплачивал дорогостоящее обучение Джорджа, помогал ему, когда он учился в Оксфорде, ничего не требуя взамен, кроме общества собственного внука во время каникул – школьных или студенческих, а потом – трех-четырех визитов в год. Джордж никогда не считал эти требования навязчивыми. Во время пеших прогулок или автомобильных поездок с дедом он прислушивался к голосу старика, рассказывавшего ему множество историй о своем полном лишений детстве, о коммерческих успехах, о студенческих годах в Оксфорде. До того как сам Джордж поступил в Оксфорд, его дед гораздо более тщательно выбирал слова и темы. Теперь навсегда запомнившийся Джорджу голос деда, сильный и властный, прорывался сквозь высокие трепетные звуки прекрасной музыки скрипок.

«Понимаешь, я ведь учился в классической школе, пришел в университет на стипендию графства. Тебе это трудно понять. Сейчас все может быть по-другому, хотя я сомневаюсь. Во всяком случае, не настолько уж по-другому. Надо мной не смеялись, не презирали меня, не стремились показать, что я не такой, как все. Просто я был другой. Я никогда не чувствовал себя там на своем месте, и, разумеется, так оно и было на самом деле. С самого начала я понимал, что не имею права там находиться, что даже воздух над квадратной лужайкой во дворе колледжа отвергает меня. Конечно, не один я ощущал такое. Были ребята даже не из классических школ, но из захудалых, непрестижных частных, чьи названия они избегали упоминать. Я это видел. Они были из тех, кто жаждал проникнуть в круг золотой молодежи из привилегированного высшего класса. Я, бывало, представлял себе, как они, используя свои мозги и таланты, пробивают себе доступ на академические званые обеды на Кабаньем холме, как выступают в роли придворных шутов на вечеринках в выходные дни, читая собственные трогательные стихи, демонстрируя свой ум и юмор, чтобы заработать приглашение. У меня не было никаких талантов, кроме умственных способностей. Всех этих ребят я презирал, но я знал, к чему все они относятся с уважением – все до одного. Деньги, мой мальчик, вот что имело значение. Происхождение было важно, но происхождение плюс деньги – гораздо лучше. И я заработал деньги. Они все достанутся тебе, мой мальчик, – то, что от них останется после того, как ненасытное правительство заберет свою добычу. Воспользуйся ими с толком». У Герберта было хобби: он любил посещать старинные помещичьи дома и замки, открытые для публики, добираясь до них на машине тщательно намеченными с помощью ненадежных старых карт окольными путями. На своем безукоризненном «роллс-ройсе», держась за рулем очень прямо, как викторианских времен генерал, на которого он и был похож, он величественно проезжал по проселочным дорогам и редко используемым проулкам, с Джорджем у локтя, читавшим ему вслух из путеводителя. Джорджу казалось странным, что человек, столь чуткий к георгианской элегантности и тюдоровской основательности, мог жить в современном пентхаусе в Борнмуте, пусть даже вид из окон на море был поразительный. Со временем он понял почему. С приближением старости дед максимально упростил жизнь. За ним ухаживали щедро оплачиваемая кухарка, домоправительница и уборщица, приходившие каждый день. Они бесшумно и быстро выполняли свою работу и уходили. Предметы обстановки в доме были дороги, но немногочисленны. Герберт не был коллекционером и не жаждал собирать артефакты, вызывавшие его восхищение. Он мог восхищаться, не испытывая желания обладать. А Джордж с самого раннего возраста сознавал, что он – собственник.

И когда они впервые посетили Шеверелл-Манор, он понял, что это тот дом, в котором он хотел бы жить. Дом простерся перед ним в мягком сиянии осеннего солнца, когда тени уже стали удлиняться, а деревья, лужайки и камень стен обрели особую интенсивность цвета в лучах умирающего солнца, так что казалось – лишь на миг, – что дом, сад, огромные, кованого железа ворота замерли в спокойном, почти неземном совершенстве света, формы и цвета, от которого сжалось его сердце. В конце визита, обернувшись и бросив последний взгляд на дом, Джордж произнес:

– Я хочу купить этот дом.

– Что ж, возможно, когда-нибудь ты его купишь.

– Но никто не продает такие дома. Я бы не продал.

– Большинство не продает. Некоторым приходится.

– Почему, дедушка?

– Кончаются деньги, не на что дом содержать. Или наследник заработал миллионы в Сити и утратил интерес к наследству. Или может так случиться, что наследник погиб на войне. Класс землевладельцев почему-то предрасположен к тому, чтобы гибнуть в войнах. Или же такой дом теряют из-за глупости: женщины, азартные игры, пьянство, наркотики, биржевые спекуляции, расточительство. Никогда не знаешь, в чем причина.

Но в конечном счете случилось так, что несчастье владельца позволило Джорджу приобрести этот дом. Сэр Николас Крессет разорился в 1990-е годы, во время краха Ассоциации Ллойда. Джордж узнал о том, что дом выставлен на продажу, более или менее случайно, наткнувшись на статью в финансовой газете о главах входивших в Ассоциацию синдикатов, пострадавших более всего; среди других имен ему сразу бросилась в глаза фамилия «Крессет». Сейчас он уже не помнил, кто был автором статьи – какая-то женщина, сделавшая себе имя журналистскими расследованиями. Статья показалась ему недоброй. Она фокусировала внимание не столько на невезении, сколько на глупости и жадности пострадавших. Он быстро предпринял нужные шаги и приобрел Манор, жестко торгуясь и твердо зная, какие предметы собственности он желает купить вместе с домом. Самые лучшие картины были отложены для аукциона, но Джордж стремился завладеть вовсе не ими. Еще тогда, мальчиком, в первое посещение Шеверелл-Манора, его взгляд привлекло содержимое дома, и именно это содержимое ему хотелось получить, в том числе кресло в стиле королевы Анны. В тот первый визит он немного обогнал деда и, первым войдя в столовую, увидел кресло. На нем он и сидел, когда в комнату вошла девочка, некрасивая, серьезная, казалось, ей всего лет шесть, никак не больше. На ней были бриджи для верховой езды и блузка, открывавшая шею; она подошла к Джорджу и сказала агрессивным тоном:

– На этом кресле не разрешается сидеть.

– Тогда вокруг него должен быть натянут шнур.

– Тут должен был быть шнур. Обычно он тут натянут.

– Ну а сейчас его нет. – Секунд пять они пристально смотрели друг на друга, потом Джордж встал.

Ни слова не говоря, девочка с удивительной легкостью перетащила кресло через шнур, отгораживавший столовую от узкой полосы, выделенной для прохода посетителей, и сама решительно на него уселась. Ее ноги свисали с кресла, не доставая до пола. Она снова пристально уставилась на Джорджа, словно говоря: «Попробуй только возражать!» – но вместо этого спросила:

– Тебя как зовут?

– Джордж. А тебя?

– Хелина. Я тут живу. А тебе не полагается заходить за белые шнуры.

– А я и не заходил. Кресло стояло на этой стороне.

Эта стычка показалась ему слишком скучной, чтобы стоило ее длить, а девочка – слишком маленькой и некрасивой, чтобы вызвать интерес. Джордж пожал плечами и двинулся дальше.

И вот теперь кресло стояло в его кабинете, а Хелина Хаверленд, урожденная Крессет, работала у него экономкой; если она и помнила о той их первой детской стычке, она никогда ни словом об этом не обмолвилась. Сам он тоже молчал. Он истратил все, что получил в наследство от деда, на Шеверелл-Манор, и собирался содержать его на то, что станет получать от частной клиники, под которую переоборудовал западное крыло дома. Половину каждой недели, с понедельника по среду, он проводил в Лондоне, оперируя пациентов в бесплатном отделении и тех, кто занимал его частные места в больнице Святой Анджелы, а поздно вечером в среду возвращался в Сток-Шеверелл. Работы по переоборудованию крыла дома проводились весьма тактично, изменения были минимальными. Это крыло уже подвергалось реставрации в двадцатом веке, более того, его перестраивали еще в веке восемнадцатом; все другие – оригинальные – части Манора остались нетронутыми. Набрать штат сотрудников в клинику не представляло проблем: Джордж знал, кто ему нужен, и был готов платить более чем достаточно, чтобы этих людей получить. Однако сформировать штат операционной оказалось гораздо легче, чем нанять людей обслуживать Манор. Те месяцы, что он ждал согласования планов и потом, когда шло переоборудование, тоже не представляли проблем. Он жил в Маноре без всяких удобств, часто оставаясь там в полном одиночестве; заботилась о нем старенькая кухарка – единственная из обслуги Крессетов, которая осталась в доме, если не считать садовника Могуорти. Теперь, оглядываясь назад, он вспоминал тот год как самый спокойный и счастливый за всю его предыдущую жизнь. Он радовался своему приобретению, ежедневно переходя в полной тишине из Большого зала в библиотеку, с длинной галереи к своим комнатам в восточном крыле, испытывая тихое, ничем не омрачаемое торжество. Он понимал, что Манор никак не мог даже надеяться соперничать с великолепием Большого зала и садов Ательгемптона, с поразительной красотой пейзажа вокруг Энкума, или с благородством и историческим прошлым Вулфтона: графство Дорсет славилось величественными замками. Но Шеверелл-Манор был его «манором», и никакого другого он не желал.

Проблемы начались, когда клиника открылась и прибыли первые пациенты. Джордж дал объявление, что ему требуется экономка, но, как и предсказывали знакомые, испытывавшие ту же нужду, ни одна из претенденток ему не подходила. Старые слуги из Сток-Шеверелла, поколение за поколением работавшие у Крессетов, не соблазнялись высокой оплатой, которую предлагал чужак, вторгшийся в Манор. Он надеялся, что его секретарь в Лондоне найдет время справляться со счетами, с ведением бухгалтерских книг. Она не нашла. Он надеялся, что Могуорти, садовник, теперь отпущенный на покой дорогой фирмой и еженедельно являвшийся выполнять в Маноре тяжелую работу, снизойдет до того, чтобы больше помогать в доме. Тот не снизошел. Однако второе объявление об экономке, на этот раз иначе размещенное и иначе сформулированное, привело к нему Хелину. Он вспоминал, что это, скорее, она интервьюировала его, чем он ее. Она сообщила, что недавно развелась, что ни от кого не зависит; что у нее квартира в Лондоне, но она хочет найти себе какое-то занятие, пока размышляет, как построить свое будущее. Ей было бы интересно вернуться в Манор, пусть только на время.

Она вернулась шесть лет назад и все еще была здесь. Порой он задавался вопросом, как сможет обходиться без нее, когда она решит уйти, что она, вероятно, сделает столь же несуетливо и решительно, как пришла. Но он был слишком занят. Существовали еще проблемы (некоторые из них создал он сам) с операционной сестрой Флавией Холланд и с хирургом, его ассистентом, Маркусом Уэстхоллом. По натуре Джордж был человеком, все вовремя планирующим, однако он не видел смысла в том, чтобы заранее ожидать кризиса. Хелина уговорила свою бывшую гувернантку, Летицию Френшам, стать у нее бухгалтером. Летиция была то ли вдова, то ли разведенная, то ли просто уехавшая от мужа – он никогда не спрашивал. Счета велись безупречно, хаос в офисе сменился идеальным порядком. Могуорти прекратил раздражать всех угрозами уйти с работы и стал вполне услужлив. Повременные работники из деревни вдруг, загадочным образом, стали доступны. Хелина заявила, что ни один приличный повар не потерпит такую кухню, и Джордж, не скупясь, выделил деньги, потребные на модернизацию.

В каминах горели поленья, цветы и зелень даже зимой стояли в тех комнатах, которыми в доме пользовались. Манор ожил.

Когда Джордж подъехал к запертым воротам и вышел из машины, чтобы их открыть, он увидел, что аллея, ведущая к дому, темна. Однако стоило «мерседесу» проехать мимо восточного крыла к парковке, как зажегся свет, и в открывшейся двери главного входа Джорджа приветствовал повар, Дин Босток. На нем были синие клетчатые брюки и короткий белый пиджак – его обычная одежда, когда он собирался подавать обед. Он сказал:

– Мисс Крессет и миссис Френшам обедают не дома, сэр. Они просили передать вам, что поехали в Веймут, навестить друзей. Ваша комната готова, сэр. Могуорти растопил камины в библиотеке и в Большом зале. Мы подумали, что, раз вы в одиночестве, вы, может быть, предпочтете, чтобы обед подали там, а не в столовой. Принести напитки, сэр?

Они прошли через Большой зал. Чандлер-Пауэлл сорвал с себя куртку и, открыв дверь библиотеки, швырнул ее вместе с вечерней газетой на стул.

– Да. Виски, Дин, будьте добры. Я выпью прямо сейчас.

– А обед – через полчаса?

– Да, очень хорошо.

– Вы не выйдете на воздух перед обедом, сэр?

В голосе Дина слышались обеспокоенные нотки. Поняв причину, Чандлер-Пауэлл спросил:

– Так что же такое вы там вдвоем с Кимберли натворили?

– Мы подумали про суфле из сыра и про бефстроганов, сэр.

– Все ясно. Первое требует, чтобы я сидел и ждал его, а второе готовится быстро. Нет, Дин, я не собираюсь выходить на воздух.

Обед, как всегда, был превосходен. А он зачем-то задавал себе вопрос, почему с таким нетерпением ждет еды в те дни, когда в Маноре тихо и пусто. В операционные дни Джордж ел вместе с врачами и медсестрами и едва замечал, что у него на тарелке. Покончив с обедом, он уселся у камина в библиотеке и полчаса читал, потом взял куртку, электрический фонарик, отпер замок, отодвинул засовы и, выйдя через боковую дверь западного крыла в исколотую звездами тьму, зашагал по липовой аллее к белеющему кругу Камней Шеверелла.

Низкая стена, скорее межевой знак, чем ограда, отделяла сад Манора от каменного круга, и Джордж без труда через нее перелез. Как всегда с наступлением темноты, двенадцать камней круга казались светлее и загадочнее, создавая более сильное впечатление, и словно заимствовали бледное сияние у луны и звезд. При свете дня они выглядели всего-навсего вполне ординарными глыбами камня, столь же банальными, как любой валун на склоне холма, неодинаковыми по размеру и имеющими странную форму; их единственным отличием были ярко окрашенные лишайники, выстилавшие углубления и трещины. Объявление на домишке рядом с местом парковки предупреждало посетителей, что нельзя вставать на камни, нельзя повреждать их, и объясняло, что лишайники не только очень древние, но и весьма интересные, и трогать их запрещается. Однако даже самый высокий из камней, дурным предзнаменованием торчавший посреди кольца высохшей травы, не вызвал у подходившего к нему Чандлера-Пауэлла особых эмоций. Джордж лишь мельком подумал о давно умершей женщине, которую в 1654 году привязали к этому камню и сожгли как колдунью. Но за что? За слишком острый язык, за заблуждения, за оригинальность мышления? Для того чтобы удовлетворить чью-то личную мстительность, найти козла отпущения во времена эпидемии или плохого урожая, или – возможно – чтобы принесением жертвы ублаготворить какого-то особенно зловредного безымянного бога? Джордж ощущал лишь смутную, беспредметную жалость, недостаточно сильную, чтобы вызвать душевное беспокойство. Эта женщина была всего-навсего одной из миллионов тех, кто в течение веков становились невинными жертвами невежества и жестокости человеческого рода. Он видел предостаточно боли в том мире, где жил. Стимулировать чувство сострадания ему нужды не было.

Он намеревался продлить прогулку, пройти за каменный круг, но теперь решил, что на сегодня упражнений достаточно, и, усевшись на самый низкий из камней, стал смотреть в конец аллеи, на западное крыло Манора, погруженное во тьму. Он сидел совершенно неподвижно, пристально прислушиваясь к звукам ночи: вот еле слышный шорох мелких ночных существ в густой высокой траве за границей круга, вот – отдаленный вскрик, какому-то хищнику удалось схватить свою добычу, вот шуршание засыхающих листьев под неожиданным дуновением ветерка. Раздражение, мелкие огорчения и невзгоды долгого дня отступали. Он сидел здесь, не чувствуя себя чужаком в этих местах, сидел так неподвижно, что даже его дыхание казалось всего лишь неслышным – едва уловимым – ритмичным подтверждением жизни.

Шло время. Взглянув на часы, Джордж обнаружил, что просидел так уже три четверти часа. Он почувствовал, что начинает замерзать и что камень, на котором он сидит, слишком тверд и неудобен. Размяв затекшие ноги, он перелез через ограду и вошел в липовую аллею. Вдруг в западном крыле, на том этаже, где находились палаты пациентов, в среднем окне зажегся свет, окно открылось, стала видна женская голова. Женщина стояла не шевелясь, вглядываясь в ночь. Джордж инстинктивно остановился и стал смотреть на женщину; оба они застыли недвижимо, так что на миг он даже поверил, что она его видит и что меж ними устанавливается какое-то общение. Он вспомнил, кто это – Рода Грэдвин, приехавшая в Манор для предварительного ознакомления с местом. Несмотря на то что он аккуратно вел подробные записи и тщательно осматривал каждого пациента перед операцией, мало кто из них оставался у него в памяти. Он мог бы точно описать шрам на ее лице, но мало что о ней помнил, кроме одной произнесенной ею фразы. Она пришла избавиться от уродующего ее шрама, потому что нужды в нем у нее больше нет. Он не попросил объяснений, а она их не предложила. И вот теперь, чуть позже, чем через две недели, она избавится от этого уродства, но то, как она станет справляться с его отсутствием, Джорджа уже не будет касаться.

Он отвернулся и пошел к дому, и в тот же момент рука женщины наполовину закрыла окно и неплотно задернула занавеси, а через несколько минут свет в комнате погас. Западное крыло снова погрузилось во тьму.

7

Сердце у Дина Бостока начинало прыгать от радости, когда мистер Чандлер-Пауэлл звонил, чтобы сообщить, что вернется раньше, чем ожидалось, и приедет в Манор к обеду. Дин любил готовить обеденные блюда, особенно когда хозяину хватало времени насладиться едой и ее похвалить. Мистер Чандлер-Пауэлл привносил с собой частичку энергии и возбуждения столицы, что-то от ее запахов, ее огней, ощущение, что ты снова находишься в центре событий. Приезжая, он чуть ли не бегом проходил через Большой зал, срывал с себя куртку и швырял лондонскую вечернюю газету на стул в библиотеке, словно освобождаясь от временного рабства. Но даже газета, которую Дин позже забирал, чтобы почитать на досуге, служила ему напоминанием о том, где по сути было его, Дина, настоящее место. Он родился и вырос в Баламе. Лондон – его город. Ким родом из сельской местности, она приехала в Лондон из Сассекса, учиться в школе поварского искусства, где он был уже на втором курсе. Через две недели после их первой встречи Дин понял, что любит ее. Так он всегда и думал об этом: он не влюбился, он не был влюблен – он полюбил. Это было на всю жизнь – его жизнь и ее. И сейчас, впервые со дня их женитьбы, Дин понял, что она чувствует себя такой счастливой, как никогда раньше. Как может он скучать по Лондону, когда Ким так счастлива в Дорсете? Она, которая так нервничала, встречаясь с новыми людьми, с новыми местами, не чувствовала здесь страха даже в темные зимние ночи. Абсолютная чернота беззвездных ночей дезориентировала и пугала его, эти ночи казались еще более пугающими из-за почти человечьих криков зверюшек, попавших в пасть хищникам. Эта красивая и, по видимости, мирная сельская местность была полна боли и страданий. Дин скучал по огням, по ночному небу, исчерченному серыми, пурпурными, синими знаками непрекращающейся городской жизни, по постоянно меняющимся узорам светофоров, по свету, льющемуся из пабов и магазинов на отблескивающие, омытые дождем тротуары. Жизнь, движение, шум, Лондон.

Работа в Маноре ему нравилась, только она его не удовлетворяла. Она не требовала от него слишком большого умения. Мистер Чандлер-Пауэлл был разборчив в еде, но в операционные дни никто не задерживался за столом. Дин понимал, что хозяин не замедлил бы пожаловаться, если бы еда оказалась ниже принятого стандарта, но ее высокие качества мистер Чандлер-Пауэлл принимал как должное, быстро съедал то, что ему подавали, и уходил. Уэстхоллы обычно ели дома, в своем коттедже, где мисс Уэстхолл ухаживала за стариком отцом, пока он не умер в феврале этого года, а мисс Крессет всегда ела у себя. Но она была единственной, кто проводил много времени на кухне, разговаривая с Ким и Дином, обсуждая меню, и всегда благодарила его за особые старания. Пациенты бывали обычно требовательны, но не голодны, а приходящие сотрудники, которым подавался горячий ленч в середине дня, небрежно хвалили его, быстро расправлялись с едой и возвращались к своим делам. Все это разительно отличалось от его мечтаний о собственном небольшом ресторане, о собственных меню, о своих постоянных посетителях, об атмосфере, какую они с Ким там создадут. Порой, лежа без сна рядом с женой, он сам пугался своих полуосознанных надежд на то, что клиника вдруг каким-то образом потерпит крах или что мистер Чандлер-Пауэлл сочтет слишком обременительным и невыгодным работать одновременно и в Дорсете, и в Лондоне, и ему с Ким придется искать другое место. И может быть, мистер Чандлер-Пауэлл или мисс Крессет помогут им положить начало своему собственному делу. Но вернуться на изнурительную работу на кухне какого-нибудь лондонского ресторана они с Ким уже не сумели бы. Ким никогда не смогла бы приспособиться к такой жизни. Он застывал от ужаса, вспоминая тот день, когда ее уволили.

Мистер Карлос вызвал Дина к себе в святая святых – комнатку за кухней размером с чулан, которая удостоилась называться его кабинетом, и с трудом втиснул свои обширные ягодицы в резное рабочее кресло, унаследованное им от деда. Это всегда считалось дурным знаком. Перед вами представал Карлос, исполненный генетического авторитета. Год тому назад он объявил всем, что заново родился. Это перерождение оказалось весьма неудобным для всего персонала, и каждый почувствовал облегчение, когда девять месяцев спустя прежний Адам Карлос снова утвердился в своей оболочке и кухня перестала быть запретной для сквернословия зоной. Но один реликт эпохи перерождения все же сохранился: не допускалось никаких «скверных» слов крепче слов «чертовский» или «чертов». И вот теперь Карлос свободно ими пользовался.

– Все это чертовски бесполезно, Дин. Кимберли придется уйти. Честно, она мне дорого обходится – я не могу себе этого позволить. И никакой другой ресторан не сможет. Говорю тебе – она чертовски медлительна. А поторопишь ее – она на тебя смотрит, как побитый щенок. Нервничать начинает и девять раз из десяти портит все чертово блюдо. И она на вас на всех плохо действует. Ники и Уинстон вечно ей на помощь бросаются – порции раскладывать. И твоя голова большую часть времени только наполовину занята тем, что тебе положено делать. У меня же тут ресторан, а не какой-нибудь чертов детский садик.

– Ким хорошо готовит, мистер Карлос.

– Конечно, она хорошо готовит. Тут и духу ее бы не было, если бы не это. Пусть продолжает хорошо готовить – только не у меня. Почему бы тебе не уговорить ее остаться дома? Заделай ей ребенка – тогда сможешь возвращаться домой с работы к обеду, который не ты сам готовил, да и она посчастливей станет. Я уже не раз такое видел.

Откуда Карлосу было знать, что их дом – однокомнатная квартирка в Паддингтоне, что эта квартирка и их совместная работа – часть тщательно продуманного плана: они каждую неделю станут откладывать зарплату Ким, они будут вместе работать, а потом, когда соберут достаточно денег, найдут ресторан. Его, Дина, ресторан. Их ресторан. А когда они обустроятся и ей уже не обязательно будет работать на кухне, тогда у них появится ребенок, о котором так мечтает Кимберли. Ей ведь только двадцать три: у них еще много времени впереди.

Сообщив Дину неприятную новость, Карлос откинулся на спинку кресла, готовясь проявить великодушие.

– Кимберли нет смысла отрабатывать положенные две недели. Она может уже на этой неделе вещички собрать. А я ей месячную зарплату выплачу. Ты, разумеется, остаешься. Из тебя чертовски хороший шеф-повар может выйти. У тебя и умения хватает, и воображения. И ты не боишься тяжелой работы. Ты можешь далеко пойти. Но еще один годик с Кимберли у меня на кухне – и я просто чертов банкрот.

У Дина перехватило горло, но он все же смог выговорить хриплым, дрожащим голосом, с явно слышимой постыдной просительной ноткой:

– Мы всегда планировали работать вместе. Я не уверен, что Кимберли захочет работать где-нибудь без меня.

– Да она и чертовой недели в одиночку не проработает. Извини, Дин, но что есть, то есть. Ты мог бы найти место для вас обоих, только не в Лондоне. Может, в каком маленьком городишке, в провинции. Ким миловидная девочка, и манеры у нее хорошие. Будет понемножку печь булочки, домашние пирожные, подавать перед вечером чай, красиво сервированный, со сладостями – что-нибудь в этом роде, это не будет ее напрягать.

Презрительная нотка в его голосе была точно пощечина. Дин пожалел, что ему не на что опереться, что он стоит там, уязвленный, униженный, а рядом нет даже стула со спинкой, чего-то прочного, за что можно было бы ухватиться, что могло бы помочь ему совладать со смятением чувств, с гневом, обидой, отчаянием. Однако Карлос был прав. Вызов в кабинет не был неожиданностью. Дин много месяцев ждал его и страшился. Он высказал еще одну просьбу.

– Я хотел бы остаться, – сказал он. – Хотя бы на время, пока мы найдем, куда уйти.

– Меня это устраивает. Разве я не сказал – из тебя может выйти чертовски хороший шеф?

А как он мог не остаться? Надежды на свой ресторан таяли, но ведь им надо было что-то есть!

Ким ушла в конце той же недели, а ровно через две недели после этого – день в день – они увидели объявление о том, что в Шеверелл-Манор требуется семейная пара – повар и помощница повара. Интервью состоялось во вторник, в середине июня прошлого года. Им объяснили, что нужно ехать поездом с вокзала Ватерлоо до Уэрема, где их встретят. Теперь, когда Дин оглядывался назад, ему казалось, что они ехали словно в трансе, словно их несло вперед, помимо воли, через волшебные зеленые пейзажи, в далекое невообразимое будущее. Глядя на профиль жены на фоне то поднимающихся, то опускающихся линий телеграфных проводов, а потом бегущих мимо зеленых полей и живых изгородей за ними, он всей душой желал, чтобы этот необыкновенный день закончился благополучно. Он не молился с детских лет, но вдруг обнаружил, что мысленно повторяет одну и ту же мольбу: «Пожалуйста, Господи, пусть все получится. Пожалуйста, не дай ей разочароваться».

Когда подъезжали к Уэрему, Ким, повернувшись к нему, спросила:

– Ты взял рекомендации, дорогой? Они с тобой? – Она спрашивала об этом каждый час.

В Уэреме, перед вокзалом, их ждал «рейнджровер» с коренастым пожилым мужчиной за рулем. Он не вышел им навстречу, только поманил к себе рукой и сказал:

– Думаю, вы как раз будете Бостоки. Меня зовут Том Могуорти. Багажа нету? Да нет, его и не должно быть, верно? Вы ж не заночуете. Ну, давайте забирайтесь назад.

Дину тогда подумалось, что встреча оказалась не такой уж радушной. Но это не имело большого значения, ведь воздух был ароматным, и по дороге их окружала красота. Стоял прекрасный летний день, в лазурном небе – ни облачка. Через открытые окна «рейнджровера» залетал ветерок, охлаждая им лица: он был таким легким, что даже не шевелил тонкие ветви деревьев, не волновал травы. Деревья уже полностью оделись листвой, все еще по-весеннему свежей, их ветви еще не обрели пыльной августовской тяжеловесности. И вдруг Ким, после десяти минут молчания в машине, наклонилась вперед и заговорила с водителем.

– Вы работаете в Шеверелл-Маноре, мистер Могуорти? – спросила она.

– Я там вот уже, считай, сорок пять лет без малого оттрубил. Начинал мальчишкой, подстригал и полол сад регулярно. И до сих пор этим тоже занимаюсь. Тогда еще сэр Френсис хозяином Манора был, а после него сэр Николас. А вы будете у мистера Чандлера-Пауэлла работать, если вас женщины на работу возьмут.

– А он с нами не будет беседовать? – спросил Дин.

– А он в Лондоне будет. Он там оперирует по понедельникам, вторникам и средам. Мисс Крессет и сестра Холланд с вами будут беседовать. Мистер Чандлер-Пауэлл домашними делами не больно интересуется. Если женщинам понравитесь – все, вы с нами. Если нет – собирайте вещички, и привет.

Начало было не очень-то обещающим, и на первый взгляд даже красота Манора, представшего перед ними тихим и серебристым в лучах летнего солнца, казалась скорее пугающей, чем вселяющей надежду. Могуорти оставил их у главного входа, просто указав на звонок, а сам вернулся к машине и погнал ее за восточное крыло дома. Дин решительно потянул за металлическую ручку звонка. Никакого звона они не услышали. Однако не прошло и полминуты, как дверь отворилась и они увидели молодую женщину. У нее были светлые, до плеч, волосы – не очень чистые, как показалось тогда Дину – и густо накрашенный рот; из-под цветного фартука виднелись джинсы. Дин решил, что это кто-то из деревенских помогает здесь по дому: его первое впечатление оказалось верным. Женщина несколько секунд взирала на них с некоторой неприязнью, затем сообщила:

– Я – Мэйзи. Мисс Крессет сказала, чтоб я вам чай подала в Большом зале.

Сейчас, вспоминая их приезд, Дин удивлялся тому, что так быстро привык к великолепию Большого зала. Теперь он мог понять, как люди, владеющие таким домом, могут привыкнуть к его красоте, могут уверенно ходить по его комнатам и коридорам, почти не замечая картин и других предметов искусства, не замечая богатства, которое их окружает. Он улыбался, вспоминая, как, когда они спросили, нельзя ли им вымыть руки, их отвели в дальний конец холла, к комнате, которая явно служила умывальной и туалетом. Мэйзи скрылась из виду, а он остался ждать снаружи – Ким зашла в комнату первой.

Минуты через три она вышла, глаза ее были широко раскрыты от удивления, и она сказала шепотом:

– Тут все так странно. Унитаз раскрашен внутри. Весь голубой, с цветами и листьями. И огромное сиденье. Из красного дерева. И нормального спуска воды вовсе нет, надо за цепочку потянуть, как у моей бабушки в уборной. Впрочем, обои очень красивые и мыло тоже дорогое. И полотенец много, я даже не знала, каким воспользоваться. Ты не очень задерживайся, дорогой, мне не хочется одной здесь оставаться. Как ты думаешь, эта уборная такая же древняя, как сам дом? Должно быть, такая же.

– Нет, – ответил он, желая продемонстрировать большие знания, – в те времена, когда этот дом строился, туалетов не было, во всяком случае, таких, как этот. Он, похоже, скорее викторианского периода. Я бы сказал, начала девятнадцатого века.[7]

Он говорил гораздо более уверенно, чем чувствовал себя, решив, что не позволит Манору себя запугать. Ведь Ким надеялась на его ободрение и поддержку. Он не должен и виду подать, что сам в этом нуждается.

Вернувшись в холл, они нашли Мэйзи у дверей Большого зала. Она сообщила:

– Ваш чай уже там. Я приду через четверть часа и отведу вас в офис.

Поначалу Большой зал вызвал у них гнетущее чувство робости, и они, словно перепуганные дети, шли под огромными балками, под пристальными взглядами – во всяком случае, так им казалось – елизаветинских джентльменов в дублетах и лосинах, а также юных воинов, надменно позирующих вместе со своими конями. Пораженный размерами и великолепием зала, Дин только позже обратил внимание на детали. Сейчас он уже знал, что на правой стене висит огромный гобелен, а под ним стоит длинный дубовый стол с большой вазой цветов на нем.

Чай ожидал их на низком столике перед камином. Они увидели элегантный чайный сервиз, блюдо с сандвичами, булочки – к ним джем и масло, и фруктовый торт. Обоим хотелось пить. Дрожащими руками Ким принялась наливать чай, а Дин, который успел изрядно подкрепиться сандвичами в поезде, взял булочку и щедро намазал ее маслом и джемом. Откусив кусочек, он сказал:

– Джем домашний, а булочка – нет. Плохо.

– Торт тоже покупной, – откликнулась Ким. – Он хорош, но заставляет задуматься – когда же от них ушел последний повар? Не думаю, что мы захотели бы подавать им покупные торты. А та девушка, что нам дверь открыла… Наверное, временная. Не могу себе представить, чтобы тут взяли на работу кого-то вроде нее.

Они вдруг обнаружили, что разговаривают шепотом, словно заговорщики.

Мэйзи вернулась ровно через пятнадцать минут. По-прежнему без улыбки, она довольно напыщенно произнесла:

– Не будете ли вы добры последовать за мной? – Затем она провела их к двери на противоположной стороне квадратного холла, открыв которую сообщила: – Бостоки приехали, мисс Крессет. Я дала им чаю. – И исчезла.

Эта комната оказалась небольшой, с дубовыми панелями на стенах, и обстановка там была строго функциональной: большой письменный стол явно контрастировал с резными панелями и рядом небольших картин, украшавших стены над ними. За столом сидели три женщины. Они указали Бостокам на заранее приготовленные для них стулья.

Самая высокая из трех сказала:

– Я – Хелина Крессет, а это – сестра Холланд и миссис Френшам. Вы хорошо доехали?

– Очень хорошо, спасибо, – ответил Дин.

– Прекрасно. Вам нужно будет посмотреть, где вы будете жить, и нашу кухню, прежде чем вы примете решение, но сначала мы хотим объяснить вам, какая работа от вас потребуется. В некотором отношении она очень отличается от обычной работы повара. Мистер Чандлер-Пауэлл оперирует в Лондоне с понедельника по среду включительно. Это означает, что начало каждой недели будет для вас сравнительно легким. Его ассистент, мистер Маркус Уэстхолл, со своей сестрой и отцом живет в отдельном коттедже, а я готовлю себе сама, у себя в квартире, хотя время от времени я принимаю гостей и могу попросить вас приготовить что-то для меня. Вторая половина недели будет очень хлопотливой. Сюда прибывают анестезиолог и дополнительная группа сотрудников – сестры, ассистенты, помощники. Они иногда остаются на ночь или разъезжаются по домам в конце дня. Им подается какая-то еда, когда они приезжают, горячий домашний ленч в середине дня и еще что-то вроде раннего ужина с чаем перед отъездом. Сестра Холланд, как, разумеется, и мистер Чандлер-Пауэлл, тоже будет находиться здесь, ну и, конечно, пациенты. Мистер Чандлер-Пауэлл иногда уезжает из Манора очень рано – в пять тридцать, – чтобы посмотреть своих лондонских пациентов. Обычно к часу он возвращается, и ему нужен хороший ленч: он любит, чтобы этот ленч подавали ему в его личной гостиной. Из-за того, что ему порой приходится какую-то часть дня проводить в Лондоне, время, когда он ест, может меняться, но всегда очень важно, чтобы он мог как следует поесть. Я буду обсуждать с вами меню заранее. Сестра Холланд заботится обо всех нуждах пациентов, так что теперь я попрошу ее рассказать вам, чего она от вас ожидает.

– Перед анестезией пациенты должны поститься, – сказала сестра Холланд, – и обычно едят очень мало вплоть до первого дня после операции. Это зависит от тяжести операции и от того, что именно было сделано. Когда они достаточно хорошо себя чувствуют, они бывают требовательны и придирчивы. Некоторым может понадобиться диета, и наблюдать за этим станет диетврач или я сама. Пациенты обычно едят у себя в палатах, и им нельзя ничего подавать без моего одобрения. – Она посмотрела на Кимберли. – Как правило, еду в больничное крыло относит кто-то из моего штата, но вам иногда придется подавать пациентам чай или, время от времени, другие напитки. Вы, конечно понимаете, что даже на это требуется мое одобрение?

– Да, сестра, я понимаю.

– Во всем, что не касается пациентов, вы будете получать указания от мисс Крессет, а в ее отсутствие – от ее заместительницы, миссис Френшам. А теперь миссис Френшам задаст вам несколько вопросов.

Миссис Френшам была пожилая, угловатая дама довольно высокого роста, с седыми, серо-стального цвета, волосами, затянутыми в узел. Но глаза у нее были добрые, и Дин чувствовал себя с ней гораздо непринужденнее, чем с более молодой, темноволосой и – как ему показалось – довольно сексуальной сестрой Холланд или с мисс Крессет, у которой было такое бледное и необычное лицо. Он предположил, что некоторые могли бы счесть ее привлекательной, но никто не сказал бы, что она миловидна.

Вопросы миссис Френшам главным образом адресовались Ким и вовсе не были трудными. Какое печенье подала бы она утром к кофе и как бы она его пекла? Ким, сразу почувствовавшая себя в своей тарелке, описала собственный рецепт тонкого печенья со специями и коринкой. А как она приготовила бы профитроли? И снова у Ким не возникло никаких трудностей. Дина спросили, какое из трех названных ему вин он подал бы к утке под апельсиновым соусом, к холодному луковому супу «вишиссуаз» и к жаркому из мясной вырезки, а также какую еду он предложил бы в очень жаркий день или в трудные дни после Рождества. Его ответы были явно сочтены удовлетворительными. Испытание оказалось нетрудным, и он почувствовал, что Ким успокаивается.

На кухню их отвела миссис Френшам. А потом она посмотрела на Ким и спросила:

– Как вам кажется, вы могли бы быть счастливы здесь, миссис Босток?

И Дин решил, что миссис Френшам ему нравится.

А Ким и правда была здесь счастлива. Для нее получение этой работы оказалось чудесным избавлением. Он помнил выражение благоговейного страха и восхищения на ее лице, когда она ходила по огромной блистающей кухне, а после, как во сне, по комнатам за ней: по гостиной и спальне, по роскошной ванной комнате, которая станет их личной ванной; как она прикасалась к мебели в недоверчивом изумлении, подбегала к каждому окну – выглянуть наружу. Под конец они вышли в сад, и Ким протянула руки к залитому солнцем виду, а потом взяла Дина за руку, словно ребенок, и смотрела на него сияющими глазами:

– Это чудесно. Я просто не могу в это поверить. Никакой платы за квартиру. И еда бесплатно. Мы сможем откладывать обе зарплаты – и твою, и мою.

Для нее это было началом новой жизни, полной надежд, ярких картин того, как они работают вместе, как становятся незаменимыми; она уже видела детскую коляску на зеленой лужайке и их ребенка, бегающего в саду, пока она наблюдает за ним из окна кухни. А Дин, глядя в ее глаза, понимал, что все это – начало гибели его мечты.

8

Рода проснулась, как всегда, не постепенно поднимаясь к осознанию реальности, но сразу же окунувшись в бодрствование, всеми своими чувствами тотчас же остро воспринимая новый день. Несколько минут она тихо лежала в постели, наслаждаясь ее теплом и комфортом. Перед сном она чуть раздвинула шторы, и теперь узкая полоса света показала ей, что она проспала дольше, чем ожидала, несомненно дольше, чем обычно, и что зимняя заря уже занялась. Спала она хорошо, но теперь желание выпить горячего чая оказалось совершенно непреодолимым. Она позвонила по номеру, указанному в списке телефонов, и услышала мужской голос:

– Доброе утро, мисс Грэдвин. Говорит Дин Босток, из кухни. Принести вам что-нибудь?

– Чай, пожалуйста. Индийский. Большой чайник и молоко. Сахара не нужно.

– Не хотите ли сразу же заказать завтрак?

– Хорошо, но принесите его, пожалуйста, через полчаса. Свежевыжатый апельсиновый сок, яйцо-пашот на подсушенном белом хлебце, затем подсушенный зерновой хлебец и апельсиновый джем. Я буду завтракать у себя в палате.

Яйцо-пашот было проверкой. Если окажется, что оно приготовлено как следует, на хлебце, слегка смазанном маслом, и к тому же не крутое и не недоваренное, она может быть уверена, что еда будет отличной, когда она вернется сюда на операцию и останется здесь на более долгий срок. А она вернется – и в эту самую палату. Надев халат, Рода подошла к окну и увидела пейзаж из поросших лесом долин и холмов. Над долинами лежал туман, так что округлые вершины холмов казались островками в бледно-серебристом море. Ночь выдалась ясной и холодной. Трава на узкой лужайке под окном побелела и отвердела от инея, но под пробивавшимися сквозь туман лучами солнца она уже начинала зеленеть и снова обретать мягкость. На верхних ветках безлистого дуба сидели необычайно молчаливые и неподвижные грачи, словно аккуратно расставленные черные знаки беды. Внизу протянулась липовая аллея, ведущая к низкой каменной ограде и небольшому кругу камней за ней. Сначала Роде были видны лишь верхушки камней, но пока она смотрела на них, туман рассеялся, и круг стал виден целиком. На этом расстоянии и оттого, что круг был отчасти скрыт оградой, Роде было видно только, что эти не одинаковые по размеру камни – необработанные уродливые глыбы, расположенные вокруг более высокого срединного камня. Они явно доисторические, подумала она. Пока она всматривалась в них, ее слух уловил тихий звук: закрылась дверь гостиной. Принесли чай. Все еще глядя в окно, Рода увидела вдали узкую полосу серебряного света и с замиранием сердца подумала, что это, должно быть, море.

Не желая отрываться от замечательного вида, она постояла у окна еще несколько секунд и, повернувшись, была слегка поражена, обнаружив, что в спальню беззвучно вошла молодая женщина и теперь стояла молча, глядя на Роду. Худенькая фигурка была облачена в синее клетчатое платье и бесформенный бежевый кардиган: костюм, говоривший о неопределенном статусе. Она явно не была медсестрой, но в ней не чувствовалось и уверенности служанки, безбоязненности, порождаемой признанной и хорошо знакомой работой. Рода подумала, что эта женщина, возможно, старше, чем выглядит, но ее одежда, особенно не подходивший по размеру кардиган, умаляет возраст, превращая ее чуть ли не в ребенка. Лицо у нее казалось очень бледным, прямые каштановые волосы, зачесанные на одну сторону, были вафельно пострижены и падали волной довольно низко. Маленький рот, верхняя губа – идеальный бантик, и такая полная, что выглядела припухшей, зато нижняя гораздо тоньше. Бледно-голубые глаза, слегка выпуклые под прямыми бровями, следили за Родой бдительно, почти настороженно, пристальным, немигающим, даже вроде бы осуждающим взглядом.

Девушка заговорила – в речи ее, скорее городской, чем деревенской, и к тому же вполне ординарной, звучали почтительные нотки, которые Рода сочла обманчивыми.

– Я принесла вам утренний чай, мадам, – сказала она. – Я – Шарон Бейтман, помогаю на кухне. Поднос в коридоре. Принести его сюда?

– Да, подождите минутку. Чай свежезаварен?

– Да, мадам. Я принесла его сразу, как заварили.

Роде очень хотелось объяснить ей, что слово «мадам» в данном случае неуместно, но она решила пропустить это мимо ушей и сказала:

– Тогда оставьте его на пару минут – пусть настоится. Я смотрела на каменный круг. Мне о нем рассказывали, но я не думала, что он расположен так близко к Манору. Предполагают, что он доисторический.

– Да, мадам. Это – Камни Шеверелла. Они очень знаменитые. Мисс Крессет утверждает, что им больше трех тысяч лет. Она говорит, каменные круги в Дорсете большая редкость.

– Вчера вечером, – сказала Рода, – когда я открывала штору, я заметила мигающий огонек. Похоже – электрический фонарик. Свет шел с той стороны. Видимо, кто-то ходил между камнями. Думаю, каменный круг привлекает много посетителей.

– Не так уж много, мадам. Я думаю, большинство людей просто не знают, что они тут есть. А деревенские их стороной обходят. Это, наверное, мистер Чандлер-Пауэлл там ходил. Он любит поздно вечером гулять вокруг Манора. Мы его вчера не ждали, но он вечером приехал. А из деревни никто к камням в темноте и не подойдет. Они боятся призрак Мэри Кайт увидеть, который там бродит, следит за всеми.

– Кто это – Мэри Кайт?

– В каменном круге призрак живет. Ее привязали к среднему камню и сожгли в 1654 году. Этот камень не такой, как все другие, он выше и темнее. А ее приговорили как колдунью. Обычно за колдовство старух сжигали, а ей-то было всего двадцать лет. До сих пор можно видеть коричневое пятно, где костер горел. И трава посреди круга камней совсем не растет.

– Несомненно потому, – откликнулась Рода, – что люди веками старались, чтобы она там не росла. Может быть, даже поливали чем-то, чтобы истребить траву. Не можете же вы и правда верить в такую чепуху?

– Говорят, ее крики были слышны очень далеко, даже в самой деревенской церкви. Она проклинала деревню, когда горела, и потом почти все дети там поумирали. До сих пор на кладбище видны остатки некоторых могильных камней, только имена уже почти стерлись, прочесть невозможно. Мог говорит, что в тот день, когда ее сожгли, до сих пор можно услышать ее крики.

– По всей видимости, если ночь ветреная.

Беседа становилась утомительной, но Рода не решалась положить конец. Девочка – а она выглядела не более чем подростком, едва ли старше, чем Мэри Кайт в момент казни – явно была одержима этим сожжением. И Рода сказала:

– Деревенские дети умерли от какой-то детской болезни, может быть, от туберкулеза или лихорадки. До того как осудить Мэри Кайт, ее винили в болезнях, а после ее сожжения – в этих смертях.

– Значит, вы не верите, что духи умерших возвращаются, чтобы посетить нас?

– Умершие не возвращаются, чтобы посетить нас, ни в виде духов – что бы это ни означало, – ни в какой-либо иной форме.

– Но умершие – здесь. Мэри Кайт не упокоилась. И портреты в этом доме. Эти лица… Они не покинули Манор. Я знаю, они не желают, чтобы я здесь была.

В ее голосе не слышно было ни истерических нот, ни даже особого беспокойства. Она просто констатировала факт.

– Но это же смешно, – возразила Рода. – Они все мертвы. Это невероятно. У меня в доме, где я живу, есть старый портрет джентльмена эпохи Тюдоров. Порой я пытаюсь представить себе, что он мог бы подумать, если бы увидел, как я живу там, как работаю. Но эти эмоции – мои собственные, никак не его. Даже если бы мне удалось убедить себя, что я могу с ним общаться, он не заговорил бы со мной. Мэри Кайт мертва. Она не может вернуться. – Рода замолчала, потом решительно сказала: – А теперь я выпью чаю.

Шарон внесла поднос. Тонкий фарфор, чайник того же рисунка, в том же стиле молочник. Девочка сказала:

– Мне надо спросить у вас про ленч, мадам, вы хотите, чтоб вам сюда его подали или в гостиную для пациентов? Это внизу, на длинной галерее. Вот меню, чтобы вы выбрали.

Она извлекла лист бумаги из кармана кардигана и протянула его Роде. На выбор предлагалось два меню. Рода сказала:

– Скажите шефу, я возьму консоме, эскалоп с пастернаком и шпинатом в белом соусе и картофель-дюшес, а затем лимонное мороженое. И мне хотелось бы еще бокал охлажденного белого вина. Шабли прекрасно подошло бы. Пусть подадут ленч в палату, в час дня.

Шарон вышла из комнаты. За чаем Рода размышляла над тем, что чувствует, сознавая, что собственные эмоции приводят ее в замешательство. Она никогда не видела эту девушку раньше, ничего о ней не слышала, а лицо ее было не из тех, что легко забываются. И тем не менее она казалась если и не давней знакомой, то хотя бы не очень приятным напоминанием о каком-то переживании, не слишком остро воспринятом в свое время, но оставившем свой след в дальнем уголке памяти. А короткая встреча с ней усилила ощущение, что Манор скрывает гораздо больше, чем тайны, хранимые портретами или воспетые в фольклоре. Интересно будет проделать здесь небольшое расследование, дать волю стремлению всей своей жизни – раскрывать правду о людях – об отдельных людях или в их взаимоотношениях на работе, узнавать то, что они сами открывают о себе, и раскрывать тщательно выстроенные ими раковины, которые они представляют на обозрение общества. То было любопытство, которое она теперь решила обуздать, интеллектуальная энергия, которую она намеревалась направить на иные цели. Новое предприятие вполне могло стать ее последним расследованием, если его можно будет так назвать, однако вряд ли оно станет последним проявлением ее любопытства. И Рода осознала, что это стремление уже начало утрачивать свою власть над ней, что оно уже не было непреодолимым, словно мания. Возможно, когда она избавится от шрама, оно уйдет навсегда, оставшись лишь как свойство, способствующее научным изысканиям. Однако ей хотелось бы побольше узнать о людях, населяющих Шеверелл-Манор, и если здесь действительно существовали истины, которые интересно было бы раскрыть, Шарон Бейтман, с ее явной потребностью поболтать, могла бы рассказать о них скорее, чем кто-либо другой. Рода должна была уехать после ленча, но полдня не хватило бы даже на то, чтобы посмотреть деревню и участок вокруг Манора, тем более что сестра Холланд назначила ей встречу, чтобы показать операционную и реабилитационную палаты. Утренний туман обещал ясную погоду: будет неплохо прогуляться по саду и, может быть, пройти подальше. Ей понравилась местность, понравился дом, понравилась эта палата. Она спросит, можно ли ей остаться еще на сутки. А через две недели она вернется сюда – оперироваться, и начнется ее новая, доселе неиспытанная жизнь.

9

Часовня Манора стояла примерно в восьмидесяти ярдах от восточного крыла, полускрытая кустами аукубы. Не было нигде записано ни истории ее возникновения, ни даты, когда ее построили, но она была явно старше, чем сам Манор, простая прямоугольная одиночная келья с каменным алтарем под восточным окном. В ней не было никакого освещения – только свечи, и картонная коробка со свечами стояла на стуле слева от двери рядом с разнообразными подсвечниками; многие подсвечники были деревянные, похоже, они давным-давно были отданы за ненадобностью из старых кухонь или комнат викторианской прислуги. Поскольку о спичках никто не позаботился, неосмотрительному посетителю приходилось совершать молитву (если бы он пожелал этого) без благодатного света свечей. Крест на каменном алтаре был вырезан грубо, вероятно, каким-нибудь усадебным плотником, может быть, во исполнение приказа или из личной набожности, из побуждения утвердиться в вере. Вряд ли это могло быть по приказу кого-нибудь из давно почивших Крессетов, которые предпочли бы серебро или более искусную резьбу. Кроме креста, на алтаре более ничего не было. Несомненно, прежние свойственные алтарю предметы изменялись с великим переворотом – Реформацией: когда-то искусно украшенный, он впоследствии лишился каких бы то ни было украшений.

Крест находился в поле зрения Маркуса Уэстхолла, прямо перед глазами, и иногда, в долгие периоды молчания, он не сводил с него пристального взгляда, словно ожидая, что он дарует ему некую таинственную силу, помогающую обрести решимость, благодать, которая, как он понимал, никогда не будет ему дана. Под этим символом велись битвы, великие сейсмические потрясения Церкви и Государства изменяли лицо Европы, мужчины и женщины подвергались пыткам, их сжигали на кострах, их убивали. Этот символ, с присущей ему проповедью любви и всепрощения, несли в самые темные преисподние человеческого сознания. Для Маркуса же он служил лишь пособием для того, чтобы сосредоточиться, помогал сфокусировать мысли, прокрадывающиеся в его мозг, вырастающие и мятущиеся там, словно хрупкие сухие листья под порывистым ветром.

Он давно уже тихонько вошел в часовню и, как обычно, усевшись на последнюю из деревянных скамей, пристально смотрел на крест, но не молился – он не имел ни малейшего представления о том, как приступить к молитве или с кем именно он попытается вступить в общение. Порой он задавался вопросом, как это было бы, если бы ему удалось отыскать ту потайную дверь, которая, как говорят, открывается на легчайший стук, и почувствовать, как гнет вины и нерешительности спадает с плеч. Но он знал, что эта область человеческого опыта ему недоступна, как музыка недоступна человеку, лишенному музыкального слуха. Летти Френшам, очевидно, нашла эту дверь. По воскресеньям, рано утром, он видел, как она проезжает на велосипеде мимо их Каменного коттеджа, угловатая, в шерстяной накидке с капюшоном, усердно нажимая на педали, чтобы преодолеть небольшой склон и выехать на дорогу. Ее призывал неслышимый звон колоколов какой-то деревенской церквушки, имени которой она не называла, да и вообще о ней никогда не говорила. Маркусу не приходилось встречать ее в часовне. Если она сюда и заходила, то, должно быть, в те часы, когда он был занят с Джорджем в операционной. Маркус думал, что ему не было бы неприятно, если бы они разделяли это святилище, если бы Летти иногда тихонько входила в часовню и сидела в доброжелательном молчании рядом с ним. Он ничего о ней не знал, кроме того, что она когда-то была гувернанткой Хелины Крессет, и понятия не имел, зачем ей понадобилось возвращаться в Манор после всех прошедших лет. Но с ее молчаливостью и добрым здравомыслием она казалась Маркусу тихим озером, тогда как он чувствовал, что в доме, да и в его собственном встревоженном мозгу, подспудные течения глубоки и бурны.

Из остальных обитателей Манора только Мог посещал деревенскую церковь, где он был неизменным участником церковного хора. Маркус подозревал, что во время вечерни все еще мощный баритон Мога становился для садовника способом выразить свою – хотя бы частичную – преданность деревне в ее противостоянии Манору, преданность старому распорядку, а не новому. Мог будет работать у чужака, пока мисс Крессет ведает делами и пока заработок хороший, но мистер Чандлер-Пауэлл может купить лишь строго отмеренную порцию его лояльности.

Помимо креста на алтаре, единственным знаком, что эта келья стоит в каком-то смысле отдельно от ее окружения, была бронзовая мемориальная доска, вмурованная в стену у двери:

Памяти Констанс Урсулы, 1896–1928,

супруги сэра Чарлза Крессета, здесь обретшей покой

Молящийся сильней, поверь,

И на земле под небесами, и в океане под волнами,

В святом чертоге веры – в храме,

Там, где вопрос – уже ответ,

Где поиск – обретенья свет,

Где стук откроет дверь.

«Памяти супруги», но не «любимой супруги», а умерла она в тридцать два года. Значит, недолгий брак. Маркус отыскал происхождение стиха, столь отличного от обычных мемориальных текстов: оказалось, что это строки поэта восемнадцатого века Кристофера Смарта,[8] однако о Констанс Урсуле справки наводить Маркус не стал. Как все другие в доме, он не решался говорить с Хелиной о ее семье. Однако он считал бронзовую доску неуместным вторжением – в этой часовне все должно быть просто: камень и дерево.

Ни в одном из других мест в Маноре не было такого покоя, даже в библиотеке, где Маркус иногда сидел в полном одиночестве. Там всегда присутствовал страх, что это одиночество может быть вот-вот нарушено, что вдруг откроется дверь, и он услышит слова, которые ужасали его с самого детства: «Ах вот ты где, Маркус, а мы тебя давно ищем!» Но никто никогда не искал его в часовне. Странно, что эта каменная келья хранила такой покой. Ведь даже алтарь был напоминанием о конфликтах. В переменчивые дни Реформации здесь проходили теологические диспуты между местным священником, отстаивавшим старую веру, и тогдашним сэром Френсисом Крессетом, склонным принять новое течение мысли и новую обрядность. Нуждаясь в алтаре для своей часовни, он ночью отрядил в деревню группу мужчин из своих домочадцев – украсть алтарь из придела Богоматери – святотатство, вызвавшее разрыв Манора с церковью, затянувшийся на несколько веков. Позднее, во время гражданской войны,[9] Манор недолгое время был занят солдатами парламента после успешной для них схватки с противником, и тела погибших роялистов уложили на каменный пол часовни.

Маркус постарался отбросить эти размышления и воспоминания и сосредоточиться на собственной дилемме. Нужно было принять решение – и принять его незамедлительно: оставаться ли в Маноре или отправиться с группой хирургов в Африку? Он знал, чего хочет его сестра, он сам стал видеть в этом разрешение всех своих проблем, но не станет ли это дезертирством, побегом не только с места работы? Ведь он расслышал в голосе своего любовника и гнев, и мольбу. Эрик – он работал медбратом в операционной больницы Святой Анджелы – уговаривал его участвовать в гей-параде. Ссора не была неожиданной. Этот конфликт между ними возник далеко не в первый раз. Маркус помнил, что он сказал Эрику: «Я не вижу смысла в этом параде. Если бы я был гетеросексуалом, ты ведь не ожидал бы, что я выйду на центральную улицу демонстрировать свою сексуальную ориентацию. Зачем же нам это делать? Разве главное не в том, что мы имеем полное право быть такими, какие мы есть? Нам вовсе нет необходимости это как-то оправдывать, демонстрировать, заявлять об этом на весь мир. Я не вижу, с какой стати моя сексуальность должна интересовать кого-то, кроме тебя».

Он пытался забыть об ожесточенности последовавшей за этим ссоры, о том, как под конец у Эрика сорвался голос, забыть его лицо, залитое слезами, – лицо обиженного ребенка.

– Твой поступок не имеет никакого отношения к тому, что все это наше личное дело, ты просто удираешь, – сказал тогда Эрик. – Ты стыдишься того, какой ты, ты стыдишься меня. И то же самое происходит с твоей работой. Ты остаешься с Чандлером-Пауэллом, растрачивая свои способности на кучку тщеславных, расточительных, богатых теток, одержимых заботами о своей внешности, когда ты мог бы работать на полной ставке здесь, в Лондоне. Ты мог бы найти здесь работу. Наверняка мог бы.

А он ответил:

– Так я и не собираюсь растрачивать свой талант. Я еду в Африку.

– Бежишь от меня?!

– Нет, Эрик. От себя.

– Но ты не сможешь это сделать – никогда. Никогда, никогда!

Слезы Эрика и захлопнувшаяся дверь – последнее, что ему запомнилось.

Маркус смотрел на алтарь так упорно, что крест стал расплываться, превращаясь в колеблющуюся дымку. Он закрыл глаза и вдохнул сырой, холодный запах часовни, ощутил твердое дерево скамьи, упирающейся ему в спину. Вспомнил последнюю сложную операцию в больнице Святой Анджелы, где он ассистировал Чандлеру-Пауэллу. То была пожилая пациентка из бесплатного отделения, ее лицо разодрала собака. Женщина до этого была уже больна, при ее диагнозе могла бы прожить, самое большее, еще год, но с каким терпением, с каким умением Джордж долгие часы восстанавливал, буквально составлял ее лицо, чтобы оно могло выдержать недобрые взгляды окружающего мира! Ничто не оставлялось без внимания, ничто не делалось поспешно или вынужденно. Какое право имел такой хирург растрачивать свое призвание и способности – пусть всего лишь три дня в неделю – на богатых женщин, которым не нравилась форма носа, губ или груди и которые желали продемонстрировать обществу, что они могут позволить себе оплату его услуг… Что же здесь было для него таким важным, что он уделял время работе, которую мог выполнить другой, менее талантливый хирург, и нисколько не хуже?

Однако уйти от него сейчас означало бы предать человека, который восхищал Маркуса более всех на свете. Не уйти – означало бы предать самого себя и Кэндаси, сестру, которая, любя его, понимала, что он должен вырваться на свободу, и убеждала его собрать волю в кулак и действовать. Ей самой всегда хватало силы воли. Маркус ночевал в Каменном коттедже и проводил там достаточно времени, когда болел их отец, так что имел представление о том, каково приходилось его сестре в те два года. А теперь она оставалась здесь, когда ее работа в университете закончилась и перспектив найти другое место не намечалось. А тут еще его план уехать в Африку. Именно этого она для него и хотела, над этим работала, всячески его поощряла, но он знал, что с его отъездом она почувствует себя совсем одинокой. Он собирался бросить двух людей, которые его любили, Кэндаси и Эрика, и Джорджа Чандлера-Пауэлла, человека, которым более всего восхищался.

Он сам испортил себе жизнь. Какая-то часть его натуры – робкая, вялая, лишенная уверенности – ввергла его в это состояние вечной нерешительности, привела к желанию плыть по течению, ожидая, чтобы трудности разрешились сами собой, словно он уверовал в благосклонное провидение, которое станет действовать в его пользу, если ничего не требовать. За те три года, что он провел в Маноре, сколько в его поведении определялось этим? И сколько – его преданностью, благодарностью, чувством удовлетворения от возможности учиться у человека, достигшего вершин своей профессии, нежеланием подвести этого человека? Все это, несомненно, сыграло свою роль, однако, по существу, он оставался в Маноре потому, что это было легче, чем отважиться принять решение. Но теперь он отважится на это. Он вырвется на свободу, и не только физически. В Африке он сможет работать совсем иначе, более глубоко, с более значимыми результатами, чем все, что он до сих пор делал в Маноре. Ему необходимо взяться за что-то новое, и если он и правда бежит, он бежит к людям, которые отчаянно нуждаются в его способностях и умении: к большеглазым детям, страдающим от отвратительной незалеченной заячьей губы, к жертвам проказы, которые нуждаются в том, чтобы их принимали в больницы, в том, чтобы их снова сделали целыми, к тем, кто в шрамах, кто изуродован, – к отверженным. Ему нужно вдохнуть в себя более сильные запахи. Если он теперь не поговорит с Чандлером-Пауэллом, ему никогда не хватит мужества действовать.

Он с трудом поднялся – все тело словно застыло – и, как старик, двинулся к двери; затем, постояв с минуту, решительно зашагал к Манору, словно воин, идущий в бой.

10

Маркус нашел Джорджа в операционном блоке. Тот был один и с увлечением занимался пересчетом только что полученных хирургических инструментов, тщательно проверяя каждый предмет, поворачивая его в руках и так, и сяк и осторожно, прямо-таки с почтением возвращая инструмент на его место на лотке. Это входило в обязанности ассистента операционного блока, и Джо Маскелл должен был приехать завтра к семи часам утра, чтобы подготовить все необходимое к первой операции. Маркус понимал – такая проверка инструментов не означает, что Чандлер-Пауэлл не очень-то доверяет Джо: он никогда не нанимал тех, кому не мог полностью доверять. Но здесь он был в своей стихии, отдавался двум своим пристрастиям – своей работе и своему дому и, как ребенок, выбирал себе любимые игрушки.

– Мне хотелось бы отвлечь вас на два слова, если вы располагаете временем, – сказал Маркус.

Даже на его собственный слух, голос у него прозвучал неестественно, оказался необычайно высоким. Чандлер-Пауэлл не поднял на него взгляда.

– Все зависит от того, что означают эти «два слова», – произнес он. – Действительно два слова или серьезный разговор?

– Думаю, серьезный разговор.

– Тогда я закончу здесь, и мы пройдем в мой служебный кабинет.

Маркусу в этом предложении увиделось что-то пугающее. Оно слишком напоминало вызов в кабинет отца в детские годы. Хотелось бы поговорить сразу, покончить с этим. Но он ждал, пока не был задвинут последний ящик; после этого Чандлер-Пауэлл первым вышел из блока, Маркус последовал за ним. Они прошли в сад, затем через черный ход и холл в служебный кабинет Джорджа. Летти Френшам сидела там за компьютером, но, когда они вошли, вполголоса пробормотала какие-то извинения и тихо вышла из комнаты. Чандлер-Пауэлл уселся за письменный стол, указал Маркусу на стул и теперь сидел молча. Маркус попытался убедить себя, что это молчание – вовсе не признак тщательно сдерживаемого нетерпения.

Было непохоже, что Джордж заговорит первым, так что Маркус сказал:

– Я принял решение насчет Африки. Я хотел сообщить вам, что наконец решил присоединиться к группе мистера Гринфилда. Я был бы признателен вам, если бы вы смогли отпустить меня через три месяца.

– Я так понимаю, – ответил ему Чандлер-Пауэлл, – что вы ездили в Лондон и разговаривали с мистером Гринфилдом. У меня нет сомнений, что он говорил вам о некоторых связанных с этим проблемах, в частности – о проблеме вашей будущей карьеры.

– Да, говорил.

– Мэтью Гринфилд – один из лучших пластических хирургов в Европе, возможно – один из шести лучших хирургов в мире. Он к тому же непревзойденный преподаватель. Мы можем не сомневаться в его квалификации – ЧККХ, ЧККХ (пласт.), магистр хирургии. Он отправляется в Африку преподавать и основать там центр высокого мастерства. Именно этого и хотят африканцы – научиться справляться своими силами, чтобы белые не приезжали ни руководить, ни делать все за них.

– Я и не думал о том, чтобы руководить или делать все за них – просто хочу помочь. Там ведь столько всего надо сделать. Мистер Гринфилд полагает, что я могу быть полезен.

– Разумеется, он так полагает, иначе не захотел бы зря тратить ни свое время, ни ваше. Но что именно, по вашему мнению, вы можете предложить? Вы – ЧККХ и вполне компетентный хирург, но вы не умеете преподавать, вы пока не можете в одиночку справляться с особо трудными случаями. Даже один год, проведенный в Африке, серьезно помешает вашей карьере, то есть если вы собираетесь чего-то добиться в вашей профессии. Вам не очень помогло пребывание здесь – и я вас об этом предупреждал, когда вы впервые сюда приехали. Новая программа ММК – модернизации медицинских кадров – ужесточает планы повышения квалификации, делает их менее гибкими. Больничные врачи-стажеры стали оплачиваться учебными фондами, и всем нам известно, какую путаницу создало правительство в этих делах: старшие специалисты больниц отстранены, специализированную хирургическую подготовку проходят врачи приемных отделений, и бог знает, сколько все это продлится, пока оно придумает что-нибудь новенькое – еще больше бумаг для заполнения, больше бюрократии, больше препон людям, старающимся продвинуться в своей профессии. Но ясно одно: если вы хотите достичь чего-то в хирургии, вам необходимо быть включенным в план повышения квалификации, а эти планы стали весьма негибкими. Возможно, и удалось бы включить вас в текущую программу, тут я могу попробовать помочь, но из этого ничего не выйдет, если вы удираете в Африку. И ведь вы делаете это не из религиозных побуждений. Я не стал бы вам сочувствовать, если бы это было так, но хотя бы мог понять… нет, не понять – принять. Такие люди встречаются, но я никогда не предполагал, что вы особенно религиозны.

– Нет, я не думаю, что мог бы так о себе сказать.

– Тогда что вы можете о себе сказать? Что хотите облагодетельствовать весь мир? Или испытываете чувство постколониальной вины? Я представляю, что оно все еще довольно широко распространено.

– Джордж, там я смогу делать полезную работу. Мне нечего сказать кроме того, что я глубоко убежден – Африка пойдет мне на пользу. Я же не могу без конца оставаться в Маноре, вы сами говорили об этом.

– Я и не прошу вас остаться. Я прошу вас всерьез задуматься о том, в каком направлении пойдет ваша карьера. То есть если вы хотите добиться чего-то в хирургии. Однако мне вовсе не хочется зря тратить слова на уговоры, если вы приняли решение. Я предлагаю вам еще раз все обдумать, а пока учту, что должен найти вам замену через три месяца.

– Я понимаю, что это причинит вам неудобство, и очень сожалею об этом. И я понимаю, чем вам обязан. И благодарен. И всегда буду благодарен.

– Я думаю, вам незачем произносить жалкие фразы про благодарность. Это слово неуместно между коллегами. Мы договорились, что вы уезжаете через три месяца. Надеюсь, в Африке вы найдете то, что ищете – что бы это ни было. Или вы надеетесь там освободиться от чего-то такого, от чего стремитесь убежать? Ну а теперь, если у вас все, я хотел бы воспользоваться своим служебным кабинетом.

Но было еще кое-что, и Маркус собрался с духом, чтобы об этом сказать. Слова, разрушившие их отношения, были произнесены. Ничего хуже этого случиться уже не могло. Так что он сказал:

– Еще – об одной из пациенток. О Роде Грэдвин. Она сейчас здесь.

– Я знаю. И вернется через две недели – оперироваться, если только не решит, что ей не нравится Манор и что лучше ей лечь на одно из моих мест в больнице Святой Анджелы.

– Вы не думаете, что это было бы более удобно?

– Ей или мне?

– На самом деле я хотел спросить: неужели вы собираетесь поощрять появление журналистов-расследователей у себя в Маноре? Ведь если появится одна, за ней могут последовать другие. И я могу представить себе, что эта Грэдвин напишет. «Богатые дамы тратят целые состояния из-за того, что недовольны своей внешностью. Неоценимые способности хирургов могли бы найти лучшее применение». Она отыщет что-нибудь такое, что можно подвергнуть критике, ведь это ее работа. А пациенты рассчитывают на нашу осмотрительность и ждут от нас абсолютной конфиденциальности. Я что хочу сказать: разве не в этом цель загородной клиники?

– Не только в этом. И я не намерен проводить различия между пациентами на каких бы то ни было основаниях, кроме медицинских. Откровенно говоря, я и пальцем бы не пошевелил, чтобы заткнуть рот популярной прессе. Глядя на махинации и ухищрения правительственных кругов, понимаешь, что нам необходима некая организация, достаточно сильная, чтобы время от времени кричать об этом. Когда-то я верил, что живу в свободной стране. Теперь мне приходится принять, что это не так. Но у нас хотя бы есть свободная пресса, и я готов примириться с некоторой долей вульгарности, популизма, сентиментальности и даже порой – с неверными трактовками, лишь бы не мешать ей оставаться свободной. Я полагаю, на вас наседала Кэндаси. Сами вы вряд ли додумались бы до этого. Если у нее и имеются личные причины для неприязни к мисс Грэдвин, так ведь ей вовсе нет необходимости с ней общаться. Это не требуется, пациенты – не ее забота. Ей не придется с ней видеться ни сейчас, ни когда она снова приедет. Я выбираю своих пациентов не для того, чтобы доставить удовольствие вашей сестре. А теперь, если вам нечего больше мне сказать, я уверен, нам обоим есть чем заняться. Во всяком случае, мне.

Джордж поднялся из-за стола и встал у двери. Не произнеся больше ни слова, Маркус прошел мимо него, задев его рукав, и вышел из дома. Он чувствовал себя будто неумелый слуга, выгнанный с позором. Джордж был его учителем, которого он почитал, перед которым чуть ли не преклонялся многие годы. А теперь он с ужасом осознал, что чувство, обуявшее его, близко к ненависти. Им овладела постыдная, предательская мысль – почти надежда. Что, если случится так, что все западное крыло, все это предприятие придется закрыть, если вдруг произойдет несчастье: пожар, инфекция, скандал? Если иссякнет поток богатых пациенток, как сможет Чандлер-Пауэлл продолжать свое дело? Маркус попытался запретить своему воображению рисовать позорные картины, но остановить это было невозможно, и, вызвав отвращение у него самого, ему представилось несчастье, позорнее и страшнее которого не бывает – смерть пациентки.

11

Чандлер-Пауэлл подождал, пока затихнут шаги Маркуса, потом вышел из Манора – повидать Кэндаси Уэстхолл. Он не собирался тратить эту среду на споры с Маркусом или его сестрой, но теперь, когда решение принято, неплохо было бы выяснить, что собирается делать сама Кэндаси. Мало приятного, если она тоже решит уйти, но естественно предположить, что теперь, после смерти отца, она в следующем семестре захочет вернуться на свое прежнее место работы – в университет. Даже если это не входит в ее планы, ее работа в Маноре – она замещает Хелину, когда та уезжает в Лондон, и помогает в офисе – вряд ли может считаться достойной карьерой. Джордж терпеть не мог вмешиваться в управление хозяйственными делами Манора, но если Кэндаси теперь собирается от них уйти, чем скорее он об этом узнает, тем лучше.

Он прошел по дорожке к Каменному коттеджу в по-зимнему нестойком сиянии солнца и по дороге заметил, что у Розового коттеджа стоит заляпанный грязью спортивный автомобиль. Значит, приехал кузен Уэстхоллов, Робин Бойтон. Джордж вспомнил, что Хелина как-то упоминала об этом с заметным отсутствием энтузиазма; он подозревал, что ее чувства разделяют и Уэстхоллы. Бойтон не имел обыкновения заказывать коттедж заранее, но поскольку коттедж оказался не занят, Хелине, очевидно, трудно было найти повод для отказа.

Джордж всегда с интересом отмечал, как изменился вид Каменного коттеджа с тех пор, как в нем около двух с половиной лет назад поселились Кэндаси и ее отец. Кэндаси оказалась усердным садоводом. Чандлер-Пауэлл подозревал, что это было для нее единственным законным поводом отойти от постели Перегрина Уэстхолла. Сам он только раз посетил старика перед смертью, но знал (и догадывался, что об этом знает вся деревня), что старик был эгоистичным, вздорным и неблагодарным пациентом, ухаживать за которым – тяжкое испытание. И вот теперь, когда отец умер, а Маркус собирался покинуть Англию, Кэндаси, освободившись от этого чуть ли не рабства, несомненно захочет сама планировать свое будущее.

Кэндаси, в старом твидовом пиджаке и вельветовых брюках, заправленных в сапоги, которые она специально держала для работы в саду, чистила граблями лужайку позади дома. Густые темные волосы она спрятала под шерстяной шапкой, натянутой по самые уши. Шапка подчеркивала ее поразительное сходство с отцом: крупный нос, глубоко сидящие глаза под прямыми, кустистыми бровями, рот с длинными и тонкими губами. Волевое, бескомпромиссное лицо, которое, при том, что волосы были скрыты шапкой, выглядело одновременно и мужским, и женским. Как странно, что уэстхолловские гены выпали именно так: ведь это у Маркуса, а не у нее, черты старика оказались смягчены почти до женственной нежности.

Увидев Джорджа, Кэндаси прислонила грабли к стволу дерева и подошла поздороваться.

– Доброе утро, Джордж, – сказала она. – Кажется, я понимаю, почему вы пришли. Я как раз собиралась сделать перерыв и выпить кофе. Заходите, пожалуйста.

Она провела его через боковую дверь, которой чаще всего пользовалась, в бывшую кладовку, где каменные стены и пол делали помещение похожим скорее на надворное строение, удобное хранилище вышедшего из употребления инвентаря. Здесь главное место занимал валлийский кухонный шкаф с открытыми полками, увешанный множеством разнообразных кружек и чашек, связками ключей, уставленный стопками тарелок и блюд. Следом за Кэндаси Джордж вошел в смежную с кладовкой маленькую кухню. На кухне царил безупречный порядок, и Джордж подумал, что давно пора что-то предпринять, чтобы все тут расширить и модернизировать, и подивился, что Кэндаси, о которой говорили, что она прекрасно готовит, никогда не жаловалась.

Она включила кофеварку, взяла из буфета две кружки, и они молча стояли, ожидая, пока кофе будет готов. Кэндаси достала из холодильника молочник, и оба прошли в гостиную. Сидя напротив нее за квадратным столом, Джордж снова подумал о том, как мало было сделано в самом коттедже. Большая часть мебели принадлежала Кэндаси, была привезена со склада. Некоторые предметы могли вызвать зависть, другие были слишком громоздки для малого пространства. Три стены занимали книжные полки, привезенные Перегрином Уэстхоллом как часть его библиотеки, когда старик приехал сюда из дома для престарелых. Он завещал библиотеку своему старому колледжу, и те книги, которые стоило хранить, колледж забрал. Стены с полками теперь походили на пчелиные соты, между оставшимися книгами зияли пустые места, а нежеланные томики уныло заваливались друг на друга, словно печальные символы отверженности. Вообще в комнате царила атмосфера какой-то временности и утраты. Только небольшая дубовая скамья с мягкими подушками, стоявшая перед камином, обещала некоторый комфорт.

Джордж начал без всяких предисловий:

– Маркус только что сообщил мне новость, что собирается через три месяца уехать в Африку. Интересно, насколько здесь сказалось ваше влияние? План этот не кажется мне таким уж разумным…

– Не предполагаете же вы, что мой брат не способен сам принимать решения о том, как ему жить дальше?

– Он вполне способен принимать решения. А вот чувствует ли он себя свободным выполнять их – совсем другое дело. Тут вы явно на него повлияли. Я удивился бы, если бы это обошлось без вас. Вы восемью годами старше брата. При том, что ваша мать почти все его детство проболела, нет ничего удивительного, что он к вам прислушивается. Ведь, более или менее, это вы его растили, не так ли?

– Кажется, вы довольно много знаете о нашей семье. Если я и повлияла на брата, то лишь в том, что одобряла его. Ему давно пора уйти отсюда. Я понимаю, Джордж, это вам неудобно, он и сам об этом сожалеет, мы оба сожалеем. Но вы найдете кого-нибудь. Вы узнали о такой возможности год назад. У вас, наверное, уже есть на примете кто-то, кем можно заменить Маркуса.

Кэндаси была права – так оно и было. Ушедший на пенсию хирург, работавший в той же области, что и сам Джордж, врач высочайшей компетентности, если не сказать – блестящий, с радостью станет ассистировать ему три дня в неделю.

– Не в этом суть, – возразил ей Джордж. – Меня тревожит другое. Что Маркус предполагает делать? Остаться в Африке навсегда? Это вряд ли вероятно. Проработать там год-два и вернуться домой? Что будет ждать его здесь? Ему нужно серьезно подумать над тем, что он намерен сделать со своей жизнью.

– Так это нужно нам всем, – ответила Кэндаси. – Маркус уже подумал. Он убежден, что это – именно то, что ему необходимо сделать. Сейчас, когда папино завещание утверждено судом, деньги уже можно получить. Он не станет обузой для Африки. Он поедет не с пустыми руками. Вы-то несомненно можете понять такую вещь, как необходимость сделать то, что каждая жилка, каждый нерв вашего тела ощущает как ваше предназначение. Разве вы сами не построили свою жизнь именно так? Разве все мы в тот или иной момент не принимаем решение, которое – как мы уверены – абсолютно правильно, потому что мы убеждены, что какое-то мероприятие, какая-то перемена совершенно необходимы? И даже если оно повлечет за собой провал, противиться ему будет еще большим провалом. Думаю, есть люди, которые сочли бы, что это зов Божий.

– В случае с Маркусом, как мне представляется, это скорее предлог для бегства.

– Но иногда наступает пора и для бегства. Маркусу необходимо уйти из этого места, от этой работы, от Манора, от вас.

– От меня? – Вопрос прозвучал спокойно, без гнева, словно это было предположение, которое Джорджу следовало обдумать. По лицу его ничего прочесть было нельзя.

А Кэндаси ответила:

– От вашего успеха, от вашего блеска, от вашей репутации, от вашей харизмы. Он должен стать самостоятельным, должен стать самим собой.

– Я и не сознавал, что мешаю ему стать самим собой – что бы это ни значило.

– Конечно, вы не сознавали этого. Потому-то ему и нужно уехать, и я должна ему помочь.

– Вы будете по нему скучать.

– Да, Джордж. Я буду скучать.

Опасаясь показаться неделикатным, стараясь, чтобы в его тоне не прозвучало бестактное любопытство – но ведь ему необходимо было это узнать, – он спросил:

– А вы? Не захотите ли вы остаться здесь на некоторое время? Если захотите, я знаю – Хелина будет рада принять вашу помощь. Кто-то же должен замещать ее, когда она уезжает в Лондон. Однако я полагаю, вы предпочтете вернуться в университет?

– Нет, Джордж, это невозможно. Они там решили закрыть Классический факультет. Недостаточно желающих. Мне предложили полставки на одном из новых факультетов, которые сейчас создаются – Сравнительное изучение религий или Британские исследования, что бы под этими названиями ни подразумевалось. Ни на том, ни на другом факультете я преподавать не могу – недостаточно компетентна. Так что в университет я не вернусь. Буду рада остаться здесь хотя бы на полгода, после того как уедет Маркус. За девять месяцев, думаю, я смогу решить, что стану делать. Но с отъездом Маркуса ничто не может оправдать мое проживание здесь без арендной платы. Если вы согласитесь, чтобы я вносила какие-то деньги, я была бы рада остаться в коттедже, пока не решится вопрос о том, куда я отправлюсь.

– В этом нет необходимости. Мне не хотелось бы вводить здесь у нас никакой арендной платы, но если вы сможете остаться на девять месяцев или дольше, это будет прекрасно – если Хелина согласится.

– Я, разумеется, у нее спрошу, – пообещала Кэндаси. – Мне хотелось бы сделать здесь кое-какие изменения. Пока отец был жив, он терпеть не мог никакой сутолоки и шума, особенно каких-нибудь рабочих в доме, так что смысла затевать что-то просто не было. Но кухня наводит уныние и слишком мала. Думаю, если вы предполагаете после моего отъезда использовать этот коттедж для сотрудников или для гостей, вам что-то надо будет здесь сделать. Разумно было бы переделать бывшую кладовку под кухню и увеличить гостиную.

Сейчас Чандлер-Пауэлл не имел ни малейшего желания обсуждать состояние кухни. Поэтому он сказал:

– Что ж, обсудите это с Хелиной. А о стоимости ремонта коттеджа лучше будет поговорить с Летти. Это надо сделать. Думаю, мы можем позволить себе кое-что обновить.

Он уже допил кофе и выяснил то, что ему нужно было знать, однако, прежде чем он успел подняться на ноги, Кэндаси заговорила снова:

– Есть еще одна проблема. Здесь сейчас находится Рода Грэдвин, и я слышала, она вернется через две недели – оперироваться. У вас есть частные места в больнице Святой Анджелы. В любом случае Лондон – гораздо более подходящее для нее место. Если она останется здесь, она начнет скучать, а в этом состоянии женщины вроде нее наиболее опасны. А она очень опасна.

Значит, он оказался прав. За этой одержимостью Родой Грэдвин крылась Кэндаси.

– Опасна в каком смысле? – спросил он. – Кому опасна?

– Если бы я это знала, я бы меньше беспокоилась. Вы сами должны кое-что знать о ее репутации – то есть если вы хоть что-то читаете, кроме медицинских журналов. Она – журналист-расследователь самого худшего пошиба. Она вынюхивает сплетни, как свинья трюфели. Она ставит себе цель разузнавать о людях такие детали, которые навлекают на них беды, или причиняют им боль, или еще хуже того, и приятно щекочут нервы великой британской публике, если становятся этой публике известны. Она продает секреты других за деньги.

– По-моему, вы явно преувеличиваете, – возразил Джордж. – Но даже если это действительно так, это не оправдало бы моего отказа лечить ее там, где она предпочитает лечиться. Откуда такая тревога? Она не разыщет здесь ничего такого, что может возбудить ее аппетит.

– Как вы можете быть уверены? Она что-нибудь да разыщет.

– Но чем я мог бы оправдать свое сообщение, что ей нельзя сюда вернуться?

– Зачем вам возбуждать ее антагонизм? Просто сообщите, что произошла двойная регистрация и вы обнаружили, что ее место занято.

Джордж едва сдерживал раздражение. Это было непростительное вторжение в его руководство пациентами. Он спросил:

– Кэндаси, в чем, собственно, дело? Вы обычно рациональны. А это пахнет паранойей.

Она раньше его прошла в кухню и принялась мыть чашки. Вылила остатки из кофеварки. Помолчав с минуту, проговорила:

– Иногда я сама задаю себе этот вопрос. Признаю, это кажется притянутым за уши и иррациональным. В любом случае я не имею права вмешиваться, но не думаю, что пациенты, приезжающие сюда, чтобы укрыться от общества, будут в восхищении, оказавшись в одной компании со скандально известной журналисткой. Только вам незачем беспокоиться. Я с ней не увижусь ни теперь, ни когда она возвратится. Не собираюсь бросаться на нее с кухонным ножом. Откровенно говоря, она этого не стоит.

Кэндаси проводила его до двери. Джордж сказал:

– Я вижу, Робин Бойтон приехал. Кажется, Хелина упоминала, что он снял коттедж. Зачем он здесь, вы не знаете?

– Он сказал, потому что здесь Рода Грэдвин. Выясняется, что они – друзья, и он полагает, что ей может понадобиться его общество.

– На одни сутки? Он что, планирует остановиться в Розовом коттедже, когда она вернется на операцию? Если он приедет, он с ней не увидится, да и сейчас он ее тоже не увидит. Она совершенно четко дала понять, что едет сюда, рассчитывая на полное уединение, и я сделаю все возможное, чтобы это уединение ей обеспечить.

Закрывая за собой калитку, он задавался вопросом, в чем же все-таки могло быть дело? Должна быть какая-то серьезная личная причина для антипатии, которая в ином случае казалась совершенно необъяснимой. Может быть, Кэндаси экстраполировала на Роду Грэдвин мучительное разочарование тех двух лет, что она вынуждена была ухаживать за вздорным, никого не любящим стариком, с перспективой потерять работу? А тут еще Маркус со своим планом уехать в Африку. Она могла поддержать его решение, но оно вряд ли могло ее обрадовать. Однако, решительными шагами направившись к Манору, Джордж выбросил из головы Кэндаси Уэстхолл с ее проблемами и сосредоточился на своих собственных. Он найдет замену Маркусу, а если Флавия решит, что настало время уйти, он и с этим справится. Она стала утрачивать спокойствие. Признаки этого беспокойства, при всей его занятости, замечал даже он сам. Вероятно, пришло время прекратить их отношения. Сейчас, с наступлением рождественских каникул и при том, что работы становится все меньше, ему нужно собраться с силами и покончить с этим.

Вернувшись в Манор, он решил поговорить с Могуорти, который, вероятно, работал сейчас в саду, пользуясь неожиданным и нестойким периодом солнечных зимних дней. Нужно было высаживать луковицы, и Джорджу следовало поинтересоваться планами Хелины и Мога на грядущую весну. Он вышел в северную дверь, ведущую на террасу и в регулярный сад. Могуорти нигде не было видно, зато Джордж заметил две женские фигуры, направлявшиеся к проходу в живой изгороди из буковых кустов, чтобы пройти в розарий. Та, что поменьше ростом, была Шарон, а в ее спутнице он узнал Роду Грэдвин. Значит, Шарон показывает Роде сад; эту задачу обычно, по просьбе гостя, выполняла Хелина или Летти. Он стоял, наблюдая за этой странной парой, пока они не скрылись из виду: они шли бок о бок, близко друг к другу, явно беседуя, Шарон запрокидывала голову, вглядываясь в лицо своей спутницы. Их вид почему-то расстроил Джорджа. Дурные предчувствия Маркуса и Кэндаси не столько встревожили, сколько вызвали у него раздражение, но сейчас впервые он почувствовал укол тревоги, ощущение, что нечто, не поддающееся контролю и, возможно, опасное, вторглось в его владения. Мысль была слишком иррациональной, на грани безотчетного предрассудка, анализировать ее всерьез не имело смысла, и он решительно ее отбросил. Но все же казалось странным, что Кэндаси, человек высокоинтеллектуальный и обычно столь рациональный, была так одержима Родой Грэдвин. Может быть, она что-то знала об этой женщине, чего не знал он, и не пожелала признаться?

Джордж решил не искать Могуорти и, снова вернувшись в Манор, плотно закрыл за собой дверь.

12

Хелина знала, что Чандлер-Пауэлл пошел в Каменный коттедж, и не была удивлена, когда через двадцать минут после его возвращения в офисе появилась Кэндаси.

Без всяких предисловий Кэндаси сказала:

– Мне надо бы кое-что с вами обсудить. На самом деле две проблемы. Прежде всего – Рода Грэдвин. Я вчера видела, как она приехала… Честно говоря, я видела, как мимо проехал «БМВ», и решила, что это ее машина. Когда она уезжает?

– Она не уезжает. Во всяком случае, не сегодня. Она зарегистрировалась на вторые сутки.

– И вы согласились?

– Вряд ли я сумела бы ей отказать, тем более – без объяснений. А объяснений никаких не нашлось. Палата была свободна. Я звонила Джорджу: мне показалось, что он вовсе не встревожен.

– С чего бы ему тревожиться? Еще один дневной доход – и никакого беспокойства для него лично.

– Но ведь и для нас тоже никакого беспокойства, – возразила Хелина.

Она произнесла это без неприязни. По ее мнению, Джордж Чандлер-Пауэлл вел себя вполне разумно. Но она найдет время поговорить с ним об этих «суточниках». Неужели и правда так уж необходимо предварительно знакомиться с условиями пребывания в клинике? Ей вовсе не хотелось, чтобы Манор превращался в отель, предоставляющий ночлег и завтрак. Однако, если подумать, может быть, правильнее вообще не поднимать разговора об этом. Джордж всегда был тверд как камень в своем убеждении, что пациенты должны иметь возможность заранее увидеть, где их будут оперировать. Любое вмешательство в его решения по поводу клиники окажется для него нетерпимым. Их отношения так никогда и не были четко определены, но оба знали свой статус. Он не вмешивался в управление хозяйством Манора; она не касалась клиники.

– И она вернется? – спросила Кэндаси.

– Полагаю, что да, чуть больше, чем через две недели. – Ответом Хелине было молчание. Она спросила: – Почему это вас так беспокоит? Она такая же пациентка, как все другие. Она зарегистрировалась на реабилитационную неделю после операции, но я сомневаюсь, что она сможет пробыть здесь весь курс, ведь сейчас декабрь. Скорее всего ей захочется вернуться в город. Так она решит или иначе, я не понимаю, почему она вдруг доставит нам больше неприятностей, чем другие пациентки. Может быть, даже меньше.

– Все зависит от того, что считать неприятностями. Она – журналист-расследователь. Она всегда в поиске: ищет сюжеты. А если ей понадобится материал для новой статьи, она его найдет, даже если это будет всего-навсего диатриба – обличение тщеславия и глупости какой-нибудь из наших пациенток. В конце концов, им же гарантирована не только безопасность, но и секретность. Не понимаю, как вы можете надеяться сохранить секретность, если здесь будет находиться журналист-расследователь. Особенно такой, как она.

Хелина возразила:

– Если учесть, что в это время здесь будут находиться только две пациентки, сама она и миссис Хеффингтон, ей вряд ли удастся найти более одного примера тщеславия и глупости для такой статьи. – Но подумала: «Тут кроется что-то большее. С чего бы вдруг Кэндаси стала беспокоиться, будет ли клиника процветать или потерпит крах теперь, когда ее брат собирается уехать?» И спросила: – Но у вас это что-то личное, не так ли? Должно быть, так?

Кэндаси отвернулась. Хелина пожалела о своем внезапном порыве, побудившем ее задать этот вопрос. Им обеим хорошо работалось вместе, они уважали друг друга – хотя бы в профессиональном отношении. Не время было исследовать недоступные территории: она понимала, что там, как и в ее собственном случае, вывешена табличка «Посторонним вход воспрещен».

Обе молчали. Потом Хелина напомнила:

– Вы говорили о двух проблемах.

– Я спросила у Джорджа, смогу ли остаться здесь еще на шесть месяцев, может быть, даже на целый год. Я бы продолжала помогать вести счета и вообще в офисе, если вы считаете мою работу полезной. Естественно, поскольку Маркус уедет, я стала бы платить арендную плату за коттедж. Но я не хотела бы остаться, если вам это не по душе. И я должна предупредить вас, что на следующей неделе меня три дня в Маноре не будет. Я лечу в Торонто, уладить дела о выплате небольшой пенсии Грейс Холмс, сиделке, которая помогала мне ухаживать за отцом.

Стало быть, Маркус действительно уезжает. Значит, пришло ему время принять решение. Утрата ассистента – большое неудобство для Джорджа, но он, несомненно, найдет ему замену. И Хелина сказала:

– Нам было бы нелегко обойтись без вас. Я буду вам признательна, если вы сможете остаться, хотя бы на время. И я знаю, что Летти отнесется к этому точно так же. Значит, вы покончили с университетом?

– Университет покончил со мной. У них не хватает студентов, чтобы оправдать существование Классического факультета. Я, разумеется, понимала, что этого не избежать. В прошлом году они закрыли Физический факультет, чтобы расширить факультет Судебных наук, а теперь Классический факультет должен быть закрыт, а Теологический станет факультетом Сравнительного изучения религий. Когда придут к заключению, что это слишком трудно – а при теперешнем количестве поступающих к нам это несомненно случится, – тогда, вне всякого сомнения, вместо него возникнет Факультет изучения религий и средств массовой информации. Или факультет Духовных и судебных наук. Правительство, объявляющее своей целью добиться, чтобы пятьдесят процентов молодежи страны учились в университетах, и одновременно добивающееся, чтобы сорок процентов окончивших школу выходили оттуда необразованными, живет в мире фантазий. Только не позволяйте мне распространяться о высшем образовании. Я стала страшной занудой в этом вопросе.

«Так вот в чем дело, – подумала Хелина. – Она потеряла работу, теряет брата и теперь застрянет на полгода в этом коттедже, не имея ясного представления о собственном будущем». Глядя на профиль Кэндаси, Хелина вдруг почувствовала приступ жалости. Неожиданная эмоция быстро ее покинула, но сильно удивила. Она не могла представить, что способна позволить себе войти в положение Кэндаси. Виной всех ее бед был тот ужасный, деспотичный старик, который так медленно – целых два года – умирал у нее на руках. Почему же она не освободилась от него? Кэндаси ухаживала за ним так добросовестно, как могла бы ухаживать за отцом дочь викторианских времен, но ведь любви тут никакой не было. Никакой тонкости восприятия не требовалось, чтобы это увидеть. Сама Хелина по возможности держалась подальше от Каменного коттеджа, как, впрочем, и большинство сотрудников Манора. Однако правда о том, что там происходит, была всем известна из сплетен, из намеков, из того, что они сами видели и слышали. Отец всегда относился к дочери с презрением, разрушал ее уверенность в себе – и как женщины, и как ученого. Почему, с ее способностями, она не стала искать себе работу в более престижном университете, а не в этом, занимающем чуть ли не последнее место в университетской иерархии? Неужели старый тиран смог убедить ее, что она ничего лучшего не заслуживает? А ему самому нужно было все больше помощи, больше, чем Кэндаси могла ему обеспечить, даже с помощью районной сестры. Почему она не отправила его в дом для престарелых? Ему не понравилось в доме для престарелых в Борнмуте, где ухаживали за его отцом, но ведь существовали и другие дома, и у семьи не было недостатка в деньгах. Ходили слухи, что старик получил чуть ли не восемь миллионов фунтов в наследство от отца, который умер всего на несколько недель раньше сына. Теперь, когда завещание утверждено судом, Кэндаси и Маркус стали богаты.

Через пять минут Кэндаси ушла. Хелина подумала об их беседе. Было кое-что, о чем она не сказала Кэндаси. Это «кое-что» не представлялось ей особенно важным, однако могло послужить дополнительным источником раздражения. Настроение Кэндаси вряд ли улучшилось бы, если бы Хелина сообщила ей, что Робин Бойтон зарезервировал Розовый коттедж на сутки до операции мисс Грэдвин и на всю неделю ее реабилитации.

13

Четырнадцатого декабря, в пятницу, в восемь часов, после успешно завершенной операции над шрамом Роды Грэдвин Джордж Чандлер-Пауэлл сидел один в своей личной гостиной в восточном крыле. Это было уединение, которого он часто искал под конец операционного дня, и хотя сегодня у него оперировалась только одна пациентка, работа с ее шрамом оказалась гораздо сложнее и потребовала больше времени, чем он рассчитывал. В семь часов Кимберли принесла ему легкий ужин, к восьми все следы трапезы исчезли, а небольшой обеденный стол был сложен и убран. Джордж мог быть уверен, что два часа уединения ему обеспечены. Перед ужином он навестил пациентку, проверил, как ее успехи, а в десять он посмотрит ее снова. Сразу после операции Маркус уехал, чтобы провести ночь в Лондоне, и теперь, зная, что мисс Грэдвин находится в опытных руках Флавии, а сам он – у телефона, Джордж Чандлер-Пауэлл обратился мыслями к предстоящим ему личным удовольствиям. Не самым последним из них был графин «Шато-Пави» на маленьком столике у камина. Джордж подтолкнул горящие поленья, чтобы они ожили, убедился, что они правильно расположены, и устроился в своем любимом кресле. Дин перелил вино в графин, и Джордж рассудил, что через полчаса его уже можно будет пить.

Некоторые из лучших картин, которые он купил, когда приобрел Манор, находились в Большом зале и в библиотеке, но здесь висели его самые любимые. Среди них – шесть акварелей, завещанных ему одной из благодарных пациенток. Наследство было совершенно неожиданным, и потребовалось некоторое время, пока он вспомнил ее имя. Он благодарил судьбу, что пациентка явно разделяла его нелюбовь к чужеземным руинам и чужим пейзажам, так что все шесть акварелей были посвящены английским темам. Три вида – соборы: Кентерберийский – акварель Алберта Гудвина, Глостерский – Питера де Винта и Линкольнский – Гёртина. На противоположной стене Джордж поместил картину Роберта Хилла – один из видов Кента, и два морских пейзажа, один – Копли Филдинга, а другой – этюд Тёрнера к акварели «Прибытие английского пакетбота в Кале» – свой самый любимый.

Он перевел взгляд на книжный шкаф эпохи Регентства с книгами, которые он чаще всего обещал себе перечитать, некоторые – любимые с самого детства, другие – из библиотеки деда, однако сейчас, как это часто бывало в конце дня, он слишком устал – ему не хватало энергии наслаждаться слиянием с литературой, и он обратился к музыке. Сегодня его ждало особое наслаждение: новая запись «Семеле» Генделя, под управлением Кристиана Кёрнина, с меццо-сопрано Хилари Саммерс – любимой певицей Джорджа. Это была восхитительная музыка, чувственная и радостная, словно комическая опера. Он вставлял в плеер первый CD, когда в дверь постучали. Джорджа охватило раздражение, близкое к гневу. Мало кто решался беспокоить его в его личной гостиной, еще меньше людей к нему стучались. Прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась и вошла Флавия, резко захлопнув ее за собой и к ней прислонившись. Она была уже без сестринской шапочки, но все еще в униформе, и первые слова вырвались у Джорджа инстинктивно:

– Мисс Грэдвин? С ней все в порядке?

– Разумеется, с ней все в порядке. Разве иначе я была бы здесь? В шесть пятнадцать она заявила, что хочет есть, и я заказала ей ужин: консоме, яичницу из одного яйца, копченую лососину и лимонный мусс на десерт, если тебе это интересно знать. Ей удалось проглотить почти все, и она явно получала от этого удовольствие. Я оставила с ней сестру Фрейзер – до моего возвращения, потом она закончит дежурство и поедет к себе в Уэрем. Вообще-то я пришла вовсе не затем, чтобы обсуждать мисс Грэдвин.

Сестра Фрейзер – одна из повременного персонала. Джордж спросил:

– Если это не срочно, может быть, отложим до завтра?

– Нет, Джордж, не отложим. Ни до завтра, ни до послезавтра, ни до послепослезавтра… Ни до какого-либо другого дня, когда ты снизойдешь найти время, чтобы меня выслушать.

– Это займет много времени? – осведомился он.

– Больше, чем ты обычно готов мне уделить.

Он легко мог догадаться, что сейчас последует. Что ж, будущее их отношений должно быть решено – раньше или позже, и раз его вечер все равно испорчен, то почему бы не сделать это теперь? В последнее время всплески ее раздражения становились все более частыми, но этого еще ни разу не случалось здесь, когда они находились в Маноре. Джордж сказал:

– Я возьму куртку. Пройдемся под липами.

– В темноте? И ветер поднимается. Мы что, здесь поговорить не можем?

Но он уже сходил за курткой. Вернувшись и надев ее, он похлопал себя по карманам, проверяя, там ли ключи, и сказал:

– Поговорим на воздухе. Подозреваю, что разговор будет не очень приятным, а я предпочитаю, чтобы неприятные беседы велись вне стен этой комнаты. Тебе лучше взять пальто. Встретимся у двери.

Не было нужды объяснять, у какой именно двери. Только дверь на первом этаже западного крыла вела прямо на террасу, а оттуда – в липовую аллею. Флавия ждала Джорджа у двери в пальто, набросив на голову шерстяной шарф. Дверь была заперта на ключ, однако засовы не были задвинуты. Когда они вышли, Чандлер-Пауэлл снова ее запер. С минуту они шли в молчании, которое он не имел намерения нарушать. Все еще раздраженный тем, что вечер испорчен, он не желал ничем помочь Флавии. Она сама просила об этой встрече. Если у нее есть что сказать, пусть скажет.

Они дошли уже до конца липовой аллеи и, помедлив несколько секунд в нерешительности, повернули назад. Только тогда она вдруг остановилась и обратилась к нему лицом. В темноте Джордж не мог как следует разглядеть ее лицо, но видел, что все ее тело напряжено, а в ее голосе звучали резкие и решительные ноты, каких раньше он у нее никогда не слышал.

– Мы не можем дольше продолжать так же, как сейчас. Нам нужно принять решение. Я прошу тебя на мне жениться.

Вот он и наступил, тот момент, которого он так страшился. Но имелось в виду, что решение должен принимать он, а не она. Он подивился, как же это он не видел, что такой разговор назревает, но тут же осознал, что ее требование, даже в такой жестоко откровенной форме, не было совершенно неожиданным. Просто он предпочитал не замечать намеков, не обращать внимания на невысказанное недовольство, порой походившее на затаенное озлобление. И он спокойно ответил:

– Боюсь, это невозможно, Флавия.

– Разумеется, это возможно. Ты разведен. Я не замужем.

– Я имею в виду, что я никогда этого не предполагал. Наши отношения с самого начала строились на совершенно иных основаниях.

– На каких именно основаниях они, по-твоему, строились? Я говорю о том времени, когда мы только стали любовниками – восемь лет назад, если ты случайно забыл. На каких основаниях строились они тогда?

– Полагаю, на сексуальном притяжении, на уважении, на привязанности. Я никогда не говорил, что люблю тебя. Никогда не упоминал о браке. В мои планы не входило жениться. Одной неудачи вполне достаточно.

– Да, ты был всегда честен – честен или осторожен. И ты даже не мог подарить мне верность, не так ли? Привлекательный мужчина, выдающийся хирург, разведенный – просто завидный муж… Думаешь, я не знаю, как часто ты рассчитывал на меня, на мою безжалостность, если тебе хочется так это называть, чтобы отделаться от этих маленьких золотоискательниц, жаждущих запустить в тебя свои коготки? И я говорю не об ординарном романе. Для меня он никогда таким не был. Я говорю о восьми годах преданности. Скажи мне, когда мы не вместе, я время от времени занимаю твои мысли? Ты когда-нибудь представляешь меня иначе как в операционной, в халате и маске, предвосхищающей каждое твое желание, знающей, что тебе нравится, а что – нет, какую музыку ты предпочитаешь слышать во время операции? Такой, что всегда на месте, когда нужна, и незаметно обитающей на обочине твоей жизни? И в постели все не так уж отличается от этой картины, верно? Но хотя бы в операционной мне не так уж легко найти замену.

Голос Джорджа оставался спокойным, но он понимал с некоторым чувством стыда, что Флавия не пропустит явно звучащей в нем нотки неискренности.

– Флавия, мне очень жаль, прости. Я просто ни о чем не задумывался и вижу, что был недобр к тебе, но не намеренно. Я и представления не имел, что ты так к этому относишься.

– Я вовсе не прошу, чтобы ты меня пожалел. Избавь меня от этого. Я даже любви твоей не прошу. Ты – безлюбый, тебе нечего мне дать. Я прошу справедливости. Мне нужен брак. Статус жены, надежда иметь детей. Мне тридцать шесть лет. Я не хочу работать до пенсионного возраста. Ведь что потом? Потратить все выходное пособие на то, чтобы купить домик в сельской местности, в надежде, что деревенские жители меня примут? Или однокомнатную квартирку в Лондоне, где приличный адрес мне никогда не будет доступен? У меня нет родных, я пренебрегала друзьями, чтобы быть с тобой, чтобы быть рядом всегда, как только у тебя найдется для меня время.

– Я никогда не требовал, чтобы ты жертвовала для меня своей жизнью, – сказал он. – То есть если ты говоришь, что это – жертва.

Однако теперь она продолжала так, словно он ничего не произносил:

– За эти восемь лет мы ни разу не отдыхали вместе, ни у нас в стране, ни за границей. Да часто ли мы ходили на спектакли, в кино, обедали в ресторане? В ресторане – один раз, в таком, где не было риска, что встретим кого-то, кто тебя знает. Мне тоже нужны все эти ординарные, обыденные вещи, то общение, какое есть у всех других людей.

Он снова повторил, на этот раз довольно искренне:

– Прости, Флавия. Ясно, что я вел себя эгоистично и ни о чем таком не задумывался. Я надеюсь, со временем ты сможешь посмотреть на эти восемь лет более позитивно. И ведь еще не поздно. Ты очень привлекательна и еще молода. Это разумно – осознать, когда закончился определенный жизненный этап и пора двигаться дальше.

Но сейчас, даже в этой тьме, ему показалось – он увидел на ее лице презрение.

– Ты хочешь сказать: пора меня бросить?…

– Нет, вовсе не это. Пора двигаться дальше. Разве ты сама не об этом говорила? О чем же иначе весь этот разговор?

– Так ты на мне не женишься? Ты не передумаешь?

– Нет, Флавия. Я не передумаю.

– Все дело в Маноре, верно? – сказала она. – Между нами не встала другая женщина – это все твой дом. Ты никогда не спал со мной здесь, ни разу, верно? Ты не хочешь, чтобы я была здесь. Во всяком случае – постоянно. Как твоя жена.

– Флавия, это же смехотворно! Я вовсе не подыскиваю себе хозяйку замка.

– Если бы ты жил в Лондоне, в своей барбиканской квартире, мы бы сейчас не вели этот разговор. Мы могли бы быть счастливы там. Но здесь, в Маноре, мне нет места, я вижу это по выражению твоих глаз. Все в этом доме и вокруг него – против меня. И не думай, что никто тут не знает, что мы – любовники! Все знают: Хелина, Летти, Бостоки, даже Мог. Вероятно, ждут с интересом, когда же ты меня прогонишь. А если это случится, мне придется терпеть их унизительную жалость. Я еще раз спрашиваю тебя: ты на мне женишься?

– Нет, Флавия. Прости, не женюсь. Мы не будем счастливы вместе, и я не хочу пойти на этот риск и потерпеть еще одну неудачу. Тебе придется признать, что это конец.

И вдруг, к его ужасу, она расплакалась. Схватилась за его куртку, прислонилась к нему, и он услышал ее громкие, задыхающиеся рыдания, почувствовал, как содрогается все ее прижавшееся к нему тело, как касается его щеки мягкий шерстяной шарф, ощущал ее такой знакомый аромат, запах ее дыхания. Взяв ее за плечи, он произнес:

– Не плачь, Флавия. Это ведь освобождение. Я отпускаю тебя на свободу.

Она отстранилась, сделав безнадежную попытку держаться с достоинством. Подавив рыдания, сказала:

– Будет выглядеть странно, если я неожиданно исчезну, тем более что завтра миссис Скеффингтон предстоит операция, а мисс Грэдвин еще требует ухода. Так что я останусь, пока ты не отправишься на свои рождественские каникулы. Но когда ты вернешься, меня здесь не будет. Только прошу тебя об одном: пообещай мне… Я ведь никогда ни о чем тебя не просила, правда? Твои подарки на дни рождения и на Рождество всегда выбирала твоя секретарша, или их посылали прямо из магазина – я всегда это знала. Приходи ко мне сегодня ночью, приходи в мою комнату. Это будет в первый и последний раз, я обещаю. Приходи попозже, после одиннадцати. Это не может вот так закончиться.

К этому моменту ему так отчаянно хотелось от нее избавиться, что он сказал:

– Конечно, приду.

Флавия пробормотала «Спасибо» и, отвернувшись, торопливо зашагала назад, к дому. Время от времени она вроде бы спотыкалась на ходу, и Джордж старался побороть стремление подхватить ее, найти какое-то последнее слово, которое могло бы смягчить ее горе, как-то успокоить. Но такого слова не было. Он вдруг понял, что уже перебирает в уме имена кандидаток на замену Флавии в операционной. Кроме того, он осознал, что его умолили дать просто пагубное обещание, которое он теперь не может не выполнить.

Джордж подождал, пока ее фигура не превратилась в неясный силуэт, а затем и вовсе исчезла во тьме. Но он все еще ждал. Взглянув наверх, на окна западного крыла, он увидел два расплывчатых пятна света: одно в палате миссис Скеффингтон, другое – соседнее, у Роды Грэдвин. Значит, по-видимому, включена лампа у ее кровати и ко сну ее еще не подготовили. Он вспомнил ту ночь, чуть больше двух недель назад, когда он сидел на камне, а потом видел, как появилось в окне ее лицо. И задумался о том, что же такое особенное было в этой пациентке, что так захватило его воображение? Скорее всего дело в той загадочной фразе, в том так и не получившем объяснения ответе, когда у себя в консультативном кабинете на Харли-стрит он спросил ее, почему она так долго ждала, прежде чем избавиться от этого шрама. «Потому что нужды в нем у меня больше нет».

14

За четыре часа до этого Рода Грэдвин медленно обретала сознание. Первым, что она увидела, открыв глаза, был небольшой диск. Он висел в воздухе прямо перед ней, словно плывущая по небу полная луна. Мысли ее, все еще мешавшиеся, были прикованы к этому диску: Рода пыталась понять, что это такое. Это же не может быть луна, думала она. Диск слишком плотный, и он не движется. Но вот диск стал четко виден, и она разглядела, что это – настенные часы в деревянной раме и с тонким внутренним ободком из меди. Несмотря на то что стрелки и цифры на циферблате становились все отчетливее, она не могла понять, который теперь час; решив, что время не имеет значения, Рода тотчас же оставила эти попытки. Она поняла, что лежит на кровати в незнакомой комнате и с ней в этой комнате находятся какие-то другие люди, движущиеся неслышными шагами, словно бледные тени. Но тут она вдруг все вспомнила. Ей же должны были убрать шрам, так что ее, видимо, подготовили к операции. Интересно, когда она начнется?…

А потом она почувствовала, что что-то случилось с левой половиной ее лица. Саднило и ощущалась какая-то причиняющая боль тяжесть, словно там прилип толстый пластырь. Он частично закрывал краешек рта и оттягивал уголок левого глаза. Рода тихонько приподняла руку, не уверенная, хватит ли у нее сил двигать ею, и осторожно коснулась лица. Левой щеки на месте не было. Пытливые пальцы Роды обнаружили там лишь какую-то твердую массу, грубоватую на ощупь и перекрещенную полосками чего-то похожего на липкую ленту или пластырь. Кто-то мягко опустил ее руку на место. Знакомый успокаивающий голос произнес: «Я бы не трогал накладку некоторое время». И тогда Рода поняла, что она лежит в реанимационной палате, а две неясные фигуры у ее кровати, уже обретающие более четкую форму, должно быть, мистер Чандлер-Пауэлл и сестра Холланд.

Она подняла глаза и попыталась правильно произнести слова – губы плохо слушались, им мешала накладка.

– Как все прошло? Вы довольны?

Ее слова больше походили на карканье, но, казалось, мистер Чандлер-Пауэлл ее прекрасно понял. Она снова услышала его голос – спокойный, властный, ободряющий:

– Очень хорошо. Надеюсь, через некоторое время вы тоже будете довольны. Теперь вам нужно побыть здесь и отдохнуть – не очень долго, а потом сестра Холланд отвезет вас в вашу палату.

Рода лежала, не двигаясь, а предметы вокруг нее постепенно уплотнялись. «Интересно, сколько часов длилась операция? – думала она. – Один, два, три?» Сколько бы операция ни длилась, это время для Роды потерялось в некоем подобии смерти. Это состояние, должно быть, столь же похоже на смерть, как могло бы походить на нее любое человеческое представление об абсолютном уничтожении времени. Она погрузилась в размышления о разнице между такой временной смертью и сном. Проснуться после сна, даже очень глубокого, всегда означает сознавать, что прошло сколько-то времени. Мозг хватается за обрывки последних сновидений, пытаясь уловить их прежде, чем они безвозвратно исчезнут. Рода решила проверить свою память, мысленно проживая вчерашний день. Она сидела в машине, по которой хлестал дождь, потом приехала в Манор, впервые вошла в Большой зал, распаковала в палате вещи, говорила с Шарон. Но ведь это наверняка происходило во время ее первого визита, более двух недель назад. Теперь стало возвращаться и совсем недавнее прошлое. Вчера все было совсем по-другому. Приятная, без осложнений, поездка, сияние зимнего солнца, перемежающееся с внезапными короткими ливнями. И на этот раз она привезла с собой кое-какие терпеливо собранные сведения, которые либо сможет использовать, либо даст им пропасть втуне. Сейчас, в сонном довольстве, она подумала, что даст им пропасть втуне, отпустит, как отпускает свое собственное прошлое. Его нельзя прожить снова, ни одно из его событий нельзя изменить. Все то зло, что оно могло причинить, оно ей причинило, но с его властью скоро будет покончено навсегда.

Закрыв глаза и уплывая в сон, она думала об ожидавшей ее спокойной ночи и о завтрашнем утре, которое ей не суждено было увидеть.

15

Семь часов спустя, уже в своей палате, Рода пошевелилась в постели: глубокий сон сменился дремотным полубодрствованием. Несколько секунд она лежала без движения, не понимая, где находится, как часто бывает, когда неожиданно пробуждаешься от сна. Она сознавала, что ее постель очень удобна, ощущала, как тяжела ее голова на высоко поднятых подушках, чувствовала, что воздух здесь пахнет совсем по-другому, не так, как у нее в лондонской спальне – запах свежий, но более терпкий, скорее осенний, чем зимний, это запах земли и травы, долетающий до нее с легкими порывами ветерка. В комнате было совершенно темно. Прежде чем последовать совету сестры Холланд и рано улечься спать, Рода попросила, чтобы раздвинули шторы и оставили витражное окно приоткрытым: даже зимой она не любила спать без свежего воздуха. Однако это, возможно, было не так уж разумно. Пристально вглядываясь в окно, Рода увидела, что ее комната гораздо темнее, чем ночь за окном, и что чуть светящееся небо разрисовано высоко стоящими созвездиями. Ветер задувал все сильнее, она услышала, как он посвистывает в каминной трубе, и почувствовала его дыхание у себя на правой щеке.

Вероятно, ей следует стряхнуть с себя непривычную апатию, встать и закрыть окно. Но оказалось, что это ей не по силам. Она отказалась перед сном принять предложенное ей успокоительное и теперь сочла странным – хотя это ее не встревожило, – что чувствует такую тяжесть, такое неодолимое желание не двигаться с места, остаться в этом коконе тепла и комфорта, ожидая нового негромкого посвиста, нового порыва ветра; она не сводила глаз с узкого прямоугольника звездного света. Рода не испытывала боли и, подняв левую руку, легко коснулась подбитой чем-то мягким накладки и полосок липкого пластыря, которым та была закреплена. Сейчас она уже привыкла к тяжести и твердости накладки и обнаружила, что трогает ее так, будто бы ласкает, будто накладка стала такой же неотъемлемой частью ее существа, как воображаемая рана, которую она прикрывает.

Но вдруг, в перерыве между порывами ветра, Рода услышала звук, такой тихий, что лишь царившая в палате тишина позволяла его расслышать. Она скорее почувствовала, чем услышала чье-то присутствие: кто-то ходил по гостиной. Сначала, в сонном полусознании, Рода не почувствовала страха, только смутное любопытство. Должно быть, это раннее утро. Вероятно, уже семь часов и ей принесли утренний чай. Но вот еще один звук, всего лишь легкий скрип, но ошибки быть не могло. Кто-то закрывал дверь спальни. Любопытство уступило место первому холодному предчувствию беды. Никто ничего не сказал. Не зажегся свет. Рода попыталась хриплым голосом окликнуть пришедшего, но безуспешно – мешала накладка. «Кто вы? Что вы тут делаете? Кто это?» – пробормотала она. Ответа не последовало. И теперь она знала со всей определенностью, что это вовсе не дружеский визит, что рядом с ней – что-то или кто-то, явившийся со злыми намерениями.

Она лежала, застыв от страха, а нечеткая фигура, вся в белом и с закрытым маской лицом, встала у ее кровати. Руки вознеслись над головой Роды ритуальным жестом, как бы непристойно пародируя благословение. С трудом Рода попыталась приподняться, но простыни и одеяла, казалось, давили на нее, тянули вниз. Она подняла руку – к сонетке и лампе. Сонетки на месте не оказалось. Рука нащупала выключатель, он щелкнул, но света не было. Кто-то, по-видимому, перевесил сонетку выше, она не могла до нее дотянуться, и вывернул лампочку. Рода не закричала. Долгие – с раннего детства – годы самоконтроля, боязни выказать страх, нежелания искать облегчения в криках и воплях теперь лишили ее способности позвать на помощь. И она понимала – крик не будет услышан, накладка даже говорить ей мешала. Рода попыталась выбраться из постели, но обнаружила, что не может двинуться.

В темноте она едва могла разглядеть белую фигуру, повязанную голову, маску на лице. По стеклу полуоткрытого окна двигалась рука – но это была не человеческая рука. Кровь никогда не текла в жилах этой бескостной плоти. Рука, такая розовато-белая, что казалась только что отсеченной от предплечья, медленно двигалась в пространстве к своей загадочной цели. Совершенно бесшумно эта рука задвинула шпингалет и, перемещаясь осторожно и элегантно, сдержанными движениями, медленно задернула на окне шторы. Тьма в комнате стала еще гуще. Теперь тут было уже не просто отсутствие света, но удушающее сгущение воздуха – оно не позволяло нормально дышать. Рода говорила себе, что это, должно быть, галлюцинация, порожденная ее полусонным состоянием, и одну блаженную минуту она смотрела на белую фигуру, совершенно избавившись от страха и ожидая, чтобы видение растворилось в темноте комнаты. Но затем ее покинула последняя надежда.

Белое видение снова стояло у кровати, глядя вниз, на Роду. Рода могла разглядеть лишь белую бесформенную фигуру: глаза, уставившиеся в ее собственные глаза, возможно, и были безжалостными, но Рода видела лишь черную прорезь маски. Она услышала слова, но не поняла их смысла. С невероятным усилием она приподняла с подушки голову и попыталась хрипло протестовать. В тот же момент время остановилось, и в охватившем ее ужасе единственное, что она осознала, был запах – слабый запах крахмального белья. Из темноты, наклонившись над ней, нависало лицо ее отца. Не такое, каким она помнила его все эти тридцать лет, а то, каким она знала его совсем недолго, в раннем детстве – молодое, счастливое, склоняющееся над ее кроваткой. Она подняла руку – потрогать накладку, но рука была слишком тяжела и упала обратно. Рода попыталась заговорить, сделать какое-то движение. Ей хотелось сказать: «Посмотри на меня, я от него избавилась». Но казалось, ее члены окованы железом… Все же она ухитрилась, дрожа, поднять правую руку и коснуться накладки, прикрывающей шрам.

Рода уже поняла, что это – смерть, и с этим пониманием к ней пришел нежданный покой, чувство освобождения. В этот момент сильная рука, бескожная, нечеловеческая, сжала ей шею, толкнув голову назад, на подушку; всей своей тяжестью привидение надавило Роде на горло. Она не закрыла глаза перед лицом смерти, не стала сопротивляться. Темнота палаты сомкнулась вокруг нее, обращаясь в конечную тьму, где умолкают все чувства.

16

В двенадцать минут восьмого Кимберли на кухне начала беспокоиться. Сестра Холланд предупредила ее, что мисс Грэдвин просила принести ей поднос с утренним чаем ровно в семь часов. Время было более раннее, чем в первый приезд мисс Грэдвин в Манор, но сестра Холланд сказала, чтобы Ким была готова заварить чай именно в семь часов, и она приготовила поднос в шесть сорок пять, а заварной чайник поставила на теплую плиту, чтобы он согрелся.

Но вот уже двенадцать минут восьмого, а звонка все нет. Ким знала – Дину нужно помочь приготовить завтрак: эта задача неожиданно осложнилась. Мистер Чандлер-Пауэлл просил сервировать ему завтрак в его квартире, что было необычно, а мисс Крессет, которая всегда готовила себе завтрак сама, в своей маленькой кухне, и вообще горячих завтраков не признавала, вдруг позвонила, чтобы сообщить, что будет завтракать с домочадцами в столовой в семь тридцать. К тому же она почему-то особенно беспокоилась о том, чтобы бекон был, как положено, хрустящим, а яйцо – свежим, как будто, подумала Ким, хоть одно яйцо, поданное в Маноре, не было свежим и от кур, находящихся на свободном выгуле, о чем мисс Крессет знала не хуже, чем сама Ким. Еще одной причиной для беспокойства оказалась Шарон: она еще не появилась, хотя в ее обязанности входило накрыть стол к завтраку и включить плитки для подогрева блюд. Ким не хотелось подниматься наверх и будить Шарон: вдруг позвонит мисс Грэдвин, а ее не будет.

Поволновавшись еще немножко из-за того, правильно ли установлены на подносе чашка с блюдцем и молочник, она повернула к Дину сморщившееся от тревоги лицо.

– Может, мне лучше отнести поднос наверх? Сестра сказала – в семь. Может, она имела в виду, что мне не надо ждать звонка, что мисс Грэдвин будет ждать меня ровно в семь?

Ее лицо, так похожее на лицо встревоженного ребенка, как всегда, вызвало у Дина чувство любви и жалости, чуть окрашенное раздражением. Он подошел к телефону.

– Сестра, это Дин. Мисс Грэдвин не позвонила насчет чая. Нам подождать, или вы хотите, чтобы Ким приготовила чай сейчас и отнесла наверх?

Звонок не занял и минуты. Положив трубку, Дин сказал:

– Отнеси чай наверх сейчас. Сестра говорит – постучи в дверь перед тем, как войти. Она сама отнесет его в спальню мисс Грэдвин.

– Я думаю, она захочет «даржилинг», как в прошлый раз, и печенье. Сестра ничего не говорила про другое.

Дин, занятый у плиты – он жарил яичницу, – сказал только:

– Не захочет печенья, оставит на подносе.

Чайник вскипел быстро, через несколько минут чай был уже готов. Дин, как всегда, прошел вместе с Ким к лифту и, открыв дверь, сам нажал на кнопку, чтобы жена могла держать поднос обеими руками. Выйдя из лифта, Ким увидела сестру Холланд, выходящую из своей гостиной. Она ожидала, что та заберет у нее поднос, но сестра, бросив на поднос беглый взгляд, открыла дверь палаты мисс Грэдвин, явно предполагая, что Ким последует за ней. Может, это и неудивительно, подумала Ким, не дело сестры носить пациентам подносы с утренним чаем. Тем более что сестра держала в руке фонарик, так что в любом случае ей было бы трудно забрать поднос.

В гостиной было темно. Сестра зажгла свет, и они подошли к двери в спальню. Сестра медленно и бесшумно открыла дверь. Эта комната тоже была погружена во тьму, и в ней не слышалось ни звука, даже тех тихих шумов, что бывают слышны, когда в комнате кто-то дышит. Должно быть, мисс Грэдвин спит очень крепко. Какая жуткая тишина, подумала Ким, вроде входишь в пустую комнату. Подносы с утренним чаем обычно не казались ей тяжелыми, но этот с каждой секундой становился все тяжелее и тяжелее. Ким остановилась в дверях, не выпуская его из рук. Если мисс Грэдвин проснется поздно, придется приготовить ей свежий чай. Нет смысла оставлять этот, он перестоится и остынет.

Сестра Холланд сказала:

– Если она еще спит, незачем ее будить. – В голосе ее не слышалось никакого беспокойства. – Я только проверю, все ли с ней в порядке.

Она подошла к кровати, провела лунным лучом фонарика по лежащей на спине фигуре и вдруг переключила фонарь на полную яркость. Потом выключила его, и во тьме Ким услышала ее высокий, напряженный голос, совсем непохожий на голос сестры Холланд:

– Отойди, Ким, – сказала она. – Не входи. Не смотри! Не смотри!

Но Ким уже посмотрела – и в те несколько оглушающих секунд, что горел фонарь, успела увидеть гротескный образ смерти: темные волосы, рассыпавшиеся по подушке, сжатые кулаки, поднятые, как кулаки боксера, один открытый глаз и посиневшая, вся в пятнах шея. А голова – она вовсе не была головой мисс Грэдвин, она была ничья, ярко-красная, словно отдельная от тела голова, муляж, не имеющий ничего общего с чем бы то ни было живым. Ким услышала треск упавшего на ковер фарфора и, едва добравшись до кресла в гостиной, упала в него; ее тут же вырвало. Отвратительный запах ударил ей в ноздри, и последним, что ощутила Ким, прежде чем потерять сознание, был новый страх – что скажет мисс Крессет, увидев испорченное кресло?

Придя в себя, Ким обнаружила, что лежит в их с Дином спальне. Рядом стоял Дин, а за ним – мистер Чандлер-Пауэлл и сестра Холланд. Ким полежала немного с закрытыми глазами и услышала голос сестры Холланд и ответ мистера Чандлера-Пауэлла:

– Разве вы не заметили, Джордж, что она беременна?

– Как, черт возьми, я мог бы это заметить? Я ведь не акушер!

Значит, они узнали. Ей не нужно будет сообщать им эту новость. Единственное, что ее сейчас заботило, – это ребенок. Она услышала, что говорит Дин:

– После обморока ты поспала. Мистер Чандлер-Пауэлл принес тебя сюда и дал успокоительное. Сейчас почти уже время ленча.

Подошел мистер Чандлер-Пауэлл, и Ким почувствовала его прохладные пальцы у себя на пульсе.

– Как вы себя чувствуете, Кимберли?

– Все хорошо. Мне лучше. Спасибо вам. – Она быстро села и взглянула на сестру Холланд: – Скажите, сестра, а с ребенком все будет в порядке?

– Не волнуйтесь. С ребенком все будет прекрасно, – ответила сестра Холланд. – Вы можете съесть свой ленч здесь, если хотите. Дин побудет с вами. В столовой мы с мисс Крессет и миссис Френшам вполне справимся сами.

– Нет, – возразила Ким. – Со мной все в порядке. Правда. Мне будет лучше за работой. Я хочу вернуться на кухню. Хочу быть вместе с Дином.

– Умница, – сказал мистер Чандлер-Пауэлл. – Нам всем нужно заниматься нашими обычными делами, пока это возможно. Но спешки никакой нет. Отнеситесь ко всему как можно спокойнее. Старший инспектор Уэтстон уже побывал у нас, но он, как видно, ждет спецгруппу из Столичной полиции. А я пока что попросил всех не обсуждать то, что произошло у нас этой ночью. Вы понимаете, Кимберли?

– Да, сэр, я понимаю. Мисс Грэдвин убили, правда?

– Я надеюсь, мы больше узнаем, когда приедет спецгруппа из Лондона. Если ее убили, они найдут виновного. Постарайтесь не пугаться, Кимберли. Вас окружают друзья – вы с Дином это давно знаете. Мы о вас позаботимся.

Ким пробормотала слова благодарности. И они ушли, а она выскользнула из кровати и укрылась в теплых и крепких объятиях Дина.

Книга вторая

15 декабря

Дорсет, Лондон

1

В то субботнее утро коммандер Адам Дэлглиш и Эмма Лавенэм договорились в половине одиннадцатого встретиться с отцом Эммы. Первая встреча с будущим тестем, особенно с целью сообщить ему, что ты собираешься вскоре жениться на его дочери, чаще всего оказывается мероприятием не из легких. Дэлглиш, смутно помнивший что-то о подобных встречах из беллетристики, почему-то представлял себе, что должен увидеться с профессором Лавенэмом наедине, однако Эмма очень легко убедила его, что им лучше поехать к ее отцу вместе.

– В ином случае, дорогой, он беспрестанно будет расспрашивать тебя о моих взглядах, – сказала она. – В конце концов, он ведь никогда тебя не видел, а сама я вряд ли часто упоминала твое имя в его присутствии. Если меня там не будет, я не смогу быть уверена, что до него это дошло. У него порой появляется некоторая нечеткость восприятия; впрочем, я никогда не знаю, насколько это соответствует действительности.

– И часто у него бывают такие состояния?

– Это случается, когда я у него бываю. Но с головой у него все в порядке. Он просто любит меня поддразнивать.

Дэлглиш подумал, что нечеткость восприятия и любовь к поддразниванию – самые незначительные из проблем, которые могут у него возникнуть с будущим тестем. Он давно заметил, что люди известные, когда они достигают значительного возраста, склонны преувеличивать странности, которые были им свойственны в молодости и в зрелости, словно такие чудачества могут послужить гарантией от утраты физических и интеллектуальных способностей, от бесцветного уплощения личности в последние годы жизни. Адам не мог с уверенностью судить о том, какие отношения существуют между Эммой и ее отцом, но эти двое, должно быть, любили друг друга – хотя бы в память о прошлом – и были нежно друг к другу привязаны. Эмма рассказывала Дэлглишу, что любимицей отца была ее младшая сестра – веселая, послушная и более миловидная, чем сама Эмма. Она погибла под колесами мчавшегося автомобиля. Но Эмма говорила об отношении отца к сестре без малейшей критической ноты, без малейшего чувства обиды. Чувство обиды вообще было не из тех эмоций, которые у Дэлглиша могли ассоциироваться с образом Эммы. Но какими бы сложными ни были их взаимоотношения, она, конечно, хотела бы, чтобы встреча отца с ее любовником прошла успешно. И его, Адама, задачей было сделать так, чтобы все прошло успешно, чтобы встреча не отложилась в ее памяти ни тяжким бременем, ни неизбывной тревогой.

Все, что Дэлглиш знал о детстве Эммы, было рассказано ему в несвязных отрывках бесед, в которых оба пытались осторожно ступить на еще не исследованные земли далекого прошлого друг друга. Уйдя на пенсию, профессор Лавенэм отверг Оксфорд ради Лондона и поселился в просторной квартире, в одном из эдвардианских жилых массивов Марилебона, носившем вполне достойное название «Особняки». Жилой массив находился не очень далеко от Паддингтонского вокзала, поезда в Оксфорд ходили точно по расписанию, и профессор мог быть частым (его дочь подозревала, что слишком частым) гостем на факультетских обедах за высоким столом.[10] Семейная пара – слуга, раньше работавший в колледже, и его жена, – переехавшие в Кэмден-таун к овдовевшей дочери, приходили к профессору каждое утро убирать квартиру, а позже днем – готовить обед. Профессор женился поздно, когда ему было уже за сорок, а теперь, хотя и перевалил за семьдесят, был вполне способен сам о себе заботиться, хотя бы в чем-то наиболее необходимом. Однако муж и жена Сойеры убедили себя (с некоторым попустительством с его стороны), что они преданно ухаживают за беспомощным и весьма известным старым джентльменом. Лишь последний из эпитетов соответствовал действительности. Бывшие коллеги, посещавшие профессора в «Калвертонских особняках», считали, что Генри Лавенэм прекрасно устроился.

Дэлглиш с Эммой отправились в «Особняки» на машине так, чтобы приехать к условленному с профессором времени – в половине одиннадцатого. Дом недавно заново покрасили, кирпичная кладка приобрела неудачный цвет: Дэлглиш подумал, что единственным подходящим определением здесь может быть сравнение с бифштексом из вырезки. Просторный лифт с зеркальными панелями, пропахший мебельной полировкой, вознес их на четвертый этаж.

Дверь квартиры № 27 открылась так быстро, что Дэлглиш заподозрил, что ее хозяин у окна поджидал, когда подъедет их машина. Человек, встретивший их у двери, был почти такого же роста, как Адам, с сильным, красивым, хорошей лепки лицом под копной непослушных волос серо-стального цвета. Он опирался на трость, но плечи его лишь слегка сутулились, а темные глаза – единственное сходство с дочерью, – хотя и утратили блеск, смотрели на Дэлглиша на удивление проницательным взглядом. На нем были тапочки и домашний костюм, но выглядел он при этом совершенно безупречно. Он произнес: «Входите же, входите!» – так нетерпеливо, словно хотел дать понять, что они слишком задержались в дверях.

Их провели в большую комнату с эркером, в фасадной части дома. Она явно служила библиотекой, и в самом деле, если учесть, что каждая стена здесь представляла поистине мозаику из книжных корешков, а стол и все остальные поверхности были завалены журналами и книгами в бумажных обложках, в комнате просто не оставалось места заниматься чем-либо иным, кроме чтения. Профессор освободил стул с прямой спинкой, стоящий напротив письменного стола, от книг и бумаг, сняв их на пол, что придало этому стулу вид обнаженной и, как показалось Дэлглишу, довольно зловещей исключительности.

Профессор Лавенэм выдвинул из-за стола свой стул, сел и жестом указал Дэлглишу на тот, что освободил от бумаг. Темные глаза под бровями – седыми, но по форме так обескураживающе похожими на брови Эммы – пристально смотрели на Адама над полумесяцами очков. Эмма тем временем прошла к окну. Дэлглиш подозревал, что она готовится наслаждаться спектаклем. В конце концов, отец ведь не мог запретить ей выйти замуж. Ей, разумеется, хотелось бы получить одобрение, однако намерения поддаваться влиянию отца, независимо от того, выскажет он одобрение или порицание, у нее не было. Но они правильно сделали, что приехали к нему. С некоторым сожалением Дэлглиш теперь сознавал, что ему надо было бы явиться сюда раньше. Начало беседы было не очень благоприятным.

– Коммандер Дэлглиш, надеюсь, я правильно называю ваш чин?

– Да, благодарю вас.

– Мне показалось, Эмма именно так мне и говорила. Я догадался, почему такой занятой человек, как вы, наносит мне визит в столь неудобное для вас время. Я почитаю себя обязанным сообщить вам, что вы не внесены в мой список подходящих молодых людей. Тем не менее я готов внести туда ваше имя, если ваши ответы окажутся такими, какие требуются любящему отцу.

Так. Значит, этим диалогом в виде допроса с пристрастием они будут обязаны Оскару Уайльду. Дэлглиш почувствовал благодарность к профессору – ведь тот вполне мог извлечь из своей явно здравой и живой памяти какой-нибудь совершенно недоступный пониманию отрывок из драмы или романа, да еще – предположительно – на латыни. А с Уайльдом, решил Адам, ему будет легко не ударить лицом в грязь. Он промолчал.

Профессор Лавенэм продолжал:

– Я полагаю, принято интересоваться, имеете ли вы доходы, достаточные для того, чтобы обеспечить моей дочери возможность жить так, как она привыкла. Эмма сама содержит себя с тех пор, как защитила диссертацию и получила звание доктора философии, не говоря уже о довольно редких, но весьма щедрых дотациях с моей стороны, продиктованных скорее всего желанием компенсировать прошлые отцовские прегрешения. Могу ли я считать, что у вас хватит денег, чтобы вы оба могли жить вполне обеспеченно?

– Я получаю жалованье как коммандер Столичной полиции, а моя тетушка оставила мне в наследство свое довольно значительное состояние.

– В земельных угодьях или в ценных бумагах?

– В ценных бумагах.

– Это меня удовлетворяет. Учитывая те налоги, что мы платим при жизни, и те, что взимают после нашей смерти, земельные угодья больше не приносят нам ни дохода, ни радости. Они дают человеку положение и не дают ему возможности это положение сохранить. Вот и все, что можно сказать о земельных угодьях. У вас есть дом?

– У меня есть квартира в Куинхите, с видом на Темзу и с арендой на сто лет с лишним. Дома у меня нет нигде, даже на нефешенебельной стороне площади Белгрейв-сквер.[11]

– Тогда я буду настаивать, чтобы вы приобрели дом. Невозможно ожидать, что девушка с такой простой, неиспорченной натурой, как Эмма, способна будет жить в квартире в Куинхите, с видом на Темзу, хотя бы и с арендой на сто с лишним лет.

– Я обожаю эту квартиру, папа, – вмешалась Эмма. Ее ремарка была проигнорирована.

Профессор, по-видимому, решил, что продолжение розыгрыша требует от него усилий, не соответствующих удовольствию, которое дает ему такое поддразнивание. Он сказал:

– Ну что ж, все это выглядит удовлетворительно. А теперь, кажется, полагается предложить вам обоим выпить. Сам я не люблю шампанское, а белое вино мне противопоказано, но на столе в кухне стоит бутылка бургундского. Десять сорок утра вряд ли подходящее время для выпивки, так что я предлагаю вам забрать бутылку с собой. Я не думаю, что вы надолго у меня задержитесь. Впрочем, – с надеждой в голосе продолжил он, – вы могли бы выпить кофе. Миссис Сойер сказала, что все подготовила.

– Но нам хотелось бы вина, папа, – решительно возразила Эмма.

– Тогда, может быть, вы сами этим займетесь?

Адам и Эмма вместе отправились на кухню. Они сочли невежливым закрыть за собой дверь, поэтому обоим пришлось сделать над собой усилие, чтобы не прыснуть со смеху. На столе стояла бутылка «Кло де Без».

– Впечатляющая бутылка! – произнес Дэлглиш.

– Потому что ты ему понравился. Интересно бы узнать, не приготовил ли он бутылку какого-нибудь дешевого пойла у себя в ящике стола – на всякий случай. С него станется!..

Они вернулись в библиотеку. Дэлглиш нес бутылку.

– Спасибо, сэр, – сказал он. – Мы оставим это вино до особого случая. Будем надеяться, он наступит, когда вы сможете к нам присоединиться.

– Может быть, может быть. Я редко обедаю не дома, только порой в колледже. Возможно, когда погода улучшится. Сойеры не любят, когда я рискую выходить из дому в холодные вечера.

– Мы надеемся, ты будешь на нашей свадьбе, папа? – спросила Эмма. – Мы собираемся венчаться весной, вероятно, в мае, в капелле колледжа. Я тебе сообщу, как только мы узнаем дату.

– Разумеется, я там буду, я достаточно хорошо себя чувствую. Считаю это своим долгом. Я выяснил, справившись в Книге общей молитвы[12] – хотя она не из тех книг, что я обычно читаю, – что, как предполагается, я должен сыграть некую безмолвную и нечетко очерченную роль в этой процедуре. Именно так и произошло с моим собственным тестем на нашей свадьбе, тоже в капелле колледжа. Он с такой быстротой вел твою маму по проходу между рядами, будто опасался, что я передумаю, если придется слишком долго ждать. Если потребуется мое участие, надеюсь проделать это гораздо лучше, но вы, вероятно, отвергнете саму эту идею – официально передавать дочь во владение кому-то другому. Полагаю, вам не терпится отправиться в путь, коммандер. Миссис Сойер предупредила, что может заехать сегодня утром с некоторыми нужными мне вещами. Ей будет очень жаль, если она вас не застанет.

У двери Эмма подошла к отцу и поцеловала его в обе щеки. А он вдруг обнял ее: Дэлглиш заметил, что у него побелели костяшки пальцев. Объятие было таким крепким, что показалось – старик пытается удержаться на ногах. И как раз в те секунды, когда они стояли обнявшись, у Дэлглиша зазвонил мобильный телефон. Ни при одном из предыдущих вызовов этот низкий и отчетливый звон не казался ему столь неуместным.

Отпустив Эмму, ее отец раздраженно произнес:

– Мобильные телефоны вызывают у меня крайнее отвращение. Неужели вы не могли выключить эту штуку?

– Эту – нет, сэр. Вы меня извините?

Он направился к кухне. Профессор окликнул его:

– Вам лучше закрыть дверь. Как вы, вероятно, заметили, слух у меня пока еще острый.

Джефри Харкнесс, заместитель комиссара Столичной полиции, умел сообщать информацию кратко и в таких выражениях, которые имели целью исключить какие бы то ни было вопросы или обсуждения. Сейчас, за шесть месяцев до своей отставки, он полагался на эти хорошо проверенные уловки, чтобы обеспечить себе гладкое течение профессионального существования вплоть до прощальных празднеств, без крупных срывов, публичных неприятностей или несчастий. Дэлглиш знал, что Харкнессу уже обещана работа после выхода в отставку в качестве советника по безопасности в крупной, вполне стабильной международной корпорации, с зарплатой в три раза выше его теперешней. Удачи ему! Они с Дэлглишем относились друг к другу с уважением – порой, со стороны Харкнесса, ревнивым, – но дружбы у них не получилось. Сейчас его голос в трубке звучал, как это часто бывало, резко, нетерпеливо, но он старался сдерживать настоятельность тона.

– Дело для вашей группы, Адам. Адрес – Шеверелл-Манор, в Дорсете, примерно в десяти милях от Пула. Управляет им хирург Джордж Чандлер-Пауэлл, у него что-то среднее между клиникой и частным санаторием. Во всяком случае, он там оперирует богатых пациенток, которым требуется косметическая хирургия. Одна из них умерла, некая Рода Грэдвин, вероятно, задушена.

Дэлглиш задал очевидный вопрос. Ему не раз приходилось его задавать, и его всегда принимали в штыки.

– Почему – моя группа? Разве местная полиция не может этим заняться?

– Они и сами могли бы этим заняться, но нас попросили послать вас. Не спрашивайте меня почему – просьба пришла из Номера Десять,[13] а не от нас. Послушайте, Адам, вы же знаете, как у нас обстоят дела с Даунинг-стрит в настоящий момент. Не время создавать излишние трудности. Ваша группа была создана, чтобы расследовать дела особой секретности, и в Номере Десять считают, что данный случай подпадает именно под эту категорию. Тамошний начальник полиции, Реймонд Уайтстафф, – мне кажется, вы с ним знакомы, – вполне доволен таким поворотом дел, он обеспечит вас технической поддержкой и фотографом, если вас это устроит. Это нам сэкономит деньги и время. Вертолет в данном случае вряд ли будет оправдан, но дело, разумеется, срочное.

– Как всегда. А как насчет патологоанатома? Мне хотелось бы Кинастона.

– Он уже занят на другом деле, но Эдит Гленистер свободна. Она работала с вами по убийству на острове Кум. Помните?

– Вряд ли я смогу это забыть. Надеюсь, местная полиция может предоставить помещение для следствия и какое-то жилье?

– У них там есть свободный коттедж, ярдах в ста от Манора. Там раньше жил деревенский констебль, но когда он ушел на пенсию, заменять его не стали, и дом свободен, ждет, чтобы его продали. Чуть дальше по дороге – пансион «НиЗ»: «Ночлег и завтрак», – так что я полагаю, Мискин и Бентон-Смит смогут удобно устроиться. Там на месте преступления вас будет встречать старший инспектор Кит Уэтстон, из местной полиции. Они не станут перемещать труп, пока вы с доктором Гленистер не приедете. Вам нужно, чтобы я со своей стороны еще что-нибудь сделал?

– Нет, – ответил Дэлглиш. – Я свяжусь с инспектором Мискин и сержантом Бентоном-Смитом. Но мы сэкономим время, если кто-то сможет поговорить с моим секретарем. В понедельник назначены совещания, которые мне придется пропустить, а вторничные вообще лучше отменить. Потом я сам позвоню.

– Хорошо, – сказал Харкнесс, – я об этом позабочусь. Удачи. – И он повесил трубку.

Дэлглиш вернулся в библиотеку. Профессор Лавенэм сразу же спросил:

– Надеюсь, ничего плохого не случилось? Ваши родители хорошо себя чувствуют?

– Их обоих уже нет, сэр. Это был служебный звонок. Боюсь, мне придется срочно уехать.

– Тогда мне не следует вас задерживать.

Их торопливо проводили к двери с поспешностью, в которой, казалось, не было такой уж необходимости. Дэлглиш опасался, что профессор может прокомментировать его слова уайльдовским замечанием, что потерю одного родителя можно считать несчастьем, тогда как потеря обоих больше похожа на небрежность. Однако, по-видимому, существовали такие ремарки, произносить которые не решался даже его будущий тесть.

Дэлглиш с Эммой медленно прошли к машине. Адам знал, что Эмма – каковы бы ни были ее планы – не ждет, что он, прежде чем поехать в Скотланд-Ярд, подбросит ее, куда ей надо. Ему необходимо было попасть в свой служебный кабинет без малейшего промедления.

Дэлглишу не было нужды выражать свое огорчение словами – Эмма понимала, как оно глубоко, как неизбежно. Пока они шли к машине, он расспрашивал ее о планах на следующие два дня. Останется ли она в Лондоне или вернется в Кембридж?

– Клара и Энн говорили, что, если наши с тобой планы рухнут, они очень хотели бы, чтобы я провела выходные у них. Я им позвоню.

Клара – ближайшая подруга Эммы, и Дэлглиш понимал, какие качества Эмма так ценит в ней: честность, интеллект и неизменное благоразумие. Он ближе познакомился с Кларой, и теперь они общались запросто, хотя в самом начале их с Эммой любви ему приходилось нелегко. Клара не скрывала, что считает его слишком старым, слишком поглощенным своей работой и своими стихами, чтобы испытывать сколько-нибудь серьезную привязанность к какой-либо женщине, и вообще недостойным Эммы. С последним приговором Дэлглиш готов был согласиться, но самообвинение не делало такой приговор из уст другого человека, особенно из уст Клары, более приятным. Нельзя, чтобы Эмма утратила хоть что-то из-за любви к нему.

Клара с Эммой знали друг друга со школьных лет, в один год поступили в один и тот же колледж в Кембридже и, хотя впоследствии избрали себе совсем разные пути, постоянно поддерживали связь друг с другом. На первый взгляд это была поразительная дружба, какая обычно объясняется притяжением противоположностей. Эмма, гетеросексуалка с волнующей, трогающей сердце красотой, которая – Дэлглиш хорошо это понимал – могла порой быть больше бременем, чем завидным и ничем не омраченным благословением небес, как это принято считать; и Клара, приземистая, с веселым круглощеким лицом, с блестящими сквозь огромные очки глазами, и с решительной походкой коротконогого пахаря. То, что мужчины находили ее привлекательной, оставалось для Дэлглиша одной из тайн сексуального влечения. Порой он задумывался над тем, не была ли первая реакция Клары на него результатом ревности или сожаления. Тем не менее ни то ни другое не казалось ему правдоподобным. Клара явно чувствовала себя совершенно счастливой со своей партнершей, хрупкой, нежнолицей Энн, которая, как он подозревал, была на самом деле гораздо жестче, чем выглядела. Именно Энни превратила их квартирку в Патни в такое место, куда никто не мог войти без – по выражению Джейн Остен – радостного ожидания счастья. После окончания Кембриджа, с отличием первого класса по математике, Клара начала работать в Сити, где стала весьма успешным управляющим фондом. Коллеги приходили и уходили, а Клара по-прежнему оставалась на своем месте. Эмма говорила Дэлглишу, что Клара планирует уйти из Сити через три года, когда они с Энн смогут воспользоваться накопленным ими капиталом, чтобы начать совсем другую жизнь. А тем временем значительная часть того, что Клара зарабатывала, тратилась на добрые дела, близкие сердцу Энни.

Три месяца назад Эмма и Адам присутствовали на церемонии регистрации гражданского партнерства Клары и Энн, что было отпраздновано скромно и спокойно: присутствовали родители Клары, овдовевший отец Энни и несколько ближайших друзей. Потом дома, в Патни, устроили ленч, приготовленный Энн. Когда покончили со вторым блюдом, Клара с Дэлглишем отнесли тарелки на кухню, собираясь подать пудинг. Вот тут-то Клара и повернулась к нему с решимостью, которая заставляла предположить, что она давно ждала этой возможности.

– Вам, гетеросексуалам, должно казаться извращением, что мы стремимся потуже затянуть узел, когда вы тысячами мчитесь разводиться или живете вместе, не пользуясь преимуществами брака. Мы с Энн и так были счастливы, но нам необходимо обеспечить себе официальное признание, что каждая из нас – ближайшая родственница другой. Если Энни вдруг попадет в больницу, мне нужно будет находиться с ней. Кроме того, есть проблема собственности. Если я умру первой, все должно достаться Энни без налогов. Я думаю, она все, что есть, истратит на своих несчастненьких, но это уж ее дело. Деньги не будут потрачены зря. Энн очень мудрая. Все думают, что наша связь так устойчива, потому что я – сильнее и Энн нуждается во мне. На самом деле правда – в обратном, и вы один из немногих, кто сразу это понял. Спасибо, что пришли к нам сегодня.

Дэлглиш знал, что последние, грубовато произнесенные слова Клары означают подтверждение, что он признан и что это признание, раз уж оно ему даровано, отныне сделает его неуязвимым для нападок. Теперь он радовался тому, что какие бы незнакомые люди, сложные проблемы и трудные задачи ни ожидали его в ближайшие несколько дней, он сможет живо представить себе, как Эмма проводит свои выходные, а для нее этот конец недели будет счастливым и радостным.

2

Для детектива-инспектора Кейт Мискин ее квартира на северном берегу Темзы, вниз по течению от Уоппинга, знаменовала ее собственные достижения в единственной форме, с ее точки зрения дававшей хоть какую-то надежду на непреходящесть, увековеченную в металле, кирпиче и дереве. Только еще собираясь вступить во владение ею, она понимала, что квартира слишком дорого стоит, и первые годы выплаты по ипотеке требовали значительных жертв. Но Кейт охотно приносила эти жертвы. Она до сих пор не утратила того радостного волнения, какое испытала, впервые пройдя через комнаты, полные света, наслаждаясь возможностью засыпать и просыпаться под изменчивое, но безостановочное биение речного пульса. Квартира была на верхнем этаже, угловая, с двумя балконами, откуда открывался широкий вид: с одного – вверх по течению реки, с другого – на противоположный берег. Лишь в самую плохую погоду Кейт не удавалось выходить на балкон: она любила тихо стоять там, пристально наблюдая за меняющимися настроениями реки, размышляя над мистической властью Темзы – «смуглого бога» Т.С. Элиота, глядя на бурление прилива, на сверкающую голубизну потока под жарким летним небом, а с наступлением ночи – на черную шелковистую шкуру, исхлестанную полосами света. Она выглядывала знакомые суда, словно ждала возвращения друзей: вот катера Управления Лондонского порта и речной полиции, вот – драгеры и тяжело груженные баржи, а летом – прогулочные яхты и небольшие круизные лайнеры; но самыми волнующими среди всех были высокие парусники, чьи юные матросы выстраивались у поручней, пока корабль шел с величественной медлительностью вверх по течению и проходил под огромными воздетыми руками Тауэрского моста в Лондонский Пул.[14]

Эта квартира никак не могла бы больше отличаться от тесных комнатушек на седьмом этаже Эллисон-Феаруэзер-билдингз, где Кейт росла под присмотром бабушки, от вони лестничных клеток, от искалеченных вандалами лифтов, опрокинутых мусорных контейнеров, от крикливых голосов и непроходящего ожидания опасности. Маленькой девочкой она просыпалась в этих городских джунглях испуганная, с настороженным взглядом. Детство ее определялось словами бабушки, сказанными соседке, когда Кейт было всего семь лет, и до сих пор не забытых: «Если уж ее мамочке надо было иметь незаконнорожденного ребенка, могла хотя бы остаться жить, чтобы за ней ухаживать, а не сваливать ее на меня. Она даже не знала, кто отец, а если и знала, не говорила». Подростком Кейт научилась прощать бабушку. Усталая, загнанная работой, полунищая, она пыталась без чьей-либо помощи справиться с ношей, которой не ожидала и которую не хотела нести. А у Кейт навсегда осталось твердое убеждение, что не знать ни одного из родителей означает жить, утратив существенную часть своего «я», жить с дырой в душе, которую ничто никогда не сможет заполнить.

Но теперь у нее была квартира, была та работа, какую она любила и умела хорошо делать, и еще полгода назад у нее был Пьер Таррант. Оба они подошли совсем вплотную к любви, и хотя ни он, ни она не произносили этого слова, она понимала, насколько ярче стала ее жизнь благодаря Пьеру. Он в свое время ушел из Особой следственной группы Дэлглиша в антитеррористический отдел Столпола, и хотя многое в его теперешней работе было секретным, они могли вместе вспоминать те дни, когда работали бок о бок. Они говорили на одном языке, он понимал суть полицейских недоговоренностей, как не способен был бы понять ни один штатский. Кейт всегда находила Пьера сексуально привлекательным, но пока они работали вместе, прекрасно понимала, что роман с ним неминуемо приведет к катастрофе. А.Д. был абсолютно нетерпим ко всему, что могло помешать работе группы, и один из них, а возможно, и оба получили бы другое назначение. Но ей казалось, что годы работы бок о бок, когда приходилось разделять друг с другом опасность, разочарования, усталость и успех и даже порой соперничество за одобрение А.Д., так прочно их связали, что, когда они стали любовниками, это оказалось естественным и радостным подтверждением того, что существовало всегда.

Однако шесть месяцев назад Кейт положила конец их отношениям и не жалела о своем решении. Для нее стало непереносимым жить с человеком, который ей неверен. Она никогда не надеялась на постоянство в каких бы то ни было отношениях: ни в детстве, ни в юности ничто ей ничего подобного не сулило. Но то, что для Пьера было всего лишь безделицей, для нее означало предательство. Она отослала его прочь и с тех пор его не видела и ничего о нем не слышала. Теперь, оглядываясь назад, она говорила себе, что была наивна. В конце концов, она же прекрасно знала о его репутации. Разрыв произошел, когда она в последний момент решила все-таки пойти на прощальную вечеринку Шона Макбрайда. Вечеринка грозила вылиться в очередную пьянку, а Кейт давно уже переросла такие прощальные сборища. Однако ей пришлось какое-то время работать с Шоном, когда она еще была констеблем-детективом: он был хорошим начальником, всегда готовым помочь и лишенным широко распространенного тогда предубеждения против женщин-полицейских. Она решила, что просто появится там, пожелает ему удачи и уйдет.

Пробиваясь сквозь толпу, она увидела Пьера в центре хрипло орущей группы. Блондинка, обвившаяся вокруг него, была так скудно одета, что мужчинам трудно было решить, где остановить взгляд – на ее промежности или на ее бюсте. Сомнений в характере их отношений быть не могло: это просто призовой заезд, и оба рады это продемонстрировать. Пьер увидел Кейт сквозь неожиданную брешь в беспорядочно движущейся толпе. На миг их глаза встретились, но прежде чем он успел пробиться сквозь толпу к Кейт, она уже ушла.

Рано утром он явился к ней, и разрыв был оформлен. Большая часть сказанного тогда уже забылась, но несвязные отрывки разговора по-прежнему звучали у нее в голове, словно мантра.

– Слушай, Кейт, это все не важно. Это ничего не значит. Она не имеет никакого значения.

– Я знаю. Именно против этого я и возражаю.

– Кейт, ты требуешь от меня слишком многого.

– Я ничего от тебя не требую. Если ты хочешь жить так, это твое дело. Я просто говорю тебе, что не желаю секса с человеком, который спит с другими женщинами. Возможно, это звучит старомодно в обществе, где постой на одну ночь означает еще одну победу твоей дубинки, но я такая, как есть, и не могу измениться. Так что для нас с тобой это конец. Хорошо, что ни ты, ни я не успели влюбиться. Обойдемся без обычной тягомотины слез и взаимных обвинений.

– Да я ее брошу.

– А следующую, и другую – после следующей? Ты еще даже не начал понимать, Пьер. Я не предлагаю тебе секс как награду за хорошее поведение. Мне не нужны объяснения, извинения, обещания. Это конец.

И это действительно был конец. На целых шесть месяцев он совершенно исчез из ее жизни. Кейт твердила себе, что начинает привыкать к его отсутствию, но это было нелегко. Ей не хватало большего, чем взаимная удовлетворенность их физической близостью. Смеха, вина, выпиваемого вместе в любимых прибрежных пабах, общения, свободного от напряжения и неловкости, еды у нее дома, приготовленной вдвоем, всего того, что высвободило в ней радостную веру в жизнь, какой она никогда раньше не испытывала.

Ей хотелось говорить с ним о будущем. У нее больше не было никого, кому она могла бы довериться. Следующее расследование вполне могло оказаться ее последним делом. Совершенно очевидно, что Особая следственная группа не сможет дольше существовать в ее теперешнем виде. До сих пор коммандеру Дэлглишу удавалось препятствовать планам чиновников рационализировать не вписывающийся в принятую систему подбор кадров, очертить ее функции в терминах современного полицейского жаргона, изобретенного для того, чтобы скорее затемнить, чем прояснить суть вопроса, и включить группу в какую-нибудь более ортодоксальную бюрократическую структуру. ОСГ выжила благодаря ее несомненным успехам, относительной дешевизне – что, на взгляд некоторых, являлось не очень-то удобным достоинством – и еще потому, что ее возглавлял один из самых выдающихся детективов страны. Столполовская мельница слухов молола без остановки, а в полове довольно часто попадалось и пшеничное зерно. Самые свежие слухи всегда достигали ушей Кейт: Дэлглиш, огорченный политизацией Столичной полиции и многими другими проблемами, сам собирается подать в отставку; А.Д. не собирается подавать в отставку, он вскоре возглавит особый межрегиональный отдел уголовной полиции, который будет заниматься подготовкой детективов; факультеты криминологии двух университетов предлагают ему преподавательскую работу; кто-то в Сити приглашает его на неназванную должность, которая оплачивается в четыре раза выше, чем нынешняя зарплата самого комиссара Столпола.

Кейт и Бентон отвечали на все вопросы молчанием. Это не требовало самодисциплины. Они и в самом деле ничего не знали, но были убеждены, что, как только А.Д. сделает свой выбор, они будут среди первых, кому он сообщит об этом. Через несколько месяцев начальник Кейт, с которым она работает с тех самых пор, как стала сержантом-детективом, женится на своей Эмме. После всех этих лет совместной работы он и она не будут больше единой частью одной и той же группы. Кейт получит долгожданное повышение – звание старшего детектива-инспектора, скорее всего уже через несколько недель, и может надеяться подняться по служебной лестнице еще выше. Вполне вероятно, что будущее сулит ей одиночество, но даже если так, у нее есть ее работа – единственная, какую она хотела, та самая, которая дала ей все, что она теперь имеет. А Кейт знала лучше многих других, что есть судьбы гораздо более тяжкие, чем одиночество.

Звонок раздался в десять пятьдесят. Кейт не нужно было являться на службу до тринадцати тридцати, так что она собиралась выйти из дома, чтобы заняться каждодневными делами, которые вечно отнимали у нее часы из свободной половины дня: сходить в супермаркет за едой, к часовщику за починенными часами, сдать в чистку кое-какие вещи. Звонил ее специальный мобильный телефон, так что она знала, чей голос услышит. Кейт слушала внимательно. Как она и ожидала, это было дело об убийстве. Жертва, журналист-расследователь Рода Грэдвин, обнаружена мертвой в своей постели в семь тридцать утра, по всей видимости, задушена, после операции в частной клинике в Дорсете. А.Д. назвал адрес: Шеверелл-Манор в Сток-Шеверелле. Никаких объяснений, почему задействована именно их группа, но скорее всего тут вмешался Номер Десять. Они должны поехать на машине – либо на ее, либо на машине Бентона, и их цель – прибыть туда всем вместе.

– Хорошо, сэр. Я сейчас же позвоню Бентону, и мы встретимся у него дома. Думаю, мы возьмем его машину. Моя должна пройти техосмотр. Следственный чемоданчик при мне, и я знаю, что у Бентона он тоже под рукой.

– Прекрасно. Я должен явиться в Ярд, Кейт, так что я встречусь с вами в Шепардз-Буше, надеюсь, как раз когда вы туда подъедете. Остальные детали, насколько они мне известны, сообщу, когда мы встретимся.

Закончив разговор, Кейт позвонила Бентону и за двадцать минут переоделась в брюки и пиджак из твида – она надевала их, когда расследование приходилось вести в сельской местности. Дорожная сумка с вещами, которые могли ей понадобиться, всегда стояла наготове, заранее упакованная. Быстро проверив окна, розетки и штепсели, Кейт подхватила следственный чемоданчик, повернула ключи в двух сейфовых замках и отправилась в путь.

3

Звонок Кейт застал сержанта Френсиса Бентона-Смита в тот момент, когда он делал покупки на фермерском рынке в Ноттинг-Хилле. День его был заранее тщательно спланирован, и сержант пребывал в отличном настроении человека, предвкушающего вполне заслуженный отдых, предвещающий скорее удовольствие от большой затраты энергии, чем покой. Френсис обещал приготовить ленч для своих родителей у них дома, в Южном Кенсингтоне, потом собирался провести предвечернее время в постели с Беверли у себя, в Шепардз-Буше, и закончить это идеальное совмещение сыновнего долга и наслаждений, отправившись с Беверли посмотреть новый фильм в фешенебельном кинотеатре «Керзон», в Мейфэре. Этот день должен был стать для него еще и личным праздником по поводу его недавнего восстановления в статусе бойфренда Беверли. Этот широко распространенный термин слегка раздражал Бентона, но ему казалось неуместным называть Беверли своей любовницей – это слово, по его мнению, предполагало более сильную привязанность.

Беверли говорила, что она – актер, настаивая, что ее никак не следует называть актрисой, и делала карьеру на телевидении. Она с самого начала дала понять, каковы ее приоритеты. Она любила варьировать бойфрендов, но была столь же нетерпима к неразборчивым связям, как самый фундаменталистский проповедник. Ее сексуальная жизнь строилась на принципе регламентированной временем последовательности связей, каждый раз только с одним партнером; лишь немногие из этой цепочки могли рассчитывать дольше чем на полгода, о чем она заботливо предупредила Бентона. Вопреки изяществу ее аккуратной, упругой фигурки Беверли любила поесть, и он понимал, что значительную долю его привлекательности в ее глазах составляла еда – либо в тщательно выбранных ресторанах, что он с трудом мог себе позволить, либо (что она явно предпочитала) приготовленная дома им самим. Сегодняшний ленч в доме его родителей, на который была приглашена Беверли, он отчасти запланировал с целью напомнить ей, чего она была долгое время лишена.

Бентон встретился с ее родителями лишь однажды и был поражен, что эта весьма упитанная пара, консервативная, хорошо одетая и физически ничем не примечательная, могла произвести на свет столь экзотическое дитя. Ему нравилось смотреть на Беверли, на ее бледное овальное лицо, темные волосы, подстриженные челкой над чуть раскосыми глазами, придававшими ей какую-то восточную привлекательность. Она родилась в семье столь же привилегированной, что и его собственная, и, несмотря на все усилия, так и не сумела стереть следы полученного ею хорошего воспитания и приличного общего образования. Но она презирала мещанские ценности, и принадлежность к среднему классу была отвергнута ради служения ее искусству. Так что ее речь и ее внешность стали речью и внешностью Эбби – сбившейся с пути дочери хозяина сельского паба из телевизионного «мыла», действие которого происходит в одной из деревушек Суффолка. Когда Бентон впервые встретился с Беверли, ее актерское будущее казалось блестящим. Планировались роман с церковным органистом, беременность, нелегальный аборт и всеобщая драка в деревне. Но зрители начали жаловаться, что деревенская идиллия становится похожей на сериал «Жители Ист-Энда»,[15] и теперь прошел слух, что Эбби собирается вернуть себе доброе имя. Предполагалось даже, что она станет верной супругой и добродетельной матерью. Беверли жаловалась, что это катастрофа. Ее агент уже нащупывает возможности с выгодой использовать ее скандальную известность, пока о ней еще помнят. Френсис – Бентоном его называли только коллеги в Столполе – не сомневался, что ленч в доме родителей пройдет успешно. Со свойственной им любознательностью его мать и отец стремились как можно больше узнать о загадочных мирах, в которые сами не имели доступа, а Беверли будет счастлива предоставить им вдохновенное изложение самого последнего сюжета, возможно, даже с диалогом.

Он понимал, что его собственная внешность могла так же вводить в заблуждение, как и внешность Беверли. Его отец – англичанин, мать – индийка, а сам он унаследовал ее смуглую красоту, но не унаследовал глубочайшей привязанности к ее родной стране, которую мать нисколько не утратила и которую искренне разделял его отец. Родители поженились, когда ей было восемнадцать, а ему на двенадцать лет больше. Они были страстно влюблены друг в друга и сохранили эту любовь до сих пор, а их поездки в Индию стали для них кульминационным моментом каждого года. В детстве Френсис ездил вместе с ними, но всегда чувствовал себя чужаком, вечно не в своей тарелке, неспособным участвовать в жизни мира, к которому его отец так легко адаптировался: в Индии отец казался счастливее и беззаботнее, чем в Англии. А еще Френсис с раннего детства чувствовал, что любовь его родителей друг к другу настолько всепоглощающа, что не впускает к себе никого третьего, даже если этот третий – их единственный сын. Он знал – его любят, но в присутствии отца, вышедшего на пенсию директора школы, всегда ощущал себя скорее как многообещающий и высоко ценимый ученик шестого класса, а не его собственный сын. Их доброжелательное невмешательство в его жизнь обескураживало. В шестнадцать лет, выслушивая жалобы одного из школьных друзей на родителей – про их нелепые требования возвращаться домой до полуночи, про предостережения о наркотиках, пьянстве и СПИДе, про их настояния, что выполнение домашних заданий важнее, чем развлечения, про их вечное нытье насчет его прически, одежды и состояния его комнаты, которая в конце-то концов считается его личной комнатой, – Френсис чувствовал, что терпимость его родителей граничит с отсутствием интереса, очень близким к эмоциональному равнодушию. А это вовсе не похоже на то, каким должно быть родительское отношение к ребенку.

Реакция отца на его выбор профессии была, как он подозревал, вполне для отца привычной и не раз использованной. «При выборе профессии следует учитывать только две важные вещи: работа должна содействовать счастью и благополучию других и приносить удовлетворение тебе самому. Полицейская служба удовлетворяет первому требованию и, я надеюсь, выполнит и второе». Френсису чуть было не пришлось сдерживаться, чтобы не сказать в ответ: «Благодарю вас, сэр». Но он знал, что любит мать и отца, и порой признавал про себя, что существующая между ними дистанция зависит не целиком от них одних и что сам он слишком редко их навещает. Сегодняшний ленч станет некоторым искуплением небрежения сыновней заботой.

Звонок спецмобильника раздался в десять пятьдесят пять, когда Бентон на рынке пополнял свой набор органических овощей, выращенных без химических удобрений. Звонила Кейт.

– У нас новое дело. Очевидное убийство пациентки в частной клинике в Сток-Шеверелле, в Дорсете. Прямо в Маноре.

– Все-таки какое-то разнообразие, мэм. А почему ОСГ? Почему не Дорсетское полицейское управление?

В ее голосе зазвучало нетерпение. Не время болтовней заниматься.

– Бог его знает. Они, как всегда, уклончивы, но я так понимаю, что это как-то связано с Номером Десять. Сообщу вам всю известную мне информацию по дороге. Я предлагаю взять вашу машину, а коммандер Дэлглиш хочет, чтобы мы приехали в Манор одновременно. Он поедет на своем «яге». Я постараюсь добраться к вам поскорее, но это – как получится. Оставлю свою машину у вас в гараже, а А.Д. тоже к вам подъедет. Я так понимаю, что ваш следственный чемоданчик у вас? И возьмите с собой фотоаппарат. Он нам пригодится. Вы сейчас где?

– В Ноттинг-Хилле, мэм. Если все сложится удачно, буду дома не больше чем через десять минут.

– Прекрасно. Тогда хорошо бы купить какие-нибудь сандвичи или что-нибудь вроде того – А.Д. не захочет, чтобы мы отправились в путь голодными.

Когда Кейт отключилась, Бентон подумал, что такое с ним уже было. Как и в прошлый раз, ему оставалось только сделать два звонка, один – родителям, другой – Беверли. На звонок ответила его мать и, не тратя времени даром, быстро выразила свое сожаление и повесила трубку. Мобильник Беверли не отвечал, и он решил, что так даже лучше. Он просто оставил сообщение, что их планы придется отменить, и пообещал позвонить позже.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы купить сандвичи и питье. Выбежав с рынка на Холланд-авеню, он увидел, что девяносто четвертый как раз замедляет ход перед остановкой, и, пустившись со всех ног, ухитрился вскочить в автобус прежде, чем закрылись двери. Бентон уже забыл о своих планах на этот день: впереди его ждала гораздо более насущная задача повышения своей репутации в следственной группе. Его, конечно, беспокоило, но не слишком, что это радостное возбуждение, предвкушение, что ближайшее будущее полно волнений и вызовов, зависит от того, что где-то в дорсетском Маноре коченеет труп незнакомой женщины, зависит от чьего-то горя, отчаяния и страха. Не без некоторых угрызений совести он сознавал, как будет разочарован, если они приедут в Дорсет лишь для того, чтобы обнаружить, что в конечном счете это самое рутинное убийство, что совершивший его преступник уже опознан и арестован. Однако такого еще с ними не случалось и вряд ли могло случиться. ОСГ никогда не вызывали расследовать рутинные убийства.

Стоя у дверей автобуса, Бентон нетерпеливо ждал, когда же они откроются, потом со всех ног бросился к дому. Резко нажав кнопку лифта, стоял, затаив дыхание, прислушиваясь к тому, как лифт едет вниз. Только тут он вдруг вспомнил, без малейшего сожаления, что пакет с тщательно выбранными органическими овощами он оставил в автобусе.

4

Пробило уже половину второго, прошло шесть часов с тех пор, как обнаружили труп, а для Кимберли и Дина Бостоков, ожидавших на кухне, чтобы кто-нибудь сказал им, что надо делать, все еще бесконечно тянулось утро. Кухня была их владением, полем их деятельности, местом, где они чувствовали себя дома, где могли распоряжаться сами, где их никто не понукал, где они могли быть уверены, что их ценят (хотя не часто выражают это словами), могли быть уверены в собственных профессиональных достоинствах и, что важнее всего, где они работали вместе. Но сейчас они медленно бродили от стола к плите и обратно, словно растерявшиеся непрофессионалы, оставшиеся без помощи в незнакомой и пугающей обстановке. Совершенно автоматически они набросили через голову тесемки поварских фартуков, надели белые колпаки, но работы было сделано мало. В половине десятого, по просьбе мисс Крессет, Дин отнес в библиотеку круассаны, варенье, апельсиновый джем и кофе в большом фарфоровом кофейнике, но потом, убирая посуду, увидел, что почти ничего не съедено, хотя кофейник пуст, и последовали бесконечные просьбы подать еще кофе. Сестра Холланд то и дело появлялась, чтобы унести из кухни очередной термос с кофе. В конце концов Дину стало казаться, что он заключен в своей кухне, словно в тюремной камере.

Оба они ощущали, что весь дом погружен в какую-то жуткую, призрачную тишину. Даже ветер стих: его угасающие порывы казались вздохами отчаяния. Ким стыдилась своего обморока. Мистер Чандлер-Пауэлл был с ней очень добр и сказал тогда, что ей не надо выходить на работу, пока она не почувствует, что готова к этому, но она была рада вернуться на свое место на кухне рядом с Дином. Лицо у мистера Чандлера-Пауэлла стало совсем серым, и он как-то даже постарел и очень изменился. Ким вспомнила, что вот так выглядел ее отец, когда вернулся домой после операции, будто у него иссякли все силы и еще что-то, гораздо более важное, чем силы, его покинуло, что-то такое, что делало его единственным в мире – ее отцом. Все были с ней очень добры, но Ким ощущала, что каждый выражал ей свое сочувствие каким-то осторожным тоном, будто любые слова могли таить в себе опасность. Если бы убийство произошло у них дома, в деревне, все было бы совсем по-другому. Возгласы возмущения и ужаса; теплые руки, обнимающие ее, чтобы утешить, успокоить; вся улица, набившаяся к ним в дом – посмотреть, послушать, погоревать; мешанина голосов, расспрашивающих, рассуждающих… Мистер Чандлер-Пауэлл, мистер Уэстхолл, его сестра и мисс Крессет не выказывали своих чувств, во всяком случае, на людях. Но должны же у них быть чувства – они ведь у всех есть! Ким понимала, что сама она порой слишком легко плачет, но они-то, наверное, тоже плачут иногда, хотя даже представить себе такое кажется неприличным. У сестры Холланд глаза были красные и распухшие. Наверное, она плакала. Неужели из-за того, что умерла ее пациентка? Разве медсестры не привыкают к подобному? Как хотелось бы знать, что творится за стенами кухни! А кухня, несмотря на ее размеры, казалась сейчас такой тесной, что вызывала клаустрофобию.

Дин рассказал жене, что мистер Чандлер-Пауэлл поговорил со всеми в библиотеке. Он сказал, что доступ в крыло, где находятся помещения для пациентов и лифт, закрыт, но что всем следует продолжать работать и вести себя как обычно, насколько это возможно. Полиция захочет опросить всех и каждого, но до этого времени – подчеркнул он – им следует избегать разговоров между собой о смерти мисс Грэдвин. Однако Ким понимала, что они все равно будут обсуждать произошедшее, пусть не группами, но хотя бы парами: Уэстхоллы, вернувшиеся к себе, в Каменный коттедж; мисс Крессет с миссис Френшам; и уж конечно, мистер Чандлер-Пауэлл с сестрой Холланд. Могуорти, вероятно, промолчит, сможет промолчать, если сочтет, что это ему выгодно, и она даже не представляла себе, что кто-то захочет обсуждать мисс Грэдвин с Шарон. Они с Дином ни за что не стали бы, если бы Шарон явилась на кухню. Но они с Дином поговорили, совсем тихонько, будто это могло как-то обезвредить их слова.

– А что, если полицейские спросят меня, что случилось, когда я несла наверх чай для миссис Скеффингтон? Попросят рассказать все до единой подробности? Я все должна рассказать?

Дин старался не раздражаться. Она слышала это – его выдавал голос.

– Ким, мы ведь уже все обговорили. Да, ты должна рассказать. Если они задают прямой вопрос, мы не можем не ответить, и надо отвечать правду, иначе мы попадем в беду. Но то, что тогда случилось, не имеет значения. Ты никого не видела и ни с кем не разговаривала. Это не имеет никакого отношения к смерти мисс Грэдвин. Ты можешь только все запутать без всяких на то причин. Просто молчи, пока тебя не спросят.

– А ты уверен насчет двери?

– Я уверен. Но если полицейские начнут приставать ко мне насчет этого, я, может быть, закончу тем, что ни в чем не уверен.

– Ужасно тихо, правда? – сказала Ким. – Я подумала, кто-то должен бы сюда зайти, пора уже. А мы сами – мы-то должны быть здесь или нет?

– Нам же сказали – продолжать работать как обычно. Кухня – то место, где мы работаем. А твое место – здесь, со мной.

Он беззвучно подошел к ней и крепко обнял. Они целую минуту стояли недвижимо, не произнося ни слова, и Ким успокоилась. Разжав объятия, Дин сказал:

– Так или иначе, нам надо позаботиться о ленче. Уже половина второго. Пока что все, на что каждый оказался способен, – это кофе и сухое печенье. Рано или поздно все захотят чего-нибудь горячего, а жаркое в горшочках им вряд ли понравится.

Жаркое из говядины было приготовлено накануне и уже стояло в нижней духовке, его надо было только разогреть. Его хватило бы на всех, включая Мога, который должен был прийти после работы в саду. Но сейчас даже пряный запах этого жаркого вызвал бы у Ким тошноту.

А Дин добавил:

– Нет, никто не захочет ничего тяжелого. Можно сварить гороховый суп. У нас есть крепкий бульон из ветчинной кости, а потом можно подать сандвичи, яйца, сыр… – и он замолк.

– Не думаю, что Мог сходил за свежим хлебом, – возразила Ким. – Мистер Чандлер-Пауэлл говорил, что мы должны оставаться дома.

– Можно испечь пресный хлеб на соде, он всегда пользуется успехом, – ответил Дин.

– А как быть с полицейскими? Нам надо их кормить? Ты говорил, что не кормил старшего инспектора Уэтстона, когда он приезжал, только кофе подавал, но ведь новые приедут из Лондона. А это долгий путь.

– Не знаю. Придется спросить у мистера Чандлера-Пауэлла.

И тут Ким вдруг вспомнила. «Как странно, – подумала она, – что я могла забыть об этом». И она сказала:

– Мы ведь сегодня собирались ему сообщить про ребенка, после операции миссис Скеффингтон. А теперь все знают, и их это вроде бы не беспокоит. Мисс Крессет говорит, в Маноре много места для ребенка.

Ким показалось, что она слышит нотки раздражения в голосе Дина, но вместе с ними и приглушенное чувство удовлетворения.

– Нет смысла сейчас решать, – ответил он, – захотим ли мы остаться здесь с ребенком, когда мы даже не знаем, сможет ли клиника дальше существовать. Кто теперь захочет сюда приехать? Ты захотела бы спать в той комнате?

Бросив взгляд на мужа, Ким увидела, что его черты на миг отвердели, как бы подчеркивая его решимость. И тут дверь отворилась, и, обернувшись, они увидели перед собой мистера Чандлера-Пауэлла.

5

Взглянув на часы, Чандлер-Пауэлл увидел, что уже без двадцати два. Вероятно, ему теперь следует поговорить с Бостоками, уединившимися на кухне. Нужно было еще раз проверить, полностью ли оправилась Кимберли, и убедиться, что они вернулись мыслями к еде насущной. Никто с утра еще ничего не ел. Шесть часов, прошедшие с момента обнаружения убийства, показались вечностью, в которой происходили мелкие, не связанные меж собой события, вспоминающиеся с необычайной ясностью в пустынном пространстве несчетного времени. Вот он опечатывает место убийства, как указал ему старший инспектор Уэтстон; отыскивает катушку самой широкой липкой ленты в дальних закоулках своего письменного стола, забывает закрепить конец – и лента отскакивает назад, так что катушкой теперь нельзя пользоваться; Хелина забирает у него катушку и все исправляет; по ее совету он ставит свои инициалы на ленте, чтобы никто ее не подменил. Он не сознавал, что становится все светлее, не замечал, как полная тьма превращается в серое зимнее утро, не слышал редких порывов угасающего ветра, отдававшихся эхом беспорядочных орудийных залпов. Несмотря на провалы в памяти, на путаницу во времени, Джордж был уверен, что ему удалось сделать то, чего от него ожидали: справиться с истерикой миссис Скеффингтон, осмотреть Кимберли Босток и распорядиться, чтобы о ней позаботились, сделать попытку добиться, чтобы все сохраняли спокойствие в бесконечные часы ожидания, пока прибудет дорсетская полиция.

Запах горячего кофе пропитал дом насквозь и, казалось, усиливался с каждым часом. И почему это он всегда считал, что запах кофе успокаивает? Джордж задавал себе вопрос, сможет ли он когда-нибудь ощущать этот запах без того, чтобы его не пронзила боль воспоминания о провале? Знакомые лица стали лицами чужаков, словно высеченными из камня, похожими на лица пациентов, терпящих неожиданную боль, траурными лицами, столь же неестественно мрачными, как лица людей, явившихся на похороны и желающих принять должный вид для участия в прощании с малознакомым человеком, о ком не сожалеют, но который в смерти вдруг обрел пугающую власть. Отекшее, в пятнах лицо Флавии, ее припухшие веки, глаза, потускневшие от слез. А он ведь так и не видел ее плачущей, и единственные слова, которые он запомнил, поразили его своей раздражающей неуместностью: «Ты сделал такую замечательную работу. И вот теперь она никогда ее не увидит, а ведь она так долго этого ждала. Все это время и все твое умение пропали даром. Просто пропали даром!»

Они оба потеряли пациентку: это единственная смерть, случившаяся в его клинике в Маноре. Были ли слезы Флавии вызваны крушением надежд или его провалом? Не могли же они быть слезами горя?

А теперь ему нужно будет справиться с Бостоками – с их потребностью в ободрении, утешении, в решении проблем, которое скорее всего не будет иметь реального отношения к делу, но для них – будет. Он уже сказал все, что нужно было сказать, когда собрал всех в библиотеке в пятнадцать минут девятого. Там он по крайней мере взял на себя ответственность. Он решил быть кратким и сумел быть кратким. Тон у него был спокойный и авторитетный. К этому времени они все уже осведомлены о трагедии, которая неминуемо затронет здесь всех и каждого. Мисс Рода Грэдвин была обнаружена мертвой в своей палате сегодня, в семь тридцать утра. Есть некоторые признаки того, что ее смерть не была естественной. «Ну что ж, – подумал он, – это был единственный способ сказать об этом». В полицию позвонили, и старший инспектор Дорсетского полицейского управления уже едет сюда. Естественно, они все окажут содействие полиции при опросе. Тем временем всем нужно сохранять спокойствие, воздерживаться от толков и пересудов и вернуться к работе. «К какой работе?» – задавал он сам себе вопрос. Операция миссис Скеффингтон отменена. Анестезиологу и медперсоналу операционного блока позвонили: Флавия и Хелина взяли эти задачи на себя. А после своей краткой речи он, избегая вопросов, покинул библиотеку. Но не был ли этот уход, под устремленными на него взглядами всех присутствовавших, театральным жестом, сознательным уходом от ответственности? Он вспомнил, как на миг остановился за закрытой дверью, будто незнакомец в доме, не знающий, куда ему идти.

А теперь, сидя за кухонным столом с Дином и Кимберли, он понимал – от него ждут, чтобы он взял на себя решение о гороховом супе и пресном хлебе. С самой первой минуты, как только он вошел в эту комнату, где ему не было нужды часто бывать, он почувствовал себя таким неумелым и ненужным, словно незваный гость. Какого ободрения, какого утешения ждали они от него? Лица двух людей, сидевших за столом напротив, были как лица испуганных детей, ожидавших ответа на вопрос, не имеющий отношения ни к супу, ни к хлебу.

Сдержав раздражение, вызванное их столь явной потребностью в решительных указаниях, он уже был готов сказать: «Делайте как лучше. Как сами считаете», когда услышал за спиной шаги Хелины. Она спокойно подошла к нему сзади. И вот раздался ее голос:

– Гороховый суп – прекрасная мысль: горячий, питательный, успокаивающий. Раз у вас есть бульон, он быстро сварится. Давайте будем держаться еды попроще, хорошо? Мы же не хотим выглядеть так, будто тут у нас приходский праздник урожая. Подайте пресный хлеб теплым и к нему – много сливочного масла. Несколько сортов сыра будут отличным дополнением к холодному мясному ассорти, всем нужен белок. И пусть все выглядит поаппетитнее, как вы всегда это делаете. Никто не будет голоден, но всем нужно поесть. И очень неплохо было бы поставить на стол замечательную лимонную помадку, которую делает Кимберли, и апельсиновый джем к хлебу. Люди, перенесшие шок, часто жаждут чего-нибудь сладкого. И все время подавайте кофе – много кофе.

– А нам надо будет полицейских кормить, мисс Крессет? – спросила Кимберли.

– Не думаю. Но мы, конечно, это со временем узнаем. Как вам уже известно, старший инспектор Уэтстон теперь не будет вести расследование. К нам посылают Особую следственную группу из Столичной полиции. Я полагаю, они поедят где-нибудь по дороге. А у вас у обоих все великолепно получается – как всегда. Похоже, жизнь у всех у нас не будет такой уж гладкой некоторое время, но я уверена – вы справитесь. Если возникнут вопросы, обращайтесь ко мне.

Ободренные Бостоки пробормотали слова благодарности, Чандлер-Пауэлл и Хелина вышли из кухни вместе. Джордж сказал, безуспешно пытаясь произнести свои слова как можно более теплым тоном:

– Благодарю. Мне нужно было оставить Бостоков на вас. И, ради всего святого, что это такое – пресный хлеб?

– Берут муку из цельного зерна и пекут хлеб с содой, без дрожжей. Вы его ели здесь довольно часто. Он вам нравится.

– Ну, во всяком случае, мы разобрались со следующей едой. Мне кажется, я все утро потратил на какие-то ничего не значащие вещи. Господи, скорее бы уж коммандер Дэлглиш со своей группой приехал и принялся за расследование. У нас тут известный судебный патологоанатом без дела болтается, дожидаясь, пока этот Дэлглиш соизволит прибыть на место преступления. Почему она-то не может за свое дело взяться? Да и у Уэтстона, наверное, есть еще чем заняться, а не только каблуки оббивать у нас в Маноре.

– А с чего вдруг Столпол? – спросила Хелина. – Дорсетские полицейские вполне компетентны, почему старший инспектор Уэтстон не может взять на себя расследование? Это заставляет меня гадать, может быть, тут есть что-то секретное и важное, связанное с Родой Грэдвин, чего мы не знаем?

– Да с Родой Грэдвин все время было связано что-то, чего мы о ней не знаем.

Они прошли в передний холл. Послышался звук решительно захлопнутых автомобильных дверей, чьи-то голоса.

– Вам лучше пройти к главному входу, – сказала Хелина. – Похоже, группа из Столпола прибыла.

6

Погода стояла прекрасная, будто нарочно для поездки за город; в такую погоду Дэлглиш любил, не торопясь, исследовать уединенные проселочные дороги, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться устремленными вверх стволами огромных деревьев, обнажившихся к зиме, черными руками суков, воздетыми к небу, и замысловатым сплетением тонких верхних ветвей на фоне безоблачной синевы. Осень была долгой, но сейчас он вел машину под ослепительно белым диском зимнего солнца, истончившиеся края диска таяли в голубизне такой же яркой, как в день жаркого лета. Свет солнца скоро начнет слабеть, но сейчас, в сиянии его лучей, поля, невысокие холмы и купы деревьев были четко очерчены и не давали тени.

Выбравшись наконец из лондонских пробок, они ехали быстро и через два с половиной часа были уже в восточном Дорсете. Свернув на придорожную площадку для стоянки, они съели свой пикник-ленч, и Дэлглиш сверился с картой. Через пятнадцать минут они подъехали к перекрестку, где указатель направил их в Сток-Шеверелл, а примерно в миле за деревней увидели столб с вывеской: «Шеверелл-Манор». Притормозили у кованых железных ворот, за которыми виднелась буковая аллея. Пожилой человек, кутающийся в длинное пальто, сидел у ворот с той стороны на чем-то вроде кухонной табуретки и читал газету. Он, не торопясь, аккуратно ее сложил и двинулся открывать высокие ворота. Дэлглиш подумал было, не выйти ли – помочь старику, но ворота, качнувшись, открылись довольно легко, и Дэлглиш проехал на въездную аллею. Кейт и Бентон последовали за ним. Старик запер ворота и подошел к машине.

– Мисс Крессет не любит, чтобы машины беспорядок на въезде устраивали, – сказал он. – Вам надо будет объехать восточное крыло.

– Мы так и сделаем, – пообещал Дэлглиш. – Но с этим можно подождать.

Все трое вытащили свои следственные чемоданчики из машин. Даже напряженность момента, сознание, что несколько человек ждут его – кто волнуясь в большей или меньшей степени, а кто и со страхом, – не помешали Дэлглишу приостановиться на считанные секунды, чтобы взглянуть на дом. Он знал, что этот дом считается в Англии одним из красивейших феодальных замков эпохи Тюдоров, и сейчас он открылся перед ним в совершенстве формы, в уверенной гармонии изящества и силы: дом, построенный для несомненных фактов бытия – для рождений и смертей, для обрядов перехода, знаменующих смену этапов в жизни его обитателей, построенный людьми, которые знали, во что верят и что делают. Дом, обосновавшийся в истории, выдержавший проверку временем. Перед Манором не было травянистой лужайки, не было статуй. Он представал перед глазами без украшений, с достоинством, не нуждавшимся в преувеличении. Дэлглиш видел его сейчас во всей красе. Ослепительное утреннее сверкание зимнего солнца смягчилось, отполировав стволы буков и омыв камни Манора серебристым светом, так что в минутной неподвижности вдруг показалось, что дом затрепетал и стал бесплотным, точно видение. Дневной свет должен скоро померкнуть: декабрь – месяц зимнего солнцестояния. Падут сумерки, за ними быстро наступит ночь. Дэлглиш и его группа будут расследовать деяние тьмы в зимней темноте. Для тех, кто любит свет, это станет одним из неблагоприятных моментов, как практически, так и психологически.

Когда Дэлглиш со спутниками направлялись к главному входу, дверь отворилась и оттуда навстречу им вышел какой-то человек. Он мгновение поколебался, не следует ли ему отдать честь, но просто протянул Дэлглишу руку и представился:

– Старший инспектор Кит Уэтстон. Вы быстро доехали, сэр. Шеф сказал, вам нужна будет группа оперативной поддержки. У нас только двое сейчас свободны, но они должны прибыть минут через сорок. Фотограф уже едет.

Дэлглиш подумал, что при взгляде на Уэтстона не может возникнуть никаких сомнений, что перед вами полицейский или военный. Он был тяжеловат, но подтянут и держался прямо. Грубоватое, но приятное лицо, румяные щеки, твердый взгляд наблюдательных глаз под волосами цвета старой соломы, подстриженными ежиком, и хорошей формы круглые, но очень большие уши. На нем были костюм из грубого твида и теплое пальто.

Когда группа была ему представлена, он спросил:

– А вам известно, почему Столпол берет это дело, сэр?

– Боюсь, что нет. Я так понимаю, вас удивило, когда заместитель комиссара позвонил?

– Я знаю, что начальник управления посчитал это довольно странным, но нам ведь работу искать не приходится. Вы, наверное, слышали про те аресты на побережье. Парни из таможни и акцизного управления так и кишат вокруг. В Ярде говорят, вас устроит констебль-детектив. Я оставлю вам Малколма Уоррена. Он у нас тихий, но соображает неплохо и знает, когда надо язык за зубами держать.

– Тихий, надежный и рассудительный, – сказал Дэлглиш. – Кто бы стал возражать?! А где он сейчас?

– У дверей палаты, труп охраняет. Все домашние – ну, я хочу сказать, шестеро самых главных, как я считаю, – ждут в Большом зале. Это мистер Джордж Чандлер-Пауэлл, владелец этого дома; его ассистент – мистер Маркус Уэстхолл – он хирург, так что они его мистером называют, а не доктором; его сестра – мисс Кэндаси Уэстхолл; мисс Флавия Холланд, старшая сестра; мисс Хелина Крессет – она здесь вроде экономки, секретаря и главного администратора, насколько я смог разобраться, и миссис Летиция Френшам, которая занимается счетами.

– Ну и память у вас, старший инспектор. Это просто подвиг.

– На самом деле – нет, сэр. Мистер Чандлер-Пауэлл здесь совсем недавно, но большинство местных жителей знают, кто есть кто в Маноре.

– А доктор Гленистер уже приехала?

– Час назад, сэр. Она выпила чаю и обошла сад, перекинулась словечком с Могом – он у них вроде садовника: сказала ему, что он слишком сильно обрезал вибурнум. А сейчас она в зале, если только снова не пошла прогуляться. Я бы сказал, эта дама очень на воздухе прогуливаться любит. Ну, все-таки перемена, не все же ей трупной вонью дышать.

– А вы сами когда приехали? – спросил Дэлглиш.

– Через двадцать минут, как телефонный звонок получил от мистера Чандлера-Пауэлла. Я готовился действовать как старший офицер по расследованию, когда начальник управления позвонил и сообщил мне, что Ярд берет это дело на себя.

– Какие-нибудь соображения, инспектор?

Вопрос Дэлглиша был задан отчасти из вежливости. Эта накладка – не его вина. Со временем может выясниться – или не выясниться, – почему вмешалось министерство внутренних дел, но то, что Уэтстон, по всей видимости, согласился с таким вмешательством, вовсе не означало, что старшему инспектору это пришлось по душе.

– Ну, я бы сказал, это внутреннее дело – кто-то из своих, сэр. Если так, то у вас ограниченное число подозреваемых. Только это, по моему опыту, нисколько дела не облегчает, и раскусить его будет не так-то просто. Не просто, если они способностей соображать не потеряют, а этих способностей тут у большинства хоть отбавляй, как я понимаю.

Они подошли к главному входу. Дверь тотчас открылась, будто кто-то специально следил, чтобы приурочить это к самому их появлению. Сомнений в том, кто этот человек, отступивший в сторону, чтобы дать им пройти, быть не могло. Лицо его было серьезным, напряженным и каким-то серовато-бледным, как у человека, перенесшего сильный шок, но при этом не утратило властности. Это – его дом, и он владел не только домом, но и собой. Не протянув никому из них руки и не взглянув на спутников Дэлглиша, он проговорил:

– Джордж Чандлер-Пауэлл. Остальные собрались в Большом зале.

Следом за ним они прошли через квадратный холл к двери на его левой стороне. Их удивило, что тяжелая дубовая дверь закрыта. Чандлер-Пауэлл ее открыл. Интересно, подумал Дэлглиш, он что, намеренно сделал так, чтобы зал при первом взгляде так театрально предстал глазам новоприбывших? Сам он пережил необычайный момент, когда архитектура, цвета, формы и звуки, высоко вознесенный потолок, огромный гобелен на правой стене, ваза с осенними листьями на дубовом столе слева от двери, ряды портретов в золоченых рамах – некоторые предметы, увиденные четко даже при первом взгляде, другие, вероятно, всплывшие в памяти из детства или из собственного воображения, – все слились в одну яркую картину, тут же отпечатавшуюся у него в мозгу.

Пять человек, ожидавшие их по обе стороны камина и обратившие лица к Дэлглишу, образовали некое подобие живой картины, хитроумно сгруппированной, чтобы придать этому залу подлинность и одушевленность. Наступила странная минута неловкости, пока Дэлглиш и Чандлер-Пауэлл коротко представляли своих коллег. От Чандлера-Пауэлла это вообще вряд ли требовалось. Единственный другой мужчина среди собравшихся был, несомненно, Маркус Уэстхолл, бледная женщина с неординарными чертами лица – явно Хелина Крессет, женщина поменьше ростом, с темными волосами и единственная со следами слез на лице – сестра Флавия Холланд. Чандлер-Пауэлл почему-то забыл представить высокую пожилую женщину, стоявшую с самого края группы. Теперь она спокойно подошла к Дэлглишу, пожала ему руку и произнесла:

– Я – Летиция Френшам. Веду счета.

А Чандлер-Пауэлл сказал:

– Я полагаю, вы уже знакомы с доктором Гленистер.

Дэлглиш подошел к ее креслу, они пожали друг другу руки. Только она одна из всей группы осталась сидеть, и по сервизу, стоявшему на столике рядом с ней, можно было судить, что ей подавали чай. На ней была та же одежда, что он помнил с их последней встречи: брюки, заправленные в кожаные сапожки, и пиджак из твида, казавшийся слишком тяжелым для этой маленькой женщины. Широкополая шляпа, которую она обычно носила, кокетливо сдвинув набекрень, сейчас покоилась на подлокотнике кресла. Без шляпы ее голова, где сквозь коротко стриженные седые волосы проглядывала кожа, выглядела беззащитной, как у ребенка. У нее было изящной лепки лицо, но такое бледное, что порой казалось, что перед вами тяжелобольной человек. Однако она отличалась необычайно крепким здоровьем и твердостью характера, а глаза ее, темные, почти черные, словно принадлежали гораздо более молодой женщине. Дэлглиш, как всегда, предпочел бы доктора Кинастона, своего давнего коллегу, но тем не менее был рад увидеть доктора Гленистер, которая ему нравилась, вызывала глубокое уважение и с которой ему уже приходилось работать. Она считалась одним из самых высококомпетентных патологоанатомов в Европе, была автором замечательных учебников по своему предмету и непобедимым экспертом-свидетелем на судебных процессах. Но ее участие в расследовании служило нежеланным напоминанием о заинтересованности дома Номер Десять. Блистательная доктор Гленистер обычно привлекалась, когда в дело вмешивалось правительство.

Легко, словно молодая, поднявшись с кресла, она сказала:

– Мы с коммандером Дэлглишем – давние коллеги. Что же, может быть, начнем? Мистер Чандлер-Пауэлл, мне хотелось бы, чтобы вы прошли с нами наверх, если у коммандера Дэлглиша нет возражений.

– Никаких, – ответил Дэлглиш.

Сам он, вероятно, был единственным офицером полиции, кого доктор Гленистер приглашала высказать свое мнение, когда она выносила решение. Он прекрасно понимал, какая возникла проблема. Существовали некоторые медицинские подробности, о чем мог сообщить только оперировавший хирург, но были и такие вещи, о которых доктор Гленистер с Дэлглишем не захотели бы рассуждать над трупом в присутствии Чандлера-Пауэлла. Чандлер-Пауэлл должен был считаться подозреваемым: доктор Гленистер это понимала, понимал это и сам Чандлер-Пауэлл.

Они прошли через квадратный передний холл, поднялись по лестнице: Чандлер-Пауэлл и доктор Гленистер возглавляли процессию. Их шаги по не покрытому ковром деревянному полу звучали противоестественно громко. Лестница привела их на площадку. Дверь на правой стороне площадки была открыта, и Дэлглиш мельком увидел длинное, низкое помещение с замысловатой формы потолком.

– Длинная галерея, – пояснил Чандлер-Пауэлл. – Сэр Уолтер Рэйли[16] танцевал здесь, когда приезжал в Манор погостить. Здесь поменялась только мебель, все остальное – как было в те времена.

Никто на его слова не прореагировал. Второй, более короткий лестничный пролет привел их к двери, за которой открылся устланный ковром коридор с дверями комнат, выходящих на восток и на запад.

– Здесь располагаются палаты пациентов, – сообщил Чандлер-Пауэлл. – Номера из гостиной и спальни, с душем и туалетом. Непосредственно под этим коридором длинная галерея оборудована под общую гостиную для пациентов. Большинство пациентов предпочитают оставаться в своих палатах или время от времени спускаются в библиотеку на первом этаже. Комнаты сестры Холланд – в начале коридора, напротив лифта, они выходят на запад.

Не было необходимости указывать палату, которую занимала Рода Грэдвин. Молодой полицейский в форме, сидевший у ее двери, увидев их, быстро вскочил на ноги и отдал честь.

– Вы – констебль-детектив Уоррен? – спросил Дэлглиш.

– Да, сэр.

– Сколько времени вы на посту?

– С того момента, как старший инспектор Уэтстон и я сюда прибыли, сэр. В пять минут девятого. Дверь была уже опечатана липкой лентой.

– Указание опечатать дверь дал мне инспектор Уэтстон, – пояснил Чандлер-Пауэлл.

Дэлглиш сорвал липкую ленту и вошел в гостиную. Кейт и Бентон последовали за ним. В комнате ощущался сильный запах рвоты, странно диссонировавший со строгой корректностью ее обстановки. Дверь в спальню находилась слева. Она была закрыта, и Чандлер-Пауэлл тихонько ее толкнул: она открылась, хотя ей мешали валявшийся на полу поднос, разбитые чашки и чайник, лежавший на боку; его крышка откатилась в сторону, а чай растекся по ковру темным пятном. В спальне стояла тьма, нарушаемая лишь падавшим из гостиной дневным светом.

Чандлер-Пауэлл сказал:

– Я все тут оставил в том виде, в каком обнаружил. Никто не входил в эту комнату с тех пор, как сестра Холланд и я отсюда вышли. Я полагаю, этот беспорядок можно будет убрать, когда унесут тело.

– Не раньше, чем обыщут место преступления, – ответил Дэлглиш.

Спальня была не такой уж маленькой, но сейчас, когда в ней оказались пять человек, она вдруг показалась заполненной до предела. Она была чуть меньше гостиной, но обставлена с элегантностью, лишь усиливавшей беспросветный ужас от того, что лежало на кровати. Они подошли к трупу, Кейт и Бентон держались позади. Дэлглиш зажег светильник у двери, потом повернулся к прикроватной лампе и увидел, что лампочка в ней отсутствует, а шнур с красной кнопкой вызова закинут высоко над кроватью. Все они стояли у мертвого тела, храня молчание, Чандлер-Пауэлл чуть поодаль, понимая, что его здесь, возможно, только терпят.

Кровать стояла напротив окна, которое было закрыто и шторы задернуты. Рода Грэдвин лежала на спине, обе ее руки со сжатыми кулаками были неловко подняты над головой, как бы театральным жестом удивления, темные волосы рассыпались по подушке. Левую сторону лица закрывала хирургическая накладка, закрепленная липким пластырем, а та часть повернутого чуть вправо лица, которая оставалась видна, была ярко-вишневого цвета. Правый глаз, потускневший в смерти, был полностью открыт, левый, частично невидимый из-за толстой накладки, – полузакрыт; он придавал трупу странный и пугающий вид, будто мертвая женщина злобно подглядывает за ними еще не умершим глазом. Простыня прикрывала тело до самых плеч, словно убийца стремился специально продемонстрировать свою работу в обрамлении двух тонких белых полосок – полотняных бретелек ее ночной сорочки. Причина смерти была очевидна: Рода Грэдвин задушена человеческой рукой.

Дэлглиш хорошо знал, что оценивающие взгляды, устремленные на мертвое тело – его собственный взгляд в том числе, – резко отличаются от взглядов, устремленных на живого человека. Даже у профессионала, приученного к виду насильственной смерти, всегда возникает, хотя бы и ослабленное, чувство жалости, гнева или ужаса. Лучшие патологоанатомы и офицеры полиции, стоя так, как они теперь здесь стояли, никогда не теряют уважения к умершему, уважения, порожденного общими эмоциями, какими бы кратковременными они ни были, безмолвным признанием общей принадлежности к роду человеческому, неизбежностью общего конца. Но все человеческое, все личностное угасает с последним вздохом. Тело, уже обреченное на необратимый процесс разложения, сводится до уровня экспоната, изучаемого с серьезным профессиональным вниманием, на нем фокусируются эмоции, которые уже не могут быть общими и не могли бы более его волновать. Теперь единственно возможным физическим общением с ним станет общение при помощи затянутых в резиновые перчатки, обследующих тело рук, зондов, термометров, скальпелей, вскрывающих это тело, словно тушу животного. Труп Роды Грэдвин был не самым ужасным из тех, что Дэлглишу пришлось видеть за годы его работы в уголовной полиции, но сейчас на нем словно сфокусировались та жалость, тот гнев, то чувство бессилия, что накопились за всю его карьеру детектива. И он подумал: «Я, видимо, устал от убийств».

Комната, где Рода Грэдвин лежала, как и гостиная, через которую они прошли, несмотря на очевидный комфорт, была слишком тщательно обставлена, что создавало впечатление продуманного совершенства: это делало ее неприветливой и безличной. Предметы обстановки, которые Дэлглиш мельком увидел, проходя через гостиную к кровати, уже успели расставиться по местам у него в памяти: георгианский письменный стол, два современных мягких кресла перед облицованным камнем камином, в котором установлен электрический обогреватель, книжный шкаф и бюро – оба красного дерева и поставленные так, чтобы подчеркивать достоинства друг друга. И все же он в этих комнатах никогда не смог бы чувствовать себя как дома. Они напомнили ему об отеле в бывшем поместье, где он один раз – только один раз – останавливался: постояльцам, переплачивавшим за свои номера, очень тонко давали почувствовать, что, судя по их вкусам, они социально гораздо ниже хозяев отеля. Не допускалось никаких погрешностей, никаких недостатков. Кто же обставлял эти комнаты? – подумал Дэлглиш. Скорее всего мисс Крессет. Если так, значит, она пыталась дать приезжающим понять, что эта часть Манора всего лишь отель для кратковременного пребывания. Приезжающие должны были получить здесь большое впечатление, но никак не право обладания, пусть даже кратковременного, своим обиталищем. Однако Рода Грэдвин, возможно, чувствовала себя здесь совсем иначе, может быть, даже чувствовала себя в этих комнатах как дома. Но ведь ее палата не была для нее отравлена ядовитыми миазмами убийства.

Обратившись к Чандлеру-Пауэллу, доктор Гленистер спросила:

– Вы, конечно, виделись с ней накануне вечером?

– Естественно.

– А сегодня утром – вы именно так ее нашли?

– Да. Когда я увидел ее шею, я сразу понял, что ничего тут не смогу сделать, что невозможно даже предполагать, что эта смерть наступила от естественных причин. Здесь вряд ли нужна консультация судебного патологоанатома, чтобы диагностировать причину ее смерти. Она была задушена. То, что вы видите сейчас, – это точно то же, что увидел я, когда впервые подошел к кровати.

– Вы были один? – спросил Дэлглиш.

– У кровати я был один. Сестра Холланд находилась в гостиной, помогая Кимберли Босток, помощнице повара, которая принесла утренний чай. Увидев труп, сестра несколько раз нажала красную кнопку вызова – ту, что в гостиной, так что я понял – что-то случилось. Как вы можете видеть, прикроватный шнур с кнопкой вызова закинут так, что с кровати до него не дотянуться. Сестра Холланд к ней не прикасалась – очень умно с ее стороны. Она меня заверила, что красная кнопка лежала, как всегда, на прикроватной тумбочке, когда сестра устраивала пациентку на ночь. Я подумал, что, вероятно, пациентка запаниковала или плохо себя почувствовала, и ожидал, что найду здесь сестру, тоже явившуюся на вызов. Мы закрыли обе двери, и я отнес Кимберли вниз, к ней в квартиру. Позвал ее мужа, чтобы он остался с ней, и немедленно позвонил в местную полицию. Старший инспектор Уэтстон указал мне, как опечатать палату, а потом принял ответственность на себя, вплоть до вашего приезда. К тому времени я уже распорядился, чтобы доступ в этот коридор и в лифт был закрыт.

В то время как Чандлер-Пауэлл говорил, доктор Гленистер склонялась над трупом, но не притрагивалась к нему. Теперь она выпрямилась и сказала:

– Она была задушена правой рукой, скорее всего рукой в гладко натянутой перчатке. Узнаю больше, когда она будет у меня на столе. – Она снова обратилась к Чандлеру-Пауэллу: – Позвольте еще один вопрос, пожалуйста. Вы вчера назначали ей какие-нибудь седативы на ночь?

– Я предложил ей темазепам, но она сказала, что он ей не нужен. Она хорошо вышла из наркоза, съела легкий ужин и после этого чувствовала некоторую сонливость. Полагала, что со сном у нее трудностей не будет. Сестра Холланд была последней, кто ее видел, – разумеется, не считая убийцу, – и все, о чем она попросила, был стакан горячего молока с чуточкой бренди. Стакан, конечно, уже вымыт.

– Я думаю, – сказала доктор Гленистер, – в лаборатории сочтут полезным, если вы представите список всех седативных средств, имеющихся у вас в аптеке, и лекарств, к которым пациенты могли бы иметь доступ и которые получают. Благодарю вас, мистер Чандлер-Пауэлл.

– Нам очень помогло бы, – сказал Дэлглиш, – если бы мы с вами могли предварительно поговорить наедине, примерно минут через десять. Мне необходимо получить представление о том, как тут все у вас расположено, о количестве и функциях сотрудников и о том, как случилось, что мисс Грэдвин стала вашей пациенткой.

– Я буду в главном офисе, – ответил Чандлер-Пауэлл. – Это в холле, напротив Большого зала. Разыщу для вас план Манора.

Дэлглиш и доктор Гленистер подождали, пока не услышали, как затихли его шаги в гостиной, как закрылась за ним дверь в коридор. Тогда доктор Гленистер достала из коричневого саквояжа хирургические перчатки и осторожно коснулась лица Роды Грэдвин, потом – ее шеи и плеч. Однако она была не только судебным патологоанатомом, она была выдающимся преподавателем, и Дэлглиш по собственному опыту работы с ней знал, что она вряд ли упустит возможность поучить молодых. Теперь она обратилась к Бентону:

– Вы, несомненно, знаете все о rigor mortis,[17] сержант?

– Нет, мэм. Я знаю только, что оно начинается с век, примерно через три часа после смерти, затем распространяется по лицу и шее к грудной клетке и в конце концов захватывает туловище и нижние конечности. Окоченение обычно завершается примерно через двенадцать часов и начинает убывать в обратном порядке, примерно тридцать шесть часов спустя.

– А как вы думаете, rigor mortis – надежное средство определения времени смерти?

– Не вполне надежное, мэм.

– Совсем ненадежное. Оно может быть осложнено температурой помещения, состоянием мускулатуры субъекта, причиной смерти и некоторыми условиями, стимулирующими окоченение или препятствующими ему, и весьма различными, например, если тело подвергается воздействию высокой температуры или в случае трупного спазма. Вы знаете, что это такое, сержант?

– Да, мэм. Спазм может произойти в момент смерти. Мускулы руки сжимаются так крепко, что любой предмет, который умерший человек держал в руке, извлечь очень трудно.

– Установление точного времени смерти – один из самых ответственных моментов в работе медицинского эксперта и один из самых сложных. Получил развитие интересный способ – анализ количества калия в жидкости глаза. В данном случае я смогу более точно судить о времени смерти, когда измеряю ректальную температуру и проведу post mortem.[18] А пока я могу дать предварительную оценку на основании гипостаза. Уверена, вы знаете, что это такое.

– Да, мэм. Возникновение трупных пятен из-за перемещения крови под влиянием силы тяжести в нижележащие части трупа. Посмертная синюха.

– Что мы можем видеть в данном случае, вероятно, в самом ярком проявлении. На этом основании и по развитию rigor mortis, моя предварительная оценка времени смерти будет такова: она умерла между одиннадцатью и двенадцатью тридцатью ночи, возможно, ближе к одиннадцати. Меня радует, сержант, что вы не из тех полицейских расследователей, которые ожидают, что судебный патологоанатом предложит им точную оценку через несколько минут после того, как впервые увидел труп.

Ее слова означали, что разговор окончен. Как раз в этот момент зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. Звук был пронзительным и нежданным, настойчивые звонки казались чудовищным вторжением в убежище смерти. Несколько секунд никто не двинулся с места, кроме доктора Гленистер, которая спокойно, точно вдруг оглохнув, вернулась к своему саквояжу.

Дэлглиш взял трубку. Послышался голос Уэтстона:

– Фотограф прибыл, а двое оперативников едут сюда, сэр. Если бы я мог передать дело кому-то из вашей группы, я бы отправился в путь.

– Спасибо, – сказал Дэлглиш. – Я иду вниз.

Он уже видел все, что ему нужно было видеть у кровати убитой. И не жалел, что не удастся понаблюдать, как доктор Гленистер проводит осмотр трупа.

– Фотограф прибыл, – сказал он. – Могу послать его наверх, если вам это удобно.

– Мне может понадобиться еще минут десять, не больше, – ответила доктор Гленистер. – А тогда – да, посылайте его наверх. Я позвоню и вызову перевозку, как только он здесь закончит. Все тут, несомненно, будут рады видеть, что труп увозят. А потом, перед моим отъездом, мы сможем поговорить.

Все это время Кейт не произносила ни слова. Когда они спускались по лестнице, Дэлглиш сказал:

– Займитесь фотографом и оперативниками, Бентон, будьте добры. Они могут приступать, когда труп увезут. Отпечатки мы снимем позже, хотя я не очень надеюсь, что получим что-то значительное. Не исключено, что любой из сотрудников в то или иное время мог вполне законно войти в палату. Кейт, пойдемте со мной в главный офис. У Чандлера-Пауэлла должны быть имена ближайших родственников Роды Грэдвин, возможно также – и ее поверенного. Кому-то придется сообщить им печальную новость: лучше, чтобы это сделал кто-нибудь из здешней полиции. И нам надо узнать как можно больше о Маноре: план дома и поместья, каков у Чандлера-Пауэлла штат сотрудников и когда они здесь находятся. Тот, кто ее задушил, мог воспользоваться хирургическими перчатками. Большинство людей теперь знают, что можно получить отпечатки с внутренней стороны латексных перчаток, так что эти, должно быть, уже уничтожены. И еще – оперативникам надо обратить внимание на лифт. А теперь, Кейт, послушаем, что нам скажет мистер Чандлер-Пауэлл.

7

В главном офисе они нашли Чандлера-Пауэлла сидящим перед двумя разложенными на столе картами: одна была картой дома и поместья по отношению к деревне, другая представляла план самого Манора. Чандлер-Пауэлл поднялся с места, когда они вошли, и обошел стол. Все вместе они склонились над планами. Он принялся объяснять:

– Крыло, где размещаются пациенты и где вы только что побывали, вот здесь, на западе, там же находятся спальня и гостиная сестры Холланд. Центральная часть дома включает передний холл, Большой зал, библиотеку и столовую, офис, а также примыкающую к кухне квартиру повара и его жены, Дина и Кимберли Бостоков; окна этих помещений выходят на регулярный сад. У домашней работницы, Шарон Бейтман, жилая комната над ними. Мои комнаты и квартира, которую занимает мисс Крессет, находятся в восточном крыле, в том же крыле – гостиная и спальня миссис Френшам и две комнаты для гостей, которые сейчас не заняты. Я сделал список приходящих сотрудников. Кроме тех, с кем вы уже знакомы, у меня работают анестезиолог и дополнительный штат медсестер операционного блока. Некоторые приезжают рано утром в операционные дни автобусом, другие – на машинах. Никто из них не остается на ночь. Медсестра на половине ставки, Рут Фрейзер, работала вчера поочередно с сестрой Холланд до девяти тридцати, после чего сдала дежурство и уехала.

– А пожилой человек, который открыл нам ворота, он у вас работает на полной ставке? – спросил Дэлглиш.

– Это Том Могуорти. Я получил его в наследство, когда купил Манор. Он проработал здесь садовником больше тридцати лет. Мог родом из древней дорсетской семьи, он считает себя экспертом по истории, традициям и фольклору графства, и чем все это кровавее, тем лучше. На самом же деле его отец уехал отсюда в Лондон еще до рождения Мога, жил в Ист-Энде, и Мог вернулся к «своим корням» – как он это называет, – когда ему уже исполнилось тридцать. Насколько я могу судить, он никогда не проявлял никакой склонности к убийству, и если не принимать в расчет всадников без головы, ведьминских проклятий и призрачных армий марширующих роялистов, он правдив и надежен. Живет он в деревне, вместе со своей сестрой. Маркус Уэстхолл и его сестра занимают Каменный коттедж, который тоже часть поместья.

– А Рода Грэдвин? – спросил Дэлглиш. – Как случилось, что она стала вашей пациенткой?

– Я увидел ее впервые на Харли-стрит, 21 ноября. Она пришла без рекомендательного письма от ее лечащего врача, как это обычно делается, но я с ним переговорил. Она пришла, чтобы убрать глубокий шрам на левой щеке. Еще один раз я видел ее в больнице Святой Анджелы, куда она приходила, чтобы ей сделали необходимые анализы, и – очень коротко – когда она приехала сюда в четверг, перед вечером. Она приезжала сюда 27 ноября с предварительным визитом, пробыла двое суток, но в тот раз мы с ней не виделись. Я никогда не встречался с ней до ее появления на Харли-стрит и не имею ни малейшего представления о том, почему она предпочла Манор. Я предположил, что она проверила репутацию косметических хирургов и, имея возможность выбирать между Лондоном и Дорсетом, выбрала Манор, потому что хотела укрыться от любопытных глаз. Я ничего о ней не знаю, кроме ее репутации как журналистки и – разумеется – ее истории болезни. Во время нашей первой беседы я нашел ее очень спокойной, очень прямодушной и ясно представляющей себе, чего она хочет. Интересным мне показалось только одно. Я спросил ее, почему она так долго ждала, почему давно не избавилась от этого уродства и почему решилась именно сейчас? Она ответила: «Потому что нужды в нем у меня больше нет».

Воцарилось молчание. Потом Дэлглиш сказал:

– Мне придется спросить вас вот о чем. Есть ли у вас какие-то предположения о том, кто может быть причастен к убийству мисс Грэдвин? Если у вас есть подозрения на этот счет или что-то такое, о чем мне следует знать, скажите мне об этом сейчас.

– Значит, вы предполагаете, что это – внутреннее дело, как у вас, по-видимому, принято это называть?

– Я ничего не предполагаю. Но Рода Грэдвин была вашей пациенткой, и убили ее в вашем доме.

– Только не кто-то из моих сотрудников. Я не беру на работу маниакальных убийц.

– Очень сомневаюсь, что это – работа маньяка, – возразил Дэлглиш, – и не предполагаю, что кто-то из ваших сотрудников несет ответственность за это убийство. – Затем спросил: – Была ли мисс Грэдвин физически способна выйти из палаты и спуститься на лифте на первый этаж, чтобы отпереть дверь западного крыла?

– Это было бы вполне возможно, – ответил Чандлер-Пауэлл, – после того, как она полностью пришла в сознание, но ведь она постоянно находилась под контролем аппаратов в реанимационной палате, а когда ее в четыре сорок перевезли к ней в номер, то поначалу ее навещали каждые полчаса. Это стало бы возможно сделать только после десяти, когда ее уже уложили спать. Тогда, на мой взгляд, она физически была бы способна выйти из номера, хотя в этом случае ее вполне мог бы кто-то увидеть. Кроме того, ей понадобился бы набор ключей. Она не смогла бы взять ключи из специального шкафчика в офисе – включился бы сигнал тревоги. На плане Манора видно, как работает сигнальная система защиты. Главный вход, Большой зал, библиотека, столовая, офис – все под защитой. Но западное крыло – нет. Тут мы полагаемся на ключи и засовы. Я отвечаю за то, чтобы на ночь включать систему; когда меня нет, это делает мисс Крессет. И я же задвигаю засов на двери западного крыла, если только не знаю, что кто-то остался снаружи. Вчера я запер дверь в одиннадцать часов, как обычно.

– А мисс Грэдвин получила ключ к двери западного крыла, когда приехала в Манор с предварительным визитом?

– Разумеется. Как и все пациенты. Мисс Грэдвин, когда уезжала, по забывчивости забрала ключи с собой. Такое случается. Через два дня она вернула их с извинениями.

– А в этот приезд?

– Она приехала в четверг, было уже темно, так что она сказала, что у нее нет желания выходить в сад. При нормальном ходе событий ей дали бы ключи сегодня утром.

– Вы часто проверяете наличие ключей?

– В разумных пределах. У нас шесть номеров для пациентов и соответственно шесть пронумерованных наборов ключей плюс два лишних. Я не могу поручиться за каждый из наборов. Пациенты, особенно те, что остаются здесь на длительный срок, свободно входят и уходят – у меня ведь здесь не психиатрическая лечебница. Западная дверь – именно та, которой пользуются пациенты. И конечно, у всех живущих в доме тоже есть ключи и от главного входа, и от западной двери. Эти ключи строго учитываются, как и те, что у пациентов. В офисе есть специальный шкафчик для их хранения.

Ключи находились в небольшом шкафчике красного дерева, укрепленном на стене рядом с камином. Дэлглиш убедился, что все шесть пронумерованных наборов и два лишних – на своих местах.

Чандлер-Пауэлл не спросил, какой могла быть предполагаемая причина у Роды Грэдвин назначить какую-то встречу после операции, не стал приводить никаких возражений по поводу возможных теорий, основанных на такой невероятной гипотезе, а Дэлглиш не стал дальше развивать эту тему. Но ему важно было задать такой вопрос.

– Из того, что сказала доктор Гленистер на месте преступления, – заговорил Чандлер-Пауэлл, – и из того, что я сам мог наблюдать, вас, несомненно, заинтересуют хирургические перчатки, которые здесь находятся. Те, что мы используем при операциях, хранятся в помещении для хирургических принадлежностей в операционном блоке, который всегда на запоре. Кроме того, латексными перчатками пользуются, когда это необходимо, сестры и домашняя обслуга; их запас содержится в чулане уборщиц на первом этаже, рядом с кухней. Перчатки покупаются коробками, и одна коробка всегда стоит открытой, но ни эти перчатки, ни те, что в операционном блоке, никогда не пересчитываются. Это предметы одноразового пользования, их используют и сразу же выбрасывают.

«Значит, любой из живущих в Маноре знает, что перчатки – в чулане, – подумала Кейт. – Но чужак об этом не мог бы знать, если бы ему не сказали заранее». Пока еще не было доказательств, что убийца использовал хирургические перчатки, но их, несомненно, выбрал бы тот, кому о них было известно.

Чандлер-Пауэлл принялся складывать карту и план Манора. Он сказал:

– Личное дело мисс Грэдвин у меня здесь. В нем имеются сведения, которые могут оказаться вам нужны. Я уже сообщил их старшему инспектору Уэтстону. Это имя, фамилия и адрес матери мисс Грэдвин, именно ее она назвала как свою ближайшую родственницу, а также ее поверенного. И здесь находится еще одна пациентка, миссис Лора Скеффингтон, которая провела у нас эти сутки. Она, я думаю, может оказаться полезной. По ее просьбе я принял ее для проведения небольшой процедуры, хотя собирался закрыть клинику на долгие рождественские каникулы. Ее номер рядом с номером мисс Грэдвин, и она утверждает, что ночью видела на участке свет. Вполне естественно, она торопится уехать, так что было бы полезно, если бы вы или кто-то из вашей группы мог опросить ее первой. Она уже вернула свои ключи.

Дэлглиш преодолел соблазн заметить, что хорошо было бы, если бы ему сообщили об этом пораньше, и спросил:

– А где миссис Скеффингтон сейчас?

– В библиотеке. С миссис Френшам. Я подумал, что лучше будет не оставлять миссис Скеффингтон одну. Она испугана, потрясена, как и следовало ожидать. Вполне очевидно, что оставаться у себя в номере она не могла. И я еще подумал, что вы не захотите, чтобы кто-то находился на этаже для пациентов, так что я закрыл доступ в этот коридор, как только меня вызвали к трупу. А потом, после звонка старшему инспектору Уэтстону, опечатал комнату. Миссис Френшам помогла миссис Скеффингтон уложить вещи, и ее чемоданы теперь внизу, так что она готова к отъезду. Она рвется уехать как можно скорее. Так будет лучше для нее – да и для нас тоже.

«Так, – подумала Кейт. – Значит, он постарался сохранить место преступления, насколько это возможно, нетронутым, еще до того, как позвонил в дорсетскую полицию. Очень заботливо с его стороны. А может, он просто демонстрирует свою готовность сотрудничать? В любом случае разумно было держать лифт и этаж в неприкосновенности, но вряд ли это имеет решающее значение. Разные люди – и пациенты, и сотрудники ежедневно должны ими пользоваться. Если это – внутреннее дело, отпечатки нам не очень-то помогут».

Они направились к Большому залу.

– Мне хотелось бы увидеть всех вместе, – сказал Дэлглиш. – Я имею в виду всех, кто так или иначе общался с мисс Родой Грэдвин с момента ее приезда, и тех, кто находился в доме вчера, с четырех тридцати, когда ее привезли обратно в палату, включая Могуорти. Позже мы проведем индивидуальные беседы в Старом полицейском коттедже. Я постараюсь как можно меньше нарушать привычный всем распорядок, но какое-то нарушение, как вы понимаете, неизбежно.

– Вам понадобится довольно просторное помещение, – отозвался Чандлер-Пауэлл. – Когда вы побеседуете с миссис Скеффингтон и она уедет, библиотека освободится – если это вас устроит. Библиотекой вы с вашими сотрудниками сможете воспользоваться и для проведения индивидуальных опросов.

– Благодарю вас, – сказал Дэлглиш. – Думаю, это устроит обе стороны. Но сначала мне нужно повидать миссис Скеффингтон.

Еще когда они выходили из офиса, Чандлер-Пауэлл сообщил:

– Я договариваюсь сейчас с частной охранной фирмой о группе сотрудников, которые обеспечат, чтобы нас не беспокоили репортеры и толпы местных ротозеев. Надеюсь, у вас нет возражений?

– Нет, если они все останутся за воротами и не станут мешать расследованию. И это мне решать, мешают они или нет.

Чандлер-Пауэлл не ответил. У дверей зала к ним присоединился Бентон, и все они направились в библиотеку, к миссис Скеффингтон.

8

Проходя через Большой зал, Кейт снова была потрясена его светом, пространством и красками, пляшущими языками пламени горевших в камине поленьев, красотой люстры, преобразившей мглу зимнего предвечерья, приглушенным, но незамутненным цветом гобелена, золочеными рамами и богатыми одеяниями портретов, а над всем этим – темными балками высоко вознесенного потолка. Как и все остальные помещения в Маноре, Большой зал казался предназначенным не для того, чтобы здесь реально жили, а для того, чтобы сюда приходили смотреть и дивиться. Она никогда не смогла бы быть счастливой в таком доме, налагающем на человека обязательства прошлого – публично носимое бремя ответственности, и с удовлетворением подумала о своей полной света, скупо обставленной квартире высоко над Темзой. Дверь в библиотеку, скрытая в складках резной дубовой панели, находилась в правой стене, недалеко от камина. Кейт усомнилась, смогла ли бы она отыскать эту дверь, если бы Чандлер-Пауэлл ее не открыл.

По контрасту с Большим залом комната, куда они вошли, показалась ей на удивление маленькой, удобной и вовсе не претенциозной, словно обрамленное книгами убежище, хранящее и свою тишину, и полки с книгами в кожаных переплетах, уставленными так тесно и строго по росту, будто их никто никогда с полок не снимал. Как всегда, Кейт охватила комнату быстрым и незаметным взглядом. Она никогда не забывала упрек, сделанный А.Д. сержанту-детективу, когда она только-только была принята в спецгруппу. «Мы здесь с согласия хозяев, но мы явились незваными. Не надо глазеть на их вещи, Саймон, будто вы оцениваете их для гаражной распродажи». Полки, обрамлявшие все стены, кроме одной с тремя высокими окнами, были более светлого дерева, чем в зале, резьба проще и элегантнее. Возможно, библиотеку пристроили позже. На полках, над книгами, стояли бюсты, чьи незрячие глаза обесчеловечивали их, превращая всего лишь в иконы. А.Д. и Бентон, конечно, знали бы, кто это такие, как знали бы и приблизительное время этой резьбы по дереву, они чувствовали бы себя здесь как дома. Кейт тут же отбросила унизительные мысли. Разве ей не удалось уже к этому времени обуздать чувство интеллектуальной неполноценности, в котором, как она понимала, вовсе не было нужды, которое лишь порождало тоску? Никто из тех, с кем ей приходилось работать в группе, никогда не давал ей почувствовать, что она менее интеллектуальна, чем сама о себе полагала, а после расследования на острове Кум ей казалось, что она навсегда оставила позади эту унизительную полупаранойю.

Миссис Скеффингтон сидела у камина в кресле с высокой спинкой. Она не поднялась с кресла, лишь приняла в нем более элегантную позу, потеснее сдвинув худые ноги и аккуратно поставив одну подле другой. Ее лицо – бледный овал с гладкой кожей, плотно натянутой на высоких скулах, с полными губами, блистающими ярко-красной помадой, поразило Кейт. Она подумала, что если это, без единой морщинки, совершенство – результат творчества мистера Чандлера-Пауэлла, он сослужил прекрасную службу этой женщине. Однако шея ее, более темная, вся в мелких морщинках и с круговыми складками кожи, выдававшими возраст, как и руки с синими венами, никак не могли принадлежать молодой женщине. Волосы миссис Скеффингтон, черные и блестящие, высоко поднимались от лба и каскадом падали на плечи. Ее пальцы не оставляли волосы в покое – они их покручивали, заправляли за уши, откидывали назад. Миссис Френшам, сидевшая в кресле напротив, поднялась и, сложив руки на груди, неподвижно стояла, пока Чандлер-Пауэлл представлял пришедших. Кейт, иронически усмехаясь про себя, наблюдала за вполне ожиданной реакцией миссис Скеффингтон, когда взор этой дамы упал на Бентона: глаза ее расширились на мгновение от смешения чувств – удивления, интереса и предположений. Однако обратилась она к Чандлеру-Пауэллу, приняв недовольный тон капризного ребенка:

– Я уж думала, вы никогда не появитесь. Сижу здесь часами и жду, чтобы хоть кто-то пришел.

– Но вас ведь ни на минуту не оставляли одну, не правда ли? Я специально об этом распорядился.

– Да это нисколько не лучше, чем оставаться одной. Все время только кто-нибудь один. Сестра Холланд – она была со мной совсем недолго – не хотела говорить о том, что произошло. Думаю, ей велели не говорить об этом. И мисс Крессет тоже, когда ее сменила. А теперь миссис Френшам ничего не говорит. Я все равно как в морг попала или под надзор. Мой «роллс» стоит у дома. Я из окна видела, как он приехал. Роберту – это наш шофер – нужно обратно возвращаться, и я сама не могу больше здесь оставаться. Все это не имеет ко мне никакого отношения. Я хочу домой.

Тут, с поразительной неожиданностью овладев собой, она повернулась к Дэлглишу и протянула ему руку.

– Я так рада, что вы приехали, коммандер. Стюарт мне обещал, что вы приедете. Он сказал, чтобы я не беспокоилась – он достанет самого лучшего.

Воцарилось молчание. Миссис Скеффингтон на миг была как будто обескуражена и обратила взор на Джорджа Чандлера-Пауэлла. «Так вот почему мы здесь, – подумала Кейт, – вот почему просьба послать спецгруппу пришла из Номера Десять!» Не повернув головы, она все же не удержалась и бросила взгляд на Дэлглиша. Никто лучше ее начальника не умел скрывать гнев, но она научилась читать признаки его гнева: вспыхнувшая и тотчас исчезнувшая краска на лбу, ледяной взгляд, на миг застывшее, словно маска, лицо, едва заметно напрягшиеся мышцы тела. И она сказала себе, что Эмма никогда не видела такого Дэлглиша. Все-таки оставались еще сферы его жизни, которые с ним делила она, Кейт, сферы, закрытые для женщины, которую он любил, закрытые навсегда. Эмма знала поэта и возлюбленного, но не детектива, не офицера полиции. Их с Кейт работа была запретной территорией для человека, не принесшего присягу, не облеченного их опасной властью. Это она – Кейт – его товарищ по оружию, а не женщина, которая владеет его сердцем. Нельзя понять работу полицейского, если ты не делал ее сам. Кейт приучила себя не ревновать, научилась радоваться его счастью, но не могла отказать себе в том, чтобы время от времени утешаться такими вот не очень великодушными мыслями.

Миссис Френшам тихо попрощалась и ушла, а Дэлглиш сел в освобожденное ею кресло и сказал:

– Надеюсь, мы не слишком долго вас задержим, миссис Скеффингтон, но я должен получить от вас кое-какую информацию. Можете ли вы точно рассказать мне, что с вами случилось с момента вашего приезда сюда вчера днем?

– Вы имеете в виду, с того момента, как я реально сюда приехала? – Дэлглиш не ответил. Миссис Скеффингтон продолжила: – Но это же смешно. Простите, но мне нечего рассказывать. Ничего не случилось. Ну, ничего необычного. Во всяком случае, до вчерашнего вечера. И я даже думаю, я могла ошибиться. Я приехала на операцию, назначенную на завтра… то есть, я хочу сказать, на сегодня. Я здесь просто случайно. И не думаю, что когда-нибудь еще приеду сюда. Все это оказалось напрасной тратой времени. Ужасно!..

Голос ее замер. Дэлглиш спросил:

– Не могли бы мы вернуться к тому времени, когда вы приехали? Вы сами вели машину?

– Нет, машину вел наш шофер. Меня привез Роберт, на нашем «роллс-ройсе». Я же вам сказала, он ждет, чтобы отвезти меня домой. Муж послал его за мной, как только я позвонила.

– И когда же это было?

– Как только мне сказали, что умерла пациентка. Думаю, примерно в восемь часов. Люди то приходили, то уходили, громкие шаги, голоса в коридоре, так что я выглянула из двери, а мистер Чандлер-Пауэлл зашел ко мне и рассказал, что случилось.

– Вы знали, что пациентка в палате по соседству с вами – Рода Грэдвин?

– Нет, не знала. Я вообще не знала, что она здесь. Я не видела ее, когда приехала, и никто мне не говорил, что она тут.

– Вы когда-нибудь встречались с ней до приезда сюда?

– Нет, конечно же – нет. Я хочу сказать, с чего бы я стала с ней встречаться? Она ведь журналистка или что-то в этом роде, правда? Стюарт всегда говорит, от таких людей надо держаться подальше. Только скажи им что-нибудь, они тут же тебя предадут. Я хочу сказать, она ведь не была из того же общественного круга, что мы.

– Но вы знали, что в соседней с вами палате кто-то есть?

– Ну, я знала, что Кимберли приносила туда какой-то ужин. Я слышала, как она привезла столик на колесах. Я-то, конечно, ничего не ела, кроме легкого ленча у себя дома. Не могла из-за завтрашнего наркоза. Только теперь это, конечно, уже не имеет значения.

– А не можем ли мы вернуться к времени вашего приезда? – снова спросил Дэлглиш. – Когда вы приехали?

– Ну, это было примерно в пять часов. Меня в зале встречали мистер Уэстхолл, сестра Холланд и мисс Крессет, и я выпила с ними чаю, но ничего не ела. Было слишком темно для прогулки в саду, и я сказала, что проведу остаток дня у себя в номере. Мне надо было на следующее утро встать довольно рано, потому что анестезиолог должен был приехать, и они с мистером Чандлером-Пауэллом хотели осмотреть меня перед операцией. Так что я пошла к себе в палату и смотрела телевизор примерно до десяти, когда решила лечь спать.

– А что случилось ночью?

– Ну, мне понадобилось какое-то время, чтобы заснуть, так что, я думаю, было уже больше одиннадцати, прежде чем мне это удалось. Но потом я проснулась оттого, что мне надо было в ванную. И тут я услышала лифт. Он напротив комнат сестры Холланд – ну, вы, я полагаю, это сами видели. Я просто услышала, как звякнули двери, а потом тихое урчание, когда лифт поехал вниз. Перед тем как снова лечь в постель, я подошла к окну – отдернуть шторы. Я всегда сплю с приоткрытым окном, и я подумала, что мне хочется впустить в комнату немного свежего воздуха. Вот тут я и увидела свет посреди Камней Шеверелла.

– Что это был за свет, миссис Скеффингтон?

– Небольшой кружок света двигался среди камней. Думаю, это мог быть электрический фонарик. Мелькнул, а потом исчез. Может быть, тот, кто там был, его выключил или направил луч вниз. Я его больше не видела. – Она замолчала.

– А потом что вы сделали? – спросил Дэлглиш.

– Ну, я испугалась. Я вспомнила про ту колдунью, которую сожгли среди этих камней, и что, как говорят, там теперь бродит призрак. Ночь была очень темная, хотя светили звезды, и я чувствовала, что кто-то там есть. Ну, кто-то же и правда должен был там быть, а то бы я не увидела свет. Я, конечно, в привидения не верю, но все это было как-то жутко. На самом деле страшно. Мне вдруг захотелось общества. Чтоб был кто-то, с кем можно поговорить, и я подумала про пациентку в соседней палате. Но когда я открыла дверь в коридор, я вдруг поняла, что я не… ну, что я как бы недостаточно чуткая. В конце концов, ведь уже почти полночь. Она, вероятно, спит. Если я ее разбужу, она может пожаловаться сестре Холланд. Сестра бывает очень строга, если вы делаете что-то такое, чего она не одобряет.

– Значит, вы знали, что в соседней палате – женщина? – спросила Кейт.

Миссис Скеффингтон устремила на нее взгляд, каким – как подумала Кейт – посмотрела бы на непослушную горничную.

– Но обычно тут бывают именно женщины, разве нет? Я хочу сказать, это ведь клиника косметической хирургии. Ну, во всяком случае, я не стала стучать в соседнюю дверь. Я решила – позвоню Кимберли, пусть принесет мне чаю, и я почитаю или радио послушаю, пока не устану.

– А когда вы выглянули в коридор, – спросил Дэлглиш, – вы никого не видели и ничего не слышали?

– Конечно, нет. Я бы давно вам про это сказала. В коридоре было пусто и очень тихо. Прямо мороз по коже. И только один тусклый светильник у лифта.

– А когда точно вы открыли дверь палаты и выглянули в коридор? – продолжал опрос Дэлглиш. – Вы можете вспомнить?

– Думаю, примерно без пяти двенадцать. Не могла же я провести у окна больше пяти минут. Так что я позвонила насчет чая, и Кимберли мне его принесла.

– Вы рассказали ей про свет?

– Да, рассказала. Сказала, что этот свет между камней меня напугал и не дает заснуть. И поэтому мне захотелось чаю. И что мне нужно чье-то общество. Но Кимберли недолго у меня оставалась. Думаю, ей не разрешается болтать с пациентами.

Неожиданно вмешался Чандлер-Пауэлл:

– А вы не подумали о том, чтобы разбудить сестру Холланд? Вы же знали, что ее комнаты в том же коридоре, что ваш номер, и совсем рядом с вами. Она потому и ночует в отделении для пациентов, что должна быть доступна, если пациенту нужна ее помощь.

– Она могла подумать, что я веду себя глупо. И я не считала себя пациенткой, во всяком случае, пока мне не сделали операцию. И ведь мне не нужна была ее помощь – ни лекарство, ни снотворные таблетки.

В библиотеке воцарилась тишина. Словно впервые осознав важность того, что она говорит, миссис Скеффингтон переводила взгляд с Дэлглиша на Кейт и обратно.

– Конечно, я могла ошибиться насчет кружка света. Я хочу сказать, ведь была ночь, поздно, мне могло померещиться.

– А когда вы вышли в коридор, собираясь зайти к пациентке в соседнюю палату, – обратилась к ней Кейт, – тогда вы были уверены, что видели свет?

– Ну, наверное, была, а как же? Я хочу сказать, иначе я бы вот так не вышла из палаты. Но это не означает, что свет там действительно был. Я ведь совсем незадолго до этого проснулась, и, я думаю, глядя на камни и вспоминая ту несчастную женщину, которую там сожгли заживо, я могла вообразить себе, что вижу привидение.

– А до этого, когда вы услышали, как звякнули двери лифта и как лифт поехал вниз? – спросила Кейт. – Вы теперь тоже хотите сказать, что могли это себе вообразить?

– Ну, я не думаю, что могла бы вообразить, что слышу лифт. Я хочу сказать – кто-то, должно быть, им воспользовался. Но ведь это так просто сделать, правда? Я хочу сказать, любой, кто захотел бы подняться в отделение для пациентов, мог легко это сделать. Например, кто-то, приходивший к Роде Грэдвин.

Последовавшее за этим молчание, как показалось Кейт, тянулось долгие минуты. Потом заговорил Дэлглиш:

– Прошлой ночью, в какое-то время, вы, может быть, видели или слышали что-либо в коридоре рядом с вашей палатой или слышали в соседнем номере?

– Нет, ничего. Совершенно ничего. Я узнала, что кто-то есть в соседнем номере, только потому, что слышала, как туда старшая сестра заходила. Я хочу сказать, здесь, в клинике, всех держат очень конфиденциально.

– Но ведь мисс Крессет, разумеется, говорила вам об этом, когда провела вас в ваш номер? – предположил Чандлер-Пауэлл.

– Она только упомянула, что в клинике есть еще одна пациентка, но не сообщила мне, где она и кто она такая. Во всяком случае, я не понимаю, какое это имеет значение. И я могла ошибиться насчет света. Только я не ошиблась насчет лифта. Не думаю, что могла ошибиться, когда услышала, как лифт поехал вниз. Вероятно, это меня и разбудило. – Она обратилась к Дэлглишу: – А теперь я хочу уехать домой. Муж сказал, что меня не станут беспокоить, что на это дело поставят самую лучшую группу в Столполе и что я буду под защитой. Я не желаю оставаться в доме, где убийца разгуливает на свободе. И убитой ведь могла бы оказаться я! Может быть, это меня он собирался убить. В конце концов, у моего мужа есть враги. У людей, обладающих властью, всегда есть враги. А я была здесь совсем рядом, одинокая, беспомощная. А вдруг он перепутал бы двери и убил меня по ошибке? Пациенты приезжают сюда, потому что верят – здесь безопасно. И ей-богу, это вовсе не дешево. А как он сюда пробрался? Я рассказала вам все, что знаю, но не думаю, что могла бы рассказать это под присягой в суде. И не вижу, зачем мне это делать.

– Это может быть необходимо, миссис Скеффингтон, – ответил Дэлглиш. – Я почти уверен, что мне захочется поговорить с вами еще раз, и, если так случится, я, разумеется, мог бы повидать вас в Лондоне – либо у вас дома, либо в Скотланд-Ярде.

Такая перспектива явно не вызвала у нее энтузиазма, но, переводя взор с Кейт на Дэлглиша, миссис Скеффингтон, очевидно, решила, что разумнее всего будет обойтись без комментариев. Вместо этого она улыбнулась Дэлглишу и заговорила тоном ребенка, выпрашивающего подарок:

– И пожалуйста, можно мне теперь уехать? Я так старалась помочь, правда же старалась. Но ведь было поздно, я была одна и напугалась, а теперь все это кажется мне кошмарным сном.

Однако Дэлглиш пока не покончил со своей свидетельницей. У него еще оставались вопросы.

– Когда вы приехали, вам дали ключи от западной двери, миссис Скеффингтон?

– Да, дали. Старшая сестра. Мне всегда дают два сейфовых ключа. На этот раз я получила набор номер один. Я отдала их миссис Френшам, когда она помогала мне складывать вещи. Роберт пришел наверх, чтобы отнести чемоданы в машину. Ему не разрешили воспользоваться лифтом, так что ему пришлось тащить их пешком вниз по лестнице. Мистер Чандлер-Пауэлл должен бы нанять слугу-мужчину. На самом деле Мог не подходит для работы в Маноре ни в каком качестве.

– А где у вас находились ключи этой ночью?

– Думаю, у кровати… Нет, они лежали на столике рядом с телевизором. Во всяком случае, я отдала их миссис Френшам. Если они потерялись, я тут ни при чем.

– Нет, они не потерялись, – успокоил ее Дэлглиш. – Благодарю вас за помощь, миссис Скеффингтон.

Теперь, поняв, что свободна и может уехать, миссис Скеффингтон стала снисходительно любезна и принялась одаривать туманными благодарностями и притворными улыбками всех присутствующих без разбора. Чандлер-Пауэлл проводил ее до машины. Он, несомненно, воспользуется представившейся возможностью ее успокоить и снова снискать ее расположение, подумала Кейт, но вряд ли даже он может надеяться, что она будет держать язык за зубами. И она, конечно, уже не вернется. Не вернутся и другие пациентки. Пациенты могли вполне охотно и даже с приятностью испытывать душевные переживания и некоторый ужас при мысли о сожжении кого-то заживо в семнадцатом веке, но вряд ли окажут предпочтение клинике, где довольно беспомощная, только что перенесшая операцию пациентка была зверски лишена жизни. Если Джордж Чандлер-Пауэлл содержит Манор за счет доходов от клиники, похоже, ему придется туго. Это убийство не ограничится одной жертвой.

Они ждали, пока не услышали, как отъехал «роллс-ройс». В библиотеку вернулся Чандлер-Пауэлл.

– Следственная комната будет в Старом полицейском коттедже, – сказал Дэлглиш, – а мои офицеры остановятся в Вистерия-Хаусе. Я был бы благодарен вам, если бы ваши домочадцы собрались в библиотеке через полчаса. Тем временем оперативники обследуют западное крыло. Спасибо, что предоставляете библиотеку в мое распоряжение еще на час или около того.

9

К тому времени как Дэлглиш с Кейт вернулись на место преступления, тело Роды Грэдвин уже увезли. Двое служителей морга с легкостью, какую дает долгая практика, поместили тело в мешок для трупов, задернули молнию и вкатили носилки в лифт. Бентон вышел, чтобы проследить, как отъедет машина «скорой помощи», присланная вместо спецперевозки, чтобы забрать тело. Он должен был также встретить оперативников. Фотограф, крупный, но очень легко двигающийся и немногословный человек, уже завершил свою работу и уехал. И вот теперь, прежде чем приступить к длительной рутинной процедуре опроса подозреваемых, Дэлглиш с Кейт вернулись в опустевшую спальню погибшей.

Когда молодой Дэлглиш получил повышение и был переведен в департамент уголовного розыска, ему казалось, что атмосфера, даже самый воздух в помещении, где было совершено убийство, меняется, если оттуда убрали труп, и меняется гораздо сложнее, чем просто из-за отсутствия жертвы. Начинает казаться, что этим воздухом легче дышать, голоса становятся громче, возникает общее чувство облегчения, словно некий объект, обладавший мистической властью угрожать или заражать, лишился своего могущества. Какие-то следы этого чувства сохранились и до сих пор. Неубранная постель, где на подушке все еще оставалась вмятина от головы, выглядела безобидно и обычно, будто та, кто в ней спала, просто проснулась, встала и скоро вернется. Только валявшийся в дверях, на самом проходе, поднос с разбитой посудой был для Дэлглиша символом, придававшим комнате вид драматический и печальный. Эта сцена словно была специально подготовлена для фотографии на суперобложку модного триллера.

Вещей мисс Грэдвин никто не трогал, и ее портфель так и остался в гостиной, прислоненный к бюро. Большой металлический чемодан на колесиках стоял рядом с комодом. Дэлглиш поместил свой следственный чемоданчик (это название прочно прилепилось к нему, хотя теперь это был специально приспособленный кейс-дипломат) на складную подставку для багажа. Открыл его, и они с Кейт надели перчатки для обыска.

Сумочка мисс Грэдвин, в форме саквояжа из зеленой кожи и с серебряной пряжкой, явно была сделана на заказ. Внутри они нашли связку ключей, небольшую записную книжку, карманный ежедневник, бумажник с набором кредитных карточек и с кошельком, в котором оказалось четыре фунта мелочью и шестьдесят – двадцати– и десятифунтовыми ассигнациями. Кроме того, там находились носовой платок, чековая книжка в кожаной обложке, расческа, флакончик духов и серебряная шариковая ручка. В карманчике, предназначенном для мобильного телефона, они нашли ее мобильник.

– Обычно ожидаешь найти телефон на прикроватной тумбочке, – сказала Кейт. – Похоже, она не хотела, чтобы ей звонили.

Мобильник был маленький, новой модели. Открыв и включив его, Дэлглиш проверил звонки и сообщения. Старые текстовые сообщения были стерты, но высветилось одно новое, полученное от «Робина». В нем говорилось: «Случилось что-то очень важное. Необходим твой совет. Прошу тебя, разреши мне прийти, пожалуйста, не запирайся от меня».

– Нам нужно будет выяснить, кто этот отправитель, – сказал Дэлглиш, – чтобы узнать, не повлекла ли такая настойчивость за собой и его приезд в Манор. Однако с этим можно подождать. Я только хочу быстро заглянуть в номера других пациентов, прежде чем мы приступим к опросу. Доктор Гленистер сказала, убийца был в перчатках. Он – или она – захотел бы избавиться от них как можно скорее. Если это – хирургические перчатки, их можно было разрезать на куски и спустить в какой-нибудь из туалетов. Во всяком случае, посмотреть стоит. Тут нам не надо ждать оперативников.

Им повезло. В ванной комнате номера в дальнем конце коридора они нашли крохотный обрывок латекса, тонкий, словно лоскуток человеческой кожи, застрявший под ободом чаши унитаза. Дэлглиш осторожно извлек его пинцетом и опустил в пакет для вещдоков, закрыл его, и оба они поставили на запоре свои инициалы.

– Когда оперативники прибудут, мы им сообщим об этой находке, – сказал Дэлглиш. – Пусть обратят особое внимание на этот номер, особенно на стенной шкаф в спальне – он есть в одной только этой спальне. Еще одно указание на то, что это убийство – внутреннее дело. А теперь я, пожалуй, позвоню матери мисс Грэдвин.

– Старший инспектор Уэтстон сказал мне, – предупредила его Кейт, – что он договорился, чтобы ее посетила женщина-полицейский. Он это сделал вскоре после того, как приехал сюда. Так что ваш звонок не будет для нее новостью. Хотите, я поговорю с ней, сэр?

– Нет, спасибо, Кейт. Она имеет право услышать об этом от меня. Но если ей уже сообщили, можно не торопиться. Мы тогда займемся групповым опросом. Встретимся с вами и с Бентоном в библиотеке.

10

Домочадцы уже собрались и вместе с Кейт и Бентоном ждали в библиотеке, когда туда вошли Дэлглиш и Джордж Чандлер-Пауэлл. Бентону было интересно увидеть, как распределилась в комнате группа участников опроса. Маркус Уэстхолл расположился поодаль от своей сестры, которая выбрала стул с прямой спинкой у окна, и сел рядом с сестрой Флавией Холланд – вероятно, из медицинской солидарности. Хелина Крессет сидела в глубоком кресле у камина, видимо, считая, что казаться спокойно отдыхающей сейчас не подобает, держалась прямо, свободно опустив руки на подлокотники. Могуорти нелепым Цербером стоял рядом с ней, спиной к камину. Он переоделся в блестящий синий костюм с полосатым галстуком, что делало его похожим на владельца похоронного бюро былых времен; он был в комнате единственным, кто остался стоять. Повернув голову, он встретил вошедшего Дэлглиша яростным взглядом, который показался Бентону скорее оборонительным, чем агрессивным. Дин и Кимберли Босток, напряженно сидевшие бок о бок на единственном диване, пошевелились, словно в нерешительности – не следует ли им встать, потом, украдкой бросив взгляд на остальных, удобнее уселись на подушках, а Кимберли тайком продела свою ладонь в ладонь мужа.

Шарон Бейтман, так же как и Кэндаси Уэстхолл, сидела одна, напряженно выпрямившись, в нескольких футах от нее. Она сложила руки на коленях, худые ноги аккуратно поставила одну подле другой; в ее глазах, на миг уставившихся прямо в глаза Бентону, было больше настороженности, чем страха. Она надела хлопчатобумажное платье в синий цветочек, а поверх него джинсовую куртку. Платье, более подходящее для лета, чем для холодного декабрьского дня, было ей слишком велико, и Бентон задался вопросом, не выбран ли такой наряд специально, чтобы намекнуть на сходство с викторианской сиротой из благотворительного приюта, упрямой и слишком часто наказываемой. Миссис Френшам заняла стул у окна и время от времени поглядывала наружу, словно желая напомнить себе, что там существует мир, успокаивающе нормальный и полный свежести – в отличие от атмосферы этой комнаты, где самый воздух стал кислым от напряженности и страха. Все были бледны и, несмотря на тепло, шедшее от центрального отопления, несмотря на языки пламени и потрескивание поленьев в камине, вроде бы ежились от холода.

Еще Бентону интересно было видеть, что остальные собравшиеся в библиотеке позаботились одеться соответственно ситуации, когда более разумно выразить уважение и печаль, чем страх или дурные предчувствия. Блузки и сорочки свежевыглажены, брюки из шерсти или из твида явились на смену джинсам и вельвету. Джемперы и кардиганы выглядели так, будто их только что развернули, достав из шкафа. Хелина Крессет казалась весьма элегантной в облегающих брюках в мелкую черно-белую клеточку и черном кашемировом джемпере с высоким горлом. Лицо ее побледнело настолько, что даже очень мягкого тона помада на ее губах представлялась нарочитым символом протеста. Пытаясь не слишком долго задерживать взгляд на мисс Крессет, Бентон подумал: «Это лицо – точно из рода Плантагенетов» – и сам себе удивился, обнаружив, что находит его прекрасным.

Три стула у письменного стола красного дерева (восемнадцатый век) стояли незанятыми и были явно поставлены для полицейских. Там Дэлглиш с коллегами и сели, а Чандлер-Пауэлл занял позицию напротив них, рядом с мисс Крессет. Глаза всех присутствующих обратились к нему, хотя Бентон сознавал, что мысли их сосредоточены на высоком темноволосом человеке, сидевшем справа от него самого. Именно этот человек был сейчас главным в библиотеке. Но они трое находились здесь с согласия Чандлера-Пауэлла, это был его дом, его библиотека, и каким-то необъяснимым образом он ясно давал это понять.

Спокойным и властным тоном он сказал:

– Коммандер Дэлглиш просил меня дать ему возможность воспользоваться этой комнатой, чтобы он и его офицеры увидели и опросили нас всех вместе. Я думаю, вы все уже знакомы с мистером Дэлглишем, детективом-инспектором Мискин и сержантом-детективом Бентоном-Смитом. Я здесь не для того, чтобы произносить речь. Я только хочу сказать, что то, что произошло у нас прошлой ночью, ужаснуло нас всех. Теперь наш долг всячески содействовать полицейским в расследовании. По всей вероятности, мы не можем надеяться, что об этой трагедии никто за пределами Манора не узнает. Отвечать на вопросы прессы и других средств массовой информации мы поручим экспертам, а всех вас я попрошу не разговаривать ни с кем за пределами этих стен, по крайней мере в ближайшие несколько дней. Коммандер Дэлглиш, может быть, теперь вы возьмете слово?

Бентон достал блокнот. Он еще в начале своей карьеры изобрел совершенно особый и несколько необычный метод стенографической записи, который, хотя и взял кое-что от оригинальной системы мистера Питмена, служил исключительно для личного пользования. Память у его начальника была почти идеальной, но обязанностью Бентона было наблюдать, слушать и записывать все увиденное и сказанное. Он понимал, почему А.Д. решил устроить этот предварительный групповой опрос. Важно было получить общее представление о том, что точно происходило здесь с момента, когда Рода Грэдвин приехала в Манор днем 13 декабря, а этого вернее всего можно было добиться в присутствии всех, кого это касалось, чтобы каждый мог что-то добавить или сделать поправки. Большинство подозреваемых способны лгать довольно убедительно, если их опрашивают индивидуально, некоторые и правда делают это совершенно виртуозно. Бентон вспомнил несколько случаев, когда рыдающие любовники или родственники, с явно разбитыми сердцами, умоляли помочь им раскрыть убийство, тем временем точно зная, где сами они спрятали труп. Однако придерживаться лжи на людях гораздо труднее. Подозреваемый способен хорошо владеть выражением собственного лица, но реакция его слушателей может вывести его на чистую воду.

Дэлглиш обратился к собравшимся:

– Мы собрали вас всех вместе с целью получить общую картину того, что точно происходило с Родой Грэдвин с первого момента, как она здесь появилась, до того, как был обнаружен ее труп. Мне, конечно, нужно будет поговорить с каждым из вас по отдельности, но я надеюсь, нам вместе удастся добиться некоторого успеха в ближайшие полчаса или чуть дольше.

Наступившую тишину нарушила Хелина Крессет, сказав:

– Первым, кто увидел мисс Грэдвин, был Могуорти, открывший ей ворота. Принимавшая ее группа состояла из сестры Холланд, мистера Уэстхолла и меня. Мы ожидали ее в Большом зале.

Мисс Крессет говорила спокойным тоном, ее слова звучали сухо и прозаично. Однако смысл сказанного был Бентону предельно ясен: «Если нам обязательно надо публично разыгрывать здесь эту шараду, давайте, ради всего святого, покончим с ней поскорее».

Могуорти пристально уставился на Дэлглиша.

– Это точно. Она приехала вовремя, ну, более-менее. Мисс Хелина говорила, чтоб ожидать ее после чая, до обеда, и я с четырех часов в оба глаза ее высматривал. А в шесть сорок пять она и приехала. Я ей ворота открыл, а машину она сама припарковала. И сказала, что сама с багажом справится – только один чемодан, и тот на колесах. Очень решительная дама. Я обождал, пока она к Манору вернется, и увидел, как дверь главного входа открылась и мисс Хелина ее ждет. Так что я посчитал, что мне там делать больше нечего, и пошел домой.

– Вы не вошли в Манор, хотя бы затем, чтобы отнести ее чемодан наверх, к ней в палату? – спросил Дэлглиш.

– Нет, не вошел. Если она могла этот чемодан с парковки прикатить, я посчитал, она и наверх, на этаж для пациентов может его поднять. А если нет, кто-нибудь бы это сделал. Последнее, что я видел, так это как она в дверь главного входа вошла.

– А вы заходили в Манор в какое-то время после того, как видели, что мисс Грэдвин приехала?

– А с чего бы я вдруг туда зашел?

– Я не знаю, – ответил Дэлглиш, – я просто спрашиваю, заходили вы туда или нет?

– Нет. И раз уж мы про меня разговариваем, я люблю про все прямо говорить, без всяких там фиглей-миглей. Я знаю, чего вы спросить хотите, так я вам это дело облегчу. Я знал, где она спит – на пациентском этаже, где ж еще-то? И у меня есть ключи от двери в сад, только я в глаза ее не видел после того, как она в дверь главного входа вошла, ни живую, ни мертвую. Я ее не убивал. И кто убил – не знаю. Если б знал, точно вам сказал бы. Я убийства не одобряю.

Тут вмешалась мисс Крессет:

– Мог, тебя никто не подозревает.

– Вы-то, может, и нет, мисс Хелина, а другие – да. Я-то ведь жизнь знаю. Лучше говорить прямо.

– Благодарю вас, мистер Могуорти, – сказал Дэлглиш. – Вы говорили прямо и очень нам помогли. Есть ли что-нибудь еще, о чем вы могли бы вспомнить и что нам следовало бы знать? Что-то, что вы видели или слышали после того, как ушли? Например, видели ли кого-нибудь рядом с Манором, может быть, кого-то незнакомого или кто себя подозрительно вел?

На это Мог твердо ответил:

– Всякий чужак у Манора, когда стемнеет, для меня подозрительный. А прошлой ночью я никого не видел. Да только на площадке рядом с камнями машина была припаркована. Не когда я ушел, а позже.

Заметив быстро подавленную Могом ухмылку хитроватого самодовольства, Бентон подумал, что момент для этого сообщения был выбран вовсе не по наивности, как это выглядело на первый взгляд. То, как оно было воспринято, несомненно удовлетворило Мога с лихвой. Никто не промолвил ни слова, но в наступившей тишине Бентон расслышал чей-то потрясенный вдох. Новость явилась неожиданностью для всех, на что Мог и рассчитывал. Бентон смотрел на их лица, на то, как они переглядывались друг с другом. Наступил миг всеобщего облегчения, тотчас же спрятанного от чужих глаз, но несомненного.

– Вы запомнили что-нибудь об этой машине? – спросил Дэлглиш.

– С закрытым кузовом, темноватая – черная или, может, синяя. Фары были выключены. Кто-то сидел на месте водителя, только я не знаю, был там кто еще или нет.

– Вы регистрационный номер не запомнили?

– Нет, не запомнил. С чего бы мне номера машин запоминать? Я просто мимо на велосипеде ехал, домой от миссис Ады Дентон, из ее коттеджа. Я там рыбу с жареной картошкой ел, как у нас по пятницам заведено. А когда я на велике, то я с дороги вовсе глаз не свожу, не как другие некоторые. Все, что я знаю, так это – что там машина стояла.

– В какое время?

– Еще полуночи не было. Может, на пять или десять минут пораньше. Я всегда рассчитываю домой к полуночи попасть.

– Это очень важное свидетельство, Мог, – сказал Чандлер-Пауэлл. – Почему же вы раньше об этом ничего не говорили?

– А с чего бы вдруг? Вы же сами сказали, чтоб нам не сплетничать про смерть мисс Грэдвин, пока полицейские не приедут. Ну вот, ихний начальник теперь тут, так что я и говорю ему про что видел.

Прежде чем кто бы то ни было успел ему ответить, дверь библиотеки резко распахнулась. В комнату вместе с констеблем-детективом Уорреном, пытавшимся его утихомирить, ворвался молодой человек. Внешность его была столь же поразительной, сколь драматичным явилось его вторжение. Бентон увидел бледное, красивое, немного женственное лицо, ярко горящие синие глаза и светлые волосы, прилипшие ко лбу подобно мраморным локонам на скульптурном изображении античного бога. Из-под длинного, почти до пола, черного пальто виднелись голубые джинсы, так что на миг Бентону показалось, что человек этот – в домашнем халате поверх пижамы. Если бы его сенсационное появление было запланировано заранее, он вряд ли мог выбрать более подходящий момент, но на театральное представление оно не походило. Пришелец весь дрожал от плохо сдерживаемых чувств, возможно, от горя, но кроме того – от ужаса и гнева. Он переводил взгляд с одного лица на другое и казался растерянным, но прежде чем он успел что-то произнести, со своего места у окна спокойно заговорила Кэндаси Уэстхолл:

– Это наш кузен, Робин Бойтон. Он остановился в коттедже для гостей. Робин, это коммандер Дэлглиш из Скотланд-Ярда и его сотрудники – инспектор Мискин и сержант Бентон-Смит.

Робин пропустил ее слова мимо ушей и обратил все пламя своего гнева на Маркуса:

– Ты подонок! Ты – негодяй с холодной черной душой! Погиб мой друг, мой дорогой близкий друг! Ее убили! А у тебя не хватило даже чувства приличия сообщить мне об этом! И вы все тут теперь собрались, чтобы угодить полицейским и всем вместе придумать, как замять все это дело, чтоб никто ничего не узнал! Мы не должны мешать мистеру Чандлеру-Пауэллу делать его неоценимую работу, не правда ли? А она лежит там, наверху – мертвая! Вы должны были мне сказать! Хоть кто-то должен был сказать. Мне необходимо ее увидеть. Я хочу с ней попрощаться.

Теперь он плакал, не таясь, слезы лились неудержимо. Дэлглиш не произносил ни слова, но Бентон, взглянув на него, увидел, что его темные глаза внимательно следят за происходящим.

Кэндаси Уэстхолл приподнялась было со стула, как бы желая утешить кузена, но снова села. Заговорил ее брат:

– Боюсь, это невозможно, Робин. Тело мисс Грэдвин уже увезли в морг. Но я пытался сказать тебе. Я подходил к коттеджу незадолго до девяти, но ты явно еще спал. Занавеси были задернуты, передняя дверь заперта. Мне кажется, ты когда-то упоминал, что знаком с Родой Грэдвин, но не говорил, что она – твой близкий друг.

– Мистер Бойтон, – обратился к нему Дэлглиш. – В настоящий момент я опрашиваю тех, кто находился в этом доме со времени приезда мисс Грэдвин в четверг, до обнаружения ее смерти в семь тридцать сегодня утром. Если вы были среди них, пожалуйста, останьтесь. Если же нет, я сам или кто-то из моих офицеров поговорит с вами, как только это будет возможно.

Бойтону удалось сдержать гнев. Сквозь подавляемые всхлипы голос его звучал, словно голос капризного ребенка:

– Разумеется, меня нет и не может быть среди них. Я до сих пор не бывал в этом доме. И сейчас полицейский у дверей не хотел меня впустить.

– Это по моему приказу, – объяснил Дэлглиш.

– А раньше – по моему, – добавил Чандлер-Пауэлл. – Мисс Грэдвин настаивала на абсолютном уединении. Мне очень жаль, что вам пришлось пережить такое огорчение, мистер Бойтон, но боюсь, я был слишком занят с офицерами полиции и патологоанатомом, поэтому упустил из виду тот факт, что вы остановились в гостевом коттедже. Вы завтракали? Дин и Кимберли могут принести вам что-нибудь поесть.

– Разумеется, не завтракал. Вы хоть раз меня здесь кормили, когда я останавливался в Розовом коттедже? И не нужна мне ваша паршивая еда! Нечего мне свысока снисхождение оказывать!

Он выпрямился и, вытянув вперед трясущуюся руку, указал пальцем на Чандлера-Пауэлла, затем, вероятно, осознав, что при том, как он выглядит, театральная поза делает его смешным, бессильно уронил руку и в немом горе оглядел собравшихся.

– Мистер Бойтон, – произнес Дэлглиш, – поскольку вы были другом мисс Грэдвин, то, что вы сможете рассказать, будет нам очень полезно. Но не сейчас.

Его слова, сказанные очень тихо, прозвучали как приказ. Бойтон повернулся, чтобы уйти, плечи его ссутулились. Но вдруг он резко обернулся и, глядя прямо в лицо Чандлеру-Пауэллу, произнес:

– Она приехала сюда, чтобы ей тот шрам убрали, чтобы новую жизнь себе построить. Она вам поверила, а вы ее убили, вы, гнусный убийца! – И, не дожидаясь ответа, он тут же ушел.

Констебль-детектив Уоррен, непостижимым образом незаметно простоявший здесь все это время, последовал за ним и плотно закрыл за обоими дверь. Секунд пять все молчали. Бентон почувствовал, что настроение в комнате изменилось. Кто-то наконец произнес это многозначительное слово. То, во что невозможно было поверить, то гротескное, то ужасающее наконец оказалось признанным.

– Что же, продолжим? – предложил Дэлглиш. – Мисс Крессет, вы встретили мисс Грэдвин у двери, может быть, двинемся дальше отсюда?

Следующие двадцать минут изложение обстоятельств дела шло вполне гладко, так что Бентон мог целиком сосредоточиться на своих иероглифах. Хелина Крессет радушно приняла в Маноре новую пациентку и сразу же провела ее к ней в номер. Поскольку пациентке на следующее утро предстоял наркоз, обеда ей не подавали, и мисс Грэдвин сказала, что предпочтет побыть одна. Пациентка настояла на том, чтобы самой отвезти чемодан к себе в палату, и, когда мисс Крессет уходила, уже начала распаковывать книги. В пятницу, как, разумеется, было известно мисс Крессет, мисс Грэдвин прооперировали и ранним вечером перевезли из реанимационной палаты в ее номер в западном крыле. Такова обычная процедура. Забота о пациентах не входит в обязанности мисс Крессет. Она не посещала мисс Грэдвин в ее номере. Мисс Крессет пообедала в столовой вместе с сестрой Холланд и миссис Френшам. Ей сказали, что Маркус Уэстхолл обедает и ночует в Лондоне, у своего консультанта, с которым надеется вместе работать в Африке. Раньше днем она работала в офисе вместе с мисс Уэстхолл почти до семи часов, когда Дин подал в библиотеке предобеденные напитки. Потом она беседовала и играла в шахматы с миссис Френшам у себя в гостиной. К полуночи она была уже в постели и ночью ничего не слышала. В субботу она приняла душ и оделась, когда пришел мистер Чандлер-Пауэлл и сообщил, что Рода Грэдвин умерла.

Показания мисс Крессет были тотчас же подтверждены миссис Френшам, сказавшей, что она оставила мисс Крессет в ее гостиной и ушла к себе в квартиру в восточном крыле примерно в половине двенадцатого, а ночью ничего не видела и не слышала. Она ничего не знала о смерти мисс Грэдвин, пока без четверти восемь не спустилась в столовую, и тогда обнаружила, что там никого нет. Несколько позже пришел мистер Чандлер-Пауэлл и сообщил, что мисс Грэдвин умерла.

Кэндаси Уэстхолл подтвердила, что работала с мисс Крессет в офисе до обеда. После обеда она вернулась в офис – убрать бумаги, и ушла из Манора вскоре после десяти, выйдя через главный вход. По лестнице спускался мистер Чандлер-Пауэлл, и, прежде чем она ушла из Манора, они пожелали друг другу спокойной ночи. На следующее утро он позвонил из офиса и сказал, что мисс Грэдвин была обнаружена мертвой, и они с братом тотчас же явились в Манор. Маркус Уэстхолл вернулся из Лондона перед утром. Она слышала, как подъехала его машина, но не встала с постели, хотя брат постучал в дверь ее спальни и они немного поговорили.

Сестра Холланд давала показания четко и спокойно. Рано утром в день операции прибыли анестезиолог и дополнительная группа медицинских и технических сотрудников операционного блока. Сестра Фрейзер – она работает на полставки – привела пациентку в операционный блок, где ее осмотрел анестезиолог, который уже предварительно осматривал ее в больнице Святой Анджелы в Лондоне. Мистер Чандлер-Пауэлл еще в Лондоне, когда она приходила к нему в больницу Святой Анджелы, уделил мисс Грэдвин время, чтобы ее приободрить и объяснить ей, что именно он предполагает сделать. Мисс Грэдвин все время была очень спокойна и не выказывала ни малейших признаков страха, ни особого беспокойства. Анестезиолог и все вспомогательные сотрудники уехали сразу, как только завершилась операция. Они возвратились бы на следующее утро ко времени операции миссис Скеффингтон. Миссис Скеффингтон приехала вчера перед вечером. После операции мисс Грэдвин находилась в реанимационной палате под присмотром мистера Чандлера-Пауэлла и самой сестры. В четыре тридцать мисс Грэдвин отвезли к ней в номер. К этому времени пациентка уже могла ходить и сказала, что не чувствует сильной боли. Затем она уснула и спала до семи тридцати, когда смогла съесть легкий ужин. Она отказалась от седативов, но попросила стакан горячего молока с бренди. Сестра Холланд находилась в комнате в конце коридора и каждые полчаса заходила проверить, все ли в порядке у мисс Грэдвин, пока сама не легла спать. Последняя проверка была в одиннадцать часов, пациентка спала. Ночью сестра Холланд ничего не слышала.

Рассказ мистера Чандлера-Пауэлла согласовывался с ее показаниями. Он подчеркнул, что пациентка никогда не выказывала страха – ни по поводу операции, ни по какой иной причине. Она специально просила, чтобы к ней не допускали посетителей в течение всего недельного периода выздоровления, именно поэтому Робину Бойтону не дали разрешения на вход в Манор. Операция прошла хорошо, хотя потребовала больше времени и оказалась более сложной, чем он рассчитывал. Тем не менее он чувствовал уверенность в том, что результат получится отличный. Мисс Грэдвин была здоровой женщиной, она прекрасно перенесла анестезию и операцию, и он не испытывал беспокойства о том, как пойдет выздоровление. Он навестил мисс Грэдвин вечером, перед тем как ее убили, примерно в десять часов, и возвращался из ее номера, когда встретил на лестнице уходившую из Манора мисс Уэстхолл.

Шарон в течение всего опроса сидела тихо и неподвижно, вид у нее был такой, что Кейт подумала: иначе, как надутым, его и не назовешь. Однако, когда ее спросили, где она была и что делала накануне днем, она поначалу принялась сердитым тоном и с утомительными подробностями описывать свое утро и день. Когда ее попросили ограничиться временем от четырех тридцати и далее, она рассказала, что была занята на кухне и в столовой – помогала Дину и Кимберли Босток, в восемь сорок пообедала вместе с ними, а потом ушла к себе в комнату – смотреть телевизор. Она не помнила, когда легла спать, не могла вспомнить и то, что смотрела по телевизору. Она очень устала и крепко спала всю ночь. Она ничего не знала про то, что мисс Грэдвин умерла, до тех пор, пока сестра Холланд не пришла ее будить. Сестра сказала, что пора выходить на дежурство и помочь на кухне. Кажется, это было примерно в девять часов. Ей нравилась мисс Грэдвин, которая в свой прошлый приезд попросила Шарон показать ей сад. Когда Кейт спросила ее, о чем они разговаривали, она ответила: про ее – Шарон – детство, про то, где она пошла в школу, и про ее работу в доме для престарелых.

Никаких неожиданностей не было, пока показания не стали давать Дин и Кимберли Босток. Кимберли рассказала, что сестра Холланд иногда просила ее приносить еду пациентам, но она не обслуживала мисс Грэдвин, потому что той нельзя было есть перед операцией. Ни она сама, ни ее муж не видели, как приехала пациентка, так как в то время они были особенно заняты на кухне, готовя еду для дополнительной группы операционного персонала, которая должна была приехать на следующий день, а им всегда подавали ленч перед отъездом из Манора. Вечером в пятницу, незадолго до полуночи, ее разбудил телефонный звонок: звонила миссис Скеффингтон, которая попросила чаю. Муж помог Кимберли отнести поднос наверх. Он никогда не заходил в палаты пациентов, он ждал в коридоре, пока она не выйдет. Миссис Скеффингтон казалась испуганной и говорила про то, что видела свет, мерцавший среди камней, но Кимберли подумала, что это ей просто померещилось. Она спросила миссис Скеффингтон, не нужно ли позвать сестру Холланд, но та сказала – нет, потому что сестра Холланд только рассердится на нее за то, что ее без нужды разбудили.

Тут, не выдержав, вмешалась сестра Холланд:

– Вы же знаете инструкцию, Кимберли: вам следует звать меня, когда пациенты ночью о чем-либо просят. Почему вы этого не сделали? Миссис Скеффингтон утром предстояла операция.

В этот момент Бентон поднял голову от записей и насторожился. Он заметил, что вопрос сестры Холланд оказался глубоко неприятен Кимберли. Молодая женщина покраснела. Она взглянула на мужа, и их руки сплелись теснее.

– Простите, сестра, я подумала, она ведь на самом деле станет пациенткой только завтра, так что я не стала вас будить. Но я же ее спросила, может, ей надо повидать вас или мистера Чандлера-Пауэлла.

– Миссис Скеффингтон стала пациенткой с момента ее приезда в Манор, Кимберли. Вы знали, как со мной связаться. И должны были это сделать.

– А миссис Скеффингтон говорила что-нибудь о том, что слышала ночью лифт? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Она говорила только про свет.

– А кто-нибудь из вас слышал или видел что-то необычное, пока вы находились на этом этаже?

Они взглянули друг на друга и отрицательно затрясли головами. Дин сказал:

– Мы там были всего несколько минут. Все было спокойно. В коридоре горел приглушенный свет, какой всегда горит.

– А лифт? Вы обратили внимание на лифт?

– Да, сэр. Лифт находился на первом этаже. Мы им воспользовались, чтобы поднос с чаем наверх отнести. Можно было бы по лестнице подняться. Только ведь на лифте быстрей.

– Может быть, есть еще что-нибудь, что вам необходимо сказать мне про ту ночь?

Воцарилось молчание. И снова эти двое посмотрели друг на друга. Казалось, Дин набирается решимости. Наконец он сказал:

– Сэр, когда мы спустились обратно на первый этаж, я заметил, что дверь в сад не заперта на засов. Нам надо мимо этой двери пройти, чтобы к себе в квартиру вернуться. Это тяжелая дубовая дверь с правой стороны, сэр, она ведет в липовую аллею и к Камням Шеверелла.

– Вы уверены в том, что она не была заперта на засов? – спросил Дэлглиш.

– Да, сэр. Вполне уверен.

– А вы привлекли внимание вашей жены к тому, что дверь не заперта на засов?

– Нет, сэр. Только когда мы с ней вместе, уже утром, пришли на кухню, вот тогда я про это упомянул.

– Кто-нибудь из вас или вы вместе не пошли к двери – проверить?

– Нет, сэр.

– И вы заметили это, когда возвращались, а не тогда, когда помогали жене отнести чай наверх?

– Только когда возвращались, сэр.

Тут снова вмешалась сестра Холланд:

– Не знаю, зачем вам было помогать Кимберли нести наверх чай, Дин. Вряд ли поднос был таким уж тяжелым. Разве Кимберли не могла сама с этим справиться? Обычно она прекрасно справляется сама. Если бы не было лифта, но лифт есть. И в западном крыле всегда горит свет, хоть и приглушенный.

– Да, конечно, могла, – решительно ответил Дин. – Но я не хочу, чтобы она одна ходила по дому поздно ночью.

– Чего же вы боитесь?

– Не в том дело, – смутившись, произнес Дин. – Просто мне это не по душе.

– А вы знали, что мистер Чандлер-Пауэлл обычно запирает дверь на засов в одиннадцать часов? – спокойно спросил Дэлглиш.

– Да, сэр, я знал про это. Все здесь про это знают. Но иногда – немного позже, если он выходит на прогулку в сад. Я подумал, если я засов задвину, а он вдруг там, в саду, он в дом попасть не сможет.

– Гуляет в саду после полуночи? В декабре? – вмешалась сестра Холланд. – Разве такое возможно, Дин?

Дин посмотрел не на нее, а на Дэлглиша и ответил, пытаясь оправдаться:

– Это же не входит в мои обязанности, сэр, засов задвигать. Тем более дверь была заперта. Никто не смог бы войти в дом без ключа.

Дэлглиш обратился к Чандлеру-Пауэллу:

– Вы уверены, что задвинули засов в одиннадцать?

– Я запер дверь на засов в одиннадцать, как обычно, и нашел ее запертой на засов сегодня утром, в шесть тридцать.

– Может быть, кто-нибудь из присутствующих здесь отодвигал засов по какой-то надобности? Все вы, несомненно, понимаете, как это важно. Нам необходимо выяснить это сейчас.

Никто не сказал ни слова. Молчание длилось и длилось. Дэлглиш спросил:

– Кто-нибудь еще заметил, что после одиннадцати дверь не была заперта на засов?

И снова – молчание, на этот раз все же нарушенное глухим ропотом отрицаний. Бентон увидел, что они избегают встречаться друг с другом глазами.

– Ну что ж, – сказал Дэлглиш. – Тогда на данный момент достаточно. Благодарю всех за сотрудничество. Я хотел бы поговорить с каждым из вас отдельно – либо здесь же, либо в Старом полицейском коттедже.

Дэлглиш поднялся с места, и все остальные в этой комнате стали молча вставать со своих мест один за другим. Никто так и не заговорил. Они шли через холл, когда с ними поравнялся Чандлер-Пауэлл. Обратившись к Дэлглишу, он произнес:

– Я хотел бы коротенько поговорить с вами, если у вас найдется время.

Дэлглиш и Кейт прошли следом за ним в офис, и дверь за ними закрылась. Бентон не почувствовал ни малейшей обиды из-за того, что его деликатно, дав это понять без единого слова, отстранили от участия в разговоре. Он знал, что бывают моменты, когда двое полицейских способны получить от человека информацию, а трое могут помешать ему ее дать.

Чандлер-Пауэлл не стал терять времени. Они втроем даже сесть не успели, как он сказал:

– Есть кое-что, о чем я должен вам сообщить. Вы, несомненно, заметили неловкость Кимберли, когда ей задали вопрос, почему она не разбудила Флавию Холланд. Я думаю, что, вполне возможно, она пыталась это сделать. Дверь в номер сестры не была заперта, и если Кимберли или Дин ее приоткрыли, они могли слышать голоса – мой и Флавии. В полночь я был у нее. Думаю, у Бостоков не хватило решимости сказать об этом, особенно в присутствии остальных.

– Но разве вы не услышали бы, как приоткрылась дверь? – спросила Кейт.

Джордж спокойно взглянул на нее:

– Не обязательно. Мы были заняты беседой.

– Я надеюсь позже получить подтверждение этому у Бостоков, – сказал Дэлглиш. – Как долго вы были вместе?

– После того как я покончил с подключением сигнализации и запер садовую дверь на засов, я зашел к Флавии, в ее гостиную. Я пробыл там примерно до часу ночи. Нам необходимо было кое-что обсудить – как профессиональные вопросы, так и личные. Ни один из этих вопросов не имеет никакого отношения к смерти Роды Грэдвин. В течение этого времени ни я, ни она не слышали и не видели ничего необычного.

– И лифта вы не слышали?

– Мы его не слышали. Но я бы и не ожидал его услышать. Как вы могли видеть, он находится у лестницы, напротив гостиной сестры Холланд, но это современный лифт, новый и сравнительно бесшумный. Сестра Холланд, конечно, подтвердит мой рассказ, и у меня нет сомнений, что Кимберли, если ее станет опрашивать человек, обладающий опытом получения информации от существ легкоранимых, признается, что слышала наши голоса, когда узнает, что я с вами разговаривал. И не считайте моим особым достоинством то, что я сообщил вам об этом, и что, как я надеюсь, останется конфиденциальной информацией. Надо быть предельно наивным, чтобы не понимать, что – если Рода Грэдвин погибла примерно в полночь – мы с Флавией предоставляем друг другу алиби. И я вполне могу быть с вами откровенным. Я вовсе не хочу, чтобы ко мне относились иначе, чем ко всем остальным, однако врачи не слишком часто убивают своих пациентов, и если бы я задумал уничтожить эту клинику и собственную репутацию, я сделал бы это до, а не после операции. Терпеть не могу делать работу зря.

Видя, как лицо Чандлера-Пауэлла вдруг исказилось гневом и отвращением, совершенно его преобразившими, Дэлглиш поверил, что, во всяком случае, эти последние слова вполне могли оказаться правдой.

11

Дэлглиш вышел в сад один – позвонить матери Роды Грэдвин. Этот звонок его пугал. Выражать соболезнования лично, как это сделала женщина-полицейский из местного управления, уже достаточно тяжело. Эта неприятная обязанность нежеланна для любого полицейского. И ему самому не однажды приходилось ее выполнять, стоять в нерешительности, прежде чем поднять руку, чтобы позвонить или постучать в дверь, неизменно тотчас же открывавшуюся, где его встречали глаза – озадаченные, умоляющие, полные надежды или отчаяния, ожидающие новостей, которые неминуемо изменят жизнь. Он знал, что некоторые его коллеги на его месте оставили бы выполнение тяжелой обязанности Кейт. Выражать сочувствие потрясенной горем матери или отцу по телефону всегда казалось ему бестактностью, однако он считал, что ближайшие родственники должны знать офицера полиции, руководящего расследованием, и их следует держать в курсе того, как это расследование продвигается – насколько это допускает практика оперативных действий.

Ответил ему мужской голос. Он звучал не только растерянно, но и испуганно, будто телефон – это некий технически усовершенствованный инструмент, от которого не приходится ждать никаких добрых вестей. Не назвав себя, он сказал с явным облегчением:

– Вы говорите – полиция? Пожалуйста, не вешайте трубку. Я позову жену.

Дэлглиш снова представился и выразил свое сочувствие так мягко, как только мог, зная, что ей уже сообщили новость, которую никакая мягкость тона не могла смягчить. Поначалу его слова были встречены молчанием. Потом голосом, совершенно равнодушным, словно он только что передал ей нежелательное приглашение на чай, она произнесла:

– Это любезно с вашей стороны, что вы звоните, но мы уже знаем. Молодая женщина из здешней полиции приходила и сообщила нам. Она сказала, ей кто-то из дорсетской полиции позвонил. Она ушла от нас в десять часов. Была очень добра. Мы с ней выпили по чашечке чаю, но она не очень много мне рассказала. Только что Роду обнаружили мертвой и что смерть была не от естественных причин. До сих пор не могу в это поверить. Я что хочу сказать – кому это понадобилось навредить Роде? Я спрашивала, как такое случилось и знает ли полиция, кто виноват? Но она сказала, что не может отвечать на такие вопросы, потому что это дело расследует другое подразделение и что вы со мной свяжетесь. Она пришла только затем, чтоб сообщить эту новость. Все равно это было любезно с ее стороны.

– А были ли у вашей дочери враги, о которых вы знали, миссис Браун? – спросил Дэлглиш. – Кто-нибудь, кто мог желать ей зла?

Теперь он смог расслышать в ее голосе отчетливую ноту неприязни:

– Ну, как видно, были, верно ведь? Иначе ее не убили бы. А она лежала в частной клинике. Рода никогда не гонялась за дешевизной. Так почему же они ее не уберегли? Эта клиника, наверное, плохо заботится о своих пациентах, если допускает, чтоб их там убивали. Роду столько всего ждало впереди. Она добилась больших успехов. Она всегда была очень умная, прямо как ее отец.

– Она говорила вам, что ей должны убрать шрам в клинике Шеверелл-Манор?

– Она говорила, что собирается отделаться от шрама, но куда собирается лечь и когда – нет, не говорила. Она была очень скрытная, моя Рода. Она такая с детства была, секреты свои про себя держала, никому не говорила, о чем думает. Мы не часто виделись после того, как она из дома уехала, но она приезжала сюда, на мою свадьбу, в мае, и сказала про то, что собирается избавиться от шрама. Конечно, ей надо было много лет назад что-то с этим сделать. Он у нее был больше тридцати лет. Она лицом о кухонную дверь ударилась, когда ей всего тринадцать было.

– Значит, вы не сможете так уж много рассказать нам о ее друзьях, о ее личной жизни?

– Я же вам сказала. Я сказала, она скрытная была. Я ничего не знаю ни про ее друзей, ни про ее личную жизнь. И я не знаю, как все будет с ее похоронами, должны они быть в Лондоне или здесь. Не знаю, должна я что-то сделать или нет. Обычно надо какие-то бумаги заполнять. Людям надо сообщать. Я не хочу мужа беспокоить. Он очень из-за всего этого расстроен. Рода ему понравилась, когда они познакомились.

– Разумеется, необходимо будет провести посмертное вскрытие, – сказал Дэлглиш, – а после этого коронер сможет отдать вам тело. Есть у вас друзья, которые могли бы помочь вам, что-то посоветовать?

– Ну, у меня есть друзья по храму. Я поговорю с нашим викарием, он, наверное, сможет помочь. Наверное, мы могли бы провести отпевание здесь, только, конечно, она была хорошо известна в Лондоне. И она не была религиозна, так что, наверное, не хотела бы, чтобы ее отпевали. Я надеюсь, от меня не ждут, чтобы я в ту клинику приехала, где там она находится?

– Она в Дорсете, миссис Браун. В Сток-Шеверелле.

– Ну, я не могу оставить мистера Брауна одного, чтобы в Дорсет поехать.

– На самом деле в этом нет необходимости, если только позже вы не захотите присутствовать на следствии. Почему бы вам не поговорить с вашим поверенным? Я не сомневаюсь, что поверенный вашей дочери скоро свяжется с вами. Мы нашли его имя и адрес в ее сумочке. Я уверен, он сумеет вам помочь. Боюсь, мне придется осмотреть ее вещи здесь и у нее дома, в Лондоне. И возможно, нужно будет кое-что забрать для расследования, но все вещи будут совершенно сохранны и потом снова возвращены вам. Вы дадите мне разрешение на это?

– Можете забрать все, что хотите. Я не была в ее лондонском доме ни разу. Думаю, мне придется побывать там рано или поздно. Там может найтись что-то ценное. И конечно, книги. У нее всегда было полно книг. Ох уж это чтение! Вечно носом в книгу уткнется, так и сидит. Чего хорошего эти книги могут дать? Они ведь ее не вернут обратно. А операцию-то ей сделали?

– Да, вчера. И, как я понял, она прошла успешно.

– Так что все эти деньги зазря потрачены. Бедная Рода. Ей не очень-то везло в жизни, несмотря на весь ее успех. – Теперь ее голос звучал иначе, и Дэлглишу показалось, что она сдерживает слезы. – А теперь я положу трубку, – сказала она. – Спасибо за звонок. Не думаю, что способна сейчас еще что-нибудь слушать. Такой шок!.. Роду убили!.. Про такое в книжках читаешь или по телевизору видишь. Не ожидаешь, что это может случиться с кем-то, кого ты знаешь. И ее столько всего хорошего впереди ожидало, раз она от своего шрама избавилась. Это просто несправедливо – мне так кажется.

А Дэлглиш подумал: «С кем-то, кого ты знаешь» – не «с кем-то, кого ты любишь». Он услышал, что миссис Браун плачет, и трубку повесили.

Дэлглиш постоял с минуту, глядя на свой мобильник, прежде чем позвонить поверенному мисс Грэдвин. Горе, это всем свойственное, всеобщее чувство, не имеет всеобщего выражения, проявляется по-разному, иногда очень странным образом. Он вспомнил, как умерла его мать, как в то время, желая правильно вести себя перед горем отца, он сумел сдержать слезы и не плакал даже на похоронах. Но горе возвращалось к нему годы и годы спустя, беглыми эпизодами, обрывками разговоров, характерным взглядом, садовыми перчатками, которые казались неизносимыми. Но гораздо более ярко, чем все остальное, – поступками, о которых сожалел и которые по-прежнему вспоминались ему до сих пор: вот он выглядывает из окна медленно удаляющегося поезда, увозящего его обратно в школу, и видит фигуру матери все в том же пальто, какое она носила год за годом много лет подряд; она старательно не оборачивается, не машет ему вслед рукой, потому что он сам просил ее этого не делать… Стряхнув с себя прошлое, Дэлглиш вернулся в настоящее. На звонок поверенному Роды Грэдвин ответил механический голос, сообщивший, что контора закрыта, откроется в понедельник, в десять часов утра, но срочными делами может заняться дежурный поверенный, которого можно застать по такому-то номеру телефона. По этому номеру на звонок тотчас же ответил бодрый бесстрастный голос, и как только Дэлглиш представился и объяснил, что ему нужно срочно поговорить с мистером Ньютоном Мэклфилдом, ему был дан номер личного телефона поверенного. Дэлглиш не стал объяснять суть дела, однако его голос, очевидно, звучал вполне убедительно.

Неудивительно, что в субботу Ньютон Мэклфилд с женой и детьми оказался не в Лондоне, а в своем загородном доме, в Суссексе. Их с Дэлглишем беседа проходила по-деловому, хотя и на фоне веселых детских голосов и собачьего лая. Высказав свое потрясение и выразив сожаления, что прозвучало скорее официально, чем сердечно, Мэклфилд сказал:

– Я, естественно, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь расследованию. Вы говорите, что будете в ее доме в Сэнкчуари-Корт завтра утром? У вас есть ключ? Да, разумеется, он ведь должен был быть при ней. У меня в конторе нет ее личных ключей. Я мог бы приехать в Лондон и присоединиться к вам в десять тридцать, если это время вас устроит. Я заеду в контору и привезу завещание, хотя вы скорее всего найдете в доме его копию. Боюсь, я мало чем еще смогу помочь. Как вы, разумеется, знаете, коммандер, отношения между поверенным и его клиентом могут быть близкими, особенно если этот поверенный уже несколько поколений занимался делами семьи и стал считаться лицом доверенным и даже другом. В данном случае все сложилось иначе. Наши отношения с мисс Грэдвин строились на взаимном уважении и доверии и, что касается меня, на личной симпатии. Но отношения были сугубо профессиональными. Я знал ее как клиентку, не как женщину. Кстати, я так вас понял, что ближайших родственников уже известили?

– Да, – ответил Дэлглиш. – У нее осталась только мать. Она говорит о дочери как о человеке очень скрытном. Я сказал ей, что мне нужен доступ в дом ее дочери, и у нее не возникло возражений ни против этого, ни против того, чтобы я забрал вещи, которые могли бы оказаться полезными для расследования.

– У меня, как у ее поверенного, тоже нет возражений. Ну что же, увидимся в доме мисс Грэдвин завтра, около десяти тридцати. Поразительное дело! Благодарю вас, коммандер, что смогли связаться со мной.

Захлопнув мобильник, Дэлглиш задумался о том, что убийство – уникальнейшее преступление, никакое искупление вины за которое невозможно, – навязывает людям непреодолимые влечения и условности. Он сомневался, что Мэклфилд прервал бы свой отдых за городом ради менее сенсационного преступления. Молодым полицейским он сам тоже был затронут, пусть не желая того и лишь на короткое время, властной способностью убийства привлекать, одновременно ужасая и вызывая отвращение. Он наблюдал, как люди, имеющие отношение к такому преступлению всего лишь как ни в чем не повинные случайные свидетели, не обремененные ни горем, ни подозрением, оказывались поистине поглощены убийством человека; как чувство притягательного недоверия неудержимо влекло их туда, где это убийство было совершено. Толпа и средства массовой информации, ее обслуживающие, еще не собрались у кованых ворот Манора. Но они явятся, и Дэлглиш сомневался, что частные охранники Чандлера-Пауэлла смогут сделать что-либо иное, кроме как доставить им некоторое неудобство.

12

Остаток дня занял индивидуальный опрос, большая часть которого проходила в библиотеке. Хелина Крессет была на опросе последней из всех домочадцев, и Дэлглиш поручил выполнение этой задачи Кейт и Бентону. Он чувствовал – мисс Крессет ждет, что опрашивать ее станет он сам, но ему нужно было дать ей понять, что он руководит единой командой и его младшие офицеры вполне компетентны. К их удивлению, она пригласила Кейт и Бентона к себе, в свою квартиру в восточном крыле. Комната, куда она привела их, явно служила ей гостиной, но элегантностью и богатством обстановки резко отличалась от тех гостиных, какие обычно занимают экономки или администраторы. Мебель и размещение картин свидетельствовали о сугубо индивидуальном вкусе хозяйки, и хотя нельзя было бы сказать, что комната загромождена вещами, впечатление создавалось такое, будто ценимые предметы собраны здесь вместе больше ради удовольствия их владелицы, чем по продуманному плану внутреннего убранства.

Бентону представилось, что Хелина Крессет как бы колонизовала часть Манора, сделав ее своим личным владением. Здесь не видно было темной массивности предметов тюдоровской обстановки. Если не считать дивана, крытого полотном кремового цвета с красным кантом, стоявшего под прямым углом к камину, большая часть мебели в гостиной была георгианской.

Почти все картины на обшитых панелями стенах были семейными портретами, и в сходстве с ними мисс Крессет ошибиться было невозможно. Ни один из портретов не показался Бентону шедевром – возможно, те были проданы по отдельности, – но все они обладали поразительной индивидуальностью и создавались явно умелыми мастерами, а некоторые даже более, чем просто умелыми. На одном из них викторианский епископ в батистовых рукавах[19] взирал на художника с пастырским высокомерием, несколько опровергавшимся едва заметной тенью неловкости, словно книга, на которой покоилась его ладонь, была дарвиновским «Происхождением видов». Рядом с ним кавалер семнадцатого века – сторонник короля Карла I – позировал художнику с неприкрытой надменностью, тогда как напротив него, над каминной полкой, семья ранневикторианской эпохи расположилась группой перед домом: мать в локонах, окруженная младшими детьми, старший сын верхом на пони, и рядом с ними – отец. И всюду на этих портретах те же изогнутые изящной аркой над глазами брови, высокие скулы, тот же изгиб полной верхней губы.

– Вы здесь среди ваших предков, мисс Крессет, – сказал Бентон. – Сходство просто поразительное.

Ни Дэлглиш, ни Кейт не могли бы сказать такое. Это прозвучало бестактно: неразумно было начинать опрос с личной ремарки, и хотя Кейт молчала, Бентон почувствовал, как она удивлена. Однако он тут же мысленно оправдал свои слова, произнесенные спонтанно, рассудив, что они могут сыграть им на руку. Им ведь нужно получше узнать женщину, которую они собираются опрашивать, и, более конкретно, ее статус в Маноре, насколько она контролирует ситуацию в нем и как сильно ее влияние на Чандлера-Пауэлла и на остальных домочадцев. Ответ мисс Крессет на слова, которые она могла счесть некоторой дерзостью, скорее всего прольет свет на ее характер.

Глядя прямо ему в лицо, мисс Крессет невозмутимо ответила:

Наследная черта, что в человеке

Презреть способна краткость бытия,

В изгибе губ, в глазах и в голосе, вовеки

Пребудет в человеке. Это – я.

Не изменяюсь я со сменою веков,

Не властен надо мною смерти зов.

Чтобы это заметить, вовсе не нужен профессиональный детектив. Вам нравится Томас Харди, сержант?

– Как поэт больше, чем романист.

– Согласна. Меня угнетает его решимость заставлять своих героев страдать даже тогда, когда малая толика здравого смысла с его стороны и со стороны его персонажей помогла бы им избежать страданий. Тесс[20] – чуть ли не единственная из молодых женщин в викторианской литературе, вызывающая невероятное раздражение. Прошу вас, садитесь, вы оба.

Теперь перед ними была хозяйка, вспомнившая о долге гостеприимства, но неспособная или не желающая скрыть нотку снисходительного нерасположения к гостям. Она указала им на диван, а сама опустилась в кресло напротив. Кейт и Бентон сели. Без предисловий Кейт взяла бразды правления в свои руки:

– Мистер Чандлер-Пауэлл представил вас нам как администратора. Какие конкретно обязанности подразумевает ваша должность здесь?

– Моя должность здесь? Это трудно описать. Я – менеджер, администратор, экономка, секретарь и по совместительству бухгалтер. Полагаю, если сказать «генеральный менеджер» – это включит в себя все мои обязанности. Но мистер Чандлер-Пауэлл, разговаривая с пациентами, обычно представляет меня как администратора.

– И как долго вы здесь работаете?

– В следующем месяце исполнится шесть лет.

– Вам здесь, должно быть, не очень легко, – сказала Кейт.

– Не очень легко – в каком смысле, инспектор?

В тоне мисс Крессет слышался лишь вежливый интерес, однако Бентон не упустил нотки сдерживаемого негодования. Ему уже приходилось встречать такую реакцию: подозреваемый, чаще всего – человек, обладающий некоторым авторитетом, более привыкший задавать вопросы, чем отвечать на них, и не желающий восстанавливать против себя офицера, руководящего расследованием, срывает раздражение на его подчиненных. Но Кейт не так легко запугать. Она сказала:

– Вернуться в дом, такой прекрасный, которым ваша семья владела на протяжении многих поколений, и видеть, как его занимает кто-то другой. Не каждый смог бы справиться с этим.

– Но это не от каждого и требуется. Вероятно, мне следует объяснить вам. Моя семья владела Манором и жила в нем более четырехсот лет, но все когда-то кончается. Мистер Чандлер-Пауэлл любит этот дом, и лучше, чтобы он владел Манором и заботился о нем, чем другие, смотревшие поместье и желавшие его приобрести. Я не убивала его пациентку, чтобы заставить его закрыть клинику и так отплатить ему за то, что он купил мой родовой замок, и купил задешево. Простите мою откровенность, инспектор, но разве не это вы пришли выяснить?

Всегда неразумно опровергать утверждение, которое еще не высказано, тем более с такой жесткой откровенностью, и было ясно, что мисс Крессет поняла свою ошибку сразу же, как только эти слова сорвались у нее с языка. Да, она негодовала. «Но кем или чем вызвано это негодование? – думал Беннет. – Полицейскими? Тем, как Чандлер-Пауэлл осквернил западное крыло? Или Родой Грэдвин, вызвавшей столько затруднений и дискомфорта, привнеся вульгарность уголовного расследования в родовые владения Крессетов?»

– Как случилось, что вы получили это место? – спросила Кейт.

– Подала заявление. Разве не так обычно получают работу? Я прочла объявление об этом и подумала, что будет интересно вернуться в Манор, посмотреть, какие в нем еще сделаны изменения, помимо созданной там клиники. Моя профессия – если это можно так назвать – история искусств, но сочетать ее с пребыванием здесь вряд ли было бы возможно. Я не намеревалась задерживаться здесь надолго, но я нахожу свою работу интересной и в настоящее время не тороплюсь двигаться дальше. Полагаю, именно это вам и нужно было узнать. Однако имеет ли моя личная жизнь хоть какое-то отношение к убийству Роды Грэдвин?

– Мы не можем судить, – ответила Кейт, – что имеет, а что не имеет к этому отношения, не задавая вопросов, которые могут показаться вам вторжением в личную жизнь. Часто они такими и оказываются. Мы можем лишь надеяться на ваше сотрудничество и понимание. Расследование убийства – не светская беседа.

– Тогда давайте не будем превращать его в светскую беседу, инспектор.

Бледное, поразительное лицо мисс Крессет на мгновение вспыхнуло, словно покрылось тут же исчезнувшей сыпью. Кратковременная утрата самообладания сделала ее более человечной и, как ни удивительно, еще более привлекательной. Она умела сдерживать свои эмоции, но явно не была их лишена. «Она не бесстрастна, – подумал Бентон, – просто она познала мудрость владения своими страстями». Он спросил:

– Вы много общались с мисс Грэдвин в ее первый приезд или в следующий?

– Практически не общалась вовсе, если не считать участия в принимающей группе и то, что я проводила ее к ней в палату. Обслуживание пациентов в мои обязанности не входит. Ответственность за их лечение и комфорт лежит на плечах двух хирургов и сестры Холланд.

– Однако это вы нанимаете и контролируете штат домашних работников?

– Я нахожу их, когда открывается вакансия. Я привыкла управлять этим домом. И – да, они попадают под мое общее руководство, хотя это слишком сильное выражение для того контроля, который я на деле осуществляю. Но когда, как иногда случается, таким работникам приходится иметь дело с пациентами, тогда за них отвечает сестра Холланд. Полагаю, наши обязанности частично перекрещиваются, так как я, например, отвечаю за кухонных работников, а сестра Холланд – за ту еду, которую получают пациенты. Но эта система прекрасно срабатывает.

– Это вы взяли на работу Шарон Бейтман?

– Я поместила объявление в нескольких газетах, и она подала заявление. В то время она работала в доме для престарелых и представила очень хорошие рекомендации. На самом деле я сама с ней не беседовала. Я тогда была в Лондоне, у себя дома, так что миссис Френшам, мисс Уэстхолл и сестра Холланд с ней поговорили и приняли ее на работу. Мне представляется, что никто об этом не жалеет.

– Вы знали Роду Грэдвин или, может быть, встречались с ней до того, как она сюда приехала?

– Я никогда с ней не встречалась, но, разумеется, я о ней слышала. Думаю, всякий, кто читает газеты, о ней слышал. Я знала, что она весьма успешная и влиятельная журналистка. У меня не было причин думать о ней хорошо, но личная неприязнь – фактически просто неприятное чувство, возникавшее при упоминании ее имени, – не побуждала меня желать ей смерти. Мой отец был последним мужчиной из рода Крессетов, и он потерял почти все состояние семьи во время краха Ассоциации Ллойда. Он был вынужден продать Манор, а мистер Чандлер-Пауэлл его купил. Вскоре после краха Рода Грэдвин опубликовала в финансовой газете критическую статью о тех, кто пострадал в ллойдовской катастрофе, среди других особенно отметив моего отца. В статье предполагалось, что те, кому не повезло, получили по заслугам. Она поместила в статье краткое описание Манора и кое-что из его истории, но это она, как видно, просто взяла из путеводителя, так как, насколько нам всем было известно, она здесь никогда не бывала. Некоторые наши друзья сочли, что именно эта статья и убила моего отца, однако я никогда этому не верила, да и они, я думаю, тоже. Их слова – всего-навсего сверхдраматический отклик на комментарий, который оказался недобрым, но вряд ли клеветническим. У отца были давние проблемы с сердцем, и он знал, что здоровье его хрупко. Возможно, что продажа Манора явилась для него последним ударом, но очень сомневаюсь, что Рода Грэдвин – что бы она ни говорила, что бы ни писала – могла хоть сколько-то его обеспокоить. В конечном счете – кто она была такая? Амбициозная женщина, делавшая деньги на боли и горе других. Нашелся тот, кто ненавидел ее так сильно, что своими руками схватил ее за горло, но это не был кто-то, спавший прошлой ночью в этом доме. А теперь простите меня, но мне хотелось бы, чтобы вы ушли. Я, разумеется, буду здесь завтра в любое время, когда вам понадобится меня увидеть, но на сегодняшний день мне вполне достаточно волнений.

Ответить отказом на такую просьбу они не могли. Опрос продолжался меньше получаса. Слыша, как решительно закрыли за ними дверь, Бентон с некоторым огорчением подумал, что предпочтение поэзии Томаса Харди его романам, вероятно, единственное, что есть общего между ним и мисс Крессет, и не похоже, что когда-нибудь может найтись что-то еще.

13

Вероятно, из-за того, что групповой опрос в библиотеке оставался для них свежим и неприятным воспоминанием, подозреваемые, оставшись вместе, будто бы с молчаливого согласия не очень охотно обсуждали убийство, но Летти знала, что наедине друг с другом они об этом уже говорили раньше: она с Хелиной, Бостоки у себя на кухне, которую они всегда считали своим домом, а теперь смотрели как на убежище, Уэстхоллы в Каменном коттедже. Казалось, только Флавия и Шарон дистанцировались от остальных, храня молчание: Флавия занялась какими-то непонятными делами в операционном блоке, Шарон вдруг вернулась в состояние угрюмого подростка, утратив способность выражаться иначе как односложными словами. Мог передвигался между всеми ними, раздавая обрывки сплетен и разнообразных версий, словно милостыню в протянутые руки. У Летти создалось впечатление, что без формального собрания или выработанной совместно тактики как бы сама собой рождается общая теория, которую только самый заядлый скептик мог бы счесть неубедительной, и это помогает им сохранять спокойствие.

Убийство, по всей вероятности, было делом чужих рук, и Рода Грэдвин сама впустила убийцу в Манор, а дата и время были, очевидно, согласованы в Лондоне, еще до ее отъезда. Потому-то она и настаивала так жестко, чтобы к ней не допускали никаких посетителей. В конце концов, она ведь была скандально известна как журналист-расследователь. Она не могла не иметь врагов. Машина, которую видел Мог, скорее всего была машиной убийцы, а свет, мелькавший среди камней, который видела миссис Скеффингтон, шел от его фонарика, им он подавал Роде Грэдвин сигнал. Дверь в сад, запертую утром на засов, объяснить было труднее, но убийца мог запереть ее сам после совершения злодеяния, а потом спрятаться где-нибудь в Маноре и дождаться следующего утра, когда Чандлер-Пауэлл ее отопрет. В конце концов, Манор до приезда полиции обыскивали слишком поверхностно. Например, пустые номера в западном крыле – разве кто-нибудь их обыскивал? А еще в Маноре множество шкафов, таких больших, что могут вместить человека. Чужак вполне мог остаться незамеченным. Он мог незаметно выйти через западную дверь и ускользнуть по липовой аллее в поле, пока все жители Манора сидели взаперти в библиотеке, окна которой смотрят на север, а коммандер Дэлглиш их опрашивал. Если бы полицейские не сосредоточили все свое внимание на домашних, убийцу могли бы уже давно поймать.

Летти не удавалось вспомнить, кто первым назвал Робина Бойтона как альтернативу главному подозреваемому, но, раз высказанная, эта идея тотчас же завладела сознанием всех и каждого. В конце концов, он ведь приехал в Сток-Шеверелл навестить Роду Грэдвин, по всей видимости, отчаянно рвался ее увидеть – и получил отказ. Вероятно, убийство не было преднамеренным. Мисс Грэдвин была вполне способна ходить сама после операции. Она его впустила, произошла ссора, и он вышел из себя. Можно допустить, что не он – владелец машины, стоявшей у камней, но ведь эта машина могла вообще не иметь никакого отношения к убийству. Полиция попытается разыскать владельца. Никто не решился высказать то, о чем все подумали: было бы удобно, если бы им не удалось это сделать. Но даже если бы автомобилист оказался просто усталым путешественником, благоразумно решившим остановиться, чтобы немного поспать, версия с чужаком, вторгшимся в Манор, оставалась незыблемой.

Ко времени обеда Летти почувствовала, что рассуждения потихоньку замирают. День выдался долгий и травматичный, и то, чего все теперь жаждали, был хотя бы краткий промежуток покоя. Казалось, всем захотелось побыть в одиночестве. Чандлер-Пауэлл и Флавия сказали Дину, чтобы обед был подан каждому из них в их комнатах. Уэстхоллы ушли к себе, в Каменный коттедж, а Хелина пригласила Летти пообедать у нее омлетом с травами и салатом, который она приготовит в своей маленькой кухоньке. После обеда они вместе вымыли посуду и устроились перед камином, где горели поленья, послушать концерт по «Радио-3» при неярком свете только одной лампы. Ни та, ни другая не упоминали о смерти Роды Грэдвин.

К одиннадцати часам огонь в камине стал угасать. Слабые голубоватые язычки пламени облизывали последнее полено, постепенно рассыпавшееся серым пеплом. Хелина выключила радио, и они некоторое время сидели молча. Потом она спросила:

– Почему ты уехала из Манора, когда мне исполнилось тринадцать? Из-за отношений с отцом? Я всегда думала, что вы были любовниками.

Летти спокойно ответила:

– Ты всегда была развита не по летам. Мы все больше и больше привязывались друг к другу, становились слишком зависимы друг от друга. Это было правильно, что я уехала – для меня. И тебе уже нужно было более широкое образование.

– Думаю, да. Эта кошмарная школа! Так вы были любовниками? Секс у вас был? Ужасное выражение, но все другие еще грубее.

– Да – однажды. Тогда я поняла, что этому нужно положить конец.

– Из-за мамы?

– Из-за всех нас.

– Значит, это была «Краткая встреча»,[21] только без вокзала?

– Что-то вроде того.

– Бедная мама. Бесконечные годы врачей, медсестер. Со временем ее больные легкие стали казаться уже не болезнью, а как бы сокровенной частью маминой сути. А когда она умерла, я о ней почти не тосковала. На самом деле ее как бы вообще не было. Я помню, что за мной послали в школу, но слишком поздно. Кажется, я была рада, что не успела туда. Но ее пустая спальня… Это было ужасно. Я до сих пор эту комнату терпеть не могу.

Помолчав, Летти сказала:

– Я тоже хочу тебя спросить. Почему ты вышла замуж за Гая Хаверленда?

– Потому что он был забавный, умный, очаровательный и очень богатый. Даже в свои восемнадцать лет я с самого начала знала, что это долго не продлится. Поэтому мы и поженились в Лондоне, в отделе записей актов гражданского состояния. Клятвы, данные там, казались менее обременительными, чем произнесенные в церкви. Гай был не способен устоять перед чарами хорошеньких женщин и не собирался меняться. Но у нас было три чудесных года, и он успел многому меня научить. Я никогда о них не пожалею.

Летти поднялась на ноги.

– Время спать. Спасибо за обед и спокойной ночи, моя дорогая, – сказала она и ушла.

Хелина подошла к окну, выходящему на запад, и раздвинула шторы. Западное крыло было погружено во мрак – всего-навсего длинный темный массив в лунном свете. Интересно, думала она, неужели это насильственная смерть высвободила стремление к откровенности, потребность задавать вопросы, которые оставались незаданными многие годы? Она думала о Летти и о ее замужестве. Ее брак не дал детей, и Хелина подозревала, что для Летти это было большим горем. Неужели священник, за которого она вышла замуж, оказался из тех, кто по-прежнему считал секс чем-то неприличным и смотрел на жену и на всех добродетельных женщин как на Деву Марию? И не замещали ли откровения этого вечера тот вопрос, который отягощал мысли обеих и который ни та, ни другая не решились задать?

14

До половины восьмого у Дэлглиша практически не было возможности осмотреть свое временное жилье и там хоть как-то устроиться. Дорсетская полиция сделала все, что могла, быстро и оперативно: проверили телефонные линии, установили компьютер, водрузили на стену большую пробковую доску, на случай если Дэлглишу придется демонстрировать визуальные изображения. Подумали даже о его удобстве, и хотя в Каменном коттедже попахивало плесенью, как бывает в домах, где много месяцев никто не жил, в камине жарко пылали поленья. В спальне наверху была приготовлена постель и включен электрокамин. Душ, хотя и не современный, когда он его проверил, выдал струи очень горячей воды, а холодильник оказался набит продовольствием, которого могло хватить по меньшей мере на целых три дня, включая низкую керамическую кастрюлю с явно домашним тушеным барашком с луком и картофелем. Там же обнаружились банки пива и две бутылки очень неплохого вина, красного и белого.

К девяти часам он успел принять душ и переодеться, подогреть барашка и пообедать. В записке, которую он обнаружил под керамической кастрюлей, говорилось, что барашка приготовила миссис Уоррен: это открытие лишний раз подтвердило убежденность Дэлглиша в том, что временное назначение ее мужа в спецгруппу было явной удачей. Он откупорил бутылку красного вина и поставил ее и три бокала на низкий столик перед камином. Оконные занавеси с веселеньким рисунком были задернуты, скрыв вечернюю тьму, и Дэлглиш вдруг ощутил, как это с ним иногда случалось во время расследований, что он уютно укрыт в кратковременном уединении. Провести хотя бы часть дня в полном одиночестве было для него с самого детства столь же необходимо, как еда и свет. Но вот краткая передышка окончилась, он достал небольшую записную книжку и принялся просматривать заметки о дневном опросе. Еще с того времени, когда он был сержантом-детективом, он вел личные записные книжки, куда заносил несколько ключевых слов и фраз, которые могли моментально восстановить в памяти образ человека, неразумное допущение, обрывок разговора, обмен взглядами. С помощью этих записей его память работала почти безупречно. Закончив свой индивидуальный обзор, он позвонит Кейт и попросит, чтобы они с Бентоном пришли к нему. Тогда они вместе обсудят, чего удалось добиться за этот день, и он изложит им программу на завтра.

Индивидуальный опрос не внес существенных изменений в показания, уже данные раньше. По правде говоря, Кимберли, несмотря на заверения Чандлера-Пауэлла, что она все сделала правильно, была явно расстроена и пыталась убедить себя, что – в конце-то концов – она ведь могла ошибиться. Оставшись в библиотеке наедине с Дэлглишем и Кейт, она все время украдкой поглядывала на дверь, будто надеясь увидеть мужа или страшась, что вот-вот появится мистер Чандлер-Пауэлл. Дэлглиш и Кейт были с ней предельно терпеливы. Когда ее спросили, была ли она уверена в тот момент, как услышала голоса, что это голоса сестры Холланд и мистера Чандлера-Пауэлла, она сморщила лицо, изображая напряженную сосредоточенность мысли:

– Я и правда подумала, что это мистер Чандлер-Пауэлл и сестра Холланд, но ведь я только так и могла подумать, правда ведь? Я хочу сказать, я не ожидала бы кого-то еще услышать. И голоса были на них похожи, а то почему бы я подумала, что это они, правда? Но я не могу вспомнить, что они говорили. Мне показалось, голоса так звучат, вроде они ссорятся. Я приоткрыла дверь гостиной совсем чуть-чуть, а их там не оказалось, так что, может, они в спальне были. Но конечно, они могли и в гостиной находиться, только я их не видела. И я слышала громкие голоса, но, может, они просто так разговаривали друг с другом. Было ведь очень поздно…

Ее голос замер. Кимберли, как и миссис Скеффингтон, если придется вызвать ее в качестве свидетеля обвинения, будет просто подарком для защиты. Когда ее спросили, что случилось дальше, она показала, что вернулась туда, где рядом с гостиной миссис Скеффингтон ее ждал Дин, и все ему рассказала.

– Что вы ему рассказали?

– Что мне показалось, будто я слышала, как сестра Холланд ссорилась с мистером Чандлером-Пауэллом.

– И поэтому вы ее не окликнули и не сказали ей, что отнесли чай миссис Скеффингтон?

– А это – как я говорила в библиотеке, сэр. Мы обе подумали, что сестре не понравится, если ее побеспокоят, и что на самом деле это не так важно, потому что миссис Скеффингтон ведь еще не оперировали. Во всяком случае, с миссис Скеффингтон все было в порядке. Она не просила позвать сестру, если бы та была ей нужна, она бы в звонок позвонила.

Показания Кимберли позже подтвердил и Дин. Если на то пошло, выглядел он еще более расстроенным, чем Кимберли. Он не заметил, был ли засов на двери, ведущей в липовую аллею, отодвинут, когда они с Кимберли несли поднос с чаем наверх, но ни минуты не сомневался, что засов был отодвинут, когда они возвращались. Он обратил на это внимание, когда шел мимо. Дин повторил, что не стал его задвигать, так как подумал, что кто-то, возможно, вышел на необычно позднюю прогулку, да и вообще это не входит в его обязанности. Они с Кимберли встали первыми в то утро и вдвоем выпили на кухне утренний чай. Это было в шесть часов. Потом он пошел взглянуть на дверь и увидел, что она не заперта на засов. Это показалось ему удивительным: в зимние месяцы мистер Чандлер-Пауэлл редко отпирает дверь раньше девяти утра. Он не сказал Кимберли о не запертой на засов двери, чтобы не волновать ее понапрасну. Сам он из-за этого не беспокоился, ведь на двери два сейфовых замка. Он не смог объяснить, почему не вернулся проверить оба замка, кроме как сказав, что не отвечает за проблемы безопасности.

Чандлер-Пауэлл оставался таким же спокойным, каким был в момент их приезда в Манор. Дэлглиша восхищал стоицизм, с каким этот человек теперь, по всей вероятности, размышлял о крахе своей клиники и о возможной утрате большей доли частной практики. Под конец опроса, проходившего в его кабинете и не принесшего ничего нового, Кейт спросила:

– Никто в Маноре, кроме мистера Бойтона, не был знаком с мисс Грэдвин до ее появления здесь. Но в определенном смысле она не единственная жертва. Ее смерть неминуемо скажется на успешной работе вашей клиники. Есть ли кто-то, кто мог быть заинтересован в том, чтобы повредить вам лично?

– Единственное, что я могу сказать, – ответил Чандлер-Пауэлл, – это – что я абсолютно доверяю каждому, кто здесь работает. И мне представляется чрезвычайно натянутым предположение, что Роду Грэдвин убили, чтобы создать затруднения мне. Это абсурд.

Дэлглиш сдержался и не ответил на его слова резкостью, которая напрашивалась сама собой: но ведь и гибель мисс Грэдвин – абсурд. Чандлер-Пауэлл подтвердил, что находился в квартире у сестры Холланд со времени чуть позже одиннадцати до часу ночи. Ни он, ни она не видели и не слышали ничего необычного. Существовали некоторые медицинские проблемы, которые он хотел обсудить с сестрой Холланд, но это конфиденциальные дела, не имеющие отношения к мисс Грэдвин. Его показания подтвердила сестра Холланд, и было вполне очевидно, что ни тот, ни другая не намерены в настоящее время сообщить ничего больше. Медицинская конфиденциальность была прекрасным предлогом для умолчаний, но предлогом уважительным.

Дэлглиш и Кейт опросили Уэстхоллов вместе, в их Каменном коттедже. Дэлглиш не увидел в них большого семейного сходства, а различия подчеркивались сравнением по-юношески приятной, хотя и вполне ординарной внешности Маркуса Уэстхолла и свойственным ему выражением беззащитности с сильной, коренастой фигурой и крупными чертами лица его сестры, изборожденного тревогами. Маркус говорил мало, подтвердив лишь, что обедал в Челси, в доме хирурга Мэтью Гринфилда, собиравшегося включить его в свою группу для работы в Африке, которая продлится год. Его пригласили остаться на ночь, и он предполагал на следующий день сделать кое-какие рождественские покупки, но его машина барахлила, и он решил, что будет разумнее уехать сразу после раннего обеда, в восемь пятнадцать, чтобы суметь утром отдать ее в местный гараж. Он этого так и не сделал, потому что убийство заставило выбросить из головы все остальное. Движение на дорогах не было трудным, но он ехал очень медленно, и было уже около половины первого, когда он вернулся домой. Он никого не видел на дороге, и в Маноре не было света. Каменный коттедж тоже был темным, и он подумал, что его сестра уже спит, но когда он парковал машину, в ее окне зажегся свет, так что он постучал к ней в дверь, заглянул и пожелал ей спокойной ночи, прежде чем уйти к себе в комнату. Сестра выглядела совершенно нормально, но была сонная и сказала, что поговорит с ним про званый обед и про планы поездки в Африку завтра утром. Это алиби будет трудно подвергнуть сомнению, если только Робин Бойтон, когда его станут опрашивать, не сообщит, что не слышал, как к соседнему дому подъехала машина, и не сможет подтвердить время. Машину можно проверить, но даже если бы она сейчас работала нормально, Маркус мог сказать, что его беспокоили какие-то шумы, и он решил, что не стоит подвергаться риску застрять в Лондоне.

Кэндаси Уэстхолл заявила, что ее действительно разбудила машина брата, с которым она немного поговорила, однако она не могла сказать точно, когда он вернулся, так как не посмотрела на прикроватные часы. Она тотчас же заснула. Дэлглишу было нетрудно вспомнить, что она сказала в конце опроса: его память обычно воспроизводила беседы почти буквально, для этого ему хватило одного взгляда в записную книжку.

«Вероятно, я – единственная среди обитателей Манора, кто открыто высказывал неприязнь к Роде Грэдвин. Я ясно дала понять мистеру Чандлеру-Пауэллу, что считаю нежелательным, чтобы журналистка с ее репутацией лечилась в Маноре. Люди, приезжающие сюда, рассчитывают не только на уединение, но и на абсолютную конфиденциальность. Женщины, подобные Грэдвин, всегда ищут сюжеты для статей, предпочтительно – скандальные, и у меня нет никаких сомнений, что она тем или иным способом использовала бы свой опыт и здесь, возможно, чтобы обличать частную медицину или пустую трату блестящих способностей хирурга на удовлетворение всего лишь косметических потребностей. У подобных женщин никакой опыт не залеживается зря. Вполне вероятно, что она надеялась окупить свои затраты на лечение. Сомневаюсь, что непоследовательность – ведь она сама оказалась здесь частной пациенткой – могла бы хоть сколько-то ее обеспокоить. Думаю, на меня повлияло отвращение ко многому, что публикуется в нашей массовой печати, и я перенесла это отвращение на Грэдвин. Тем не менее я ее не убивала и понятия не имею, кто это сделал. Вряд ли я стала бы так открыто высказывать свою неприязнь к ней, если бы замышляла убийство. Я не могу горевать о ней, и было бы смехотворно притворяться, что горюю. В конце концов, она была мне чужим человеком. Но я испытываю сильную неприязнь к убийце из-за того вреда, который он нанесет работе клиники. Полагаю, смерть Роды Грэдвин оправдывает мое предсказание. Для всех нас здесь, в Маноре, тот день, когда она приехала сюда в качестве пациентки, оказался несчастным днем».

Могуорти, чей тон и манера вести себя лишь на один градус не достигали уровня, какой вполне можно было бы определить как не выраженное словами пренебрежение, подтвердил, что увидел машину, но не может больше ничего вспомнить ни об этом автомобиле, ни о тех, кто в нем находился. Однако, когда явилась вызванная Бентоном и Уорреном миссис Ада Дентон, миловидная, пухленькая и на удивление молодая женщина, она подтвердила, что мистер Могуорти действительно ужинал с ней у нее дома треской с жареной картошкой, как почти всегда делает по пятницам, и ушел чуть позже половины двенадцатого, чтобы отправиться на велосипеде домой. Она сказала, что считает это очень печальным делом, что порядочная женщина не может поужинать жареной рыбой и картошкой со своим другом-джентльменом без того, чтобы к ней в дом приходили полицейские и ее беспокоили. Констебль-детектив Уоррен подумал, что этот комментарий скорее предназначен позже сыграть на руку Могуорти, чем выразить ее недовольство. Ее прощальная улыбка, адресованная Бентону, дала ясно понять, что его эта критика не касается.

Наступило время вызвать Кейт и Бентона. Дэлглиш уложил еще несколько поленьев в камин и взялся за мобильник.

15

К половине десятого Кейт и Бентон успели вернуться в Вистерия-Хаус, принять душ, переодеться и съесть ужин, поданный им миссис Шепард в столовой. Оба любили сменить рабочую одежду перед тем, как в конце дня встретиться с Дэлглишем, чтобы он подвел итоги сегодняшнего расследования и наметил план действий на следующие двадцать четыре часа. Такова была уже знакомая рутина, с нетерпением ожидаемая ими обоими, однако Кейт ждала ее с большей уверенностью в себе, чем Бентон. Он понимал, что А.Д. доволен его работой – иначе он не оставался бы членом спецгруппы, – но сознавал, что порой проявляет излишний энтузиазм, спеша высказать мнение, которое мог бы несколько изменить, более тщательно его обдумав. С другой стороны, его беспокойство о том, чтобы умерить излишний энтузиазм, мешало спонтанности выражения; из-за всего этого вечернее подведение итогов, хотя радостно его возбуждавшее, несло с собой и тревогу.

С момента их приезда в Вистерия-Хаус они с Кейт почти не видели хозяев пансиона. Времени хватило лишь на короткую встречу-знакомство, а потом, оставив свои вещи в холле, они возвратились в Манор. Каждому из них была вручена белая визитная карточка с адресом и именами «Клод и Кэролайн Шепард», на которой инициалы «ВЕТ» обозначали, как объяснила им миссис Шепард, что вечерняя вода подается по требованию и что они не только могут, но и получат вечером обед. Это положило начало захватывающей цепочке гораздо более необычных и малопонятных сокращений, возникавших у Бентона в воображении: ГВТ – горячая ванна по требованию, ГГТ – горячие грелки по требованию… Кейт потратила всего минуту, чтобы повторить предупреждение, уже сделанное старшим инспектором Уэтстоном о том, что их приезд не следует афишировать. Она сделала это вполне тактично. Им с Бентоном стоило лишь взглянуть на умные и серьезные лица Шепардов, чтобы понять, что этим людям не нужны, да и неприятны напоминания о данном ими обещании.

– У нас не будет соблазна проявить несдержанность, инспектор, – сказал мистер Шепард. – Деревенские жители с нами вежливы и в общем-то довольно дружелюбны, но они с подозрением относятся к приезжим. А мы живем здесь всего девять лет, что делает нас в их глазах новоприбывшими, так что мы с ними не очень часто видимся. Мы не заходим выпить в паб «Герб Крессетов» и не посещаем церковь.

Последнее заявление он произнес с самодовольством человека, устоявшего перед соблазном приобрести вредную привычку. Кейт подумала, что Шепарды вовсе не типичные владельцы пансионов этого толка. По своему опыту – ей время от времени приходилось останавливаться в этих весьма полезных заведениях – она успела узнать самые характерные черты их хозяев. Она обнаружила, что они дружелюбны, порой излишне общительны, любят знакомиться с новыми людьми, с увлечением занимаются домашним хозяйством, всегда готовы снабдить постояльцев полезной информацией о своей округе и ее интересных местах и – вопреки современным предостережениям по поводу холестерина – кормят постояльцев плотным английским завтраком в его наилучшем варианте. И кроме того, их с Бентоном хозяева были наверняка старше, чем большинство людей, справлявшихся с трудным делом обихаживания постоянно меняющихся постояльцев. Оба они отличались высоким ростом – Кэролайн чуть выше мужа – и, по всей вероятности, выглядели старше своих лет. Взгляд их ясных, ничем не замутненных глаз был мягким и в то же время внимательным, рукопожатие – крепким, и двигались они без той скованности, какая свойственна пожилому возрасту. Мистер Шепард, со своими густыми снежно-белыми волосами, подстриженными челкой над очками в стальной оправе, был похож на доброжелательную версию автопортрета Стэнли Спенсера.[22] Волосы его жены, не такие густые, как его собственные, и темные, но теперь с сильной проседью, были заплетены в длинную, тонкую косу, уложенную на макушке и закрепленную двумя гребнями. Их голоса были удивительно схожи, ненарочито характерное произношение выдавало принадлежность к высшим кругам общества, что так раздражает тех, кто таким произношением не обладает, и которое – сказала себе Кейт – весьма эффективно закрыло бы им доступ к любой работе на Би-би-си или лишило бы их надежды сделать карьеру в политике, если бы такой невероятный выбор показался им привлекательным.

В комнате Кейт было все необходимое, чтобы сделать ночлег там удобным, и ничего лишнего. Она могла догадаться, что комната Бентона рядом с ней, видимо, обставлена точно так же: две односпальные кровати, поставленные бок о бок, покрыты безупречными белыми покрывалами, прикроватные лампы современного дизайна удобны для чтения, комод с двумя ящиками и небольшой платяной шкаф с деревянными плечиками для одежды. В ванной комнате не было ванны, но был душ, и пробный поворот кранов доказал, что все работает, как надо. Мыло – не душистое, но дорогое, а открыв туалетный шкафчик, Кейт увидела, что там лежат вещи, какие некоторые постояльцы порой забывают взять в дорогу: зубная щетка в целлофановой упаковке, зубная паста, шампунь и гель для душа. Привыкшая рано вставать, Кейт пожалела, что нет чайника и других нужных вещей, чтобы приготовить утренний чай, однако небольшое объявление на комоде сообщило ей, что чай, по просьбе постояльца, может быть подан в любое время от шести до девяти утра, хотя газеты доставляются только к восьми тридцати.

Кейт сменила блузку на свежеотглаженную, натянула кашемировый пуловер и, захватив куртку, спустилась в холл, где ее ждал Бентон.

Выйдя из дома, они поначалу погрузились в непроницаемую и дезориентирующую черноту. Электрический фонарь Бентона, чей луч был мощным, словно от миниатюрной фары, преобразил каменные плиты под ногами и саму дорожку в сложную трассу с препятствиями, исказил форму деревьев и кустов. По мере того как глаза Кейт привыкали к темноте, меж сгущающихся серых и черных туч одна за другой стали проглядывать звезды, полумесяц то грациозно исчезал, то снова появлялся в просветах: он выбелил дорогу и заставил тьму сиять загадочным светом. Кейт и Бентон шли молча, их башмаки стучали по асфальту, словно сапоги, подбитые гвоздями, на ногах решительных и грозных захватчиков, враждебных созданий, нарушивших ночной покой. Но никакого покоя здесь нет, подумала Кейт. Даже в этой тишине и неподвижности ей были слышны слабые шорохи в травах, а время от времени издали доносился почти человеческий вскрик. Неумолимая игра преемственности «убил – убит» разыгрывалась здесь под покровом темноты. Рода Грэдвин была не единственным живым существом, погибшим ночью в эту пятницу.

Ярдов через пятьдесят они миновали коттедж Уэстхоллов, где светилось одно окно наверху и ярко сияли два на нижнем этаже. Несколькими ярдами левее располагалась стоянка для машин, темный сарай, а за ним поодаль виднелся Круг Шеверелла – знаменитые камни, не более чем полувоображаемые очертания, пока не разошлись тучи, скрывавшие луну, и они выступили из тьмы, бледные и бесплотные: казалось, они, выбеленные луной, плывут над недружелюбными черными полями.

Но вот и Старый полицейский коттедж, из двух нижних окон которого сияет яркий свет. Как только они подошли к нему, Дэлглиш открыл дверь и на секунду показался им незнакомым в непривычно широких брюках, в клетчатой рубашке-апаш и пуловере. В камине пылали поленья, наполняя воздух благоуханием, к которому примешивался еще и чуть заметный пряный аромат. Дэлглиш заранее поставил перед камином три удобных низких кресла, а между ними – дубовый кофейный столик. На нем располагались три бокала, открытая бутылка красного вина и план Манора. Кейт ощутила, как радостно забилось у нее сердце. Эта рутина в конце рабочего дня была словно возвращение с работы домой. Когда придет время получить повышение, с неизбежной сменой места работы, более всего ей будет недоставать этих моментов. Разговор пойдет о смерти, об убийстве, иногда в его самой ужасающей форме, но в ее памяти эти совещания в конце дня останутся ощущением теплоты и защищенности, сознанием, что ее ценят, то есть всем тем, чего она никогда не знала в детстве. Перед окном в этой комнате стоял стол, на котором Кейт увидела ноутбук Дэлглиша, телефон и рядом с ним – толстую папку с бумагами; к ножке стола был прислонен плотно набитый портфель. «Он привез с собой еще и другую работу, – подумала Кейт. – Он выглядит усталым. Нехорошо. Он неделю за неделей слишком много работает». И ее волной охватило чувство, выразить которое – она это понимала – она никогда не сможет.

Все трое уселись вокруг столика. Взглянув на Кейт, Дэлглиш спросил:

– Вы удобно устроены в «НиЗе»? Вас накормили?

– Очень удобно, спасибо, сэр. Миссис Шепард очень хорошо нас накормила. Домашний суп, пирог с рыбой и… что это было на десерт, сержант? Вы разбираетесь в еде.

– Королевский пудинг, мэм.

– Старший инспектор Уэтстон договорился с Шепардами, – сказал Дэлглиш, – что они не будут брать других постояльцев, пока вы там находитесь. Им, разумеется, должны будут компенсировать все убытки, но об этом, несомненно, уже есть договоренность. Дорсетская полиция просто замечательно сотрудничает с нами. А ведь это им, вероятно, не так уж легко.

Тут вмешался Бентон:

– Я не думаю, что Шепарды очень обеспокоены насчет других постояльцев, сэр. Миссис Шепард сказала мне, что у них сейчас нет заказов и они их не ждут. Да и в любом случае у них сдаются всего две комнаты. Постояльцев бывает больше всего весной и летом, но в основном это их постоянные клиенты. И они очень придирчивы. Если приезжают люди, которые им по виду не нравятся, они сразу ставят в окно табличку «Мест нет».

– И что же это за люди, которые им по виду не нравятся? – спросила Кейт.

– Люди на больших дорогих машинах и такие, что просят им комнаты показать, прежде чем снять их. Они никогда не отказывают женщинам, которые приезжают одни, и людям без машины, в конце дня потерявшим надежду где-то остановиться. На выходные к ним внук приезжает, но он поселяется во флигеле, в дальнем конце сада. Старший инспектор Уэтстон про него знает. Но он будет держать язык за зубами. Они любят своего внука, но не любят его мопед.

– Кто же вам все это рассказал? – спросила Кейт.

– Миссис Шепард, когда проводила меня в мою комнату.

Кейт не стала комментировать невероятную способность Бентона получать информацию, не задавая никаких вопросов. Очевидно, миссис Шепард, как большинство представительниц ее пола, не смогла устоять перед красотой и почтительностью молодого человека.

Дэлглиш налил вино в бокалы, затем расстелил на столике план Манора и сказал:

– Давайте абсолютно точно разберемся с тем, где что в доме расположено. Как видите, он имеет форму «Н», стоит фасадом на юг, у него есть два крыла – западное и восточное. Холл, Большой зал, столовая и библиотека расположены в главной части здания, там же находится и кухня. Бостоки занимают две комнаты рядом с кухней, над ними – комната Шарон Бейтман. Западное крыло в торцевой части было перестроено таким образом, чтобы разместить там пациентов. На первом этаже – операционный блок, в который входят операционная, смежная комната для анестезиологов, реанимационные палаты, помещение для медсестер, кладовая, душевые и раздевалка в дальнем конце блока. Лифт, достаточно просторный, чтобы вместить не только кресло на колесах, но и колесные носилки, поднимается до третьего этажа, где находятся гостиная, спальня и ванная комната сестры Холланд, за ними – палаты пациентов, первый номер занимала миссис Скеффингтон, затем – номер Роды Грэдвин, и свободный номер в конце коридора. Все – с гостиными и ванными комнатами. Окна их спален выходят на липовую аллею и – за ней – на Камни Шеверелла, а в комнатах, что выходят на восток, окна смотрят в регулярный сад. Мистер Чандлер-Пауэлл – на втором этаже восточного крыла. Мисс Крессет и миссис Френшам – на первом. Комнаты на третьем этаже – свободны, они для гостей, иногда используются для врачей и медсестер дополнительного штата, если кому-то необходимо остаться на ночь. – Он замолк и взглянул на Кейт.

Теперь заговорила она:

– Наша проблема заключается в том, что у нас имеется группа из семи живущих в Маноре человек, каждый из которых мог убить мисс Грэдвин. Все знали, где она спит, знали, что номер за ее палатой не занят и может в случае необходимости стать местом, где удобно спрятаться. Они знали, где хранятся хирургические перчатки, и каждый из них имел или мог взять ключи от западной двери. И хотя Уэстхоллы не живут в самом Маноре, они знали, где номер мисс Грэдвин, и у них есть ключи, как от двери главного входа, так и от двери, ведущей в липовую аллею. Если Маркус Уэстхолл вернулся в Каменный коттедж не раньше двенадцати тридцати, то он, вероятно, вне подозрений, но он не смог обеспечить себе свидетеля. Он вполне мог вернуться раньше. И его объяснение, почему он решил в тот вечер приехать домой, выглядит странно. Если он опасался, что машина может его подвести, разве не безопаснее было бы остаться в Лондоне и починить ее там, чем рисковать сломаться посреди дороги? Кроме того, есть еще Робин Бойтон. Сомнительно, что ему было известно, где спит мисс Грэдвин, и он вряд ли мог получить ключи от дома, однако он единственный, кто знал жертву лично, и он сам признает, что снял Розовый коттедж потому, что она находилась в Маноре. Мистер Чандлер-Пауэлл настоятельно утверждает, что запер дверь в липовую аллею не только на ключ, но и на засов, ровно в одиннадцать часов. Если убийца явился снаружи и был в Маноре чужим, значит, кто-то из домашних должен был открыть ему дверь, объяснить, где найти жертву, снабдить перчатками, а потом выпустить его, снова задвинув за ним засов. Велика вероятность, что это убийство – внутреннее дело, поэтому мотив преступления приобретает первостепенное значение.

– В большинстве случаев, – заметил Дэлглиш, – не самое разумное – слишком рано или слишком упорно сосредоточивать внимание на мотиве. Человек может убить из-за самых разных причин, некоторые из них не осознаются даже самим убийцей. И нам следует учитывать, что Рода Грэдвин могла оказаться не единственной жертвой. Было ли это убийство направлено против Чандлера-Пауэлла, например? Намеревался ли убийца уничтожить клинику или преследовал двойную цель – избавиться от Грэдвин и разорить Чандлера-Пауэлла? Трудно представить более сильный способ устрашения, чем неожиданное и жестокое убийство пациентки. Чандлер-Пауэлл счел подобный мотив абсурдом, но нам следует учитывать такую возможность.

В разговор вступил Бентон:

– Во всяком случае, миссис Скеффингтон уж точно не вернется, сэр. Может быть, и неразумно слишком рано и слишком упорно сосредоточивать внимание на мотиве, но я не могу вообразить Чандлера-Пауэлла или сестру Холланд убивающими свою пациентку. Мистер Чандлер-Пауэлл, видимо, вполне удачно убрал тот шрам. Это ведь его работа. Неужели такой рациональный человек решился бы уничтожить дело рук своих? И я не вижу Бостоков в роли убийц. Дин и Кимберли, как представляется, очень удобно устроились в Маноре: они здесь живут и работают, и платят им хорошо. Неужели Дин Босток готов отказаться от такого места? Следовательно, нам остаются Кэндаси Уэстхолл, Могуорти, мисс Крессет, миссис Френшам, Шарон Бейтман и Робин Бойтон. И, насколько нам известно, ни у кого из них нет мотива для убийства Грэдвин.

Бентон замолчал и посмотрел на старших, как показалось Кейт, в некотором смущении из-за того, что ступил на тропу, идти по которой Дэлглиш, вероятно, пока еще не хотел.

Не прокомментировав слова сержанта, Дэлглиш сказал:

– Что ж, давайте уясним себе, что нам удалось узнать. В настоящий момент оставим мотив в покое. Бентон, начните вы, пожалуйста.

Кейт знала, что ее начальник всегда просит самого младшего члена группы начать обсуждение. Молчание Бентона по дороге сюда заставило ее предположить, что он уже потратил какое-то время на то, чтобы продумать, как лучше всего продолжить. Дэлглиш не указал четко, имел ли он в виду, что Бентону следует сделать обзор фактов или дать им свою оценку или же взять на себя и то, и другое. Однако неизменно бывало так, что, если А.Д. не давал четких указаний, Кейт делала и то, и другое, и такой взаимообмен, часто очень оживленный, был именно тем, что подразумевал Дэлглиш.

Бентон отпил из бокала глоток вина. Он успел обдумать то, что скажет на обсуждении, по дороге к Старому полицейскому коттеджу. Теперь он был лаконичен. Он изложил историю знакомства Роды Грэдвин с Чандлером-Пауэллом и его клиникой от появления мисс Грэдвин в консультативном кабинете на Харли-стрит 21 ноября до момента ее смерти. У нее был выбор: частное место в больнице Святой Анджелы в Лондоне или Шеверелл-Манор. Она выбрала Шеверелл-Манор, поначалу предварительно, и приезжала с ознакомительным визитом 27 ноября, когда дольше всех ее видела штатная работница Манора, Шарон Бейтман, показавшая ей сад. Это было довольно странно, поскольку в контакт с пациентами обычно вступали сотрудники, занимавшие более высокие должности, или один из двух хирургов и сестра Холланд.

В четверг, 13 декабря, после того как ее приняли мистер Чандлер-Пауэлл, сестра Холланд и миссис Френшам, она сразу поднялась к себе в номер. Все говорят, что она, по всей видимости, не волновалась, была совершенно спокойна, но не очень общительна. На следующее утро сестра Фрейзер, из вспомогательного медперсонала, отвела ее в операционную, где ее осмотрел анестезиолог, а затем ее прооперировали. Мистер Чандлер-Пауэлл утверждает, что операция была сложной, но прошла успешно. До четырех тридцати она находилась в реанимационной палате, а затем ее вернули в ее номер в крыле для пациентов. Она съела легкий ужин, и несколько раз ее навестила сестра Холланд, а в десять часов – мистер Чандлер-Пауэлл вместе с сестрой Холланд, и тогда она сказала, что готова ко сну. Она отказалась от снотворного. Сестра Холланд сообщила, что в последний раз она заходила посмотреть мисс Грэдвин в одиннадцать часов и увидела, что та спит. Она была убита – задушена руками, – по оценке доктора Гленистер, между одиннадцатью и половиной первого ночи.

Дэлглиш и Кейт слушали молча. Бентона вдруг охватил страх, что он слишком долго распространяется об очевидном. Он взглянул на Кейт, но, не получив ответа, продолжал:

– Нам сообщили о нескольких значительных событиях, случившихся в ту ночь. Единственной другой пациентке, находившейся на этаже, миссис Скеффингтон, не спалось, и она пошла в ванную. Возможно, ее разбудил шум лифта, который, как она говорит, она услышала в одиннадцать сорок. Из окна спальни она увидела свет, мелькавший среди Камней Шеверелла. Это случилось незадолго до полуночи. Свет ее напугал, и она позвонила помощнице повара, Кимберли Босток, попросив принести ей чайничек чаю. Вероятно, ей хотелось общения, каким бы кратким оно ни было, но не хотелось будить сестру Холланд, которая находилась в своем номере по соседству с ней.

– Разве не она сама сказала об этом, когда Дин и Кимберли принесли чай? – спросила Кейт.

– Такое впечатление, – ответил Бентон, – что она совершенно определенно предпочла Кимберли Босток сестре Холланд. Мне это кажется вполне резонным, сэр. Миссис Босток сомневалась, можно ли миссис Скеффингтон пить чай, раз наутро ей предстоит операция. Она знала, что должна проверить это у сестры Холланд. Оставив Дина ждать у дверей палаты миссис Скеффингтон, она постучалась к сестре и заглянула в ее гостиную.

– Она сказала, что услышала ссору, – вмешалась Кейт. – А Чандлер-Пауэлл говорит, они просто разговаривали. Что бы это ни было, Чандлер-Пауэлл явно понимает, что обеспечивает алиби себе и сестре Холланд. Естественно, это зависит от точного времени смерти мисс Грэдвин. Он утверждает, что не уверен, когда точно пришел к сестре Холланд, да и она странно колеблется в этом отношении. Не назвав точного времени своей встречи, они избежали распространенной ошибки: не предоставили алиби на реально установленное время смерти, что всегда вызывает подозрения, но и не остались вообще без алиби. Возможно, что к тому времени, как они оказались вместе, одним из них, или ими обоими, была убита Рода Грэдвин.

– Не можем ли мы, – спросил Бентон, – чуть более точно определить время смерти? Миссис Скеффингтон утверждает, что слышала, как лифт поехал вниз, когда она только проснулась, еще до того, как позвонила, чтобы принесли чай. Она сказала, это было в одиннадцать сорок. Лифт находится напротив комнат сестры Холланд; он современный и сравнительно тихий. Но мы проверили и убедились, что вполне возможно его расслышать, если нет других шумов.

– Но они были, – возразила Кейт. – По всей вероятности, ветер прошлой ночью задувал сильными порывами. Однако, если миссис Скеффингтон услышала лифт, почему же сестра Холланд его не слышала? Конечно, если они с Чандлером-Пауэллом находились в это время в спальне. И были слишком заняты ссорой. Или сексом, что не исключает ссоры. В любом случае у нас нет надежды, что Кимберли будет стойко держаться своих показаний.

Бентон продолжал, не комментируя ее слова:

– Если бы они были в гостиной, кто-то из них наверняка услышал бы Кимберли, когда она постучала в дверь, или увидел бы ее, когда она в дверь заглянула. Никто не признался, что в тот вечер в какое-то время пользовался лифтом, кроме Бостоков, принесших наверх чай. Если показания миссис Скеффингтон точны, представляется резонным считать временем смерти примерно одиннадцать тридцать. Взглянув на Дэлглиша, Бентон замолк, и слово взяла Кейт:

– Жалко, что она не могла быть более точной насчет времени, когда услышала лифт и когда увидела свет. Если между ними незначительный промежуток – более короткое время, например, чем необходимо, чтобы дойти от спустившегося лифта до камней, тогда в убийстве должны быть замешаны два человека. Убийца не может одновременно спускаться на лифте и освещать фонариком камни. Два человека. Может быть, две разные цели. А если имел место сговор, тогда двумя очевидными подозреваемыми становятся Уэстхоллы. Другим важным свидетельством является показание Дина Бостока о не запертой на засов двери в липовую аллею. На двери имеются два сейфовых замка, но Чандлер-Пауэлл настоятельно утверждает, что задвигает засов каждый вечер в одиннадцать часов, если не знает, что кто-то из домашних все еще в саду. Он совершенно уверен, что задвинул засов на двери, как обычно, и нашел его задвинутым на следующее утро. Первое, что он сделал, встав в шесть тридцать, было отключить систему защиты и проверить западную дверь, выходящую в липовую аллею.

Тут вмешался Бентон:

– И Дин Босток тоже проверил засов, когда встал в шесть. Есть ли возможность получить отпечатки с этого засова?

– Я бы сказала – никакой возможности, – откликнулась Кейт. – Чандлер-Пауэлл отодвигал засов, когда они с Маркусом Уэстхоллом вышли, чтобы обыскать участок вокруг дома и Круг камней. И – помните обрывок латекса? Этот убийца не собирался оставлять отпечатки.

Теперь заговорил Дэлглиш:

– Если мы предположим, что ни Чандлер-Пауэлл, ни Босток не лгали, – а я не думаю, что Босток лгал, – тогда кто-то в доме отодвинул засов на той двери после одиннадцати часов либо для того, чтобы уйти из Манора, либо – чтобы кого-то впустить. Или, разумеется, для того и для другого. Это подводит нас к машине, якобы – по утверждению Могуорти – стоявшей у камней незадолго до полуночи. Мисс Грэдвин была убита либо кем-то, кто уже находился в тот вечер в Маноре, то есть кем-то из домочадцев, либо кем-то еще, кто получил туда доступ, или же кем-то посторонним, явившимся снаружи. И даже если у этого человека были два сейфовых ключа, он (или она) не мог бы получить доступ в дом, если бы засов на двери не был отодвинут. Но мы не можем все время говорить «он или она». Убийце нужно дать имя.

Группа Дэлглиша всегда давала убийце имя, поскольку А.Д. сильно не нравились прозвища, принятые у полицейских для убийц. Обычно имя предлагал Беннет. Теперь он сказал:

– У нас убийца, как правило, он, сэр, почему бы для разнообразия не считать, что это женщина? Или дать убийце какое-нибудь имя, которое подошло бы и мужчине, и женщине? Убийца явился ночью. Почему бы не взять имя Ноктис[23] – «от ночи» или «из ночи»?

– Думаю, это подойдет, – согласился Дэлглиш. – Пусть будет Ноктис, только давайте пока оставим его мужчиной.

– Мы так и не ушли от проблемы мотива, – сказала Кейт. – Нам известно, что Кэндаси Уэстхолл пыталась убедить Чандлера-Пауэлла не допускать Роду Грэдвин в Манор. Если Кэндаси Уэстхолл задумывала убийство, зачем было ей отговаривать Чандлера-Пауэлла от того, чтобы оперировать Грэдвин в его клинике? Если, конечно, это не был с ее стороны двойной блеф. И разве это убийство не могло быть непреднамеренным? Разве невозможно, что Ноктис не собирался убивать Роду Грэдвин, когда пришел в ее палату?

– Против этого, – возразил Дэлглиш, – использование им перчаток и их уничтожение после убийства.

– Но если оно преднамеренное, почему именно сейчас? – задал вопрос Бентон. – При том, что в клинике находилась только еще одна пациентка, а сотрудники, не живущие в Маноре, отсутствовали, круг подозреваемых должен был неминуемо сократиться.

– Именно сейчас, никак не иначе! – нетерпеливо воскликнула Кейт. – Она же не планировала сюда возвращаться. Ее убили, потому что она находилась в Маноре и была относительно беспомощна. Вопрос лишь в том, воспользовался ли убийца благоприятным стечением обстоятельств или фактически содействовал тому, чтобы Грэдвин выбрала не только этого конкретного хирурга, но и Манор, а не место в лондонской больнице, что на первый взгляд могло бы показаться более для нее удобным. Ведь Лондон – ее город. Лондон – основа всей ее жизни. Почему же здесь? А это приводит нас к вопросу о том, почему ее так называемый друг, Робин Бойтон, снял коттедж в то же самое время. Его мы пока еще не опросили, но ему наверняка придется ответить на кое-какие вопросы. Каковы их отношения на самом деле? И потом, у нас ведь есть его настойчивое сообщение на мобильнике Грэдвин. Совершенно очевидно, что ему отчаянно хотелось ее увидеть. Казалось, ее смерть его по-настоящему расстроила, но какая часть этой сцены была актерской игрой? Бойтон – кузен Уэстхоллов и, как видно, достаточно часто останавливается в гостевом коттедже. Он мог получить доступ к ключам в один из предыдущих визитов и сделать дубликаты. Или Рода Грэдвин дала их ему. Она могла нарочно взять ключи с собой после ознакомительного приезда в Манор, именно с намерением сделать дубликаты. И откуда нам знать, не пробрался ли он в Манор пораньше в пятницу и не спрятался ли в свободном номере, что в конце коридора для пациентов? Мы же знаем благодаря обрывку латекса, что Ноктис там побывал. Это могло случиться до убийства с тем же успехом, что и после. Кому могло бы прийти в голову туда заглянуть?

– Кто бы ее ни убил, – заговорил Бентон, – сомнительно, что о ней так уж будут скучать, здесь или еще где-нибудь. Представляется, что она за свою жизнь много вреда другим принесла. Архетип журналиста-расследователя: разузнать вашу никому не известную историю, опубликовать ее, заработать на ней, а на вашу боль наплевать.

– Наше дело – выяснить, кто ее убил, а не выносить моральные суждения, – сказал Дэлглиш. – Не вступайте на этот путь, сержант.

– Но разве мы не всегда выносим моральные суждения, сэр, даже если не произносим этого вслух? – возразил Бентон. – Разве нам не важно знать о жертве как можно больше – хорошего или плохого? Люди гибнут из-за того, кто они и что собой представляют. Разве это не есть часть необходимых свидетельств? Я бы иначе воспринял гибель ребенка, юного, невинного существа.

– Невинного? – переспросил Дэлглиш. – Так вы уверены, что можете провести различие между теми жертвами, что заслужили смерть, и теми, что не заслужили? Вам ведь еще не приходилось участвовать в расследовании убийства ребенка, верно?

– Нет, сэр, – ответил Бентон, подумав: «Вы ведь это знаете, зачем же спрашивать?»

– Если и когда вам придется столкнуться с этим, боль, свидетелем которой вы станете, заставит вас задаться многими более глубокими вопросами, эмоциональными и теологическими, чем тот, на который вы должны будете там ответить: «Кто это сделал?» Моральное негодование – в природе человека. Без него мы вряд ли можем считаться людьми. Но для детектива, встретившегося с гибелью ребенка, юного, невинного существа, необходимость ареста может превратиться в личную военную кампанию, а это опасно. Это может извратить ваши суждения. Любая жертва заслуживает одинакового отношения.

Бентону хотелось сказать: «Я знаю это, сэр. Постараюсь так и относиться». Но непроизнесенные слова показались ему показными, словно ответ провинившегося школьника на критику в его адрес. Он промолчал.

Молчание нарушила Кейт:

– Но сколько бы мы ни расследовали, много ли мы на самом деле узнаем в конечном счете? Жертва, подозреваемые, убийца? Почему же, хотелось бы мне знать, Рода Грэдвин приехала сюда?

– Избавиться от своего шрама, – ответил Бентон.

– От шрама, который она носила тридцать четыре года, – уточнил Дэлглиш. – Почему именно теперь? Почему ей нужно было сохранять его и почему стало необходимо убрать? Если бы нам удалось узнать это, мы смогли бы приблизиться к пониманию этой женщины. И вы совершенно правы, Бентон: она погибла из-за того, кто она была и что собой представляла.

«Бентон, а не сержант – ну, все-таки это уже что-то, – подумал он. – Но хотел бы я знать, что такое вы сами». Однако в этом ведь отчасти и заключалась привлекательность его работы в спецгруппе. Он служил под началом человека, который был для него загадкой и, по-видимому, таким и останется.

– А что, поведение сестры Холланд в это утро не кажется вам несколько странным? – спросила Кейт. – Когда Ким позвонила ей и сказала, что мисс Грэдвин не вызвала ее принести чай, разве не естественнее было бы для сестры Холланд сразу пойти и проверить, все ли в порядке с ее пациенткой, а не просить Ким принести чай? Я подумала, может, она позаботилась обеспечить себе свидетеля на тот момент, когда обнаружит труп? Неужели она уже знала, что Грэдвин мертва?

– Чандлер-Пауэлл говорит, – вступил в разговор Бентон, – что ушел от сестры Холланд в час ночи. Разве не естественно было бы для нее сразу же проверить, как их пациентка? Она вполне могла так поступить и, возможно, знала, что Грэдвин мертва, когда попросила Кимберли принести чай. Всегда полезно иметь при себе свидетеля, когда обнаруживаешь труп. Однако это вовсе не означает, что она убила Грэдвин. Как я уже говорил, я не вижу ни Чандлера-Пауэлла, ни сестру Холланд в роли тех, кто способен задушить пациентку, особенно ту, кого они сами только что прооперировали.

У Кейт был такой вид, точно она сейчас вступит в спор, но она промолчала. Было поздно, и Дэлглиш понимал, что все устали. Пора изложить программу действий на следующий день. Он с Кейт поедет в Лондон, посмотреть, какие улики можно найти в доме Роды Грэдвин в Сити. Бентон и констебль-детектив Уоррен останутся в Маноре. Дэлглиш отложил опрос Робина Бойтона, надеясь, что к завтрашнему дню тот успокоится и будет способен содействовать расследованию. Основные задачи для Бентона и Уоррена – провести опрос Бойтона, попытаться, если удастся, выследить машину, которую видели припаркованной у Камней Шеверелла, связаться с оперативниками, обследовавшими место преступления – они должны закончить работу к середине дня, а кроме того, обеспечить полицейское присутствие в Маноре и проконтролировать, чтобы частная охрана, нанятая Чандлером-Пауэллом, держалась от места преступления подальше. Заключение доктора Гленистер по аутопсии ожидалось к полудню, и Бентону следовало позвонить Дэлглишу, как только оно будет получено. Помимо выполнения этих задач, он, разумеется, проявит собственную инициативу, если придется решать, надо ли опросить кого-то из подозреваемых еще раз.

До полуночи оставалось совсем немного времени, когда Бентон отнес на кухню и вымыл бокалы, и они с Кейт отправились в обратный путь, к Вистерия-Хаусу, сквозь сладко пахнущую, промытую дождем тьму.

Книга третья

16 – 18 декабря

Лондон, Дорсет, Мидлендс, Дорсет

1

Когда Дэлглиш и Кейт выехали из Сток-Шеверелла, еще не было шести утра. Столь ранний отъезд был назначен отчасти из-за нелюбви Дэлглиша к стоянию в затяжных утренних пробках, но еще и потому, что ему требовалось побольше времени провести в Лондоне. Надо было передать в Ярд бумаги, над которыми он работал, забрать там черновой экземпляр закрытого доклада, по которому требовались его замечания, и оставить записку на столе у секретаря. Осуществив все это, они с Кейт ехали в полном молчании по почти пустым улицам города.

Для Дэлглиша, как и для многих других, ранние часы воскресного утра в Сити обладали особым очарованием. Все пять дней недели воздух здесь так пульсирует энергией, что легко поверить – огромные богатства Сити буквально физически выковываются, с потом и изнурением, в каком-то подземном машинном отделении. В пятницу, перед вечером, огромные колеса медленно перестают вращаться, и, наблюдая, как труженики Сити тысячами устремляются по мостам через Темзу к железнодорожным терминалам, понимаешь, что их массовый исход – не столько проявление их собственной воли, сколько покорность некоему многовековому принуждению. В предутренние часы воскресенья Сити, по-прежнему далекий от того, чтобы погрузиться в глубокий сон, лежит в молчаливом ожидании целой армии призраков, вызванных звоном колоколов, чтобы почтить древних богов в их бережно хранимых святилищах и прогуляться по тихим, ожившим в памяти улицам. Кажется, даже река замедляет свое течение.

Кейт и Дэлглиш отыскали место парковки в нескольких сотнях ярдов от Абсолюшн-элли, и Дэлглиш, в последний раз бросив взгляд на карту, забрал из машины свой следственный чемоданчик, и они направились на восток. Узкий, вымощенный булыжником вход под каменную арку, слишком нарядную для такого узенького прохода, легко было бы и не заметить. Мощеный двор, освещаемый двумя фонарями, укрепленными на стенах и всего лишь подсвечивавшими царившую здесь диккенсовскую мглу, был небольшой, с постаментом в центре, где громоздилась разрушенная временем статуя, когда-то, вероятно, религиозно значимая, но теперь превратившаяся всего-навсего в бесформенную груду камня. Дом № 8 оказался на восточной стороне; входная дверь была выкрашена в зеленый цвет, такой темный, что казался почти черным, а дверным молотком служила чугунная фигурка совы. Рядом с домом находился магазин, торговавший старинными гравюрами и эстампами, с деревянным стендом-витриной, сейчас пустым. Второй дом по соседству был явно специализированным агентством по найму, но нигде ни намеком не говорилось, каких именно работников оно рассчитывало привлечь. На других дверях виднелись маленькие начищенные таблички с незнакомыми именами. Во дворе царила абсолютная тишина.

Дверь дома № 8 запиралась на два сейфовых замка, но выбрать нужные ключи из связки мисс Грэдвин не представляло проблем, и дверь открылась легко. Протянув руку, Дэлглиш нащупал выключатель. Они вошли в небольшое помещение с дубовыми панелями на стенах и узорной лепниной на потолке, включавшей, в частности, дату «1684». В противоположном конце комнаты окно в решетчатой раме позволяло видеть патио – мощеный внутренний дворик, где хватало места лишь для одного дерева, сейчас потерявшего листву, и огромного терракотового горшка. Справа на стене обнаружился ряд крючков для одежды; под ними – низкая полка для обуви, а слева – квадратный дубовый стол. На столе лежали четыре конверта – явно счета или каталоги, которые, как счел Дэлглиш, пришли в четверг, перед отъездом мисс Грэдвин в Манор, и которые, как она, по-видимому, рассудила, вполне могли дождаться ее возвращения. Единственной картиной в комнате был небольшой портрет маслом мужчины семнадцатого века, с продолговатым лицом тонко чувствующего человека. Картина висела над камином, облицованным камнем, и по первому впечатлению Дэлглиш решил, что это – копия известного портрета Джона Донна.[24] Включив узкий светильник, закрепленный так, чтобы свет падал на портрет, Дэлглиш с минуту молча всматривался в картину. Вися в одиночестве в помещении, которое служило всего лишь местом перехода, портрет приобретал характер и силу иконы, возможно, в роли главенствующего хранителя домашнего очага. Выключив светильник, Дэлглиш задал себе вопрос, не так ли, в самом деле, видела этот портрет Рода Грэдвин?

Деревянная, без ковра, лестница вела на второй этаж. Здесь, в передней части дома, располагалась кухня, а за ней – небольшая столовая. Кухня была поразительно хорошо организована и оборудована: эта комната явно принадлежала женщине, умевшей готовить, хотя ни в самой кухне, ни в столовой не было ни малейшего признака, что ими недавно пользовались. Кейт и Дэлглиш поднялись еще на один пролет. Здесь располагалась комната для гостей: две односпальные кровати с одинаковыми, туго натянутыми покрывалами, и душевая с туалетом, чьи окна смотрят на внутренний дворик. И снова ни в одном из помещений не видно ни следа чьего-либо пребывания. Комната над гостевой была почти точной ее копией, но здесь стояла только одна односпальная кровать, и эта спальня совершенно явно была спальней самой мисс Грэдвин. На прикроватном столике стояла угловатая современная лампа, каретные часы – их тиканье звучало слишком громко в тишине комнаты, и лежали три книги: «Биография Пипса[25]» Клэр Томалин,[26] томик стихов Чарлза Козли[27] и сборник современных рассказов. На полке в ванной комнате нашлось очень мало флаконов и баночек, и Кейт, из женского любопытства протянувшая было к ним руку, тут же ее отдернула. Ни она, ни Дэлглиш никогда не вступали в интимный мир жертвы без того, чтобы сознавать, что их присутствие, хотя и совершенно необходимое, есть вторжение в святая святых частной жизни. Дэлглиш знал, что Кейт всегда проводит строгое различие между теми предметами, что им нужно осмотреть и забрать с собой, и теми, что пробуждают естественное любопытство по поводу жизни, которая навсегда избавилась от власти людей причинять боль или хотя бы вызывать чувство неловкости. Кейт только заметила:

– Не похоже, чтобы она как-то пыталась закамуфлировать свой шрам.

Наконец они поднялись на самый верхний этаж и вошли в комнату, которая тянулась во всю длину дома, с окнами, выходящими и на запад, и на восток, открывая панораму Сити. Только здесь Дэлглиш со всей силой стал ощущать, что психологически соприкасается с ее хозяйкой. В этой комнате она жила, работала, отдыхала, смотрела телевизор, слушала музыку, не нуждаясь ни в ком и ни в чем, чего не было внутри этих четырех стен. Одну из них почти полностью скрывал книжный шкаф с элегантной резьбой и перемещающимися полками. Дэлглиш увидел, что Роде Грэдвин было столь же важно, как для него самого, чтобы книги точно подходили по размеру к высоте полок. Ее письменный стол красного дерева, слева от шкафа, по стилю походил на эдвардианский. Он был скорее практичным, чем декоративным, с ящиками с обеих сторон; с правой стороны они были заперты. Над столом помещалась полка с подставкой для картонных ящиков с документами. По другую сторону комнаты стояли удобный диван с подушками, мягкое кресло, повернутое к телевизору, с небольшой скамеечкой для ног, а справа от черного викторианского камина – кресло с высокой спинкой. Стереофоническая аппаратура была вполне современной, но не бросающейся в глаза. Слева от окна они увидели маленький холодильник, наверху которого стоял поднос с электрокофеваркой, кофемолкой и единственной кружкой. Здесь, набрав воды из крана в ванной, этажом ниже, Рода Грэдвин могла приготовить себе кофе, не спускаясь на три лестничных пролета на кухню. Здесь не так уж легко жить, но Дэлглиш и сам чувствовал бы себя в нем как дома. Они с Кейт передвигались по комнате, не произнося ни слова. Дэлглиш увидел, что через восточное окно можно выйти на небольшой балкон из кованого железа, с коваными же ступенями, ведущими вверх, на крышу. Он открыл окно в холодную свежесть раннего утра и стал подниматься наверх. Кейт за ним не последовала.

Отсюда до его собственной квартиры в Куинхите, высоко над Темзой, можно было дойти пешком, и он посмотрел в сторону реки. Даже если бы у него хватило времени или нужно было бы пойти туда, он знал, что не застанет там Эмму. Хотя у нее был ключ, она, приезжая из Кембриджа в Лондон, никогда не появлялась у него дома, если знала, что его там нет. Он понимал, что это – одна из составляющих ее сознательной отстраненности от его работы, ее граничившего с наваждением, хотя и не высказанного, стремления не вторгаться в его личную жизнь – личную жизнь, которую она высоко ценила, потому что понимала ее и сама в ней участвовала. Любимый ведь не приобретение, не трофей, которым ты владеешь. Какая-то часть личности всегда остается неприкосновенной. В самом начале их любви, когда ночью она засыпала в его объятиях, а в ранние утренние часы он тянулся к ней снова, он вдруг понимал, что ее уже здесь нет. И утренний чай он относил ей в комнату для гостей. Теперь это случалось уже не так часто. Поначалу такое стремление отделиться его беспокоило. Не решаясь спросить ее об этом прямо отчасти потому, что боялся услышать ответ, он делал собственные выводы. Из-за того, что он не говорит или не желает откровенно говорить о реалиях своей работы, ей необходимо отделить любовника от детектива. Они могли разговаривать о ее работе в Кембридже и часто говорили об этом, порой с удовольствием споря, так как оба страстно любили литературу. Но его работа не могла стать общей почвой для разговора. Эмма вовсе не была глупа или сверхчувствительна, она признавала важность его профессии, но он понимал, что его работа пролегла между ними, словно неисследованная земля, поросшая кустарником и к тому же опасно заминированная.

Дэлглиш пробыл на крыше менее минуты. С этого высокого уединенного места Рода Грэдвин могла наблюдать, как заря трогает шпили и башни Сити, окрашивая их своим светом. Сейчас, спустившись вниз, он снова присоединился к Кейт и сказал:

– Пожалуй, надо начать с документов.

Они сели за стол бок о бок. На всех ящиках красовались аккуратные наклейки. Тот, что обозначался именем «Сэнкчуари-Корт», содержал копию договора о сложной аренде – в настоящий момент, как обнаружил Дэлглиш, оставалось еще шестьдесят семь лет до окончания ее срока, переписку с поверенным, записи о материалах и расценках, касающихся ремонта и содержания дома. Для поверенного и агента Роды Грэдвин в ящике были специальные папки, обозначенные их именами. В другом ящике, с наклейкой «Финансы», находились сообщения о ее балансе в банке и регулярные отчеты ее банкирской конторы о состоянии ее вкладов. Просмотрев эти документы, Дэлглиш был поражен тем, как хорошо шли у нее дела. Она была обладательницей почти двух миллионов фунтов и портфеля обычных акций и государственных облигаций в равных долях.

– Вообще-то, – сказала Кейт, – этим отчетам следовало бы лежать в запертых ящиках стола. Такое впечатление, что она не беспокоилась, что кто-то непрошеный может узнать, как она богата. Вероятно, она была уверена, что в ее доме нечего об этом тревожиться. А может быть, ее это не очень сильно заботило. Она ведь жила вовсе не как богатая женщина.

– Надеюсь, мы узнаем, кто получит выгоду от этих щедрот, когда подъедет Ньютон Мэклфилд с завещанием, – откликнулся Дэлглиш.

Они обратились к ряду ящиков с копиями всех газетных и журнальных статей Роды Грэдвин. Каждый ящик, обозначенный годами публикаций, содержал статьи, расположенные в хронологическом порядке, некоторые в пластиковых обложках. Они взяли по папке и принялись за работу.

– Отмечайте все, что – хотя бы косвенно – относится к Шеверелл-Манору или к кому-нибудь из тамошних обитателей, – сказал Дэлглиш.

Почти час они работали молча. Потом Кейт подвинула к Дэлглишу по столу пачку газетных вырезок и сказала:

– Вот это интересно, сэр. Длинная статья в «Патерностер ревю» о плагиате, опубликованная в весеннем номере за 2002 год. Она вроде бы привлекла внимание публики. Тут прикреплено несколько вырезок, включая репортаж о коронерском следствии, и еще одна – о похоронах, с фотографией. – Кейт передала снимок Дэлглишу. – Одна из женщин, стоящих у могилы, очень похожа на мисс Уэстхолл.

Дэлглиш достал из следственного чемоданчика лупу и принялся рассматривать снимок. Женщина без шляпы стояла чуть поодаль от остальной группы присутствующих на похоронах. Видна была только ее голова, а лицо отчасти затенено, но, вглядевшись пристальнее и потратив на это минуту, он без затруднений узнал в ней Кэндаси Уэстхолл. Он вернул фотографию Кейт и сказал:

– Вы правы. Это – мисс Уэстхолл.

Теперь он все внимание обратил на статью. Читал он быстро, да и суть статьи ухватить было нетрудно. Статья была умная, прекрасно написанная, доказательно обоснованная исследованием материала, и Дэлглиш читал ее с искренним интересом и с возрастающим уважением к автору. В ней объективным тоном и, как ему подумалось, вполне справедливо говорилось о случаях плагиата. Некоторые примеры были взяты из прошлого, некоторые – из совсем недавнего времени, одни из них были широко известны, другие совершенно ему незнакомы. Рода Грэдвин интересно рассуждала о неосознанном копировании фраз и идей и о случайных любопытных совпадениях в литературе, когда мощная идея одновременно возникает в двух умах, словно пришло ее время появиться на свет. Она рассматривала загадочные пути влияния величайших писателей на грядущие поколения авторов, так же как и влияние Баха и Бетховена в музыке, и крупных художников мира на тех, кто шел вслед за ними. Однако важнейший современный случай, подробно описанный в статье, был несомненно откровенным плагиатом, который, по утверждению Грэдвин, она обнаружила случайно. Он был очень интересен, потому что на первый взгляд в этой краже, совершенной талантливым молодым и несомненно оригинальным автором, никакой необходимости не было. Юная писательница Аннабел Скелтон еще на университетской скамье опубликовала свой первый роман, не только повсюду восхвалявшийся, но и вошедший в шорт-лист крупной литературной премии страны. Некоторые предложения, части диалогов и яркие описания в этом романе были слово в слово списаны из сочинения, опубликованного в 1927 году давно забытой писательницей, о которой Дэлглиш вообще никогда не слышал. Оспорить обвинение было невозможно, не в последнюю очередь из-за высокого качества прозы самой Грэдвин, но прежде всего из-за справедливости статьи. Статья появилась, когда бульварной прессе недоставало новостей, и журналисты сделали все возможное, чтобы раздуть скандал. Зазвучали громогласные требования исключить книгу из шорт-листа. В результате разразилась трагедия: через три дня после появления статьи девушка покончила с собой. Если Кэндаси Уэстхолл была каким-то образом близка с погибшей девушкой – была ее любовницей, подругой, учительницей, поклонницей, – это могло стать мотивом, для некоторых людей достаточно сильным, чтобы побудить к убийству.

В этот момент зазвонил телефон. Говорил Бентон, и Дэлглиш включил громкую связь, чтобы Кейт тоже могла его слышать. Старательно сдерживая возбуждение, Бентон сказал:

– Мы выследили машину, сэр. Это «форд-фокус» – W-341 YDG.

– Быстрая работа, сержант. Поздравляю.

– Боюсь, незаслуженно, сэр. Нам просто повезло. Внук Шепардов приехал поздно вечером в пятницу, провести с ними выходные. Вчера он целый день отсутствовал, так что мы его не видели до сегодняшнего утра. Он несколько миль ехал на своем мопеде за этой машиной и видел, как она свернула, чтобы припарковаться у Камней. Это случилось примерно в одиннадцать тридцать, в пятницу. В машине был только один человек – водитель, и он выключил свет, когда припарковался. Я спросил, почему он запомнил регистрационный номер, и он объяснил, что номер 341 – бриллиантовое число.

– Рад, что номер вызвал у него интерес. Бриллиантовое – в каком смысле? Он объяснил, в чем его привлекательность?

– По всей вероятности, это математический термин, сэр: 341 называют бриллиантовым числом, так как оно содержит два простых множителя – 11 и 31. Если их перемножить, получим 341. Числа с двумя простыми множителями равной длины называют бриллиантовыми, и они используются в криптографии, в шифровальном деле. Оно еще вроде бы представляет собой сумму квадратов делителей 16, но мне кажется, на парня самое большое впечатление произвели два простых множителя. И проблемы с YDG у него тоже не было. Осталось в его памяти как «You Done Good» – «Ты поступил хорошо». По-моему, вполне подходяще, сэр.

– Математические термины для меня – пустой звук, – признался Дэлглиш, – но надо надеяться, что он не ошибся. Думаю, мы сможем найти кого-то, кто нам это подтвердит.

– По-моему, нам не стоит беспокоиться, сэр. Он только что из Оксфорда, получил диплом первого класса по математике. Сказал, если вынужден тащиться за какой-нибудь машиной, всегда в уме играет с регистрационными номерами.

– А кто владелец машины?

– А это немного удивляет, сэр, на первый взгляд. Это священник. Его преподобие Майкл Кёртис. Живет в Драф-тон-Кроссе. Пасторский дом при церкви Святого Иоанна, Балаклава-Гарденс, 2. Это пригород Драфтона.

В Драфтон, крупный промышленный город Мидлендса, можно было доехать чуть более чем за два часа. Дэлглиш сказал:

– Спасибо, сержант. Мы отправимся в Драфтон-Кросс, как только закончим здесь. Возможно, этот водитель никакого отношения к убийству не имеет, но нам надо знать, зачем его машина стояла у Камней и что именно он видел – если вообще что-то видел. Что-нибудь еще, сержант?

– У оперативников есть одна находка, сэр. Как раз перед тем, как закончили. Я бы сказал, она скорее странная, чем важная. Пачка из восьми старых почтовых открыток, все – с иностранными видами и все датированы 1993 годом. Все открытки разрезаны пополам: адрес на правой стороне отрезан, так что узнать, кто получатель, невозможно, но при чтении видно, что они вроде бы писались ребенку. Открытки были плотно упакованы в серебряную бумагу, уложены в пластиковый пакет и закопаны у одного из Камней Шеверелла. Оперативник, у которого оказался острый глаз, заметил, что у камня трава потревожена, хотя довольно давно. Трудно сказать, как открытки могут быть связаны со смертью мисс Грэдвин. Мы знаем, что кто-то в ту ночь был у Камней с фонарем, но если этот кто-то приходил за открытками, он их не нашел.

– Вы кого-нибудь спрашивали о владельце?

– Да, сэр. Я подумал, они могут скорее всего принадлежать Шарон Бейтман. Так что я попросил ее прийти в Старый полицейский коттедж. Она призналась, что это ее открытки, и сказала, что их ей посылал отец после того, как ушел из дома. Она странная девушка, сэр. Сначала, когда я положил перед ней эти открытки, она так побелела, что мы с констеблем-детективом Уорреном испугались, что она упадет в обморок. Я заставил ее сесть, но теперь думаю, это была злость, сэр. Я видел – она готова схватить открытки со стола, но ей удалось удержаться. Потом она стала совершенно спокойной. Сказала, что эти открытки – самое дорогое, что у нее есть, и что она их закопала у Камня, когда впервые приехала в Манор, потому что то место для нее совершенно особое и они там будут в полной безопасности. Я в тот момент как-то забеспокоился о ней и сказал, что я обязан показать их вам, но что мы будем о них хорошо заботиться и что я не вижу причин, почему бы их могли ей не вернуть. Я не уверен, что поступил правильно, сэр. Вероятно, лучше было бы подождать вашего возвращения, чтобы инспектор Мискин с ней поговорила.

– Возможно, – уклончиво ответил Дэлглиш, – однако я не стал бы волноваться по этому поводу, если вы считаете, что сейчас у нее настроение улучшилось. Присматривайтесь к ней повнимательнее. Обсудим это сегодня вечером. Что, заключение доктора Гленистер пришло на ваш мобильный?

– Нет, сэр. Она звонила, чтобы сказать, что мы получим его к вечеру, если только ей не придется ждать заключения токсиколога.

– Вряд ли это нас удивит. Это все, сержант?

– Да, сэр. Не думаю, что есть еще о чем докладывать. Через полчаса я собираюсь встретиться с Робином Бойтоном.

– Отлично. Выясните, если сможете, надеется ли он получить что-нибудь по завещанию мисс Грэдвин. Вам сегодня выпал день, полный событий. Вы молодец. У нас тут тоже кое-что интересное нашлось, но мы обсудим это позже. Я позвоню вам из Драфтон-Кросса.

Разговор закончился.

– Бедная девочка, – сказала Кейт. – Если она говорит правду, я могу понять, почему эти открытки ей так важны. Но зачем отрезать адрес, зачем беспокоиться о том, чтобы их спрятать? Они же ни для кого другого не представляют никакой ценности, и если она и правда ходила к Камням ночью в пятницу, чтобы проверить тайник или забрать открытки, зачем ей это понадобилось – и почему ночью? Но Бентон сказал, что пакет не был потревожен. Похоже, сэр, открытки не имеют отношения к убийству.

События вдруг стали разворачиваться быстрее. Прежде чем Дэлглиш успел ответить, раздался звонок в дверь. Кейт сказала: «Это, должно быть, мистер Мэклфилд» – и пошла вниз открыть ему дверь.

Раздался громкий звук шагов по деревянным ступеням, но голосов не было слышно. Ньютон Мэклфилд вошел первым, не проявил ни малейшего любопытства по поводу комнаты и без улыбки протянул Дэлглишу руку.

– Надеюсь, я не слишком обременительно рано? – произнес он. – В воскресное утро движение на дорогах не очень интенсивное.

Он оказался моложе, чем Дэлглиш предполагал, судя по голосу в телефоне, – вероятно, слегка за сорок, – и был довольно красив по принятым меркам: высок, светловолос, со свежим цветом лица. Он принес с собой уверенность неколебимого столичного успеха, и это так контрастировало с его вельветовыми штанами, клетчатой рубашкой-апаш и сильно поношенным твидовым пиджаком, что одежда, вполне подходящая для выходных дней за городом, выглядела нарочитой, словно маскарадный костюм. Черты лица у него были правильные, рот твердый и хорошей формы, внимательные глаза. Это лицо, подумал Дэлглиш, приучено выражать только те чувства, что подобают случаю. Сейчас подобающими случаю чувствами были сожаление и потрясение, выраженные серьезно, но не эмоционально, и – на слух Дэлглиша – не без неудовольствия. Известная в Сити фирма не ожидала потерять клиента таким скандальным образом.

Он отказался сесть на стул, который Кейт отодвинула для него от стола, даже на него не взглянув, но воспользовался им, чтобы поместить на него портфель. Открывая портфель, он сообщил:

– Я привез копию завещания. Сомневаюсь, что в его условиях есть что-либо такое, что поможет вам в расследовании, но это, разумеется, правильно, чтобы оно у вас было.

– Надеюсь, вы уже знакомы с моей коллегой, – предположил Дэлглиш. – Детектив-инспектор Кейт Мискин.

– Да, мы встретились у двери.

Рука, протянутая им Кейт для рукопожатия, отдернулась, лишь слегка прикоснувшись к ее пальцам. Все так и остались стоять.

– Смерть мисс Грэдвин, – заговорил Мэклфилд, – огорчит и ужаснет всех партнеров нашей фирмы. Как я объяснил вам в нашем разговоре по телефону, я знал ее как клиентку, не как друга, но ее очень уважали и ее всем будет недоставать. Ее банк и моя фирма являются ее душеприказчиками – совместными исполнителями завещания, так что мы берем на себя ответственность за организацию похорон.

– Я думаю, – сказал Дэлглиш, – что ее мать – теперь она миссис Браун – воспримет это с облегчением. Я уже говорил с ней. Как мне представляется, она всячески стремится отстраниться от всего, что должно происходить после гибели ее дочери, даже от участия в коронерском следствии. Кажется, их отношения были не такими уж близкими, и здесь могут существовать какие-то семейные секреты, которые она не хочет раскрывать, а может быть, не хочет и вспоминать о них.

– Что ж, зато ее дочь весьма умело раскрывала чужие секреты, – откликнулся Мэклфилд, – Тем не менее то, что семья не желает вмешиваться в расследование, вам скорее всего на руку: ведь это лучше, чем завязнуть с какой-нибудь слезливой мамашей, жаждущей публичности и старающейся выдоить из трагедии все, что только возможно, да еще требующей регулярных отчетов о ходе расследования. Не исключено, что у меня с ней будет больше проблем, чем у вас. В любом случае, каковы бы ни были ее отношения с дочерью, деньги она получит. И сумма ее, вероятно, очень удивит. Вы, разумеется, уже видели и ее банковский баланс, и портфель ценных бумаг.

– И все завещано матери? – спросил Дэлглиш.

– Все, кроме двадцати тысяч. Эти деньги отойдут некоему Робину Бойтону, чьи отношения с покойной неизвестны – по крайней мере мне. Я помню, когда мисс Грэдвин пришла обсудить со мной свое завещание. Она проявила тогда исключительное отсутствие интереса к тому, как распорядиться своим капиталом. Обычно люди говорят о какой-то благотворительности – по отношению к их бывшей школе, например, или университету. Ничего подобного. Будто она хотела, чтобы после смерти ее жизнь оставалась как бы анонимной. Я позвоню миссис Браун в понедельник и договорюсь о встрече. Естественно, мы станем всячески помогать вам. Вы, несомненно, будете поддерживать контакт с нами, но, боюсь, мне больше нечего вам сказать. Как ваше расследование? Оно успешно продвигается?

– Насколько это возможно за один день, прошедший с ее гибели, – ответил Дэлглиш. – Дата следствия мне будет известна во вторник. На нынешней стадии похоже, что оно будет отложено.

– Мы, возможно, пошлем туда кого-нибудь. Пустая формальность, но лучше присутствовать, если дело будет предано гласности. А это неизбежно случится, как только о нем станет известно.

Взяв у него завещание, Дэлглиш поблагодарил Мэклфилда. Тот явно торопился. Закрывая портфель, он произнес:

– Вы меня извините, но теперь я вас оставлю, конечно, если вам от меня больше ничего не нужно. Я обещал жене вовремя вернуться к ленчу. Сын привез школьных друзей на выходные, Полный дом итонцев[28] плюс четыре собаки – взрывоопасная смесь, с которой надо уметь обращаться.

Он пожал Дэлглишу руку, и Кейт стала спускаться по лестнице. Мэклфилд последовал за ней. Вернувшись, она сказала:

– Он вряд ли упомянул бы о сыне, если бы тот приехал из какой-нибудь Приболотной средней школы.

И тут же пожалела, что у нее вырвались эти слова. Дэлглиш прореагировал на сообщение Мэклфилда грустно-иронической усмешкой, в которой на миг мелькнуло презрение, но у него не вызвало раздражения минутное проявление столь непривлекательного свойства характера. И Бентона оно бы только посмешило.

Достав связку ключей, Дэлглиш предложил:

– А теперь займемся ящиками стола. Только сначала я бы очень хотел выпить кофе. Наверное, нам следовало предложить кофе и Мэклфилду, но я не очень стремился продлевать его визит. Миссис Браун разрешила брать из этого дома все, что нам понадобится, так что вряд ли она пожалела бы нам молока и кофе. То есть, конечно, если в холодильнике найдется молоко.

Молока не нашлось. Кейт сказала:

– Неудивительно, сэр. Холодильник пуст. У картонки молока, даже не вскрытой, к возвращению мисс Грэдвин срок давно бы истек.

Кейт отнесла кофеварку на один пролет вниз – в ванную, чтобы набрать воды. Вернувшись с кофеваркой и стаканчиком для зубных щеток, который она вымыла, чтобы использовать как вторую кружку, она на миг почувствовала странную неловкость, словно этот незначительный поступок, вряд ли равный вторжению в частную жизнь мисс Грэдвин, был неуместен. Рода Грэдвин с особым вниманием относилась к своему кофе, и на подносе рядом с кофемолкой стояла банка кофейных зерен. Кейт, все еще испытывая тягостное чувство иррациональной вины из-за того, что им приходится брать что-то у погибшей, включила кофемолку. Ее шум показался им невероятно громким и длился бесконечно. Затем, когда из кофеварки перестало капать, Кейт наполнила две кружки и отнесла их на письменный стол.

Пока они ждали, чтобы кофе немного остыл, Дэлглиш сказал:

– Если здесь есть еще что-нибудь интересное, мы скорее всего найдем это именно в ящиках стола. – С этими словами он отпер ящик.

Внутри ящика не было ничего, кроме бежевой папки из тонкого картона, набитой документами. На минуту они оба забыли про кофе, кружки оказались отодвинуты на край стола, и Кейт опустилась на стул рядом с Дэлглишем. Документы в большинстве своем были копиями газетных вырезок, на самом верху – статья из воскресной газеты, датированная февралем 2005 года. Заголовок кричал:

«УБИТА, ПОТОМУ ЧТО БЫЛА СЛИШКОМ ХОРОШЕНЬКАЯ».

Под статьей, занимая почти полстраницы, помещалась фотография девочки. Похоже, это был школьный снимок. Светлые волосы тщательно зачесаны набок и стянуты бантом, белая полотняная блузка, идеально чистая на вид, открытая на шее, хорошо смотрится с темно-синим, спортивного покроя сарафаном. Девочка и вправду была хороша. Даже безыскусная поза и не очень умело поставленный свет не помешали холодной фотографии хотя бы отчасти передать искреннюю доверчивость, открытость к жизни и детскую ранимость. Пока Кейт вглядывалась в снимок, изображение вдруг расплылось, рассыпалось в пыль, превратившись в бессмысленное пятно, потом снова восстановилось.

Под фотографией репортер, тщательно избегая жестоких гипербол и негодующих восклицаний, дал этой истории говорить самой за себя.

«Сегодня в Коронном суде Шерли Бил, двенадцати лет и восьми месяцев от роду, признала себя виновной в убийстве своей девятилетней сестры Люси. Она задушила Люси своим школьным галстуком, затем разбила ей лицо. Она колотила по лицу до тех пор, пока оно не стало неузнаваемым. Все, что она сказала во время ареста и позже, сводится к объяснению, что она сделала это потому, что Люси была слишком хорошенькая. Шерли Бил отправят в охраняемое детское заведение до того времени, когда ей исполнится семнадцать лет. Тогда ее переведут в заведение для малолетних преступников. Стилфорд-Грин, тихий пригород восточного Лондона, стал местом, где царит ужас. Полный отчет на стр. 5. Софи Лэнгтон пишет на стр. 12: "Что заставляет детей убивать?"».

Дэлглиш перевернул вырезку. Под ней, прикрепленная к чистому листу бумаги, лежала еще одна фотография. Та же школьная форма, та же белая блузка, но на этот раз – со школьным галстуком, лицо повернуто к фотокамере с выражением, которое Кейт хорошо знала по собственным школьным снимкам, – неприязненное, немного встревоженное, лицо существа, участвующего в ежегодном малом ритуале перехода неохотно, но смирившегося с судьбой. Оно было до странности взрослым, это лицо. И знакомым.

Дэлглиш снова взялся за лупу, рассмотрел фотографию и передал лупу Кейт. Характерные черты были ясно видны: высокий лоб, чуть выпуклые глаза, небольшой, четко очерченный рот с полной верхней губой – ничем не примечательное лицо, на которое теперь невозможно было смотреть, как на невинное или детское. Глаза уставились прямо в объектив без всякого выражения, просто как точки, формирующие образ, нижняя губа, теперь, во взрослом состоянии казавшаяся полнее, тем не менее точно так же заставляла подозревать капризное упрямство. Кейт смотрела на фотографию, а ее воображение накладывало на снимок совсем другой образ: детское лицо, обращенное в месиво из крови и переломанных костей, светлые волосы, слипшиеся от крови. Это расследование не стало делом Столпола, а поскольку преступница признала себя виновной, то не было и судебного процесса, но это убийство пробудило старые воспоминания у Кейт и, как она подумала, у Дэлглиша тоже.

– Шарон Бейтман, – произнес Дэлглиш. – Интересно, как Грэдвин удалось разыскать все это? Странно, что это вообще смогли опубликовать. Видимо, ограничения были сняты.

Однако это было еще не все, что удалось найти Роде Грэдвин. Разыскания, очевидно, начались после ее первого визита в Шеверелл-Манор и были весьма скрупулезными. За первой вырезкой следовали другие. Бывшие соседи не скупились на разговоры, не только выражая свой ужас, но и сообщая массу сведений об этом семействе. В папке лежали фотографии небольшого дома с террасой, где девочки жили с матерью и бабушкой. К тому времени, когда совершилось убийство, родители разошлись, отец ушел из дома двумя годами раньше. Соседи, по-прежнему жившие на этой улице, сообщили, что брак не был спокойным, но с детьми все было в порядке, ни полиция, ни социальные работники, ни кто-то еще в этом роде никогда у дома не появлялись. Люси была из них самой красивой, в этом никаких сомнений нет, но девочки вроде бы хорошо ладили между собой. Шерли – молчунья, правда, немножко угрюмая, не скажешь, что очень дружелюбный ребенок. В своих воспоминаниях соседи, явно под влиянием ужасающего события, давали понять, что старшая девочка всегда была в своей семье как бы не к месту. Они сообщали о ссорах, криках и даже время от времени о звуках ударов, пока родители не разъехались, но всегда казалось, что о детях заботятся должным образом. За этим следила бабушка. Когда ушел из дома отец, последовала целая череда жильцов, некоторые из них явно были любовниками матери (хотя, надо сказать, об этом говорилось с большим тактом), но были и один-два студента, искавшие дешевое жилье. Никто из них в доме долго не задерживался.

Каким-то образом Роде Грэдвин удалось достать и заключение о посмертном вскрытии. Смерть наступила в результате удушения, а повреждения лица, в том числе выбитые глаза и сломанный нос, нанесены после смерти. Грэдвин смогла также разыскать и взять интервью у полицейского, участвовавшего в расследовании этого дела. Никакой тайны в нем не было. Смерть наступила примерно в три тридцать, в субботу, когда бабушка – тогда ей было шестьдесят лет – ушла в местный клуб играть в бинго. Это не было чем-то необычным: девочек часто оставляли одних. Убийство обнаружилось, когда в шесть часов бабушка вернулась домой. Труп Люси лежал на полу в кухне, где главным образом и проходила жизнь семьи, а Шерли спала наверху, в своей постели. Она даже не постаралась смыть кровь сестры со своих рук. Ее отпечатки остались на орудии, которым она воспользовалась – на старом утюге, служившем подпоркой для двери. Ширли созналась, что убила сестру, проявив при этом не больше эмоций, чем если бы призналась, что ненадолго оставила ее одну.

Кейт и Дэлглиш с минуту сидели молча. Кейт понимала, что мысли у них обоих идут в одном направлении. Это открытие осложнит им работу, оно повлияет и на их восприятие Шарон в качестве подозреваемой – а как же иначе? – и на само проведение расследования. Она уже видела, какими процессуальными ловушками оно грозит. Обе жертвы были задушены: могло оказаться, что этот факт не имеет отношения к делу, но тем не менее от этого факта не уйдешь. Шарон Бейтман – они продолжат называть ее этим именем – не могла бы свободно жить в обществе, если бы власти не пришли к выводу, что она более не представляет опасности. Если принимать это в расчет, разве не следует относиться к ней так же, как к другим подозреваемым, не как к более вероятному виновнику преступления, чем все остальные? А кто еще знает об этом? Сообщили ли Чандлеру-Пауэллу? Доверила ли Шарон Бейтман свою тайну кому-нибудь в Маноре, и если так, то кому? Не появились ли у Роды Грэдвин подозрения по поводу настоящего имени Шарон Бейтман с самого начала, и не потому ли она осталась еще на сутки? Не пригрозила ли она Шарон, что выведет ее на чистую воду, и, если так, не предприняла ли та сама или кто-то еще, знавший о ней всю правду, шаги, чтобы Грэдвин остановить? А если они арестуют кого-то другого, не повлияет ли само присутствие в Маноре человека, осужденного за убийство, на прокурора короны, когда будет приниматься решение о неопровержимости собранных доказательств для передачи дела в суд? Эти мысли метались у нее в голове, сталкиваясь друг с другом, однако она их так и не высказала. В общении с Дэлглишем она всегда остерегалась высказываться о само собой разумеющихся вещах.

Но теперь заговорил Дэлглиш:

– В этом году у нас в министерстве внутренних дел произошло разделение функций, однако, как мне представляется, я уже более или менее разобрался в этих изменениях. С мая новое министерство юстиции отвечает за работу управления национальной службы исполнения наказаний и за службу надзора, чьи сотрудники осуществляют надзор за условно осужденными и условно-досрочно освобожденными. Их теперь называют кураторами нарушителей закона. У Шарон, несомненно, есть такой куратор. Мне надо будет проверить, правильно ли я все усвоил, но я так понял, что условно-досрочно освобожденный должен свободно прожить в обществе по меньшей мере четыре года без каких-либо нарушений, прежде чем надзор будет снят. Однако приговор остается в силе до конца жизни, так что приговоренный к пожизненному заключению может быть возвращен в тюрьму в любой момент.

– Но Шарон, очевидно, обязана по закону сообщить своему куратору, что оказалась замешана – пусть даже сама она не виновна – в деле об убийстве? – спросила Кейт.

– Конечно, она должна бы так сделать, но если не сделала, управлению национальной службы исполнения наказаний все равно станет об этом известно, как только новость попадет в газеты. Шарон, кроме того, должна была бы сообщить им о смене места работы. Связывалась она со своим куратором или нет, на моей ответственности – сообщить службе надзора, а на их – уведомить министерство юстиции. Это службе надзора, а не полиции надлежит собирать и анализировать информацию и принимать решения о том, что необходимо сообщать министерству, а что – нет.

– Значит, мы им скажем, а сами ничего не станем делать, пока надзирательница Шарон не объявится? – спросила Кейт.

– Ясно, что надзирающий сотрудник обязательно должен присутствовать, когда мы станем опрашивать Шарон, это важно. И мне хотелось бы, чтобы это состоялось завтра, если удастся. Воскресенье не самый удобный день, чтобы все это организовать, но я, вероятно, смогу связаться с куратором Шарон через дежурного в министерстве юстиции. Позвоню сейчас Бентону. Нужно, чтобы за Шарон более тщательно наблюдали, но делать это необходимо с максимальной осторожностью. Пока я этим занимаюсь, Кейт, не могли бы вы продолжить разбираться с остальными папками здесь, в кабинете? Я позвоню снизу, из столовой. Это может потребовать некоторого времени.

Оставшись в одиночестве, Кейт снова взялась за ящики с папками. Она понимала, что Дэлглиш оставил ее одну, чтобы она могла работать без помех, и действительно, трудно было бы добросовестно разобраться в содержимом оставшихся ящиков, слушая при этом, о чем говорит по телефону Дэлглиш.

Полчаса спустя на лестнице раздались шаги Дэлглиша. Войдя в кабинет, он сказал:

– Получилось несколько быстрее, чем я опасался. Все-таки пришлось попрыгать через обычные обручи, но в конце концов я добрался до надзирающей сотрудницы. Некая миссис Мэдлин Рейнер. К счастью, она живет в Лондоне, и я застал ее, как раз когда она отправлялась на семейный ленч. Завтра она приедет в Уэрем утренним поездом, а я договорюсь с Бентоном, чтобы он ее встретил и привез прямо в Старый полицейский коттедж. Если удастся, я хотел бы, чтобы ее приезд остался никем не замечен. Кажется, она уверена, что Шарон не нуждается в особом надзоре и не представляет опасности, однако чем скорее она покинет Манор, тем лучше.

– Вы теперь предполагаете вернуться в Дорсет, сэр? – спросила Кейт.

– Нет. По поводу Шарон мы ничего не можем делать до тех пор, пока завтра не приедет миссис Рейнер. Мы поедем в Драфтон и выясним насчет той машины. Заберем с собой копию завещания, подборку статей о Шарон и статью о плагиате. Думаю, это все, если только вы еще чего-нибудь не нашли.

– Ничего для нас нового, сэр, – ответила Кейт. – Есть статья о крупных потерях во время краха синдикатов Ллойда в начале 1990-х. Мисс Крессет нам рассказала, что сэр Николас оказался в числе пострадавших и был вынужден продать Манор. А лучшие картины продавались по отдельности. Есть фотографии Манора и одна – сэра Николаса. Статья не особенно добра к пострадавшим в крахе Ллойда, но я не вижу, как она может быть правдоподобным мотивом для убийства. Мы знаем, что мисс Крессет не очень жаждала, чтобы мисс Грэдвин оказалась под одной с ней крышей. Мне приложить эту статью к отобранным бумагам?

– Да, думаю, нам нужно иметь все то из написанного Грэдвин, что имеет отношение к Манору. Но я согласен с вами. Статья о пострадавших в крахе Ллойда вряд ли могла послужить вероятным мотивом для чего-то более опасного, чем сдержанный прием, когда мисс Грэдвин приехала в Манор. Кажется, она размышляла о том, чтобы постепенно отказаться от журналистики и писать чью-то биографию. Может оказаться полезным поговорить с ее литагентом, но это подождет. Во всяком случае, Кейт, будьте добры, добавьте еще письма, имеющие отношение к делу, и нам надо написать список того, что мы отсюда забираем. Впрочем, это можно сделать и позже.

Дэлглиш достал из следственного чемоданчика пакет для вещдоков и аккуратно уложил бумаги, пока Кейт на кухне мыла кружку и стакан для зубных щеток, а затем быстро проверила, все ли из того, что она потревожила, возвращено на свои места. Снова оказавшись рядом с Дэлглишем, она почувствовала, что дом ему понравился, что он готов был поддаться соблазну снова взойти на крышу, что именно в таком свободном затворничестве он тоже мог бы счастливо жить и работать. Но она вздохнула с облегчением, выйдя наконец на Абсолюшн-элли, и молча смотрела, как он закрывает и на два ключа запирает темно-зеленую дверь.

2

Бентон решил, что Робин Бойтон вряд ли встает рано утром, так что они с К.-Д. Уорреном отправились в Розовый коттедж уже после десяти. У этого коттеджа, так же как и у соседнего, который занимали Уэстхоллы, были сложенные из камня стены и крытая сланцевой черепицей крыша. Слева находился гараж с открытой стоянкой для одной машины, а перед домом – небольшой сад, засаженный в основном низкими кустами и разделенный узкой полосой дорожки из плоских камней неправильной формы. Крыльцо было увито густыми, переплетающимися ветвями, на которых несколько тугих коричневатых бутонов и один нежно-розовый, полностью распустившийся цветок объясняли название коттеджа. К.-Д. Уоррен нажал ярко начищенный звонок справа от двери, но прошло не меньше минуты, пока Бентон расслышал шаги, а затем скрежет отодвигаемого засова и щелчок поднятой щеколды. Дверь широко распахнулась, и Робин Бойтон встал перед ними недвижимо и, казалось, специально преграждая им вход. Какой-то миг длилось странное молчание, потом он сказал:

– Вам лучше зайти в дом. Я на кухне.

Они вошли в небольшую квадратную прихожую, в которой не было никакой мебели, кроме дубовой скамьи у не покрытой ковром деревянной лестницы. В распахнутую дверь слева можно было видеть мягкие кресла, диван, полированный круглый стол, а целый ряд картин на дальней стене – вроде бы акварелей – говорил о том, что эта комната служит гостиной. Полицейские прошли вслед за Бойтоном в открытую дверь справа. Эта комната тянулась во всю длину дома и была полна света. В том ее конце, что выходил в сад, была кухня с двойной раковиной, зеленой газовой плитой «Ага», с центральной рабочей стойкой, и столовая с прямоугольным дубовым столом и шестью стульями. У стены против двери они увидели большой кухонный шкаф с открытыми полками, заставленными самыми разными чашками, кружками, кувшинами и тарелками, а свободное место у переднего окна занимал кофейный столик с четырьмя стульями: все было старое и разного стиля.

Беря контроль над ситуацией в свои руки, Бентон назвал себя и представил К-Д Уоррена, затем прошел к столу и спросил:

– Может быть, сядем здесь? – И сел спиной к окнам, выходящим в сад, добавив: – А вы, мистер Бойтон, не сядете ли напротив?

Бойтону не оставалось ничего иного, как взять стул по другую сторону стола и сесть так, что свет из окон падал прямо на его лицо. Было очевидно, что им по-прежнему владеет какое-то сильное чувство – горе ли, страх или, может быть, и то и другое вместе, и выглядел он так, словно провел бессонную ночь. Лицо было желтовато-серым, на лбу блестели капельки пота, синие глаза припухли и спрятались в темных кругах. Однако он был свежевыбрит, и Бентон ощутил целую смесь запахов: мыло, лосьон после бритья и, когда Бойтон говорил, чуть слышный запах алкоголя в его дыхании. За короткое время после его приезда он ухитрился преобразить комнату так, что она стала выглядеть неприбранной и грязной. На сушильной доске рядом с раковиной – тарелки с присохшими остатками еды и грязные стаканы, в раковине – пара кастрюль, а переброшенное через спинку стула длинное черное пальто, пара испачканных глиной кроссовок у балконной двери и раскрытые газеты, брошенные на кофейном столике, довершали атмосферу общей неухоженности – помещения, в котором живут лишь временно и без удовольствия.

Глядя на Бойтона, Бентон думал, что такое лицо запоминается навсегда: светлые, золотистые волосы, густыми волнами безыскусно спадающие на лоб, замечательные глаза, сильная линия рта с идеально очерченными губами. Однако это была не та красота, что могла бы противостоять усталости, болезни или страху. Уже были заметны признаки упадка – недостаток живой энергии, мешки под глазами, чуть обвисшие мускулы вокруг рта. Тем не менее, если он и подкрепился, чтобы выдержать испытание, когда он заговорил, слова произносил четко и внятно.

Сейчас, обернувшись к плите и махнув в ту сторону рукой, он предложил:

– Кофе? Чай? Я еще не завтракал. Честно говоря, я не помню, когда в последний раз ел. Однако я не должен зря тратить полицейское время. Или кружка кофе может быть расценена как взятка и коррупция?

– Вы хотите сказать, что не в состоянии отвечать на вопросы? – спросил Бентон.

– Я настолько в состоянии, насколько могу быть в сложившихся обстоятельствах. Я полагаю, что вы-то воспринимаете убийство походя, сержант… вы ведь сержант, я правильно запомнил?

– Сержант-детектив Бентон-Смит и констебль-детектив Уоррен.

– Все остальные воспринимают убийство с огорчением, особенно если жертва – их друг, но, разумеется, вы ведь просто выполняете свою работу, что в наши дни может извинить практически все, что угодно. Я полагаю, вы хотите, чтобы я выложил вам все мои подробности… это как-то неприлично прозвучало… мое полное имя, адрес, если, конечно, Уэстхоллы еще не снабдили вас этими сведениями. У меня была квартира, но пришлось от нее отказаться – некоторые осложнения с хозяином, знаете ли, из-за арендной платы, – так что я живу сейчас у своего делового партнера, в его доме на Мэйда-Вейл.

Он назвал адрес и помолчал, наблюдая, как Уоррен его записывает, медленно водя огромной рукой над блокнотом.

– А каким именно делом вы сейчас занимаетесь, мистер Бойтон? – спросил Бентон.

– Можете записать, что я – актер. У меня есть членский билет актерского профсоюза «Экуити», и время от времени, если представляется такая возможность, я играю. А еще я, что называется, предприниматель. У меня рождаются идеи. Некоторые из них срабатывают, некоторые – нет. Когда я не играю и у меня не рождаются яркие идеи, мне помогают друзья. А когда и это не срабатывает, я обращаюсь к благожелательному правительству за тем, что так смешно называется пособием по безработице.

– А здесь что вы делаете? – спросил Бентон.

– Что за вопрос? Я снял этот коттедж. Я за него заплатил. У меня отпуск. Вот что я здесь делаю.

– Но почему именно в это время? Декабрь – не самый благоприятный месяц для отпуска.

Синие глаза пристально смотрели на Бентона.

– Я мог бы спросить у вас, что вы здесь делаете? Я выгляжу здесь гораздо более на своем месте, чем вы, сержант. Речь у вас – очень английская, лицо очень… ну, скажем… индийское. И все же, возможно, именно это помогло вам получить такую работу. А ведь, наверное, не такое уж простое дело – работа, которую вы для себя избрали. Не простое – для ваших коллег, я хочу сказать. Одно неуважительное или недостаточно учтивое слово о цвете вашей кожи, и их могут уволить или выволочь на какой-нибудь трибунал, занимающийся межрасовыми отношениями. Вы вряд ли вписываетесь в культуру полицейской столовки, не так ли? «Этот – не из нашей тусовки». С этим нелегко справиться.

Малколм Уоррен поднял голову и чуть заметно покачал ею, словно осуждая новый пример стремления человека, попавшего в яму, зарываться все глубже и глубже, затем снова вернулся к своим записям, по-прежнему медленно водя ручкой по странице блокнота.

Бентон спокойно попросил:

– Будьте любезны, ответьте на мой вопрос. Почему вы оказались здесь именно в это время?

– Потому что мисс Грэдвин просила меня приехать, вот почему. Она записалась сюда на операцию, которая должна была изменить всю ее жизнь, и ей хотелось, чтобы рядом был друг – провести с ней неделю, пока она будет выздоравливать. Я приезжаю в этот коттедж довольно регулярно, как, вероятно, мой кузен и кузина вам уже сообщили. Может быть, именно потому, что мой двоюродный брат, Маркус Уэстхолл, работает здесь ассистентом хирурга, и я рекомендовал Роде Манор, она и поехала сюда. Во всяком случае, она сказала, что я ей нужен, и я приехал. Я ответил на ваш вопрос?

– Не вполне, мистер Бойтон. Если ей так хотелось, чтобы вы были рядом, почему же она ясно дала понять мистеру Чандлеру-Пауэллу, что не желает никаких посещений? Так он говорит. Вы обвиняете его во лжи?

– Не надо приписывать мне ваши слова, сержант. Она могла передумать, хотя мне кажется, это на нее не похоже. Она могла не захотеть меня видеть, пока повязку не снимут и шрам не заживет, или сам Великий Джордж мог счесть неразумным с медицинской точки зрения, чтобы ее посещали, и наложил запрет. Откуда мне знать, что произошло? Я знаю только, что она просила меня приехать, и я собирался пробыть здесь до ее отъезда.

– Но вы послали ей текстовое сообщение, верно? Мы обнаружили его на ее мобильнике. «Случилось что-то очень важное. Необходим твой совет. Прошу тебя, разреши мне прийти, пожалуйста, не запирайся от меня». Что же такое важное случилось?

Ответа не последовало. Бойтон спрятал лицо в ладонях. Этот жест, как подумал Бентон, мог быть вызван попыткой скрыть охватившие его чувства, но это было и весьма удобным способом привести в порядок мысли. Помолчав несколько мгновений, Бентон спросил:

– Вам удалось повидать ее и обсудить этот важный вопрос в какое-то время после ее приезда в Манор?

Бойтон заговорил, не отнимая ладоней от лица:

– Как я мог? Вы же знаете, что не обсудил. Меня ведь не пускали в Манор ни до, ни после операции. А к утру субботы она уже умерла.

– Я должен еще раз спросить вас, мистер Бойтон, что это был за важный вопрос?

Теперь Бойтон уже смотрел прямо на Бентона и отвечал сдержанным тоном:

– На самом деле это было не так уж важно. Я просто хотел, чтобы это так прозвучало. Речь пошла бы о деньгах. Нам с партнером нужен другой дом для нашего бизнеса, и как раз подходящий дом оказался в продаже. Для Роды это было бы по-настоящему хорошим помещением денег, и я надеялся, что она поможет. Избавившись от шрама, собираясь начать совершенно новую жизнь, она могла бы этим заинтересоваться.

– Я предполагаю, что ваш партнер это сможет подтвердить?

– Про дом? Да, он мог бы, но я не понимаю, зачем вам его об этом спрашивать. Я не говорил ему, что собираюсь обратиться к Роде. И все это совершенно вас не касается.

– Мы расследуем убийство, мистер Бойтон, – возразил Бентон. – Нас касается все. И если вам была дорога мисс Грэдвин и вы хотите видеть ее убийцу пойманным, лучше всего будет, если вы станете отвечать на наши вопросы полно и правдиво. Вы, несомненно, захотите теперь как можно скорее вернуться в Лондон, к вашей предпринимательской деятельности?

– Нет. Я снял коттедж на неделю и останусь здесь на неделю. Я обещал, что так сделаю, и мой долг перед Родой – выполнить обещание. Я хочу выяснить, что здесь происходит.

Его ответ удивил Бентона. Большинство подозреваемых, кроме тех, кому доставляет удовольствие быть хоть как-то связанными с насильственной смертью, всегда торопятся оказаться как можно дальше от преступления. Очень удобно, что Бойтон останется здесь, под боком, но Бентон как раз ожидал от их подозреваемого возражений, что они не могут законным образом задержать его в Маноре и что ему нужно немедленно возвратиться в Лондон.

– Как долго вы были знакомы с мисс Грэдвин и как познакомились? – спросил он.

– Мы познакомились около шести лет назад, после не очень успешного спектакля экспериментального театрика группы «Фриндж», ставившего пьесу Беккетта «В ожидании Годо». Я тогда только что окончил школу драматического искусства. Мы с Родой встретились на выпивке, которая была устроена после спектакля. Кошмарное мероприятие, но обернулось большой удачей для меня. Мы поговорили. Я предложил ей пообедать вместе на следующей неделе, и она, к моему удивлению, согласилась. После этого мы время от времени с ней встречались – не очень часто, но всегда с удовольствием, во всяком случае, что касается меня. Я же сказал вам – она была моим другом, дорогим другом, и одной из тех, кто меня выручал, когда не было работы в театре, а моя голова не рождала выгодных идей. Она помогала мне не часто и не очень много. Она всегда платила за обед, когда мы встречались. Я не могу объяснить вам так, чтобы вы поняли, и не вижу, зачем мне даже пытаться это делать. Это вас не касается. Я ее любил. Мне необходимо было видеться с ней. Мне нравилось думать, что в моей жизни есть Рода. Я не хочу сказать, что был в нее влюблен, я хочу сказать – я ее любил. Не думаю, что она меня любила, но она обычно встречалась со мной, когда я просил. Тут не было ничего плотского, это не имело отношения к сексу, но это была любовь. А теперь кто-то из этих подонков в Маноре ее убил, и я не уеду отсюда, пока не узнаю – кто. И не собираюсь я больше отвечать на ваши вопросы о ней. Что мы чувствовали, то чувствовали. Это не имеет отношения к тому, почему или как она погибла. А если бы я даже смог объяснить, вы все равно бы не поняли. Вы бы только посмеялись.

Из глаз его полились слезы, поток которых он даже не пытался сдержать. А Бентон сказал:

– Зачем же нам смеяться над любовью? – И подумал: «О Господи, это прозвучало как какой-то кошмарный шлягер: "Зачем же нам смеяться над любовью? Зачем нам, ах, зачем же нам смеяться над любовью?"» Он прямо-таки слышал веселый, пошленький мотив, непрошено зазвучавший у него в голове. Шлягер прекрасно прошел бы на певческом конкурсе «Евровидения». Глядя через стол на опавшее лицо Бойтона, он подумал: «Его чувство – искреннее, но какое это чувство?» – и спросил более мягко: – Вы могли бы рассказать нам, что вы делали с момента вашего приезда в Шеверелл-Манор? Когда это было?

Бойтону удалось взять себя в руки быстрее, чем ожидал Бентон. Глядя в лицо Бойтону, он задавался вопросом, не была ли такая быстрая смена настроений всего лишь актерской демонстрацией широкого спектра эмоций…

– Вечером в четверг, – ответил Бойтон, – примерно в десять часов. Ехал из Лондона на машине.

– Значит, мисс Грэдвин не попросила вас отвезти ее в Манор?

– Нет, не попросила. Да я и не ждал, что попросит. Она любит сама водить машину, не любит, чтобы ее возили. И все равно ей надо было приехать раньше, на осмотр, а я не мог уехать из города до вечера. Я привез с собой немного еды – позавтракать в пятницу, но вообще-то предполагал сделать необходимые покупки в здешнем магазине. Позвонил в Манор – сообщить, что приехал, и узнать про Роду, и мне сказали: она уже спит. Поинтересовался, когда я смогу ее увидеть, и сестра Холланд ответила, что она специально просила не допускать к ней посетителей, так что я не стал настаивать. Я было подумал зайти к своим двоюродным – они тут, рядом, в Каменном коттедже, и свет у них горел, только усомнился, что они так уж будут мне рады, особенно после десяти вечера. С часок посмотрел телевизор и отправился спать. В пятницу, боюсь, я поздно проснулся, так что нет смысла спрашивать, чем я занимался до одиннадцати, потом опять позвонил в Манор, и мне сказали, что операция прошла хорошо и Рода оправляется от наркоза. Мне повторили, что она не желает видеть никаких посетителей. Примерно в два я съел ленч в деревенском пабе, а потом проехался на машине и сделал кое-какие покупки. Потом вернулся сюда и провел здесь весь вечер. В субботу я узнал, что Роду убили, когда увидел, как подъехали полицейские машины, и попытался пройти в Манор. В конце концов мне удалось протиснуться в дверь мимо балды-полицейского, и я ворвался в миленькую маленькую мизансцену, поставленную вашим боссом. Но об этом вы и сами все знаете.

– Скажите, в субботу, в какое-то время, вы заходили в Манор до того, как силой получили туда доступ во второй половине дня? – спросил Бентон.

– Нет. Мне казалось, я достаточно ясно дал это понять.

– Опишите ваши действия с четырех тридцати пополудни в пятницу до того момента в субботу, когда вы узнали про убийство. Меня особенно интересует, выходили ли вы из дома вечером в пятницу. Это очень важно. Вы могли увидеть что-нибудь или кого-нибудь.

– Я же сказал вам, никуда я не выходил, а раз я не выходил, то и не видел ничего и никого. К одиннадцати я был уже в постели.

– Никаких машин? Никто поздно ночью или рано утром в субботу не возвращался на машине?

– Возвращался куда? Я же сказал вам – к одиннадцати я был уже в постели. Я был пьян, если хотите знать. Думаю, если бы танк вломился ко мне в переднюю дверь, я мог бы услышать, но вряд ли смог бы сойти вниз по лестнице.

– Но ведь есть еще вторая половина дня пятницы, после того как вы съели ленч и выпили в «Гербе Крессетов». Разве вы не заходили в коттедж на углу главной улицы, тот, что в глубине, поодаль от дороги, с длинным палисадом? Он называется «Розмари-коттедж»…

– Да, заходил. Там никого не было. Коттедж пуст и на воротах объявление: «Продается». Я надеялся, у хозяев остался адрес человека, который там раньше жил и которого я когда-то знал. Это небольшое, личное, не имеющее значения дело. Я просто хотел отправить ей рождественскую открытку – вот и все. Никакого отношения к убийству это не имеет. Мимо на велосипеде проезжал Мог, явно к своей подружке, чтобы получить ту малость, что она может ему предложить, так что я думаю, это он угостил вас такой пикантной сплетней. Некоторые обитатели этой чертовой деревни просто не умеют держать язык за зубами. Я вам заявляю: это не имело отношения к Роде.

– Мы и не предполагаем, что имело, мистер Бойтон. Но вас просили рассказать о том, что вы делали с момента вашего приезда сюда. Почему же вы не упомянули об этом?

– Забыл, вот почему. Это не имело значения. Ну ладно, я пошел в деревенский паб – съесть ленч. Я никого не видел, и ничего не случилось. Я же не могу помнить каждую мелкую подробность. Я расстроен, сбит с толку. Если вы будете и дальше меня травить, мне придется послать за адвокатом.

– Вы, разумеется, вправе так сделать, если считаете, что это необходимо. А если вы всерьез убеждены, что вас травят, вы без всяких сомнений можете подать официальную жалобу. Возможно, мы захотим еще раз опросить вас – либо здесь, перед вашим отъездом, либо в Лондоне. А пока я предлагаю, чтобы вы как можно скорее дали нам знать, если вдруг припомните какой-либо факт, даже самый малозначительный, о котором забыли нам сообщить.

Они поднялись с мест. И тут Бентон вспомнил, что так и не спросил о завещании мисс Грэдвин. Забыть о таком указании А.Д. было бы серьезным промахом. Разозлившись на себя самого, он заговорил, даже не успев толком подумать:

– Вы сказали, что были близким другом мисс Грэдвин. Возможно, она когда-нибудь сообщала вам по секрету условия ее завещания? Намекала, что вы можете быть одним из ее наследников? Во время вашей последней встречи, например? Когда это было?

– Двадцать первого ноября, в «Айви». Она ни словом не упоминала о завещании. С чего бы вдруг? Завещания – это ведь когда речь заходит о смерти. Она не собиралась умирать. Ее операция не была опасна для жизни. С какой стати мы заговорили бы о завещании? А вы что, хотите сказать, что вы его видели?

Вот теперь в его возмущенном тоне можно было безошибочно расслышать нотки полустыдливого любопытства и надежды. Но Бентон равнодушно ответил:

– Да нет, не видели. Я просто подумал…

Бойтон не пошел проводить их до двери: они оставили его сидящим у стола, с головой, опущенной на руки. Закрыв за собой садовую калитку, они вместе направились к Старому полицейскому коттеджу. Бентон спросил:

– Ну, так что вы о нем думаете?

– Да что-то не больно хорошо, сержант. Не такой уж он умный, верно? И злобный к тому же. Но как убийцу я его не представляю. Если бы он хотел убить мисс Грэдвин, зачем ему за ней сюда-то ехать? У него было бы гораздо больше возможностей в Лондоне. И не представляю, как он мог бы это сделать без соучастника.

– Возможно, сама Грэдвин, – предположил Бентон, – открыла ему дверь, впустив, как она думала, для конфиденциального разговора. Но в день собственной операции? Совершенно необычно. Он испуган, это несомненно, но он еще и возбужден. И зачем он здесь остается? У меня такое чувство, что он солгал насчет важного вопроса, который хотел обсудить с Родой Грэдвин. Согласен с вами – его трудно представить убийцей, но ведь это относится ко всем и каждому в Маноре. И мне кажется, он солгал про завещание.

Дальше они шли молча. Бентон думал о том, не слишком ли много он сказал Уоррену. К.-Д. Уоррену, должно быть, приходится нелегко, размышлял он, он стал как бы членом их команды и в то же время остается сотрудником другого подразделения. Только постоянные члены спецгруппы принимали участие в вечерних обсуждениях, но К.-Д. Уоррен, возможно, скорее чувствовал облегчение, а не огорчение из-за того, что в них не участвовал. Он еще раньше говорил Бентону, что в семь часов, если его специально не задерживают, он едет домой в Уэрем – к жене и четверым детям. В целом он своими действиями доказал, чего он стоит, он нравился Бентону, ему было легко с ним, и он отлично себя чувствовал, когда этот широкоплечий, мускулистый гигант, под два метра ростом, шагал с ним рядом. Кроме того, Бентон был лично заинтересован в том, чтобы способствовать благополучию семейного существования Уорренов: жена Малколма происходила из Корнуолла, и в это утро Уоррен приехал в Манор с шестью корнуоллскими пирожками,[29] замечательно вкусными и сочными.

3

Пока они ехали на север, Дэлглиш почти не разговаривал. Это вовсе не было необычно, и Кейт не испытывала неловкости из-за его молчания: ехать в машине с Дэлглишем в согласном молчании всегда доставляло ей редкостное, глубоко личное удовольствие. Подъезжая к окраине Драфтон-Кросса, она сосредоточилась на том, чтобы точно указывать дорогу и задолго до поворота предупреждать о нем, и стала обдумывать предстоящее собеседование со священником. Дэлглиш не стал звонить преподобному Кёртису, чтобы предупредить о приезде: это вряд ли было так уж необходимо, поскольку в воскресный день священника всегда можно найти – если не в храме и не дома, то наверняка где-то в приходе. А неожиданный приезд всегда дает некоторое преимущество.

Адрес, который они искали, – дом № 2 по Балаклава-Гарденс; эта широкая улица начиналась от пятого поворота с Марленд-Вэй и шла к центру города. На шоссе вовсе не был заметен воскресный покой. Движение было напряженным: легковые машины, фургоны, доставляющие товары, целая череда автобусов заполняли блестящую от влаги дорогу. Скрежещущий шум постоянно врывался диссонирующей нотой в непрерывно повторяющийся рев рождественской песни о «Рудольфе, красноносом северном олене», перемежающейся с первыми строфами наиболее известных рождественских гимнов. Не было сомнений в том, что в центре города Винтерфест – зимний праздник – отмечается должным образом официальными муниципальными украшениями, но здесь, в окрестностях менее привилегированного шоссе, владельцами местных магазинов и кафе предпринимались индивидуальные и несогласованные усилия: промокшие под дождем бумажные фонарики, выцветшие полотнища, раскачивающиеся гирлянды лампочек, мигающих то красным, то зеленым, то желтым светом, и, изредка, скупо украшенная елка – все это походило не столько на праздник, сколько на попытку защититься от отчаяния. Сквозь залитые дождем окна машины лица покупателей, казалось, истаивают, бесплотные, словно лица растворяющихся в воздухе привидений.

Всматриваясь сквозь завесу дождя, не перестававшего лить в течение всей поездки, они ехали по главной улице пригорода, ничем не отличающегося от любого из далеко не процветающих захолустных пригородов, не столько лишенного собственных черт, сколько представляющего собой аморфное смешение старого и нового, запущенного и обновляемого. Ряды мелких магазинчиков прерывались жилыми высотками, стоящими поодаль от дороги, за оградой, а недлинный рядок хорошо содержащихся и явно построенных в восемнадцатом веке домов неожиданно и нелепо контрастировал с кафе, продававшими готовую еду навынос, букмекерскими конторами и кричаще раскрашенными вывесками. Прохожие, сгорбившиеся из-за проливного дождя и втянувшие головы в плечи, бродили, как казалось, без определенной цели или стояли, укрывшись под магазинными навесами, глядя на проезжающие машины. Только матери, катившие перед собой детские коляски, обернув прозрачным пластиком их складной верх, двигались с отчаянной и целенаправленной энергией.

Кейт боролась с депрессией, окрашенной чувством вины, которая всегда охватывала ее при виде жилых высоток. Именно в таком высоком, закопченном, прямоугольном ящике – памятнике надеждам властей и безнадежности людей – она родилась и выросла. С самого детства ее главным побуждением было вырваться оттуда, бежать от неизбывного запаха мочи на лестнице, от вечно сломанного лифта, от граффити, вандализма, от грубых голосов. И ей это удалось. Она уговаривала себя, что, вероятно, жизнь в таких высотках стала теперь лучше, даже в старой части города, однако она не могла проезжать мимо, не ощутив, что в результате ее личного освобождения что-то бывшее неотъемлемой частью ее существа оказалось не столько отвергнутым, сколько преданным.

Никто не мог бы проехать мимо церкви Святого Иоанна. Она стояла слева от дороги – большой викторианский храм с господствующим над зданием шпилем, на углу Балаклава-Гарденс. Интересно, как здешние прихожане ухитряются поддерживать это закоптившееся архитектурное уродство? – подумала Кейт. Это явно давалось им с трудом. На высокой афишной доске перед калиткой была укреплена раскрашенная конструкция, напоминающая термометр, которая сообщала, что осталось собрать еще триста пятьдесят тысяч фунтов, а под этим сообщением – слова: «Пожалуйста, помогите спасти нашу церковь!» Стрелка, указывающая на цифру «сто двадцать три тысячи», выглядела так, словно она уже довольно долгое время оставалась неподвижной.

Дэлглиш подъехал к церкви и быстро прошел к входу – посмотреть на доску объявлений. Снова садясь в машину, он сказал:

– Ранняя обедня – в семь, обедня – в десять тридцать. Вечерня – в шесть, исповеди с пяти до семи по понедельникам, средам и субботам. Если повезет, застанем его дома.

Кейт благодарила судьбу, что этот опрос ей не нужно проводить вместе с Бентоном. Долголетняя практика допроса самых разных подозреваемых приучила ее не только к принятой методике, но и в случае необходимости к ее изменению прямо на месте, с учетом широкого разнообразия характерных личностных черт допрашиваемого. Она понимала, когда следует проявить мягкость и чуткость, а когда они могут быть приняты за слабость. Она научилась никогда не повышать голос и не отводить глаза. Но этого подозреваемого – если он окажется таковым – ей будет вовсе не легко опрашивать. Разумеется, трудно представить себе священника в роли подозреваемого в убийстве, но ведь тут могут выясниться какие-то постыдные, хотя и не столь ужасающие причины для того, чтобы он остановился посреди ночи в этом отдаленном и пустынном месте. И как положено его называть в этих обстоятельствах? Кто он? Викарий, ректор, англиканский священник, неангликанский, пастор, кюре? Надо ли обращаться к нему «святой отец»? Она слышала разные обращения в разное время к разным лицам, но всяческие тонкости и, по правде говоря, истинное приятие религии ее страны были не для нее. Утренние собрания в ее средней школе, в старой части города, были всегда намеренно многонациональными, о христианстве упоминалось лишь изредка. То немногое, что она знала о государственной церкви страны, было неосознанно воспринято ею из архитектуры и литературы, а также благодаря картинам, увиденным в крупных музеях и галереях. Она знала о себе, что умна и сообразительна, что жизнь и люди ей интересны, но работа, которую она любила, в основном удовлетворяла ее интеллектуальные запросы. Ее личная вера в честность, доброту, смелость и правдивость в отношениях между людьми не имела под собой мистической основы, да и не нуждалась в ней. Ее бабушка, с такой неохотой ее воспитывавшая, дала ей только один совет в отношении религии, который Кейт даже в том юном возрасте – ей было восемь лет – сочла бесполезным.

Она тогда спросила: «Ба, ты в Бога веришь? – Что за дурацкий вопрос! Незачем раздумывать про Бога в твоем возрасте. Про Бога только одно надо запомнить: будешь умирать, позови священника. Он позаботится, чтоб все с тобой в порядке было. – А вдруг я не буду знать, что умираю? – Люди обычно знают. Ну, у тебя еще будет время о Боге подумать и голову такими вопросами забивать».

Впрочем, в настоящий момент ей не надо было забивать себе голову. А.Д. ведь сын священника, и ему уже приходилось опрашивать пасторов. Кто мог бы лучше его справиться с преподобным Майклом Кёртисом?

Они свернули на Балаклава-Гарденс. Если тут когда-нибудь и были сады, то сейчас от них остались лишь отдельные деревья. На улице еще сохранилось довольно много из длинного ряда террасных домов, однако дом, который они искали, и четыре-пять зданий, что высились за ним, оказались новыми квадратными строениями из красного кирпича. Дом № 2 был больше всех по размеру, с гаражом с левой стороны и с небольшой лужайкой впереди, в центре которой размещалась клумба. Ворота гаража были открыты, в нем стоял темно-синий «форд-фокус» с регистрационным номером W-341 YDG.

Кейт позвонила в дверь. Прежде чем кто-нибудь ответил на звонок, они услышали женский голос, зовущий кого-то, и громкий детский крик. Через некоторое время раздался звук поворачиваемых в замке ключей, и дверь отворилась. Перед ними стояла молодая женщина, миловидная и очень светловолосая. На ней были брюки и широкая блуза, на правом бедре у нее сидел ребенок, а по обеим сторонам за ее брючины цеплялись двое малышек, недавно начавших ходить, – явно близняшки. Они были миниатюрными копиями матери – каждая с таким же круглым личиком, пшеничного цвета волосами, подстриженными челкой, и большими, широко раскрытыми глазами, без смущения уставившимися на незнакомцев оценивающим взглядом.

Дэлглиш извлек из кармана свое удостоверение.

– Миссис Кёртис? Я – коммандер Дэлглиш из Столичной полиции, а это – детектив-инспектор Кейт Мискин. Мы приехали повидать вашего мужа.

Она выглядела очень удивленной.

– Из Столичной полиции? Это что-то новое. Здесь у нас время от времени появляются полицейские, но только местные. Молодежь из высоток порой устраивает неприятности. Они неплохие ребята – здешние полицейские, я хочу сказать. Ну, как бы то ни было, входите в дом. Извините, что заставила вас ждать, но у нас тут замки с двойной защитой. Это ужасно, я знаю, но на Майкла за этот год уже дважды нападали. Нам даже пришлось убрать вывеску, что это – пасторский дом. – И она позвала тоном, в котором не звучало ни ноты беспокойства: – Майкл, дорогой, тут к тебе из Столпола приехали.

Преподобный Майкл Кёртис вышел к ним в облачении, с обмотанным вокруг горла старым университетским шарфом. Кейт обрадовалась, когда миссис Кёртис закрыла за ними входную дверь. В доме было поразительно холодно. Преподобный Кёртис подошел к ним и довольно рассеянно поздоровался. Он выглядел старше своей жены, но, возможно, был не настолько старше, насколько выглядел, его худая, чуть ссутулившаяся фигура разительно отличалась от ее пышущей здоровьем миловидности. Его каштановые волосы, подстриженные монашеской челкой, уже начали седеть, однако взгляд добрых глаз был внимательным и острым, а рукопожатие, когда он здоровался с Кейт, крепким и уверенным. Одарив жену и детей взглядом, полным удивленной любви, он указал на дверь за своей спиной:

– Может быть, пройдем в кабинет?

Комната оказалась больше, чем Кейт ожидала, две балконные двери выходили в небольшой сад. Никаких попыток ухаживать за цветами или подстригать траву здесь явно не предпринимали: все небольшое пространство сада было отдано детям – стояла лесенка для лазания, песочница и качели. Повсюду на траве валялось множество игрушек. В кабинете пахло книгами и, как показалось Кейт, чуть-чуть ладаном. Здесь стоял заваленный бумагами и книгами письменный стол, к стене был придвинут другой – обычный стол, на котором расположились стопки книг и журналов, в современном камине с газовым обогревателем сейчас была включена лишь одна горелка, а справа от письменного стола находилось распятие со стоящей перед ним скамеечкой для преклонения колен. Перед камином они увидели два довольно потертых мягких кресла.

– Я думаю, эти два кресла могут быть вам удобны, – сказал преподобный Кёртис.

Он сел у письменного стола, развернул вращающееся кресло в их сторону и сложил руки на коленях. Судя по выражению лица, он был несколько озадачен, но вовсе не обеспокоен.

– Мы хотели расспросить вас о вашем автомобиле, святой отец, – сказал Дэлглиш.

– О моем старом «форде»? Не думаю, что его могли взять и использовать для совершения какого-нибудь преступления. Для своего возраста он вполне надежен, но передвигается не так уж быстро. Не могу поверить, что его использовали с дурными намерениями. Как вы, вероятно, заметили, он стоит у меня в гараже. И он в полном порядке.

– Его заметили в пятницу, поздно вечером, – объяснил Дэлглиш, – вблизи места, где было совершено тяжкое преступление. Я надеюсь, что тот, кто вел машину, мог увидеть что-то такое, что могло бы помочь нашему расследованию. Возможно, другую машину, припаркованную поблизости, или кого-то, кто подозрительно себя вел. Вы сами были в Дорсете вечером в пятницу, святой отец?

– В Дорсете? Нет, я был здесь, на собрании приходского церковного совета – в пятницу, с пяти часов вечера. Случилось так, что в тот вечер на моей машине ездил не я. Я одалживал ее приятелю. Он отдал свой автомобиль в сервисный центр – подремонтировать и пройти обязательную для старых машин ежегодную проверку, а у него была назначена срочная встреча, которую он никак не мог отменить. Вот он и спросил, нельзя ли ему взять мой «форд». А я сказал, что в крайнем случае, если меня вызовут, поеду на велосипеде жены. Я совершенно уверен, что он будет рад вам всячески помочь.

– А в какое время он вернул вам машину?

– Должно быть, вчера утром, очень рано, еще до того, как мы с женой встали. Я помню, что «форд» был уже в гараже, когда я уходил из дома к ранней обедне – к семи часам. Он оставил записку с благодарностью на приборной панели и залил в бак бензин. Я знал, что он так и сделает, он всегда очень внимателен. Вы говорите – Дорсет? Это не близкий путь. Думаю, если бы он заметил что-то подозрительное или стал свидетелем происшествия, он бы мне позвонил, чтобы рассказать об этом. Но мы с ним фактически не разговаривали с его возвращения.

– Любой человек, оказавшийся вблизи места преступления, может владеть важной информацией, – возразил Дэлглиш, – не понимая, насколько она важна. В тот момент это могло вовсе не показаться подозрительным или необычным. Может быть, вы дадите нам его имя и адрес? Если он живет где-то здесь, мы сэкономили бы время, повидав его сегодня же.

– Это директор средней школы Драфтон-Кросса – Стивен Коллинзби. Вы можете застать его сейчас в школе. Он обычно уходит туда по воскресеньям, во второй половине дня, чтобы спокойно подготовить все к новой неделе занятий. Я сейчас напишу вам адрес. Это совсем рядом. Вы могли бы и пешком туда дойти, если захотите оставить машину здесь. У нас на въездной аллее с ней ничего не случится.

Снова повернувшись вместе с креслом к столу, он вытянул левый ящик и, порывшись там некоторое время, отыскал чистый лист бумаги и принялся писать. Аккуратно его сложив и вручив Дэлглишу, он сказал:

– Коллинзби – наш местный герой. Впрочем, теперь он вроде бы стал даже героем всей страны. Вы, может быть, про него читали в какой-нибудь из газет или по телевизору видели программу по просвещению и воспитанию с его участием? Он – человек просто блестящий. Совершенно помешан на Драфтон-Кросской школе. Тут все основано на принципах, которые, как я себе представляю, большинство людей разделяют, но никто, кроме него, не способен осуществить. Он убежден, что каждый ребенок наделен каким-нибудь талантом, умением или интеллектуальными способностями, которые могут изменить к лучшему всю его жизнь, и что задача школы – открыть в нем и воспитать эти качества. Конечно, он нуждается в помощи, и он втянул в это дело всю нашу общественность, особенно родителей. Я – член попечительского совета школы, так что и я делаю что могу. Даю уроки латыни здесь, дома, двум мальчикам и двум девочкам, раз в две недели. Мне в этом помогает жена нашего органиста – она заполняет мои пробелы. В программе школы латыни нет. Ребята приходят, потому что хотят знать этот язык, и заниматься с ними – не просто большое удовольствие, это еще и польза мне самому. А один из наших церковных старост вместе с женой возглавляет шахматный клуб. У них в клубе есть мальчишки, обладающие истинным талантом к этой игре и огромным энтузиазмом. Причем это те мальчишки, о которых никто никогда и подумать не мог, что с ними удастся чего-нибудь добиться. А если ты стал чемпионом школы, да еще с надеждой сыграть в чемпионате графства, тебе уже не надо добиваться уважения, нося нож в кармане. Простите, что я так разболтался, но с тех пор, как я познакомился со Стивеном Коллинзби и стал членом попечительского совета школы, меня очень интересует школьное обучение и воспитание. И это ведь так ободряет, когда что-то хорошее происходит, несмотря ни на что. Если у вас найдется время поговорить со Стивеном о школе, думаю, вас просто захватят его идеи.

Они все уже поднимались со своих мест, когда преподобный Кёртис произнес:

– Ох, простите меня! Боюсь, я совершенно пренебрег своими обязанностями. Не останетесь ли вы выпить чаю или, может быть, кофе? – Он растерянно огляделся вокруг, словно ожидая, что эти напитки вдруг материализуются из воздуха. – Моя жена может… – Он направился к двери, готовый ее позвать.

Но его остановил Дэлглиш:

– Спасибо, святой отец, но мы должны ехать. Думаю, мы все-таки заберем свою машину. Нам может понадобиться спешно возвращаться. Спасибо, что согласились встретиться с нами, и благодарю вас за помощь.

Они уже сидели в машине, пристегнув ремни, когда Дэлглиш развернул листок бумаги и протянул его Кейт. Отец Кёртис начертил для них аккуратную и подробную схему пути, со стрелками, указывающими расположение школы. Кейт понимала, почему А.Д. решил ехать, а не идти пешком. Что бы ни выяснилось в результате опроса, разумнее было не возвращаться в дом священника, чтобы не подвергаться риску отвечать на нежелательные вопросы отца Кёртиса.

Помолчав с минуту и почувствовав настроение Дэлглиша, Кейт спросила, зная, что он ее поймет:

– Вы думаете, это может плохо обернуться, сэр? – Она имела в виду – плохо не для них, а для Стивена Коллинзби.

– Да, Кейт, думаю – может.

4

Они уже свернули в грохот и плотное движение Марленд-Вэя. Путь был непростым, и Кейт не разговаривала, только указывала Дэлглишу направление, пока наконец он не одолел нужный поворот у второго светофора, и они оказались на более спокойной дороге.

– Как вы думаете, сэр, отец Кёртис позвонит ему, сказать, что мы к нему едем?

– Да. Он человек умный. К тому времени, как мы ушли, он скорее всего уже сопоставил некоторые приводящие в замешательство факты, участие Столпола, наш с вами статус: почему вдруг коммандер и детектив-инспектор, если это – рутинное расследование? Плюс возвращение машины рано утром и молчание его приятеля.

– Но он явно еще не знает об убийстве.

– Узнает, когда прочтет завтрашние газеты или послушает новости. И даже тогда, я думаю, он вряд ли заподозрит Стивена Коллинзби. Но он понимает, что его друг может оказаться в беде, потому-то и постарался выдать нам полную информацию о том, как он преобразил местную школу. Это впечатляющие показания.

Кейт поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос. Она знала, что Дэлглиш относится к ней с уважением, и думала, что он даже испытывает к ней привязанность. За многие годы совместной работы она приучила себя сдерживать свои эмоции. Но хотя сутью этих эмоций, как она всегда понимала, была безнадежная любовь к нему, и это чувство по-прежнему жило в ней и будет жить всегда, оно не давало ей права на его ум и душу. Существовал целый ряд вопросов, которые лучше всего не задавать. Но был ли ее новый вопрос из этого ряда?

После молчания, во время которого она не сводила глаз со схемы отца Кёртиса, она спросила:

– Вы ведь знали, сэр, что он предупредит своего друга, но не сказали ему, чтобы он этого не делал?…

– У него в душе, должно быть, не меньше пяти минут шла борьба и без того, чтобы я осложнил ему ситуацию. Наш подозреваемый не собирается бежать.

Еще один поворот. Отец Кёртис оказался слишком оптимистичным, описав школу, как расположенную «совсем рядом». Или дело было в бесчисленных поворотах, в сдержанности ее спутника, в собственных опасениях Кейт по поводу предстоящего опроса, и поэтому поездка показалась ей такой долгой?

Но вот – афишная доска. Кто-то начертал на ней потеками черной краски: «В ИНТЕРНЕТЕ – ДЬЯВОЛ!» Под этой надписью, более аккуратно выписанная, шла строка: «НЕТ НИ ДЬЯВОЛА, НИ БОГА!» Еще ниже – новая надпись, теперь уже красными буквами: «БОГ ЖИВ! См. КНИГУ ИОВА». Это заявление вело к завершающему: «А ПОШЛИ ВЫ ВСЕ НА!..»

– Вполне обычное завершение теологического диспута, но оно редко облекается в столь неприкрыто грубую форму, – заметил Дэлглиш. – Думаю, это и есть школа.

В дальнем конце просторной асфальтовой площадки для игр, окруженной высокой оградой, Кейт увидела викторианское здание из узорного кирпича, облицованное камнем. К ее удивлению, ворота площадки не были заперты. К главному зданию примыкал другой дом – уменьшенная копия первого, но изобильнее украшенная – произведение явно того же архитектора. Их соединял коридорный рукав, очевидно, построенный позднее. Здесь тоже была сделана попытка компенсировать малый размер украшениями. Ряды окон главного здания и четыре ступени из резного камня вели к грозной на вид двери, которая быстро открылась на их звонок, заставив Кейт заподозрить, что директор школы их поджидал. Она увидела перед собой человека чуть моложе средних лет, в очках, почти такого же высокого, как Дэлглиш. На нем были широкие старые брюки и джемпер с кожаными заплатами на локтях. Он спросил:

– Вы сможете подождать минутку? Я запру ворота площадки. Там звонка нет, так что я понадеялся, что вы сами найдете вход.

Через минуту Коллинзби уже снова был с ними.

Он молчал, пока Дэлглиш показывал ему свое удостоверение и представлял Кейт, потом коротко сказал:

– Я вас ждал. Поговорим у меня в кабинете.

Идя за ним через скудно обставленный вестибюль, а затем по терраццовому полу[30] вдоль длинного коридора, Кейт словно вернулась в свою старую среднюю школу: здесь так же слабо, почти нереально пахло бумагой, ребячьими телами, краской и чистящими средствами. Но мелом не пахло. Разве учителя теперь мелом совсем не пользуются? Классные доски уступили место компьютерам, даже в начальной школе. Однако, заглядывая в немногие открытые двери, она не увидела классов. Вероятно, теперь в бывшем доме директора размещались его кабинет и комнаты для проведения семинарских занятий, а также для школьной администрации. Ясно было, что Коллинзби на территории школы не живет.

Он отступил в сторону, давая им пройти в комнату в самом конце коридора. Это помещение служило одновременно и кабинетом, и комнатой для совещаний, и гостиной. Здесь перед окном стоял длинный прямоугольный стол с шестью стульями, книжные стеллажи у левой стены доходили почти до потолка, справа расположился письменный стол директора с его рабочим креслом, а перед ним – два стула. Одна стена комнаты была увешана школьными фотографиями: шахматный клуб, ряд улыбающихся физиономий и перед ними – шахматная доска, а капитан гордо держит в руке небольшой серебряный приз; футбольная команда; команда пловцов; оркестр; актеры рождественской пантомимы, и сцена из спектакля – похоже, из «Макбета». Разве не всегда это бывает именно «Макбет» – краткий, достаточно кровавый, не слишком трудный для заучивания? Открытая дверь позволяла мельком увидеть что-то вроде небольшой кухни. Чувствовался запах кофе.

Коллинзби выдвинул из-за стола два стула и сказал:

– Я так понимаю, что это – официальный визит. Может быть, сядем здесь?

Он сел во главе стола, так что Дэлглиш оказался по правую его руку, Кейт – по левую. Теперь Кейт могла посмотреть на него более внимательно, хотя и довольно беглым взглядом. У него было хорошее лицо, чуткое, с твердой линией подбородка, лицо из тех, что видишь по телевизору в рекламе, предназначенной внушить доверие к хвалебной речи актера, повествующего о превосходстве именно этого банка над его конкурентами, или убедить зрителей, что именно этот автомобиль, который им совершенно не по карману, обязательно вызовет зависть их соседей. Он выглядел моложе, чем ожидала Кейт, вероятно, благодаря неформальной домашней одежде, и даже мог бы, как ей подумалось, проявить некоторую спокойную беззаботность, свойственную молодости, если бы не казался таким утомленным. Его серые глаза, на миг встретившие ее взгляд и сразу же обратившиеся в сторону Дэлглиша, буквально застилала усталость. Но, когда он говорил, голос его звучал на удивление молодо.

– Мы проводим расследование по делу о смерти при подозрительных обстоятельствах, – начал Дэлглиш. – В доме в Сток-Шеверелле – это в Дорсете – была убита женщина. «Форд-фокус» с регистрационным номером W-341 YDG видели припаркованным вблизи этого дома, между одиннадцатью тридцатью пятью и одиннадцатью сорока, в тот вечер, когда эта женщина погибла. Это произошло в прошедшую пятницу, 14 декабря. Нам сказали, что вы одалживали машину как раз в эту дату. Это вы вели тогда машину? И находились ли в Сток-Шеверелле?

– Да. Я там был.

– При каких обстоятельствах, мистер Коллинзби?

И тут вдруг Коллинзби встряхнулся. Он заговорил, обращаясь к Дэлглишу:

– Я хочу сделать заявление. Пока еще – не официальное заявление, хотя я понимаю, что со временем это придется сделать. Я просто хочу объяснить вам, почему я там оказался, и рассказать об этом сейчас так, как события приходят мне на ум, не заботясь о том, как все это прозвучит и какой возымеет эффект. Я понимаю – у вас возникнут вопросы, и я постараюсь на них ответить, но было бы полезнее, если бы я смог рассказать всю правду без того, чтобы меня прерывали. Я собирался сказать… рассказать обо всем, что произошло, своими словами… Но впрочем, какие же еще слова могут у меня быть?

– Скорее всего это и есть самый лучший способ начать, – заметил Дэлглиш.

– Попытаюсь не слишком растягивать свою историю. Она усложнилась, но по сути своей она очень проста. Не стану вдаваться в детали, рассказывая о моем детстве, о родителях, о том, как меня воспитывали. Скажу только, что с самого детства хотел преподавать. Я получил стипендию в средней классической школе, а потом – большой грант графства на обучение в Оксфорде. Изучал историю. Закончив Оксфорд, я был принят в Лондонский университет, чтобы пройти курс подготовки преподавателей, дающий возможность получить диплом преподавателя. Это заняло у меня год. Получив диплом, я решил, что прежде, чем искать работу, мне нужно с годик отдохнуть. Я чувствовал, что слишком долго дышал воздухом учебных аудиторий, что мне необходимо попутешествовать, испытать на себе, как живет окружающий мир, встретиться с людьми разных профессий, из разных кругов общества, прежде чем я начну преподавать. Простите, я забегаю вперед. Нам надо вернуться к тому времени, когда я поступил в Лондонский университет.

Мои родители всегда были бедны – не так, чтобы отчаянно бедны, но каждый фунт был на учете, – и если мне нужны были деньги, я должен был их копить, либо откладывая из гранта, либо работая в каникулы. Так что, когда я переехал в Лондон, мне нужно было найти какое-нибудь дешевое жилье. Центральная часть города была мне явно не по карману, надо было искать что-то поотдаленнее. Один из моих друзей, поступивший в Лондонский университет годом раньше, снимал комнату в Гидиа-Парке – эссекском пригороде Лондона, и предложил мне поискать там. И вот когда я ездил к нему, я увидел на стене табачной лавки объявление о комнате для студента в Силфорд-Грине, всего двумя остановками дальше по восточно-лондонской ветке. В объявлении был указан номер телефона, так что я позвонил и поехал в тот дом. Это была отдельная половина дома для одной семьи, занимал ее портовый рабочий по имени Стэнли Бил, его жена и две дочери – Шерли, которой тогда исполнилось одиннадцать, и ее младшая сестра, восьмилетняя Люси. Еще с ними жила бабушка, мать матери. На самом деле места для жильца в доме не было. Бабушке приходилось спать в одной, правда, довольно большой, комнате с двумя девочками, а мистер и миссис Бил занимали вторую спальню, в задней части дома. Мне выделили самую маленькую комнату, тоже в задней части дома. Но это было дешево, близко от станции, поездка в Лондон занимала мало времени и не представляла затруднений, а я был в отчаянном положении. Однако уже первая неделя оправдала мои худшие опасения. Муж и жена постоянно кричали друг на друга, бабушка – вечно недовольная, неприятная старая женщина, явно раздраженная тем, что ей приходится заниматься воспитанием детей, жаловалась, как только мы с ней встречались, на все на свете: на свою пенсию, на местный совет, на частое отсутствие дочери, на мелочные требования зятя, чтобы она участвовала в расходах на свое содержание. Поскольку я проводил почти весь день в Лондоне да еще долго задерживался в университетской библиотеке, мне удавалось избегать наихудших семейных диспутов. Через две недели после моего переезда к ним, в результате яростной ссоры, от которой сотрясался весь дом, Бил наконец ушел. Я мог бы сделать то же самое, если бы не младшая девочка – Люси.

Он замолк. Молчание все длилось, но никто не произносил ни слова. Он поднял голову и посмотрел на Дэлглиша. Кейт мучительно было видеть невыносимую боль в его глазах. А Коллинзби продолжал:

– Как смогу я описать ее вам? Как смогу заставить вас понять? Люси была очаровательным ребенком. Она была красива, но обладала чем-то гораздо большим, чем красота. Она была грациозна, нежна, отличалась тонкой восприимчивостью. Я стал рано возвращаться домой, чтобы заниматься у себя в комнате и чтобы Люси могла перед сном приходить ко мне. Она обычно стучала в мою дверь и заходила посидеть тихонько и почитать, пока я работал. Я стал приносить с собой книги, и когда я переставал работать, я готовил себе кофе, а ей подогревал молоко, и мы разговаривали. Я старался отвечать на ее вопросы. Мы говорили о книге, которую она прочла. Я и сейчас вижу ее перед собой. Ее одежда выглядела так, словно ее мать отыскала эти тряпки на благотворительном базаре: длинные летние платья посреди зимы, а поверх них – бесформенный джемпер на пуговицах, короткие носки, босоножки. Если ей и было холодно, она никогда об этом не говорила. Иногда в выходные дни я спрашивал у ее матери разрешения взять ее с собой в Лондон – в музей или в художественную галерею. Проблем с этим никогда не бывало, она только рада была, что дочь не будет болтаться у нее под ногами, особенно если она приводила к себе мужчин. Я, разумеется, понимал, что происходит, но ведь это меня не касалось. Я не стал бы жить в этом доме, если бы не Люси. Я ее любил.

И снова воцарилось молчание. Потом он сказал:

– Я знаю, о чем вы собираетесь спросить. Было ли в наших отношениях что-то сексуальное? Могу лишь сказать, что сама мысль об этом была бы для меня кощунством. Я никогда к ней не прикасался с такой мыслью. Но это была любовь. А разве в любви не всегда присутствует что-то физическое? Не сексуальное, но физическое? Наслаждение красотой и грациозностью того, кого любишь? Видите ли, я же – директор школы. Я знаю все вопросы, которые мне зададут: «Совершали ли вы какие-нибудь неподобающие действия?» Как может человек ответить на такой вопрос в наш век, когда даже обнять за плечи плачущего ребенка считается неподобающим? Нет, я никогда не совершал неподобающих действий, но кто же мне поверит?

И снова – долгое молчание. Минуту спустя Дэлглиш спросил:

– Все это время Шерли Бил, теперь носящая имя Шарон Бейтман, жила в том же доме?

– Да. Она – старшая сестра Люси – была трудной, угрюмой, необщительной девочкой. Невозможно было поверить, что они – сестры. У нее была огорчительная привычка пристально смотреть на тебя: просто смотреть, ничего не говоря, этаким осуждающим взглядом, скорее взрослым, чем детским. Думаю, мне следовало понять, что она несчастлива… впрочем, должно быть, я это понимал… но чувствовал, что не в силах этому помочь. Я как-то предложил Люси, когда собирался повезти ее в Лондон, посмотреть Вестминстерское аббатство, взять Шерли с нами, если она захочет. Люси сказала: «Да, пригласите ее». Я так и сделал. Не могу припомнить, какой ответ я получил. Что-то вроде того, что она не хочет ехать в этот занудный Лондон смотреть занудное аббатство с занудным мной. Но я знаю, что почувствовал облегчение: ведь я заставил себя пригласить Шерли, а она отказалась. После этого мне незачем было больше беспокоиться. Думаю, мне следовало понять, что она чувствует: пренебрежение, отверженность. Но мне было двадцать два года, и я был недостаточно чуток, чтобы распознать ее боль или справиться с этой болью.

Теперь вмешалась Кейт. Она возразила:

– Разве на вашей ответственности было справляться с ее болью? Вы же не отец ей. Если дела в семье шли неладно, это были их личные проблемы.

Коллинзби повернулся к ней, кажется, даже с облегчением:

– Именно так я себе теперь и говорю. Но не знаю, верю ли в это сам. Жизнь в этом доме не была спокойной для их семьи – ни для кого из них. Если бы не Люси, я подыскал бы себе другое жилье. Из-за нее я оставался там до конца учебного года. После получения диплома преподавателя я решил отправиться в давно запланированное путешествие. Я никогда до тех пор не бывал за границей, если не считать школьной экскурсии в Париж во время каникул. Так что прежде всего я выбрал места вполне очевидные: Рим, Мадрид, Вена, Сиена, Верона, а потом – Индия и Шри-Ланка. Поначалу я посылал Люси открытки, иногда по две в неделю.

– Вполне вероятно, – заметил Дэлглиш, – что она так и не получила ни одной из них. Мы полагаем, что ваши открытки перехватывала Шерли. Их нашли: они были разрезаны пополам и захоронены у Камней Шеверелла.

Он не стал объяснять, что это за камни. «Но, – подумала Кейт, – разве требовалось это делать?»

– Через некоторое время я перестал посылать открытки, решив, что Люси либо забыла обо мне, либо слишком занята своей школьной жизнью; что мое влияние могло оказаться для нее важным на какое-то время, но не очень продолжительным. Но ужасно вот что: в каком-то смысле я почувствовал облегчение. Мне нужно было делать карьеру, строить свою жизнь, а Люси могла внести в эту жизнь не только радость, но и ответственность. И я искал взрослой любви… разве не все мы в юности этого ищем? Об убийстве я узнал, когда был в Шри-Ланке. В первый миг шок и ужас были так сильны, что мне стало дурно – физически дурно. И конечно, я горевал о девочке, которую так любил. Однако позднее, когда я вспоминал про год, проведенный с Люси, он казался мне сном, и горе мое становилось менее конкретным, превращаясь в скорбь обо всех детях, с которыми плохо обращаются, которых убивают, в печаль о гибели невинности. Возможно, потому, что у меня теперь был свой ребенок. Я не послал соболезнования матери и бабушке Люси. Я никому не упоминал о том, что знал это семейство. Я не чувствовал совершенно никакой ответственности за ее смерть. У меня не было этого чувства. Я все же испытывал некоторый стыд и сожалел, что не попытался поддерживать с ними связь, но это скоро прошло. Даже когда я вернулся в Англию, полиция не разыскала меня, чтобы допросить. Да и с чего бы? Шерли призналась в убийстве, улики были неопровержимы. Единственное объяснение, какое смогли от нее получить, было, что она убила Люси потому, что сестра была слишком хорошенькая.

С минуту все молчали. Потом Дэлглиш спросил:

– Когда Шерли Бил связалась с вами?

– Тридцатого ноября я получил от нее письмо. По-видимому, она смотрела телевизионную программу о среднем образовании, в которой я участвовал. Она меня узнала и записала название школы, где я работал. Где и сейчас работаю. В письме просто говорилось, что она меня помнит и по-прежнему любит и что ей необходимо со мной повидаться. Она сообщила, что работает в Шеверелл-Маноре, объяснила, как туда проехать, и предложила встретиться. Письмо меня ужаснуло. Я не мог себе даже представить, что она имеет в виду, говоря, что по-прежнему меня любит. Она никогда меня не любила, не выказывала ни малейшего признака привязанности ко мне, да и я к ней. Я поступил как человек слабый и неразумный. Я сжег письмо и постарался забыть о том, что вообще его видел. Разумеется, это было абсолютно безнадежно. Через десять дней она снова мне написала. На этот раз в письме содержалась угроза. Она сообщала, что должна увидеться со мной и что, если я не приеду, она нашла человека, который сообщит всему миру, как я ее отверг. Я и сейчас не знаю, какой должна была быть правильная реакция на это письмо. Вероятно, надо было сказать обо всем жене или даже уведомить полицию. Но разве я мог заставить их поверить в истинность моих отношений с Люси? Или с Шерли? Я рассудил, что самое лучшее, по крайней мере для начала, будет повидаться с ней и попробовать разубедить ее в ее иллюзиях. Она предложила мне встретиться в полночь на парковке близ дороги, рядом с Камнями Шеверелла. Она даже прислала маленькую карту, вычерченную очень тщательно. Кончалось письмо словами: «Так чудесно найти вас снова. Мы никогда больше не должны расставаться».

– Письмо у вас? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Я опять поступил глупо. Я взял его с собой, когда отправился в путь, и, приехав на парковку, воспользовался автомобильной зажигалкой и сжег письмо. Думаю, я был не в себе с того момента, как получил ее первое письмо.

– Так вы с ней увиделись?

– Да, увиделись. У Камней, как она просила. Я к ней не прикасался, даже за руку не поздоровался. Да она вроде бы и не ждала этого. Она вызывала у меня отвращение. Я предложил вернуться к машине, где нам будет более удобно, и мы сели в машине рядом. Она сказала, что, даже когда я был до безумия влюблен в Люси – это ее выражение, – она меня любила. Она убила Люси из ревности, но теперь она уже отсидела свой срок. Это означает, что она свободна любить меня. Она хочет выйти за меня замуж и родить от меня детей. Все это было сказано очень спокойно, почти без эмоций, но со страшной решимостью. Она пристально смотрела прямо перед собой: не думаю, что хоть раз взглянула на меня, пока говорила. Я как можно мягче объяснил ей, что я женат, что у меня ребенок и что между нами никогда ничего быть не может. Я даже дружбу ей не предложил. Как бы я мог? Моим единственным желанием было никогда больше ее не видеть. Все это было так невероятно, так ужасно!.. Когда я сказал, что женат, она ответила, что это не может помешать нам быть вместе. Я ведь могу получить развод. У нас будут общие дети, а она может воспитывать сына, который у меня уже есть.

Все то время, что он говорил, он не поднимал глаз. Его руки, лежавшие на столе, были плотно сжаты. Теперь он поднял взгляд на Дэлглиша, и они увидели в его глазах ужас и беспредельное отчаяние.

– Воспитывать моего сына! Одна мысль о ее присутствии в доме, рядом с моей семьей, вызывает у меня отвращение и ужас. Мне опять не хватило воображения. Мне следовало почувствовать, понять, в чем она так нуждается. Но все, что я тогда чувствовал, был ужас, непреодолимое стремление оказаться подальше от нее, выиграть время. И я добился этого ложью. Сказал, что поговорю с женой, но что ей не следует ни на что надеяться, так как надежды нет. Это я, во всяком случае, дал ей ясно понять. И тут она сказала «всего хорошего», снова ко мне даже не прикоснувшись, и ушла. Я сидел, глядя, как она скрывается во тьме, следуя за едва заметным лучом фонарика.

– А вы в какое-то время заходили в Манор? – спросил Дэлглиш.

– Нет.

– Она просила вас зайти туда?

– Нет.

– Пока вы находились в припаркованной машине, может быть, вы видели или слышали присутствие кого-то еще?

– Нет, никого. Я уехал, как только Шерли ушла. Я никого не видел.

– В ту ночь в Маноре была убита одна из пациенток. Не сказала ли вам Шерли Бил что-то такое, что могло бы навести вас на мысль о ее ответственности за это?

– Ничего.

– Имя пациентки – Рода Грэдвин. Не упоминала ли Шерли Бил это имя, не рассказывала ли вам о ней или о Маноре?

– Она ничего не говорила, кроме того, что там работает.

– В тот раз вы впервые услышали о Маноре?

– Да, впервые. Видимо, в новостях о нем ничего не было, а в воскресных газетах уж точно ничего. Я бы этого не пропустил.

– Пока – ничего, но завтра утром, вероятно, появится. Вы уже говорили с женой о Шерли Бил?

– Еще нет. Думаю, я был не в себе, надеясь – на самом деле, безнадежно надеясь, – что, может быть, ничего больше не услышу от Шерли, что мне удалось убедить ее, что у нас нет и быть не может совместного будущего. Весь этот инцидент совершенно фантастичный, нереальный, просто кошмарный сон. Как вы уже знаете, я одалживал машину для этой поездки у Майкла Кёртиса, и я решил, что, если Шерли снова мне напишет, я откроюсь ему. Я испытывал неодолимую потребность довериться кому-то, и я знал, что ему хватит мудрости, доброты и рассудительности и он сможет хотя бы посоветовать, как мне поступать. Только после этого я поговорю с женой. Я, разумеется, понимаю, что, если Шерли сделает мое прошлое достоянием публики, это может погубить не только мое настоящее, но и будущее.

Теперь снова заговорила Кейт.

– Только не в том случае, если выяснится истина, – сказала она. – Ведь вы проявили доброту и привязанность к одинокому ребенку, который явно в этом нуждался. А вам в то время было только двадцать два года. Вы никоим образом не могли знать, что ваша дружба с Люси приведет к ее гибели. Вы не виноваты в ее смерти. Никто не виноват, кроме Шерли Бил. Она тоже была одинока и заброшена, но в том, что она несчастлива, не было вашей вины.

– Но я виноват! Не прямо и не желая зла. Если бы Люси не встретилась со мной, она сейчас была бы жива.

Тон у Кейт был настойчивый, голос прямо-таки повелительный:

– Разве? Разве не возникли бы иные причины для ревности? Особенно когда они обе достигли бы подросткового возраста и у Люси появились бы мальчики, ухаживание, любовь? Невозможно сказать, что тогда случилось бы. Нельзя возлагать на нас вину за долгосрочные результаты всех наших действий.

Кейт замолчала. Лицо ее раскраснелось. Она посмотрела на Дэлглиша, сидевшего за столом напротив нее, прекрасно зная, что он сейчас думает. Она говорила так потому, что чувствовала жалость и возмущение, но, выдав эти свои чувства, поступила непрофессионально. Ни одному подозреваемому в деле об убийстве нельзя дать понять, что полицейские расследователи на его стороне.

Теперь к Коллинзби обратился Дэлглиш:

– Мне хотелось бы, чтобы вы записали свои показания, изложив факты так, как вы их нам рассказали. Скорее всего нам придется снова поговорить с вами после того, как мы опросим Шарон Бейтман. Пока что она ничего нам не сообщила, даже своего настоящего имени. А если она свободно прожила в обществе менее четырех лет после выхода из заключения, она должна быть все еще под надзором. Пожалуйста, укажите в показаниях ваш домашний адрес, мы должны знать, как найти вас дома. – Потянувшись за портфелем, он достал оттуда официальный бланк и протянул его Коллинзби.

– Я отойду к письменному столу, – сказал тот. – Там освещение лучше. – И сел спиной к ним. Затем, обернувшись, извинился: – Простите, я не предложил вам кофе или чаю. Если инспектор Мискин не против приготовить его, все необходимое – за той дверью. Мне может понадобиться некоторое время.

– Я сам этим займусь, – сказал Дэлглиш и вышел в соседнее помещение, оставив дверь открытой.

Послышался звон чашек, звук наливаемой в чайник воды. Кейт подождала пару минут, затем прошла в кухоньку – помочь. Посмотрела в небольшом холодильнике – есть ли молоко? Дэлглиш принес в комнату поднос с тремя чашками и блюдцами и поставил одну, вместе с молочником и сахарницей, рядом с Коллинзби, продолжавшим писать. Тот, не поднимая головы, протянул руку и придвинул к себе чашку. Он не взял ни сахара, ни молока. Тогда Кейт перенесла молочник и сахарницу на стол, где теперь молча сидели они с Дэлглишем. Она чувствовала невероятную усталость, но не позволяла себе откинуться на спинку стула.

Тридцать минут спустя Коллинзби повернулся к ним и, передавая Дэлглишу листки, сказал:

– Ну вот, с этим покончено. Я старался ограничиваться фактами. Не пытался найти оправдания, да их ведь и нет. Вы должны видеть, как я это подписываю?

Дэлглиш подошел к нему с листками, и показания были подписаны. Они с Кейт забрали свои пальто и собрались уходить. Коллинзби произнес так официально, словно они были родителями учеников, зашедшими узнать об успехах своих детей:

– Хорошо, что вы пришли в школу. Я провожу вас до дверей. Когда вам снова понадобится поговорить со мной, вы, несомненно, дадите мне знать.

Он отпер дверь и прошел с ними до ворот. Последнее, что они видели, было его бледное, напряженное лицо, смотрящее на них из-за прутьев ограды, словно из-за тюремной решетки. Потом он закрыл ворота, повернулся, решительными шагами направился к школе, вошел в дверь и, не обернувшись, закрыл ее за собой.

В машине Дэлглиш включил свет и достал карту.

– Самое лучшее, – сказал он, – если мы поедем на юг по М-1, потом – по М-25 и М-3. Вы наверняка проголодались. Нам обоим надо поесть, а эти места кажутся мне не такими уж многообещающими.

Кейт вдруг ощутила, что ей отчаянно хочется поскорее оказаться подальше от этой школы, от этого города, от воспоминаний о только что прошедшем часе. Она откликнулась:

– А не можем мы остановиться где-нибудь по дороге? Я хочу сказать – не для того, чтоб всерьез поесть, а чтобы сандвичи купить?

Дождь перестал, лишь порой крупные, тяжелые и вязкие, словно масло, капли падали на капот машины. Когда они, наконец, выехали на шоссе, Кейт произнесла:

– Мне жаль, что я сказала то, что сказала мистеру Коллинзби. Я понимаю, это непрофессионально – симпатизировать подозреваемому. – Она хотела продолжать, но голос у нее сорвался, и она пробормотала только: – Простите, сэр.

Дэлглиш не взглянул в ее сторону. Он ответил:

– Вы говорили так из сочувствия к нему. Испытывать глубокое сочувствие, расследуя убийство, может быть опасно, но вовсе не так опасно, как утратить всякую способность сочувствовать вообще. Ничего страшного не произошло.

Но она не сдержала слез, и он, не сводя глаз с дороги, дал ей возможность тихо плакать. Дорога разворачивалась перед ними фантасмагорией огней: справа – процессией встречных фар, переведенных с дальнего света на ближний, слева – нескончаемым узором габариток движущихся на юг машин, огромных фур, застилающих на время темные живые изгороди и силуэты деревьев, ревом и грохотом целого мира непознаваемых путешественников, захваченных одним и тем же неодолимым влечением. Увидев вывеску «Сервисный центр», Дэлглиш перестроился в левый ряд, а затем съехал на боковую дорожку. Нашел место на краю парковки и выключил двигатель.

Они вошли в здание, сверкающее огнями и красками. Каждое кафе, каждый магазинчик были увешаны рождественскими украшениями, а в углу небольшой самодеятельный хор, на который мало кто обращал внимание, пел рождественские гимны и собирал пожертвования. Дэлглиш и Кейт прошли к умывальным комнатам, затем купили сандвичи и два больших пластмассовых стакана кофе, и вернулись к машине. Пока они ели, Дэлглиш позвонил Бентону, чтобы ввести его в курс дела, и через двадцать минут они были уже в пути.

Взглянув на лицо Кейт, напряженное от стоических попыток не выдать, как она утомлена, Дэлглиш сказал:

– День выдался долгий и до конца еще далеко. На заднем сиденье – плед, если сможете до него дотянуться. Я вас через некоторое время разбужу.

Сам он, когда вел машину, преодолевал усталость, сильно убавив отопление. Если она заснет, ей понадобится плед. Кейт откинула сиденье назад, укуталась пледом, натянув его до самого подбородка, и повернулась лицом к Дэлглишу. Уснула она почти мгновенно. Она спала так тихо, что он едва мог расслышать ее дыхание; лишь изредка она негромко удовлетворенно посапывала, словно спящий ребенок, и глубже зарывалась в плед. Взглянув на ее лицо, с которого все волнения были стерты благословением сна, когда жизнь на краткий миг уподобляется упокоению смерти, Дэлглиш подумал, какое хорошее у нее лицо: не такое уж красивое и, конечно, не тривиально миловидное, но хорошее, честное, открытое, такое, на которое приятно смотреть, лицо, которое останется таким надолго. Много лет, во время расследования, она заплетала свои светло-каштановые волосы в одну толстую косу. Теперь она постриглась, и они мягко лежали у нее на щеках. Он понимал, что ей от него нужно больше, чем он может ей дать, но знал, что она ценит то, что он дает ей: дружбу, доверие, уважение, привязанность. Однако она заслуживала гораздо большего. Примерно полгода назад он думал, что она обрела желаемое. Сейчас он был не так твердо в этом уверен.

Дэлглиш знал, что скоро его Особая следственная группа будет расформирована или поглощена другим отделом. Он примет собственное решение о своем будущем. Кейт получит давно заслуженное повышение – звание и должность старшего детектива-инспектора. А дальше что? В последнее время он чувствовал, что Кейт устала путешествовать по жизни в одиночку.

У следующей станции обслуживания Дэлглиш остановился и выключил двигатель. Кейт не пошевелилась. Он подоткнул плед потуже вокруг ее сонного тела и сам устроился поудобнее для краткого отдыха. Через десять минут он уже снова влился в поток машин, стремившихся сквозь ночь на юго-запад.

5

Несмотря на переутомление и травматичность предыдущего дня, Кейт проснулась рано и полная сил. Накануне, когда они с Дэлглишем поздно ночью вернулись из Драфтона, обычный для группы обзор сделанного за день был весьма интенсивным, но кратким, всего лишь обменом информацией, а не обсуждением выводов, которые могли из нее последовать. Результат аутопсии тела Роды Грэдвин был получен во второй половине дня, уже перед вечером. Отчеты доктора Гленистер всегда бывали исчерпывающими, однако этот был несложным и не неожиданным. Мисс Грэдвин была женщиной здоровой, со всеми возможностями здорового человека, и вполне могла надеяться на успешное осуществление своих планов. Именно два ее фатальных решения – избавиться от шрама и лечь на операцию в Шеверелл-Манор – привели к шести жестким и неопровержимым словам заключения: «Смерть от асфиксии, вызванной удушением руками». Когда вместе с Дэлглишем и Бентоном Кейт читала отчет, ее охватила знакомая волна бессильного гнева и жалости из-за бессмысленно жестокой разрушительности убийства.

А сейчас, быстро одевшись, она обнаружила, что страшно проголодалась и что ей хочется поскорее съесть завтрак из яичницы с беконом и сосисок с помидорами, приготовленный для них с Бентоном миссис Шепард. Вечером Дэлглиш решил, что это Кейт, а не он или Бентон, поедет в Уэрем – встречать миссис Рейнер. Куратор позвонила вчера довольно поздно и сообщила, что выедет с вокзала Ватерлоо поездом в восемь ноль пять и надеется прибыть в Уэрем в десять тридцать.

Поезд пришел вовремя, и Кейт было нетрудно узнать миссис Рейнер среди немногих сошедших с поезда пассажиров. Здороваясь, она пристально посмотрела в глаза Кейт и пожала ей руку, коротко покачав ее вверх-вниз, будто это официальное телесное касание было окончательным закреплением предварительно заключенного договора. Она была ниже ростом, чем Кейт, полноватая, с квадратным, с очень чистой кожей лицом, выражение силы которому придавали волевые очертания рта и подбородка. Ее темно-каштановые волосы, с отдельными седыми прядями, были хорошо и, как понимала Кейт, недешево подстрижены. При ней не было обычного бюрократического символа – портфеля: вместо него у нее на плече висела большая холщовая сумка на длинных бретелях, с затягивающимся на шнурок горлом. Кейт подумалось, что все в ней говорит об авторитете власти, осуществляемой спокойно и уверенно. Она напомнила Кейт одну ее школьную учительницу, миссис Батлер, сумевшую преобразовать вселявший во всех ужас четвертый класс в группу существ, ведущих себя более или менее цивилизованно, всего лишь в результате убежденности, что в ее присутствии они никак иначе вести себя не могут.

Кейт, как принято, спросила миссис Рейнер, хорошо ли она доехала. Та ответила:

– Я получила место у окна, а рядом не было ни детей, ни громкоголосых маньяков с мобильными телефонами. Сандвич с беконом из вагона-буфета был свежий, и мне понравился пейзаж за окном. Для меня это и значит – хорошо доехать.

В машине они не говорили о Шерли – теперь Шарон, – хотя миссис Рейнер расспрашивала о Маноре и о людях, там работавших, скорее всего затем, чтобы представить себе картину происходящего. Кейт догадывалась, что все важное та оставляет до встречи с Дэлглишем: не было смысла повторяться, да и могли бы возникнуть недоразумения, если бы пришлось о чем-то говорить дважды.

В Старом полицейском коттедже миссис Рейнер, радушно встреченная Дэлглишем, отказалась от предложенного ей кофе, но попросила чаю, который тут же приготовила для нее Кейт. Пришел Бентон, и все четверо уселись вокруг низкого столика у камина. Дэлглиш, перед которым на столике лежала папка Роды Грэдвин, коротко объяснил, как группа узнала о настоящем имени Шарон Бейтман. Затем он передал папку миссис Рейнер, которая молча, без каких бы то ни было комментариев, вгляделась в фотографию размозженного лица Люси. Несколько минут она разглядывала содержимое папки, потом закрыла ее и протянула обратно Дэлглишу, сказав:

– Интересно было бы выяснить, как Рода Грэдвин сумела получить некоторые из этих материалов. Однако, поскольку она умерла, мне представляется, что мало смысла начинать расследование по этому поводу. В любом случае не мне следует этим заниматься. Разумеется, с нашей стороны не было такого, чтобы какие-то сведения о Шарон публиковались и, пока она не стала совершеннолетней, существовал судебный запрет на эти публикации.

– А она не уведомила вас о смене работы и адреса? – спросил Дэлглиш.

– Нет. Ей, конечно, следовало это сделать, а мне следовало связаться с домом для престарелых еще до сегодняшнего дня. В последний раз я виделась с ней – по обоюдной договоренности – десять месяцев назад, когда она еще там работала. Шарон, по-видимому, уже тогда решила переехать. Она скорее всего постарается оправдать свое молчание тем, что не хотела мне сообщать о смене работы и не видела в этом необходимости. Мое же оправдание, менее неоспоримое, будет обычным: слишком тяжелая рабочая нагрузка и реорганизация, связанная с разделением сфер ответственности в министерстве внутренних дел. Как принято теперь говорить, Шарон проскользнула сквозь сеть.

«Проскользнула сквозь сеть, – подумал Дэлглиш, – прекрасное название для современного романа».

– Вы не особенно о ней беспокоились? – спросил он.

– Не особенно, если рассматривать ее с точки зрения ее опасности для общества. Ее не выпустили бы, если бы комиссия по условно-досрочному освобождению не сочла, что она не опасна ни для себя самой, ни для других. Она не причиняла никакого беспокойства, когда находилась в заключении в Мурфилд-Хаусе, и с тех пор, как вышла на свободу, с ней не было проблем. Если я о чем и беспокоилась – и все еще беспокоюсь, по правде говоря, – так о том, чтобы найти ей подходящее место работы, которое поможет ей построить свою жизнь. Она всегда сопротивлялась тому, чтобы подвергнуться обучению в какой бы то ни было форме. Работа в доме для престарелых не была долговременным решением проблемы. Ей необходимо быть с людьми ее возраста. Однако я ведь здесь не для того, чтобы обсуждать будущее Шарон. Я понимаю, что из-за нее у вас возникли проблемы с расследованием. Куда бы она ни отправилась, мы обеспечим вам возможность встретиться с ней, если вам понадобится ее допросить. Как она вела себя – согласилась сотрудничать с вами?

– У нас не было с ней проблем, – ответил Дэлглиш. – Пока еще у нас нет главного подозреваемого.

– Что ж, ясно, что ей нельзя здесь оставаться. Я постараюсь договориться, чтобы ее поместили в общежитие, пока мы сможем найти ей что-то более постоянное. Надеюсь, что смогу послать за ней кого-нибудь через три дня. Я, разумеется, буду поддерживать с вами связь.

– Она когда-нибудь говорила, что сожалеет о том, что сделала? – спросила Кейт.

– Нет, это как раз и было проблемой. Она всего лишь твердит, что не сожалела, когда сделала это, а какой же смысл сожалеть потом, просто потому, что про тебя всё узнали?

– В этом есть определенная честность, – заметил Дэлглиш. – Может быть, поговорим с ней сейчас? Кейт, будьте добры, найдите Шарон и приведите ее сюда.

Им пришлось ждать, пока Кейт с Шарон появятся, и, когда пятнадцать минут спустя они вошли в коттедж, причина задержки была очевидна. Шарон постаралась выглядеть как можно лучше. Вместо рабочего халата на ней были юбка и джемпер, волосы она расчесала и пригладила щеткой так, что они блестели, а еще она накрасила губы. В каждом ухе у нее сверкала позолоченная серьга. Вошла она в комнату довольно воинственно, но с некоторой осторожностью, и села напротив Дэлглиша. Миссис Рейнер поставила свой стул рядом с ней, указав тем самым, как поняла Кейт, на кого направлены ее профессиональные заботы и лояльность. Сама Кейт села рядом с Дэлглишем, а Бентон с блокнотом расположился у двери.

Войдя в комнату, Шарон не выказала удивления при виде миссис Рейнер. Сейчас, устремив на нее пристальный взгляд, она произнесла без видимой неприязни:

– Так я и знала, что вы раньше или позже тут объявитесь.

– Это случилось бы раньше, Шарон, если бы ты сообщила мне о смене места работы и о смерти мисс Грэдвин – что, разумеется, тебе и полагалось сделать.

– Ну, я собиралась, но попробуй тут сообщи чего-нибудь, когда легавые по всему дому крутятся и каждый за мной следит. Если бы они увидели, что я звоню, спросили бы – зачем? Да все равно, ее убили-то ночью в пятницу.

– Ну что ж, сейчас я здесь, и есть кое-какие детали, которые нам с тобой надо будет обсудить наедине, но прежде всего коммандер Дэлглиш хочет задать тебе несколько вопросов, а я хочу, чтобы ты пообещала мне отвечать на них правдиво и полно. Это важно, Шарон.

– Вы имеете право, мисс Бейтман, – вмешался Дэлглиш, – попросить, чтобы здесь присутствовал адвокат, если вы сочтете это необходимым.

Шарон устремила на него пристальный взгляд:

– С чего это я сочту это необходимым? Зачем мне адвокат – я ничего плохого не сделала. Во всяком случае, здесь со мной миссис Рейнер. Она присмотрит, чтоб вы никаких штучек-дрючек тут не устраивали. И я вам все, что знаю, рассказала тогда в библиотеке, в субботу.

– Не все, – возразил Дэлглиш. – Вы тогда не сказали, что выходили из Манора вечером в пятницу. Нам теперь известно, что вы выходили. Вы вышли встретиться с кем-то примерно в полночь, и мы знаем, кто это был. Мы беседовали с мистером Коллинзби.

Вот теперь Шарон изменилась. Она вскочила со стула, но тут же снова на него опустилась и схватилась за край столика. Лицо ее залила краска, обманчиво мягкий взгляд исчез, глаза расширились и, как показалось Кейт, превратились в темные озера гнева.

– Вы не сможете повесить это на Стивена! Он не убивал ту женщину! Он никого не мог бы убить! Он хороший, он добрый… и я люблю его! Мы собираемся пожениться.

– Но это невозможно, Шарон, – мягко сказала миссис Рейнер. – Мистер Коллинзби уже женат, у него есть ребенок. Я думаю, что, попросив его вернуться в твою жизнь, ты поступала так, находясь в мире фантазий, сновидений. А теперь нам нужно посмотреть в лицо реальной действительности.

Шарон все смотрела на Дэлглиша. Он спросил:

– Как вы обнаружили, где находится мистер Коллинзби?

– Увидела его по телику, а то нет, что ли? Смотрела у себя в комнате, после обеда. Только включила, как вижу – он. Потому и не бросила смотреть. Программа – скучища была, про образование, но я увидела Стивена, услышала его голос, и он был все такой же, только постарше. В программе говорилось, как он всю ту школу изменил, так что я записала ее название и письмо прямо туда послала. Только на первое он так и не ответил, так что я другое ему послала и сказала: вам лучше со мной встретиться. Это важно было.

– Вы ему пригрозили? – спросил Дэлглиш. – Написали, что либо он с вами встретится, либо вы расскажете кому-то, что он снимал у вашей семьи комнату и знал и вас, и вашу сестру? Не причинил ли он вам вреда?

– Он никакого вреда Люси не причинил. Он ведь не педофил какой-нибудь, если вы так про него думаете. Он ее любил. Они вечно чего-нибудь читали вместе у него в комнате, или выходили куда-нибудь вкусного поесть, или что посмотреть. Ей нравилось с ним быть, только она его не любила. Она просто любила всякие вкусности и развлечения. И она ходила к нему в комнату, потому что это лучше, чем со мной и с бабулей на кухне быть. Бабуля вечно к нам придиралась. Люси говорила, что ей со Стивеном скучно. А мне он нравился. Я его любила. Я всегда его любила. Я уж и не думала, что снова его увижу, но теперь он опять есть в моей жизни. Я хочу быть с ним. Я знаю, что могу сделать его счастливым.

Кейт все ждала, не упомянет ли кто-то из них – Дэлглиш или миссис Рейнер – убийство Люси. Ни тот, ни другая и словом об этом не обмолвились. Дэлглиш сказал:

– Итак, вы договорились с мистером Коллинзби, чтобы он встретился с вами на парковке у Камней Шеверелла. Мне нужно, чтобы вы рассказали точно, как это было и что произошло между вами.

– Так вы ж сказали, что виделись с ним. Он, наверное, рассказал вам, как это было и что произошло. Не вижу, зачем мне все это снова вам повторять. Ничего не произошло. Он сказал, что женат, но собирается с женой поговорить, о разводе попросить. А потом я пошла обратно в дом, а он уехал.

– И это все? – спросил Дэлглиш.

– Ну так мы ж не собирались всю ночь в машине просидеть, верно ведь? Я просто посидела рядом с ним, и все. Мы не целовались, ничего такого не было. Незачем целоваться, если любишь по-настоящему. Я знала – он правду говорит. Знала – он меня любит. Так что через некоторое время я встала и пошла назад, в дом.

– Он пошел с вами к дому?

– Нет, не пошел. С чего бы вдруг? Я же знала дорогу, а то нет, что ли? Во всяком случае, ему хотелось поскорей уехать, я это почувствовала.

– Он никогда не упоминал имя Роды Грэдвин?

– Конечно, нет. С чего бы вдруг он заговорил о ней? Он с ней никогда и знаком-то не был.

– А ключи от Манора вы ему не давали?

Тут Шарон вдруг снова рассердилась:

– Нет, нет, нет и нет! Он никогда меня про ключи не просил. Зачем они ему? Он и близко к Манору не подходил. Вы стараетесь убийство на него повесить, потому как вы всех других в Маноре защищаете: мистера Чандлера-Пауэлла, сестру Холланд, мисс Крессет – всех этих! А убийство на Стивена и на меня повесить!

Дэлглиш спокойно ответил ей:

– Мы здесь не для того, чтобы повесить преступление на невиновных. Наше дело – найти виновного. Невиновным нечего бояться. Но мистеру Коллинзби может грозить беда, если станет известна ваша история. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Мир, в котором мы живем, не такой уж добрый, и люди могут с большой легкостью неправильно истолковать дружбу между ним и вашей сестрой.

– Так она же умерла, нет, что ли? Что они теперь смогут доказать?

Миссис Рейнер нарушила свое молчание.

– Они ничего не смогут доказать, Шарон, – сказала она, – но сплетни и слухи никогда не основываются на правде. Думаю, когда мистер Дэлглиш закончит тебя опрашивать, нам надо будет поговорить о твоем будущем после этого ужасного происшествия. Пока что ты справлялась очень хорошо, Шарон, но мне кажется, настала пора тебе двигаться дальше. – Она обратилась к Дэлглишу: – Могу я воспользоваться здесь какой-нибудь комнатой, если вы закончили?

– Разумеется. Комната напротив, через холл. А Шарон сказала:

– Ладно. Все равно меня уже воротит от всех этих легавых. Воротит от их вопросов, воротит от их лиц дурацких. И от самого этого места тоже воротит. Я могла бы прямо сейчас с вами уехать.

Миссис Рейнер уже успела встать.

– Не думаю, что это можно сделать сейчас же, Шарон, но мы обязательно будем над этим работать. – Она повернулась к Дэлглишу: – Спасибо, что предоставляете нам комнату. Надеюсь, мы с Шарон задержимся там не надолго.

Они и правда задержались там не надолго, но те сорок с чем-то минут, что прошли до их появления, показались Кейт бесконечными. Шарон, утратившая всю свою агрессивность, попрощалась с миссис Рейнер и довольно кротко отправилась вместе с Бентоном обратно в Манор. Когда охранник отпирал им ворота, Бентон сказал:

– Миссис Рейнер показалась мне очень приятной женщиной.

– Да с ней все в порядке. Я бы ей сама раньше позвонила, если бы вы за мной не следили, как кот за мышом. Она собирается мне место подыскать, чтоб я отсюда поскорей уехала. А вы, между прочим, лапы свои от Стивена подальше уберите. Жалко, что я вообще его в это проклятое место зазвала.

Тем временем в комнате, где проходил опрос, миссис Рейнер надела куртку и подняла на плечо сумку.

– Неудачно, что все так случилось, – сказала она. – Шарон очень хорошо работала в гериатрической лечебнице, однако ей, вполне логично, хотелось работать с более молодыми людьми. Пожилым пациентам она, надо сказать, пришлась по душе. Мне представляется, что они ее несколько избаловали. Но ей пора чему-то обучиться и получить работу, которая в какой-то мере обеспечит ей будущее. Я надеюсь подобрать ей место, где, как я думаю, она сможет провести несколько счастливых недель, пока мы решим, каким будет наш следующий шаг. Она явно не в себе из-за Стивена Коллинзби. Но если бы вы спросили меня, не она ли убила Роду Грэдвин – о чем, конечно, вы не собираетесь меня спрашивать, – я бы ответила, что это крайне маловероятно. Я бы могла сказать – совершенно невозможно, но в наши дни так вообще ни о ком сказать нельзя.

– Тот факт, что она, с ее криминальным прошлым, находится здесь, осложняет дело, – заметил Дэлглиш.

– Я это понимаю. Если вам не удастся получить признание, нелегко будет оправдать арест кого-то другого. Но как у большинства убийц, ее деяние было единичным.

– Она за свою короткую жизнь ухитрилась совершить ужасающее зло, – возразила Кейт. – Убит ребенок, а работа и будущее хорошего человека оказались под угрозой. Трудно смотреть на нее без того, чтобы перед тобой не возникал образ размозженного лица той девочки, заслоняющий облик Шарон.

– Гнев ребенка может быть ужасен, – согласилась миссис Рейнер. – Если бы в руках вырвавшегося из-под контроля четырехлетнего малыша оказался пистолет и достаточно сил, чтобы им воспользоваться, скольким семьям удалось бы выстоять?

– Люси, по-видимому, была милой, ласковой девочкой, – сказал Дэлглиш.

– Возможно, с другими людьми. С Шарон – вряд ли.

Через несколько минут миссис Рейнер была готова в путь, и Кейт повезла ее в Уорэм, на станцию. По дороге они время от времени говорили о Дорсете и о сельской местности, по которой проезжали. Однако ни миссис Рейнер, ни Кейт больше не упоминали о Шарон. Кейт сочла, что будет и вежливо, и разумно подождать, пока подойдет поезд и миссис Рейнер благополучно отправится домой. Та заговорила, когда поезд уже приближался к платформе.

– Не беспокойтесь о Стивене Коллинзби, – сказала она. – За Шарон будут как следует приглядывать и окажут необходимую ей помощь. Ему не причинят вреда.

6

Кэндаси Уэстхолл вошла в переднюю комнату Старого полицейского коттеджа в куртке и с повязанной шарфом головой, на руках у нее были садовничьи перчатки. Она села, сняла перчатки и положила их – большие и выпачканные землей – на стол между собой и Дэлглишем, словно бросая ему аллегорический вызов. Значение жеста, пусть и непреднамеренного, было вполне ясным: ее опять оторвали от полезной работы ради того, чтобы отвечать на бесполезные вопросы.

Ее антагонизм был вполне ощутим, и Дэлглиш понимал, что то же чувство разделяет, может быть не столь открыто, большинство подозреваемых. Он этого ожидал и отчасти понимал. Поначалу его, вместе с его сотрудниками, встречали с чувством облегчения. Будут предприняты активные действия, дело разъяснится, этот ужас – который вместе с тем еще и причина испытываемой ими друг перед другом неловкости – как-то сгладится, репутация невиновных будет спасена, виновные – вероятнее всего, какой-нибудь чужак, чья судьба не вызовет большого огорчения, будет арестован и с ним поступят должным образом. Закон, разум и порядок сменят все оскверняющую беспорядочность убийства. Но никакого ареста не произошло, и не было ни малейшего признака, что он когда-либо состоится. Прошло совсем мало дней, но небольшая компания обитателей Манора не видела сколько-нибудь близкого конца ни пребыванию Дэлглиша, ни его опросам. Ему была понятна их неприязнь, потому что он сам как-то испытал то же самое, когда обнаружил на берегу в Суффолке тело убитой молодой женщины.[31] Преступление было совершено не на его территории, и расследование вел другой полицейский следователь. Не было вопроса о том, чтобы Дэлглиш считался сколько-нибудь серьезным подозреваемым, однако полицейский опрос был подробным, повторялся несколько раз и показался ему ненужно въедливым. Расследование выглядело неприятно похожим на психологическое насилие.

Он спросил:

– В 2002 году Рода Грэдвин опубликовала в журнале «Патерностер ревю» статью о плагиате, где она атаковала молодую писательницу, Аннабел Скелтон, которая затем покончила с собой. Какие отношения связывали вас с Аннабел Скелтон?

Она встретилась с ним глазами, ее взгляд был полон холодной неприязни и, как ему представилось, презрения. Наступил миг молчания. Казалось, ее антагонизм истекает из нее, потрескивая, словно электрический ток. Не отводя глаз, она ответила:

– Аннабел Скелтон была мне близким и дорогим другом. Я сказала бы, что любила ее, да только ведь вы неверно истолкуете отношения, которые я вряд ли сумею описать так, чтобы вам стало понятно. Теперь вроде бы всякая дружба определяется в терминах сексуальности. Она у меня училась, но у нее был талант к писательству, не к классическим языкам. Я поощряла ее к тому, чтобы она завершила свой первый роман и отдала его в издательство.

– Вы тогда знали, какие части ее книги являлись плагиатом из ранее опубликованной чужой работы?

– Вы спрашиваете меня, коммандер, говорила ли Аннабел мне об этом?

– Нет, мисс Уэстхолл, я спрашиваю, знали ли вы?

– Я не знала, пока не прочла статью Роды Грэдвин.

Тут вмешалась Кейт:

– Это, должно быть, удивило и расстроило вас?

– Да, инспектор, и удивило, и расстроило.

– Вы предприняли какие-то действия – встретились с Родой Грэдвин, написали протест в ее адрес или в адрес «Патерностер ревю»? – спросил Дэлглиш.

– Я встретилась с Родой Грэдвин. Мы виделись очень недолго в конторе ее литагента, как она просила. Это было ошибкой. Она, конечно, абсолютно ни в чем не раскаивалась. Я предпочитаю не обсуждать детали той встречи. Я в то время еще не знала, что Аннабел уже нет в живых. Она повесилась через три дня после выхода «Патерностер ревю».

– Значит, вам не представилось возможности увидеться с Аннабел, попросить объяснить? Я сожалею, если причиняю вам боль.

– Явно не слишком сожалеете, коммандер. Давайте будем честны друг с другом. Подобно Роде Грэдвин, вы просто делаете свою неприятную работу. Я пыталась связаться с Аннабел, но она не хотела меня видеть, дверь была на запоре, телефон отключен. Я потеряла время, добиваясь встречи с Грэдвин, а ведь могла бы успеть уговорить Аннабел увидеться со мной. На следующий день после ее смерти я получила от нее открытку. Всего девять слов и никакой подписи. «Мне очень жаль. Прости меня, пожалуйста. Я тебя люблю».

Воцарилось молчание. Потом она сказала:

– Плагиат был наименее важной частью романа, который свидетельствовал о чрезвычайной одаренности. Но я думаю, Аннабел поняла, что больше никогда ничего не напишет, а это для нее было все равно что смерть. И было унижение. Это оказалось больше, чем она могла вынести.

– Вы сочли, что Рода Грэдвин ответственна за то, что случилось?

– Рода Грэдвин была ответственна за то, что случилось. Это она убила моего друга. Поскольку я полагаю, что такого намерения у нее не было, надеяться на законное восстановление справедливости не следовало. Но я не прибегла к личной мести. Ненависть не умирает, но со временем несколько утрачивает свою силу. Она, словно инфекция в крови, никогда полностью не исчезает и способна неожиданно вспыхнуть, но ее лихорадочные состояния уже не так лишают тебя сил, она причиняет уже не такую острую боль – ведь прошли годы. Мне остались сожаление и непроходящая печаль. Я не убивала Роду Грэдвин, но не испытываю ни минуты печали из-за ее смерти. Я ответила на вопрос, который вы собирались задать, коммандер?

– Вы утверждаете, мисс Уэстхолл, что не убивали Роду Грэдвин. Знаете ли вы, кто ее убил?

– Нет. А если бы и знала, коммандер, думаю, что вряд ли сообщила бы вам.

Она встала из-за стола и пошла к двери. Ни Дэлглиш, ни Кейт не двинулись с места, чтобы ее остановить.

7

В те три дня, что прошли со времени убийства Роды Грэдвин, Летти поражалась тому, как недолго дозволяется смерти оставаться помехой жизни. Умерших, какой бы смертью они ни умерли, аккуратно и с надлежащей быстротой убирают с глаз долой, в заранее определенное место: полка в холодильной камере больничного морга, бальзамировочная в бюро ритуальных услуг, секционный стол патологоанатома. Доктор может и не явиться по вызову, гробовщик же является непременно. Еда, пусть необильная и непривычная, все-таки готовится и съедается, почта доставляется, звонят телефоны, нужно оплачивать счета, заполнять официальные анкеты. Скорбящие, как в свое время скорбела и Летти, автоматами движутся в мире теней, где нет ничего реального или хотя бы знакомого, и кажется, что больше никогда и не будет. Но даже они разговаривают, пытаются спать, поднимаются из-за стола, не почувствовав вкуса пищи во рту, продолжают, как бы механически зазубрив текст, играть предназначенные им роли в драме, где все остальные персонажи хорошо знают и понимают свои.

Никто в Маноре не делал вида, что горюет о смерти Роды Грэдвин. Ее гибель вызвала шок, ставший еще более страшным из-за загадочности и ужаса происшедшего, но обычная жизнь в доме шла своим чередом. Дин продолжал готовить замечательные блюда, хотя относительная упрощенность меню заставляла предположить, что он, может быть, не сознавая того, отдавал дань уважения смерти. Ким по-прежнему подавала эти блюда, несмотря на то что хороший аппетит и откровенное наслаждение едой могли показаться грубой бесчувственностью, мешавшей беседе. И лишь постоянное появление в доме полицейских, приходивших и уходивших, как им заблагорассудится, присутствие на территории автомобилей охраны и припаркованный прямо перед главными воротами дом-фургон, где охранники ели и спали, служили постоянным напоминанием о том, что ничто в Маноре уже не идет нормально. Вдруг вспыхнул всеобщий интерес и полустыдливая надежда, когда инспектор Мискин вызвала Шарон и отвела ее на опрос в Старый полицейский коттедж. Шарон вернулась и коротко объяснила, что коммандер Дэлглиш подготавливает для нее возможность уехать из Манора и через три дня кто-то из друзей приедет за ней. А пока что она не намерена больше выполнять тут никакую работу. Что до нее, то с этим местом работы покончено, и они сами знают, куда это гребаное место надо засунуть. Она устала и расстроена, и у нее нет сил дотерпеть, когда она наконец уберется из этого гребаного Манора. А теперь она пойдет к себе в комнату. Никто никогда раньше не слышал, чтобы Шарон произносила непристойности, и это шокировало Летти так, будто непристойное слово вырвалось из ее собственных уст.

Потом коммандер Дэлглиш и Джордж Чандлер-Пауэлл уединились на целых полчаса, а когда коммандер ушел, Джордж пригласил всех в библиотеку. Они собрались там молча, напряженно ожидая, что им сейчас сообщат нечто весьма важное. Шарон не арестовали – это-то по крайней мере было вполне очевидно, но могли выясниться какие-то события, и даже неприятные новости были бы предпочтительнее, чем столь затянувшаяся неопределенность. Для всех обитателей Манора, а некоторые вполне открыто признавались в этом, жизнь как бы остановилась. Даже простейшие решения – что надеть утром, какие распоряжения отдать Дину и Кимберли – требовали волевых усилий. Чандлер-Пауэлл не заставил их долго ждать, но Летти показалось, что он чувствует себя не в своей тарелке, что было для него необычно. Войдя в библиотеку, он вроде бы не мог решить, сесть ему или остаться стоять, но после минутного колебания выбрал себе позицию рядом с камином. Джордж несомненно понимал, что он тоже подозреваемый, однако сейчас, когда все глаза были в ожидании устремлены на него, выглядел заместителем коммандера Дэлглиша, вынужденно играя роль, которая не пришлась ему по душе и в которой он явно чувствовал себя неловко. Он сказал:

– Очень сожалею, что мне приходится отрывать вас от ваших занятий, но коммандер Дэлглиш просил меня поговорить с вами, и мне подумалось, что разумно будет сразу собрать вас и сообщить вам то, что он счел нужным сказать. Как вам уже известно, Шарон покинет нас через три дня. В ее прошлом был инцидент, из-за которого ее успехи и благополучие стали задачей надзорной службы, и там решили, что ей лучше уехать из Манора. Я так понял, что Шарон не станет возражать против того, что ей собираются предложить. Это все, что мне было сообщено, и это все, что каждый из нас имеет право знать. Я должен попросить вас не обсуждать Шарон друг с другом, не говорить с ней о ее прошлом или о ее будущем, поскольку ни то ни другое – не наша забота.

– Означает ли это, что Шарон больше не считается подозреваемой, если ее вообще таковой считали? – спросил Маркус.

– По-видимому.

Лицо у Флавии горело, голос дрожал, когда она спросила:

– Не могли бы мы точно узнать, в каком статусе она теперь здесь находится? Она заявила нам, что не намерена больше выполнять никакую работу. Я так понимаю, что, раз Манор теперь считается местом преступления, мы не можем приглашать никаких уборщиков из деревни. Конечно, Манор пуст, пациентов нет, и работы не так много, но кто-то же должен ее делать.

– Мы с Ким могли бы помогать, – вмешался Дин. – Только как быть с ее едой? Она обычно ест с нами на кухне. А вдруг она не станет спускаться из своей комнаты? Что, Ким должна ей подносы относить и ей прислуживать? – Его тон давал ясно понять, что такое неприемлемо.

Хелина взглянула на Чандлера-Пауэлла. Было совершенно очевидно, что терпение его на пределе. Она ответила:

– Разумеется, нет. Шарон знает, когда у нас подается еда. Если захочет есть – появится. И это продлится всего два-три дня. Если возникнут какие-то неприятности, скажите мне, и я поговорю с коммандером Дэлглишем. А пока постараемся вести себя настолько нормально, насколько это возможно.

Тут впервые заговорила Кэндаси Уэстхолл:

– Поскольку я была одной из тех, кто проводил собеседование с Шарон, полагаю, мне следует взять на себя хотя бы часть ответственности. Может оказаться полезным, если она переедет в Каменный коттедж и поживет с нами, если коммандер Дэлглиш не станет возражать. Места у нас хватит. И она сможет помочь мне разбирать книги отца. Нехорошо, если ей будет нечем заняться. И давно пора, чтобы кто-нибудь избавил ее от одержимости Мэри Кайт. Прошлым летом она повадилась носить полевые цветы к срединному камню. Это какое-то болезненно-мрачное наваждение. Я поднимусь сейчас к ней и посмотрю, успокоилась ли она.

– Конечно, попробуйте так сделать, Кэндаси! – оживился Чандлер-Пауэлл. – Как преподаватель, вы наверняка более опытны в обращении с непокорной молодежью, чем все мы. Коммандер Дэлглиш заверил меня, что Шарон не требует постоянного надзора. А если потребует, это дело полиции или надзирающего куратора обеспечить такой надзор, а не наше. Я отменил поездку в Америку. К четвергу мне необходимо вернуться в Лондон, и нужно, чтобы со мной поехал Маркус. Сожалею, если это покажется вам дезертирством, но мне придется многое наверстывать в бесплатном отделении больницы – пациенты ждут операций, которые были намечены на эту неделю. Мне, естественно, пришлось их все отменить. Группа охраны остается здесь, и я договорюсь, чтобы два охранника ночевали в доме.

– А полицейские? – поинтересовался Маркус. – Дэлглиш сказал, когда они предполагают уехать?

– Нет, и у меня не хватило духу спросить. Они пробыли здесь всего три дня, так что, если только они кого-нибудь не арестуют, я полагаю, нам придется терпеть их присутствие довольно долгое время.

– Вы имеете в виду, что нам придется терпеть их присутствие. Вы же избежите этой участи, благополучно пребывая в Лондоне. А что, полицейские не возражают против этого? – спросила Флавия.

Чандлер-Пауэлл холодно взглянул на нее:

– Какие законные основания, по вашему мнению, имеются у коммандера Дэлглиша, чтобы меня задержать?

И он ушел, оставив маленькую группу собравшихся с ощущением, что они все как-то неразумно себя вели. Они смотрели друг на друга в неловком молчании. Его нарушила Кэндаси:

– Ну что же, пойду-ка я, пожалуй, урезонивать Шарон. А вам, Хелина, может быть, стоит поговорить с Джорджем. Я понимаю, мы с Маркусом живем в отдельном коттедже, и на нас все это не так тяжко действует, как на всех вас. Но я работаю в Маноре, и мне хотелось бы, чтобы охранники не ночевали в доме. Достаточно неприятно видеть их фургон на вечной стоянке перед главными воротами, а их самих бродящими повсюду вокруг, без того, чтобы они еще и в доме находились.

И она тоже ушла. Мог, поместившийся в одном из самых внушительных кресел, откуда безучастно взирал на Чандлера-Пауэлла, за все это время не проронил ни слова. Теперь он с некоторым трудом выбрался из кресла и ушел. Все остальные ждали возвращения Кэндаси, но спустя полчаса, лишенные возможности нормально беседовать запретом Чандлера-Пауэлла говорить о Шарон, они разошлись, и Хелина решительно закрыла за ними дверь библиотеки.

8

Три дня недели, в течение которых в Маноре не было пациентов, не проводились операции, а Джордж Чандлер-Пауэлл находился в Лондоне, всегда давали Кэндаси и Летти возможность использовать это время для того, чтобы привести в порядок бухгалтерские книги, разобраться с финансовыми вопросами, касающимися временного персонала, и расплатиться по счетам за дополнительные продукты, закупавшиеся для приготовления еды к приезду не живущего в Маноре вспомогательного медперсонала – медсестер, лаборантов и анестезиолога. Перемена в атмосфере Манора, совершавшаяся к концу недели по сравнению с ее началом, была столь же разительной, сколь и приятной для обеих женщин. Несмотря на поверхностное спокойствие операционных дней, присутствие Джорджа Чандлера-Пауэлла и его бригады, казалось, пропитывало самый воздух Манора. Однако время, предшествовавшее его отъезду в Лондон, было периодом почти совершенного покоя. Чандлер-Пауэлл – выдающийся и переутомленный хирург превращался в Чандлера-Пауэлла – сельского сквайра, довольного повседневной домашней жизнью, которую он никогда не критиковал, на которую никогда не пытался повлиять: он становился человеком, полной грудью вдыхающим уединение, словно живительный воздух.

Однако сейчас, во вторник утром, на четвертый день после убийства, он все еще оставался в Маноре, отменив намеченные на начало недели операции в лондонской больнице, явно разрываясь между чувством ответственности перед своими пациентами в больнице Святой Анджелы и необходимостью поддерживать своих сотрудников – обитателей Манора. Тем не менее к четвергу и он, и Маркус должны будут уехать. По всей вероятности, вернутся они к утру воскресенья, но реакция на их, пусть даже временное, отсутствие была смешанной. Все в Маноре стали запирать на ночь двери своих комнат, хотя Кэндаси и Хелине удалось уговорить Чандлера-Пауэлла, что не следует организовывать ночной патруль полицейских или охранников внутри дома. Большинство обитателей Манора сумели убедить себя, что это непрошеный гость – возможно, владелец машины, припарковавшейся у Камней – убил мисс Грэдвин, и вряд ли он испытывает интерес к какой-либо другой жертве. Однако – предположительно – у него могли остаться ключи от западной двери, и эта мысль пугала. Мистер Чандлер-Пауэлл, разумеется, не мог гарантировать безопасность, но он – владелец Манора, он – их посредник в отношениях с полицейскими, его авторитетное присутствие вселяет уверенность. С другой стороны, он явно раздражен тем, что зря теряет время, ему не терпится снова взяться за работу. В Маноре станет спокойнее без отзвука его нетерпеливых шагов, периодических выплесков дурного расположения духа. Полицейские все еще молчат о том, как движется расследование – если оно вообще как-то движется. Новость о гибели мисс Грэдвин, конечно, попала в средства массовой информации, но, к всеобщему облегчению, репортажи были на удивление кратки и расплывчаты, чему способствовала конкурирующая с ней новость о политическом скандале, а также сообщение о необычайно скандальном разводе поп-звезды. Летти задавалась вопросом, не было ли здесь оказано некое влияние на масс-медиа. Но такая сдержанность не может продлиться долго: если арест совершится, плотину прорвет – и тогда на всех них хлынет поток грязных вод.

Однако сейчас, когда отсутствовали приходящие работники, когда оказалось опечатанным отделение для пациентов, а телефоны чаще всего переключались на автоответчики; когда ежедневное появление полиции постоянно напоминало о незримом присутствии погибшей, которая в воображении Летти была по-прежнему заперта в молчании смерти за опечатанными дверьми, всегдашняя необходимость выполнять неотложную работу успокаивала и утешала – не только саму Летти, но, как ей казалось, и Кэндаси тоже. Утром во вторник обе они сидели за своими столами вскоре после девяти. Летти разбирала целую кипу счетов от бакалейщика и мясника, а Кэндаси работала за компьютером. Телефон стоял на столе рядом с Летти. Неожиданно раздался его звонок.

– Не отвечайте! – сказала Кэндаси.

Но было поздно – Летти уже поднесла трубку к уху. Она тут же передала ее Кэндаси.

– Какой-то мужчина. Я не расслышала фамилию, но он, кажется, очень взволнован. Он просит вас.

Кэндаси взяла трубку, помолчала с минуту, потом ответила:

– Мы работаем сейчас в офисе, и, честно говоря, у нас нет времени гоняться за Робином Бойтоном. Да, я знаю, что он – наш кузен, но это не делает нас ни его няньками, ни его охранниками. Как давно вы пытаетесь связаться с ним?… Ну хорошо, кто-нибудь сходит к гостевому коттеджу, и если мы узнаем что-то новое, мы скажем ему, чтобы он вам позвонил… Да, конечно, я вам сама позвоню, если нам не удастся… Назовите ваш номер.

Она протянула руку за листком бумаги и записала номер, затем положила трубку и повернулась к Летти:

– Это деловой партнер Робина Бойтона, Джереми Коксон. Как видно, один из их преподавателей его подвел, и ему нужно, чтобы Робин немедленно вернулся. Он звонил ему вчера поздно вечером, но никто не ответил, так что он оставил сообщение на автоответчике. А сегодня утром он уже несколько раз перезванивал. И по мобильному Робина тоже. Телефон звонит, но ответа нет.

– Возможно, Робин приехал сюда, чтобы избавиться от телефонных звонков и от проблем, связанных с бизнесом, – сказала Летти. – Только почему же он тогда мобильный не выключил? Думаю, кому-то надо все-таки сходить туда, посмотреть, в чем дело.

– Когда я утром выходила из Каменного коттеджа, – снова заговорила Кэндаси, – машина Робина была на месте, и занавеси на окнах задернуты. Он вполне мог еще спать, а свой мобильный мог забыть где-нибудь, откуда звонок не слышен. Дин может сбегать к гостевому коттеджу, если не очень занят. Он побыстрее двигается, чем Могуорти.

Летти поднялась из-за стола.

– Я сама схожу туда. Мне неплохо бы глотнуть свежего воздуха.

– Тогда лучше возьмите запасной ключ. Если он еще отсыпается с похмелья, он может и не услышать, как вы в дверь звоните. Вообще досадно, что он все еще здесь. Дэлглиш не имеет права задерживать его без причины, и можно было бы подумать, что он только рад будет вернуться в Лондон, хотя бы ради удовольствия посплетничать.

Летти складывала бумаги, над которыми работала.

– Вы его недолюбливаете, правда? Он кажется довольно безобидным, но даже Хелина вздыхает, когда сдает ему коттедж.

– Он – дармоед, да притом еще вечно недовольный. Возможно, вполне законно недовольный. Его мать ухитрилась забеременеть от явного охотника за приданым и вскоре, к великому отвращению дедушки Теодора, вышла за него замуж. Во всяком случае, ее лишили наследства, подозреваю, что больше за глупость и наивность, чем за беременность. Робин обожает время от времени появляться, чтобы напоминать нам о том, что он считает несправедливой дискриминацией, а мы, откровенно говоря, находим его настойчивость слишком навязчивой. Мы время от времени выдаем ему небольшие субсидии. Он берет деньги, но мне кажется, считает это для себя унизительным. На самом деле это унизительно для обеих сторон.

Столь откровенное высказывание о семейных делах удивило Летти. Это было совершенно не похоже на сдержанную Кэндаси, которую она знала… или – поправила она себя – думала, что знает.

Она взяла со спинки стула свою куртку. Уходя, сказала:

– Может быть, он не так надоедал бы вам, если бы вы выдали ему какую-то умеренную сумму из наследства вашего отца и тем положили бы конец его претензиям? То есть если вы чувствуете, что он действительно обижен?

– Такая мысль приходила на ум и мне. Трудность заключается в том, что Робину всегда хотелось бы еще и еще. Сомневаюсь, что нам удалось бы договориться о том, что считать умеренной суммой.

Летти вышла, закрыв за собой дверь, а Кэндаси снова обратилась к компьютеру и вывела на экран цифры за ноябрь. Западное крыло опять принесло прибыль, но она едва превышала расходы. Плата за операции покрывала общее содержание дома и сада, а также затраты на хирургические и другие медицинские нужды, однако доход был неустойчив, а цены росли. Было вполне очевидно, что цифры за следующий месяц окажутся просто катастрофическими. Чандлер-Пауэлл ничего не говорил, но выражение его лица, осунувшегося от волнения и какой-то отчаянной решимости, сказало ей все. Сколько пациенток пожелают занять комнаты в западном крыле, когда их головы будут полны мыслями о смерти и, хуже того, о смерти пациентки? Клиника, вместо того чтобы быть прибыльным делом, становится финансовой обузой. Больше месяца ей не просуществовать, решила Кэндаси.

Через пятнадцать минут вернулась Летти.

– Его там нет. Ни малейшего признака его присутствия, ни в доме, ни в саду. Я нашла его мобильный на столе в кухне, рядом с остатками еды – то ли ленча, то ли ужина: тарелка с застывшим томатным соусом и несколькими нитями спагетти, и пластиковая упаковка из-под двух шоколадных эклеров. Мобильный зазвонил, когда я отпирала дверь. Это опять звонил Джереми Коксон. Я сказала ему, что мы ищем. Кровать выглядит так, будто в ней в эту ночь не спали, а машина, как вы сказали, стоит у дома, так что он, очевидно, никуда не уехал. И далеко уйти он не мог. Он не выглядит человеком, любящим дальние прогулки за городом.

– Нет, он не из таких. Думаю, нам следует организовать широкий поиск, но бог знает, с чего мы должны начать. Он ведь может оказаться где угодно, не удивлюсь даже, если в чьей-то постели, где он спокойно отсыпается. А в этом случае ему вряд ли придется по душе наш широкий поиск. Мы можем подождать с этим час-другой.

– Разумно ли это будет? – спросила Летти. – Похоже, что его уже довольно давно нет.

Кэндаси задумалась.

– Но он же взрослый и имеет право ходить, куда и когда ему заблагорассудится. Но это странно. Мне показалось, что Джереми Коксон не только взволнован, но и раздражен. Возможно, разумнее всего нам сначала убедиться, что его нет ни в Маноре, ни на территории усадьбы. Я думаю, не исключено, что он мог заболеть или с ним произошел несчастный случай, хотя это не кажется мне таким уж вероятным. И я, пожалуй, проверю в Каменном коттедже. Я не всегда забочусь запирать боковую дверь, и он мог потихоньку зайти в дом после моего ухода – посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь. Но вы, конечно, правы. Если его нет в наших двух коттеджах или здесь, нам лучше уведомить полицию. Если организуют широкий поиск, его будет вести дорсетское управление. Посмотрите, нет ли где-нибудь поблизости сержанта Бентона-Смита или К-Д Уоррена. А я возьму с собой Шарон. Она почти все время болтается по дому, ничего не делая.

Летти, так и не присевшая к столу, подумала с минуту, потом возразила:

– Я не думаю, что нам стоит вмешивать в это дело Шарон. Она в странном состоянии с тех пор, как вчера ее вызывал коммандер Дэлглиш, то хмурится и замыкается в себе, то выглядит очень собой довольной, почти торжествующей. А если Робин и правда пропал, лучше, чтобы она была от всего этого подальше. Если вы хотите, чтобы в поисках участвовало больше людей, я сама пойду с вами. Откровенно говоря, если его нет здесь или в одном из коттеджей, я не представляю себе, где еще мы можем его искать. Лучше передать все в руки полицейских.

Кэндаси сняла свою куртку с крючка на двери.

– Наверное, вы правы насчет Шарон. Она не захотела перейти из Манора в Каменный коттедж, и, откровенно говоря, я приняла это с облегчением: приглашение пожить у нас было не самой разумной из моих идей. Но она согласилась часа два в день помогать мне разбирать отцовские книги – скорее всего ей нужен предлог, чтобы уходить из кухни. Отношения с Бостоками у нее всегда не очень-то складывались. Мне показалось, ей нравится возиться с книгами, держать их в руках. Я дала ей почитать пару книжек, которые ее вроде бы заинтересовали.

И снова она удивила Летти. Предложить Шарон книги для чтения – это показалось Летти проявлением доброты, какой она никак не ожидала от Кэндаси, чье отношение к девушке всегда отличалось скорее терпеливой неприязнью, чем доброжелательным интересом. Впрочем, Кэндаси ведь преподаватель. Вероятно, это просто возрождение ее педагогического призвания. И совершенно естественно для человека, любящего читать, одолжить книгу юному существу, проявившему к ней интерес. Она и сама поступила бы точно так же. Идя рядом с Кэндаси, Летти вдруг ощутила легкий укол сожаления. Они вполне дружески работали рядом друг с другом, как и с Хелиной Крессет, но так и не сблизились, и были скорее коллегами, чем друзьями. Но работа Кэндаси была весьма полезна Манору. Те три дня, что Кэндаси провела в Торонто – недели две назад, – убедительно это доказали. Вероятно, потому, что Кэндаси и Маркус жили в Каменном коттедже, казалось, что они не только физически, но и эмоционально дистанцируются от жизни Манора. Летти могла лишь вообразить себе, какими тяжкими были два последних года для умной, интеллигентной женщины, чья работа оказалась под угрозой (а сейчас, по слухам, она ее и вовсе лишилась), чьи дни и ночи проходили у постели деспотичного и вечно недовольного старика отца, а брат отчаянно стремился уехать из дома. Ну что ж, теперь с этим не будет сложностей. Клиника вряд ли продолжит работу после убийства мисс Грэдвин. Теперь в Манор станут приезжать только те пациенты, кто патологически одержим мрачным очарованием смерти и ужаса.

Утро было серым и бессолнечным. Ночью прошли ливневые дожди, и сейчас от пропитанной влагой земли поднимались терпкие испарения гниющих листьев и промокшей травы. Осень в этом году выдалась ранняя, а теперь ее мягкое сияние угасло, сменившись холодным, почти лишенным запахов дыханием умирающего года. Женщины молча шли сквозь сырой туман, студеными пальцами касавшийся щек Летти, и с этим касанием пришел первый холодок дурного предчувствия. До этого она входила в Розовый коттедж без опасений, полунадеясь, что Робин Бойтон уже вернулся или, по крайней мере, что отыщется какое-то указание на то, куда он отправился. Сейчас, пока они шли между кустами обезображенных зимой роз к передней двери дома, она чувствовала, что ее неудержимо затягивает нечто, к чему она не желает иметь никакого отношения, что вовсе не ее дело, и что это дело грозит бедой. Передняя дверь не была заперта, какой она и нашла ее раньше, но, когда они вошли в кухню, Летти показалось, что пахнет здесь теперь хуже, чем просто немытой посудой.

Кэндаси подошла к столу и с гримасой отвращения смотрела на остатки давней трапезы.

– Это, несомненно, больше похоже на вчерашний ленч или ужин, – произнесла она, – чем на сегодняшний завтрак. Но когда речь идет о Робине, кто может точно определить? Вы сказали, что посмотрели наверху?

– Да. Постель не была по-настоящему застелена, просто одеяло наброшено, но все выглядело так, будто прошедшей ночью он в ней не спал.

– Думаю, нам лучше весь коттедж осмотреть, – сказала Кэндаси, – потом сад, потом – соседний дом. А я пока избавлюсь от этого безобразия. Вся кухня провоняла.

Она взяла грязную тарелку и направилась к раковине. Голос Летти прозвучал резко, словно приказ:

– Нет, Кэндаси, нет! – Кэндаси замерла на месте. А Летти продолжала: – Извините, я не хотела кричать, но разве нам не следует оставить тут все как есть? Если с Робином случилось несчастье, если что-то с ним произошло, может оказаться важным определить время.

Кэндаси вернулась к столу и поставила тарелку на место.

– Думаю, вы правы. Но все, о чем грязная тарелка нам говорит, это что он поел – съел ленч или обед, прежде чем куда-то отправиться.

Они поднялись на верхний этаж. Наверху было только две спальни, обе хороших размеров, и при каждой из них – туалет и душ. Та, что находилась в задней части дома, была чуть меньше и явно не использовалась; кровать была застелена чистыми простынями и накрыта лоскутным покрывалом.

Кэндаси отворила дверцу закрывающего всю стену гардероба и, захлопнув ее, сказала, словно извиняясь:

– Бог знает, почему я решила, что он может быть там, внутри, но раз уж мы взялись искать, надо искать всерьез.

Они перешли в переднюю спальню. Она была просто и удобно обставлена, но сейчас выглядела так, будто здесь был обыск и все перевернули вверх дном. На кровать был брошен махровый халат, рядом с ним – скомканная тенниска и книжка Терри Пратчета[32] в бумажной обложке. Две пары башмаков валялись в углу, а низкий, с мягким сиденьем стул был завален шерстяными джемперами вперемешку с брюками. Бойтон, во всяком случае, приехал хорошо подготовленным к наихудшей декабрьской погоде. Дверь гардероба была распахнута, открывая взгляду три сорочки, замшевый пиджак и темный костюм. «Он что, специально привез этот костюм, чтобы надеть, когда его наконец допустят к Роде Грэдвин?» – подумала Летти.

– Это страшно похоже либо на драку, либо на поспешный отъезд, – заметила Кэндаси. – Но, учитывая состояние кухни, я полагаю, мы можем спокойно заключить, что Робин просто поразительно неряшлив, а это я и так знала. Во всяком случае, здесь, в коттедже, его нет.

– Да, – согласилась Летти. – Здесь его нет. – И она повернулась к двери.

Однако в каком-то смысле, подумала она, он здесь. Те полминуты, что они с Кэндаси осматривали спальню, усилили ее предчувствие беды. Теперь оно превратилось в странное чувство страха, смешанного с жалостью. Робин Бойтон отсутствовал, но его присутствие парадоксальным образом казалось более ощутимым, чем три дня назад, когда он ворвался в библиотеку.

Они вышли в сад, Кэндаси решительно шагала впереди. Летти, обычно столь же энергичная, как ее спутница, чувствовала себя так, будто ее волокут за собой как тяжкое бремя. Они обыскали сады обоих коттеджей и деревянные сараи в конце каждого сада. В том, что стоял в саду Розового коттеджа, беспорядочно валялись грязные садовые инструменты, разнообразный инвентарь, несколько проржавевших цветочных горшков и связки обмоток из пальмового волокна, беспорядочно брошенные на полку без каких-либо попыток организовать их размещение. Дверь сарая открывалась лишь наполовину, припертая изнутри старой газонокосилкой и проволочной корзиной с растопкой. Кэндаси закрыла дверь, не произнеся ни слова. В противоположность этому сарай в саду Каменного коттеджа представлял собой впечатляющий образец логической упорядоченности. Лопаты, вилы, шланги, сверкающие металлическими частями, выстроились на одной стене, тогда как на полках цветочные горшки стояли по ранжиру, а газонокосилка была так вычищена, что на ней не оставалось и следа от исполнения ее функций. Здесь же, в сарае, стояло удобное соломенное кресло с клетчатой подушкой, которым явно часто пользовались. Контраст между двумя сараями отражался и в состоянии обоих садов. Мог отвечал за сад Розового коттеджа, но интересовали его прежде всего сады Манора и главным образом регулярный сад, которым он ревниво гордился и за которым ухаживал, словно одержимый страстью. В саду Розового коттеджа он делал ровно столько, сколько требовалось, чтобы избежать критики. Сад Каменного коттеджа свидетельствовал об умелом и внимательном уходе. Опавшие листья были сметены и добавлены в деревянный ящик с компостом, кусты подстрижены, земля вскопана, а нежные растения укутаны в ожидании мороза. Припомнив соломенное кресло с промятой подушкой, Летти почувствовала прилив жалости и раздражения. Значит, эта наглухо закрытая хижина, где воздух был теплым даже зимой, служила не только утилитарным хранилищем садовых инструментов, но и убежищем. Здесь Кэндаси могла надеяться время от времени урвать полчаса покоя, уйдя из пропахшей антисептиками комнаты больного отца, могла укрыться в саду в те краткие периоды свободы, когда ей было бы труднее выбрать время, чтобы предаться другой своей, всем известной страсти – плаванию в одной из любимых бухточек или с любимого пляжа. Кэндаси молча захлопнула дверь, погасив запах теплого дерева и земли, и они направились в Каменный коттедж. Хотя было рано – полдень еще не наступил, – день стоял хмурый и темный. Кэндаси включила свет. После смерти профессора Уэстхолла Летти несколько раз заходила в Каменный коттедж, всегда по делам, связанным с Манором, и всегда без особого удовольствия. Она не была суеверна. Ее вера, не относящаяся ни к какой конфессии и вовсе, как она понимала, не догматическая, не допускала существования бестелесных душ, посещающих комнаты, где они не успели закончить какие-то дела или те, где испустили дух. Однако она тонко чувствовала атмосферу, и Каменный коттедж все еще порождал у нее чувство тревоги, ухудшал настроение, словно накопившееся там несчастье отравило в нем воздух.

Они вошли в мощенную каменными плитами комнату, которую называли старой кладовкой. Узкая оранжерея вела из нее в сад, но сама комната фактически не использовалась и, кажется, не имела иного назначения, как служить вместилищем ненужной мебели, включая небольшой деревянный стол и два стула, дряхлого вида морозилку и старый кухонный шкаф с открытыми полками, на которых размещались разнообразные кружки, кувшины и банки. Через маленькую кухню они прошли в гостиную, которая использовалась и как столовая. Камин был пуст, часы, в полном одиночестве пребывавшие на каминной полке, оттикивали настоящее в прошлое с раздражающей настойчивостью. Комната не предлагала ничего удобного, кроме деревянной скамьи с высокой спинкой и подушками, стоявшей справа от камина. Одна из стен была от пола до потолка закрыта книжными полками, но большинство полок теперь опустели, а оставшиеся тома в беспорядке повалились друг на друга. Примерно с дюжину плотно набитых картонных коробок с книгами выстроились у противоположной стены, на которой невыгоревшие прямоугольники обоев говорили о том, что здесь раньше висели картины. Весь дом, несмотря на безупречную чистоту, поразил Летти своей прямо-таки нарочитой безрадостностью и негостеприимством, как будто после смерти отца Кэндаси и Маркус желали подчеркнуть, что для них Каменный коттедж никогда не сможет стать домом.

На верхнем этаже Кэндаси с Летти, бредущей за ней по пятам, неспешными шагами обошла три спальни, бросая беглый взгляд внутрь шкафов и гардеробов, а затем почти со стуком захлопывая дверцы так, будто эти поиски были скучным, обыденным делом. Порой на мгновение чувствовался терпкий аромат антимолевых шариков, шерстяной – твидово-сельский – запах старой одежды, а в гардеробе Кэндаси Летти бросился в глаза алый цвет докторской мантии. Передняя комната служила спальней ее отца. Отсюда были вынесены все вещи, кроме узкой кровати справа от окна. На кровати не было ничего, помимо единственной, девственно чистой и туго натянутой на матрас простыни, общепризнанно символизирующей приятие домашними окончательности смерти. Обе женщины молчали. Поиски почти закончились. Они пошли вниз, их шаги неестественно громко звучали на не покрытых ковром ступенях лестницы.

В гостиной никаких шкафов не было, и они снова прошли в старую кладовку. Кэндаси, вдруг сообразив, что все это время должна была чувствовать Летти, сказала:

– Господи, чем же мы с вами, по нашему мнению, занимаемся? Мы делаем все так, будто ищем ребенка или потерявшегося домашнего зверька. Пусть полицейские возьмутся за поиски, если это их встревожит.

– Но мы почти закончили, – возразила Летти, – и мы по крайней мере все тщательно обыскали. Его нет ни в одном из коттеджей и ни в одном из сараев.

Кэндаси скрылась в большом чулане для продуктов. До Летти донесся ее приглушенный голос:

– Пора мне освободить этот чулан. Пока отец был болен, меня просто обуяло желание варить апельсиновые и лимонные джемы. Бог знает почему. Отец любил домашнее варенье, но не настолько же! Я и забыла, что банки все еще здесь. Скажу Дину, пусть их заберет. Он придумает, как их использовать, если снизойдет до того, чтобы их взять. Мой джем вряд ли соответствует его стандартам.

Она вышла из чулана. Летти, собираясь последовать за Кэндаси, повернулась было к двери, как вдруг остановилась и, открыв защелку, подняла крышку дряхлой морозилки. Она сделала это инстинктивно, не задумываясь, не придавая своему действию значения. Время замерло. Пару секунд, которые потом, в ретроспективе, растянутся на минуты, она смотрела на то, что лежало внутри.

Крышка выпала из ее рук с негромким стуком, и Летти упала на морозилку. Ее била непреодолимая дрожь. Сердце бешено колотилось, и что-то случилось с ее голосом. Она с трудом набрала в грудь воздуха и попыталась произнести слова, но ни звука не выходило у нее из горла. Наконец, преодолевая себя, она обрела голос. Он был чужой, не похожий ни на чей знакомый голос, но она смогла проскрипеть:

– Кэндаси, не смотрите! Не смотрите! Не подходите!

Но Кэндаси уже отталкивала ее в сторону, с силой открывая крышку морозилки, несмотря на тяжесть тела лежащей на ней Летти.

Робин лежал, скорчившись, на спине, подняв вверх согнутые в коленях окоченевшие ноги. По-видимому, его ступни были прижаты к крышке морозилки. Обе ладони, с пальцами, скрюченными, словно когти, бледные, изящные, лежали бессильно, словно руки ребенка. В отчаянии он бил руками по крышке – костяшки были разбиты в кровь, на пальцах застыли красные струйки. Лицо превратилось в маску ужаса, синие глаза были широко раскрыты и безжизненны, как у куклы, зубы оскалены. Должно быть, во время последнего спазма он прикусил язык: две струйки крови засохли у него на подбородке. На нем были синие джинсы и рубашка с открытым воротом в синюю и бежевую клетку. Из морозилки поднимался запах, знакомый и отвратительный, как газ.

Сама не понимая как, Летти смогла все же собраться с силами и дотащиться до одного из стульев, на который и опустилась, почти теряя сознание. Однако теперь, когда ей уже не нужно было стоять на ногах, силы стали быстро восстанавливаться, сердцебиение постепенно приходило в норму. Она услышала, как опускается крышка, очень тихо, очень мягко, будто Кэндаси боялась разбудить умершего. Летти взглянула в ту сторону.

Кэндаси неподвижно стояла у морозилки. Потом вдруг она закашлялась и бросилась к каменной раковине. У нее началась неукротимая рвота. Она ухватилась за края раковины, чтобы не упасть. Рвотные спазмы продолжались еще долго после того, как нечему стало изливаться, порождая громкий, надсадный кашель, явно рвавший ей горло. Летти смотрела, желая помочь и понимая, что Кэндаси не захочет, чтобы к ней сейчас прикасались. Но вот она повернула кран, включила воду на полную мощность и принялась плескать ею себе в лицо, словно оно горело в огне. Водяные струи стекали по ее куртке, мокрые пряди волос прилипли к щекам. Не произнося ни слова, она протянула руку за посудным полотенцем, висевшим на гвозде рядом с раковиной, намочила его под краном – вода все еще текла, – выжала и снова принялась мыть лицо. Наконец, почувствовав, что уже способна подняться на ноги, Летти подошла к Кэндаси и, обняв ее за талию, подвела ко второму стулу.

– Простите меня, – сказала Кэндаси. – Это от вони. Я этот запах совершенно не могу переносить. Никогда не могла.

Ужас этой одинокой смерти все еще жег душу Летти, и она почувствовала острый приступ жалости, готовность тотчас же броситься на защиту.

– Это ведь не запах смерти, Кэндаси. Он просто не смог удержаться. Несчастная случайность, скорее всего – от ужаса. Это бывает, – пояснила она и подумала, но не произнесла этого вслух: «И это, должно быть, означает, что он попал в морозилку живым. Или нет? Судебный патологоанатом сумеет это определить». Сейчас, когда к ней вернулись физические силы, мозг ее работал с поразительной ясностью. – Нам надо позвонить полицейским, – сказала она. – Коммандер Дэлглиш оставил нам номер телефона. Вы его не запомнили? – Кэндаси отрицательно покачала головой. – Я тоже нет. Мне никогда и в голову не приходило, что он может нам понадобиться. Он и тот, другой полицейский, всегда находятся где-нибудь в доме. Пойду схожу за ним.

Но Кэндаси, сидевшая, откинув назад голову, с таким белым лицом, что оно казалось очищенным от каких бы то ни было эмоций, от всего, что делало эту женщину самой собой, такой, какая она есть, превратившимся всего лишь в маску из костей и плоти, ответила:

– Нет! Не уходите. Я уже в порядке, но думаю, нам надо оставаться вместе. Мой мобильный у меня в кармане. Позвоните кому-нибудь в Манор. Сначала попробуйте в офис, потом – Джорджу. Скажите, чтобы он позвонил Дэлглишу. Но сам он не должен идти сюда. Никто из них не должен. Я не смогла бы вынести эту толпу, вопросы, любопытство, жалость. Все это у нас будет, только не сейчас.

Летти уже набирала номер офиса. Ответа не было, и она позвонила Джорджу. Слушая гудки, ожидая ответа, она сказала:

– Ему в любом случае нельзя сюда приходить. Он это поймет. Ваш коттедж становится местом преступления.

Голос Кэндаси прозвучал очень резко:

– Какого еще преступления?

Телефон Джорджа по-прежнему не отвечал. Летти сказала:

– Это могло быть самоубийство. Разве самоубийство не преступление?

– Разве это похоже на самоубийство? Похоже, а? Похоже?

Летти ужаснулась, подумав: «О чем мы спорим?» Но спокойно ответила:

– Вы правы. Мы ничего не знаем. Но коммандеру Дэлглишу не нужна здесь толпа народа. Мы останемся здесь и подождем.

И вот наконец на звонок мобильного ответили. Летти услышала голос Джорджа и сразу коротко описала ситуацию:

– Я звоню из Каменного коттеджа. Со мной здесь Кэндаси. Мы обнаружили труп Робина Бойтона в неиспользуемой морозилке. Не могли бы вы как можно скорее связаться с коммандером Дэлглишем? И лучше ничего никому не говорить, пока он не явится. Вы сами не приходите. И никому другому сюда не разрешайте приходить.

Джордж спросил довольно резко:

– Труп Бойтона? Вы уверены, что он мертв?

– Совершенно уверены, Джордж. Сейчас я не могу объяснять подробно. Просто вызовите Дэлглиша. Да, мы обе в порядке. Шок сильный, но с нами все в порядке.

– Я вызову Дэлглиша. – И разговор был окончен.

Теперь никто не проронил ни слова. В тишине Летти слышала только, как тяжело дышат они обе. Они молча сидели на неудобных кухонных стульях. Время шло, бесконечное, неизмеримое время. Но вот за окном напротив них промелькнули лица. Прибыла полиция. Летти ожидала, что полицейские просто войдут в дом, но раздался стук, и, взглянув на застывшее лицо Кэндаси, Летти пошла открывать дверь. Вошел коммандер Дэлглиш, за ним – инспектор Мискин и сержант Бентон-Смит. К ее величайшему удивлению, коммандер Дэлглиш не подошел сразу к морозилке, а побеспокоился о сидевших здесь женщинах. Он достал из кухонного шкафа две кружки, наполнил их водой из-под крана и принес им. Кэндаси оставила поданную ей кружку стоять на столе, а Летти вдруг осознала, что ей отчаянно хочется пить, и залпом осушила свою. Она чувствовала, что коммандер Дэлглиш внимательно за ними наблюдает.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – проговорил он. – Вы обе пережили тяжелый шок. Достаточно ли вы оправились, чтобы разговаривать с нами?

Пристально глядя на него, Кэндаси ответила:

– Да, вполне, благодарю вас.

Летти пробормотала, что согласна.

– Тогда, вероятно, нам лучше пройти в соседнюю комнату. Я присоединюсь к вам через минуту-другую.

Инспектор Мискин последовала за ними в гостиную. Летти подумала: «Значит, она не хочет, чтобы мы оставались одни, пока не выслушает наш рассказ». Потом задала себе вопрос, проницательна ли она или беспричинно подозрительна. Если бы они с Кэндаси хотели сочинить согласованный отчет о своих действиях, у них было достаточно времени до появления в доме полицейских.

Кэндаси и Летти сели на дубовую скамью, а инспектор Мискин подтянула два стула, стоявших у стола, и поставила прямо напротив них. Она не стала садиться, а спросила:

– Может быть, мне что-нибудь для вас приготовить? Чай? Кофе? Если мисс Уэстхолл скажет мне, где все это найти…

Тон Кэндаси был бескомпромиссно резок:

– Ничего, спасибо. Все, что мне нужно, – это поскорее убраться отсюда.

– Коммандер Дэлглиш не задержит вас надолго.

Она оказалась права. Не успела она произнести эти слова, как он вошел в комнату и сел на стул прямо против них. Инспектор Мискин взяла себе второй. Лицо Дэлглиша, всего в нескольких футах от их лиц, казалось почти таким же бледным, как у Кэндаси, но невозможно было прочесть, что кроется за этой загадочной, словно вырезанной из слоновой кости маской. Когда он заговорил, его голос был мягким, почти сочувственным, но Летти не сомневалась, что предположения, над которыми сейчас трудился его мозг, имели мало общего с сочувствием.

– Как случилось, что вы обе оказались в Каменном коттедже сегодня утром?

Ответила ему Кэндаси:

– Мы искали Робина. Его партнер по бизнесу позвонил в офис примерно в девять сорок и сказал, что не может связаться с Робином со вчерашнего утра и что он обеспокоен. Сначала туда пошла миссис Френшам и нашла на столе в кухне остатки еды, машину на въездной дорожке и кровать, на которой он, по-видимому, в эту ночь не спал. Поэтому мы пошли туда вдвоем – поискать более тщательно.

– А кто-нибудь из вас знал или подозревал, что вы найдете Робина Бойтона в морозилке?

Он не стал извиняться за вопрос, который был таким жестко, почти жестоко, недвусмысленным. Летти надеялась, что Кэндаси удастся сдержать свой гнев. Сама она ограничилась спокойным «Нет» и, взглянув в глаза Дэлглишу, решила, что ей поверили.

Кэндаси с минуту хранила молчание, а Дэлглиш ждал.

– Ясно, что нет, иначе мы бы сразу заглянули в морозилку. Мы искали живого человека, а не труп. Сама я думала, что Робин вот-вот объявится, но его отсутствие сбивало с толку, потому что он вовсе не любитель загородных прогулок, и, мне кажется, мы искали какой-то ключ, какое-то объяснение тому, куда он мог подеваться.

– Кто же из вас открыл морозилку?

– Я, – ответила Летти. – Старая кладовка, соседняя с кухней комната, была последним местом поисков. Кэндаси зашла в чулан для продуктов, а я открыла морозилку интуитивно, почти не задумываясь. Мы же заглядывали во все шкафы в Розовом коттедже, и в этом тоже, и в садовые сараи, так что, я думаю, заглянуть в морозилку показалось мне совершенно естественным.

Дэлглиш ничего не сказал. А Летти подумала: «Не собирается ли он указать нам, что поиски, включающие шкафы и морозилку, вряд ли можно считать поисками живого человека?» Но она уже дала свое объяснение. Она не была уверена, что оно прозвучало убедительно, даже на ее собственный слух, но это была правда. Добавить ей было нечего. Однако теперь все объяснить попыталась Кэндаси:

– Мне никогда не приходило в голову, что Робин мог умереть, и ни одна из нас ни разу даже не упоминала о такой возможности. Это была моя инициатива, и раз мы начали заглядывать в шкафы и вели тщательные поиски, то, я думаю, как Летти и сказала, было совершенно естественно продолжать в том же духе. Возможно, где-то в подсознании брезжила мысль о возможности несчастного случая, но это слово ни Летти, ни я не произносили.

Дэлглиш и инспектор Мискин поднялись на ноги. Дэлглиш сказал:

– Спасибо вам обеим. Вам нужно уйти отсюда. Пока что я не стану вас больше беспокоить. – Он посмотрел на Кэндаси. – Боюсь, в настоящее время и на ближайшие несколько дней Каменный коттедж придется закрыть.

– Как место преступления? – осведомилась Кэндаси.

– Как место смерти при невыясненных обстоятельствах. Мистер Чандлер-Пауэлл сообщил мне, что для вас и вашего брата в Маноре есть свободные комнаты. Прошу простить нас за причиняемые неудобства, но я уверен, что вы понимаете – это необходимость. Кроме того, приедет судебный патологоанатом и группа оперативной поддержки, но будет сделано все возможное, чтобы не причинить никакого ущерба.

– Да хоть в щепки все тут разнесите, мне все равно, – откликнулась Кэндаси. – Я с этим местом покончила.

Дэлглиш продолжал, будто не слышал:

– Инспектор Мискин пройдет с вами и поможет собрать то, что вам нужно взять с собой в Манор.

А Летти подумала – это значит, что теперь они с Кэндаси под конвоем. Чего же он опасается? Что они сбегут? Но она остановила себя, решив, что несправедлива. Ведь он был вежлив, предупредителен и вел себя совершенно безупречно. Но с другой стороны, что бы он выиграл, если бы вел себя иначе?

Кэндаси поднялась со скамьи.

– Я сама могу собрать все, что мне нужно. Мой брат самостоятельно упакует свои вещи и, несомненно, тоже под присмотром. У меня нет намерения рыться в вещах в его комнате.

Дэлглиш спокойно ответил:

– Я дам вам знать, когда будет возможно, чтобы он забрал то, что ему нужно. А сейчас вам поможет инспектор Мискин.

Они втроем направились на верхний этаж, Летти радовалась возможности уйти подальше от старой кладовки. У себя в спальне Кэндаси вытащила из гардероба чемодан, но на кровать его водрузила инспектор Мискин. Кэндаси принялась доставать одежду из гардероба и ящиков, быстро складывая и умело упаковывая в чемодан теплые джемперы, брюки, блузки, белье, ночные рубашки и пижамы, обувь. Пошла в ванную комнату и вернулась с несессером. Они были готовы уйти, не оглянувшись.

Коммандер Дэлглиш и сержант Бентон-Смит сидели в старой кладовке, явно дожидаясь, пока женщины уйдут. Крышка морозилки была закрыта. Кэндаси вручила им ключи от дома. Сержант быстро набросал расписку, и дверь коттеджа закрылась за ними. Летти послышалось, что в замке повернули ключ.

Они шли молча, глубоко вдыхая очищающе-сладкий, влажный утренний воздух. Между ними шагала инспектор Мискин, и так, в молчании, они совершали свой неторопливый, размеренный путь назад, в Манор.

9

Когда они подошли к главному входу, инспектор Мискин тактично отступила назад и отвернулась, как бы желая продемонстрировать, что они пришли не под полицейским конвоем. Это позволило Кэндаси быстро прошептать Летти, когда та открывала дверь: «Не обсуждайте то, что случилось, ограничьтесь фактами».

Летти очень хотелось ответить, что она и не собиралась ничего обсуждать, но времени хватило лишь на то, чтобы пробормотать: «Конечно». Она отметила, что Кэндаси сразу же постаралась избежать всяких обсуждений, заявив, что хочет посмотреть, где ей предстоит ночевать. К ней тотчас же подошла Хелина, и они обе исчезли в восточном крыле, которое теперь, когда там, после того как опечатали отделение для пациентов, поселилась Флавия, грозило стать неудобно перенаселенным. Маркус, позвонив Дэлглишу, получил разрешение сходить в Каменный коттедж, чтобы забрать необходимые ему вещи и книги, и уже присоединился к сестре в восточном крыле Манора. Все были сдержанны и заботливы. Никто не задавал неудобных вопросов. Но по мере того, как время приближалось к полудню, казалось, что воздух жужжит от невысказанных мнений и предположений, главным из которых, разумеется, было почему же все-таки Летти решила поднять крышку морозилки. Поскольку в конце концов кто-то обязательно произнес бы это вслух, Летти все острее и острее ощущала потребность нарушить молчание, несмотря на их договоренность с Кэндаси.

Приближался час дня, а ни от Дэлглиша, ни от его сотрудников все еще не было ничего слышно. За ленчем в столовой оказалось всего четверо: мистер Чандлер-Пауэлл, Хелина, Флавия и Летти. Кэндаси попросила, чтобы им с братом ленч подали в ее комнате. Обычно в операционные дни Чандлер-Пауэлл и его бригада ели позже, если он вообще успевал нормально поесть. Однако в другое время – вот как сегодня – он присоединялся к тем, кто ел в столовой. Порой Летти с неловким чувством думала о том, что все немногие домочадцы Манора должны бы есть вместе, но она понимала, что Дин, например, счел бы, что роняет свое достоинство как шеф-повар, садясь за еду вместе с теми, кого должен обслуживать. Он, Ким и Шарон ели вместе, на кухне, примыкающей к квартире Бостоков. Меню было простое: на первое минестрон – куриный суп с овощами, на второе – террин из свинины и утки, печеный картофель и зимний салат. Флавия, положив себе на тарелку салата, спросила, знает ли кто-нибудь, когда можно ожидать появления полицейских, и Летти поспешила ответить, но собственный небрежный тон показался ей самой каким-то ненатуральным.

– Они ничего не сказали, когда мы были в Каменном коттедже. Думаю, они сейчас заняты исследованием морозилки. Вероятно, они ее заберут. Я не могу объяснить, почему я открыла крышку. Мы уже уходили, и я сделала это совершенно импульсивно, может быть, просто из любопытства.

– Ну и хорошо, что вы ее открыли, – отозвалась Флавия. – Он мог пролежать там много дней, пока полицейские обшаривали бы всю округу. Ведь пока они не заподозрили, что ищут труп, зачем бы им открывать эту морозилку? Зачем вообще кому-то это делать?

Мистер Чандлер-Пауэлл нахмурился, но ничего не сказал. Воцарилось молчание, которое нарушила Шарон, явившаяся, чтобы унести тарелки из-под супа. Период непривычной праздности ей быстро наскучил, и она соизволила взять на себя некоторое количество необременительных домашних обязанностей. У двери она обернулась и произнесла с необычной для нее живостью:

– Наверное, в деревне серийный убийца на свободе ходит. И выдергивает из всех нас одного за другим. Я книжку читала – Агату Кристи: там как раз про это рассказывается. Они все были на том острове отрезаны, а между ними серийный убийца оказался. В конце только один в живых остался.

– Что за ерунда, Шарон?! – Слова Флавии прозвучали очень резко. – Смерть мисс Грэдвин – разве это похоже на работу серийного убийцы? Они убивают по шаблону, в своей характерной манере. И зачем такому серийному убийце прятать труп в морозилку? Впрочем, возможно, твой маньяк одержим морозилками и уже сейчас ищет другую, чтобы запрятать туда свою новую жертву.

Шарон открыла было рот, чтобы так же резко возразить, но, поймав взгляд Чандлера-Пауэлла, передумала и ногой захлопнула за собой дверь. Никто ничего не сказал. Летти понимала, что если высказывание Шарон и было неуместным, то реплика Флавии нисколько не исправила положение. Убийство – преступление, оказывающее пагубное влияние на всех и вся, оно исподволь изменяет отношения, которые, пусть даже не очень близкие, были легкими, ненапряженными, в частности, ее отношения с Кэндаси, а теперь и с Флавией. Не могло быть и речи об активном подозрении, скорее обострялось состояние неловкости, возрастало понимание, что другие люди, другие умы и души непознаваемы. Но Флавия ее тревожила. С тех пор как сестре Холланд был закрыт доступ в ее гостиную в западном крыле, она стала в полном одиночестве прогуливаться в саду или шла по липовой аллее к Камням и возвращалась с глазами, гораздо сильнее припухшими и покрасневшими, чем это могло быть от резкого ветра или неожиданного ливня. Впрочем, думала Летти, неудивительно, что Флавия вроде бы острее других прореагировала на смерть мисс Грэдвин. Ведь она и Чандлер-Пауэлл потеряли свою пациентку. Для них обоих это обернулось профессиональной катастрофой. К тому же ходили слухи о ее отношениях с Джорджем. Когда они бывали вместе в Маноре, это всегда были отношения хирурга и операционной сестры, иногда они казались даже излишне официальными. Разумеется, если бы в Маноре они спали вместе, кто-нибудь да заметил бы. Но Летти задавалась вопросом, не объясняется ли смена настроений Флавии, несвойственная ей раньше раздражительность, пристрастие к одиноким прогулкам, какой-то иной, чем смерть пациентки, причиной?…

По мере того как день подходил к концу, Летти становилось ясно, что новая смерть вызывает гораздо больше скрытого интереса, чем страха или тревоги. Робина Бойтона почти никто не знал, кроме его двоюродных сестры и брата, а из тех, кто его знал, он практически никому особенно не нравился. И ему по крайней мере достало приличия умереть не в Маноре. Никто не решился бы высказать эту мысль с таким черствым равнодушием, но сотня с лишним ярдов, отделявшая дом от Каменного коттеджа, знаменовала не только физическую, но и психологическую отдаленность от трупа, который большинство обитателей Манора хотя и могло себе представить, все же не видело воочию. Они чувствовали себя больше зрителями, чем участниками драмы, изолированными от активных действий, и уже начинали ощущать, что беспричинно отстранены от участия в них Дэлглишем и его группой, просившими у них информацию и так мало давшими им взамен. Мог, который благодаря своей работе в саду и на территории усадьбы имел возможность задерживаться у ворот, скармливал домочадцам крупицы сведений. Он докладывал им о возвращении группы оперативников, о прибытии фотографа и доктора Гленистер и, наконец, о том, что тяжелый, угловатый мешок для трупов вывезли на колесных носилках из коттеджа и погрузили в зловещий фургон-перевозку. Получив это сообщение, компания обитателей Манора собралась с духом, готовясь к встрече с Дэлглишем и его группой.

10

Занятый обследованием Каменного коттеджа, Дэлглиш поручил провести первый опрос Кейт и Бентону. Была уже половина четвертого, когда они с этой целью явились в Манор и опять, с разрешения мистера Чандлера-Пауэлла, воспользовались библиотекой для большей части проводимых бесед. В первые несколько часов результаты опроса их разочаровали. Они не могли ожидать точного ответа о времени смерти от доктора Гленистер до проведения аутопсии, но с учетом обычной для нее аккуратности в приблизительной оценке опирались на предположение, что Бойтон умер накануне, примерно между двумя и шестью часами пополудни. Тот факт, что он не успел вымыть посуду после еды, свидетельствовал, что это скорее был ленч, а не завтрак, однако с уверенностью утверждать это было трудно, поскольку в раковине лежали другие немытые тарелки и кружки, а еще две грязные кастрюли, по-видимому, остававшиеся там с позавчерашнего вечера.

Кейт решила спрашивать у всех, где они были накануне с часу дня до обеда, поданного в восемь. Почти каждый из домочадцев мог представить алиби на часть этого времени, но ни один – на все семь часов. Время после полудня обычно посвящалось их собственным занятиям или интересам, и какую-то его часть большинство из них проводили в уединении – либо в самом Маноре, либо в саду. Маркус Уэстхолл уезжал в Борнмут, сделать кое-какие покупки к Рождеству, отправившись туда почти сразу же после ленча, и вернулся только в половине восьмого. Кейт почувствовала, что остальные сочли несколько странным, что, как только возникает необходимость объясняться по поводу очередного трупа, Маркусу выпадает счастливый случай отсутствовать на месте преступления. Его сестра утром занималась делами в офисе вместе с Летти, а после ленча вернулась в Каменный коттедж – работать в саду. Она сметала опавшие листья, закладывала их в компост, обрезала сухие ветви с кустов, пока не стало темнеть. Тогда она вернулась в дом – приготовить себе чай; вошла через дверь в оранжерею, которую оставила утром незапертой. Она обратила внимание на машину Бойтона, стоявшую перед его коттеджем, но за целый день его ни разу не видела и ничего о нем не слышала.

Джордж Чандлер-Пауэлл, Флавия и Хелина были заняты в Маноре, либо у себя, либо в офисе, однако смогли обеспечить себе твердое алиби только на то время, когда все вместе ели ленч, пили пятичасовой чай в библиотеке и обедали в восемь часов. Кейт ощущала их недовольство, которое испытывали и все остальные, из-за того, что полицейские требовали точно указывать время. В конце-то концов, для всех них это был самый обычный день. Мог утверждал, что накануне он весь день провел в розарии и высаживал луковицы тюльпанов в большие вазы в регулярном саду. Никто не помнил, чтобы его там видели, однако он смог предъявить полицейским ведерко с несколькими луковицами, подготовленными к высаживанию, и пустые надорванные пакеты из-под уже высаженных. Кейт и Бентон вовсе не испытывали желания развлекать Мога, копаясь в вазах с землей, чтобы убедиться в наличии там луковиц: это, несомненно, можно будет сделать, если возникнет необходимость.

Шарон уговорили потратить часть вчерашнего дня на то, чтобы вытереть пыль, протереть полиролем мебель и почистить ковры в холле, в Большом зале и в библиотеке. Шум пылесоса, разумеется, некоторое время раздражал слух остальных обитателей Манора, однако никто не мог с точностью сказать, когда именно он был слышен. Бентон же заметил, что вполне возможно оставить пылесос включенным, когда никто им не пользуется; Кейт нашла, что такое предположение трудно принять всерьез. Кроме того, Шарон провела некоторое время на кухне, помогая Кимберли и Дину. Она давала показания довольно охотно, хотя невообразимо долго медлила с каждым ответом на вопрос и не сводила с Кейт задумчиво-заинтересованного взгляда, к тому же еще и чуть жалостливого. Это вызывало у Кейт гораздо большее замешательство, чем ожидавшаяся враждебность.

Уже перед вечером они поняли, что им в целом удалось мало чего добиться. Для каждого из обитателей Манора, в том числе и для Маркуса, возвращавшегося из Борнмута, было вовсе не трудно зайти в Каменный коттедж. Но как мог бы кто-то, кроме Уэстхоллов, заманить Робина в дом, убить его и вернуться незамеченным в Манор мимо охранников? Разумеется, главной подозреваемой следовало бы считать Кэндаси Уэстхолл: у нее хватило бы сил затолкать Бойтона в морозилку, но еще не настало время думать о главном подозреваемом, поскольку они пока не получили убедительных свидетельств, что смерть наступила в результате убийства.

Было уже около пяти часов, когда у них высвободилось время для опроса Бостоков. Беседа проходила на кухне, где Кейт и Бентона усадили в удобные низкие кресла у окна, куда Бостоки подтянули от стола еще пару стульев с прямыми спинками. Однако прежде, чем сесть, они приготовили чай для всех четверых и с некоторой церемонностью установили перед гостями низкий столик, предложив им попробовать только что испеченное Ким еще горячее печенье. Густой аромат пряностей, перед которым невозможно было устоять, тянулся к ним из открытой духовки. Печенье, еще чуть обжигавшее пальцы, тоненькое и хрустящее, оказалось просто великолепным. Ким, лицо которой сияло, словно личико довольного ребенка, улыбалась полицейским, глядя, как они едят, и уговаривала их не стесняться – печенья еще очень много! Дин разливал чай, атмосфера стала какой-то домашней, почти уютной. Снаружи, за окном, пропитанный дождем воздух жался к стеклам, словно густой туман, а сгущающаяся тьма скрыла все, кроме геометрических очертаний регулярного сада; живая изгородь из высоких буковых кустов превратилась в далекое размытое пятно. Внутри же все было: свет, краски, тепло и умиротворяющий аромат горячего чая и еды.

Бостоки обеспечили друг другу твердое алиби. Они провели вместе почти все двадцать четыре часа прошедших суток, большей частью – на кухне или когда, воспользовавшись кратковременным отсутствием Мога, выходили в огород, выбрать овощи к обеду. Мог был весьма склонен выражать недовольство, если в заботливо выращенных им стройных рядах обнаруживались бреши. Вернувшись, Ким подала обед, потом убирала со стола, но в это время кто-то всегда был рядом – мисс Крессет или миссис Френшам.

Бостоки – и он, и она – выглядели потрясенными, но гораздо менее озадаченными или напуганными, чем того ожидали Кейт с Бентоном. Отчасти потому, подумала Кейт, что Бойтон наезжал лишь изредка и останавливался в гостевом коттедже, они не несли за него ответственности; его редкие приезды вовсе не добавляли радости в этот замкнутый мирок и рассматривались ими – особенно Дином – как потенциальный источник раздражения и лишней работы. Бойтон все же произвел впечатление – молодой человек с такой, как у него, внешностью, вряд ли мог остаться незамеченным, – но Кимберли, счастливая своей любовью к мужу, оказалась невосприимчива к классической красоте, а Дин, обожающий жену, прежде всего беспокоился о том, чтобы оберечь свою кухню от непрошеных вторжений. Ни тот, ни другая не казались особенно испуганными, как видно, потому, что сумели убедить себя, что Бойтон погиб в результате несчастного случая.

Сознавая собственную непричастность, заинтересованные, чуть возбужденные и не испытывающие горя, они непринужденно болтали, и Кейт дала разговору свободно течь. Бостокам, как и всем остальным в Маноре, сообщили только, что обнаружен труп Бойтона и где именно обнаружен. А что же еще сейчас можно было бы им сообщить? Оставлять всех в неведении о случившемся не имело смысла. Была надежда, что, если повезет, новость об этой смерти не попадет в газеты и что в деревне о ней не сразу узнают, если только удастся уговорить Мога держать язык за зубами; однако вряд ли было бы возможно или необходимо скрывать ее от обитателей Манора.

И только к шести вечера вдруг открылось что-то важное. Ким стряхнула с себя минутное задумчивое молчание и сказала:

– Бедняга. Он, видно, забрался в морозилку, а крышка возьми да упади на него. Зачем ему было лезть туда? Может, он просто в игру такую глупую сам с собой играл, вроде сам себя «на слабо» брал, как ребятишки маленькие играют? У мамы моей большая плетеная корзина дома стояла, больше на сундук похожая, так мы детьми вечно в ней прятались. Только чего ж он крышку-то вверх не толкнул?

Дин уже убирал со стола. Он объяснил:

– Так он же не смог. Как бы он мог это сделать, если задвижка защелкнулась? Только ведь он не мальчишка маленький. Легкомысленный поступок какой-то. Задохнулся. Не очень-то приятный способ из жизни уйти. А может, сердечный приступ. – Увидев лицо Ким, сморщившееся от жалости, он твердо добавил: – Вот это с ним, вероятно, и приключилось. Он залез в морозилку из любопытства, запаниковал, когда крышку открыть не смог, и умер. Легко и быстро. Он и почувствовать-то ничего не успел.

– Это возможно, – согласилась Кейт. – Мы узнаем больше после аутопсии. А он что, когда-нибудь жаловался вам на сердце? Говорил, что должен беречься или что-нибудь вроде того?

Дин взглянул на Кимберли, та покачала головой.

– Нет, нам он не жаловался, – сказал он. – Да он и не стал бы, верно? Он сюда не часто приезжал, мы его обычно и не видели. Уэстхоллы, конечно, могут что-то знать. Они же его двоюродные, и история всегда такая была, что он их повидать приезжает. Миссис Френшам брала с него какие-то деньги, но Мог говорил, не полную гостевую плату. Он говорил, что мистер Бойтон себе здесь отпуск по дешевке устраивает.

– Не думаю, что мисс Кэндаси что-нибудь знает про его здоровье, – не согласилась Ким. – Мистер Маркус мог бы знать, он ведь доктор, только я думаю, они не были так уж близки. Я слышала, как-то мисс Кэндаси говорила миссис Френшам, что Робин Бойтон никогда не заботится им сообщить, что коттедж снять собирается, и если хотите знать, то, на мой взгляд, они вовсе не рады были его видеть. Мог говорит, там какая-то семейная распря была, только он не знает, из-за чего.

– Но в этот раз, – возразила Кейт, – мистер Бойтон утверждал, что приехал повидать Роду Грэдвин.

– Но он же ее так и не увидел, правда ведь? Ни в этот раз, ни когда она тут была недели две назад. Мистер Чандлер-Пауэлл и сестра Холланд об этом как следует позаботились. Мне не верится, что они друзьями были, мисс Грэдвин и мистер Бойтон. Это он, верно, пытался себе важность придать. Только вот с морозилкой и правда странно. Она ведь даже не у него в коттедже стоит, а он вроде как очень ею заинтересовался. Ты помнишь, Дин? Все эти вопросы, которые он тебе задавал, когда в прошлый раз сюда приезжал и масло одолжить просил? Он так и не вернул нам масло, и денег за него не отдал.

Стараясь скрыть свою заинтересованность и избегая встретиться глазами с Бентоном, Кейт спросила:

– А когда это было?

Дин взглянул на жену и ответил:

– В тот вечер, как мисс Грэдвин в первый раз приезжала. Во вторник, двадцать седьмого, да? Гостям полагается свою еду привозить, а потом они или в здешнем магазине ее покупают, или едят где-нибудь в кафе или в ресторане. Я обычно им в холодильнике молоко оставляю, ну и чай, кофе, сахар – это всегда, но вот и все, если только они заранее продукты для себя не заказывают. Тогда Мог для них покупает, что надо. Мистер Бойтон позвонил и сказал, что масло забыл купить и не смогу ли я ему пачку масла одолжить. Предложил, что зайдет, только мне не очень хотелось, чтоб он тут у меня на кухне все вынюхивал, и я ответил, что сам ему принесу. Было полседьмого, и в коттедже все так выглядело, будто он только что приехал. Вещи его были свалены на полу в кухне. Он спросил, приехала ли мисс Грэдвин и когда он сможет ее увидеть, но я ответил, что не могу ничего про пациентов обсуждать и ему лучше поговорить с сестрой Холланд или мистером Чандлером-Пауэллом. И тут он, вроде бы небрежно так, стал меня про морозилку расспрашивать: давно ли она в соседнем коттедже стоит, работает ли, пользуется ею мисс Кэндаси или нет? Ну, я сказал ему, что морозилка старая, никуда уже не годная и никто ею не пользуется. Сказал, мисс Кэндаси Мога просила помочь ей от нее избавиться, а он ответил, мол, это не его обязанность. Это дело местного совета – ее забрать, и лучше пусть мисс Крессет или мисс Уэстхолл туда позвонят. Думаю, никто туда так и не позвонил. Тут он перестал вопросы задавать. Пива мне предложил, но мне с ним пить не хотелось, да и времени все равно не было, так что я ушел и вернулся в Манор.

– Но морозилка ведь была в соседнем коттедже, – сказала Кейт. – Откуда он узнал про нее? Ведь когда он приехал, скорее всего было уже темно.

– Думаю, он ее в свой прошлый приезд видел. Он, должно быть, как-то побывал в Каменном коттедже, во всяком случае, после того, как старик умер. Он очень нажимал на то, что Уэстхоллы – его двоюродные. А то мог ведь и потихоньку туда сходить, когда мисс Уэстхолл дома не было. Люди здесь не очень-то стараются двери запирать.

– А там одна дверь есть, из старой кладовки через оранжерею, – добавила Ким, – она в сад выходит. Она могла открытой стоять. Или он через окно мог морозилку увидеть. А все-таки странно, Дин, что он так заинтересовался. Это ведь просто старая морозилка. И даже не работает. Она в августе сломалась, помнишь, Дин? Ты собирался ею воспользоваться, чтобы оленину туда положить во время банковских каникул, и обнаружил, что она не работает.

Наконец-то они хоть что-то выяснили. Бентон бросил на Кейт быстрый взгляд. Лицо ее ничего не выражало, но он знал, что мысли их шагают в ногу. Кейт спросила:

– А когда она в последний раз использовалась как морозильная камера?

– Не помню, – ответил Дин. – Никто ведь никогда не сообщал, что она не работает. Нам она бывала нужна только в банковские каникулы и когда мистер Чандлер-Пауэлл гостей приглашал, тогда она могла оказаться полезной. А так – холодильник в Маноре достаточно большой, на все хватает.

Кейт и Бентон поднялись с мест, собираясь уйти. Кейт спросила:

– Вы кому-нибудь здесь рассказывали про то, как мистер Бойтон интересовался морозилкой? – Бостоки посмотрели друг на друга и энергично затрясли головами. – Тогда, прошу вас, пусть это останется строго между вами. Не надо разговаривать ни с кем в Маноре об этой морозилке.

Кимберли – глаза ее широко раскрылись от удивления – спросила:

– Это важно?

– Может быть, вовсе не важно, но мы пока не знаем, что окажется важным, а что – нет. Поэтому мне нужно, чтобы вы никому ничего не говорили.

И Ким пообещала:

– Мы никому не скажем. Вот-те-крест-и-могила. Да все равно мистер Чандлер-Пауэлл не любит, чтоб мы сплетничали, и мы никогда сплетен не сводим.

Едва Кейт и Бентон успели подняться и поблагодарить Бостоков за чай и печенье, как зазвонил мобильный Кейт. Она выслушала, подтвердила, что звонок принят, и ничего не произносила, пока они не вышли из Манора. Только тогда она сказала:

– Это А.Д. звонил. Нам надо сейчас же явиться в Старый полицейский коттедж. Кэндаси Уэстхолл хочет дать показания. Она будет там через пятнадцать минут. Похоже, мы все-таки наконец сможем до чего-то докопаться.

11

Они вошли в Старый полицейский коттедж, как раз когда Кэндаси выходила из ворот Манора, и Кейт из окна могла видеть ее крепкую фигуру, направлявшуюся к дороге. На обочине Кэндаси остановилась, посмотрела направо и налево и уверенно перешла на другую сторону, ее сильные руки мерно покачивались в такт шагам. Дэлглиш встретил ее у двери и провел в комнату, где усадил за стол, а сам вместе с Кейт сел напротив. Бентон, взяв четвертый стул, достал блокнот и поместился справа от двери. На его взгляд, Кэндаси в загородном костюме из плотного твида и тяжелых башмаках была похожа на вполне уверенную в себе жену сельского священника, явившуюся вразумить катящегося по наклонной плоскости прихожанина. Однако со своего места он смог разглядеть единственный признак нервозности – на миг судорожно сжавшиеся руки, лежавшие у нее на коленях. Что бы она ни пришла рассказать им, было наверняка заранее продумано – она не пожалела на это времени, и Бентон не сомневался, что она точно знает, что именно готова сообщить им и в каких выражениях. Не дожидаясь, чтобы Дэлглиш заговорил, она начала свой рассказ:

– У меня есть объяснение тому, что, по всей видимости, произошло. Это кажется мне возможным, даже вполне вероятным. То, что я сообщу вам, может бросить на меня тень, но я считаю, что вам следует знать об этом, даже если вы решите отбросить мои предположения как пустую фантазию. Возможно, Робин экспериментировал с морозилкой или репетировал какой-то нелепый розыгрыш, и все сорвалось таким ужасным образом. Мне необходимо все вам объяснить, но для этого придется говорить о семейных делах, к которым убийство Роды Грэдвин прямого отношения не имеет. Я полагаю так, что все это останется строго конфиденциальным, если вы убедитесь, что наша семейная история действительно никоим образом не связана с ее смертью.

Ответ Дэлглиша прозвучал спокойно, как утверждение, а не как предостережение, однако смысл его был прямым и ясным:

– Решать, что к чему имеет отношение и насколько могут быть сохранены семейные секреты, буду я. Я не могу ничего гарантировать заранее, вы должны это понимать.

– Значит, в этом, как и во всем остальном, мы должны доверяться полицейским. Простите великодушно, но это не так уж легко дается в наш век, когда опубликованная в газетах интересная информация приносит хорошие деньги.

– Мои сотрудники не продают информацию газетам, – спокойно ответил Дэлглиш. – Мисс Уэстхолл, не кажется ли вам, что мы теряем время? Вы обязаны способствовать нашему расследованию, сообщая мне любую информацию, имеющую к нему отношение. Мы вовсе не испытываем желания причинять ненужные огорчения, и у нас хватает проблем с обработкой относящейся к делу информации, без того, чтобы тратить время еще и на то, что к делу не относится. Если вам известно, как труп Робина Бойтона оказался в морозилке, или у вас имеются сведения, которые помогут нам понять, как это произошло, может быть, нам лучше перейти прямо к ним?

Если упрек и задел Кэндаси, она виду не подала.

– Кое-что, может быть, вам уже известно, если Робин говорил с вами о своих отношениях с семьей, – сказала она. Поскольку Дэлглиш не ответил, она продолжала: – Робин, как он любит утверждать, наш с Маркусом кузен. Его мать, Софи, была единственной родной сестрой нашего отца. По меньшей мере в течение двух предыдущих поколений мужчины в семействе Уэстхоллов недооценивали, а иногда даже презирали своих дочерей. Рождение сына всегда становилось поводом для празднования, рождение дочери считалось несчастьем. Этот предрассудок и в наши дни еще не полностью изжит, но у моего деда, а потом и у отца он просто принял форму наследственной одержимости. Я не хочу сказать, что дело доходило до физического пренебрежения или жестокости. Такого не было. Но я не сомневаюсь, что мать Робина страдала от пренебрежения эмоционального, и у нее развился тяжкий комплекс неполноценности и неверия в собственные силы. Она не была умна, не была хороша собой, на самом деле она даже привлекательной не была и, что довольно естественно, с самого детства представляла для семьи проблему. Из дома она ушла, как только смогла, и получала некоторое удовлетворение от того, что перестала слушаться родителей, ведя довольно свободный образ жизни в суматошном мирке поп-музыкальной обочины. Ей исполнился всего лишь двадцать один год, когда она вышла замуж за Кита Бойтона, и ничего хуже она выбрать себе просто не могла. Я встретилась с ним всего один раз, и он вызвал у меня отвращение. Когда они поженились, Софи была беременна, но это вряд ли могло послужить ей оправданием, и меня удивило, что она решила доносить ребенка. Думаю, материнство просто было для нее новым ощущением. Кит все же обладал каким-то внешним обаянием, но я никогда не встречала никого, кто бы так явно гнался за наживой. Он был дизайнером, во всяком случае, он так себя рекомендовал и время от времени даже находил работу. В перерывах, чтобы получать хоть какой-то доход, он занимался чем попало, например, мне кажется, даже продавал по телефону двойное листовое стекло. Только все очень быстро кончалось. Тетушка моя, которая была в семье главным добытчиком, работала секретарем. Брак каким-то образом не рассыпался, скорее всего потому, что Кит жил на иждивении Софи. Может быть, она его любила. Во всяком случае, по словам Робина, она умерла от рака, когда ему было семь лет, а Кит нашел себе другую женщину и эмигрировал в Австралию. С тех пор никто о нем ничего не слышал.

– Когда же Робин Бойтон стал регулярно связываться с вами?

– Когда Маркус согласился работать здесь, с Чандлером-Пауэллом, и мы перевезли отца в Каменный коттедж. Он стал приезжать сюда на короткие каникулы, поселяясь в гостевом коттедже и явно надеясь пробудить у Маркуса или у меня что-то вроде родственного интереса. Но у меня все-таки были некоторые угрызения совести в отношении Робина. И сейчас еще остаются. Время от времени я ему помогала небольшими суммами, тут – двести пятьдесят, там – пятьсот, если он просил, жалуясь на отчаянное положение. Но потом я решила, что это неразумно. Это выглядело слишком похожим на то, что я беру на себя ответственность за него, чего я, откровенно говоря, вовсе не хотела. А потом, примерно месяц назад, он вбил себе в голову совершенно необычайную идею. Смерть моего отца последовала за смертью деда всего через тридцать пять дней. Если бы это случилось менее чем через двадцать восемь дней, могли возникнуть сложности с завещанием, в котором содержалось условие, что получатель состояния должен пережить завещателя не менее чем на двадцать восемь дней, чтобы ему досталось завещанное. Ясно, что если бы мой отец не получил денег своего отца, ему нечего было бы передавать по наследству нам с братом. Робин сумел добыть копию завещания нашего деда, и у него зародилась странная идея, что мой отец умер несколько раньше, чем закончились двадцать восемь дней, и что мы с Маркусом, или один из нас, спрятали тело отца в морозилке в Каменном коттедже, потом разморозили его через пару недель и только тогда позвали старого доктора Стенхауза выписать свидетельство о смерти. Морозилка в конечном счете сломалась, примерно в конце лета, но до тех пор, хотя ею пользовались редко, она работала.

– А когда он впервые высказал вам эту идею? – спросил Дэлглиш.

– В те три дня, что Рода Грэдвин приезжала сюда с предварительным визитом. Робин явился на следующее утро после ее приезда и, мне кажется, намеревался с ней увидеться, но она твердо заявила, что никого не желает видеть, и, насколько мне известно, его так и не пустили в Манор. Вполне возможно, что это именно она – автор идеи. У меня нет сомнений, что эти двое сговорились, да он сам фактически почти прямо дал мне это понять. Зачем же иначе она выбрала Манор, и почему Робину было так важно оказаться здесь одновременно с ней? Этот заговор мог быть просто злой шуткой с ее стороны, она вряд ли была способна принимать такое всерьез, но для него это оказалось просто смертельно серьезным.

– А как он заговорил с вами об этом?

– Он дал мне старую книжку почитать. В мягкой обложке. Сирил Хэар, «Преждевременная смерть». Это детективная история, где время смерти фальсифицировано. Он принес мне книжку сразу, как приехал, и сказал, что она может показаться мне интересной. А я-то на самом деле уже читала ее много лет назад, и, насколько мне известно, она больше не переиздается. Я просто сказала Робину, что мне неинтересно ее перечитывать, и тут же вернула книжку. Тогда я и поняла, что он затевает.

– Но ведь эта идея совершенно фантастична, она хороша для искусно написанного романа, но не для вашей ситуации. Неужели он действительно мог поверить, что это правда?

– О, конечно, поверил, еще как! На самом деле существовал целый ряд обстоятельств, которые, можно сказать, добавляли вероятности этой фантазии. Сама идея тоже была не столь нелепа, как кажется на первый взгляд. Я не думаю, что мы сумели бы длить обман какое-то значительное время, но несколько дней, неделю, даже две недели – это было бы вполне возможно. Мой отец был крайне трудным пациентом, он ненавидел болеть, не принимал сочувствия и напрочь отказывался от чьих-либо посещений. Я ухаживала за ним не одна – мне помогала пожилая горничная, которая умерла чуть больше года назад, и еще – пожилая медсестра. Через день после того, как уехал Робин, мне позвонил доктор Стенхауз, который пользовал моего отца. Робин посетил его под каким-то благовидным предлогом и пытался выяснить, много ли времени прошло с момента смерти отца до вызова врача. Доктор никогда не отличался особым терпением, а уйдя на пенсию, стал еще менее терпимым к идиотам, чем когда занимался врачебной практикой, так что я прекрасно представляю себе, какой ответ получил Робин на свою наглость. Доктор Стенхауз сказал, что он не отвечает на вопросы о своих пациентах ни когда они живы, ни когда умерли. Могу себе представить также, что Робин ушел от него в полной уверенности, что старик доктор если и не страдал старческим слабоумием, когда подписывал свидетельство о смерти, то был либо одурачен, либо взят в соучастники. Вероятно, он также пришел к выводу, что мы подкупили двух наших помощниц, Грейс Холмс, пожилую медсестру, теперь эмигрировавшую в Канаду, и горничную, Элизабет Барнс, которая с тех пор успела умереть.

Однако был один факт, который остался Робину неизвестен. Вечером, как раз накануне смерти, отец попросил, чтобы к нему позвали приходского священника, преподобного Клемента Матесона – он до сих пор служит приходским священником в деревенской церкви. Он, разумеется, тотчас же явился, машину вела его старшая сестра Марджори. Она управляет его хозяйством и, можно сказать, воплощает в себе церковь, да к тому же – воинствующую. Ни тот, ни другая не смогут забыть этот вечер. Отец Клемент прибыл, вооруженный всем необходимым для соборования, и, вне всякого сомнения, предполагал утешать кающуюся душу. Вместо всего этого мой отец нашел в себе достаточно сил, чтобы в последний раз яростно высказаться против всякой религии, в частности – против христианства, да еще с уничтожающей язвительностью в адрес той его ветви, которую представлял отец Клемент. Эту информацию Робин никак не мог раздобыть ни в баре, ни в «Гербе Крессетов». Сомневаюсь, чтобы отец Клемент или Марджори говорили об этом с кем-нибудь, кроме нас с Маркусом. Это событие было для них неприятным и унизительным. К счастью, оба они еще живы. Десять дней назад я съездила ненадолго в Торонто, повидать Грейс Холмс. Она – одна из тех немногих людей, кого мог вытерпеть мой отец, но он ничего не оставил ей по завещанию, и теперь, когда оно утверждено, мне захотелось вручить ей некую единовременную сумму в качестве компенсации за тот ужасный год. Она вручила мне письмо, которое я передала нашему поверенному, где говорится, что она находилась с моим отцом в тот день, когда он скончался.

– Вооружившись такой информацией, как же вы сразу не встретились с Робином Бойтоном, чтобы его разуверить? – спокойно спросила Кейт.

– Наверное, мне следовало это сделать, но мне было забавно молчать и наблюдать, как он все больше втягивается в это дело. Если смотреть на свое поведение со всей объективностью, на какую мы способны, когда пытаемся себя оправдать, я думаю, меня радовало то, что он в какой-то мере обнаруживает свою истинную сущность. Ведь я всегда испытывала чувство вины из-за того, что его матерью так пренебрегали. Зато теперь я не видела никакой необходимости хоть как-то ему платить. Своей единственной попыткой шантажа он освободил меня от всех будущих обязательств. Я вроде бы даже с нетерпением ждала момента собственного торжества, каким бы мелким оно ни было, и его разочарования.

– Он когда-нибудь требовал у вас денег? – спросил Дэлглиш.

– Нет, до этого никогда не доходило. Если бы такое случилось, я могла бы сообщить в полицию о попытке шантажа с его стороны, однако сомневаюсь, что решила бы пойти по этой дорожке. Но он очень ясно намекнул о том, что задумал. Казался вполне довольным, когда я пообещала поговорить с братом и потом связаться с ним. Никаких признаний или допущений я, конечно, не делала.

– А ваш брат знает что-нибудь об этом? – спросила Кейт.

– Ничего не знает. В последнее время его особенно волновала перспектива ухода с работы в Маноре и отъезда в Африку, чтобы работать там, так что не было резона обременять его еще и тем, что – по сути – было полной ерундой. К тому же он, конечно, не стал бы сочувствовать моему плану потянуть время и придумать максимальное унижение для Робина. Характер у брата просто замечательный, совсем не такой, как у меня. Я думаю, Робин собирался с духом, чтобы выдвинуть окончательное обвинение и потребовать определенную сумму в качестве компенсации за молчание. Считаю, он именно поэтому и остался здесь после смерти Роды Грэдвин. В конце концов, я полагаю, у вас не было законных оснований его тут задерживать, раз против него не выдвинуто обвинение, а ведь другие, в большинстве своем, были бы только рады поскорее уехать подальше от места преступления. Со времени ее смерти он бродил вокруг Розового коттеджа и по деревне, явным образом выбитый из колеи и, как мне кажется, испуганный. Но ему надо было довести это дело до конца. Не знаю, зачем ему понадобилось залезть в морозилку. Может быть, посмотреть, насколько вероятно было поместить туда тело моего отца. Отец, даже истощенный болезнью, все-таки был гораздо выше ростом, чем Робин. А может быть, Робину взбрело в голову позвать меня в кладовку, а затем медленно приоткрыть крышку морозилки, чтобы меня перепугать и тем заставить признаться. Это как раз из тех драматических жестов, которые могут ему нравиться.

– Он был напуган, – сказала Кейт. – Не может ли быть, что он боялся вас лично? Ему могло прийти в голову, что это вы убили мисс Грэдвин из-за ее участия в заговоре и что он тоже теперь рискует быть убитым?

Кэндаси Уэстхолл обратила свой взгляд на Кейт. И теперь неприязнь и презрение в ее глазах не вызывали сомнений.

– Я не думаю, что даже в воспаленном воображении Робина Бойтона могла всерьез зародиться мысль о том, что я сочту убийство рациональным способом решать свои проблемы. И все же, мне кажется, это возможно. А теперь, если у вас больше нет ко мне вопросов, я хотела бы вернуться в Манор.

– Только два, – ответил Дэлглиш. – Это вы поместили Робина Бойтона в морозилку, мертвого или живого?

– Нет, не я.

– Вы убили Робина Бойтона?

– Нет.

Она колебалась, и на какой-то момент Дэлглишу показалось, что она хочет что-то добавить. Однако она молча поднялась со своего места и вышла, не промолвив ни слова и не оглянувшись.

12

В тот же вечер, к восьми часам, Дэлглиш успел принять душ и переодеться, и уже задумывался над тем, что приготовить себе на ужин, когда заметил приближающийся автомобиль. Машина подъехала к дому почти бесшумно. Первым, что привлекло его внимание, был свет фар за оконными шторами. Открыв входную дверь, Дэлглиш увидел, что у противоположной обочины останавливается «ягуар». Фары погасли. Несколько секунд спустя через дорогу к нему навстречу уже спешила Эмма. Она была в толстом вязаном жакете и дубленке-безрукавке до колен, с непокрытой головой. Как только она вошла – молча, не произнеся ни слова, он импульсивно обнял ее и прижал к себе, но ее тело не откликнулось на объятие. Казалось, она даже не осознает его присутствия, а ее щека, на миг коснувшаяся его щеки, была холодна как лед. Дэлглиша охватил страх. Случилось что-то ужасное, несчастный случай, возможно – трагедия. Иначе она не приехала бы вот так, без предупреждения. Когда он вел расследование, Эмма ему даже ни разу не звонила – не потому, что он этого не хотел, так решила она сама. Не было случая, чтобы она когда-нибудь хоть как-то нарушила ход расследования. Ее приезд мог означать лишь одно – случилась беда.

Он снял с Эммы дубленку и усадил у огня, ожидая, чтобы она заговорила. Но она сидела молча, и Дэлглиш пошел на кухню, включил электричество под флягой с кофе. Кофе был горячий, и уже через несколько секунд Адам налил его в кружку, добавил молока и отнес ей. Сняв перчатки, Эмма обвила пальцами теплые бока кружки.

– Прости, что не позвонила, – сказала она. – Я не могла не приехать. Мне надо было увидеть тебя.

– Дорогая моя, что случилось?

– Энни. На нее напали. Изнасиловали. Вчера вечером. Она шла домой после урока – учила английскому двух иммигрантов. Это одно из ее благотворительных дел. Она в больнице, и там считают, что она выздоровеет. Под этим они, я думаю, подразумевают, что она не умрет. Но я не представляю, как она сможет выздороветь, во всяком случае – полностью. Она потеряла много крови, и одна из ножевых ран прошла сквозь легкое. Нож чудом не задел сердце. Кто-то в больнице сказал, что Энни – везучая. Везучая! Надо же такую нелепость сказать!

Дэлглиш чуть было не спросил «А как Клара?», но, прежде чем сформировались эти слова, осознал, что такой вопрос будет не только глупым, но и бесчувственным. А Эмма уже смотрела прямо ему в глаза – впервые с приезда. Глаза ее были полны боли. Она измучилась от гнева и горя.

– Я была не в силах помочь Кларе. Оказалась совершенно для нее бесполезной. Я ее обняла, но ведь ей нужны были не мои – другие объятия. От меня же ей нужно было только одно – добиться, чтобы ты сам взялся расследовать это преступление. Вот почему я здесь. Она тебе доверяет. Она может с тобой говорить. И она знает, что ты – самый лучший.

Разумеется, именно поэтому она и приехала. Не за тем, чтобы он ее утешал и успокаивал, разделив с ней ее горе, не ради того, чтобы его увидеть. Ей что-то от него было нужно, и это что-то он дать ей не мог. Он сел напротив нее и сказал очень мягко:

– Эмма, это невозможно.

Она поставила кружку на каминную плиту, и он заметил, что руки у нее дрожат. Ему хотелось взять ее руки в свои, но он побоялся, что она отшатнется. Хуже этого он ничего представить себе не мог. А она ответила:

– Я так и думала, что ты это скажешь. Я пыталась объяснить Кларе, что это может оказаться не по правилам, но она не понимает. Ну, понимает не полностью. Я не так уж уверена, что сама это понимаю. Она знает, что здешняя жертва, женщина, которую убили, была значительнее, чем Энни. Ведь ваша спецгруппа для таких дел и создавалась, не так ли? Чтобы расследовать преступления, совершенные над людьми значительными и важными? Но Энни очень важна для Клары. Для нее и для Энни изнасилование страшнее, чем смерть. Если бы ты вел расследование, она могла бы быть уверена, что человек, который это сделал, будет пойман.

– Эмма, важность жертвы не имеет для спецгруппы первостепенного значения, – возразил Дэлглиш. – Для полиции убийство есть убийство – уникальное преступление, оно никогда не рассматривается только с одной стороны, расследование его никогда не считается провалившимся, только – как незавершенное к настоящему моменту. Ни одна жертва убийства никогда не считается не важной. Ни один подозреваемый, каким бы могущественным он ни был, не может купить себе судебный иммунитет. Но бывают дела, с которыми лучше справляются небольшие, специально созданные группы, дела, где в интересах правосудия и справедливости необходимо как можно быстрее достичь результатов.

– Клара не верит в правосудие. Не верит в справедливость. Во всяком случае, теперь. Она считает, что ты смог бы, если бы захотел. Что, если бы ты попросил, ты мог бы настоять на своем – по правилам или не по правилам.

Адам чувствовал, что совсем неправильно то, что они сидят так далеко друг от друга. Ему очень хотелось ее обнять, но это казалось ему слишком легким утешением, чуть ли не оскорблением ее горя. И вдруг бы она высвободилась из его объятий или, вздрогнув от неприязни, дала бы ему понять, что это не облегчает, а лишь усиливает ее муку? Что же он сейчас воплощает в себе, на ее взгляд? Смерть, насилие, увечье, разложение? Разве его работа не ограждена со всех сторон барьером с надписью «Не входить!»? И ведь ее проблему не решить поцелуями и ласковым шепотом, что все обойдется, – это не для них. Ее проблему не решить даже рациональным обсуждением, но для них двоих это всегда был единственно приемлемый способ. Разве он не гордился, горько подумал Адам, что они всегда могут говорить друг с другом обо всем? Но не сейчас и не обо всем. Он спросил:

– Кто из офицеров возглавляет расследование? Ты с ним разговаривала?

– Это детектив-инспектор Э.Л. Хауард. У меня где-то есть его карточка. Он, разумеется, уже поговорил с Кларой и приходил к Энни в больницу. Сказал, что сержант-детектив, женщина, должна обязательно поговорить с Энни до того, как ей дадут наркоз. Думаю, на случай ее смерти. Энни оказалась слишком слаба, смогла произнести лишь несколько слов, но, видимо, они были очень важными.

– Энди Хауард хороший детектив, у него сильная группа, – сказал Дэлглиш. – Это не такое дело, которое невозможно раскрыть добросовестной полицейской работой, большая часть которой – трудоемкая расследовательская рутина. Но они своего добьются.

– Клара не увидела в нем сочувствия – настоящего понимания, думаю, потому что он – не ты. А женщина-сержант… Клара ее чуть было не ударила. Она спросила, не было ли у Энни недавно секса с мужчиной, до того, как ее изнасиловали.

– Эмма, но она ведь должна была задать этот вопрос. Это означает, что они надеются найти ДНК преступника, и если бы это удалось, у них в руках оказалось бы важное преимущество. А я не могу взять на себя расследование, которое ведет другой офицер, не говоря уже о том, что сам веду сейчас расследование, которое далеко не закончено, и раскрыть дело об изнасиловании мое участие нисколько не помогло бы, даже если бы оно оказалось возможным. На этом этапе оно только помешало бы. Мне жаль, что я не могу поехать с тобой и сам объяснить все Кларе. Прости, пожалуйста.

– О, я надеюсь, она поймет рано или поздно, – грустно сказала Эмма. – Все, что ей сейчас нужно, – это кто-то, кому она может доверять, а не чужие люди. Мне кажется, я заранее знала, что ты скажешь, и мне нужно было суметь объяснить ей все это. Жаль, что я приехала, извини. Я приняла неверное решение.

Она поднялась на ноги, и Адам, встав, подошел к ней.

– Я не могу жалеть ни об одном твоем решении, если оно приводит тебя ко мне.

И вот теперь он ее обнял – она вся содрогалась от рыданий. Ее лицо, уткнувшееся ему в щеку, было мокро от слез. Адам молчал, не разжимая объятий, пока она не успокоилась, потом сказал:

– Моя дорогая, тебе обязательно возвращаться сегодня? Дорога такая долгая. А я могу прекрасно переночевать в этом кресле.

Как-то раз ему уже пришлось ночевать так раньше, припомнил он, когда они впервые встретились. Это было после убийства в колледже Святого Ансельма. Она расположилась в соседней комнате, а он устроился в кресле в своей гостиной, чтобы она могла чувствовать себя спокойно в его постели, когда попытается заснуть. Интересно, вспоминает ли и она сейчас об этом?

– Я поеду осторожно, – ответила Эмма. – Мы же собираемся пожениться через пять месяцев. Я не хочу рисковать и расстаться с жизнью до этого срока.

– А чей у тебя «ягуар»?

– Джайлза. Он сейчас в Лондоне, на конференции, приехал на неделю. Позвонил – восстановить контакт. Он собирается жениться, и я думаю, захотел сообщить мне об этом. Когда он услышал про Энни и узнал, что я еду к тебе, предложил мне свой «яг». Кларе нужна ее машина, чтобы ездить к Энни, а моя – в Кембридже.

Дэлглиш был выбит из колеи неожиданной вспышкой ревности, настолько же сильной, сколько и нежелательной. Эмма порвала с Джайлзом еще до того, как встретилась с ним самим. Джайлз сделал ей предложение и был отвергнут. Вот и все, что знал Дэлглиш. Он никогда не чувствовал угрозы со стороны чего бы то ни было в прошлом Эммы, как и она – в его. Так с чего бы вдруг столь примитивная реакция на то, что на самом деле являлось заботливым и благородным жестом? Ему не хотелось думать о Джайлзе ни как о заботливом человеке, ни как о благородном, хотя тот теперь заведовал кафедрой в каком-то далеком северном университете, благополучно уйдя с дороги. Так чего же ему там-то не сидится? И он обнаружил, что с горечью думает, как Эмма легко и с полным правом может утверждать, что комфортно чувствует себя, ведя «ягуар», – в конце концов, это будет не в первый раз: ведь она водила и его, Дэлглиша, «яг».

Взяв себя в руки, он сказал:

– У меня тут есть суп и ветчина. Посиди пока у огня. Сделаю сандвичи и принесу все сюда.

И даже сейчас, глубоко расстроенная, уставшая, с припухшими глазами, Эмма была красива. То, что такая мысль, с ее эгоистичностью, с пробуждением желания, могла так внезапно возникнуть, вызвало у Дэлглиша гнев и отвращение к себе. Эмма приехала к нему за утешением, а единственного утешения, которого она так ждала, он дать ей не смог. Так не был ли этот приступ гнева, смешанного с отчаянием из-за собственной беспомощности, вызван атавистической мужской заносчивостью, требовавшей сказать ей, что мир жесток и опасен, но ведь у тебя есть моя любовь и я могу тебя защитить? Не была ли его сдержанность в том, что касалось работы, продиктована не столько ее нежеланием включаться в его дела, сколько его стремлением оградить ее от наихудших реалий ожесточенного мира? Но ведь даже ее мир, мир науки, казавшийся таким обособленным, не был свободен от жестокостей. Благословенный покой Тринити-Холла – иллюзия. «Нас безжалостно затягивает мир, полный крови и боли, и лишь немногим удается умирать с тем достоинством, на которое мы надеемся, о котором некоторые из нас молятся. Независимо от того, предпочитаем ли мы воспринимать жизнь как обетованное счастье, нарушаемое лишь неизбежными горестями и разочарованиями, или как вошедшую в поговорку долину слез с краткими вкраплениями радости, боль неминуемо приходит к каждому, за исключением тех немногих, чьи омертвевшие чувства делают их неспособными ощущать ни радость, ни горе», – думал он.

Они ужинали вместе, почти молча. Ветчина была нежной, и Дэлглиш щедро накладывал ее на хлеб. Он ел суп, почти не ощущая вкуса, только смутно сознавая, что суп хорош. Эмме удалось заставить себя поесть, и через двадцать минут она была готова двинуться в путь.

Помогая ей надеть безрукавку, Дэлглиш спросил:

– Ты позвонишь мне, когда доберешься до Патни? Не хочу тебе надоедать, но мне надо знать, что ты благополучно доехала до дома. И я поговорю с детективом-инспектором Хауардом.

– Я позвоню, – пообещала Эмма.

Он поцеловал ее в щеку, почти формально, и перешел на другую сторону улицы – проводить до машины. Потом стоял, глядя, как «ягуар» исчезает в конце переулка.

Возвратившись к камину, он постоял, глядя на языки пламени. Наверное, нужно было настаивать, чтобы она провела эту ночь здесь. Но слово «настаивать» не входило в лексикон, которым они пользовались в общении друг с другом. Да и удобно ли было это сделать? В доме только одна спальня, где спал он сам, но захотела ли бы она провести ночь там, отчужденная сложными эмоциями и невысказанными запретами, которые не позволяли им быть вместе, когда он работал? Захотела бы она встретиться с Кейт и Бентоном завтра утром, если уже не сегодня вечером? Однако его беспокоило, благополучно ли она доберется до Лондона. Водит она хорошо и, если устанет, остановится, чтобы отдохнуть, но мысль о ней, остановившейся подремать на придорожной площадке, пусть даже в запертой машине, его никак не утешала.

Дэлглиш встряхнулся. Нужно кое-что сделать, прежде чем вызывать к себе Кейт и Бентона. Первым делом – связаться с детективом-инспектором Энди Хауардом и получить от него свежую информацию. Хауард – опытный и разумный офицер. Он не воспримет его звонок как нежеланное вмешательство или, хуже того, попытку повлиять на ход расследования. Затем он должен позвонить или написать Кларе, добавив, что передать от него Энни. Однако телефонный звонок казался ему таким же неподобающим, как факс или e-mail. Некоторые вопросы следует выражать письмом, написанным от руки, словами, стоившими тебе какого-то времени и работы мысли, неизбитыми выражениями, дающими надежду, что хоть как-то смогут утешить. Но Кларе нужно было от него только одно, и как раз то, чего он дать ей никак не мог. Позвонить ей сейчас, чтобы она услышала эту дурную весть от него, оказалось бы невыносимым для них обоих. С письмом тоже лучше подождать до завтра, а тогда уже с Кларой снова будет Эмма.

Дозвониться до Д-И Энди Хауарда оказалось не так просто и потребовало некоторого времени. Хауард сказал:

– Энни Таунсенд приходит в себя, но ей, бедняжке, долго еще выздоравливать придется. Я видел в больнице доктора Лавенэм, она сказала мне, что у вас интерес есть к этому делу. Сам собирался связаться с вами, поговорить кое о чем.

– Поговорить со мной было не так уж важно, – ответил Дэлглиш. – Да и сейчас тоже. Не хочу вас долго задерживать, но мне надо бы получить более свежий отчет о том, что происходит, по сравнению с тем, что я смог услышать от Эммы.

– Что ж, новости у нас хорошие, если может быть хоть что-то хорошее в этой истории. Мы получили ДНК преступника. Если повезет, найдем его в базе данных. Не думаю, что на него нет досье. Нападение было яростное, но насилие оказалось незавершенным. Может, он слишком пьяный был. Да и она сражалась с ним необыкновенно мужественно – а ведь такая хрупкая женщина. Я вам позвоню, как только будет, что сообщить. И мы, конечно, постоянно связываемся с мисс Бекуит. Парень почти наверняка местный. Точно знал, куда ее оттащить. Мы уже начали сплошной обход всех домов. Чем скорей, тем лучше, ДНК там или не ДНК. А у вас дела как идут, хорошо, сэр?

– Не особенно. Пока еще нет четкой линии. – Дэлглиш не стал упоминать о новой смерти.

– Ну что ж, ведь дней пока мало прошло, сэр, – утешил его Хауард.

Дэлглиш согласился, что дней пока мало прошло, и, поблагодарив Хауарда, повесил трубку. Отнес на кухню тарелки и кружки, вымыл, высушил и позвонил Кейт.

– Вы поели?

– Да, сэр, как раз закончили.

– Тогда, будьте добры, приходите сразу.

13

К тому времени как пришли Кейт и Бентон, на столе уже стояли три бокала и откупоренная бутылка вина, однако Дэлглишу эта их встреча показалась менее успешной, дискуссия порой чуть ли не превращалась в раздраженный спор. Он ничего не сказал им о приезде Эммы, хотя и подозревал, что его подчиненные скорее всего знают об этом. Они наверняка слышали, как «ягуар» проехал мимо «Вистерия-Хауса», а любая машина, проехавшая ночью по дороге, ведущей в Манор, неминуемо вызывала интерес. Однако ни тот, ни другая ничего ему не сказали.

Возможно, обсуждение никого не удовлетворило, потому что после смерти Бойтона они опасались – из-за недостатка фактов – пуститься в бесплодное теоретизирование. Мало нового можно было сказать об убийстве мисс Грэдвин. Отчет о посмертном вскрытии они уже получили. Доктор Гленистер, как и ожидалось, пришла к выводу, что причина смерти – удушение руками, убийцей-правшой, надевшим гладкие перчатки. Это последнее заключение было вряд ли необходимо после того, как они нашли обрывок перчатки в туалете свободной палаты. Доктор Гленистер подтвердила свою предыдущую оценку времени смерти. Мисс Грэдвин была убита между одиннадцатью часами и половиной первого.

Кейт уже успела тактично поговорить с преподобным Матесоном и его сестрой. Оба они нашли странными ее вопросы о единственном визите викария к профессору Уэстхоллу, однако подтвердили, что в самом деле посетили Каменный коттедж и что священнослужитель повидал больного. Бентон, в свою очередь, звонил доктору Стенхаузу, и тот подтвердил, что Бойтон допрашивал его насчет времени смерти: это была наглость, и он не дал ему никакого ответа. Дата на свидетельстве о смерти проставлена правильная, так же, как и его диагноз. Доктор не проявил никакого любопытства по поводу вопросов, заданных ему через такой долгий промежуток времени после самого события, видимо, потому, решил Бентон, что Кэндаси Уэстхолл с ним уже говорила об этом.

Охранники Манора с готовностью отвечали на их расспросы, но помочь ничем не могли. Их начальник подчеркнул, что они сосредоточивают внимание на чужаках, особенно на представителях прессы, подъезжающих к Манору, а не на отдельных лицах, которые имеют право там находиться. Из четырех человек только один охранник оставался в жилом фургоне у главных ворот в то время, о котором шла речь, и он не видел или не помнил, чтобы кто-то из жителей Манора оттуда уходил. Остальные трое патрулировали рубеж между Манором, Камнями и полем, где эти камни стоят, на всякий случай – оттуда тоже может быть удобный доступ в Манор. Дэлглиш даже не пытался на них давить. В конце концов, они обязаны отвечать не ему, а Чандлеру-Пауэллу, который им платит.

Почти весь вечер Дэлглиш молчал, предоставив Кейт и Бентону обсуждать ход дела.

– Мисс Уэстхолл говорит, – рассуждал Бентон, – что она никому не рассказывала о подозрениях Бойтона, будто бы они подделали дату смерти отца. Да и не похоже, что она стала бы с кем-то откровенничать. Но ведь сам Бойтон мог довериться кому-то либо в Маноре, либо в Лондоне. Если так, тот человек мог воспользоваться этой информацией, убить его, а затем рассказывать почти такую же историю, что и мисс Уэстхолл.

Кейт ответила тоном, напрочь отвергающим его гипотезу:

– Не представляю, как кто-то со стороны мог бы убить Бойтона, будь он из Лондона или откуда-то еще. Во всяком случае, не таким способом. Подумайте о практических вопросах. Ему пришлось бы договариваться о встрече один на один со своей жертвой не где-нибудь, а в Каменном коттедже, в такое время, когда он мог быть уверен, что никого из Уэстхоллов там не будет и дверь будет открыта. И по какой причине он зазвал бы Бойтона в соседний коттедж? Да и в любом случае – зачем убивать его здесь? В Лондоне было бы гораздо проще и безопаснее. Те же сложности возникли бы и у любого обитателя Манора. Нет смысла теоретизировать, пока мы не получили отчет об аутопсии. На первый взгляд больше всего это похоже на смерть от несчастного случая, а не на убийство, особенно если учесть показания Бостоков про заинтересованность Бойтона этой морозилкой, что добавляет правдоподобия объяснениям мисс Уэстхолл… конечно, при условии, что они не лгут.

– Но вы же там были, мэм, – прервал ее Бентон. – Я уверен – они не лгали. Мне кажется, особенно Ким: она просто не способна выдумать такую историю и так убедительно ее рассказать. Я был совершенно убежден, что это правда.

– И я тоже – в тот момент, но нам следует смотреть на вещи непредвзято. А если это убийство, а не несчастный случай, то тогда оно должно быть тесно связано со смертью Роды Грэдвин. Два убийцы в одном доме, в одно и то же время – в это не так просто поверить.

– Но такие случаи известны, мэм, – тихо возразил Бентон.

– Если посмотреть на факты, – сказала Кейт, – временно оставив в стороне мотивы, очевидными подозреваемыми будут мисс Уэстхолл и миссис Френшам. Чем они на самом деле занимались в этих двух коттеджах, открывая шкафы, а потом и морозилку? Это выглядит так, будто они уже знали, что Бойтон мертв. И зачем им понадобилось вдвоем его искать?

– Что бы они ни затевали, они не стали перемещать труп, – заметил Дэлглиш. – Улики свидетельствуют, что он умер именно там, где его обнаружили. Я не нахожу поведение этих двух женщин таким странным, как вы, Кейт. В состоянии стресса человеку свойственно вести себя иррационально, а они обе находятся в этом состоянии с субботы. Возможно, подсознательно они опасались еще одной смерти. С другой стороны, одной из них могло быть необходимо добиться, чтобы морозилку обязательно открыли. Это произошло бы более естественно, если бы до тех пор поиски были по-настоящему дотошными.

– Убийство это или не убийство, – включился в разговор Бентон, – отпечатки пальцев нам вряд ли помогут. Они ведь обе открывали морозилку. Одна из них, возможно, особенно старалась, чтобы отпечатки там были. А впрочем, были ли там отпечатки? Ноктис наверняка был бы в перчатках.

Кейт начинала терять терпение.

– Зачем, если он затолкал Бойтона в морозилку живым? А вы, окажись вы на месте Бойтона, не нашли бы это немного странным? И не рано ли начинать пользоваться словом «Ноктис»? Мы ведь даже не знаем еще, убийство ли это.

Все трое чувствовали надвигающуюся усталость. Огонь в камине угасал, и Дэлглиш решил, что настало время положить конец дискуссии. Оглядываясь на прожитый день, он думал, что конца этому дню нет и никогда не будет.

– Время разойтись по домам, ляжем сегодня пораньше, – сказал он, – завтра нам много нужно сделать. Я останусь здесь, но вам, Кейт, вместе с Бентоном, надо будет опросить партнера Бойтона. По словам Бойтона, он жил вместе с Коксоном на Мэйда-Вэйл, так что его бумаги и вещи должны быть там. Мы не продвинемся ни на шаг, пока не узнаем, что он был за человек и, если это возможно, почему оказался здесь. Вам пока еще не удалось договориться с его партнером о встрече?

– Он готов встретиться с нами в одиннадцать часов, сэр, – ответила Кейт. – Я не говорила ему, кто из нас приедет. Он сказал – чем скорее, тем лучше.

– Хорошо. Значит, в одиннадцать на Мэйда-Вэйл. Мы еще поговорим перед вашим отъездом.

Наконец дверь за ними закрылась. Дэлглиш поставил перед угасающим камином защитный экран, постоял с минуту, глядя на последние вспышки огня, потом устало поднялся по лестнице наверх – спать.

Книга четвертая

19 – 21 декабря

Лондон, Дорсет

1

Дом Джереми Коксона на Мэйда-Вэйл стоял в ряду таких же небольших симпатичных эдвардианских домов с садом, спускавшихся к каналу. Он выглядел как очень аккуратный детский кукольный домик, неожиданно выросший до взрослого размера. Палисадник, который даже в зимней сухой обнаженности хранил следы хорошо продуманных насаждений, разделяла надвое вымощенная камнем дорожка, ведущая к блиставшей лаком передней двери. На первый взгляд, как показалось Бентону, этот дом никак не ассоциировался с тем, что он знал о Робине Бойтоне или ожидал от его друга. Фасад дома отличала какая-то особая, женственная элегантность, и он вспомнил, как читал где-то о том, что викторианские и эдвардианские джентльмены именно здесь приобретали дома для своих любовниц. Вспомнив картину Холмана Ханта «Пробуждающаяся совесть», он представил себе тесно заставленную гостиную, молодую ясноглазую женщину, резко поднявшуюся от рояля, ее любовника, лениво расположившегося на стуле, держа одну руку на клавишах, а другую протянув к ней. В последние годы Бентон сам себе удивлялся, обнаружив, что увлечен жанровой живописью викторианской эпохи, однако это мещанское и вовсе для него неубедительное изображение раскаяния не входило в число его любимых вещей.

Они как раз открывали задвижку калитки, когда дверь дома распахнулась и оттуда мягко, но решительно была выпровожена молодая пара. За ними последовал пожилой мужчина, одетый с иголочки, словно манекен, с пышной седой шевелюрой и с таким загаром, какого никак не могло бы дать зимнее солнце. На нем красовался костюм-тройка, чьи преувеличенные полоски еще сильнее скрадывали и без того тощую фигуру этого человека. Казалось, он не замечает новоприбывших, но от двери до них ясно донесся его тонкий голос: «Не звоните туда. Предполагается, что это – ресторан, а не частный дом. Пусть ваше воображение работает. И, Уэйн, мой милый мальчик, усвойте же себе на этот раз. Вы называете свое имя и данные о заказе дежурному администратору, кто-то возьмет ваши пальто, затем вы последуете за человеком, вас встретившим, к заказанному столику. Дама идет впереди. Не проталкивайтесь вперед, чтобы выдвинуть стул для вашей гостьи, будто вы опасаетесь, что его кто-то захватит. Дайте этому человеку делать его работу. Он сам позаботится о том, чтобы ей было удобно сидеть. Так что давайте-ка проделаем это еще раз. И, дорогой мальчик, постарайтесь выглядеть уверенно. Бог ты мой, это же вы будете платить по счету! Ваше дело – позаботиться о том, чтобы ваша гостья получила еду, которая хотя бы делает вид, что стоит тех денег, какие вы за нее заплатите, и плюс к ней – счастливый вечер. Она ничего этого не получит, если вы не будете знать, что делать. Ну ладно, может быть, вам лучше вернуться, и мы еще порепетируем с ножами и вилками».

Пара исчезла в доме, и тут он снизошел до того, чтобы обратить внимание на Кейт и Бентона. Они подошли к старику, и Кейт раскрыла бумажник.

– Детектив-инспектор Кейт Мискин и сержант-детектив Бентон-Смит, – произнесла она. – Мы приехали увидеться с мистером Джереми Коксоном.

– Извините, что заставил вас ждать. Боюсь, вы приехали в неудачный момент. Еще много времени потребуется, пока эта парочка будет готова для «Клариджа». Да, Джереми говорил мне что-то про то, что ждет полицию. Вам лучше пройти в дом. Он наверху, в конторе.

Они вошли в холл. Через открытую дверь слева Бентон увидел столик, накрытый на две персоны, с четырьмя бокалами у каждой тарелки и целым набором разнообразных ножей и вилок. Молодая пара уже сидела за столиком, в отчаянии взирая друг на друга.

– Я – Элвин Брент. Если вы немного подождете, я сбегаю наверх и посмотрю, готов ли Джереми вас принять. Вы будете очень чуткими с ним, правда? Он ужасно расстроен. Он потерял дорогого, очень дорогого друга. Но, конечно же, вы все об этом знаете, ведь вы здесь именно поэтому.

Он собрался было пойти вверх по лестнице, но в этот момент на верхней площадке появился мужчина. Он был высокого роста, очень худой, с гладко зачесанными назад черными волосами, с бледным, напряженным лицом. На нем с продуманной небрежностью сидел дорогой костюм, что – вместе с драматической позой – придавало ему вид фотомодели-мужчины, позирующего перед камерой. Черные, в обтяжку брюки сидели на нем безупречно. Бронзового цвета пиджак был такого покроя, какой Бентон сразу узнал и пожалел, что не может себе позволить такой же. Крахмальная сорочка у горла была расстегнута, открывая шейный платок. Лицо мужчины хмурилось от беспокойства, но теперь черты его разгладились.

Сойдя вниз – поздороваться, он сказал:

– Слава Богу, вы приехали. Извините за такой прием. Я просто с ума схожу. Мне же ничего не говорят, совершенно ничего. Только – что Робина нашли мертвым. И конечно, раньше он сам позвонил мне, сказать про смерть Роды Грэдвин. А вот теперь – Робин. Вы бы сюда не приехали, если бы его смерть наступила от естественных причин. Я должен знать – что это? Самоубийство? Он оставил записку?

Кейт и Бентон шли вслед за ним вверх по лестнице. На площадке он отступил в сторону и указал им на комнату с левой стороны. Она была загромождена мебелью и явно служила и гостиной, и кабинетом. У окна стоял большой стол на козлах, на нем – компьютер, факс и подставка с выдвижными ящичками для бумаг. Три столика поменьше – эти красного дерева – тоже были заставлены: на одном – принтер, в весьма ненадежной позиции, и фарфоровые безделушки, на других – множество брошюр, справочники. У одной из стен расположился большой диван, однако им вряд ли пользовались, так как он был весь занят картонными ящиками с документами. И все же, несмотря на захламленность, какие-то попытки навести чистоту и порядок здесь делались. В комнате стоял только один стул, у письменного стола, и еще небольшое кресло. Джереми Коксон оглядел все вокруг, словно ожидая, что еще одно вот-вот материализуется, затем перешел через площадку и вернулся, неся стул с плетеным сиденьем, который он поставил перед письменным столом. Все сели.

Кейт сказала:

– Никакой записки не было. А вас удивило бы, если бы это было самоубийство?

– Господи, да конечно же! У Робина были трудности, но он не выбрал бы такой способ от них избавиться. Он любил жизнь, у него много друзей, людей, которые всегда помогали ему в крайних ситуациях. Конечно, у него бывали моменты депрессии, но разве у нас у всех их не бывает? Зато у Робина они никогда долго не длились. Я спросил про записку только потому, что любая другая альтернатива еще более немыслима. У него не было врагов.

– И никаких особых трудностей в настоящий момент тоже не было? – спросил Бентон. – Ничего такого, что могло довести его до отчаяния?

– Ничего. Он явно был раздавлен смертью Роды, но отчаяние – не то слово, которое я употребил бы, говоря о Робине. Он был Микобер,[33] всегда надеялся, что хоть что-нибудь да подвернется, и так оно обычно и случалось. И у нас тут дела шли довольно прилично. Конечно, проблемой, как обычно, был капитал. Это всегда проблема, когда начинаешь бизнес. Но Робин говорил про какие-то свои планы, про то, что он надеется получить деньги – большие деньги. Он не сказал откуда, но был очень возбужден, выглядел счастливее, чем за все предыдущие годы, что я его знал. Стал совсем другим, чем когда вернулся из Сток-Шеверелла три недели назад. Тогда он выглядел подавленным. Нет, вы можете исключить самоубийство. Но, как я уже сказал, мне никто ничего не говорил. Только – что Робин умер и мне надо ждать прихода полиции. Если он оставил завещание, он, вероятно, назвал меня в качестве душеприказчика, он всегда указывал меня как своего ближайшего родственника. Я не знаю никого, кто еще мог бы распорядиться его вещами, которые он здесь оставил, или его похоронами. Так зачем такая секретность? Не пора ли вам расколоться и сказать мне, как он умер?

– Мы сами еще не знаем точно, мистер Коксон, – ответила Кейт. – Мы сможем узнать больше, когда получим результаты аутопсии. Они должны поступить только попозже.

– Ну ладно, так где его нашли?

– Его труп нашли в неиспользуемой морозилке, – сказала Кейт, – в коттедже, соседнем с гостевым, где он жил.

– В морозилке? Вы имеете в виду такие прямоугольные, как сундуки, морозильные камеры для длительного хранения продуктов?

– Да. В неиспользуемой морозилке.

– А крышка была открыта?

– Крышка была закрыта. Нам пока неизвестно, как случилось, что ваш друг там оказался. Это мог быть несчастный случай.

Вот теперь Коксон смотрел на них в полнейшем изумлении, которое на их глазах тотчас же сменилось ужасом. Наступило молчание. Потом Коксон произнес:

– Давайте проясним это. Вы говорите мне, что труп Робина был обнаружен в захлопнутой морозилке?

– Да, мистер Коксон, – терпеливо пояснила Кейт, – но нам пока неизвестно ни как он туда попал, ни причина смерти.

Он переводил взгляд широко открытых от ужаса глаз с Кейт на Бентона и обратно, словно проверяя, можно ли каждому из них верить. Когда он заговорил, голос его был напряженным, в нем вот-вот готовы были прорваться истерические ноты.

– Тогда я скажу вам вот что. Никакой это не несчастный случай. Робин всерьез страдал клаустрофобией. Он никогда не летал на самолетах, не ездил на метро. Он не мог с удовольствием поесть в ресторане, если сидел не около двери. Он старался побороть этот страх, но безуспешно. Ничто не убедило бы и никто никогда не заставил бы его забраться внутрь морозилки.

– Даже если бы крышка была откинута и закреплена? – спросил Бентон.

– Он ни за что бы не поверил, что она не упадет и он не окажется там, внутри, в ловушке. Вы расследуете не что иное, как убийство.

Кейт могла бы возразить, что, вполне вероятно, смерть Бойтона последовала в результате несчастного случая или других естественных причин, а потом некто, с неизвестными целями, поместил его труп в морозилку. Однако она не собиралась обмениваться предположениями с Коксоном. Вместо этого она спросила:

– То, что у него клаустрофобия, знали все его друзья? Это было широко известно?

Коксон стал теперь несколько спокойнее, но по-прежнему переводил взгляд с Кейт на Бентона и обратно, как бы заставляя их ему поверить.

– Я думаю, некоторые, наверное, знали или догадывались, только я никогда не слышал, чтобы кто-то об этом упоминал. Это было что-то такое, чего он стыдился, особенно того, что не может летать. Поэтому мы с ним никогда не отдыхали за границей, если нельзя было ехать поездом. Я не мог бы затащить его в самолет, даже если бы в баре накачал его спиртным до умопомрачения. Чертовское неудобство! Если он об этом и говорил кому-нибудь, то скорее всего Роде, а Рода умерла. Послушайте, у меня нет никаких доказательств. Но вы должны поверить мне хотя бы в одном: Робин никогда не забрался бы в морозилку живым.

– А его двоюродные или кто-то еще в Шеверелл-Маноре знают, что он страдал клаустрофобией? – спросил Бентон.

– Да откуда же, черт побери, я могу это знать? Я ни с кем из них не знаком и никогда там не был. Вам надо у них самих спрашивать. – Коксон вдруг утратил все свое самообладание. Казалось, он вот-вот разрыдается. Он пробормотал: «Простите меня, простите» – и замолк. Примерно с минуту он сидел недвижимо, делая глубокие, равномерные вдохи так, будто это были упражнения на овладение собой, потом сказал: – Робин вдруг повадился чаще ездить в Манор. Я думаю, это могло прозвучать в каком-нибудь разговоре, если они говорили об отдыхе или о том, какой ад творится в лондонской подземке в часы пик.

– Когда вы узнали о смерти Роды Грэдвин? – спросила Кейт.

– Днем в субботу. Робин позвонил примерно в пять часов.

– И как он звучал, когда сообщал вам эту новость?

– А как он должен был звучать, по-нашему, инспектор? Он ведь звонил вовсе не справиться о моем здоровье. Ох, Боже мой! Я не то хотел сказать, я и правда хочу вам помочь. Дело в том, что я все пытаюсь осознать это. Как он звучал? Сначала он даже говорить разборчиво не мог. Мне пришлось несколько минут его успокаивать. А потом… ну, вы сами можете выбрать прилагательное: потрясенно, испуганно, удивленно. Главным образом потрясенно и испуганно. Естественная реакция – ему только что стало известно, что его близкого друга убили.

– Он именно это слово употребил – убили?

– Да, именно это. Я бы сказал – вполне резонное предположение, когда приезжают полицейские и ему говорят, что его станут опрашивать. И не какие-нибудь, из местного УГРО, – Скотланд-Ярд. Ему не требовалось разъяснений, что эта смерть вовсе не результат естественных причин.

– Он говорил вам что-нибудь о том, как мисс Грэдвин умерла?

– Он не знал. Он был здорово зол, что никто не счел нужным зайти к нему и сообщить эту новость. Он понял, что что-то случилось, когда прибыли полицейские машины. Я до сих пор не знаю, как она погибла, и даже не надеюсь, что вы сейчас мне об этом скажете.

– Мистер Коксон, нам очень нужно, чтобы вы рассказали нам все, что сможете, об отношениях Робина с Родой Грэдвин и, разумеется, с вами, – объяснила Кейт. – У нас на руках две подозрительные смерти, они могут быть связаны между собой. Как долго вы были знакомы с Робином?

– Около семи лет. Мы встретились на вечеринке после спектакля школы драматического искусства, в котором Робин играл не очень выдающуюся роль. Я пошел туда с приятелем – он преподает фехтование, а Робин привлек мое внимание. Ну, вы понимаете, с ним всегда так – он привлекает внимание всех вокруг. Мы с ним тогда еще не разговаривали, но вечеринка затянулась, и мой приятель, у которого была назначена другая встреча, ушел еще до того, как была допита последняя бутылка. Погода в тот вечер стояла отвратительная, лил дождь, и я заметил, что Робин, одетый явно не по погоде, ждет на остановке автобуса. Я подозвал такси и предложил его подбросить. Так началось наше знакомство.

– И вы стали друзьями? – спросил Бентон.

– Мы стали друзьями, а позже и деловыми партнерами. Ничего официально не оформляли, просто вместе работали. У Робина были идеи, у меня – практический опыт и хотя бы какая-то надежда на заработок. Не ломайте себе голову, я сам отвечу вам на вопрос, который вы хотите задать потактичнее. Мы были – друзья. Не любовники, не заговорщики, не однокашники, не собутыльники. Друзья. Он мне нравился, и мне представляется, что мы были полезны друг другу. Я сказал ему, что получил наследство – чуть больше миллиона – от своей незамужней тетушки, которая недавно скончалась. Тетушка была вполне настоящая, да только у нее, бедняжки, ни гроша за душой не водилось. На самом деле мне здорово повезло в лотерее. Сам не пойму, зачем я вам все это рассказываю, впрочем, вы ведь все равно рано или поздно это раскопаете, если зададитесь вопросом, не заинтересован ли я, с финансовой точки зрения, в смерти Робина. Нет, не заинтересован. Сомневаюсь, что он мог оставить что-нибудь, кроме долгов и кучи вещей, в основном одежды, которую он здесь в беспорядке бросил.

– Вы когда-нибудь говорили Робину о вашем выигрыше в лотерее?

– Нет, никогда. Я думаю, что неразумно рассказывать людям о большом выигрыше. У них сразу возникает идея, что, раз вы сами ничего не сделали, чтобы заслужить такое везение, вы просто обязаны поделиться с такими же ничем его не заслужившими людьми. Робин поверил в историю о тетушке-богачке. А я вложил больше миллиона в этот дом. Это была его идея, что нам надо открыть курсы обучения этикету для новых богачей или для тех, что стремятся подняться вверх по социальной лестнице и не желают попадать в неловкое положение каждый раз, когда устраивают прием для начальства или приглашают девушку в приличный ресторан.

– А я считал, что очень богатых все это совершенно не заботит, – сказал Бентон. – Разве не они сами устанавливают правила?

– Мы не надеемся привлекать миллиардеров, – ответил Коксон, – но можете мне поверить, большинство людей это заботит. Наше общество устремлено вверх. Никто не хочет оставаться социально неблагополучным. И дела у нас идут хорошо. Сейчас у нас уже двадцать восемь клиентов, они платят пятьсот пятьдесят фунтов за четырехнедельный курс. Занятия идут не полный рабочий день. Получается, в общем, недорого. Это единственный из планов Робина, который обещает приносить хоть какой-то доход. Пару недель назад его выставили из квартиры, так что он жил здесь, в одной из комнат в задней части дома. Он не проявляет… не проявлял… особого такта, гостя в моем доме, однако, по сути, это устраивало нас обоих. Он присматривал за домом и всегда был на месте, когда наступала его очередь вести занятия. Вам, вероятно, трудно будет поверить, но он был хорошим преподавателем и знал свой предмет. Клиентам он нравился. Проблема в том, что Робин – ненадежен… был ненадежным и переменчивым. На какой-то момент бывает охвачен бешеным энтузиазмом, а в следующий уже занят каким-нибудь другим безрассудным планом. Он мог кого угодно вывести из себя, но мне никогда не хотелось его бросить. Такое мне даже в голову никогда не приходило. Если вы можете объяснить мне, какие химические процессы соединяют людей, в корне отличных друг от друга, я с интересом послушаю.

– А что вы можете сказать о его отношениях с Родой Грэдвин?

– Ох, это гораздо труднее. Он не очень много о ней рассказывал, но было вполне очевидно, что ему нравится называть ее своим другом. Это добавляло ему престижа в собственных глазах. Не это ли самое важное для всех нас в конечном счете?

– Это было связано с сексом? – спросила Кейт.

– Да нет, вряд ли. Мне представляется, что эта дама – из аквариума, где рыба покрупнее, чем Робин. И сомневаюсь, чтобы он ей нравился как мужчина. Его так не воспринимают. Возможно – слишком красив, почти асексуален. Вроде как со статуей любовью заниматься. Для него секс не имел значения, а вот Рода – имела. Он как-то сказал мне, что может с ней говорить и получает в ответ правду или то, что может сойти за правду. Я часто думал, что она, вероятно, напоминает ему кого-то, кто на него сильно в этом смысле повлиял, школьную учительницу или еще кого-нибудь. И мать он потерял, когда ему всего семь лет было. Некоторым детям так и не удается до конца это пережить. Может, он замену матери в ней искал. Психотрепня, я понимаю, но что-то в этом все же есть.

Бентон же подумал, что ничего материнского он в Роде Грэдвин не увидел, но, в конце-то концов, что они на самом деле о ней знают? Разве отчасти не оттого ему так интересна его работа, что другие люди остаются непознаваемы? Он спросил:

– Робин говорил вам, что мисс Грэдвин должны были убрать шрам и где предполагалось провести эту операцию?

– Нет, и меня это вовсе не удивляет. То есть я хочу сказать – меня не удивляет, что он не рассказал мне об этом. Наверное, она просила его хранить это в секрете. Робин умел хранить секреты, если считал, что дело стоит того. Он мне сообщил только, что проведет несколько дней в гостевом коттедже в Сток-Шеверелле. Даже не упомянул, что там будет Рода Грэдвин.

– А в каком он был настроении? – спросила Кейт. – Казался ли он возбужденным или выглядел так, будто это рутинный визит?

– Ну, я ведь уже говорил, он был подавлен, когда вернулся после предыдущей поездки туда, три недели назад, но был возбужден, когда отправлялся в Сток-Шеверелл вечером в прошлый четверг. Я редко видел его более веселым. Он говорил что-то о том, что привезет мне хорошие новости, когда вернется, только я не принял это всерьез. Хорошие новости Робина обычно оборачивались плохими новостями или вообще их отсутствием.

– Кроме того первого звонка, говорил ли он еще с вами из Сток-Шеверелла?

– Да, говорил. Позвонил после вашего опроса. Сказал, вы обошлись с ним довольно грубо, были не очень тактичны с человеком, переживающим утрату друга.

– Мне жаль, что он так это воспринял, – сказала Кейт. – Однако он не подал официальной жалобы на плохое обращение.

– А вы подали бы на его месте? Только идиоты или люди могущественные решатся восстановить против себя полицию. В конце концов, вы ведь не то чтобы набрасывались на него с дубинками. Во всяком случае, он снова позвонил мне после того, как вы опросили его в коттедже, и я сказал, чтобы он ехал ко мне, и пусть полиция устраивает ему допрос с пристрастием у меня в доме, а я договорюсь с моим поверенным, чтобы он, если возникнет такая необходимость, при этом присутствовал. Я не был так уж бескорыстен. Мы очень загружены, и он был нужен мне здесь. А он сказал, что решил остаться на всю ту неделю, которую зарезервировал. Что-то вроде того, что не покинет Роду в смерти. Звучит театрально, но это ведь Робин. Конечно, к этому времени он уже знал гораздо больше и сказал мне, что ее нашли мертвой примерно в семь утра в субботу и что, похоже, это сделал кто-то из своих. После этого я несколько раз звонил ему на мобильный, но не получал ответа. Оставлял сообщения с просьбой позвонить, но он так и не откликнулся.

– Вы сказали, что, когда он позвонил вам в первый раз, его голос звучал испуганно. Вам не показалось странным, что он готов был там задержаться, при том, что убийца остался на свободе? – спросил Бентон.

– Да, конечно. Я стал нажимать, а он сказал, что у него там какое-то дело не закончено.

Помолчали.

– Дело не закончено? – В голосе Кейт не прозвучало ни малейшей заинтересованности. – А он никак не дал вам понять, что это за дело?

– Нет. А я и не спрашивал. Как я уже сказал, Робин часто бывал театрален. Возможно, он намеревался принять участие в расследовании. Он в последнее время читал детективный роман – вы, вероятно, найдете книжку у него в комнате. Вам ведь, я думаю, надо осмотреть его комнату, не так ли?

– Да, – ответила Кейт. – Как только закончим беседовать с вами. Есть еще один вопрос. Где вы находились между четырьмя тридцатью дня в прошедшую пятницу и семью утра в субботу?

Вопрос нисколько не встревожил Коксона.

– Я так и думал, что вы к этому подойдете. Я преподавал здесь с трех тридцати до семи тридцати, трем парам, с перерывами между занятиями. Потом приготовил себе спагетти по-болонски, смотрел ТВ до десяти и отправился в паб. Благодаря тому что наше доброе правительство кое на что смотрит сквозь пальцы, мы можем пить допоздна, что я и сделал. Обслуживал сам хозяин, он может подтвердить, что я был там примерно до часа пятнадцати. А если вы сочтете возможным сказать мне, в котором часу умер Робин, уверен, я представлю вам столь же убедительное алиби.

– Мы пока не знаем, мистер Коксон, когда точно он умер, но случилось это в понедельник, вероятно, между часом дня и восемью часами вечера.

– Послушайте, мне кажется, что нелепо мне предоставлять алиби на время смерти Робина, но, думаю, вы обязаны об этом спрашивать. К счастью для меня, тут нет проблем. В половине второго я ел ленч вместе с одним из наших временных преподавателей, Элвином Брентом – вы встретились с ним у дверей. В три часа у меня были дневные занятия с двумя нашими новыми клиентами. Могу дать вам их имена и адреса, а Элвин подтвердит насчет ленча.

– В котором часу закончились дневные занятия? – спросила Кейт.

– Ну, они должны были закончиться через час, но у меня не было других срочных встреч, и я немного затянул урок. Когда клиенты ушли, было уже половина пятого. Потом я поработал здесь, в кабинете, до шести часов и пошел в паб – это «Прыгающий заяц», новый гастропаб на Непьер-роуд. Там встретил приятеля – могу дать вам его имя и адрес – и пробыл там вместе с ним почти до одиннадцати, оттуда пешком пошел домой. Мне надо посмотреть в записной книжке адреса и телефоны, но я могу сделать это прямо сейчас, если вы подождете.

Кейт и Бентон ждали, а Коксон перешел за письменный стол и, несколько минут полистав записную книжку, отыскал в ящике стола чистый листок бумаги, записал адреса и телефоны и передал листок полицейским. Потом попросил:

– Если будете связываться с ними для проверки, пожалуйста, как следует разъясните им, что я не являюсь подозреваемым. И без того тяжело привыкать к мысли, что Робина нет – это еще не в полную силу меня ударило, может, потому, что я никак не могу в это поверить, но ударит, не сомневайтесь, – и мне не очень-то по душе прослыть его убийцей.

– Если то, что вы нам рассказали, подтвердится, я думаю, вы никак не рискуете им прослыть, сэр, – успокоил его Бентон.

И действительно, если приведенные им факты точны, единственным периодом времени, когда Джереми находился один, были полтора часа между концом занятий с клиентами и его приходом в паб. Полутора часов ему не хватило бы даже на то, чтобы доехать до Сток-Шеверелла.

– Вот теперь мы хотели бы взглянуть на комнату мистера Бойтона, – сказала Кейт. – Я думаю, ее не заперли после его смерти?

– Она не запирается – там замка нет, – ответил Коксон. – Во всяком случае, мне даже в голову не приходило, что ее надо бы запереть. Если вы считали это нужным, вы бы, конечно, мне позвонили. Как я уже не раз повторял, никто ничего мне не говорил, пока вы сегодня не приехали.

– Не думаю, что это так уж важно. Я так понимаю, что туда никто не заходил со времени его смерти? – спросила Кейт.

– Никто. Даже я не заходил. Комната вызывала у меня депрессию, когда Робин был жив. А сейчас я просто не могу ее видеть.

Комната находилась в задней части дома, в конце площадки. Она оказалась большой и светлой, хороших пропорций, с двумя окнами, выходящими на садовую лужайку с центральной клумбой. За садом виднелся канал.

Не входя в комнату, Коксон сказал:

– Простите, что там такой беспорядок. Робин переехал ко мне всего две недели назад и все свои пожитки свалил здесь, кроме тех вещей, что отдал в «Оксфам»[34] или продал в пабе, только я не думаю, что нашлось много желающих.

Комната и вправду выглядела непривлекательно. Слева от двери здесь стоял односпальный диванчик, на который высокой кучей была навалена нестираная одежда. Дверцы гардероба красного дерева были раскрыты, демонстрируя сорочки, пиджаки и брюки, тесно висящие на железных плечиках. У одной из стен Кейт и Бентон увидели с полдюжины больших квадратных ящиков со штампом компании-перевозчика, поверх которых разместились три раздувшихся полиэтиленовых мешка черного цвета. В правом от двери углу – пачки книг и картонный короб с журналами. Между окнами – двухтумбовый письменный стол с ящиками и шкафчиком с каждой стороны, на нем – ноутбук и регулируемая настольная лампа. В комнате неприятно пахло грязной одеждой.

Коксон пояснил:

– Ноутбук – новый. Это я его купил. Предполагалось, что Робин станет помогать нам с корреспонденцией, но он так до этого и не добрался. Мне представляется, что ноутбук – единственная вещь в комнате, которая чего-то стоит. Робин всегда был отвратительно неряшлив. У нас из-за этого даже произошла небольшая ссора перед его отъездом в Дорсет. Я посетовал, что он мог хотя бы вычистить свою одежду до переезда. А сейчас, конечно, чувствую себя подлейшим негодяем. Думаю, никогда уже от этого чувства не избавлюсь. Понимаю – это иррационально, но куда ж теперь денешься?… Во всяком случае, насколько я знаю, здесь, в комнате – все, что у него есть, и что касается меня, то вы можете копаться во всем этом, сколько вам заблагорассудится. Родственников, которые могли бы возражать, у него нет. Правда, он упоминал как-то об отце, но, как я понял, они не поддерживали никакой связи друг с другом с тех пор, как Робин был мальчишкой. Вы обнаружите, что два ящика стола заперты, но у меня нет от них ключа.

– Не пойму, зачем вам винить себя? – удивился Бентон. – В комнате и правда беспорядок. Ему, разумеется, надо было хотя бы в прачечную зайти, прежде чем к вам переезжать. Вы всего лишь сказали ему правду.

– Но ведь неряшливость не такое уж большое преступление против морали. И, черт побери, какое это все имело значение? Разве стоило из-за этого орать? Ведь я же прекрасно знал, какой он. Наверное, следовало простить другу такую слабость.

– Но нельзя же выбирать слова, исходя из того, что друг может умереть, прежде чем мы успеем исправить свою ошибку, – возразил Бентон.

Кейт подумала, что пора действовать дальше, а Бентон явно склонен развивать тему. Только дай ему шанс, и он устроит квазифилософскую дискуссию об относительности дружеских обязательств и истине. И она сказала:

– У нас ведь есть связка его ключей. Возможно, ключ от ящиков тоже там. Если в них окажется много бумаг, нам понадобится пакет или сумка, чтобы их унести. Я выдам вам квитанцию.

– Вы можете унести хоть все, что тут есть, инспектор. Пошвыряйте все в полицейский фургон. Наймите тачку. Сожгите дотла. Эта комната вызывает у меня жуткую депрессию. Позовите меня, когда соберетесь уходить.

Голос у него сорвался, казалось, он вот-вот разрыдается. Не сказав больше ни слова, он исчез. Бентон подошел к окну и широко распахнул створки. Свежий воздух потоком ворвался в комнату.

– Вам так не будет слишком холодно, мэм? – спросил он у Кейт.

– Нет, Бентон, пусть остается открытым. Разве может хоть кто-то жить таким образом? Похоже, он ни малейших усилий не делал, чтобы комната стала пригодной для жизни. Будем надеяться, что у нас есть ключ от письменного стола.

Определить тот, что им был нужен, не представило трудностей. Он оказался много меньше, чем все остальные на кольце, и легко входил в замки обоих ящиков. Сначала они занялись левым, и Кейт пришлось с трудом вытягивать ящик, застрявший из-за скомкавшейся в дальнем его конце бумаги. Когда же она его с усилием выдернула, на пол посыпались старые почтовые открытки, счета, давний ежедневник, неиспользованные рождественские карточки и целое собрание писем. Бентон открыл шкафчик: он тоже оказался набит до отказа раздувшимися папками, старыми театральными программками, сценариями, рекламными фотографиями; в большом несессере, когда его открыли, они обнаружили старый сценический грим.

– Не станем сейчас разбираться во всем этом, – решила Кейт. – Давайте посмотрим, может быть, нас второй ящик хоть чем-то порадует.

Второй ящик поддался на ее усилие гораздо легче, чем первый. В нем лежали коричневая картонная папка и какая-то книжка. Книжка – старая, в мягкой обложке – оказалась романом Сирила Хэара «Несвоевременная смерть», а папка содержала только один лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Это была копия завещания, озаглавленного «Последняя Воля и Завещание Перегрина Ричарда Уэстхолла», с указанием даты прописью на оборотной стороне: «Засвидетельствуйте мою руку сего седьмого дня июля, две тысячи пятого года». К завещанию была приложена квитанция об уплате пяти фунтов, выданная Холборнским отделением Высокого суда по наследственным делам. Документ был целиком написан от руки, черными чернилами, прямым, без наклона, почерком, достаточно твердым, хотя в последнем абзаце местами уже слабеющим. В первом абзаце П.Р. Уэстхолл назначал своего сына, Маркуса Сент-Джона Уэстхолла, и дочь, Кэндаси Доротею Уэстхолл, а также своих поверенных – фирму «Кершо Прайс-Несбитт», душеприказчиками. Во втором он выражал желание, чтобы его кремировали в присутствии лишь его семьи, без соблюдения религиозных обрядов и – впоследствии – без поминальных служб. В третьем параграфе, где почерк стал несколько крупнее, говорилось:

«Я отдаю и завещаю все мои книги Уинчестер-колледжу. Все те, что Колледжу не понадобятся, следует продать или распорядиться ими иным образом, как того пожелает мой сын, Маркус Сент-Джон Уэстхолл. Я отдаю все остальное, чем я владею – деньги и личное движимое имущество, – в равных долях моим двум детям, Маркусу Сент-Джону Уэстхоллу и Кэндаси Доротее Уэстхолл».

Завещание было подписано, и подпись удостоверена двумя свидетелями: Элизабет Барнс, назвавшейся домашней работницей и указавшей свой адрес – «Каменный коттедж в Сток-Шеверелле», и Грейс Холмс, медсестрой, проживающей в Розмари-коттедже, в Сток-Шеверелле.

– На первый взгляд – ничего, что могло бы заинтересовать Робина Бойтона, – сказала Кейт. – Но он явно приложил много усилий, чтобы достать эту копию. Думаю, нам лучше прочитать эту книжку. Вы быстро читаете, Бентон?

– Довольно быстро, мэм. Да ведь она и не очень толстая.

– Тогда лучше возьмитесь за нее прямо в машине, а я поведу. Попросим сумку у Коксона и отвезем все эти бумаги в Старый полицейский коттедж. Не думаю, что во втором шкафчике есть что-то интересное, но все же посмотрим.

– Даже если мы обнаружим, что не один друг, а многие имеют к Бойтону претензии, – заметил Бентон, – я все же никак не могу представить себе, чтобы какой-то его враг отправился в Сток-Шеверелл, чтобы его убить, проникнув в дом Уэстхоллов, а потом засунул труп в их морозилку. Но копия завещания несомненно должна что-то означать, если только он не хотел всего лишь получить подтверждение, что старик ничего ему лично не оставил. Интересно, почему завещание написано от руки? Элизабет Барнс уже нет. И Грейс Холмс больше не живет в Розмари-коттедже. Дом продается. Но зачем Бойтон пытался с ней связаться? Впрочем, дата завещания вызывает интерес, не правда ли?

– Не только дата, – медленно произнесла Кейт. – Давайте-ка выбираться из этого хаоса. Чем скорее мы доставим это к А.Д., тем лучше. Но нам ведь было сказано – повидать литагента мисс Грэдвин. У меня такое чувство, что это не займет много времени. Напомните-ка, Бентон, как ее зовут и где она находится?

– Элайза Мелбери, мэм. У нас с ней встреча в три пятнадцать. Ее контора – в Кэмдене.

– Вот черт! Совсем не по дороге. Надо будет проверить, не захочет ли А.Д., чтобы мы еще что-то сделали здесь, пока мы в Лондоне. Ему обычно бывает нужно что-нибудь забрать из Ярда. Потом мы с вами найдем, где можно быстро поесть, и поедем выяснять, что Элайза Мелбери может нам сообщить – если там имеется, что сообщать. Но в любом случае, это утро у нас не пропало зря.

2

Оказавшись в сетях лондонского дорожного движения, они ехали в Кэмден, к Элайзе Мелбери, долго и утомительно скучно. Бентон надеялся, что информация, которую они смогут у нее получить, все же компенсирует потраченное на поездку к ней время и усилия. Контора литагента находилась над лавкой зеленщика, и запах фруктов и овощей неотступно следовал за ними, пока они поднимались по лестнице на второй этаж и проходили в помещение, которое явно служило общим рабочим залом. Здесь сидели три молодые женщины, каждая за своим компьютером, а пожилой мужчина занимался перестановкой книг в ярких красочных обложках на полке, идущей во всю длину стены. Три пары глаз уставились на вошедших, и когда Кейт показала свое удостоверение, одна из женщин поднялась с места, постучала в дверь в передней части дома и весело крикнула:

– Элайза, полицейские приехали! Вы говорили, что ждете их.

Элайза Мелбери заканчивала разговор по телефону. Она положила трубку и улыбнулась Кейт и Бентону, указав на два стула, стоявшие у письменного стола напротив нее. Элайза оказалась крупной, интересной женщиной, полнощекой, с великолепной копной темных завитых волос, спускавшихся до плеч. На ней было яркое свободное платье без пояса, с рукавами колоколом, украшенное бусами. Она сказала:

– Вы здесь, конечно, потому, что хотите поговорить о Роде Грэдвин. Мне сообщили только, что вы расследуете так называемую смерть при подозрительных обстоятельствах. А это, как я понимаю, означает убийство. Если так, это потрясает до глубины души, но я вовсе не уверена, что сумею рассказать вам хоть какую-то малость, которая могла бы помочь. Рода появилась у меня двадцать лет назад, когда я только-только разошлась с агентством «Докинз-Бауэр» и в одиночку отправилась в собственное плавание, и с тех самых пор она всегда была со мной.

– Насколько хорошо вы ее знали? – спросила Кейт.

– Как писателя – думаю, очень хорошо. Это означает, что я могла идентифицировать любой прозаический отрывок как написанный ею, знала, как именно она любит обходиться с издателями, и могла предугадать, каким будет ее ответ на то или иное мое предложение. Я ее уважала, она мне нравилась, я была рада, что она есть в моем списке авторов. Каждые полгода мы устраивали совместный ленч, в основном для того, чтобы обсудить литературные дела. Помимо этого, я не могу сказать, что я ее знала.

– Нам ее характеризовали как очень замкнутого человека, – сказала Кейт.

– Да, такой она и была. Если подумать о ней – а именно это я и делала после того, как услышала страшную новость, – начинает казаться, что она была похожа на человека, обремененного какой-то тайной, которую необходимо хранить и которая мешала ей быть более открытой. После двадцати лет знакомства я знала ее немногим лучше, чем когда она впервые ко мне явилась.

Бентон, до сих пор проявлявший живой интерес к убранству кабинета, особенно к фотографиям писателей, рядком висевшим на одной из стен, спросил:

– Но ведь это довольно необычно для отношений литагента с писателем, не правда ли? Мне всегда представлялось, что их отношения должны быть особенно близкими, если стремиться к успеху.

– Не обязательно. Между ними должны быть приязнь, доверие и согласие о том, что является важным. Люди ведь разные. Некоторые из моих авторов стали мне близкими друзьями. Нескольким необходима высокая степень твоей личной вовлеченности. От тебя могут потребовать, чтобы ты стала матерью-исповедницей, финансовым советником, консультантом по брачным делам, редактором, литературным душеприказчиком, а порой даже и приходящей няней. Рода не нуждалась ни в одной из этих услуг.

– И, насколько вам известно, у нее не было врагов? – спросила Кейт.

– Она ведь была журналистом-расследователем. Существовали люди, которых она, по всей вероятности, могла обидеть. Она никогда не говорила мне – даже предположительно – о том, что ей может грозить опасность физической расправы с их стороны. Никто не угрожал причинить ей какое-либо телесное повреждение. Один или двое грозили привлечь к суду, но я советовала ей в таких случаях ничего не говорить и ничего не делать, и, как я и ожидала, никто так и не обратился в суд. Рода была вовсе не из тех, кто мог написать что-то такое, что оказалось бы неправдой или клеветой. И уличить ее в чем-либо подобном было просто невозможно.

– И даже статья в «Патерностер ревю», обвинявшая в плагиате Аннабел Скелтон, тоже была правдой? – удивилась Кейт.

– Некоторые воспользовались ее статьей как оружием, чтобы заклеймить современную журналистику в целом, но большинство признало, что это серьезная работа, поднимающая интересную тему. Нас с Родой все же посетила одна из оскорбленных – некая Кэндаси Уэстхолл, но и она не предприняла никаких действий. Да она и не могла бы. Абзацы, которые ее оскорбили, отличались умеренностью выражений, а правдивость их невозможно было отрицать. Все это происходило лет пять назад.

– А вы знали, что мисс Грэдвин решила избавиться от шрама? – задал ей вопрос Бентон.

– Нет, она мне не говорила об этом. Мы никогда не разговаривали о ее шраме.

– А каковы были ее планы на будущее? Не собиралась ли она сменить род деятельности?

– Боюсь, я не вправе это обсуждать. Во всяком случае, ничего еще не было решено окончательно, и я думаю, ее планы только начали формироваться. Рода, будь она жива, не захотела бы, чтобы я с кем-то, кроме нее самой, обсуждала ее планы, и вы меня поймете, если я не стану теперь о них говорить. Могу лишь заверить вас, что они ни малейшего отношения к ее смерти не имеют.

Говорить больше было не о чем, и миз Мелбери уже ясно давала понять, что ей надо заняться делами.

Выйдя из конторы, Кейт спросила:

– С чего это вы заговорили о будущих планах Роды Грэдвин?

– Да просто я подумал, не собирается ли она писать чью-то биографию. Если этот персонаж жив, у него – или у нее – мог появиться мотив остановить работу еще до того, как Грэдвин за нее принялась.

– Это возможно. Однако, если только вы не имеете в виду, что этот гипотетический персонаж знал то, чего не знала сама миз Мелбери – что мисс Грэдвин будет в Маноре, – и каким-то образом убедил жертву или кого-то другого его впустить, то что бы мисс Грэдвин ни планировала на будущее, нам никак не поможет.

Они уже пристегивали ремни безопасности, когда Бентон сказал:

– А мне она, пожалуй, понравилась.

– Что ж, когда напишете свой первый роман – а при вашем широком круге интересов вы, несомненно, его напишете, – вы будете знать, к кому обратиться.

Бентон рассмеялся:

– Ну и денек у нас выдался, мэм. Но по крайней мере мы возвращаемся не с пустыми руками.

3

Обратный путь в Дорсет обернулся настоящим кошмаром. Больше часа им потребовалось на то, чтобы из Кэмдена добраться до шоссе М-3, а потом они увязли в целой процессии машин, чуть ли не бампер к бамперу медленно следовавших друг за другом прочь из Лондона: закончился рабочий день. Проехав перекресток № 5, еле двигавшаяся вперед процессия совсем остановилась, так как полосу перегородил сломавшийся междугородный автобус, и они стояли там почти час, пока дорогу не освободили. После этого Кейт не захотела останавливаться, чтобы где-то перекусить, и они приехали в Вистерия-Хаус уже после девяти, уставшие и голодные. Кейт позвонила в Старый полицейский коттедж, и Дэлглиш попросил их прийти, как только они покончат с едой. Еда, которую они ждали со все возрастающим вожделением, была проглочена наскоро, да и пирог с мясом и почками, испеченный миссис Шепард, не стал лучше от долгого ожидания их приезда.

Только в половине одиннадцатого они смогли сесть за стол в гостиной у Дэлглиша, чтобы доложить о результатах этого дня.

– Итак, вы ничего не узнали у литагента, кроме того, что нам с вами уже известно, то есть что ее посетила Кэндаси Уэстхолл и что Рода Грэдвин была очень замкнутым человеком, – заключил Дэлглиш. – Элайза Мелбери уважает это свойство своей клиентки после ее смерти так же, как уважала при жизни. Давайте посмотрим, что вы привезли от Джереми Коксона. Начнем с наименее важного – с книжки. Вы успели прочесть роман, Бентон?

– Наскоро просмотрел его в машине, сэр. Он заканчивается правовым конфликтом, суть которого мне не удалось ухватить. Юрист смог бы, да роман и написан судьей. Но сюжет построен на том, что была сделана попытка мошенническим путем утаить реальную дату смерти. Я вижу, каким образом книжка могла вызвать у Бойтона такое подозрение.

– Так что у нас есть еще одно доказательство, что Бойтон и правда приехал в Сток-Шеверелл с мыслью вытянуть деньги у Уэстхоллов. А мысль эту, по словам Кэндаси Уэстхолл, поначалу внушила ему Рода Грэдвин, рассказавшая ему об этом романе. Теперь перейдем к более важной информации, полученной от Коксона, – об изменении настроения Бойтона. Коксон говорит, что после визита в Манор 27 ноября Бойтон вернулся домой расстроенный. Почему расстроенный, если Кэндаси обещала о чем-то договориться? Может быть, потому, что его подозрения о том, что труп был заморожен, оказались абсурдом? Неужели мы с вами действительно верим, что Кэндаси Уэстхолл решила поводить его за нос, пока она планирует наиболее эффектное его разоблачение? Разве разумная женщина выбрала бы такой образ действий? И потом: Коксон утверждает, что перед тем, как вернуться сюда в прошлый четверг, когда Рода Грэдвин была принята в Манор для последующей операции, настроение Бойтона резко изменилось, он выглядел возбужденным, оптимистичным и говорил о возможности получить деньги. Он посылает СМС Роде Грэдвин, умоляя ее увидеться с ним, сообщая, что у него – срочное дело. Так что же произошло между первым и вторым его визитами, что смогло так изменить положение вещей? Он пошел в Холнборнское отделение Высокого суда по наследственным делам и получил копию завещания Перегрина Уэстхолла. Зачем и почему именно тогда? Он ведь должен был знать, что ему ничего не завещано. Не может ли быть так, что, когда Кэндаси Уэстхолл опровергла его обвинения в замораживании трупа, она действительно предложила ему финансовую помощь или как-то иначе вызвала у него подозрение, что хочет любыми средствами покончить с обсуждением отцовского завещания?

– Вы думаете о подлоге, сэр? – спросила Кейт.

– Не исключаю такую возможность. Пора взглянуть на завещание.

Дэлглиш расправил на столе завещание, и они молча принялись его изучать.

– Это целиком собственноручное завещание, – заговорил Дэлглиш, – с датой, написанной полностью: седьмого дня июля, две тысячи пятого года. Это – день лондонских взрывов. Если хочешь подделать дату, такой день выбирать неразумно. Большинство людей помнят, что они делали седьмого июля, как все мы помним, что делали одиннадцатого сентября. Давайте предположим, что само завещание и дата действительно написаны рукой профессора Уэстхолла. Почерк характерный, и его подделка в таком длинном тексте была бы несомненно замечена. Но вот как насчет трех подписей? Сегодня я звонил одному из партнеров той фирмы, которая вела дела профессора Уэстхолла, чтобы задать ему несколько вопросов по поводу завещания. Одна из подписавших, Элизабет Барнс, пожилая горничная, долго работавшая в Маноре, теперь покойная. Другая – Грейс Холмс, жившая в деревне почти затворницей, эмигрировала в Торонто, чтобы жить вместе с племянницей.

– Бойтон приезжает в четверг, – сказал Бентон, – и отправляется в Розмари-коттедж, пытаясь узнать адрес Грейс Холмс в Торонто. И именно после его первого визита Кэндаси Уэстхолл поняла, что – как ни нелепо его первое подозрение – он теперь сфокусирует все свое внимание на завещании. Нам ведь о визите Бойтона в Розмари-коттедж сообщил Могуорти. Можем ли мы исключить, что он передал эту сплетню и Кэндаси? Она летит в Торонто – вручить мисс Холмс некую сумму из завещанного профессором Уэстхоллом, а ведь все это можно было легко устроить с помощью телефонного звонка, письма или e-mail. И зачем было ждать до сегодняшних дней, чтобы вознаградить ее за услуги? И почему ей было так важно увидеть Грейс Холмс лично?

– Если мы думаем о подлоге, – вступила в разговор Кейт, – это действительно веский мотив. Мне представляется, что мелкие дефекты в завещании можно исправлять. Разве пункты завещания не могут быть изменены, если все душеприказчики согласны? Но подлог – это преступное деяние. Кэндаси Уэстхолл не могла поставить под угрозу репутацию брата и его право на наследство. Но если Грей Холмс приняла деньги от Кэндаси Уэстхолл как благодарность за молчание, я очень сомневаюсь, что кто-то сумеет вытянуть из нее правду. С чего бы ей заговорить? Может быть, профессор то и дело писал завещания, а потом передумывал и их менял? Все, что ей надо будет сказать, так это – что она подписывала несколько завещаний и не может помнить каждое из них в отдельности. Она помогала ухаживать за стариком профессором. Те годы наверняка были нелегкими для Уэстхоллов. Она вполне может думать, что брат с сестрой по праву должны унаследовать эти деньги. – Она взглянула на Дэлглиша. – А нам известно, сэр, каковы были условия предыдущего завещания?

– Я спросил об этом, когда звонил поверенным. Все имущество было разделено на две части. Робин Бойтон должен был получить половину – в признание того, что семейство Уэстхоллов несправедливо обошлось с его родителями и с ним самим; оставшуюся половину следовало разделить на две равные части между Маркусом и Кэндаси.

– А он знал об этом, сэр?

– Я очень сильно в этом сомневаюсь. Надеюсь узнать больше в пятницу. Мне удалось договориться с Филипом Кершо, поверенным, который занимался и этим завещанием, и более поздним. Он очень болен и живет в частном санатории для пенсионеров под Борнмутом, но все же согласился меня принять.

– У Кэндаси Уэстхолл – веский мотив, сэр. Вы предполагаете ее арестовать? – спросила Кейт.

– Нет, Кейт. Я предлагаю завтра ее допросить, предупредив, что ее слова могут быть использованы против нее и что допрос записывается. Но даже при этих условиях могут возникнуть какие-то каверзы. Будет неразумно, а скорее всего просто бесполезно обнаружить перед ней наши новые подозрения без более убедительных улик, чем у нас есть сейчас. Ведь у нас имеется лишь утверждение Коксона, что Бойтон был расстроен после одного визита и радостно возбужден перед следующим. А его текстовое сообщение Роде Грэдвин могло означать что угодно. Он был явно весьма взбалмошным молодым человеком. Впрочем, мы и сами это видели.

– Мы, пожалуй, приближаемся к чему-то, сэр, – сказал Бентон.

– Но у нас нет ни одного неопровержимого физического доказательства ни в отношении возможной подделки, ни в отношении обеих смертей – как Роды Грэдвин, так и Робина Бойтона. Да к тому же дело осложняется еще и тем, что в Маноре имеется осужденная за убийство. Сегодня мы вряд ли продвинемся дальше, и все устали, так что, я думаю, мы на этом закончим.

Было недалеко до полуночи, но Дэлглиш все подкладывал полешки в огонь. Не имело смысла ложиться спать, пока голова так активно работала. У Кэндаси Уэстхолл были и возможности, и средства осуществить оба убийства; она и в самом деле была единственным человеком, кто мог с уверенностью заманить Бойтона в старую кладовку, зная, что будет там в одиночестве. Она достаточно сильна, чтобы запереть его в морозилке, она сделала все, чтобы можно было объяснить ее отпечатки на крышке морозилки, добилась, чтобы кто-то находился рядом с ней, когда труп будет обнаружен, и оставался на месте до прихода полиции. Но все это – лишь косвенные доказательства, и Кэндаси достаточно умна, чтобы понимать это. Ему ничего больше не оставалось, как провести допрос с предупреждением.

Но тут вдруг ему в голову пришла некая мысль, и он принялся действовать по первому побуждению, прежде чем какая-то новая мысль могла заставить его усомниться в разумности его действий. Джереми Коксон, очевидно, имел привычку пить в ближнем баре допоздна. Вполне возможно, что он еще не выключил свой мобильник. Если выключил, можно будет позвонить утром.

Джереми Коксон был в баре. Шумовой фон делал членораздельный разговор невозможным, и когда Коксон разобрал, что звонит Дэлглиш, он сказал:

– Подождите минуту, я выйду на улицу. Здесь я не могу вас толком расслышать. – И через минуту: – Есть какие-то новости?

– Нет, – ответил Дэлглиш. – Пока – никаких. Мы свяжемся с вами, если станет известно что-то новое. Простите, что так поздно звоню. Звоню по другому поводу, но это очень важно. Вы помните, что вы делали седьмого июля?

Последовало молчание, затем Коксон спросил:

– Вы имеете в виду день лондонских взрывов?

– Да, 7 июля 2005 года.

Снова воцарилось молчание, во время которого, как подумал Дэлглиш, Коксон боролся с искушением спросить, какое отношение имеет седьмое июля к смерти Робина. Наконец он сказал:

– Кто же этого не помнит? Это все равно что девятое ноября или тот день, когда погиб Кеннеди. Такие дни помнятся.

– Робин Бойтон уже тогда был вашим другом, так ведь? Не припомните ли вы, что он делал в тот день?

– Я могу припомнить, что он говорил о том, что делал в тот день. Он находился в центральном районе Лондона. Появился в Хемпстеде, в квартире, где я тогда жил, примерно в одиннадцать вечера и до поздней ночи надоедал мне рассказами о том, как едва уцелел во время взрыва, а потом долго шел пешком из центра в Хемпстед. Он тогда оказался на Тоттнем-Корт-роуд, рядом с той бомбой, которой был взорван пассажирский автобус. В него вцепилась какая-то старушенция, вроде бы служанка, перепуганная до смерти, которую надо было успокаивать – это потребовало некоторого времени. Она рассказала ему, что живет в Сток-Шеверелле, а в Лондон приехала накануне, побыть у приятельницы и сделать кое-какие покупки. Собиралась вернуться домой на следующий день. Робин боялся, что она от него долго не отстанет, но каким-то образом ухитрился поймать единственное такси около мебельного магазина «Хилз», дал ей двадцать фунтов на проезд, и она уехала почти успокоившаяся. Это так похоже на Робина: он сказал, что ему легче расстаться с двадцаткой, чем провести весь остаток дня с милой старушкой.

– Он сказал вам, как ее зовут?

– Нет. Не знаю ни имени этой дамы, ни адреса ее приятельницы, ни – кстати говоря – номера ее такси. Тот случай не имел большого значения, но это было.

– И это все, что вы помните, мистер Коксон?

– Это все, что он мне рассказал. Правда, есть еще одна деталь. Мне кажется, он упоминал, что она – служанка, уже вышедшая на пенсию, и что она помогала его двоюродным ухаживать за стариком родственником, которого посадили им на шею. Жаль, что ничем больше не могу быть вам полезен.

Дэлглиш поблагодарил Коксона и захлопнул мобильник. Если то, что рассказал ему Коксон, соответствовало действительности, и старая служанка была Элизабет Барнс, то она никоим образом не могла подписать завещание 7 июля 2005 года. Но была ли это Элизабет Барнс? Это могла быть любая женщина из деревни, помогавшая в Каменном коттедже. С помощью Робина Бойтона они могли бы отыскать ее след. Но Бойтон мертв.

Шел четвертый час утра, а сна – ни в одном глазу. На душе у Дэлглиша было неспокойно. То, что помнил Коксон о седьмом июля, всего лишь свидетельство с чужих слов, а Элизабет Барнс и Робин Бойтон теперь мертвы. Вряд ли есть шанс разыскать приятельницу, у которой останавливалась горничная, и тем более – такси, на котором она туда приехала. Его теория о подлоге целиком основана на косвенных доказательствах. Адам терпеть не мог производить арест, если за ним не следовало обвинение в убийстве. Когда дело в суде проваливается, на обвиняемом остается пятно подозрения, а офицер полиции, расследовавший дело, приобретает репутацию человека, склонного совершать неразумные и преждевременные поступки. Неужели этот случай станет одним из таких разочаровывающих расследований, к сожалению, далеко не редких, когда личность убийцы известна, но недостаточность улик не позволяет произвести арест?

Примирившись наконец с мыслью, что на сон никакой надежды нет, он встал с кровати, натянул брюки и толстый свитер и обмотал шею шарфом. Может быть, быстрая ходьба по переулку утомит его настолько, что заставит снова улечься в постель и заснуть.

В полночь прошел короткий, но сильный ливень, воздух был не обжигающе холодным, а сладко пахнущим и свежим. Дэлглиш быстро шагал под высоким, усыпанным веснушками звезд небом, не слыша ничего, кроме звука собственных шагов. Вдруг, словно дурное предчувствие, он ощутил неожиданный порыв ветра. Ночь ожила: ветер шелестел в темных кустах живой изгороди, заставлял поскрипывать верхние ветви деревьев – и вдруг, породив смятение и суматоху, стих так же неожиданно, как налетел. Но теперь, приближаясь к Манору, Дэлглиш увидел вдалеке языки пламени. Кому могло прийти в голову разжечь костер в четвертом часу утра? Что-то горело посреди круга Камней. Бросившись бежать к пылающему огню, с колотящимся о ребра сердцем, он выхватил из кармана мобильник и вызвал Кейт и Бентона.

4

Она не стала заводить будильник на два тридцать, боясь, что, как бы поспешно она ни заглушила звонок, кто-то может его услышать и проснуться. Но в будильнике не было необходимости. Из года в год она была способна будить себя просто силой собственной воли, так же как была способна притвориться спящей настолько убедительно, что ее дыхание становилось неглубоким и она сама уже не очень четко понимала, бодрствует она или спит. Два тридцать – хорошее время. Полночь – час ведовства, великий час тайн и тайных обрядов. Но мир людей больше уже не засыпает в полночь. Если мистеру Чандлеру-Пауэллу не спалось, он вполне мог выйти во тьму, как раз после полуночи, но в два тридцать уже не станет выходить на прогулку. И те, кто встает раньше всех, тоже еще не выйдут из дома. Сожжение Мэри Кайти совершилось в три часа дня, 20 декабря, но дневное время не годилось для ее акта во искупление чужого греха, для последнего обряда идентификации, который заставит навсегда смолкнуть тревожный голос Мэри Кайти и даст ей покой. Три часа ночи – ничего другого не придумаешь. И Мэри Кайти поняла бы. Самое важное – отдать ей эту последнюю дань любви и уважения, воспроизвести настолько точно, насколько хватит смелости, те ужасные, последние мгновения ее жизни. 20 декабря – не только тот самый день, но, возможно, и ее последний шанс сделать это. Ведь может случиться, что миссис Рейнер заедет за ней уже завтра. Она готова к отъезду, ей надоело, что все ею командуют, будто она – самое незначительное существо в Маноре. А ведь она, если бы только они знали, обладает самой большой властью. Но скоро-скоро с работой прислуги будет покончено, она станет богатой, и людям станут платить за то, что они будут ее обслуживать. Но сначала надо сказать это последнее «прости», в последний раз поговорить с Мэри Кайти.

Просто здорово, что она все так заранее подготовила. После смерти Робина Бойтона полиция опечатала оба коттеджа. Было бы рискованно заходить в коттеджи после наступления темноты, и вообще невозможно выйти из Манора незаметно для охранников. Но она начала действовать, как только мисс Крессет сообщила ей, что в Розовый коттедж приедет гость в тот же день, когда мисс Грэдвин должна прибыть на операцию. Ее обязанностью было вымыть или пропылесосить полы в коттедже, вытереть пыль и протереть полиролем мебель, застелить свежим бельем постель. Все сложилось. Все было предназначено. У нее даже оказалась плетеная корзина на колесах, чтобы отвезти в коттедж чистое белье и увезти использованное в прачечную. В корзине были мыло для душа и умывальной и пластиковый мешок с моющими средствами для уборки. Она смогла использовать эту корзину, чтобы привезти обратно две сетки с растопкой из сарая Розового коттеджа, моток бельевой веревки, валявшейся в сарае, и две жестянки керосина, завернутые в газеты, – она всегда приносит с собой газеты и расстилает их на свежевымытом полу. Керосин, даже если нести его очень осторожно, ужасно сильно пахнет. Но где же она сможет спрятать жестянки в Маноре? Она решила положить их в два пластиковых мешка и, когда стемнеет, запрятать их в траве, под листьями, в канаве у ограды. Канава довольно глубокая, в ней жестянки никто не заметит, а пластиковые мешки уберегут их от влаги. Растопку и веревку она спокойно сможет запереть в свободном чемодане под кроватью у себя в комнате. Никто их там не найдет. Убирать комнату – ее обязанность, она за это отвечает, и постель она тоже сама застилает, а в Маноре все очень строго соблюдают твое право на личную жизнь.

Когда стрелки часов подошли к двум сорока, она была готова идти. Надела пальто потемнее, большой коробок спичек уже лежал в кармане, повязала на голову шарф. Медленно открыв дверь, она, едва осмеливаясь дышать, постояла минуту на пороге. Дом был тих. Сейчас, когда не было риска наткнуться на одного из охранников, патрулирующих Манор, она могла двигаться без опасений, что ее заметит чей-то бдительный глаз, услышит чье-то чуткое ухо. В центральной части дома спали только Бостоки, а ей не нужно было проходить мимо их двери. Неся в руках сетки с растопкой, с мотком веревки на плече, она тихо шла по коридору, осторожно переступая ногами, спустилась по боковой лестнице на первый этаж, подошла к западной двери. Как и раньше, ей пришлось встать на цыпочки, чтобы отодвинуть засов, и она делала это не торопясь, стараясь, чтобы скрежет металла не нарушил тишину дома. Затем, очень осторожно, она повернула ключ в замке, вышла во тьму и заперла за собой дверь.

Ночь показалась ей холодной, горели высокие звезды, воздух чуть светился, по неполному, но яркому диску луны порой пробегали пряди облаков. Вот стал подниматься ветер; он дул неровно, короткими порывами, словно выдохами. Она двигалась бесшумно, как привидение, по липовой аллее, перебегая от одного скрывающего ее ствола к другому. Однако по-настоящему она не боялась, что ее увидят. Западное крыло стояло темным, а никакие другие окна не выходили на липовую аллею. Когда она приблизилась к каменной ограде и выбеленные луной камни стали видны во всей красе, сильный порыв ветра расшевелил темную живую изгородь, заскрипев голыми ветвями кустов, а высокая трава позади круга Камней заволновалась, зашептала. Ей было жаль, что ветер так непостоянен. Она знала – он поможет огню, но его непредсказуемость могла стать опасной. Ведь это – акт в память, а не новое жертвоприношение. Ей надо быть осторожной, не позволить огню подойти слишком близко. Она лизнула палец и подняла его вверх – посмотреть, с какой стороны дует ветер. Затем прошла в середину круга Камней так тихо, будто опасалась, что кто-то скрывается за ними, и опустила мешки с хворостом у подножия срединного камня. Потом направилась к канаве.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы отыскать пластиковые мешки с канистрами: она почему-то решила, что оставила их ближе к камням, а плывущая в небе луна, перемежающиеся мгновения тьмы и света мешали ей ориентироваться. Она крадучись двигалась вдоль канавы, низко приседая, но ее руки натыкались лишь на травы да сорняки, на холодную слякоть и мелкий лед. Наконец она отыскала жестянки и отнесла их к растопке. Надо было захватить с собой нож – первая сетка оказалась затянута туже, чем она ожидала, и пришлось тянуть и дергать несколько минут, прежде чем горловина раскрылась и растопка высыпалась на землю.

Теперь она принялась раскладывать растопку кольцом посреди круга Камней. Его нельзя было выложить слишком далеко – иначе огненный круг остался бы незавершенным; нельзя было выложить его и слишком близко – огонь мог бы охватить и ее. Низко склоняясь, работая старательно и методично, она наконец построила кольцо, которое ее удовлетворило. Затем, отвернув крышечку первой керосиновой канистры, держа ее с особой осторожностью, она двинулась вдоль сложенного ею кольца, согнувшись вдвое и смачивая растопку керосином – палку за палкой. Обнаружила, что льет керосин слишком щедро, и стала более аккуратна со второй канистрой. Торопясь разжечь огонь и найдя, что хворост смочен керосином вполне достаточно, она использовала только половину второй канистры.

Взяв бельевую веревку, она привязала себя к срединному камню. Это оказалось сложнее, чем она ожидала, но в конце концов она выяснила, что самый лучший способ – это дважды обвить камень веревкой, переступить веревку, поднять ее вдоль тела и затянуть. Помогло то, что срединный камень, ее алтарь, был выше других, но более тонкий и гладкий. Покончив с этим, она завязала веревку впереди, на талии, оставив длинные концы болтаться. Достав из кармана спички, она с минуту постояла недвижимо, с закрытыми глазами. Ветер все дул порывами, но вдруг затих. Она сказала Мэри Кайти: «Это – ради тебя. Это – в память о тебе. Это – чтобы сказать тебе: я знаю, ты была невиновна. Меня увозят от тебя. Сегодня я навещаю тебя в последний раз. Поговори со мной». Но в эту ночь голос ей не ответил.

Она чиркнула спичкой и бросила ее к кольцу растопки, но порыв ветра задул огонек почти сразу, как только он загорелся. Она пыталась снова и снова, зажигая спички трясущимися руками. Она готова была разрыдаться. Ничего не выйдет. Ей придется подойти поближе к кольцу, а потом бегом броситься к жертвенному камню и снова себя к нему привязать. А что, если даже тогда огонь не загорится? Она смотрела вверх на аллею, огромные стволы старых лип становились все огромнее и смыкались, их верхние ветви сплетались меж собой и сливались друг с другом, рассекая на части лунный диск. Дорожка сузилась ущельем, а темное западное крыло растворилось в еще более густой тьме.

Теперь она могла слышать гул приближающейся деревенской толпы. Толкаясь, тесня друг друга, они двигались по сузившейся липовой аллее, их отдаленные голоса, поднимаясь до крика, били ей в уши. «Сжечь ведьму! Сжечь ведьму! Она отравила наших младенцев. Она убила Люси Бил. Сжечь ее! Сжечь ее!» И вот они уже у каменной ограды. Но не перелезают через нее, теснятся к ней, толпа нарастает, орущие рты раскрыты, похоже на ряд черепов, они выкрикивают в нее свою ненависть. И вдруг ор прекращается. От толпы отделяется фигура, перелезает через стену и приближается к ней. Знакомый голос произносит мягко, с ноткой упрека: «Как ты могла подумать, что я позволю тебе сделать это в одиночку? Мне было понятно, что ты ее никогда не подведешь. Но так, как ты это делаешь, ничего не получится. Я помогу. Я здесь. Я – твой Палач».

Но ведь она задумывала это совсем не так. Это должно было стать ее актом, только ее личным, одиноким актом. Но может быть, даже хорошо, что есть свидетель. И в конце-то концов – это совершенно особый свидетель, такой, который понимает, которому она вполне может доверять. Теперь, когда она владеет чьей-то чужой тайной, что дает ей власть и сделает ее богатой. Может, это правильно, что они должны быть вместе. Палач выбирает тонкую сухую ветку из кольца, приносит к камню и, загородив от ветра, зажигает. Поднимает высоко вверх и, придвинувшись к кольцу, швыряет посреди растопки. Тотчас же вспыхивает яркий огонь и бежит, словно живое существо, шипя и потрескивая, разбрызгивая кругом искры. Ночь ожила, и голоса по ту сторону ограды возносятся крещендо, а сама она испытывает миг необычайного торжества, словно прошлое – ее и Мэри Кайти, – сгорая, уносится прочь.

Палач приближается к ней. «Что такое? – удивляется она. – Почему эти руки такие бледно-розовые и так просвечивают? Хирургические перчатки? Зачем?» И вот эти руки берутся за болтающийся конец веревки и одним быстрым движением обвивают веревкой ее шею. Злой рывок – веревка затягивается. Она чувствует, как холодная жидкость плещет ей в лицо. Что-то выплескивают и на ее тело. Запах керосина усиливается, и она начинает задыхаться в его парах. Горячее дыхание Палача обжигает ее щеки, глаза, уставившиеся в ее глаза, похожи на мраморные шарики в красных прожилках. Радужки расширяются так, что уже не видно лица, не видно ничего, кроме ее собственного, отражающегося в них отчаяния. Она пытается крикнуть, но ей не хватает дыхания, не хватает голоса – их нет. Она пытается справиться с узлами у пояса, но ее руки бессильны. Почти теряя сознание, она беспомощно обвисает на кольцах веревки и ждет смерти: смерти Мэри Кайти. И вдруг она слышит какой-то звук, будто рыдание, а затем страшный крик. Это не может быть ее голос: ведь у нее нет голоса. Потом жестянку с керосином поднимают и швыряют в живую изгородь. Она видит огненную арку, изгородь моментально воспламеняется, языки огня рвутся в небо.

А она остается одна. В полуобмороке она хочет распутать веревку, затянутую вокруг шеи, но нет сил приподнять руки. Толпы уже нет. Огонь начинает угасать. Она повисает на своих путах, ноги у нее подгибаются, и она больше ничего не сознает.

Вдруг снова звучат голоса, сверкают электрические фонарики, слепя ей глаза. Кто-то перемахивает через ограду, мчится, чтобы ее схватить, перепрыгивает через угасающий костер. Ее обвивают сильные руки – руки мужчины, и она слышит его голос: «Все хорошо, Шарон. Ты в безопасности. Шарон, ты понимаешь? Ты в безопасности!»

5

Они услышали шум отъезжающей машины еще до того, как подбежали к Камням. Не было смысла в отчаянной попытке пуститься в безнадежную погоню. Важнее всего тогда была Шарон. А сейчас Дэлглиш сказал Кейт:

– Позаботьтесь здесь обо всем, хорошо? Снимите показания, как только Чандлер-Пауэлл найдет ее способной это сделать. Мы с Бентоном отправимся за мисс Уэстхолл.

Четверо охранников, потревоженные пламенем, старались справиться с горящей живой изгородью, которая, намокнув от недавнего дождя, быстро уступила их усилиям, обратившись в скопище обугленных сучков, испускающих клубы едкого дыма. Низкая туча, на время закрывшая луну, соскользнула с ее лика, и ночь наполнилась сиянием. Камни, засеребрившиеся в обманчивом лунном свете, сверкали, словно призрачные надгробия, а человеческие фигуры, в которых Дэлглиш узнал Хелину, Летти и Бостоков, стали похожи на бестелесные тени, исчезающие во тьме. Он смотрел, как Чандлер-Пауэлл, в своем длинном домашнем халате похожий на жреца, бок о бок с Флавией переносит Шарон через ограду, а затем и они исчезают в темноте липовой аллеи. Он сознавал, что кто-то остался рядом, и вот вдруг лицо Маркуса Уэстхолла выплыло к нему в лунном свете, словно отделившийся от тела образ – лицо мертвеца.

Подойдя к Маркусу, Дэлглиш спросил:

– Куда она могла скорее всего поехать? Нам нужно знать. Задержка ведь ничему не поможет.

Голос Маркуса, когда тот смог заговорить, звучал тихо и хрипло:

– Она поедет к морю. Она любит море. Поедет туда, где она любит плавать. К Киммериджской бухте.

Когда они бросились на пожар, Бентон едва успел натянуть брюки и толстый шерстяной свитер. Сейчас Дэлглиш спросил его:

– Вы помните номер машины Кэндаси Уэстхолл?

– Да, сэр.

– Свяжитесь с Дорсетским транспортным отделом. Они запустят розыск. Предложите им начать с Киммериджа. А мы поедем на «яге».

– Хорошо, сэр! – И Бентон бросился бежать со всех ног.

Но теперь Маркус обрел голос. Еле переставляя ноги, словно старик, он пошел за Дэлглишем, хрипло крича:

– Я с вами! Я еду с вами! Подождите меня!

– Вам нет смысла ехать. Рано или поздно ее найдут.

– Я должен ехать. Мне необходимо быть там, когда вы ее найдете.

Дэлглиш не стал тратить время на споры. Маркус Уэстхолл имел право быть с ними и мог оказаться полезным, указав нужный участок берега. Он сказал:

– Возьмите теплое пальто, только побыстрее.

Машина Дэлглиша была самой быстрой из всех, но скорость вряд ли имела теперь значение, да и вообще была невозможна на извилистой сельской дороге. Вероятнее всего, уже невозможно успеть добраться до моря, прежде чем Кэндаси Уэстхолл шагнет в смерть, если она задумала утопиться. И невозможно узнать, правду ли говорит ее брат, однако, вспомнив его страдальческое лицо, Дэлглиш решил, что, пожалуй, он говорил правду. Бентону понадобилось всего несколько минут, чтобы привести «ягуар» от Старого полицейского коттеджа, и он уже ждал Дэлглиша и Уэстхолла, когда те подошли к дороге. Ни слова не говоря, он открыл Маркусу заднюю дверь, затем сел рядом с ним. Очевидно, этот пассажир показался ему слишком непредсказуемым, чтобы можно было оставить его одного на заднем сиденье машины.

Пользуясь электрическим фонариком, Бентон справлялся с картой и указывал маршрут. В машине душно пахло керосином от одежды и рук Дэлглиша. Адам опустил стекло, и ночной воздух, холодный и душистый, заполнил его легкие. Узкие сельские дороги, то взбираясь вверх по склонам холмов, то опускаясь, разворачивались перед ними. По обеим сторонам вдаль простирался Дорсет, с его холмами и долинами, с маленькими деревушками, с каменными коттеджами. Движения на дорогах почти не было: стояла глухая ночь. Повсюду дома были темны.

Но вот Адам почувствовал, что изменился воздух: в нем появилась свежесть, пожалуй, больше ощущение, чем запах, но у него не могло быть сомнений – солоноватый привкус моря. Переулок сужался по мере того, как они спускались вниз через молчащую деревню и вскоре выехали на пристань Киммериджской бухты. Море перед ними искрилось под звездами и луной. Когда бы Дэлглиш ни оказывался близ моря, он чувствовал, что оно притягивает его, как зверя тянет к водопою. Здесь, вот уже бесчисленные века, с тех пор, как человек прямостоящий впервые встал на морском берегу, этот вечный, неизбывный шум, непрекращающийся, слепой и равнодушный, порождает столько самых разных чувств – и не в последнем счете, как сейчас у него самого, осознание преходящести человеческой жизни.

Все вместе они двинулись вдоль берега на восток, к пляжу под отвесным сланцевым утесом, темным силуэтом едва проступавшим во тьме; он поднимался отвесно вверх, черный как уголь, обрамленный у подножия растущей пучками травой и кустарником. Черные сланцевые плиты спускались к морю и уходили вглубь, словно дорога, мощенная омываемыми морем скалами. В лунном свете плиты блестели, как полированное черное дерево.

Они хрустели по гальке, освещая себе путь фонариками, водя их лучами по берегу и по дороге из черных сланцевых плит. Маркус Уэстхолл, всю поездку молчавший, теперь как-то оживился и шагал по прибрежной гальке, не чувствуя усталости. Они обогнули мыс и очутились у другого узкого пляжа, другого отрезка берега, усыпанного черными трещиноватыми глыбами. Им не удалось ничего найти.

Дальше идти было некуда. Отлогий берег закончился, путь преграждали утесы, нисходящие в море. Дэлглиш сказал:

– Ее здесь нет. Надо поискать на других участках берега.

Ему ответил хриплый голос Маркуса Уэстхолла, пытавшегося перекричать ритмичный грохот моря:

– Там она не плавает! Она сюда бы пришла. Она должна быть где-то здесь, в море.

Дэлглиш спокойно возразил:

– Мы возобновим поиски при дневном свете. Я думаю, здесь мы сейчас закончим.

Но Уэстхолл уже снова пробирался вперед по каменным плитам, опасно балансируя, пока не вышел к кромке прибоя. Там он остановился, силуэтом вырисовываясь на фоне горизонта. Взглянув друг на друга, Дэлглиш и Бентон двинулись к нему, осторожно перепрыгивая с одной омываемой прибоем плиты на другую. Уэстхолл не оборачивался. Море под испещренным звездами небом, низкие облака теперь приглушали сияние луны и звезд, казалось Дэлглишу безостановочно кипящим котлом грязной мыльной воды, которая вздымается пеной, заполняя расщелины между скалами. Прибой набегал мощно, и ему было видно, что брюки у Уэстхолла намокли, и как раз когда он встал рядом с ним, полногрудая волна неожиданно разбилась о ноги неподвижно стоявшего Маркуса, чуть не сбив их обоих со скалы. Дэлглиш подхватил его под руку, помогая удержаться на ногах, и проговорил тихо:

– Уйдем отсюда, ее здесь нет. Вы ничем не можете ей помочь.

Не промолвив ни слова, Уэстхолл позволил помочь ему перебраться через предательские сланцы, а потом поддался на мягкие уговоры сесть в машину.

Они проехали уже полпути к Манору, когда затрещало радио. Говорил К-Д Уоррен:

– Мы нашли машину, сэр. Она отъехала не дальше Бэготовой рощи, меньше чем полмили от Манора. Сейчас обыскиваем рощу, сэр.

– А машина открыта?

– Нет, сэр, заперта. И никаких признаков, что внутри что-то есть.

– Хорошо. Продолжайте. Я к вам присоединюсь.

Участвовать в таких поисках ему вовсе не хотелось. Раз она припарковала машину и не воспользовалась выхлопными газами, чтобы покончить с собой, то скорее всего речь могла идти о повешении. Повешение всегда его ужасало, и не только потому, что долгое время это был основной вид казни в Британии. Как бы милосердно эта казнь ни осуществлялась, всегда было что-то особенно унизительное и бесчеловечное в том, что человек вздергивает на виселицу другое человеческое существо. Он почти не сомневался, что Кэндаси Уэстхолл покончила с собой, но – Господи, прошу Тебя! – только не таким образом… Не оборачиваясь, он сказал Уэстхоллу:

– Дорсетская полиция нашла машину вашей сестры. Ее в машине нет. Я отвезу вас в Манор. Вам нужно обсушиться и переодеться. Теперь вам остается только ждать. Нет совершенно никакого смысла предпринимать что-то еще.

Ответа не последовало, но, когда им открыли ворота и они подъехали к главному входу, Уэстхолл позволил Бентону проводить себя в дом и передать в руки поджидавшей его Летти Френшам. Он пошел за ней, как послушный ребенок. Она отвела его в библиотеку, где у пылающего камина уже согревалась куча одеял и коврик, сбоку от камина стояло глубокое кресло, а на столике рядом с ним – виски и бренди. Летти сказала:

– Я думаю, вам станет лучше, если выпьете немного приготовленного Дином бульона. Он уже готов. А теперь снимайте-ка пиджак и брюки и завернитесь в одеяла. Сейчас я принесу ваши тапочки и халат.

Он тупо ответил:

– Они где-то там, в спальне.

– Я их найду.

Безропотно, как ребенок, он сделал все, как ему было сказано. Брюки, словно куча тряпок, испускали пар, валяясь перед камином, в котором плясали языки пламени. Маркус откинулся в кресле, чувствуя себя как человек, очнувшийся от наркоза и, к своему удивлению, обнаруживший, что способен двигаться, пытающийся примириться с тем, что он жив, однако стремящийся снова погрузиться в бессознательность, потому что тогда станет неощутима боль. Но он, по-видимому, заснул в кресле на несколько минут. Открыв глаза, он увидел рядом Летти. Она помогла ему влезть в халат и надеть тапочки. Перед ним возникла кружка с бульоном, горячим и очень крепким. Маркус обнаружил, что способен его выпить, но единственное, что он ощутил, был вкус хереса.

Через некоторое время – она все сидела с ним рядом в полном молчании – он сказал:

– Мне нужно вам что-то рассказать. Мне придется рассказать это Дэлглишу, но мне нужно высказать это сейчас. Необходимо сказать вам.

Маркус посмотрел ей в глаза и увидел в них настороженность, зарождающееся беспокойство по поводу того, что она может сейчас услышать. Он сказал:

– Я ничего не знаю об убийстве Роды Грэдвин, ничего – об убийстве Робина Бойтона. Дело не в этом. Но я солгал полицейским. Я не задержался тогда у Гринфилдов – я уехал к другу, к Эрику. У него квартира рядом с больницей Святой Анджелы, где он работает. Мне хотелось сообщить ему новость, что я еду работать в Африку. Я знал – это его расстроит, но должен был постараться сделать все, чтобы он меня понял.

– И он понял? – тихо спросила Летти.

– Нет, по-настоящему – не понял. Я все сам испортил, как это всегда со мной бывает.

Летти коснулась его руки:

– Я бы на вашем месте не стала тревожить полицейских этим сообщением, если только вы не чувствуете, что вам это необходимо или если вас не спросят. Сейчас это им уже не важно.

– Это важно мне.

Оба молчали. Потом Маркус сказал:

– А сейчас, пожалуйста, оставьте меня. Со мной уже все в порядке. Честное слово, в порядке. Мне надо побыть одному. Только дайте мне знать, когда ее найдут.

Он мог быть вполне уверен, что именно Летти способна понять, как ему необходимо, чтобы его оставили в покое, знал, что она не станет спорить. Она сказала только:

– Я приверну лампы. – Потом положила подушку на табуретку. – Откиньтесь на спинку кресла и положите ноги на подушку. Я вернусь через час. Постарайтесь поспать. – И она ушла.

Однако у него не было намерения спать. Со сном нужно было бороться. Существует лишь одно место, где ему следует находиться, если он не хочет сойти с ума. Ему надо подумать. Попытаться понять. Принять то, что – как подсказывает ему собственный разум – оказалось правдой. Ему следует быть там, где он может найти более глубокий покой и большую мудрость, чем среди этих мертвых книг и пустоглазых бюстов.

Он тихо вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь, прошел через Большой зал, сейчас погруженный в темноту, в дальнюю часть дома, мимо кухни, к боковой двери и вышел в сад. Он не ощущал ни резкого ветра, ни холода. Миновав старые конюшни, он прошел через регулярный сад и подошел к сложенной из камня часовне.

Когда он приблизился к часовне в занимающемся свете зари, он увидел на камнях перед дверью какую-то темную тень. Что-то было там пролито, что-то такое, чего там не должно было быть. Сбитый с толку, он опустился на колени и дрожащими пальцами потрогал это липкое что-то. Тогда он почувствовал запах и, подняв руки, увидел, что они покрыты кровью. Он подполз вперед на коленях и усилием воли заставил себя встать. Ему удалось поднять защелку. Но дверь оказалась заперта изнутри на засов. И тогда он понял. Он бился о дверь, рыдая, выкрикивая ее имя, пока силы его не оставили, и он снова опустился на колени, прижав окровавленные ладони к неподдающейся дубовой двери.

Там, двадцать минут спустя, поисковики и нашли Маркуса, все еще стоящего на коленях в крови его сестры.

6

И Кейт, и Бентон пробыли на дежурстве более четырнадцати часов, и, когда труп Кэндаси Уэстхолл наконец увезли, Дэлглиш приказал им отдохнуть два часа, поужинать пораньше и явиться к нему в Старый полицейский коттедж в восемь часов. Ни тот, ни другая в эти два часа так и не смогли заснуть. В постепенно темнеющей комнате, с окном, открытым в угасающий свет дня, Бентон неподвижно лежал, не в силах расслабиться, будто напряженные нервы и мускулы были каждую секунду готовы включиться в действие. Часы, прошедшие с того момента, когда их вызвал Дэлглиш и они впервые увидели пламя и услышали крики Шарон, теперь казались вечностью, в которой бесконечно долгое ожидание патологоанатома, фотографа, фургона-перевозки перемежалось моментами, запомнившимися так четко, будто они, словно слайды на экране, один за другим высвечивались у него в мозгу: мягкая бережность, с какой Чандлер-Пауэлл и сестра Холланд буквально переносили Шарон через каменную ограду и, поддерживая с обеих сторон, вели ее по липовой аллее; Маркус, одиноко стоящий на черной сланцевой плите, вглядываясь в серое, неустанно пульсирующее море; фотограф, мелкими шажками семенящий вокруг трупа, чтобы не наступить на кровь; хруст суставов, когда доктор Гленистер ломала мертвые пальцы один за другим, чтобы вынуть кассету, зажатую в руке Кэндаси Уэстхолл. Бентон лежал в постели, не сознавая усталости, чувствуя лишь боль в верхней части руки и плече, разбитых, когда он в последний раз бросился вышибать дверь часовни.

Вместе с Дэлглишем, упершись плечами, они пытались выдавить дубовую дверь, но засов не поддавался. Тогда Дэлглиш сказал:

– Мы с вами только мешаем друг другу. Попробуйте вы, Бентон, – с разбегу.

Он попробовал, не торопясь, выбрав направление так, чтобы не наступить на кровь. Отошел ярдов на пятнадцать. Первая попытка сотрясла дверь. На третий раз дверь распахнулась, прямо за ней лежал труп. Бентон сделал шаг в сторону, давая Дэлглишу и Кейт войти первыми.

Кэндаси Уэстхолл лежала, сжавшись в комочек, словно спящий ребенок, у правой руки валялся нож. На запястье был только один надрез, но глубокая рана зияла, точно раскрытый рот. В левой руке была зажата кассета.

Четкий образ разлетелся вдребезги от звона будильника, и тотчас же в дверь громко постучала Кейт. Бентон вскочил с постели. Через несколько минут оба были одеты и спустились вниз. Миссис Шепард поставила на стол шипящие свиные колбаски, печеные бобы, картофельное пюре и удалилась на кухню. Еда была не такой, какую она обычно готовила, но казалось, она поняла, что им сейчас нужнее всего съесть что-то горячее, дающее поддержку и успокоение. Оба были поражены тем, какими голодными оказались, и ели с жадностью, почти не разговаривая друг с другом. Потом вместе направились в Старый полицейский коттедж.

Проходя мимо Манора, Бентон заметил, что дом-фургон и машины охранников уже не стоят у главных ворот. В окнах дома сверкали огни, словно там шел праздник. Никто из обитателей Манора не произнес бы вслух это слово, но Бентон знал, что огромная тяжесть свалилась с души каждого из них: они наконец освободились от страха, от подозрений, от боязни, что правда так никогда и не выяснится. Конечно, арест одного из них был бы предпочтительнее, чем такая развязка, но арест означал бы продление неопределенности, перспективу судебного процесса, прогремевшего на всю страну, публичное шоу свидетельских показаний, вредоносную известность. Признание и последовавшее за ним самоубийство было рациональным и – каждый из них сможет это себе сказать – самым милосердным выходом для Кэндаси. Эту мысль они тоже не выскажут вслух, но Бентон, когда он вернулся с Маркусом в Манор, видел ее отражение на их лицах. Теперь они смогут просыпаться по утрам без того, чтобы их окутывало темное облако страха перед тем, чем грозит им новый день, смогут спать, не запирая двери спален, им не нужно будет обдумывать каждое слово. Завтра или послезавтра окончится пребывание полиции в их доме. Дэлглишу с группой еще придется вернуться в Дорсет на коронерское следствие, но сейчас им уже нечего больше делать в Маноре. И скучать о них никто не станет.

Были сделаны и заверены три копии пленки, записанной самоубийцей, а оригинал доставлен на хранение в дорсетское полицейское управление, чтобы он затем был представлен на коронерском следствии. Сейчас они втроем, всей группой, снова прослушают эту запись.

Кейт ясно видела, что Дэлглиш не спал. Камин был набит поленьями, весело плясали языки пламени, в доме, как обычно, пахло горящим деревом и свежесваренным кофе, однако вина на столе не было. Они сели за стол, Дэлглиш вставил в плеер кассету и нажал кнопку. Они были готовы услышать голос Кэндаси Уэстхолл, но голос звучал так ясно и так уверенно, что Кейт на мгновение показалось, что она здесь, в комнате, вместе с ними.

«Я обращаюсь к коммандеру Дэлглишу, понимая, что эту пленку затем передадут коронеру и любому лицу, законным образом заинтересованному в том, чтобы узнать правду. То, что я сейчас заявляю, является правдой, и я не думаю, что это вас удивит. Я уже более двадцати четырех часов назад поняла, что вы собираетесь меня арестовать. Мой план сжечь Шарон у ведьминого камня был моей последней отчаянной попыткой спастись от суда и пожизненного приговора, а также от всего, что было бы с этим связано для тех, кто мне дорог. И если бы я смогла убить Шарон, я оказалась бы в безопасности, несмотря на то что вы заподозрили правду. Ее сожжение выглядело бы как самоубийство невротической и одержимой убийцы, как самоубийство, которое я опоздала предотвратить. И каким образом удалось бы вам предъявить мне обвинение в убийстве Грэдвин с хотя бы малой толикой надежды на обвинительный приговор, когда среди подозреваемых находилась Шарон с ее криминальной историей?

О да, я знала. Я ведь была там, когда она явилась на собеседование, чтобы получить работу в Маноре. Флавия Холланд была со мной, но она сразу определила, что Шарон не подходит для работы с пациентами, и оставила меня решать, найдется ли ей место среди домашней прислуги. А нам в то время отчаянно не хватало работников. Она была нам нужна, кроме того, меня одолевало любопытство. Двадцатипятилетняя женщина, без мужа, без любовника, без родителей, очевидно – без биографии, без стремления занять иное место, чем самое низшее в иерархии домашних слуг? Тут должно было найтись какое-то объяснение. Смесь раздражающего желания угодить с периодическими молчаливыми уходами в себя, впечатление, что она чувствует себя как дома в официальной обстановке учреждения, что она привыкла к тому, что за ней наблюдают, что она как бы все время находится под надзором. Только одно преступление могло бы объяснить все эти особенности. В конце концов я узнала точно. Она сама мне сказала.

И была еще одна причина, почему Шарон должна была умереть. Она видела, как я уходила из Манора после того, как убила Роду Грэдвин. Теперь она, которая всегда должна была хранить свою тайну, узнала тайну другого человека. Я почувствовала, как она торжествует, как она довольна этим. И она рассказала мне о том, что собирается сделать у Камней, о своей последней дани уважения и любви Мэри Кайти, об акте памяти и прощания. Да и почему бы ей не рассказать мне об этом? Мы ведь обе убили, нас обеих связало это страшное преступление, опровергающее устоявшиеся представления общества. А потом, в самом конце, после того как я обвязала веревку вокруг ее шеи и облила всю ее керосином, я не смогла зажечь спичку. В тот миг я поняла, кем я стала.

Я мало что могу рассказать вам о смерти Роды Грэдвин. Самое простое объяснение – я убила ее, чтобы отомстить за смерть дорогого друга, Аннабел Скелтон; но простые объяснения никогда не открывают всей правды. Вправду ли в ту ночь я пошла к ней в палату, чтобы ее убить? Ведь я все-таки всерьез старалась отговорить Чандлера-Пауэлла от того, чтобы он принял ее на операцию в Манор. Потом я подумала, что нет, я хотела только напугать ее, привести в ужас, сказать ей правду о ней самой, заставить понять, что она уничтожила юную жизнь и огромный талант, что если Аннабел совершила плагиат всего лишь четырех страниц диалога и описаний, весь остальной роман был совершенно оригинален и прекрасно написан ею самой. Но когда я убрала руку с ее горла и поняла, что общения между нами никогда больше не будет, я почувствовала облегчение, освобождение, столько же физическое, сколько и психологическое. Казалось, что одним этим актом я смыла с себя всю вину, все отчаяние и все сожаления прошедших лет. В один опьяняющий миг все это умчалось прочь. И я до сих пор ощущаю какой-то след этого чувства освобождения.

Сейчас я верю, что, отправляясь к ней, я понимала, что собираюсь ее убить. Зачем же иначе я стала бы надевать хирургические перчатки, которые я потом разрезала в ванной комнате пустовавшей палаты? Я пряталась в этой палате после того, как вышла из Манора, как обычно, через главный вход, и вернулась позже через боковую дверь, открыв ее своим ключом до того, как Чандлер-Пауэлл запер ее на ночь, и на лифте поднялась в отделение для пациентов. Риска, что меня обнаружат, практически не было. Кому пришло бы в голову осматривать пустой номер в поисках проникшего туда чужака? После всего я спустилась на лифте, ожидая, что придется отодвигать засов на двери, но оказалось, что он не задвинут. Шарон вышла из дома раньше меня.

То, что я говорила после смерти Робина Бойтона, в основном соответствует действительности. Он придумал совершенно абсурдную теорию насчет того, что мы скрыли реальную дату смерти отца, заморозив его труп. Сомневаюсь, что он сам это придумал. Все шло от Роды Грэдвин, и они собирались расследовать это дело вместе. Потому-то, после более чем тридцати лет, она вдруг решила избавиться от шрама и предпочла оперироваться именно здесь. Потому-то Робин явился сюда и в ее первый приезд, и когда она приехала оперироваться. Конечно, их план был смехотворен, но существовало несколько фактов, из-за которых в него можно было бы поверить. Поэтому я поехала в Торонто – встретиться с Грейс Холмс: она была при моем отце, когда он умирал. Вторая причина моего визита к ней – выплатить ей единовременную сумму взамен пенсии, которую, как я чувствовала, она вполне заслужила. Я ничего не говорила брату о том, что собирались делать Грэдвин и Робин, у меня и так хватило бы доказательств, чтобы обвинить их обоих в шантаже, если они замышляли именно это. Но я решила вести свою игру до тех пор, пока Робин не увязнет окончательно, а тогда насладиться и его разочарованием, и собственным отмщением.

Я пригласила его встретиться со мной в старой кладовке. Крышка морозилки была опущена. Я спросила, как он предполагает договориться с нами, и он сказал, что, по его мнению, он имеет моральное право на треть семейного состояния. Если эта сумма будет ему выплачена, никаких претензий в будущем он предъявлять не станет. Я предупредила, что ему вряд ли удастся обнародовать сведения о том, что я фальсифицировала дату смерти отца без того, чтобы его самого не обвинили в шантаже. Он признал, что мы оба находимся друг у друга во власти. Я предложила сойтись на четверти состояния, с выдачей пяти тысяч фунтов сразу же – для начала. И сказала, что деньги – наличными, а не чеком – лежат в морозилке. Мне нужно было получить его отпечатки на крышке морозилки, а я знала, какой он жадный, и была уверена, что он не устоит перед соблазном. Возможно, у него возникли сомнения, но ему нужно было посмотреть. Мы вместе подошли к морозилке, и когда он открыл крышку, я неожиданно для него схватила его за ноги и опрокинула внутрь. Я – пловчиха, у меня развитые плечи и сильные руки, а он не был тяжеловесным мужчиной. Я захлопнула крышку и заперла защелку. И сразу почувствовала необычайное изнеможение, дышать стало тяжело, но ведь я не могла устать: опрокинуть его оказалось легко, словно он – ребенок. Я слышала какие-то звуки изнутри морозилки, крики, стук, приглушенные мольбы. Несколько минут я стояла, слушая, как он кричит. Потом прошла на кухню, приготовила себе чай. Звуки становились все слабее, и когда они совсем смолкли, я пошла в кладовку, чтобы его выпустить. Он был уже мертв. Мне хотелось только привести его в ужас, но теперь я думаю, пытаясь быть совершенно честной – только кто из нас вообще способен на это? – что я обрадовалась, когда нашла его мертвым.

Я не испытываю жалости ни к одной из моих жертв. Рода Грэдвин уничтожила истинный талант и причиняла боль и горе многим ранимым людям, а Робин Бойтон был настоящий овод, незначительное, немножко забавное ничтожество. Сомневаюсь, что о ком-то из них станут горевать или хотя бы скучать.

Вот и все, что я должна сказать. Хочу лишь ясно и четко добавить, что все, что я совершила, я делала одна. Я никому ничего не говорила, ни с кем не советовалась, ни у кого не просила помощи и никого не вовлекала ни в свои действия, ни в последующую ложь. Я умру без сожалений и без страха. Оставлю эту пленку там, где могу быть полностью уверена, что ее найдут. Шарон расскажет вам свой вариант этой истории, а правду вы и так уже подозревали. Надеюсь, у нее все сложится хорошо. Что до меня, у меня нет ни надежды, ни страха».

Дэлглиш выключил плеер. Все трое откинулись на спинки стульев. Кейт заметила, что дышит глубоко, словно приходя в себя после тяжкого испытания. Не говоря ни слова, Дэлглиш принес из кухни и поставил на стол кофеварку, а Бентон разлил кофе по трем чашкам и подвинул на середину стола сахар и молоко.

– Если учитывать то, что сообщил мне вчера вечером Коксон, чему в этом признании мы можем верить? – спросил Дэлглиш.

Подумав с минуту, Кейт ответила:

– Мы знаем, что она действительно убила мисс Грэдвин. Это доказывает хотя бы один факт: никому в Маноре не было сообщено, что мы обнаружили доказательство использования латексных перчаток, которые затем были разрезаны и спущены в унитаз. И смерть эта не была непреднамеренным убийством. Никто не пойдет к жертве, надев перчатки, если цель прихода – всего лишь напугать эту жертву. Кроме того, мы имеем нападение на Шарон. Это не могло быть притворством. Она собиралась ее убить.

– Разве? – возразил Дэлглиш. – Не уверен. Она убила и Роду Грэдвин, и Робина Бойтона и объяснила нам свои мотивы. Вопрос в том, поверят ли коронер и его коллегия присяжных, если он станет проводить следствие с присяжными, в истинность этих мотивов?

Теперь заговорил Бентон:

– Разве сейчас мотив будет иметь значение, сэр? Я хочу сказать, он имел бы, если бы дело слушалось в суде. Мотив нужен присяжным – и нам тоже. Но вы всегда говорили, что физические доказательства, неопровержимые факты, а не мотивы, решают дело. Мотив всегда остается загадочным. Мы не способны заглянуть в чужой ум. Кэндаси Уэстхолл привела нам свои мотивы. Они могут выглядеть неадекватными, но мотив убийства всегда кажется таким. Не вижу, как мы могли бы оспорить то, что она говорит.

– Я этого и не предлагаю, Бентон, во всяком случае, не предлагаю оспорить это официально. Она ведь сделала то, что по сути является предсмертным признанием, заслуживающим доверия, подтвержденным доказательствами. Главная трудность для меня лично – верить ее признанию или нет? Это наше расследование нельзя назвать особенно успешным. Оно уже закончено или скоро закончится – после коронерского следствия. Но осталось несколько странностей, связанных со смертью Робина Бойтона. Давайте-ка сначала послушаем ту часть пленки еще раз.

Бентон не устоял перед соблазном высказаться:

– Зачем ей надо было все это снова рассказывать? У нас уже есть ее показания о подозрениях Бойтона и о том, что она решила поводить его за нос.

– Похоже, ей надо было записать это на пленку, – сказала Кейт. – И она гораздо дольше описывает, как умер Бойтон, чем то, как умирала Грэдвин. Она что, пытается отвлечь внимание от чего-то более важного, чем нелепое подозрение Бойтона по поводу морозилки?

– Думаю, да, – ответил Дэлглиш. – Она делает решительно все, чтобы никто не заподозрил подлога. Поэтому ей было так важно, чтобы пленку обязательно нашли. Оставить ее в машине или на куче одежды на берегу означало бы рисковать, что пленка потеряется. Поэтому она умирает, зажав кассету в руке.

Бентон поднял глаза на Дэлглиша:

– Вы предполагаете оспорить ее признание, сэр?

– Какой в этом смысл, Бентон? У нас могут быть личные сомнения, наши собственные теории о мотивах, и они могут быть вполне рациональными, но их подтверждают лишь косвенные свидетельства, и ни одно из наших соображений доказать мы не сможем. Невозможно ни допросить мертвых, ни предъявить им обвинение. Вероятно, это самонадеянность – потребность выяснить правду.

– Нужно немалое мужество, чтобы умереть с ложью на устах, – заметил Бентон. – Впрочем, наверное, это вмешалось мое религиозное воспитание. Это со мной случается – в самое неподходящее время.

– У меня на завтра назначена та встреча с Филипом Кершо. Официально, при том, что мы получили пленку с предсмертным признанием самоубийцы, расследование закончено. Вы сможете быть свободны завтра, во второй половине дня.

Он не добавил: «И возможно, ко второй половине завтрашнего дня расследование закончится и для меня самого». Это дело вполне может оказаться для него последним. Он мог бы пожелать, чтобы оно закончилось иначе, но по крайней мере еще оставалась надежда, что оно закончится выяснением правды – настолько, насколько все, кроме Кэндаси Уэстхолл, могли надеяться ее выяснить.

7

В пятницу, к середине дня, Кейт и Бентон распрощались с обитателями Манора. Джордж Чандлер-Пауэлл собрал всех вместе в библиотеке, и все обменялись рукопожатиями с полицейскими, кто-то бормотал себе под нос какие-то прощальные слова, кто-то произносил их четко и ясно, с разной степенью искренности, – во всяком случае, Кейт воспринимала это именно так. Она понимала, не испытывая неприязни, что с их отъездом атмосфера Манора покажется всем им заново очистившейся. Скорее всего это групповое прощание было устроено мистером Чандлером-Пауэллом для того, чтобы проявление необходимой вежливости прошло без излишней суеты. Гораздо более тепло они попрощались с хозяевами Вистерия-Хауса, где Шепарды обошлись с ними, как если бы они были их частыми и желанными постояльцами. Во время любого расследования встречались места и люди, которые надолго оставались счастливым воспоминанием, и для Кейт Шепарды и их Вистерия-Хаус оказались как раз такими. Она знала, что Дэлглиш часть завтрашнего утра будет занят беседой с сотрудником коронера и прощанием с начальником дорсетской полиции, которому он обязательно выразит свою благодарность за помощь и сотрудничество, оказанные дорсетскими полицейскими, особенно К.-Д. Уорреном. Потом он собирается поехать в Борнмут – беседовать с Филипом Кершо. Он уже официально попрощался с мистером Чандлером-Пауэллом и обитателями Манора, но ему придется вернуться в Старый полицейский коттедж – забрать свои вещи. А сейчас Кейт попросила Бентона остановиться там и подождать в машине, чтобы она смогла убедиться, что дорсетская полиция забрала оттуда все свое оборудование. Кейт не сомневалась, что ей не придется проверять, все ли чисто на кухне, а поднявшись наверх, увидела, что с кровати все снято и постельное белье аккуратно сложено. В те многие годы, что они с Дэлглишем работали вместе, она каждый раз испытывала укол ностальгического сожаления, когда заканчивалось очередное расследование и то место, где они собирались и сидели, беседуя, по вечерам, в конце концов оказывалось покинутым. Каким бы кратким ни было их пребывание там, для Кейт оно всегда становилось символом домашнего тепла. Дорожная сумка Дэлглиша стояла внизу, уже упакованная, и Кейт поняла, что следственный чемоданчик должен быть с ним, в машине. Единственным оставшимся предметом оборудования, который следовало увезти, был компьютер, и, поддавшись порыву, она ввела свой пароль. На экране высветилось единственное послание – e-mail:

«Дорогая Кейт, e-mail – неподобающее средство для того, чтобы выразить что-то особенно важное, но мне нужна уверенность, что ты это послание получишь и, если отвергнешь, оно будет не таким долгохранящимся, как обычное письмо. Последние полгода я прожил монахом, чтобы кое-что доказать себе самому, и теперь знаю, что ты была права. Жизнь слишком драгоценна и слишком коротка, чтобы тратить ее на людей, которые нам безразличны, и, более того, слишком драгоценна, чтобы перестать верить в любовь. Есть две вещи, которые я хочу тебе сказать и которые не сказал тебе, когда ты со мной простилась, потому что тогда они прозвучали бы как оправдание. Думаю, на самом деле это оно и есть, но мне надо, чтобы ты об этом знала. Девушка, с которой ты меня видела, была первой и последней с того времени, как мы стали любовниками. Ты знаешь – я никогда тебе не лгу.

Постели в монастыре ужасно жесткие, и спать в них одиноко, и еда тоже ужасная.

С любовью, Пьер».

Кейт посидела с минуту в полной тишине; вероятно, минута эта длилась дольше, чем она думала, потому что тишину нарушил настойчивый гудок машины Бентона. Но ей понадобилось задержаться не более чем на секунду. Улыбаясь, она напечатала ответ:

«Послание получено и понято. Расследование закончено, хотя не очень удачно. Буду в Уоппинге к семи. Почему бы не распрощаться с аббатом и не вернуться домой?

Кейт».

8

Хантингтон-Лодж стоял на высоком утесе примерно в трех милях к западу от Борнмута. Подъехать к нему можно было по недлинной въездной аллее, вьющейся среди огромных кедров и кустов рододендрона и подходящей прямо к внушительному, с колоннами, главному входу. В целом приятных пропорций здание было испорчено современной пристройкой в стиле модерн и, слева, обширной стоянкой для машин. Большая забота была проявлена, чтобы не расстраивать посетителей такими выражениями, как «интернат для престарелых», «для удалившихся на покой», «инвалидный», «приют». Бронзовая доска, ярко начищенная и скромно укрепленная на стене сбоку от чугунных ворот, просто указывала название этого дома. На звук дверного звонка быстро вышел слуга в короткой белой куртке, который подвел Дэлглиша к столу администратора в противоположном конце вестибюля. Там седовласая женщина, с безупречной прической, в костюме-двойке и в жемчугах, нашла его имя в книге ожидаемых посетителей и сообщила, что мистер Кершо ждет его и что он находится в комнате на втором этаже, которая называется «Вид на море». Что предпочитает мистер Дэлглиш – пройти туда по лестнице или подняться на лифте? Чарлз проводит его наверх.

Выбрав лестницу, Дэлглиш последовал за молодым человеком, открывшим ему дверь, по широким ступеням красного дерева. Стены лестничной клетки и коридора над ней были увешаны акварелями, гравюрами и парой литографий, а на небольших столиках у стен располагались вазы с цветами и тщательно расставленные фарфоровые безделушки, в большинстве своем слащаво сентиментальные. Все в Хантингтон-Лодже, с его безупречной чистотой, выглядело безличным и – с точки зрения Дэлглиша – угнетающим. Любое учреждение, отделявшее людей друг от друга, каким бы необходимым и доброжелательным такое отделение ни представлялось, порождало у него чувство неловкости, которое он мог объяснить себе воспоминаниями о давних днях, проведенных в подготовительной школе-пансионе.

Его провожатому не понадобилось стучать в дверь «Вида на море». Ее открыл Филип Кершо, опиравшийся на костыль и уже поджидавший Дэлглиша. Чарлз незаметно удалился. Кершо пожал Дэлглишу руку и отступил в сторону, сказав:

– Проходите, пожалуйста. Вы приехали, разумеется, поговорить о смерти Кэндаси Уэстхолл. Мне не показали ее признание, но Маркус звонил в нашу контору в Пуле, и мой брат позвонил мне сюда. Очень любезно, что вы договорились со мной о приезде заранее. С приближением смерти человек утрачивает вкус к сюрпризам. Сам я обычно сижу в этом кресле у камина. Если вам не трудно пододвинуть сюда второе кресло, думаю, вы найдете его довольно удобным.

Они уселись, и Дэлглиш положил портфель на столик между ними. Ему подумалось, что Филипа Кершо до времени состарила болезнь. Редкие волосы были тщательно зачесаны на голове, отмеченной многими шрамами – возможно, следами давних падений. Желтоватая кожа обтягивала острые кости лица, которое когда-то, видимо, было красивым, но сейчас все было покрыто пятнышками и исчерчено морщинами, словно иероглифами, нанесенными возрастом. Он был одет очень тщательно, будто пожилой жених, но морщинистая шея поднималась из белоснежного воротничка, который был по меньшей мере на размер больше, чем нужно. Он выглядел легкоранимым и вызывал жалость, но его рукопожатие оказалось крепким, хотя рука была холодна, а когда он говорил, его низкий голос звучал негромко, но предложения он строил четко и без видимого труда.

Ни размеры комнаты, ни качество и разнообразие не подходящих друг к другу предметов меблировки не могли скрыть того факта, что это – палата больного. Справа от окон, у стены, стояли односпальная кровать и ширма, которая, если смотреть от двери, не полностью скрывала кислородный баллон и шкафчик для лекарств. Близ кровати – дверь, что, должно быть, ведет, как догадался Дэлглиш, в ванную комнату. Открыта была только одна верхняя фрамуга окна, но в комнате ничем не пахло, воздух был чист и свеж, не ощущалось ни намека на больничные запахи. Такая стерильность показалась Дэлглишу еще более неприятной, чем запах дезинфицирующих средств. В камине не горел огонь, что было неудивительно для палаты пациента, нетвердо держащегося на ногах, однако в комнате было тепло, даже слишком. Очевидно, центральное отопление включено на полную мощность. Но пустой камин выглядел безрадостно; на каминной полке виднелась лишь одна фигурка: дама в кринолине и шляпке-капоре, несообразно наряду держащая в руке садовую тяпку. Дэлглиш сомневался, что эта безделушка – выбор самого Кершо. Но ведь бывали и гораздо худшие комнаты, в которых приходилось переживать домашний арест или что-то ему подобное. Единственным предметом обстановки, какой, по мысли Дэлглиша, Кершо мог привезти сюда с собой, был длинный дубовый книжный шкаф, так туго набитый книгами, что казалось, тома просто склеены вместе.

Взглянув в окно, Дэлглиш произнес:

– У вас отсюда вид весьма впечатляющий.

– Да, действительно. Как мне часто напоминают, мне очень повезло, что я получил эту комнату. Повезло и в том, что я могу позволить себе жить в этом месте. В отличие от многих других инвалидных домов здесь любезно соглашаются заботиться о тебе, если понадобится, до самой смерти. Вероятно, вам захочется получше рассмотреть этот вид.

Предложение было необычным, но Дэлглиш последовал за Кершо, который с трудом прошел к эркеру, где, помимо главного окна, было еще два по обе его стороны, и все вместе они открывали глазам панораму Английского канала.[35] Утро было серым, с редкими и какими-то судорожными проблесками солнечного света; горизонт виделся плохо, едва различимой линией между морем и небом. Под окнами оказался вымощенный каменными плитами дворик – патио – с тремя деревянными скамьями по краю, на равном удалении друг от друга. За ними земля круто обрывалась вниз, к морю, футов на семьдесят, в хаотическом сплетении деревьев и кустов, одетых густой, плотной и блестящей вечнозеленой листвой. Там, где кусты были реже, Дэлглиш мог разглядеть сквозь листву редких гуляющих по прогулочной набережной, движущихся бесшумно, словно сменяющие друг друга тени.

Кершо сказал:

– Я могу смотреть на этот вид только стоя, а для меня теперь это связано с некоторым напряжением сил. Мне стали слишком хорошо знакомы смены времен года, небо, море, деревья, некоторые кусты. Человеческая жизнь идет ниже меня, до нее не дотянуться. Раз у меня нет желания интересоваться вон теми почти невидимыми фигурами, отчего же я огорчаюсь, что лишен общения с людьми, ради приглашения которых ничего не предпринимаю и которые мне были бы скорее всего неприятны? Мои коллеги – гости Хантингтон-Лоджа… мы тут не называем друг друга пациентами… давно истощили запас тем, какие им интересно обсуждать: еда, погода, обслуга, вчерашняя программа по телевизору и раздражающие слабости то кого-то одного, то другого. Большая ошибка – дожить до тех пор, когда начинаешь приветствовать свет нового дня не с облегчением – и уж точно не с радостью, но с чувством разочарования, а иногда и с сожалением, близким к отчаянию. Я пока еще не вполне достиг этой стадии, но это не за горами. Я упоминаю о смерти не для того, чтобы ввести мрачную ноту в нашу беседу или – Боже упаси! – вызвать жалость к себе. Но будет лучше, прежде чем мы начнем разговор, правильно понять, как обстоят дела. Мы с вами, мистер Дэлглиш, неминуемо станем смотреть на вещи по-разному. Но вы приехали вовсе не обсуждать вид из моего окна. Может быть, перейдем к делу?

Дэлглиш открыл портфель и положил на стол копию завещания Перегрина Уэстхолла, полученную Робином Бойтоном.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились принять меня, – сказал он. – Пожалуйста, скажите, если я вас утомляю.

– Я думаю, вы вряд ли сможете меня утомить, коммандер, или даже невыносимо наскучить мне, – ответил ему Кершо.

Он впервые обратился к гостю, назвав его чин.

– Я так понимаю, – произнес Дэлглиш, – что вы действовали в интересах семьи Уэстхолл как при составлении завещания деда, так и при составлении завещания отца?

– Не я, а наша семейная фирма. С тех пор как я поступил сюда одиннадцать месяцев назад, рутинную работу ведет мой младший брат, в нашей конторе в Пуле. Тем не менее он держал меня в курсе дела.

– Значит, вы не присутствовали ни при составлении этого завещания, ни при его подписании?

– Никто из партнеров нашей фирмы там не присутствовал. Нам не прислали его копию, когда оно было составлено, и ни мы, ни члены семьи не знали о его существовании до тех пор, пока, три дня спустя после смерти Перегрина Уэстхолла, его не обнаружила Кэндаси Уэстхолл в запертом ящике шкафчика, стоявшего в спальне ее отца, где старик хранил секретные документы. Как вам, вероятно, говорили, Перегрин Уэстхолл имел обыкновение писать и переписывать свои завещания, когда находился в том же доме для престарелых, что и его покойный отец, – в основном это были кодицилы, то есть дополнительные распоряжения к завещаниям, написанные его собственной рукой и заверенные медсестрами. Казалось, он получает такое же удовольствие от их составления, как и от их уничтожения. Мне представляется, что такая его деятельность имела целью создать у семьи впечатление, что он властен в любой момент изменить свое решение.

– Так завещание не было спрятано?

– По всей вероятности, нет. Кэндаси сказала, что нашла запечатанный конверт в ящике шкафчика, в спальне, ключ к нему ее отец держал у себя под подушкой.

– А в то время, когда это завещание было подписано, ее отец еще мог без чужой помощи встать с постели, чтобы положить конверт в ящик? – спросил Дэлглиш.

– Должно быть, мог, если только не попросил кого-то из слуг или посетителей положить его туда. Никто из их семьи, никто из их прислуги не говорил, что знал об этом конверте. Разумеется, мы даже представления не имеем, когда завещание было на самом деле положено в ящик. Это могло быть вскоре после того, как его составили, а тогда Перегрин Уэстхолл вполне мог передвигаться без чужой помощи.

– Кому был адресован конверт?

– Конверт нам не был представлен. Кэндаси сказала, что сразу его выбросила.

– Но вам прислали копию завещания?

– Да, мой брат прислал ее мне. Он знает, что меня интересует все, что касается моих старых клиентов. Возможно, он хочет, чтобы я чувствовал, что все еще занимаюсь нашим общим делом. Наш разговор превращается почти в перекрестный допрос. Пожалуйста, не думайте, что я возражаю против этого, коммандер. Просто прошло довольно много времени с тех пор, как моим мозгам приходилось работать.

– А когда вы увидели завещание, у вас не возникло сомнений в его достоверности?

– Никаких. И сейчас у меня их тоже нет. Откуда бы им взяться? Я полагаю, вам известно, что собственноручно написанное завещание имеет такую же законную силу, как любое другое, при условии, что оно подписано, датировано и заверено, и никто, знакомый с почерком Перегрина Уэстхолла, не мог бы усомниться, что именно он написал это завещание. Условия абсолютно те же, что в его предыдущем завещании, не в том, что непосредственно предваряло этот текст, но в том, что было отпечатано у меня в конторе в 1995 году. Я затем привез его к нему в дом, где он тогда жил, и оно было заверено двумя моими служащими, которые приехали со мной специально для этой цели. Условия я считаю в высшей степени разумными. За исключением библиотеки, которую он оставил своему колледжу, если колледж захочет ею воспользоваться, а в ином случае ее следовало продать, все, чем он владел, он оставил в равных долях сыну и дочери – Кэндаси. Так что в этом он проявил справедливость к презираемому полу. Я все-таки мог влиять на него, пока активно занимался адвокатской практикой. И использовал свое влияние в этом смысле.

– А существовало ли еще какое-то завещание, предварявшее то, что было теперь утверждено Высоким судом?

– Да, оно было составлено за месяц до того, как Перегрин Уэстхолл покинул инвалидный дом и переехал в Каменный коттедж, к Кэндаси и Маркусу. Вы вполне можете с ним познакомиться. Оно тоже написано от руки. Оно даст вам возможность сравнить почерк. Будьте добры, отоприте бюро и поднимите крышку. Вы увидите там черный ящик с документами. Это единственный ящик, который я решил привезти сюда. Вероятно, он понадобился мне как талисман, гарантирующий, что когда-нибудь я снова смогу работать.

Длинными деформированными пальцами он извлек из внутреннего кармана ключи и подал Дэлглишу. Тот принес к камину ящик с документами и поставил на стол перед поверенным. Ключом, висевшим на том же кольце, но поменьше размером, Кершо отпер ящик и сказал:

– Здесь, как вы увидите, он отменяет свое предыдущее завещание и оставляет половину состояния своему племяннику, Робину Бойтону, а другую половину делит в равных долях между Маркусом и Кэндаси. Если вы сравните почерк на обоих документах, думаю, вы согласитесь, что это одна и та же рука.

Как и в более позднем завещании, почерк был твердый, написанные черными чернилами буквы – на удивление четкие для старого человека, высокие, с толстыми, идущими вниз линиями, и тонкими, направленными вверх. Дэлглиш спросил:

– Разумеется, ни вы сами и никто из партнеров вашей фирмы не сообщили Робину Бойтону об этой блестящей перспективе?

– Это стало бы серьезной профессиональной ошибкой. Насколько мне известно, он ничего не знал об этом и никогда не наводил справок.

– И даже если бы знал, вряд ли мог бы опротестовать завещание, раз оно утверждено Высоким судом?

– Предполагаю, что и вы не сможете, коммандер. – Помолчав немного, Кершо продолжал: – Я согласился подвергнуться вашему опросу, а теперь хочу задать один вопрос вам. Вы полностью удовлетворены утверждением, что Кэндаси Уэстхолл убила Роду Грэдвин и Робина Бойтона, а затем пыталась убить Шарон Бейтман?

– Я отвечу «да» на первую часть вашего вопроса. Я верю не всему признанию целиком, но оно правдиво в одном отношении. Кэндаси Уэстхолл действительно убила мисс Грэдвин, и смерть мистера Бойтона произошла по ее вине. Она призналась, что собиралась убить Шарон Бейтман. Но к этому времени она, должно быть, уже приняла решение покончить с собой. Раз она заподозрила, что я узнал правду о последнем завещании, она не могла пойти на перекрестный допрос в суде.

– Правду о последнем завещании, – повторил Филип Кершо. – Я так и думал, что мы к этому подойдем. Но знаете ли вы правду? И даже если знаете, устоят ли ваши показания в суде? Если бы Кэндаси осталась жива и ее обвинили в подлоге, в том, что она подделала подписи отца и двух свидетельниц, при том, что Робин Бойтон умер, правовые осложнения вокруг завещания были бы весьма тяжелыми. Жаль, что я не смогу обсудить некоторые из них с коллегами.

Он, казалось, даже оживился, впервые с тех пор, как Дэлглиш вошел к нему в комнату. Дэлглиш спросил:

– А что бы вы показали под клятвой?

– По поводу завещания? Я сказал бы, что счел его имеющим законную силу, что у меня не возникло подозрений по поводу подписей как завещателя, так и свидетельниц. Сравните почерк на этих двух завещаниях. Разве здесь можно усомниться, что это одна и та же рука? Коммандер, вы ничего не сможете сделать, да ничего делать и не надо. Это завещание могло бы быть оспорено только Робином Бойтоном, а Бойтон мертв. Ни вы, ни Столичная полиция не можете иметь locus standi[36] в этом деле. Вы получили признание. Вы получили своего убийцу. Дело закрыто. Деньги были завещаны двум людям, имевшим более всего прав на их получение.

– Я могу согласиться, – сказал Дэлглиш, – что, раз имеется признание, делать, разумно говоря, больше нечего. Но мне не нравится бросать расследование неоконченным. Мне необходимо знать, прав ли я, необходимо понять. Вы мне очень помогли. Теперь я знаю правду, насколько ее вообще можно знать, и думаю, что понял, почему Кэндаси Уэстхолл это сделала. Или стремиться к этому – самонадеянность?

– Знать правду и понимать ее? Да, коммандер, при всем моем уважении к вам, я полагаю, что это – самонадеянность. Это самонадеянно и, вероятно, неуместно. Как жадно мы копаемся в жизни знаменитых покойников, будто квохчущие куры, склевывая по зернышку каждую сплетню и каждый скандал. А теперь я опять спрошу вас кое о чем, коммандер. Готовы ли вы нарушить закон, если тем самым вы могли бы восстановить справедливость, исправив зло, или принести добро человеку, которого любите?

– Я уклонюсь от прямого ответа, – сказал Дэлглиш, – но ваш вопрос гипотетичен. Это должно зависеть от важности и обоснованности закона, который я стану нарушать, и от того, окажется ли то добро, которое я хочу принести мифическому любимому человеку, а на деле – человеческому обществу, по моему мнению, значительнее, чем тот вред, который я причиню, нарушив закон. Если говорить о некоторых нарушениях закона, таких преступлениях, как, например, убийство или изнасилование, как можно было бы на это пойти? Ваш вопрос нельзя рассматривать абстрактно. Я ведь полицейский, а не моралист-теолог или эксперт в области этики.

– Ох, коммандер, разумеется, вы эксперт. Со смертью учения, которое Сидни Смит[37] называл рациональной религией, и при том, что сторонники того, что осталось, постоянно отправляют нам такие неопределенные и сбивающие с толку послания, всем цивилизованным людям приходится быть экспертами в области этики. Мы должны с углубленным вниманием разрабатывать наш собственный путь к спасению, основанный на том, во что мы верим сами. Так что скажите мне, есть ли такие обстоятельства, которые заставят вас нарушить закон ради блага любимого человека?

– Блага – в каком смысле?

– В любом, в котором оно может быть принесено. Чтобы удовлетворить потребность. Чтобы выразить протест. Чтобы восстановить справедливость. Чтобы исправить зло.

– Тогда, если формулировать это в таком общем виде, ответ должен быть – да, – сказал Дэлглиш. – Я мог бы представить себе, что способен помочь женщине, которую люблю, более милосердно уйти из жизни, если бы она вдруг оказалась, по выражению Шекспира, распята на дыбе нашего бесчувственного мира, где каждый вдох несет с собою боль. Надеюсь, мне никогда не придется делать ничего подобного. Но поскольку вы задаете мне этот вопрос, я отвечаю – да, я могу представить себе, что нарушу закон ради блага того, кого люблю. Я не так уверен насчет восстановления справедливости или, иначе говоря, исправления зла. Это предполагает, что у меня хватит мудрости решить, что на самом деле есть зло и что есть добро, хватит и смирения, чтобы поразмыслить о том, улучшит ли положение вещей совершенный мной поступок или ухудшит. А теперь я хотел бы задать вопрос вам. Простите, если он покажется вам неуместным. Не могло ли случиться так, что для вас любимым человеком была Кэндаси Уэстхолл?

Кершо, схватившись за костыль, с трудом поднялся на ноги и прошел к эркеру. Там он остановился и несколько мгновений смотрел в окно, словно за ним открывался мир, где такие вопросы никогда не задаются, а если бы задавались, то не требовали бы ответа. Дэлглиш ждал. Затем Кершо двинулся обратно, и Дэлглиш смотрел, как он, словно человек, впервые учащийся ходить, неверными шагами преодолевает расстояние до своего кресла.

– Я собираюсь рассказать вам о том, – произнес он, – о чем никогда не говорил ни единому человеку и никогда не скажу. Я это делаю потому, что уверен – вы сохраните эту тайну. И вероятно, наступает такое время, когда твоя тайна превращается в тяжкое бремя, которое тебе необходимо переложить на другие плечи, как будто сам факт, что кто-то еще знает твой секрет и участвует в его сохранении, каким-то образом делает твое бремя легче. Думаю, именно поэтому верующие ходят на исповедь. Каким необычайным ритуальным очищением такая исповедь, должно быть, становится! Тем не менее для меня этот путь закрыт, и я не предполагаю заменить неверие, длившееся всю мою жизнь, тем, что для меня стало бы всего лишь иллюзорным утешением в ее конце. Так что я расскажу об этом именно вам. Моя тайна не станет для вас бременем, не причинит вам горя, и говорить я стану не с Адамом Дэлглишем – детективом, а с Адамом Дэлглишем – поэтом.

– В настоящий момент между ними нет различия, – ответил Дэлглиш.

– В вашем сознании – возможно, – возразил Кершо. – В моем оно все-таки, видимо, существует, коммандер. Есть еще одна причина, не очень похвальная – но, вообще-то говоря, какую причину можно считать похвальной? Я могу признаться вам, какое удовольствие доставляет мне разговор с цивилизованным человеком на тему, не касающуюся состояния моего здоровья. Первое и последнее, о чем спрашивают люди из здешнего персонала и навещающие меня гости, это – как я себя чувствую. Именно так меня теперь определяют – через болезнь, через ее смертельность. Вы, несомненно, испытываете затруднения в том, чтобы оставаться вежливым, когда вас расспрашивают о ваших стихах.

– Я пытаюсь быть любезным, поскольку люди таким образом проявляют свою доброжелательность, но я терпеть этого не могу, и это мне нелегко дается.

– Что ж, тогда я не стану касаться ваших стихов, если вы не будете касаться моей печени.

Он засмеялся, тонким, коротким, словно резкий выдох, смехом, тотчас же прекратившимся. Смех прозвучал как вскрик боли. Дэлглиш ждал, ничего не говоря. Казалось, Кершо собирается с силами, располагая свое исхудавшее до костей тело поудобнее в глубоком кресле. Наконец он заговорил:

– По сути, это вполне банальная история. Такое случается часто и повсюду. В ней нет ничего необычного или интересного ни для кого, кроме тех, кого она касается. Двадцать пять лет назад, когда мне было тридцать восемь, а Кэндаси – восемнадцать, она родила от меня ребенка. Я тогда только стал партнером в нашей фирме, и мне было поручено вести дела Перегрина Уэстхолла. Они были не слишком трудоемкими, не слишком интересными, но я часто посещал их большой дом в Котсуолдсе, где в то время жила его семья, чтобы знать, что там происходит. Хрупкая, миловидная жена, превратившая свою болезнь в способ защититься от мужа, молчаливая, запуганная дочь, погруженный в себя младший сын. Мне представляется, что в то время я воображал себя человеком, которого интересуют люди, человеком, чутким к их переживаниям. Возможно, я таким и был. А когда я говорю, что Кэндаси была запугана, я вовсе не хочу сказать, что ее отец ругал или бил ее. У него имелось только одно оружие, и притом смертельное, – его язык. Сомневаюсь, что он хоть когда-нибудь прикоснулся к Кэндаси, и, уж конечно, никогда – с нежностью. Он просто не терпел женщин. Кэндаси стала для него разочарованием с момента своего рождения. Мне не хотелось бы создать у вас впечатление, что Перегрин Уэстхолл был осознанно жесток. Я знал его как выдающегося ученого. И я его не боялся. Я мог с ним разговаривать, а Кэндаси не могла. Он испытывал бы к ней уважение, если бы она смогла ему противостоять. Он ненавидел слепое подчинение. И разумеется, он лучше бы относился к ней, если бы она была хороша собой. Разве так не всегда бывает с дочерьми?

– Очень трудно противостоять человеку, если ты боишься его с раннего детства, – возразил Дэлглиш.

Не подав виду, что услышал это замечание, Кершо продолжал:

– Наши отношения – я говорю вовсе не о любовной интрижке – возникли, когда я был в книжном магазине Блекуэлла, в Оксфорде, и увидел там Кэндаси. Она приехала на осенний семестр, начинающийся в Михайлов день, 29 сентября. Ей явно очень хотелось поговорить, что было на нее не похоже, и я пригласил ее выпить со мной кофе. В отсутствие отца она, казалось, просто оживала. Она говорила – я слушал. Мы договорились снова встретиться, и у меня вошло в привычку приезжать в Оксфорд, когда там была Кэндаси, и приглашать ее на ленч где-нибудь за городом. Оба мы были энергичными ходоками, и я стал с нетерпением ждать этих осенних встреч и совместных поездок в Котсуолдс. Секс у нас был только один раз, в необычайно теплый день, в лесу, под пологом просвеченных солнцем древесных крон, когда, как я теперь думаю, сочетание красоты и уединенности среди деревьев, тепла и ощущения довольства после хорошей еды привело к первому поцелую, а от него – к неизбежному совращению. Я полагаю, что потом мы оба поняли – это было ошибкой. И мы оба были достаточно проницательны, чтобы понимать, отчего это произошло. У Кэндаси выдалась неудачная неделя в колледже, и она нуждалась в утешении, а обладание возможностью дать утешение соблазнительно. И я имею в виду – не только физически. Кэндаси чувствовала себя сексуально неполноценной, отчужденной от своих сверстников и, сознавала она это или нет, искала возможности потерять девственность. Я был человеком много старше ее, добрым, привязавшимся к ней, свободным – идеальным партнером для первого сексуального опыта, которого она и желала, и боялась. Со мной ей было спокойно.

А когда, слишком поздно для аборта, она сообщила мне, что беременна, мы оба поняли, что ее семья никогда не должна об этом узнать, особенно – отец. Кэндаси сказала, что отец ее презирает и станет презирать еще сильнее, не столько за секс – это, возможно, его нисколько не взволновало бы, – сколько за то, что это произошло не с тем, с кем надо, и за то, что она имела глупость забеременеть. Она сумела точно изобразить мне, что и как скажет ее отец, и это было страшно и отвратительно. Я приближался к среднему возрасту, я был не женат. Желания взять на себя ответственность за ребенка я не испытывал. Сейчас, когда уже поздно что бы то ни было исправить, я вижу, что мы отнеслись к младенцу так, будто это была злокачественная опухоль, которую необходимо вырезать или в любом случае избавиться от нее – и навсегда забыть о ее существовании. Если мы станем размышлять в терминах греха и искупления, а вы, как я слышал, сын священника, и семейное влияние, несомненно, еще что-то значит для вас, тогда это был наш грех. Кэндаси удалось скрывать свою беременность, и когда появилась угроза, что тайна раскроется, она уехала за границу, а вернувшись, отдала девочку в приют в Лондоне. Мне было нетрудно устроить передачу девочки на частное воспитание в семью, а потом и на удочерение – я ведь юрист. Я обладал необходимыми знаниями и достаточными деньгами. А контроль за такими делами в те дни был гораздо слабее.

Кэндаси все это время вела себя совершенно стоически. Если она и любила своего ребенка, она умело это скрывала. После удочерения девочки мы с Кэндаси больше не виделись. Я думаю, между нами не было настоящих отношений, на которых можно было бы строить все дальнейшее. Встречаться снова означало бы вызывать неловкость друг у друга, стыд, воспоминания о беспокойстве, о необходимости лгать, о несостоявшейся карьере. Позже она сумела закончить Оксфорд. Мне думается, она занялась классическими языками, чтобы завоевать любовь отца. Насколько я знаю, ей не удалось преуспеть в этом. Она больше не видела Аннабел – даже имя девочки выбрали ее будущие приемные родители, – пока той не исполнилось восемнадцать лет, но я думаю, она все же должна была как-то поддерживать связь, возможно, не прямо и никогда не признаваясь, что ребенок – ее. Очевидно, Кэндаси удалось выяснить, в какой университет поступила Аннабел, и она получила там работу, хотя это было не так уж естественно для специалиста по классическим языкам и со степенью доктора филологических наук.

– А вы виделись с Кэндаси снова? – спросил Дэлглиш.

– Только один раз и впервые за двадцать пять лет. Эта встреча была также и последней. Седьмого декабря, в пятницу, она вернулась из поездки в Канаду, к старой медсестре – Грейс Холмс. Миссис Холмс – единственная живая свидетельница из подписавших завещание Перегрина Уэстхолла. Кэндаси ездила выплатить ей некую сумму денег, мне кажется, она говорила – десять тысяч фунтов, в благодарность за помощь, какую та оказывала, ухаживая за Перегрином Уэстхоллом. Вторая свидетельница была старой служанкой из дома Уэстхоллов, вышедшей на покой, и она уже получала небольшую пенсию, которая, естественно, окончилась с ее смертью. Кэндаси сочла, что Грейс Холмс не должна остаться без вознаграждения. Она также беспокоилась о том, чтобы получить от медсестры свидетельство в подтверждение даты смерти своего отца. Кэндаси рассказала мне об абсурдном утверждении Робина Бойтона, что мертвого отца прятали в морозилке, пока не прошли двадцать восемь дней со дня смерти деда. Вот письмо, которое написала и дала ей Грейс Холмс. Кэндаси хотела, чтобы оно хранилось у меня, а у нее осталась его копия, может быть, чтобы подстраховаться. Если бы возникла необходимость, я передал бы его главе фирмы.

Кершо приподнял копию завещания и достал из-под нее лист писчей бумаги, который передал Дэлглишу. Письмо было датировано пятницей, пятого декабря, 2007 года. Почерк был крупный, буквы округлые и тщательно выписанные.

«Дорогой сэр!

Мисс Кэндаси Уэстхолл попросила меня послать вам письмо, подтверждающее дату смерти ее отца, доктора Перегрина Уэстхолла, которая произошла 5 марта 2007 г. В течение двух дней перед этим ему становилось все хуже, и 3 марта его посетил доктор Стенхауз, но не стал прописывать никаких новых лекарств. Профессор Уэстхолл сказал, что хочет видеть здешнего священника, преподобного Матесона, и священник тотчас приехал. Его привезла его сестра. Я в это время находилась в доме, но не в комнате больного. Мне было слышно, как кричал профессор, но слов священника я расслышать не могла. Они оставались в доме недолго, и преподобный Матесон выглядел расстроенным, когда они уходили. Через два дня доктор Уэстхолл умер, и я находилась в доме с его сыном и мисс Уэстхолл, когда он отошел. Это я обмыла его и приготовила к погребению.

Я также засвидетельствовала его последнюю волю, которая была написана его собственной рукой. Это было в какое-то время лета 2005 года, только я не помню число. Это последнее завещание, какое я подписывала, хотя профессор Уэстхолл писал и другие в предыдущие недели, и мы с Элизабет Барнс их обе подписывали, но те, как я думаю, он разорвал.

Все, что я написала здесь, правда.

Искренне Ваша, Грейс Холмс».

– Ее ведь попросили подтвердить дату смерти, – сказал Дэлглиш. – Интересно, зачем она добавила этот абзац о завещании?

– Поскольку Бойтон высказал сомнения по поводу даты смерти его дяди, возможно, она решила, что важно упомянуть любую деталь, касающуюся смерти Перегрина, которая впоследствии может вызвать вопросы.

– Но ведь завещание не вызвало никаких вопросов, не правда ли? И почему Кэндаси Уэстхолл сочла необходимым отправиться в Канаду и лично встретиться с Грейс Холмс? Финансовые дела не требовали личного визита, а информацию о дате смерти можно было сообщить по телефону. И зачем она вообще понадобилась? Кэндаси Уэстхолл знала, что преподобный Матесон видел ее отца за два дня до смерти. Свидетельства Матесона и его сестры было бы вполне достаточно.

– Вы предполагаете, что десять тысяч фунтов были платой за ее письмо?

– За последний абзац этого письма, – ответил Дэлглиш. – Я думаю, возможно, что Кэндаси Уэстхолл постаралась застраховаться от риска разоблачения со стороны единственной живой свидетельницы, подписавшей завещание ее отца. Грейс Холмс помогала ухаживать за Перегрином Уэстхоллом и знала, что пришлось вытерпеть от него его дочери. Думаю, она была бы счастлива увидеть, как совершается справедливость по отношению к Кэндаси и Маркусу. И разумеется, она не могла не взять эти десять тысяч. И что, собственно, ее попросили сделать? Всего лишь сказать, что она засвидетельствовала последнюю волю, но не помнит дату подписания. Неужели можно хоть на миг вообразить, что кто-нибудь когда-нибудь убедит ее изменить свой рассказ, сказать больше, чем уже сказано? И ведь она не видела предыдущего завещания, она его не подписывала. Она ничего не знает о несправедливости, совершенной по отношению к Робину Бойтону. Возможно, она даже смогла убедить себя, что говорит правду.

Они сидели молча почти целую минуту, потом Дэлглиш спросил:

– Если бы я поинтересовался, обсуждала ли с вами Кэндаси действительную историю с завещанием ее отца, когда приезжала к вам в последний раз, вы бы мне ответили?

– Нет, и полагаю, что вы не ожидали бы от меня ответа. Поэтому вы меня и не спросите. Но я скажу вам вот что, коммандер. Кэндаси была вовсе не из тех, кто стал бы обременять меня большим количеством сведений, чем мне было нужно знать. Она хотела оставить мне письмо Грейс Холмс, но это была наименее важная часть ее визита. Она рассказала мне, что наша дочь умерла, рассказала, как она умерла. У нас с ней было незаконченное дело. Были слова, которые нам необходимо было сказать друг другу. Мне хотелось бы думать, что, когда она уходила от меня, значительная часть горечи, накопившейся за последние двадцать пять лет, ушла из ее души, но это похоже на романтический софизм. Мы причинили друг другу слишком много вреда. Я думаю, ей было легче умирать, потому что она поняла, что может мне доверять. Вот и все, что между нами было – и раньше, и теперь: не любовь, но доверие.

Однако у Дэлглиша остался еще один, последний вопрос. И он его задал:

– Когда я позвонил вам и вы согласились со мной встретиться, вы сообщили Кэндаси Уэстхолл, что я приеду?

Кершо взглянул ему прямо в глаза и быстро ответил:

– Я позвонил ей и сказал об этом. А теперь, извините меня, мне нужно отдохнуть. Я рад, что вы приехали, но мы с вами больше не увидимся. Будьте так добры, нажмите кнопку звонка у кровати, Чарлз проводит вас к выходу.

Кершо протянул ему руку. Его пожатие было по-прежнему крепким, но огонек в глазах потух. Что-то закрылось наглухо. Чарлз ждал Дэлглиша у двери, и когда Адам повернулся – в последний раз посмотреть на Кершо, тот сидел в кресле, молча глядя в пустое жерло камина.

Едва Дэлглиш успел застегнуть ремень безопасности, как заверещал его мобильный. Звонил детектив-инспектор Энди Хауард. Нотки торжества в его голосе звучали сдержанно, но не распознать их было невозможно.

– Мы его поймали, сэр! Местный парень, как мы и подозревали. Четыре раза был раньше допрошен по поводу сексуальных нападений, но ни разу обвинения ему не удалось предъявить. Правовой отдел вздохнет с облегчением, что это не еще один нелегальный иммигрант или кто-то из отпущенных на поруки. Ну и, конечно, у нас ведь есть его ДНК. Меня немного беспокоит, что мы держим его ДНК, пока обвинение еще не предъявлено, но ведь это уже не первый случай, когда она оказывается полезной.

– Поздравляю, инспектор. Вы не знаете, есть ли шанс, что он признает себя виновным? Хорошо бы избавить Энни от присутствия в суде. Это было бы для нее настоящей пыткой.

– Я бы сказал – есть все шансы, сэр. Его ДНК – не единственная улика, но она все окончательно решает, и потребуется еще очень много времени, пока эта девочка будет способна стоять на свидетельском месте.

Когда Дэлглиш захлопнул мобильник, на душе у него было уже не так тяжело. Но теперь ему потребовалось найти место, где он мог бы какое-то время посидеть в молчании и покое.

9

Дэлглиш направился к западу от Борнмута и ехал до тех пор, пока, свернув на прибрежную дорогу, не нашел место, где мог остановить машину и смотреть на море за гаванью Пул-Харбор. В последние две недели все его мысли и энергия были посвящены гибели Роды Грэдвин и Робина Бойтона, но теперь ему предстояло лицом к лицу встретиться со своим будущим. Перед ним встал не один выбор, а целый ряд возможностей, большинство из них требовало от него очень многого, другие были ему интересны, но до сих пор он мало о них задумывался. Определенной была только одна, меняющая всю его жизнь перспектива – женитьба на Эмме, и здесь не было никаких сомнений, ничего, кроме уверенного ожидания радости.

И он наконец узнал правду об этих двух убийствах. Вероятно, Кершо все-таки прав: это самонадеянность – всегда стремиться узнать правду, особенно правду о мотивах человеческих поступков, о загадочной работе разума другого человека. Дэлглиш был убежден, что Кэндаси Уэстхолл вовсе не намеревалась убить Шарон. Она, должно быть, поощряла ее фантазии, когда они оставались одни и когда Шарон помогала Кэндаси разбирать книги. Но то, чего добивалась Кэндаси, что она планировала сделать, было найти единственно верный способ убедить всех, что только она, она одна, убила Грэдвин и Бойтона. С учетом ее признания вердикт коронера не вызывал сомнений. Дело будет закрыто и с его, Дэлглиша, ответственностью за расследование будет покончено. Он больше ничего не может сделать, да и не надо.

Как после каждого расследования, от этого останутся воспоминания, люди, которые, без всякого желания с его стороны, молчаливыми образами поселятся в его сознании и в мыслях на многие годы и станут оживать в каких-то неожиданных местах, при виде незнакомого лица, при звуке чужого голоса. У него не было желания заново переживать прошлое, но такие краткие видения вызывали у него любопытство: хотелось знать, почему именно эти люди поселились в его памяти и как сложились их дальнейшие судьбы. Очень редко это бывали главные персонажи расследования, и ему казалось, что он знает, кто из действующих лиц последней недели ему запомнится. Отец Кёртис и целый выводок его белокурых детишек, Стивен Коллинзби и Летти Френшам. Сколько чужих жизней в прошедшие годы на какое-то время касались его собственной, чаще всего – ужасом и трагедией, страхом и отчаянием? Не подозревая того, эти люди с их судьбами служили вдохновением для некоторых из его лучших стихов. А какое вдохновение сможет он найти в бюрократическом служении или в плодах конторской работы?

Однако пора было возвращаться в Старый полицейский коттедж, забрать вещи и отправляться в путь. Он уже попрощался со всеми в Маноре и заезжал к хозяевам «Вистерия-Хауса», поблагодарить их за гостеприимство, оказанное его сотрудникам. Теперь ему не терпелось увидеться только с одним человеком.

Подъехав к коттеджу, он открыл дверь. Камин был разожжен, но в гостиной не горел свет, кроме одной лампы, на столике у кресла, стоящего перед камином. Эмма поднялась с кресла и пошла Дэлглишу навстречу, ее лицо и темные волосы подсвечивал пылавший в камине огонь.

– Ты слышал новости? – спросила она. – Инспектор Хауард произвел арест. И Энни как будто идет на поправку.

– Энди Хауард мне позвонил, – ответил Дэлглиш. – Это замечательные новости, моя дорогая, особенно про Энни.

Обнимая его, Эмма сказала:

– Бентон с Кейт встретили меня в Уэреме перед тем, как отправиться в Лондон. Мне подумалось, тебе может понадобиться попутчик для поездки домой.

Книга пятая

Весна

Дорсет, Кембридж

1

В первый официально весенний день Джордж Чандлер-Пауэлл и Хелина Крессет сидели бок о бок за письменным столом в главном офисе. Вот уже три часа они изучали и обсуждали колонки цифр, схемы и планы архитектора, а сейчас каждый из них, словно по обоюдному молчаливому согласию, протянул руку – выключить компьютер.

Откинувшись на спинку стула, Чандлер-Пауэлл сказал:

– Что ж, значит, с финансовой точки зрения это возможно. Разумеется, это будет зависеть от того, удастся ли мне не только сохранить в теперешнем виде, но и пополнить список частных пациентов в больнице Святой Анджелы. Дохода от ресторана не хватит даже на то, чтобы поддерживать в порядке сад, во всяком случае, поначалу.

Хелина убирала на место планы. Она ответила:

– Мы с большой осторожностью подсчитывали доходы от работы в больнице Святой Анджелы. Даже при ваших теперешних операциях там вы получаете две трети того, что – как мы подсчитали – получили за предыдущие три года. Я согласна – перестройка конюшенного блока обходится дороже, чем вы планировали, однако архитектор хорошо поработал, и по завершении все должно получиться немного ниже заявленной стоимости. А так как ваши дальневосточные акции стоят хорошо, вы могли бы покрыть расходы из портфеля ценных бумаг или взять кредит в банке.

– Надо ли нам объявлять о ресторане у главных ворот?

– Не обязательно. Но надо поместить где-то объявление, указав время открытия и часы работы. Вам нельзя быть слишком брезгливым, Джордж. Вы либо занимаетесь коммерческим предпринимательством, либо нет.

– Дин и Кимберли Босток, кажется, просто места себе от счастья не находят по этому поводу, – проговорил Чандлер-Пауэлл. – Но тому, что они способны сделать, видимо, есть какой-то предел.

– Поэтому мы выделяем средства на дополнительных помощников, занятых неполный рабочий день, и еще на одного повара, после того как ресторан начнет работать в полную силу. А в отсутствие пациентов, которые в Маноре всегда бывали очень требовательны, Дин и Кимберли вынуждены были бы готовить только для вас, когда вы здесь, для тех, кто постоянно работает в Маноре, и для меня. Естественно, что Дин в эйфории. То, что мы с вами запланировали, – это изысканный, первоклассный ресторан, не какая-нибудь чайная, он привлечет посетителей со всех краев графства, да и из-за его границ тоже. Дин – замечательный шеф-повар. Вы не сможете удержать его у себя, если не предложите ему возможности достойно применять его мастерство. При том, что Кимберли так радостно ждет ребенка, а Дин помогает мне планировать создание ресторана, который он вполне может считать своим, он выглядит таким счастливым и удовлетворенным, каким я его никогда еще не видела. А ребенок не станет здесь проблемой. Манору просто необходим ребенок.

Чандлер-Пауэлл встал и, подняв руки над головой, потянулся.

– Давайте пройдемся к Камням, – сказал он. – День слишком хорош, чтобы просидеть его за письменным столом.

Они молча надели куртки и вышли через западную дверь. Операционный блок был уже снесен, и остатки медицинского оборудования вывезены. Хелина сказала:

– Вам придется подумать о том, что вы хотите сделать в западном крыле.

– Мы оставим там номера в прежнем виде. Если нам понадобится дополнительный персонал, они найдут применение. Но вы рады, что клиники больше нет, правда? Вы никогда ее не одобряли.

– Неужели это было так очевидно? Мне очень жаль, но она всегда была в Маноре чужеродным телом. Здесь ей было не место.

– Лет через сто о ней забудут.

– Сомневаюсь. Она станет частью истории Манора. И я не думаю, что кто-то окажется в состоянии забыть вашу последнюю частную пациентку.

– Кэндаси предупреждала меня о ней, – сказал Чандлер-Пауэлл. – Она ужасно не хотела, чтобы та приехала сюда. И если бы я оперировал ее в Лондоне, она не погибла бы, и жизнь каждого из нас сложилась бы иначе.

– Иначе, но вовсе не обязательно лучше, – возразила Хелина. – Вы поверили признанию Кэндаси?

– Первой части. Что она убила Роду Грэдвин. Да, поверил.

– Преднамеренно или непреднамеренно?

– Думаю, она потеряла контроль над собой, но ей никто не угрожал, никто ее не провоцировал. Думаю, присяжные вынесли бы вердикт о преднамеренном убийстве.

– Если бы дело вообще дошло до суда, – сказала Хелина. – У коммандера Дэлглиша не было достаточных улик даже для того, чтобы произвести арест.

– Я думаю, он был очень близок к этому.

– Тогда он пошел бы на риск. Какие у него были доказательства? Не было судмедэкспертов. Любой из нас мог совершить это преступление. Не случись нападения на Шарон и не оставь Кэндаси признания, дело никогда не было бы раскрыто.

– То есть, конечно, если оно действительно раскрыто.

– Вы полагаете, она могла солгать, чтобы выгородить кого-то другого? – спросила Хелина.

– Да нет, это нелепость. И ради кого она могла бы сделать это, кроме как ради своего брата? Нет, она убила Роду Грэдвин и, я думаю, собиралась убить Робина Бойтона – да ведь она и призналась в этом.

– Но зачем? Что он на самом деле знал, о чем мог догадаться, что сделало его таким опасным? И до того, как она напала на Шарон, грозила ли ей какая-то опасность? Если бы ее стали обвинять в убийстве Грэдвин и Бойтона, любой адвокат мог бы убедить присяжных, что есть веские причины подвергнуть это сомнению. Только нападение на Шарон могло доказать ее вину. Так почему же она это сделала? Она говорит, потому, что Шарон видела, как она выходила из Манора после убийства в ту пятничную ночь. Так почему просто не солгать об этом? Кто поверил бы рассказу Шарон, если бы Кэндаси его опровергла? И само нападение на Шарон. Как она могла надеяться, что это сойдет ей с рук?

– Мне кажется, – сказал Джордж, – что Кэндаси просто больше не могла. Она хотела покончить.

– Покончить с чем? С бесконечными подозрениями и неопределенностью, с возможностью, что кто-то решит, что виноват ее брат? Хотела очистить от подозрений всех нас? Вряд ли.

– Покончить с собой. Я думаю, она сочла, что тот мир, в котором она существует, недостоин того, чтобы в нем жить.

– Все мы порой чувствуем то же самое, – заметила Хелина.

– Но это проходит, это не настоящее. И мы понимаем, что это не настоящее. Для того чтобы так чувствовать, мне надо было бы постоянно испытывать невыносимую боль, понимать, что мой ум слабеет, что я утратил свою независимость, потерял работу, лишился этого дома…

– Я думаю, что ее ум и правда слабел. Думаю, она понимала, что сходит с ума. Давайте все-таки пойдем к Камням. Она умерла, и теперь я испытываю к ней жалость.

Голос Джорджа вдруг стал сердитым:

– Жалость? Я вовсе не испытываю к ней жалости. Она убила мою пациентку. А я сделал такую удачную операцию!

Хелина взглянула на него и отвернулась, но он успел заметить в ее беглом взгляде что-то огорчительно близкое удивлению, не лишенному насмешливого понимания. Она сказала:

– Вашу последнюю частную пациентку здесь, в Маноре. Она была поистине частной – частным лицом, закрытым для всех, как бывает закрыто частное владение. Что каждый из нас знал о ней по-настоящему? Что знали вы?

– Только то, что она хотела избавиться от шрама, потому что у нее больше не было в нем нужды, – тихо ответил он.

Они медленно пошли по липовой аллее. Почки уже раскрылись, и деревья стояли в нежной, прозрачной и преходящей зелени весны. Чандлер-Пауэлл сказал:

– Эти планы насчет ресторана… конечно, все зависит от того, захотите ли вы здесь остаться.

– Вам понадобится кто-то, кто мог бы взять дело в свои руки: администратор, генеральный организатор, эконом, секретарь. Конечно, я могла бы остаться, пока вы не найдете себе подходящего человека.

Дальше они шли молча. Потом, не останавливаясь, он сказал:

– Я-то думал о чем-то более постоянном, вероятно, гораздо более обременительном. Вы можете сказать даже – менее привлекательном, по крайней мере лично для вас. Для меня это было слишком серьезно, чтобы отважиться на риск разочарования. Поэтому я не заговорил об этом раньше. Я прошу вас выйти за меня замуж. Я верю – мы сможем быть счастливы вместе.

– Вы не произнесли слово «люблю». Это честный поступок.

– Я думаю, это оттого, что я никогда не понимал, что на самом деле значит это слово. Я думал, что влюблен в Селину, когда женился на ней. Это было похоже на помешательство. Вы мне нравитесь. Я вас уважаю, вы меня восхищаете. Мы работаем рядом вот уже шесть лет. Я хотел бы заниматься с вами любовью, но этого хотел бы всякий гетеросексуал. Мне никогда не бывает с вами скучно, когда мы вместе, вы никогда не вызываете у меня раздражения. Мы с вами разделяем одну и ту же страсть – любовь к этому дому, и когда я сюда возвращаюсь, а вас здесь нет, я чувствую беспокойство, какому не могу найти объяснения. Возникает ощущение, что чего-то недостает, чего-то не хватает.

– В доме?

– Нет, во мне самом. – Снова они оба помолчали. Потом Джордж спросил: – Вы можете назвать это любовью? Этого достаточно? Мне – да, а вам? Вам нужно время, чтобы подумать?

Теперь Хелина повернулась к нему лицом.

– Просить о времени, чтобы подумать, было бы просто притворством. Этого достаточно.

Он к ней не прикоснулся. Он ощущал себя человеком, в которого вдохнули новую жизнь, но который стоит на зыбкой почве. Он не должен совершить ничего бестактного, неуклюжего. Она почувствует к нему презрение, если он сделает что-то вполне очевидное, банальное, то, что ему так хочется сейчас сделать – схватить ее в объятия. Они стояли лицом друг к другу. И он сказал очень тихо:

– Спасибо. Они как раз дошли до Камней. Хелина сказала:

– Когда я была девчонкой, мы обходили эти камни по кругу и тихонько ударяли ногой по каждому камню – на счастье.

– Тогда, наверное, нам сейчас надо сделать то же самое, – откликнулся он.

Они вместе обошли круг Камней. Джордж тихонько ударял ногой каждый камень по очереди. Вернувшись в липовую аллею, он спросил:

– А как насчет Летти? Вы хотите, чтобы она осталась?

– Если она захочет. Честно говоря, поначалу будет очень трудно без нее обходиться. Но она может не захотеть жить в Маноре, когда мы поженимся, и нас тоже это не устроит. Мы могли бы предложить ей жить в Каменном коттедже, когда он будет освобожден и отремонтирован. Не сомневаюсь, что она будет рада участвовать в переделке его интерьера. И ей было бы приятно делать что-то в саду.

– Мы могли бы просто передать ей этот коттедж. Я хочу сказать – передать на законных основаниях, оформить его на ее имя. При его теперешней славе продать его было бы не так просто, а у нее таким образом будет какое-то обеспечение в старости. Кому еще он мог бы понадобиться? Да и она – захочет ли его взять? Мне кажется, он просто источает запах убийства, несчастья, смерти.

– У Летти есть свои способы защиты от таких проблем, – ответила Хелина. – Мне думается, ей будет хорошо в Каменном коттедже, но она не захочет принять его в дар. Я уверена, что она предпочла бы его купить.

– Но может ли она себе такое позволить?

– Я думаю, да. Она всегда жила очень экономно. И ведь он не будет стоить дорого. В конце концов, как вы сами сказали, Каменный коттедж, с его историей, не очень-то легко будет продать. Во всяком случае, я могу попробовать поговорить с ней. Но если она переедет в коттедж, придется повысить ей зарплату.

– А это не вызовет у нас трудностей?

Хелина улыбнулась:

– Вы забываете, что у меня тоже есть деньги. В конце концов, мы же договорились, что ресторан – на моей ответственности. Хотя Гай был неверным мужем и шельмецом, он был не из скупых шельмецов.

Итак, эта проблема оказалась решена. Чандлер-Пауэлл подумал, что, вероятно, это станет прообразом его семейной жизни. Признается затруднение, предлагается целесообразное решение, никаких особых действий с его стороны не требуется. Он сказал легким тоном:

– Раз мы не можем толком без нее обойтись, хотя бы поначалу, все это представляется мне разумным.

– Это я не могу без нее обойтись. Разве вы не заметили? Она – мой моральный компас.

Они пошли дальше по аллее. Чандлер-Пауэлл мог видеть, что, вероятнее всего, теперь его жизнь будет для него планироваться. Эта мысль не вызвала у него беспокойства, наоборот – он был вполне удовлетворен. Ему придется много работать, чтобы содержать Манор и лондонскую квартиру. Но он всегда много работал. Работа была его жизнью. Он был не так уж уверен, что стоило затевать историю с рестораном, но давно пора было привести в порядок конюшенный блок, а посетителям ресторана не придется заходить в сам Манор. И очень важно сохранить Дина и Кимберли. Хелина всегда знает, что делает.

– Вы слышали что-нибудь о Шарон? – спросила Хелина. – Где она, какую работу ей нашли?

– Ничего не слышал. Она пришла из ниоткуда и ушла в никуда. Слава Богу, я не несу за нее никакой ответственности.

– А что Маркус?

– Вчера получил от него письмо. Кажется, ему удается хорошо обосноваться в Африке. Вероятно, для него это и в самом деле наилучшее место. Нельзя было надеяться, что он сможет оправиться после самоубийства Кэндаси, работая здесь. Если она хотела нас с ним разъединить, она правильно взялась за это дело.

Однако говорил он совершенно беззлобно, почти не проявляя интереса. После коронерского следствия они редко говорили о самоубийстве Кэндаси – и всегда с чувством неловкости. Почему, задавалась Хелина вопросом, почему вдруг он выбрал именно этот момент, когда они вместе шли по аллее, чтобы вернуться в прошлое, причиняющее такую боль? Может быть, таким образом он хочет обозначить формальный конец, дать понять, что пора покончить с обсуждениями тех событий и с размышлениями о них?

– А Флавия? Вы выбросили ее из головы, как и Шарон?

– Нет, мы с ней поддерживаем контакт. Она выходит замуж.

– Так скоро?

– Это кто-то, с кем она познакомилась в Интернете. Она пишет, что он – поверенный. Два года назад он овдовел, и у него есть трехлетняя дочь. Ему около сорока, он одинок и ищет жену, любящую детей. Она утверждает, что очень счастлива. Ну что ж, она получает то, чего так хотела. Это свидетельствует о мудрости – точно знать, чего ты хочешь от жизни, и направлять всю свою энергию на то, чтобы добиться этого.

Они уже вышли из аллеи и собирались войти в западную дверь Манора. Взглянув на Хелину, Джордж поймал ее затаенную улыбку.

– Да, – сказала она. – Флавия – мудрая женщина. Именно так я и сама всегда поступаю.

2

Хелина сообщила эту новость Летти, когда они были в библиотеке. Она спросила:

– Ты меня не одобряешь, да?

– Я не имею права не одобрять, только право опасаться за тебя. Ведь ты его не любишь.

– Сейчас, вероятнее всего, нет, во всяком случае, еще не совсем. Но это придет. Всякий брак всегда – процесс обретения любви или ее утраты. Не беспокойся. Мы вполне устроим друг друга – и в постели и вне ее, и этот брак будет прочным.

– И знамя Крессетов вновь взовьется над Манором, и со временем ваш потомок предпочтет поселиться здесь.

– Милая Летти, как хорошо ты меня понимаешь.

И Летти осталась одна, обдумывая предложение, которое Хелина сделала ей перед тем, как они расстались. Она прошла через сад, ничего не видя вокруг, и сейчас наконец, как это часто случалось, обнаружила, что медленно идет по липовой аллее к Камням. Оглянувшись на окна западного крыла, она обратилась мыслями к той частной пациентке, чья гибель изменила жизнь всех, кто – виновные в этом или не виновные – были этой гибелью затронуты. Но разве насилие не всегда затрагивает тех, кто оказался рядом? Что бы ни означал тот шрам в жизни Роды Грэдвин – искупление, ее личное «noli me tangere»,[38] знак неповиновения или напоминание, по причине, которая не была – и никогда уже не будет – никому в Маноре известна, она нашла в себе силы и волю от него избавиться и изменить ход своей жизни. Но эту надежду у нее украли, и теперь необратимо изменится жизнь других людей.

Конечно, Рода Грэдвин была молода – моложе, чем Летти, которая в свои шестьдесят лет понимала, что выглядит гораздо старше. Но у нее впереди еще могло быть лет двадцать относительно активной жизни. Разве для нее уже настала пора укрыться в безопасности и комфорте Манора? Она размышляла над тем, какой станет ее жизнь здесь. Коттедж, который она сможет назвать своим, отделанный по ее собственному вкусу, сад, который она станет сама растить и лелеять, полезная работа, которую она будет делать без напряжения и вместе с уважаемыми ею людьми, ее книги и музыка, библиотека Манора, всегда доступная ей, воздух Англии – каждодневно, в одном из прелестнейших графств страны, возможно – удовольствие видеть, как подрастает ребенок Хелины. А что в далеком будущем? Двадцать лет – возможно – полезного и относительно независимого существования, прежде чем она постепенно превратится в обузу в собственных глазах, а может быть, и в глазах Хелины. Но эти двадцать лет будут хорошими годами.

Летти понимала, что уже привыкла смотреть на мир за пределами Манора как на мир по сути своей враждебный и чуждый: это была Англия, которую она уже не узнавала, сама Земля превратилась в умирающую планету, где миллионы людей постоянно перемещались с места на место, словно черные пятна одушевленной саранчи, вторгаясь, поглощая, портя, уничтожая самый воздух когда-то далеких и прекрасных пространств, теперь прогорклых от тяжелого человеческого дыхания. И все же он по-прежнему оставался ее миром, тем самым, в который она была рождена. А сама она оставалась его частью – в его порче точно так же, как и в его великолепии, и в его успехах. Сколько всего такого пришлось ей испытать, проведя многие годы за фальшиво-готическими стенами престижной женской школы, где она преподавала? Скольких людей не своего круга, не своего слоя она на самом деле знала, кроме тех, кто разделял ее взгляды, ее ценности и предрассудки, кто говорил с ней на одном языке?

Но еще не слишком поздно. Другой мир, другие лица, другие голоса существуют за пределами Манора, ожидая, чтобы она их открыла и познала. Еще остались малопосещаемые места, тропы, не утоптанные миллионами тяжело шагающих ног, сказочные города, мирно спящие в тихие предрассветные часы, когда те, кто их посещает, еще не вышли, толпясь, из приютивших их гостиниц. Она станет путешествовать – на кораблях, на поездах, на автобусах и пешком, оставляя за собой совсем неглубокие следы ног, как от копировальной бумаги. Она скопила достаточно, чтобы провести три года в путешествиях, а затем купить небольшой домик где-нибудь в отдаленном районе Англии. Она еще полна сил, и у нее высокая профессиональная квалификация. В Азии, Африке, Южной Америке найдется для нее полезная работа. Многие годы, путешествуя вместе с коллегами, она могла ездить только в школьные каникулы – в самое неудачное, самое людное время. Путешествие, в которое она отправится одна, будет совсем другим. Она назвала бы его «путешествием самопознания», но тут же отвергла эти слова как в большей степени претенциозные, чем соответствующие действительности. Прожив на свете шестьдесят лет, она знала, кто и что она такое. Это будет путешествие не самопознания, а перелома.

Наконец у Камней она повернула обратно и быстрым шагом вернулась в Манор.

Хелина сказала:

– Мне очень жаль, но тебе лучше знать. Ты всегда знала лучше. Но если я буду в тебе нуждаться…

– Не будешь, – тихо ответила Летти.

– Нам с тобой ни к чему обмениваться банальностями, но я буду по тебе скучать. И Манор никуда не денется – останется на своем месте. Если тебе надоест бродить по свету, ты всегда сможешь вернуться домой.

Однако эти слова, хотя обе знали, что они совершенно искренне сказаны, прозвучали как-то отвлеченно. Летти заметила, что взгляд Хелины устремлен на конюшенный блок, где на каменной кладке золотыми пятнами играло утреннее солнце. Хелина уже планировала, как нужно будет проводить реконструкцию, представляла себе, как станут приезжать посетители, как она будет обсуждать с Дином меню, думала о возможности получить мишленовскую звезду, а может быть, и две звезды, представляла и получение доходов от ресторана, и надеялась, что Дин навсегда закрепится в Маноре, к радости Джорджа. Она стояла там, погрузившись в счастливые мечты, вглядываясь в будущее.

3

В Кембридже закончилась церемония венчания, и гости стали выходить в притвор часовни. Клара и Энни остались сидеть, слушая орган. Во время службы играли Баха и Вивальди, а теперь органист доставлял себе и собравшимся удовольствие собственными вариациями на тему фуги Баха. Перед церемонией, ожидая начала на солнышке перед храмом, небольшая группа рано приехавших гостей перезнакомилась. Среди них была и молодая женщина в летнем платье, с коротко подстриженными светло-каштановыми волосами, обрамляющими привлекательное, умное лицо. Она с улыбкой подошла к Кларе и Энни и назвалась: Кейт Мискин, сотрудница группы Адама Дэлглиша. С ней были молодой человек, которого она представила как Пьера Тарранта, и красивый молодой индиец – сержант Бентон-Смит, тоже из группы Дэлглиша. К ним присоединились и другие – издатель Адама, коллеги-поэты, писатели, несколько коллег Эммы по колледжу. Образовалась веселая, дружелюбная группа людей, слегка медливших, будто бы не желавших сменить красоту каменных стен часовни и просторной зеленой лужайки, купающихся в сиянии майского солнца, на холодную строгость притвора.

Служба была короткой, с музыкой, но без проповеди. Вероятно, невеста и жених сочли, что освященная веками литургия говорит все, что необходимо сказать, и не должна вступать в соревнование с обычными, тривиальными наставлениями. Отец Эммы сидел на передней скамье; он явным образом отверг древнюю символику передачи своей собственности в руки другого владельца. Эмма, в подвенечном платье кремового цвета, с венчиком из роз на блестящих черных, зачесанных вверх волосах, медленно прошла по проходу в полном одиночестве. При взгляде на ее спокойную и такую одинокую красоту глаза Энни наполнились слезами. И тут произошло еще одно нарушение традиции. Вместо того чтобы стоять лицом к алтарю, спиной к невесте, Адам повернулся и, улыбаясь, протянул Эмме руку.

А сейчас в часовне осталось всего несколько человек, слушавших Баха. Клара тихонько сказала:

– Ну, как венчание, эта церемония, по-моему, прошла удачно. Мы привыкли считать нашу умную Эмму человеком, стоящим выше низменных женских условностей. Очень утешительно обнаружить, что ей присуще обычное тщеславное стремление невест в день свадьбы добиться, чтобы у присутствующих перехватило дыхание.

– Я не думаю, что ее очень заботили присутствующие.

– Здесь вполне подошли бы слова Джейн Остен, – сказала Клара. – Помнишь замечания миссис Элтон в последней главе романа «Эмма»? «Слишком мало белого атласа, слишком мало кружевной фаты: жалкое зрелище!»

– Зато вспомни, чем кончается роман: «Но вопреки этим недочетам пожелания, надежды, уверенность и предсказания небольшой группы верных друзей, наблюдавших церемонию, нашли свое полное воплощение в нерушимом счастье этого союза».

– Нерушимое счастье? – сказала Клара. – Не слишком ли многого ты просишь? Но в любом случае в отличие от бедного мистера Найтли Адаму не придется жить вместе с тестем. Дорогая, у тебя такая холодная рука. Давай-ка выйдем ко всем остальным, на солнышко. Мне хочется выпить и что-нибудь съесть. Почему сильные эмоции вызывают такой голод? Зная невесту и жениха, а также качество еды, какую готовит кухня Эмминого колледжа, мы с тобой не будем разочарованы. Никаких размякших бутербродов и теплого белого вина.

Но Энни была пока еще не готова справиться с новыми знакомствами, встречами с новыми людьми, с шумными поздравлениями и веселым смехом гостей, только что оставивших позади торжественную обстановку церковного венчания. Она прошептала:

– Давай подождем, пока закончится музыка.

Энни чувствовала, что ей нужно разобраться с некоторыми мыслями и образами, непрошено приходившими ей на ум, и именно здесь, в этом строгом, чистом и спокойном месте. Она снова была с Кларой в Олд-Бейли – Центральном уголовном суде. Она вспоминала молодого человека, напавшего на нее, вспоминала тот миг, когда обратила взгляд к скамье подсудимых и взглянула ему в лицо. Она не помнила, что именно она ожидала увидеть, но тот был вовсе не этот вполне ординарного вида парень, явно чувствовавший себя неловко в костюме, надетом, чтобы произвести должное впечатление на присяжных, и стоявший на месте, не выказывая никаких эмоций. Он заявил, что признает себя виновным, угрюмым невыразительным тоном и не высказал сожалений. На Энни он не взглянул. Они были незнакомцами, навечно связанными единственным моментом во времени, единственным актом. Энни ничего не чувствовала, ни жалости, ни прощения – ничего. Было невозможно понять его, невозможно простить, и в этих терминах она даже не размышляла. Но она сказала себе, что не нужно лелеять в душе непрощение или искать утешение в мыслях о том, что он сидит в тюрьме. Это ведь ей, а не ему решать, сколько вреда он ей нанес. Он не сможет долго властвовать над ее сознанием, если она не станет ему в этом потакать. И тут стих из Писания, знакомый с детства, зазвучал у нее в голове отчетливой нотой правды:

«Не осквернит человека то, что входит в него извне; Ибо не входит оно в душу его».[39]

А еще у нее есть Клара. Энни вложила свою ладонь в руку Клары и ощутила ее успокаивающее ответное пожатие. И Энни подумала: «Мир – прекрасное и ужасающее место. Страшные дела совершаются в нем каждую минуту, и в конце концов те, кто нам дорог, умирают. Если бы крики живых существ всей Земли слились в один общий крик боли, он сотряс бы звезды на небе. Но у нас есть любовь. Она может казаться хрупкой защитой от ужасов мира, но нам нужно изо всех сил держаться и верить в любовь, потому что это все, что у нас есть».

Примечания

1

Террасный дом – один из непрерывного ряда небольших стандартных домов, построенных вдоль улицы. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Палимпсест (гр.) – рукопись, написанная на пергаменте по соскобленному или смытому прежнему тексту; также – что-либо написанное на месте прежнего стертого текста или картины.

3

ЧККХ – член Королевской коллегии хирургов; МХ – магистр хирургии.

4

Дотбойз-Холл – школа для мальчиков в романе Ч. Диккенса «Николас Никклби», где царит палочная дисциплина. Также – любое подобное заведение.

5

Могуорти (англ. Mogworthy) – букв. «Достойный кошечки».

6

Классическая школа – школа для детей от 11 до 18 лет, дающая право на поступление в университет; там в отличие от средней современной школы изучаются греческий и латинский языки.

7

Дин ошибается: викторианский период – 1837–1901 гг., то есть середина и вторая половина XIX века.

8

Кристофер Смарт (1722–1771) – английский поэт, не пользовавшийся популярностью в свое время, но обретший известность как глубокий и чрезвычайно оригинальный поэт в 1920-е годы.

9

Имеется в виду гражданская война периода Английской революции 1649 г., когда был свергнут и обезглавлен король Карл I Стюарт.

10

Высокий стол – стол для профессоров и членов ученого совета в столовой колледжа, находится на небольшом возвышении.

11

Белгрейв-сквер – одна из наиболее фешенебельных площадей Лондона, окруженная зданиями в стиле английского классицизма.

12

Книга общей молитвы – официальный молитвенник и требник англиканской церкви. Впервые издан в правление королевы Елизаветы I, в 1549 г., переиздан в период Реставрации, в 1662 г.

13

Имеется в виду резиденция премьер-министра – Даунинг-стрит, 10.

14

Лондонский Пул – участок Темзы ниже Лондонского моста: выше по реке океанские суда не поднимаются (букв. Лондонский пруд).

15

Ист-Энд – большой промышленный и портовый, рабочий район Лондона к востоку от Сити.

16

Уолтер Рэйли (1552–1618) – мореплаватель и придворный, фаворит королевы Елизаветы I, даровавшей ему рыцарское звание.

17

трупное окоченение (лат.).

18

посмертное вскрытие (лат.).

19

Батистовые рукава – часть одежды епископа, символ его сана.

20

Тесс – героиня романа «Тесс из рода Д’Эрбервиллей» (1891) английского писателя Томаса Харди.

21

«Краткая встреча» (1945) – фильм английского режиссера Дэвида Лина, по пьесе-сценарию известного английского драматурга Ноэла Кауарда (1899–1973).

22

Стэнли Спенсер (1891–1959) – английский художник, писавший главным образом картины религиозного содержания, зачастую помещая библейские эпизоды в антураж своей родной деревни – Кукама.

23

Родительный падеж от лат. «nox» – ночь.

24

Джон Донн (1572–1631) – известный английский поэт, проповедник, священнослужитель. Автор сатирических и религиозных произведений в прозе.

25

Сэмюел Пипс (1633–1703) – английский государственный деятель, автор зашифрованного дневника о событиях собственной жизни и политической жизни английского двора в бурные годы XVII в. Дневник был расшифрован только в 1825 г.

26

Клэр Томалин (р. 1933) – английская журналистка, автор биографий Сэмюэла Пипса, Джейн Остен, Томаса Харди.

27

Чарлз Козли (1917–2003) – английский поэт и писатель.

28

Итонцы – ученики Итона.

29

Корнуоллский пирожок – жаренный в масле, с начинкой из мяса, почек, картофеля и капусты.

30

Терраццо – особо прочный материал для пола, состоящий из цемента с добавлением мелких кусков мрамора или камня, которому придается очень гладкая поверхность.

31

См. роман Ф.Д. Джеймс «Ухищрения и вожделения».

32

Терри Пратчет (р. 1948) – популярный английский писатель, автор юмористических романов-фэнтези.

33

Микобер – персонаж из романа Чарлза Диккенса «Дэвид Копперфилд».

34

«Оксфам» – благотворительная организация с центром в Оксфорде, помогающая голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий.

35

Английский канал – пролив Ла-Манш.

36

Определенный юридический статус (лат.).

37

Сидни Смит (1771–1845) – английский церковный деятель, писатель, преподаватель.

38

«Не прикасайся ко мне» (Иоанн, 20:17) – слова Иисуса Христа, обращенные к Магдалине, которая прикосновением хотела убедиться, что он не видение.

39

Здесь Энни, по-видимому, довольно свободно толкует стих из Евангелия (см. Матф. 15:11).

Content

Филлис Дороти Джеймс
Женщина со шрамом

Книга первая 21 ноября – 14 декабря Лондон, Дорсет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Книга вторая 15 декабря Дорсет, Лондон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Книга третья 16 – 18 декабря Лондон, Дорсет, Мидлендс, Дорсет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Книга четвертая 19 – 21 декабря Лондон, Дорсет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Книга пятая Весна Дорсет, Кембридж

1

2

3

Примечания