Елизавета Дворецкая

Свенельд. Зов валькирий

© Дворецкая Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие автора

Как видно из названия, главным героем этого романа послужил один из самых знаменитых летописных персонажей – воевода Свенельд. Он – чуть ли не первое известное нам историческое лицо, не принадлежащее к роду Рюриковичей и вообще к князьям, это первый «гражданин государства Российского», кого летопись назвала по имени (кроме послов из договоров с греками). В исполинском здании «древнерусского мифа» у него есть свой отдельный терем. Свенельд сам стал мифом, вошел в миф о четырех князьях – Игоре, Ольге, Святославе, Ярополке. А современное искусство (литература и кино) прибавляет к этому списку еще и Владимира, делая Свенельда спутником и его жизненного пути. Я бы сказала, что образ Свенельда, оставшегося зрелым, но не старым мужчиной до ХI века, знаменует полный его отрыв от реального прототипа и выход в самостоятельную жизнь в качестве «антагониста вообще». «Седой и грузный», но бодрый воевода Свенельд – персонаж романа Бориса Тумасова «Кровью омытые», и престарелый Владимир, распределяя наследство, назначает Свенельда воеводой при юном Глебе. А ведь действие романа начинается в 1012 году, через 35 лет после последнего упоминания Свенельда в летописи (977 год) и через 90 – после первого (922 год)! Выходит, что этому Свенельду должно быть уже около ста двадцати лет от роду. «Варяжский ярл Свенельд» имеется среди персонажей романа В. Валуцкого «Агнеш и Анастасия», где действие происходит в середине XI века. Это уж никак не может быть наш Свенельд, и появление такого персонажа означает, что имя «бесконечно живущего» Свенельда почти стало нарицательным.

По своим отражениям в современной художественной литературе Свенельд заслуживает почетное звание «архизлодей всея Руси». В изображении современных писателей это человек очень активной жизненной позиции, решительный и способный на поступок, но в основном разрушительного характера. Он – персонаж чуть ли не каждого романа, посвященного Игорю, Ольге, Святославу. Это «суровый норманн», и практически везде – персонаж отрицательный. «Амбициозный военачальник», «свирепый варяг», «хитрый воевода» – его обычные эпитеты. Кто бы ни был избран автором в главные герои – его соперником и противником будет воевода Свенельд.

В одном романе к нему применяется загадочный этнический термин «черный варяг», видимо, отражающий общую черноту его души. Главные его качества – коварство, склонность к предательству, корысть, жестокость, вероломство, властолюбие. К примеру, в романе Светланы Кайдаш-Лакшиной «Княгиня Ольга» Свенельд описан в самых черных красках:

«Князь же Игорь отдал воеводе Свенельду право собирать дань с древлян с 922 года. Уже несколько лет Свенельд исправно это делает… Но отчего же он так угрюм и далек от всех?..

Бог Хорс, как известно про него, часто перевоплощается в волка, и когда он таскает овец из стада, этим он наказывает его хозяина… Но откуда же в глазах Свенельда этот волчий блеск?

Он жаден к наживе, иногда страшно с ним находиться рядом…

В гостях у князя Мала впервые ощутила княгиня Ольга эту особую породу Свенельда, его отъединенность от улыбающихся друг другу людей…»

Это ж не человек, а явный оборотень – «особой породы», угрюмый, жадный, отъединенный от улыбающихся друг другу людей, с волчьим блеском в глазах. В сюжете романа он совершает несколько ничем не мотивированных убийств – такому не нужны особые причины, чтобы творить зло.

Неоднократно его обвиняли в стремлении погубить очередного князя, чтобы самому завладеть киевским столом. «Суровый, рано поседевший сорокалетний витязь, с орлиным взором водянистых глаз, косым рваным шрамом на левой щеке и длинными усами… вспыльчив и в гневе страшен» – так описан этот наш герой в романе Станислава Пономарева «Гроза над Русью». У него «насупленные мохнатые брови», из-под которых холодно поблескивают «ледышки его северных варяжских очей».

После гибели Игоря Свенельд не теряется:

«На третий день к вечеру в город на Горе прискакала дружина Свенельда. Воевода со скорбным лицом, но ликуя в душе, хотел опередить события. Замысел был: окружить княжь-терем своими гридями и объявить себя великим князем Киевским, силой оружия и подкупом добиться признания своей власти у киевлян».

Так же властолюбив Свенельд в романе Андрея Сербы «Мечом раздвину рубежи». Он таит намерение захватить власть сразу же, как только останется единственной вооруженной силой в Киеве, и княгиня Ольга об этом догадывается, как будто это самое естественное дело.

«Ольга не отрывала взгляда от Свенельда: может, хоть чем-то выдаст свои тайные мысли? Напрасные надежды: лицо главного воеводы невозмутимо, глаза, как всегда, холодны, тонкие губы словно застыли под густыми вислыми усами. «Черный Ворон», – вспомнила вдруг Ольга прозвище, полученное Свенельдом от жителей Червонной Руси… Это прозвище воевода получил не только за свой внешний облик… Гораздо больше роднили воеводу с этим пернатым хищником сила и жадность, стремление любой ценой завладеть приглянувшейся добычей, а также неимоверная хитрость…»

Этот Свенельд – тонкий интриган. На время своего отсутствия он подсылает к Ольге молодого красивого варяга по имени Вальдс, который пытается за ней ухаживать (но ведет себя при этом так глупо, что вчистую проигрывает битву за ее сердце священнику Григорию).

Возьмем роман Михаила Казовского «Бич Божий» (изд. «Вече», 2013). Высокое положение Свенельда здесь объясняется тем, что он двоюродный брат Ольги (их отцы, Клеркон и Бард, были братьями), а следовательно, состоит в ближайшем родстве с правящей семьей. «Главной приметой лица Свенельда были его волчьи глаза: бледно-серые с точечкой зрачка. Не такие свирепые, как у его сына Люта, но достаточно злые». Мстислав Свенельдич, он же Лют, описан как мужчина «с бесцветными волчьими глазами», то есть эта черта у них передается по наследству, является семейной.

У М. Казовского именно Свенельд выведен единственным виновником «древлянских казней». По его версии, когда после гибели Игоря древляне прислали сватов, «Ольга приняла их душевно и подумывала ответить согласием, но Свенельд, по собственному почину, запер представителей Мала в бане и спалил. Вспыхнула война…» Далее Свенельд разоряет Древлянскую землю, а Ольга спасает от смерти Мала с детьми и отправляет жить в Любеч. Несколько лет спустя Свенельд убивает его там во время объезда – просто так. То есть главное злодеяние «Ольги преданий» Казовский передает Свенельду, обеляя княгиню и очерняя воеводу так, что дальше некуда.

Волк и ворон – животные, с которыми писатели Свенельда в один голос сравнивают – являются важнейшими мифологическими образами, связанными с хтоническими силами, враждебными человеку, а также (особенно волки) символизируют статус изгойства, чуждости, нахождения вне общества. Отсюда естественно вытекает образ убийцы, грабителя и насильника, но одновременно волк – это воин, вождь, отправляющийся за добычей в чужую землю. Ворон, в свою очередь, сопричастен магическим (шаманским) искусствам, знает дорогу на тот свет и может выполнять поручения там. В представлении писателей, видимо, сыграло роль то, что ворон – зловещая птица мертвых, чей крик пророчит беду, но думаю, удивительное летописное долгожительство Свенельда повлияло на его отождествление с вещей птицей, живущей, по преданиям, триста лет. «Рано поседевший» – мелкая, может быть, бессознательно автором введенная деталь, опять же связывает Свенельда с миром предков, с Тем Светом. Он никогда не бывает молод, он всегда описан как мужчина преклонных лет, как «дед». Зловещий дед, фактически повелитель мертвых, образ, родственный главным «отцам ужаса» славянской мифологии – Кощею, Вию…

В скандинавской мифологии образы волка и ворона тесно связаны с образом Одина – бога мертвых и колдовства, а также повелителя павших воинов. Его спутниками являются два волка и два ворона. Мне кажется, здесь уже вступило в действие «коллективное бессознательное», в результате чего усилиями разных авторов, имевших совершенно разные методы, принципы и цели, сформировался мифический образ воеводы Свенельда – воина-волка, ворона, носителя агрессивного, коварного и корыстного начала, этакого «проводника в мир мертвых», Кощея среди людей. Ведь он, если взглянуть на летописные легенды, фактически был причиной гибели четырех князей, с которыми имел дело! Из-за соперничества с ним погиб Игорь; Свенельд бросил Святослава на растерзание печенегам; Свенельд подбил Ярополка к нападению на брата Олега, из-за чего тот погиб, а в итоге и сам Ярополк пал в борьбе с другим братом, Владимиром. «Волчий блеск в глазах», «длинный, с горбинкой нос, черные как смоль волосы, постоянно приподнятые плечи и чуть склоненная вперед голова» – даже внешности его приписывают волчьи и вороновы черты.

Таким образом, писатели с XI по ХXI век дружно соединяют усилия, формируя образ «варяга-волка». И я сильно склоняюсь к мысли, что полусознательное формирование этой, литературной по существу традиции началось не сейчас, а тысячу лет назад – еще до перенесения легенд из устной сферы в летопись.

Одно из немногих исключений – роман Василия Седугина «Князь Игорь», где Свенельд – «спокойный, но решительный человек, умелый военачальник». Симпатичный, настоящий друг Игорю. Но поскольку Игорь там занят больше личными неурядицами, то и Свенельд не особо себя проявил.

Из летописных упоминаний сведений о Свенельде извлечь можно немного. Имя его скандинавского происхождения: С. Л. Николаев относит его к категории: «летописные имена, имеющие фонетику «русско-варяжского» диалекта», и отмечает, что «фонетически не выводимые из *Swênald формы Свенгелдъ, Свиндельдъ (*Свѣнгелдъ), по-видимому, говорят о знакомстве летописца с двумя сходными «русско-варяжскими» именами, *Swênald и *Swêngeld. Последнее имя неизвестно из скандинавских источников, однако содержит распространенные компоненты, в частности ср. Ингелдъ (*In-geld)» (конец цитаты).

Причем само имя Свенельда, которое фиксировалось со слуха, имеет в летописях десятки вариантов написания: Свѣнелдъ, Свѣналъд, Свѣнделъ, Свѣналдъ, Свеналд, Свѣнделдъ, Свѣньделдь, Свиньлдъ, Свинделдъ, Свенгелдъ, Свѣнгельд и так далее.

Судя по имени, Свенельд происходил из ославяненной Руси и родился на землях восточных славян. Дружина Игоря говорит о нем «одному дал много» (в Новгородской Первой Летописи), то есть рассматривает его как одного из своей среды – вероятно, из этой дружины он и вышел, но со временем заметно оторвался от массы по богатству и влиянию.

Откуда же такие черные краски? Как и в случае с Ольгой, Свенельд пострадал из-за своей славы. Как Ольге предание приписало массовые убийства, желая этим ее прославить, так Свенельда, видимо, очень знаменитого при жизни Игоря человека, предание никак не хотело «отпустить на покой». Если собрать все летописные статьи, упоминающие его имя, то получится, что активная его военно-политическая деятельность продолжалась с 922 по 977 год – 55 лет! Однако надо помнить, что первый летописный свод (так называемый Начальный) был создан в 1070-х годах – ровно сто лет спустя после того, как Свенельд сошел с политической сцены. У летописцев не было никаких иных источников, кроме народных преданий, а они, рассказы, передаваемые устным путем через четыре-пять поколений, едва ли могли донести точную хронику событий. По сути эти летописные легенды представляют собой дружинный героический эпос, и от него не стоит ждать фактической точности. Представьте, что у нас не было бы иных сведений о Великой Отечественной войне, кроме того, что нам рассказали прабабушки, – наверняка мы бы считали, что абсолютно всеми ее битвами, от обороны Брестской крепости до взятия Берлина, руководил маршал Жуков.

Единственный твердый факт, который мы можем вынести из летописных упоминаний, – что воевода Свенельд был весьма знаменит в эпоху Игоря и оказал немалое влияние на тогдашнюю политику. Но о личных его качествах судить по летописным преданиям можно так же надежно, как простым глазом исследовать свойства Луны по ее отражению в луже. Большинство писателей, увы, воспринимают летопись слишком прямолинейно и попадают в ловушки древней литературной традиции. Мой роман будет, видимо, первым, где Свенельд – не традиционный коварный интриган с орлиным носом и седыми усами, а молодой парень в вихрях эпохи, дававшей множество случаев обладателям отваги и удачи.

(Этот роман можно рассматривать как предысторию большого цикла романов «Княгиня Ольга», здесь та же история и система персонажей.)

Глава 1

Вовсе не этим Свенельд сын Альмунда хотел бы заниматься в свою брачную ночь. В двадцать лет он раздобыл такую невесту – и красивую собой, и высокородную, – какой иному и в пятьдесят не дождаться. Но удача вышла по заслугам: Витислава, младшая дочь велиградского князя Драговита, досталась ему как честная военная добыча. Когда ободриты уже разбежались, ему пришлось прямо там, близ священной дубовой рощи, где местные отмечали середину лета, схватиться с Хольти Рыжим, который тоже было на нее нацелился – ясно же, что девушка, сидящая на белом коне, в большущем цветочном венке, и есть здесь самая лучшая. А потом, когда он со своей добычей уже был на берегу Травы возле кораблей, явился Бранегост, что ради давней вражды вильцев с ободритами присоединился к походу, – дескать, он ради нее сюда и шел. Надо было раньше говорить, кто за чем шел, а что с бою взято, то свято.

Старший брат Витиславы, Мистислав, запершись в ближнем городке под названием Любица, присылал своих людей и хотел ее выкупить, но Свенельд сам предложил выкуп – священного белого коня и пять человек из числа других пленников, почти всю его долю, – за то, чтобы Драговит оставил дочь ему и дал согласие на законный брак.

– Я не так глуп, чтобы променять девушку княжеской крови на скот и серебро, – сказал он самому Мистиславу, когда тот вызвал его на переговоры перед той священной рощей. Венки, потерянные разбегавшимися женщинами, помятые и растоптанные, валялись по всему берегу. – Она родит мне сыновей, чей знатный род обеспечит им удачу и почет. Такого на торгу не купишь!

Каждый в сопровождении своих телохранителей, они сошлись под старым дубом, посвященным Перуну. Мистислав был рослый, приятный собой русоволосый мужчина лет двадцати трех – прямой нос, ясные серые глаза. Одет он был так, как одеваются знатные франки: цветная рубаха до колен, шелковые чулки. Вся повадка его выражала уверенный, сдержанный нрав, но сейчас он не мог скрыть досады перед противником, который нарушил ход празднества, оскорбил богов, пленил сестру и священного белого коня в придачу, а сам даже на несколько лет моложе его! Однако хороший кафтан с шелковой отделкой, серебряное обручье, а главное, очень дорогой меч-корляг на плечевой перевязи говорили, что похититель – человек не простой.

– Кто ты такой, чтобы требовать в жены княжескую дочь? – с негодованием допрашивал Мистислав. – Не помню, чтобы когда-нибудь слышал твое имя! Если ты из тех морских разбойников, что именуют себя конунгами, а сами не имеют даже такого клочка земли, чтобы свою задницу уместить, то к чему тебе знатная жена?

– В этом ты ошибаешься, – без обиды, обстоятельно пояснил похититель.

По виду он походил скорее на свея – даны таких кафтанов не носят, – чем на славянина, но на славянском языке говорил как на родном, хоть и ясно было, что учился он ему весьма далеко от этих краев. Для ободритов все говорящие на северном языке считались данами, а данов они, к своей печали, знали очень хорошо. Веками те и другие, живя по соседству, совершали взаимные набеги, и порой их вожди даже обменивались невестами в попытках наладить мир.

– Род мой не владеет никаким княжьим столом, но среди моих предков были конунги данов. Слыхал ты о Харальде Боевом Зубе?

Уж конечно, мало в этой части света нашлось бы людей, кто не слышал об этом человеке – том, кто обладал всеми Северными Странами и многими другими, прожил сто пятьдесят лет и в конце концов пал в битве, устроенной им самим именно ради того, чтобы погибнуть со славой.

– У него был сын по имени Халльмунд, известный как Халльмунд Старый, – продолжал Свенельд. Он вовсе не считал эти вопросы лишними: семья невесты имела право знать, что родство, которое ей навязывают силой, не уронит княжеской чести. – У Халльмунда было пятеро сыновей: Анлейв, Харальд, Регинфред, Хемминг и Хродрик, а еще дочь по имени Альвейг. Мужем Альвейг был человек по имени Хавтор Скала. У них родилось трое сыновей: Регинфред, Хродрик и Халлькель. Регинфред был дедом моего отца, Халльмунда. Мой отец женился в Ладоге, это на Восточном пути, на другом берегу Восточного моря[1]. Моя мать происходит из Витонежичей, это старший тамошний род, в большой славе. Мы живем в Хольмгарде, главном городе Гардов[2], откуда начинается путь в сарацинские страны через земли славян и всяких прочих. Мой отец – хёвдинг у Олава конунга, и весь наш род у него в чести.

– Тогда почему ты здесь, разбойничаешь, как лютый волк, вместо того чтобы сидеть у себя дома? Не боишься оскорбить богов, нападая на священные рощи в святодни, когда чествуют Живу и Перуна! – Мистислав показал на крону дуба у себя над головой.

– Как – почему? – этому вопросу Свенельд удивился. – Я что, похож на женщину, чтобы всю жизнь просидеть дома? Всякий мужчина должен повидать мир, чтобы заслужить уважение. Я бывал в Киеве и один раз даже в Саркеле, но там из наших многие бывали. А вот на северные моря никто не ходил, свеи и готландцы больше сами к нам ездят. Этот поход меня прославит. Отец и Олав дали мне дружину, чтобы Сигтрюгг и наши датские родичи видели, какая удача досталась потомкам Халльмунда Старого в Гардах. Вы сами убедились, что у меня она есть. Вашей чести не уронит, если мы породнимся.

– Возьми за нее трех рабынь! – в отчаянии предложил Мистислав. – Я дам самых красивых и ловких!

– Не считай меня рохлей, которому не с кем спать. Меня не проведешь. Я знаю, чем ценна моя добыча, и не променяю на всякую дрянь, какой все торги заполнены. Я сам верну вам пять простых девок из тех, что сейчас у меня, и коня в придачу. А твой отец признает меня зятем. Иначе… сами понимаете, отказ от этого брака ни воли, ни чести твоей сестре не вернет, а она хорошая девушка, и было бы обидно смолоду обречь ее на участь рабыни стоимостью в три марки серебра!

Соглашение было нужно им обоим. Случается, что в плен попадают знатные девы и даже дочери конунгов. Но рабыня, захваченная или купленная, она и есть рабыня, и дети ее через всю жизнь пронесут несмываемое позорное пятно. Чтобы такая пленница стала чем-то большим, чем дорогая игрушка и предмет похвальбы хозяина, нужно получить согласие ее семьи. Невесту требуется выкупить «даром и словом», как свободную женщину, чтобы взятие ее на ложе означало союз между родами. Только тогда дети будут законными и получат права на все наследие с обеих сторон, как имущественное, так и то, что заключено в их крови. Просто похитив девушку, Свенельд обесчестил бы ее род, но себе чести прибавил бы не много. Вся разница была в том, что он к соглашению стремился по доброй воле, а Мистислава к этому принуждало безвыходное положение. Уж он выбрал бы сестре мужа получше, чем какой-то неведомый полуславянин-полудан с Восточного пути! Заскучала Витка дома, захотела проехаться до Любицы, покрасоваться на белом коне, ведь здесь нет никого ее знатнее! Теперь, похоже, прогулка ей предстоит более долгая.

– Я не могу решить это сам! – сказал Мистислав, убедившись, что противник твердо знает, чего хочет, и не намерен отступать. – Ее судьба в воле нашего отца!

– Ну так пошли к нему. А он пусть потом ищет меня в Хедебю, у Сигтрюгга. Я еще побуду там какое-то время, но к осенним пирам собираюсь быть дома.

Свенельд не собирался ждать с дружиной в устье Травы, пока Мистислав снесется с отцом в Велиграде, а тот соберет войско. Ободриты были довольно опасными противниками, веками не без успеха воевавшими с саксами и франками. Порой попадая в зависимость от христианских королей, велиградские князья тем не менее сумели сплотить и подчинить три ближайших славянских племени и уже с полвека никому дани не платили. Свенельду повезло, что в эти дни Мистислав отправился в торговую крепость Любицу, всего в одном роздыхе[3] от моря, а младшая сестра, к нему сильно привязанная, упросила взять ее с собой. Останься она в Велиграде, не застань даны здешних ободритов врасплох – Свенельд никогда в жизни даже увидеть ее не смог бы. Такое стечение обстоятельств он посчитал знаком особого благоволения к нему норн-судениц. В свой священный день, когда у славян принято выбирать жен и мужей, боги просто всунули эту девушку ему в руки, а только последний глупец променяет подобный дар на какой-то там выкуп. Кони сдохнут, рабыни состарятся, шелка износятся, серебро растратится, и только княжеская кровь будет передаваться потомкам из поколения в поколение, вновь и вновь принося им почет и удачу.

Согласия Драговита Свенельд ждал, уже вернувшись со своей добычей в Хедебю. Там переговоры завершились. Тот же Мистислав привез приданое сестры и ее служанок и от имени отца ударил по рукам со Свенельдом: род невесты выплачивает ее приданое и принимает выкуп, жених обязуется сделать ее хозяйкой своего дома и матерью наследников. В присутствии Сигтрюгга конунга было справлено обручение, и союз приобрел законную силу.

Драговит пытался поставить условие, чтобы Свенельд вместе с женой оставался в Хедебю, на службе у Сигтрюгга конунга – такое родство подкрепило бы безопасность его земель. Но на это Свенельд не согласился: ему не терпелось похвастать своей добычей перед отцом с матерью, перед двумя оставшимися дома братьями и перед Олавом, своим господином. После обручения он сразу же отправился через море на восток – туда, где лежал великий Восточный путь, соединявший Северные Страны с южными морями, источником шелков, серебра и прочих сокровищ.

* * *

Домой Свенельд вернулся в последние дни перед началом зимы и поверг в изумление, да и зависть, сначала всю Ладогу, а потом и Хольмгард. Того, что он привезет добычу, никто особенно не ждал – посылали его за другим, так что своим успехом он мог гордиться вдвойне. Захваченный скот и полон продали в Хедебю, и Драговитова дочь оказалась одной из немногих пленниц, кого довезли до дома.

Когда лодьи, пройдя по Волхову, подошли к внутреннему причалу – он находился внутри укреплений Хольмгарда, дугой огибавших его со стороны берега, – Олав конунг велел закрыть ворота на посад, иначе прибывшим было бы некуда сойти из-за толпы. Ради такого случая он сам вышел на причал, вместе со всеми домочадцами.

– Рад видеть тебя живым и невредимым, Свен! – Олав, невысокий, рыжеватый мужчина тридцати лет, приветственно развел руками. – Надо думать, ты успел далеко забраться, если возвращаешься прямо перед осенними пирами! Мы уже почти перестали тебя ждать, думали, ты зазимовал где-то за морем, вместе с Ингемундом.

– Здравствуй, конунг! – Свен махнул рукой с борта лодьи. – Про Ингемунда я слышал на Готланде – он был у Бьёрна в Уппсале и собирался вместе с ним зимой ехать по стране. А мы добрались до самого Хедебю, как я и хотел. И еще по дороге взяли добычу у ободритов!

– Что-то немного ее! – Годред, старший брат Свенельда, в свои двадцать два возвышавшийся на голову над любой толпой, упер руки в бока. – Вижу двух-трех женщин – ради этого не стоило ходить так далеко. Или у тебя еще где-то спрятан поросенок? Тогда, конечно, другое дело!

В толпе засмеялись, но не слишком дружно. За насмешкой Годреда скрывалась зависть: ну кто же станет прилюдно восхищаться, если твой младший брат взял да и покрыл себя славой на морях? Годред охотно сходил бы в этот поход и сам, но ему пришлось, как всякое лето, везти товары в Саркел. Конунгова служба не много времени оставляла для прогулок ради славы: зимой нужно было собирать дань с чуди и мере, а летом возить куниц, бобров и все прочее продавать на хазарские торги.

– Кое-что ценное я привез, это верно! – Свенельд тем временем сошел с лодьи на причал и дал матери себя обнять. – Скотину, полон и всякие пожитки мы продали у данов, дренги оставили себе по девке, кому было надо. А я привез такого поросенка, что ему нет цены!

– С золотой щетинкой? – улыбнулся их младший брат, Велерад.

– Небось золотой браслет в три марки весом, да? – воскликнул Годред. – Рука не устает?

– Еще лучше! Сейчас увидите!

Свенельд вернулся на лодью, взял одну из сидевших там женщин за руку и поднял. Пока они шли по мосткам на причал, в ближних рядах толпы раздавались удивленные возгласы.

– Вот! – Свенельд приподнял руку девушки, чтобы всем было лучше видно кольцо на ее руке. – Это моя будущая жена! Мы обручены как полагается.

– Божечки, мне невестку привезли! – запричитала его мать. – Макошь матушка, дождалась я радости! А то три лба здоровых выросли…

– Да уж я не сомневался, что так будет! – усмехнулся Альмунд, отец. – Только раззява возвращается из похода без невесты, а наши-то не такие!

– Она из вендов? – Олав приподнял брови.

Это было видно по ее одежде: белой шерстяной свите, из-под которой чуть торчал подол красной поневы с тонкими белыми полосами. Поверх этого девушка была плотно закутана от осеннего речного ветра в толстый плащ.

– Только вот… не слишком ли она молода? – с сомнением добавил Альмунд, стараясь разглядеть привезенную.

Личико с порозовевшим от холода носом пряталось в складках серого платка, к тому же невеста не поднимала глаз, стояла сжавшись, будто боялась града камней. Однако женщину, способную пленить кого-то из его взрослых сыновей, Альмунд представлял себе повыше ростом и повиднее. Свенельд сам вымахал в три локтя с пядью, а Годред – в три с половиной. А в этой невесте два с половиной да пядь, да и того не будет, пожалуй.

– Две ее старшие сестры уже замужем, и до них было никак не добраться, – Свенельд с сожалением покачал головой. – Зато ее отец – сам Драговит из Рёрика[4], князь ободритов! И она его законная дочь. В ней княжеская кровь, от самих богов. Пять других пленных я отдал на выкуп за нее, и Драговит согласился на наш законный брак! Я ударил по рукам с ее старшим братом. У меня свидетели есть! – Он кивнул на своих хирдманов, которые уже сошли с лодий и смешались с толпой собственных родичей. – Так что это настоящая конунгова дочь, подлинная, как мой корляг! – И он коснулся рукояти меча, будто принося клятву.

Толпа возле них уважительно загудела.

– И что же – ты женился? – в изумлении рассматривая гостью, воскликнула Сванхейд, жена Олава и госпожа Хольмгарда.

– Пока еще нет. Я хотел, чтобы свадьбу справили здесь и все вы были свидетелями.

– О боги! – Сванхейд всплеснула руками. – Если она дочь князя, это для тебя, конечно, большая удача, кто бы стал спорить… Но… сколько же ей лет?

Свенельд слегка склонил голову и покосился на двух других женщин, постарше, сидевших в его лодье среди коробов с имуществом юной невесты.

– Ее служанки говорят… одиннадцатое лето миновало. Она еще не того… Дома она не носила поневу, на нее надели уже в Хедебю, перед нашим обручением, чтобы… был приличный вид.

«Чтобы вручить жениху невесту, хотя бы похожую на взрослую деву, а не на ребенка», – вот что он хотел сказать.

– Одиннадцать! Даже я старше! – горделиво воскликнула Ульвхильд, дочь Олава от его первой, покойной жены.

Ульвхильд пошла тринадцатая зима, она уже считалась готовой невестой, однако на новую товарку взглянула не без досады: у той уже имелся жених – этот дубина Свен, а Ульвхильд все еще ждала, кому из владык отец пожелает отдать ее руку.

Годо приоткрыл было рот, явно собираясь отпустить какую-то шутку в своем духе, но Свенельд с прежней уверенностью встретил насмешливый взгляд старшего брата.

– Но она же не останется такой навсегда! Пройдет год… или два… зато мои будущие дети всю жизнь будут внуками князя!

– Ну-ну… желаю тебе не заскучать в ожидании! – хмыкнул Годред. – Если что, сможешь пока с ней в «криночки»[5] поиграть.

* * *

Встречей на причале дело не кончилось – назавтра Олав устроил в честь Свенельда пир, и сама Ульвхильд, насмешливо улыбаясь, поднесла тому приветственный рог. Как бы он там ни отличился, средний из Альмундовых сыновей – не тот витязь, которого она посчитала бы достойным своего внимания, но пока не явился кто-нибудь получше, была рада и такому случаю выступить в должности «госпожи медовой чаши». Дочь Олава была из тех дев, кого с десяти лет учат искусству подносить рог мужам и управлять пиром, поскольку в будущем ей предстоит быть хозяйкой пиршественной палаты не одного, так другого могущественного владыки. На пирах начинавшейся зимы ей предстояло впервые красоваться в наряде взрослой женщины, и приезд Свенельда дал неплохой повод начать. Ростом она была ниже его на целую голову, однако тонкая и стройная, высокая для своих лет, одетая в красное платье с золочеными наплечными застежками, с прической знатной девы – узлом волос на затылке, из которого свешивался на спину длинный хвост, – держалась уверенно и величаво, как настоящая валькирия. С ранних лет Ульвхильд была приучена к мысли, что рождена быть главным украшением княжеских палат, и Свенельд не без тайного сожаления сравнил ее мысленно с той, которую назвал своей невестой. Вот если бы такую деву привезти из заморья, никто не посмел бы усмехаться!

– Приветствую тебя по возвращении из чужих стран, Свенельд сын Альмунда! – величественно произнесла Ульвхильд, встретив его перед горящим очагом и держа в руках окованный серебром рог с вареным медом. – Возблагодарим богов, что хранили тебя и дружину в долгом пути, уберегли от бурь, чужих мечей и стрел, болезней и прочих опасностей, чтобы ты мог достичь той цели, ради какой тебя посылали!

Она отлила немного в очаг – мед зашипел, вырвав мокрые пятна черноты на багряном теле пылающих головней, – потом подала рог Свенельду.

– Благодарю и тебя, дева! – Он улыбнулся. Дочь собственного вождя воздавала ему честь, а это значит, что он и впрямь чего-то добился в жизни. – Славьтесь, асы и асиньи!

Свенельд тоже отлил немного в очаг, а потом наклонился к Ульвхильд, рассчитывая ее поцеловать, но она отвернула лицо, так что он сумел лишь скользнуть губами по ее гладкой щеке.

– Жену свою целуй! – насмешливо шепнула она ему.

Даже отличившийся, сын Альмунда все же был ей не ровня, а Ульвхильд с детских лет знала, где место ей, а где всем остальным.

Юной Витиславы в гриднице не было: Радонега, мать Свенельда, охая, увела девочку к себе и устроила на отдых, велев ее не тревожить, пока не попривыкнет немного. Да и не годится невесте до свадьбы торчать у людей на глазах – сглазят еще. Жители Хольмгарда были разочарованы – всем хотелось получше разглядеть ободритскую княжну. «Насмотритесь еще! – весело отвечал любопытным Свенельд. – Она теперь на весь век с нами!»

Но вот Олав раздал дружине за столами мясо и хлеб, и пришла пора для разговора.

– Когда мы прибыли в Хедебю, я сразу отправился к Сигтрюггу конунгу, в Слиасторп, – рассказывал Свенельд. – Это его усадьба, она неподалеку от Хедебю, но не в самом вике. Он, понятное дело, стал расспрашивать, кто я такой. Оказалось, что наших тамошних родичей он знает, и послал за ними. Ну а когда мы перечислили дедов и выяснили, что я доподлинно их родич, я рассказал, что ты, конунг, задумал большой поход в Серкланд и тебе требуются воины. До них доходили через свеев и готландцев слухи о Хельги киевском и его походе на греков, но они это по большей части сочли за «лживые саги». Но я им все подтвердил: как Хельги взял выкуп за то, чтобы снять осаду, как цесари пообещали ему торговый мир, чтобы можно было возить туда меха и все прочее, а шелк и вино покупать прямо там… У них у всех так глаза и загорелись! – Свенельд усмехнулся. – Но иные стали кричать, что-де они не знают ни меня, ни моего конунга, ни наших людей, мол, им неведомо, те ли мы люди, с которыми можно надеяться на удачу.

– Ну а ты? – воскликнула Сванхейд; молодая госпожа была честолюбива не менее, чем ее сдержанный муж. – Что ты им ответил?

– Я ответил, что сам еще не знаю, есть ли у них хоть немного доблести и пригодится ли нам их помощь. Тогда Сигтрюгг сказал, что мы можем испытать свою храбрость этим же летом, не забираясь на южные моря. Уже близилась Середина Лета, и он сказал, что мы могли бы сходить с боевым щитом в земли вендов – они так называют ободритов. Мне потом Хродрик, наш родич через того Халькеля, что был братом прадеда Регинфреда, рассказал, что пару лет назад Сигтрюгг сам летом ходил на Драговита, но был разбит и едва успел убраться к кораблям. Вот он и нашел случай с ними посчитаться моими руками. А если б они и меня разбили, то ему невелика печаль. Но Хродрик сразу сказал, что он пойдет со мной, и его зять тоже, а за ним и еще кое-кто подтянулся. Еще пятеро пришли с дружинами, так что нас набралось почти две сотни на восьми кораблях. А потом явился даже один удалец из вильцев, по имени Бранегост. Вильцы давно враждуют с ободритами, он сам-то был в Хедебю по торговым делам, но тоже пошел с нами… Я с ним потом подрался, – добавил Свенельд.

– Из-за чего же? – улыбнулся Олав, довольный, что его молодой посланец за морем не ударил в грязь лицом.

– Он тоже хотел заполучить мою невесту. От него-то я и узнал, что она – дочь самого князя, Драговита. Я-то думал, она просто самая красивая, кто в той округе нашелся, как у нас для Купалий словены лучшую девку выбирают.

– А он не солгал? – нахмурилась Сванхейд.

– Нет, я потом расспросил других пленных. А потом к нам прислал из крепости Мистислав, Драговитов сын, ее брат…

Но повесть о борьбе за невесту, хоть и была весьма занимательна, волновала Олава меньше, чем отчет о главном поручении Свенельда. Уже года два он подумывал о большом военном походе на дальний край Восточного пути – в сарацинские страны, откуда везут шелка и серебро. Мысль эта пришла ему после того, как киевский князь Хельги Хитрый сходил на Греческое море и побывал у стен Константинополя, или Миклагарда, как этот город называли в Северных Странах. По всем землям разошлись слухи об успехе этого похода, о богатой добыче из греческих земель, о дани, полученной от цесарей за снятие осады, о договоре насчет торгового мира, дающем право купцам русов ежегодно посещать константинопольский торг. Олав знал об этих делах из первых рук: после похода Хельги присылал к нему людей, чтобы рассказать о будущем соглашении. Оно сулило некоторые выгоды и Олаву, поскольку открывало новые возможности для сбыта северных мехов, но его товары могли попасть на константинопольские торги только с людьми Хельги, а значит, Хельги достанется и главная прибыль, и честь.

С этим Олав не мог смириться. Теперь слава Хельги Хитрого, вчерашнего выскочки, будет год от года возрастать, право продавать меха, мед, воск и челядь в Константинополе, привозя назад золото, паволоки, вино и прочее, будет питать его богатство и влияние. Притом и потери в русской дружине были невелики – цесари, занятые войной с сарацинами, не дали ни единого настоящего сражения, а отдельные отряды русы разбили без особого труда. Весь свет полнился хвалами Хельги киевскому, удача его считалась поистине божественной. Славяне даже стали именовать его Вещим, видоизменив его старое прозвище, в знак признания за ним особой зоркости души.

Молодые русы, в том числе Годред, стали поговаривать о том, что нехудо было бы отправиться к Хельги и поучаствовать в других его походах. Опасаясь, как бы лучшие из его людей не оказались вскорости людьми Хельги, Олав объявил, что намерен собрать войско и отправить его в поход на Серкланд – Страну Рубашек.

Размахом и отвагой замыслов Олав не уступал своему киевскому сопернику, но для такого предприятия требовалось больше людей, чем он мог набрать в своих владениях. Подвластные Олаву земли были весьма обширны – от Луги на западе до Ваугед-озера[6] и меренских озер на востоке. Собирая дань со словен, чуди, мере, он отправлял на хазарские торги немало ценных мехов, меда, воска, взамен получая сарацинское серебро и шелка. Однако население в этих лесных краях было довольно малочисленное, и только там нельзя было бы набрать войска, достаточно большого для успешного похода на другой край света. Подготовка должна была занять несколько лет.

Приняв решение о походе, Олав в первый год разослал послов в Итиль и Киев – к владыкам тех мест, через которые войску предстояло пройти. Хельги охотно дал согласие пропустить северных русов через свои земли на Десне. Дороже обошлось соглашение с хазарским хакан-беком: он пожелал получить половину всей добычи, которую русы возьмут у сарацин, и на том стоял прочно. Пришлось согласиться: с какой стороны ни подойди, через Боспор Киммерийский из Греческого моря или по южным рекам, помимо владений каганов пройти в сарацинские земли никак нельзя.

На другое лето Олав принялся набирать войско и послал людей в заморье – туда, где имелось немало отважных воинов, только ждущих, чтобы им указали путь к добыче. Ингемунд Веселый отправился в Уппсалу – к старому Бьёрну, деду Сванхейд, а Свенельда, среднего сына Альмунда, было решено послать на запад, к данам. Альмунд родился в Хедебю и оттуда еще в молодых годах перебрался сначала в Бьёрко, а оттуда в Ладогу, но в Хедебю у него осталась родня, а значит, как рассудил Олав, его сыну будет легче добиться толку.

– Я вдвойне рад успеху твоей поездки, – сказал Олав, когда Свенельд наконец изложил все свои приключения. – Ты хорошо исполнил мое поручение, а себе добыл честь и невесту. Боги тебе помогли, послав эту девушку. Думаю, после того как в Хедебю у Сигтрюгга все ее увидели, никто не усомнится, что у наших людей есть и доблесть, и удача. Если все те люди, что пообещали быть здесь следующей весной, сдержат слово, мы соберем войско немногим меньше, чем было у Хельги в походе на греков. Верно же, Альмунд?

– Верно, конунг! – охотно подтвердил Альмунд. – У меня подросли сыновья, нужно дать им случай людей посмотреть и себя показать! Отправлю их, а сам буду полеживать да поджидать добычу!

– Уж в этот раз ты отпустишь меня, а не заставишь считать куниц! – взмолился Годред.

– Было бы несправедливо лишить тебя и этого случая отличиться! – засмеялся Олав.

– Твой брат привез княжну – тебе придется раздобыть дочь кагана, чтобы не уступить ему! – поддела Годреда Сванхейд.

– Если только у него есть дочери…

– Нет, нет! – Олав предостерегающе поднял руку. – Осторожнее, госпожа моя дроттнинг[7]! Не забудьте, что мы собираемся походом вовсе не на хазар, а на их врагов сарацин, которые живут на Хазарском море. Боргар от моего имени клялся в Итиле, что наши люди не тронут в их владениях ни одного козленка. Только на этом условии их главный ярл согласился нас пропустить.

– Хакан-бек Аарон, – сиплым голосом подсказал Боргар, зрелых лет краснолицый воин.

– И я еще возьму с вас клятву не причинять вреда никому на хазарских землях. – Олав окинул своих людей строгим взглядом. – Торговый мир с хазарами нам нужен по-прежнему, иначе мы не увидим более шелка и серебра, не продадим ни одного бобра без участия Хельги Хитрого.

– Если цесари его не обманут и все же дадут торговый мир, – заметила Сванхейд, намекая, что положение самого Хельги не так уж и надежно.

– Ну а если греки его обманут, для нас окажется еще важнее сохранить мир с хазарами, – без улыбки докончил Олав. – Ведь тогда торги Итиля останутся единственным местом, где можно раздобыть серебро, и для Хельги, и для нас… Так что ты решил, Альмунд, – Олав повернулся к своему сотскому, – когда вы собираетесь устроить свадьбу?

– Сдается мне, это нужно сделать в ближайшие дни, – Альмунд с трудом вернулся мыслями в свой собственный дом из Итиля и Миклагарда. – Раз эта девушка уже у нас, она не может оставаться в нашей семье, не войдя в нее, не то люди подумают, что она все-таки невольница…

– А этого я не допущу! – твердо закончил Свенельд.

* * *

Праздник Зимних Ночей[8] – наилучшее время для свадеб, когда к конунгу съезжаются гости, закалывают скот, накрывают столы и варят пиво, чтобы весело встретить самую темную, холодную и опасную часть года. Наибольшее внимание и честь ожидали Свенельда – все захотят послушать о том, как он ездил за море, виделся с Сигтрюггом конунгом в Хедебю, ходил на ободритов. А его свадьба станет наилучшим завершением важной поездки – точно как в сказании.

Свадьба Свена была назначена на один из дней празднества, после пира в честь эйнхериев. В коробах с приданым Витиславы имелся наряд, спешно приготовленный для нее матерью в Велиграде – сорочка с вышивкой, красная понева, белая вздевалка, отделанная красным шелком, очелье с золотыми колечками, увенчанными маленькой петелькой, как носили поморяне, пришитыми по четыре в ряд с каждой стороны. Но Сванхейд, осмотрев все это, решительно запретила надевать, позволила оставить только кожаные башмачки с красивой вышивкой желтыми и красными нитями.

– Понева! Она будет в этом выглядеть как… чащоба! – подумав, Сванхейд выбрала славянское слово. – А она теперь входит в знатный род, происходящий от датских конунгов! Мы сами ее оденем.

Ульвхильд подарила Витиславе одно из своих платьев (Сванхейд пообещала немедленно сшить падчерице новое, еще лучше), а жених преподнес золоченые узорные застежки, две низки дорогих бус – хрустальных, сердоликовых и стеклянных.

– И очелье свое пусть наденет! – вопреки мнению госпожи, распорядился Свенельд. – Там золото, пусть люди видят, что моя жена не с пустыми руками в дом пришла!

При виде искусно ограненных бусин, округлых и продолговатых, Витислава впервые немного оживилась. До этого она была молчалива, замкнута и почти не поднимала глаз на чужих людей, говоривших на малопонятном ей языке. Наречие ильменских словен отличалось от ободритского, а половина жителей Хольмгарда и вовсе пользовалась северным языком; звучание его напоминало Витиславе лишь о страхе, горе, вечной разлуке с семьей и родным краем. С раннего детства ей внушили мысль о том, что лет в двенадцать-тринадцать она выйдет замуж и, скорее всего, будет жить далеко от дома и родных. Но случилось это уж очень внезапно – еще до того как она надела поневу и стала считаться взрослой, и даже проститься с семьей по обычаю ей не дали.

– Что то есть? – Она осторожно прикоснулась тонким пальчиком к бусинам на ремешке. – Солнечный камьен?

– Это называется сердолик! – с видом опытной женщины, повидавшей немало сокровищ, просветила ее Ульвхильд. – Это камень, да.

– Нет, это не янтарь, – поправила Сванхейд, понявшая, что Витислава имеет в виду. – Это другой камень. Он намного крепче и ярче. Его можно огранивать, а не только шлифовать.

– Виглядит как мьёд.

– Да, похоже. У вас такого не было?

Витислава помотала головой.

– Только сткляный, – она показала на несколько стеклянных бусин на той же низке, желтых и зеленых.

– А у нас этого полным-полно! – похвалилась Ульвхильд. – Привозят с Хазарского моря. Знаешь, где оно?

– Ни, – Витислава качнула головой.

– Это очень, о-чень далеко! – протянула Ульвхильд. – Туда ездят год в одну сторону и год обратно. Сначала от нас на юг до самого Киева – это целых два месяца, если повезет и все пройдет хорошо. Оттуда поворачивают через разные земли, которые раньше были подвластны хазарам, а теперь – Хельги Хитрому, и по рекам и через переволоки до земель самих хазар. Наши люди ездят до города Саркела, а там уже живут хазары и водятся велеблуды. Это все равно что корова, только огромная, длинноногая, без рогов и с горбом на спине. Но до их главного города, Итиля, от Саркела еще далеко, он стоит на Хазарской реке, а она впадает в Хазарское море. А за морем – Серкланд, оттуда привозят вот такие красивые вещи, – она показала на полоску узорного красно-желтого шелка, которым были обшиты края рукавов ее платья. Полоски были узкие, с женский палец, и узор на ткани не получалось разобрать.

– А до Велиграда оттуда совсем другой конец света получается, – добавила Сванхейд. Внучка конунга свеев, старого Бьёрна, она и сама не видала до замужества столько бус из хрусталя и сердолика, сколько здесь, на Волхове. – Неудивительно, если туда их не возят. Но теперь у тебя будут и бусы, и шелка, много серебряных перстней и обручий, – она слегка потрепала Витиславу по худенькому плечику. – Тебе следовало бы радоваться. Ты выходишь за человека хорошего рода… да Свен и сам своего не упустит! Он сходит на сарацин, и потом в красивых платьях и прочих дорогих вещах ты всю жизнь не будешь знать недостатка!

Однако Витислава, не отвечая, опустила голову, и по движению ее плеч Сванхейд поняла, что та снова борется со слезами. Оторванная от матери, всех родных, своего дома, родного края, отданная во власть чужих людей, Витислава не могла утешиться обещанием красивых платьев.

– Не нужно плакать! – строго сказала госпожа Хольмгарда. – Разве тебя не учили, что высокородный человек не должен выдавать своих чувств, особенно если это печаль?

– Моя дрога матко… – полуразборчиво забормотала Витислава.

Ее учили совсем другому – как принято у славян, и горе, и радость изливать в песнях и причитаниях. Особенно по такому поводу, какой выпал ей сейчас, самый важный в жизни всякой женщины. Не думала, не гадала, а налетели злые черные вороны, унесли из родного теплого гнездышка…

– Я, – с выразительной гордостью заявила Ульвхильд, – не буду заливаться слезами, когда меня посадят рядом с будущим мужем.

– Пусть поплачет сейчас, – Сванхейд махнула рукой. – Лучше ей растратить все свои слезы до пира. Свену не сделает чести, если люди будут видеть, что мысль о браке с ним повергает невесту в такое горе!

Ульвхильд хмыкнула. Ее и мачеху разделяло всего десять лет, но Сванхейд была уже взрослой семнадцатилетней девушкой, высокой и крепкой, когда ее три года назад привезли сюда из Уппсалы. Она успела родить двоих детей; первенец-девочка подрастала, родившийся вторым мальчик почти сразу умер, но Сванхейд стойко перенесла эту утрату, вполне обычную для любой жены; через полгода она ожидала еще одно дитя. Нрава Сванхейд была истинно королевского – гордого, повелительного и строгого. С высокими скулами, с очень светлыми бровями и голубыми глазами, немного вздернутым носом и широким ртом, она, как и многие женщины племени свеев, имела в чертах нечто мужское. Однако держалась она так величаво, была так умна и красноречива, так умело управлялась с обширным хозяйством Хольмгарда, что это вполне возмещало нехватку красоты, и Олав мог только благословлять богов, пославших ему такую жену. До свадьбы он ее ни разу не видел, но она оказалась именно такой, какой и должна быть внучка конунгов. Дочь своей предшественницы, покойной Гейрхильд, девочку самоуверенную и избалованную, она держала строго, но не притесняла излишне, и они довольно неплохо ладили.

– Я бы тоже не обрадовалась, если бы меня выдавали за Свена! – надменно бросила Ульвхильд.

– Нечего ее пугать. Слышишь, Вито, он совсем не худший муж. Свен – неплохой человек, – снисходительно заметила Сванхейд, однако во взгляде ее отражалась мысль, что среди сыновей Альмунда есть и получше. – Он будет с тобой добр… я с ним поговорю.

Сванхейд и правда поговорила с женихом. Как госпожа Хольмгарда, она считала своим долгом улаживать все, что требовало улаживания, а к тому же где-то в глубине души понимала: маленькая Витислава, худенькая, бледная, плачущая по ночам от разлуки с матерью, явно не созревшая для брака, тем не менее птица из той же стаи, что и она сама, – дорогостоящая невеста, увезенная за два моря, чтобы дать начало могучему знатному роду.

Выбрать случай Сванхейд удалось только за день до свадьбы – в День эйнхериев. Этот день посвящали воинским состязаниям, а к вечеру готовили пир. Листья уже почти облетели с деревьев, но еще лежали упругими желтыми грудами на земле; с утра было ясно, а в полдень, когда все собрались на пустыре за кузницами, вдруг натянуло откуда ни возьмись черные тучи и хлынул град. Белые зерна с шумом стучали по палой листве, а меж тучами падали солнечные лучи, оттеняя краски. Прячась под навесами у домов, держа над головой плащи и щиты, люди смотрели, как солнце золотит голубые, серые, белые от облаков участки неба, желтую и багряную листву, и смеялись под треск града по дереву и по земле. Сами боги, видно, прибираются в палатах, разом выметая все лишнее за порог, и плененное солнце рвется на волю через приоткрытую дверь.

Весь день Сванхейд могла лишь издали наблюдать за мужчинами, и вовсе не Свенельд чаще всего притягивал ее взгляд. Куда больше ей хотелось смотреть на кое-кого другого, а о Свенельде она порой вовсе забывала. Лишь когда состязания закончились и вся толпа повалила с пустыря за кузницами к воротам городца, она вспомнила о своем деле и огляделась, выискивая Свена.

Он шел шагах в десяти позади Олава с семейством, между обоими братьями. Эти трое были лишь отдаленно схожи меж собой, и в то же время всякий легко признал бы в них близких родичей. Годред был самым высоким; с широкими плечами, длинными руками и ногами, размашистыми движениями, он выделялся статью среди людей. Собой он был менее хорош, чем Свен: тяжеловесные черты, небольшие глаза, густые русые брови. Младший, шестнадцатилетний Велерад, внешне удался в материнскую родню; лицо у него было более округлое, черты тоньше, чем у старших, выражение дружелюбное и открытое. Только глаза у всех троих были одинаковые – не карие и не серые, а нечто среднее, цвета пыльного желудя.

Двое старших были в кольчугах, с мечами на плечевой перевязи. Щиты они отдали оружничим вместе со шлемами, и светло-русая голова Свена оставалась непокрытой.

– Скажи, чтобы подошел ко мне, – Сванхейд сделала служанке знак в его сторону.

– Свень, госпожа? – неуверенно уточнила Нежка.

– О боги, ну а кто!

Девка отвела глаза и скользнула назад, чтобы сыновья Альмунда могли ее догнать. Сванхейд неспешным шагом продолжала путь, думая с досадой: а к кому Нежка отнесла ее слова?

Олав с дочерью ушел вперед, а Сванхейд, сделав знак в сторону поварни – дескать, у меня дела, – отстала от них.

У дверей поварни обернувшись, Сванхейд снова увидела Свенельда, а перед ним Нежанку, спешившую вернуться к госпоже. Вот он подошел – обнаженная шея в поту, несмотря на прохладу первых зимних вечеров, на носу краснеет ссадина, а на кисти левой руки, которой он при виде госпожи попытался привести в порядок растрепанные волосы, мелькнуло багровое пятно – «щитовая язва», что всегда появляется после упражнений с щитом, а с таких рук, как у Свена, почти и не сходит.

– Ты звала, госпожа?

У Свена уже в двадцать лет было такое лицо, которое не приспособлено для легких улыбок – отчетливо продолговатое, немного вдавленное у висков, заметно сужавшееся к подбородку, с высокими скулами, с чертами довольно правильными, но жесткими, с суровой складкой ярких губ. Если смотреть в лицо прямо, то он казался несколько старше своих двадцати лет, но если глянуть сбоку, то черты с безупречно прямым носом смягчались и делалось видно, что он еще довольно юн. Почти такой же рослый, как старший брат, он имел более соразмерное сложение и красивые кисти рук. Брови были светлее волос и выделялись больше потому, что за лето Свенельд сильно загорел в походе. Но улыбка мелькнула в его глубоко посаженных глазах: ему льстило внимание госпожи, хоть он и догадывался, чем оно вызвано.

Сванхейд слегка растянула губы: так она выражала подданным свое благоволение, хотя глаза ее не улыбались. На первый взгляд трудно было поверить, что эти двое ровесники: Сванхейд держалась так величаво, так уверенно свысока смотрела на мужчину выше ее ростом, будто прожила на свете не двадцать, а все сорок лет.

– Рада видеть, что ты вышел с поля невредим. Получить увечье перед свадьбой – дурная примета. Когда мой брат женился, он тоже за день до свадьбы решил поразмяться с хирдманами. Невеста, йомфру Сигрид, ему сказала: будь осторожен, а то еще сломают тебе руку… И он возвращается в дом с правой рукой, увязанной в лубки. Свадьба-то состоялась, но боюсь, потом он действовал не очень ловко.

Свенельд ухмыльнулся: дескать, бывают у людей незадачи.

– Не желаю тебе никакого вреда, – продолжала Сванхейд, краем глаза отслеживая, чтобы никто из сновавших по двору гостей и челяди, видевших их беседу, не подошел достаточно близко, чтобы ее подслушать, – но если бы ты и получил какое-нибудь незначительное, легко исцелимое увечье, это было бы хорошим предлогом… отложить некоторое дело…

– Какое дело, госпожа? – уже без улыбки спросил Свен.

– Ты понимаешь, что твоя невеста – еще дитя? Если бы не ты, на нее надели бы поневу через год, а то и два. Если ты в самом деле сделаешь ее женой, она может от этого заболеть и перестанет расти. Тебе придется всю жизнь искать ее где-то под локтем.

Свен отвернулся, подавляя досадливый вздох. Он и сам понимал, что для настоящего брака Витислава мала, но не знал, как поступить. Ведь если свадьба назначена, все должно идти своим чередом. Свадебное пиво, танцы, подарки, провожание молодых с факелами к постели, потом утренний дар молодой жене… Если нарушить порядок, брак утратит законность.

– Слава асам, я настояла, чтобы свадьбу справляли по нашим обычаям, а не как хотела твоя мать, – продолжала Сванхейд. – По словенским обрядам, тебе пришлось бы наутро показывать постель и сорочку – правда ли свершилось «что надо», – по-славянски выговорила она. За три года жизни в Хольмгарде Сванхейд вполне сносно овладела языком славян, но сейчас говорила со Свенельдом, как и с другими домочадцами-варягами, на северном языке. – Ничего показывать тебе не придется. И никто не будет ждать, чтобы дети начали появляться прямо сразу. Уже сейчас видно, что она узко сложена. Такие и в зрелом возрасте рожают тяжело. Если она в ранние годы забеременеет, то умрет и не сумеет родить тех знатных детей, которых ты так ждешь, и твой успех пропадет понапрасну. Ты умно поступишь, если дашь ей время созреть. Даже славяне говорят – «недозрелую калинушку нельзя заломать», а уж они своим дочерям дома засиживаться не дают. Эта калина – совсем зеленая. Если ее сейчас сломать, она не оправится.

Свенельд еще раз глубоко вздохнул, глядя в сторону. Не то чтобы он с нетерпением ждал брачных удовольствий от завтрашней ночи, но чувствовал себя неловко от разговора об этом деле с самой княгиней.

– Я пойду, госпожа? – вымолвил он, видя, что Сванхейд все сказала и молчит.

– Ступай.

Она развернулась и скрылась в поварне, не дожидаясь его прощального поклона.

* * *

Радонега все же настояла, чтобы брачную ночь молодые проводили на ложе из сорока ржаных снопов, а то вовсе счастья-доли не будет. На пиру юная невеста сидела в середине женского стола, на самом почетном месте, между Сванхейд и ее падчерицей. Без многослойных шерстяных накидок она казалась совсем ребенком – ее макушка не доставала Свену до плеча. По четыре золотых колечка с каждой стороны очелья сверкали, придавая ее нежному детскому лицу сходство с солнцем; красивое взрослое платье, волосы, завязанные, по варяжскому обычаю, узлом на затылке, делали ее похожей на драгоценную фигурку богини, весенне-юной девы и благородной госпожи одновременно.

Когда после пира Свенельда с его «молодой княгиней» проводили к двери клети, он запустил внутрь дрожащую, как осиновый лист, измученную усталостью, страхом и неизвестностью Витиславу и кивнул туда же ее двум служанкам: помогайте госпоже. Не обращая ни на кого внимания, постоял, расстегнув кафтан и подставив разгоряченную пиром голову осеннему влажному ветру с первыми снежинками. Оба брата стояли от него по бокам, на случай если придется унимать не в меру расшалившихся гостей. Годред слегка дергал краем рта: ему было и смешно, что брат женится на сущем ребенке, и где-то досадно, что Свенька, двумя годами моложе, женился первым и к тому же на такой дорогой невесте. Придется изрядно потрудиться, чтобы найти не хуже. Раньше Годред не особо задумывался о женитьбе, но с этого дня поневоле начал считать ее своим долгом.

Наконец служанки вышли наружу и поклонились. Свенельд благодарно кивнул обоим братьям, вошел в клеть и плотно закрыл дверь.

Внутри горело несколько глиняных светильников с плавающими в конопляном масле пеньковыми фитилями. Они были рядком поставлены на большой ларь возле лежанки из снопов, освещая это пышное ложе и крошечную на нем фигурку невесты в белой сорочке. Красное очелье с восемью золотыми кольцами было разложено на том же ларе и тускло мерцало, как знак ее высокого достоинства, но вместе с ним ее покинуло и всякое сходство со взрослой девой. Без дорогих уборов, с тонкими прядями пушистых волос, Витислава стала тем, кем и была – испуганным, усталым одиноким ребенком. Она смотрела куда-то в полутьму перед собой и не перевела глаз на своего мужа, даже когда он остановился возле нее. Наступало то, что называется «взрослая жизнь», но Витислава чувствовала себя настолько далекой от этой жизни, что была в полной растерянности.

– Вито! – вполголоса окликнул ее Свенельд.

Приученная повиноваться девочка медленно повернула к нему голову, но глаз так и не подняла.

– Посмотри на меня.

Наконец Свен увидел ее глаза: душа как будто не здесь. Двадцатилетний муж, и в самом-то деле взрослый мужчина, Витиславе казался существом другой породы, из волотов, наверное. Рослый, сильный, с грубоватым, неулыбчивым лицом, не очень разговорчивый, он почти не общался с ней по пути через море и Волхов. Она знала одно: муж – это тот, кто скоро приходит к всякой подросшей девочке и получает власть над ее судьбой. Но перед этим девочка становится девушкой, а сама Витислава не успела стать равной взрослому мужчине, она оставалась в детях, и оттого между нею и Свеном зияла пропасть. Свадьба – то, чего все девушки так ждут, – оказалась настоящей бедой. И от мысли, что эта беда оторвала ее от родных и забросила в такую немыслимую даль, в круг чужих людей, чужого языка, облика и обычая, и никогда уж ей не будет возврата к прежнему, на глаза снова и снова просились слезы.

– Послушай, – Свен провел рукой по волосам и осторожно сел на лежанку. Заскрипела свежая солома. – Я тебе сейчас… сказку расскажу. Был один такой человек, его звали Сигурд. И был у него побратим, его звали Гуннар. Этот Гуннар знал, что на свете есть одна дева невиданной красоты, но только достать ее трудно – спит она на высокой горе, а вокруг нее пламя палючее пылает.

Глянув на супругу, он обнаружил, что она повернулась к нему и слушает. Свен говорил по-славянски, медленно и внятно, чтобы ей было легче понимать. Сказка – это то, к чему Витислава привыкла, сказки ей рассказывал и старший брат, и отец, и другие старики. Между нею и загадочным мужем-великаном началось что-то понятное ей, и стало легче. Может, замуж – это не так уж страшно? Рабыни говорили, что она должна не противиться ему и потерпеть. Если только слушать – это она сможет.

– Огонь… на горе?

– Йа. – Ей надо было привыкать и к северному языку тоже. – И достать до той горы мог только такой человек, кто страха не ведает. Пробовал Гуннар – не сумел проехать. Попросил тогда Сигурда: проскачи, сказал, через пламя, добудь мне невесту. Тот согласился. Сотворили они такие чары, чтобы Сигурд стал на вид точь-в-точь как Гуннар, чтобы не знать никому, что это не он. Проскакал Сигурд сквозь пламя – и вот он на горе. Разбудил эту девицу и говорит: я Гуннар, беру тебя в жены. Она согласилась. Вот ложатся они спать, а Сигурд берет свой меч и кладет между ними, чтобы… – Свен запнулся, не зная, как объяснить девочке то, что для такого, как он, в объяснениях не нуждалось. – Чтобы не обнимать ее, а то будет чести друга его урон. Так они и спали ночью, а меч острый между ними лежал.

– А потем? – донесся до него тонкий, тихий, но полный живого чувства голосок его жены.

– А затем увез ее Сигурд с горы и Гуннару вручил. Она не прознала, что с ней на горе другой был. Стали они жить-поживать… и добра наживать.

Свен подавил вздох, беря на совесть, что переврал сказание, сложенное вовсе не о добре и счастье. Но зачем ей все это сейчас? Узнает еще, как горька и губительна бывает любовь. Дайте боги, чтоб не по себе.

– И мы так же сотворим.

Не то чтобы Свен опасался искушения – из этой малявки жена, как из поросенка кормчий. Он и сам, честно говоря, удивился, когда разглядел ее как следует – на берегу Травы, возле кораблей, куда примчал свою добычу на том самом коне, на каком она объезжала священную рощу. Удивился – это еще мягко сказано. До того он лишь мельком отметил, что красавица на белом коне как-то мала ростом, но девки ведь разные бывают, а думать об этом поначалу было некогда.

Ничего. Еще вырастет, и все у нее будет, как у всякой женщины. Ну а пока, раз уж у него брачная ночь не как у людей, так пусть будет как в саге!

Свенельд поднялся, снял с плеча перевязь, вынул из ножен дорогой меч-корляг. Посеребренное навершие в виде шапочки из трех долей, такое же посеребренное перекрестье было украшено простым узором из кусочков тонкой золотой проволоки, похожим на рисунок медовых сот. Витислава как зачарованная следила за тем, как в движении блестит при огнях светильников серебро отделки и черновато-серая сталь клинка. Она еще не избавилась от привычного в ее краях ужаса перед данами и их мечами, и все происходящее было как во сне. Захватывало дух, изнутри обдавало то холодом, то жаром. Так вот в чем дело! Она должна вытерпеть ночь рядом со страшным мечом, и тогда… она станет взрослой.

– Пусть лежит здесь, – Свен положил обнаженный меч на одеяло, сбоку от Витиславы. – Ты шевелись осторожнее. Он будто змей тебя сторожить станет.

Через одеяло девочка не могла порезаться, но у Свена и самого слегка занимался дух от вида обнаженного корляга на брачной постели. Конечно, он хотел сравняться доблестью с Сигурдом Убийцей Дракона, но предпочел бы начать с какого-нибудь другого подвига. Но уж что выпало, за то и берись.

– То такий звычай?

– Звы… обычай такой, да, – Свен важно кивнул, ощущая себя лжецом, но в то же время зная, что все делает правильно.

Он снял кафтан, разулся, осторожно лег на одеяло в сорочке и портах, накрылся кафтаном и вытянулся. Приподнялся, задул два светильника, оставил один на всякий случай.

– Спи, – тоном законного мужа и господина велел он Витиславе.

Хотя чувствовал себя скорее как тот, кто нежданно-негаданно стал отцом.

– И ты спий, – долетел ответ, произнесенный голосом, похожим на нежный звон серебряных подвесок. – Добра ночь.

Свен закрыл глаза. От выпитого меда слегка шумело в голове. Не забыть про меч под боком, внушал он себе, чтоб самому не порезаться.

Вот и кончился один из самых важных дней в его жизни. Ни в семье, ни в дружине Свена не считали большим мудрецом – первое место всегда и во всем принадлежало Годреду, – но он не был склонен относиться к важным вещам легкомысленно. Кажется, с этим делом он дров не наломал. Само собой, в брачную ночь бывают занятия повеселее, чем сказки жене рассказывать. «В «криночки» поиграть», – вспомнилась Годредова насмешка в день приезда. А вот ётун тебе в корму! Свен втайне гордился тем, что способен смотреть на годы вперед. Подумаешь, одна ночь! С кем спать – найдется, этого добра и без женитьбы хватает. А за эту козявку он не просто так пять взрослых девок отдал и священного Перунова коня в придачу. Это мать его будущих детей, что будут правнуками князей и конунгов с обеих сторон.

Можно дать мечу имя в память этой ночи, думал Свенельд, уже в полусне. Страж… Страж Валькирии… Люди не поймут, что за имя такое… А и нечего в чужие дела соваться. Вот детям он, может быть, расскажет об этой ночи, когда подрастут и поумнеют. Важно, чтобы до их рождения будущая мать сама выросла и как следует окрепла, иначе что это будут за дети? Цыплята!

Ну и чтобы она не возненавидела его, как Брюнхильд возненавидела Сигурда за ту ночь с мечом в постели…

Глава 2

– Твоей жене нужен кожух хороший, – сказала Свенельду мать незадолго до йоля.

За два месяца Радонега привыкла, что внезапно и почти без своего участия сделалась свекровью, и уже без улыбки произносила «твоя жена», имея в виду Витяшу. Другая бы попеняла Свенельду – у добрых людей мать сыну жену выбирает, – да он, осляда[9] этакая, привез такую, что лучше по всей земле словенской не сыщешь. «Что мала – так даже лучше, если рассудить: сами вырастим и выучим, как надо, – рассуждала она с мужем. – А то приехала бы этакая куница, как Улька, ломливая вся и неповадливая, наплакались бы с ней».

– Так она же навезла там с собой разного… – Свенельд нахмурился, вспоминая короба и укладки с приданым.

– На серой веверице у ней кожушок. Пока девчонкой бегала, было впору, а по-хорошему приданое собрать ты ей не дал! – Мать усмехнулась. – Да и холодов таких, она говорит, не бывало у них. А тут ее Улька гулять зовет, на санях кататься, а я не пускаю – замерзнет в своем, а в моих утонет. Та-то гуляет, что твоя княгиня, в куницах да в щипаном бобре!

– И нам надо бобра щипаного! – вскинулся Свен. – С чего нам Ульке уступать! Есть у нас, из чего сшить? Или покупать будем?

– Рано ей бобра! – Радонега засмеялась. – С горки кататься – истаскает. И вырастет скоро. Через год-другой, как созреет, вот и пойдет расти! Не поспеешь сорочки шить.

– А ну и что? Истаскает – еще сошьем! А вырастет – надставим. Или я бобров не достану? Сейчас в дань пойду – привезу. Доли моей не хватит – на серебро куплю.

– Не дури! – одернула его мать. – Куда в куницах с горки кататься! И серебро прибереги, тебе еще хозяйство заводить. Лисиц есть полсорочка, ей как раз хватит. А там справим получше, как из этого вырастет.

По своему происхождению Витислава имела право носить меха, предназначенные для людей королевского рода, – куницу, щипаного бобра, даже соболя, которого изредка, раз в несколько лет, привозили из далеких лесов на северо-востоке, из земель югры. В тех краях никто из людей Олава не бывал – путь туда лежал через страну булгар, а те не допускали чужаков к торговле таким дорогим товаром. Зато куниц, бобров, лисиц рыжих и черных достать было нетрудно – этими шкурками собиралась для Олава дань с чуди, веси, мере. Свенельд с четырнадцати лет участвовал в этих походах, и его дорогущий корляг, с недавних пор носивший имя Страж Валькирии, был лишь наполовину подарен отцом, а наполовину оплачен из его собственной доли с тех сборов. Раздобыв жену княжеского рода, он с обычной своей дотошностью следил, чтобы она получала все, на что имеет право. Чтобы она, став взрослой, никогда не упрекала его в том, что он-де ее обездолил, из дома против воли увезя. Знатная женщина и в замужестве сохраняет право на защиту родной семьи, но такого, чтобы велиградская родня Витиславы явилась проверять, не обижают ли дочь в семье мужа, едва ли стоило когда-нибудь ждать. Поневоле сделавшись для юной супруги единственной опорой, Свен еще больше стремился не дать ей и самому себе повода для упрека.

– Ну… – упрямо набычившись, Свенельд подумал немного. – Надо сделать два кожуха: один на горке валяться, другой в хорошие люди выйти. Вот будет йоль, приедут гости, и варяжинские, и словенские, и люботешские, и будгощские – все приедут, а моей жене, княгине родом, выйти не в чем!

Радонега поддразнивала среднего сына, что-де сидит и смотрит на жену, как на едва проклюнувшийся гриб, мысленно подгоняя расти поскорее. На самом деле сидеть и смотреть Свенельду было особо некогда. Деды Олава утвердились сперва в Ладоге, а потом в Хольмгарде более ста лет назад; благодаря их упорству и доблести он теперь собирал дань с весьма обширной земли, от Луги на западе до Неро-озера и Огды-реки на востоке. Для объезда одной только восточной части владений требовалось месяца три-четыре. Путь от Хольмгарда до Ваугед-озера, или до Огды и Южных Долин растягивался переходов на двадцать, да столько же обратно. К тому надо прибавить разъезды на местах и всякие дорожные сложности, и эти дела занимали всю вторую половину зимы – от йоля до равноденствия, пока сохранялся санный путь.

Чтобы управляться с такими просторами, Олав держал постоянную дружину из семи-восьми десятков человек, а для зимних объездов еще нанимал людей из словен – до сотни. Его хирдманы (по-славянски называемые отроками) по большей части жили в двух дружинных домах в Хольмгарде, на хозяйском дворе. Иные, имеющие средства завести свое хозяйство, женились и ставили избы на посаде, который постепенно рос южнее крепости, между нею и протокой.

Альмундов двор был внутри городца, неподалеку от княжьего. Предполагалось, что к женитьбе сыновей им будет поставлено свое жилье, но у Свенельда после свадьбы все осталось почти по-старому. Юная «княгиня» вести хозяйство пока не могла, а он сам слишком мало времени проводил дома. Альмунд, правда, заказал нарубить зимой леса для будущего строительства, но пока Свен по-прежнему жил в родительской избе и спал на полатях с братьями, а Витяна обитала в девичьей, вместе с женской челядью и своими служанками, и жила так, будто поступила в дочери к Радонеге. Своего мужа она видела редко, только за столом, и то когда Свен бывал дома. Время она проводила по большей части со свекровью, та обучала ее вести хозяйство, как это принято в здешних местах. Из рукоделья Витислава знала не больше, чем любая девочка, – только прясть, шить, ткать пояса и тесьму на бердышке. До настоящего ткацкого стана она еще не доросла, а ведь не умеющая ткать, как считается, и детей иметь не может[10].

Со временем Витислава немного приободрилась и уже не так боялась чужих людей, к которым ее забросила недобрая судьба. Лишь вечерами, бывало, она сидела за прялкой, глядя в полутьму, и тогда в глазах ее проступало прежнее отчаяние, а в складке губ появлялась совсем не детская горечь, и от этого она делалась старше на вид, оставаясь такой же маленькой. Шли дни, недели, месяцы, а этот дурной сон все не кончался, потрясение потихоньку сменялось привычкой к мысли, что былого не вернуть, но от этого становилось лишь тяжелее на сердце. Она была достаточно взрослой, чтобы понять суть произошедших перемен, но слишком незрелой, чтобы иметь силы с ними справиться.

Даже Радонега не могла решить, на какие супрядки невестку посылать: и среди настоящих взрослых молодух, и среди девочек-ровесниц та была чужой. Поэтому выпадавшие досуги, особенно вечерние, Витислава отдавала Ульвхильд. Та все же признала «малявку» достойной подругой: невысокая, телом еще ребенок, Витислава считалась замужней женщиной и с утра после свадьбы носила на голове белое покрывало, под которым были уложены пушистые светлые волосы, заплетенные в косы. Вот коса у нее с восьми лет была на зависть многим взрослым – длиной до пояса и в ее руку толщиной. Вид этой маленькой госпожи, скромно и величаво проходящей по двору, трогал сердца; одни улыбались ей вслед, другие вздыхали. По вечерам они с Ульвхильд пряли и шили, вместе сидя в девичьей или в гриднице у Сванхейд, а по утрам, если была хорошая погода, гуляли над Волховом. Их разделяло около двух лет, но это были именно те годы, когда девчонка обращается в деву, и разница бросалась в глаза. Ульвхильд была заметно выше, тонка в поясе, и растущая грудь уже проступала под платьем. С ярким румянцем, с бойким блеском в глазах и вызывающим взглядом, она смотрелась юной женщиной, а Витислава казалась рядом с ней еще моложе, чем была. Глядя на нее, Ульвхильд испытывала и тайную зависть – у юных дев чем раньше выйдешь замуж, тем больше чести, – и чувство превосходства: ее жених будет не десятским на сборе дани! Он будет господином, которому привозят дань со всех сторон!

– Моя матушка раньше говорила, что я тоже выйду за князя, – рассказывала ей Витислава. – Моя сестра Радмила замужем за князем вагров. А Бальдруна – за одним человеком у саксов, он не князь, но тоже никому не платит дань.

– Почему ее зовут варяжским именем? – удивилась Ульвхильд. – У вас разве тоже есть варяги?

– Там есть даны, но мы с ними почти никогда не роднимся. А это саксонское имя. Так звали нашу прабабку. А Мистина – это мой старший брат – женат на девушке из франков. Ее зовут Тусинда. Ее отец – граф, это все равно что князь. Она хорошая…

– Франки же христиане, – не поверила Ульвхильд.

– Мистина… тоже христианин, – поколебавшись, вымолвила Витислава. – Иначе, вестимо, ее бы за него не выдали. Но он это держит в тайне, иначе наши люди огневаются. У нас с ним одна мать, а с Рункой и Радкой – разные. Их мать давно умерла. Мистина давно уже взрослый, как Св… Свен.

Витислава как будто опасалась произносить имя мужа. Он ее не обижал, и страха перед ним она не испытывала, только робость, но ее смущала мысль о том, что она крепко связана с таким человеком, с каким у нее нет совсем ничего общего. Когда свадебный пир отошел в прошлое, Свен почти перестал обращать на нее внимание; с девочкой ему было не о чем говорить и в ближайшие несколько лет было незачем о ней думать. Даже с Велерадом она сблизилась сильнее. Шестнадцатилетний парень, более дружелюбный и общительный, всегда тайком жалел, что боги не послали им сестер, и теперь охотно рассказывал Вито разные байки и позволял смотреть, как он режет что-нибудь из дерева или кости: этому искусству его обучили родичи матери в Ладоге. В нем и в Радонеге Витислава скорее нашла некую замену потерянным родным, чем в законном муже.

– После него, – Витислава имела в виду своего брата, – у матушки были еще детки, и братики, и сестрички, но их всех забрала Марена еще маленькими. Потом родилась я, и я была последняя, и меня не забрала. Мы с Мистиной были вдвоем. Матушка говорила, боги защитили первого и последнего. Он всегда меня любил, и я его тоже. Всегда скучала по нему, если он куда-то уезжал. И просила, чтобы он брал меня с собой, если можно.

Она замолчала, вспоминая, к чему это привело. Матушка бранила ее за непоседливость, что вечно норовит увязаться за взрослым братом. Детей пугают: не шали, а то даны заберут. Правду, выходит, говорили… Даны налетели как снег на голову – шествие двигалось вкруг священной рощи, две девушки вели коня, на котором сидела Витислава в пышном венке Живы… Вдруг все замолчали, а вместо пения раздался дикий крик и вой – какие-то чужие люди мчались к ним от реки. Поначалу замерев от изумления, потом все опомнились и стали разбегаться. Коня уже никто не держал, он заволновался, и Витислава изо всех сил вцепилась в поводья, чтобы не упасть. Потом конь шарахнулся, она закричала; рядом возник некто огромный, незнакомый, страшный. В прыжке поймав поводья, он одной рукой выдернул ее из седла, вскочил в него сам, подтянул ее и положил перед собой, и они бешено помчались по лугу к реке, через беготню и крики… Она даже не разглядела, кто ее схватил, и потом, когда уже сидела на берегу возле кораблей, среди прочих девок, связанных их собственными поясами, не смогла бы отличить его от прочих данов. Позднее другие пленницы ей рассказали, как он дрался с двумя другими из своих за то, чтобы оставить ее себе, а она и не понимала, что происходит… Кое-кто из тех девушек отправился обратно домой – их отвели к Мистине, а ее почему-то нет. Она еще долго не могла понять, почему ее неволя должна была стать выкупом их свободы.

– У меня тоже есть брат, – заметила Ульвхильд.

– Тот, которого забрала Марена? – Витислава уже кое-что знала о прошлом конунговой семьи.

– Нет, тот был чадо Сванхейд, а то мой родной брат. У моей матушки тоже есть сын. Он родился в Киеве, мы тогда жили там. Моя матушка из Киева родом. А потом, когда умер дед Хакон, мы приехали сюда, а Харальд остался. Он в тальбе.

– Что это?

– Это когда два князя посылают друг другу своих наследников в залог мира и дружбы. Видела Грима? Он – таль у нас от Хельги киевского. А Харальд – таль от нас у Хельги в Киеве.

– Скучаешь по нему?

Ульвхильд изогнула губы, не зная, что сказать. Когда Олав с семьей покинул Киев, Ульвхильд было два года отроду, а ее брату – только год.

– После нового лета ему придет пора получать меч, – это было почти единственное, что она о нем знала. – Отец говорил, что нужно послать для этого людей. Он, Харальд, станет мужчиной. Наверное, еще лет через пять его там женят, как моего отца. А ты по твоему брату скучаешь?

Витислава только вздохнула. Она была достаточно взрослой, чтобы хорошо понимать, какой оборот приняла ее судьба: забросила за тридевять земель, за пару месяцев пути от дома, и родных своих ей увидеть почти так же невозможно, как умерших. Полгода спустя ей и правда уже казалось, что они умерли – такими далекими и расплывчатыми виделись когда-то знакомые лица. Она привязалась к Радонеге, да и Альмунд всегда был с ней добр и часто забавлял рассказами, но при мысли об отце, матери, брате и сейчас еще щемило в груди, и сердечная боль выжимала слезы.

Ульвхильд многозначительно сморщила губы: у нее мелькнуло опасение, что ей предстоит то же самое. Уж конечно, в Люботеш или Словенск, что через реку, отец ее не выдаст. Когда случится то, чего она ждет, ей тоже предстоит дорога на другой край света.

Хотелось бы еще знать – в какой стороне света будет тот край?

* * *

Главный зимний праздник Йоль в Хольмгарде отмечали дважды. По старинному обычаю Северных Стран он приходился на три ночи полнолуния после самой долгой ночи года. Но за поколения жизни среди славян русы переняли их обычай отмечать жертвоприношениями и пирами сам Карачун-солоноворот, поэтому теперь «пить Йоль» принимались дважды: сначала приходил «новый Йоль», а потом «старый Йоль»[11]. На «новый Йоль» Олав объезжал Ильмень-озеро, пировал в каждом из городцов, что платили ему дань. Из них большинство было населено старыми словенскими родами, уже лет триста-четыреста сидевшими в этих местах, а два – варягами, в числе коих был и родной брат Олава Ветурлиди с многочисленным семейством. На «старый Йоль» все окрестные старейшины и малые князья съезжались на угощение к Олаву в Хольмгард. Многие видели юную жену Свенельда на осенних пирах, но всем хотелось поглазеть на нее теперь, после нескольких месяцев замужества. Повесть об этой удивительной женитьбе уже разошлась вокруг на много дней пути, на лету превращаясь в сказание. Несозревшая девочка, добытая за тридевять земель, так дорого выкупленная, осыпанная почестями жены и хозяйки в знатном роду, в глазах людей была окружена божественным сиянием, и люди жаждали увидеть это диво, как если бы Свенельд исхитрился снять звезду с неба.

В последний день «нового Йоля» Олав снова отправился с дружиной в святилище – оно было устроено на небольшом возвышении берега, у северной протоки, петлей огибавшей Хольмгард, – и принес жертвы богам за благополучный зимний объезд. Сванхейд окропила жертвенной кровью всех хирдманов, кому предстояло отправиться в дальний путь за данью. Когда мужчины вернулись с пира домой, Витислава вскрикнула от испуга: их лица, руки, волосы, одежда на плечах и груди были в темных брызгах засохшей крови.

– Не бойся! – успокоил ее Альмунд. – Ничего страшного не случилось. Конунг зарезал черного барашка, а госпожа дроттнинг обрызгала людей его священной кровью, чтобы к ним в пути не могло пристать никакое зло: ни вражда мужчин, ни колдовство женщин. Теперь боги и дисы будут хранить их от стрелы, копья и другого оружия, отгонять болезни, сильные холода и всякие дорожные неудачи. А наша хамингья, сытая этой кровью, не сомкнет глаз ни на миг и принесет нам успех и богатство.

– Хами… кто это?

Родным языком Альмунда был датский, а его сыновья от славянки Радонеги с детства знали оба языка одинаково хорошо. В семье часто употребляли датские слова; поначалу Витислава из-за этого не понимала почти ничего, потом привыкла к здешнему выговору и начала, с помощью свекрови, и северные слова запоминать по одному.

– Хамингья – это дух-помощник благородного человека, такого, как мы – потомки Халльмунда Старого, – охотно пояснил ей свекор, пьяный после пира, но вполне добродушный. Его сыновья уже сняли кафтаны и умывались у лохани, смывая красные пятна. – Хамингья – это наша удача, она приносит успех в делах и отгоняет зло. Но она приходит только к тем, кто сам ищет себе славного дела. К тому, кто сидит всю жизнь дома, она и не заглянет.

Витислава задумалась, пытаясь представить эту хамингью. Так варяги называют добрую суденицу? Мысленно она рисовала себе рослую женщину в белой одежде, внушительного облика, только неприятно было видеть ее ладони, красные от свежей крови.

– Ты идешь на войну? – спросила она Свенельда, когда он отошел от лохани, концом длинного рушника вытирая мокрые волосы. От движения глухо позвякивали железные подвески-обереги на железной же гривне из перекрученного прута – такие здесь носили многие местные варяги и свеи.

– Надеюсь, что нет, – ответил он из-под рушника. – Мы пойдем в дань. Собирать для конунга меха и все прочее, чтобы потом продать хазарам и получить много серебра. Воевать мы ни с кем не собираемся, если на нас не нападут. У нас мир с теми землями, куда мы пойдем. Еще со времен Хакона конунга – не того, который отец Олава, а того, что был до него… ну, очень давно.

– А скоро ты уйдешь? – Витислава наконец осознала, что в их домашнем укладе намечаются значительные перемены.

– Дней через пять-шесть, как все товары подвезут и купцы соберутся. Из Ладоги еще обоз ждем.

– Тебя долго не будет?

– До самой весны.

«Успеешь соскучиться», – хотел Свен добавить, но не стал: едва ли она станет о нем скучать. Скорее вообще позабудет за этот срок, что у нее где-то есть муж!

– Привезу тебе красивых куниц, – пообещал он, потому что из странствий полагается что-нибудь привозить женам в подарок, – если… будешь матушку слушаться.

Он чуть не сказал «будешь себя хорошо вести», но самому было неловко обращаться с Витиславой как с ребенком. Все-таки это его жена, покрывало носит. Но только скорее бы уж она росла! А то и не знаешь, как быть с ней. Когда поуспокоилась гордость летним подвигом, Свену стало казаться, будто у них с братьями вдруг обнаружилась младшая сестра. И что с ней делать – не в «криночки» же играть!

– Это опасно?

– Моя удача сильнее опасности. Мы же от Халльмунда Старого происходим, а он был из рода конунгов, – снова начал объяснять Свенельд.

Он уже рассказывал об этом и Мистиславу, и самой Витиславе, но понимал, что незнакомые имена живо испарились из памяти девочки. В глубине души ему было приятно, что она проявляет к нему участие. Беспокоится. Случись с ним беда какая – с ней что станется? Овдовеет прямо из невест. Само собой, Радонега ей пропасть не даст – за такую знатную невесту, да с приданым, женихи передерутся. Подумав об этом, Свенельд невольно разозлился на этих женихов – слетелись уже, воронье! А ётун вам в корму, не дождетесь!

– Я когда родился, матушке нагадали, что у меня жизнь будет долгая и удача сильная, как у дедов наших. Родовая наша удача у меня есть, потому и с тобой мне так посчастливилось! – Свен улыбнулся, поскольку дочь ободритского князя в его доме как законная жена и служила доказательством его большой удачи.

– Ей-то, бедной, думается, что ей не очень-то посчастливилось! – Радонега взяла Витяну за плечо.

– Чему быть, того не миновать! Так решили наши норны, и я думаю, они желали нам добра. Мы достаточно знатного рода, чтобы удача помогала нам. Но для этого нам самим нужно дело делать, а не на месте сидеть. Тогда от меня удача не уйдет и детям моим достанется. Не бойся за меня. Мы еще внуков увидим! – Свенельд подмигнул Витяне и засмеялся: упоминание о внуках этой девочки казалось шуткой.

Сколько еще до тех внуков!

«Новый Йоль» закончился, и дружина Олава принялась готовиться к ежегодному зимнему походу. Сам он в дань не ходил, рассылая отряды своих людей в разные стороны: на Ваугед-озеро, к тамошней веси, отправлялся Бергфинн, а Свенельд и Велерад – к мере на озеро Неро. При каждом отряде было по три десятка хирдманов. Река Луга и западная часть владений досталась Ветурлиди – тамошнюю дань Олав передал своему брату. Велерад уже два раза бывал в зимнем походе с отцом, и вот пришло ему время приобрести больше собственного опыта. Годред, после летнего похода к хазарам, зиму должен был провести дома, но в былые годы случалось и так, что на всю вторую половину зимы Радонега оставалась дома одна с челядью.

И Альмунд, и все трое сыновей целыми днями были заняты: осматривали лошадей и сани, готовили съестные припасы в дорогу и товар, который предстояло развезти до самых отдаленных уголков. Даже за едой оживленно обсуждали предстоящий путь.

Наконец пришел ладожский обоз – Эйлав ярл прислал ножи, которые чудь и мере охотно брали в обмен на меха. От свеев, давних тамошних жителей, ладожане выучились ковать ножи, которые сами себя затачивали по мере работы, и в Гардах они считались лучше всех прочих. Теперь до выступления в поход оставалось всего два-три дня.

– Ложись теперь спать, а к полуночи я тебя разбужу, пойдем ворожбу творить, – однажды вечером, тайком от мужчин, шепнула Радонега своей юной невестке.

– Ворожбу? – удивилась Витислава.

– Да. В баню пойдем, а там я тебя научу, что делать.

Глухой ночью свекровь осторожно разбудила Витиславу и повела прочь из городка, к протоке. С ними пошла челядинка, Лучинка, средних лет молчаливая худая женщина. Она несла какой-то мешок, откуда, к удивлению Витиславы, торчали палки.

Зевающие дозорные у ворот выпустили трех женщин, ни о чем не спрашивая: понятно, зачем они идут в баню ночью, когда париться нельзя. Витиславе было страшно, и она по дороге крепко держала Радонегу за руку.

– Обожди тут, я сама зайду, у банного хозяина позволения попрошу, – сказала хозяйка, когда они дошли до бани на берегу протоки, за внешним причалом.

Лучинку хозяйка увела с собой, и Витислава осталась одна посреди снеговой тьмы, под стеной темной бани. Замерла, будто мышь, боящаяся привлечь к себе внимание, и казалось, она одна, как луна, посреди пустой черноты. Перед ней была замерзшая, заснеженная протока, дальше такой же заваленный гладким снегом луг, искрящийся острыми звездочками. Справа, за избами посада, спал подо льдом широкий Волхов. В реке живет огромный ужасный змей – Радонега уже немало ей о нем рассказала. Иногда он заставляет воду в реке течь вспять, не к морю, а из моря, и это значит, что он требует себе жертву – невесту. Радонега знала немало преданий о таких невестах – среди них были и девы из прежних поколений ее собственного рода. Витиславе, как замужней, волховский Ящер не грозил, но она была еще в таком возрасте, когда от подобных рассказов бросает в холод. Снова она ощутила, как далеко от всего привычного занесла ее судьба, но и прежняя жизнь в Велиграде, мать, отец, тамошняя родня и челядь в мыслях отодвинулись так далеко, как если бы все они жили на звездах. От чувства беспредельного одиночества щемило сердце. И никакого просвета впереди! Витислава знала, что она здесь теперь навсегда, что положение ее не изменится. Но не понимала еще, что со временем изменится она сама и станет куда лучше подходить к своей новой жизни. Знание это утешило бы ее, но оно из тех, что приходят лишь с опытом перемен и превратностей.

Но вот дверь скрипнула, наружу высунулась Лучинка:

– Иди, кличет госпожа.

Витислава боязливо шагнула в баню: ночью банный дух опасен, тем более для такой как она – чужачки. На сердце веяло холодом, в каждом углу темнота казалась живой, ждущей… Ни за что бы она не пошла сюда в такую пору по своей воле. Только тепло порадовало – здесь слегка протопили печь-каменку. Витал слабый запах дыма и березовой листвы от веников. Но если снаружи было светло от луны, отраженной в снегах, то в бане стояла глухая тьма.

– Туда, – Лучинка показала ей на приоткрытую дверь самой бани, откуда пробивалось слабое желтоватое мерцание.

Витислава, нашаривая ногами путь перед собой, пробралась ко второй двери, перелезла через порог. За порогом стоял кто-то, огромный, черный и страшный; едва не вскрикнув, Витислава узнала Радонегу и смолчала. Но полегчало ей несильно: сама свекровь в этой темноте, наполненной запахом распаренных трав, выглядела иной, не то что дома. Радонега зажгла светильник, сняла кожух и платок и теперь расплетала косы, будто тоже собиралась мыться. Мелькнула даже мысль: это и есть банный дух, только он принял облик хозяйки. Витислава замерла у двери, сдерживая страх. Дух это или не дух – ослушаться и убежать ей все равно не приходило в голову. Оставалось ждать, к чему приведет это ночное приключение.

– Распусти волосы, – велела Радонега.

Дрожащими руками Витислава стала распутывать платок: с семи лет девочка распускает волосы только в бане и чтобы причесаться. Казалось, она все катится и катится в черную пропасть, вокруг все темнее, страшнее и непонятнее, но спасения ждать не от кого. С удивлением она вдруг заметила, что на банной скамье стоит прялка – донце, столбушка, и к ней уже приколот железной иглой пучок белой «волны» – овечьей шерсти осенней стрижки.

– Что это? – Витислава замерла, уставившись на прялку.

– Будем оберег творить, чтобы сыновей в пути никакие беды и хвори не брали.

Радонега села к прялке; распущенные светло-русые волосы двумя волнами лежали у нее на груди, и этот непривычный вид простоволосой свекрови нагонял на Витиславу трепет. Легкая седина поблескивала в ее густых волосах, придавая ей вид небесной пряхи, озаренной лунным сиянием. Витислава смотрела, от удивления приоткрыв рот: она знала, что ее свекровь – мудрая и сведущая женщина, но теперь как никогда ясно ощущала силу этой мудрости. Темная баня среди снегов, возле огромной спящей реки, стала серединой мира, где при единственном во мраке лепестке огня прядутся все судьбы рода людского…

– Обережную нить прядут не как всегда, а веретено крутят противусолонь – от себя прочь, – стала объяснять Радонега. – Чтобы не сбиваться, здесь лучше и руки поменять: правой нить тянуть, левой веретено держать. Поняла?

Витислава кивнула: она заметила, что свекровь сидит у столбушки не тем боком, что обычно, – не левым, а правым.

– Теперь ничего не спрашивай, молчи – если слово скажешь, вся сила пропадет. Сперва я буду прясть, потом ты. Старайся как следует – мужу своему оберег будешь делать, чтобы воротился он от мери невредимым. Мерянские бабы своей колдовской силой славятся, если пустить к ним парня без защиты – обморочат, околдуют, живым не вернется.

Витислава содрогнулась, представив колдуний неведомого племени. Разве она что-то может сделать против них?

– А ты Свену жена, – мягко напомнила Радонега. – Сколько лет я его хранила, с братьями наравне, но коли у него теперь жена есть, то твой черед мужа хранить. У вас теперь одна судьба – какую ты ему долю напрядешь, ту он и проживет.

Радонега вздохнула тайком: уж больно юна и неопытна была та, от которой зависела доля, счастье, сама жизнь ее среднего сына. Но что поделать – сам так решил, сам такую хранительницу судьбе своей назначил. «Куда судьба хочет, туда все и катится», – датской поговоркой отвечал Альмунд на ее сетования. Но разве плохо, если самой научить ее всему, что требуется? Приехала бы взрослая дева, а ее уж дома бы выучили невесть чему…

– Ты не робей, – подбодрила Радонега невестку, у которой в испуганных глазах отражался огонек светильника. – Тебя ведь не в грядах нашли. Ты – княжеская дочь, тебя боги слышат.

Мать не успела обучить Витиславу ворожбе – для этого приходит срок, когда дева надевает поневу и обретает женскую силу. Теперь этому ее учила женщина, которая больше самой Витиславы хотела, чтобы она эту силу обрела.

Сперва Витислава только смотрела, как Радонега прядет, вытягивая нитку правой рукой вместо левой. У свекрови, опытной и в таких делах, получалось так же ловко, как обычно, не сразу и поймешь, что не так. Зато сама Витяна намучилась, когда пришел ее черед! Тянуть нить из кудели правой рукой получалось неплохо, но левая все время сбивалась, куда крутить веретено. А крученная не в ту сторону нить никуда не годится – не скручивается, а расползается. Досадливо вздыхая, Витислава сращивала нить и начинала заново. И пожаловаться нельзя – слово скажешь, вся сила пропадет! Однажды она чуть не заплакала, да Радонега, взяв ее руку в свою, показала, как нужно. Успокаивала знаками: не тревожься, получится. У нее уже было готово полное веретенце, а Витяна и не надеялась до утра спрясть годной нити хоть пару локтей.

Вздыхая, прерываясь иногда перевести дух, наконец она приладилась. Радонега гладила ее по голове: дескать, бывает, само собой ничего сразу не получается, всему учиться надо! Витислава изо всех сил собиралась с духом: ведь дело важное – ворожба. Если она ради своего мужа не постарается, кто же его защитит? Только та «хаминга», о которой толковал Альмунд.

И привиделось ей, будто сидит здесь, в бане, та рослая жена в белом и ловко прядет нить из лунного света… Ведь их род – знатный, от князей датских, хаминга их и не такое должна уметь.

Когда наконец Радонега знаком показала, что достаточно, у Витяны уже руки отнимались.

Лучинка тем временем преспокойно спала на лавке в предбаннике, съежившись для тепла. Разбудив ее, отправились обратно в городец. Ночь уже заворачивала к утру, Витислава чувствовала себя разбитой, будто на ней пахали. Но Радонега одобрительно похлопывала ее по плечу, и сама она чувствовала, что кое-чему научилась. Сквозь усталость пробивалась гордость: пока ее ровесницы в лелешки тряпичные играют, она несет обязанность знатной жены оберегать мужа!

Днем Радонега позволила Витяне отоспаться, а вечером снова повела в баню. Нынешний урок был полегче: они всего лишь растопили печь, нагрели воды, сделали настой корня марены, размотали вчерашнюю пряжу и выкрасили в красный цвет. Витяне удалось даже подремать, пока пряжа настаивалась. Потом они ее прополоскали, развесили сушить над печью и пошли спать. Но мужчины уже с утра были так заняты подготовкой к походу – Альмунд толковал с каким-то мужиком о сушеной рыбе, а Свен увлеченно бранился с другим из-за ледоходных шипов для лошадей, которых оказалось недостаточно, – что никто и не замечал, что их женщины, особенно Витяна, бледны и зевают украдкой.

На третий вечер мужчины легли спать раньше обычного – завтра чуть свет Свену и Велераду предстояло выступать по Мсте на юго-восток, к землям мере. В этот день они сходили в баню, и когда Радонега с невесткой пришли туда, там стояло ровное влажное тепло с запахом распаренных веников и целебных трав. При огоньке светильника они заправили по четыре крашеные нити в отверстия ткацких дощечек и принялись ткать тонкие, но прочные плетежки[12]. Это делается обеими руками, и к этой работе Витислава привыкла с восьми лет, так что могла ее выполнять даже в полудреме. Только полагалось молчать.

– Теперь запоминай, – сказала Радонега, когда они закончили и свернули готовые плетежки. – Сильному слову тебя обучу. Его говорить надо так, чтобы другие не разобрали, и на память затвердить. Повторяй да запоминай: «Огораживаю я мужа моего, Свенельда, Альмундова сына, оградой крепкой от земли до неба, с закатной стороны на подвосточную…»

– С закатной стороны на подвосточную… – старательно повторяла Витислава, рисуя в голове все эти стороны, багряные от солнечных лучей, чтобы крепче держались.

– Ограждаю от зла черного, от худой немочи, от наведенного, от наговоренного…

– По воде напущенного, по ветру насланного…

Прикрыв веки, Витислава старалась шептать так же, как Радонега – невыразительным голосом, через узкую щель между губами. И видела это неясное, неразличимое зло, летящее на ветру или скользящее по поверхности текучей воды; зло походило на серые расплывчатые тени, но если их тронуть – опалит холодом, порежет, будто острый нож.

– Затворяю дорогу колдуну и колдунье, ведуну и ведунье, злым бабам чудским, лихим девкам мерьским, заговариваю от белого, от черного, от рудого, от русого, от красной девицы, от лихой вдовицы, от призора, от порчи, от сглаза. Отсылаю все болезни и хвори, призоры и прикосы черному медведю на хребет!

Витислава содрогнулась, как будто этот медведь вдруг выскочил черной глыбой из темноты. Но его нужно было не бояться, а заставить служить.

– Ты понеси, черный зверь медведь, в темные леса, в глухие болота, чтоб там жили, вовек не воротились…

Придя назад в девичью избу, Витислава улеглась, но до самого утра почти не спала. Три бессонные ночи за ворожбой, понимание того, что завтра все изменится, так ее растревожили, что сон не шел. Каждое мгновение казалось длинным, а ночь – бесконечной. Радонега твердила, что она, Витяна, должна сделать для Свена невидимую защиту. Но хорошо ли у нее вышло? Что будет, если его настигнут все эти злыдни и беды? Как там было: колдун и колдунья, ведун и ведунья, злые бабы чудские, лихие девки мерьские… Черный зверь медведь! Витислава снова вздрогнула. Ей представлялся Свен, с мечом выходящий против огромного черного медведя, величиной с избу, и становилось страшно, и хотелось помочь – но как? Не так чтобы она привязалась к мужу – за эти месяцы он стал ей привычнее, но не стал ближе. Однако Свен привез ее сюда, с ним она была знакома дольше всех прочих, и Радонега учила ее смотреть на него как на свою судьбу. Случись с ним беда – она останется вовсе без судьбы…

Потом кто-то тронул ее за плечо. Над ней склонилась Лучинка:

– Ступай, госпожа в ту избу зовет.

В ту избу – это значит, в хозяйскую. Быстро умывшись и одевшись, Витяна дала служанкам замотать и заколоть на ней покрывало, накинула кожух на белке – новый ей обещали, но еще не приготовили, – и перебежала в большую избу. За пазухой у Витяны лежал завернутый в платок красный шерстяной плетежок – ее рукоделие с трех ночей в бане.

Снаружи было еще совсем темно, однако утро наступило. Шел крупный снег, покрывая свежие отпечатки ног. Ворота стояли открытыми, отроки переносили на плечах из клети какие-то мешки, тиун отдавал распоряжения.

В большой избе уже все встали, две служанки собирали завтрак, на столе теснились блюда, горшки и миски.

– А вот и жена твоя! – Радонега кивнула Свену. – Вставай!

– Будь жива! – Свен шагнул навстречу Витяне и улыбнулся.

– Будь жив, господин! – шепнула она и вопросительно взглянула на Радонегу.

Та сделала сыну какой-то знак. Свен, сдерживая ухмылку – дело-то важное! – расстегнул узкий кожаный пояс с литой бронзовой пряжкой и задрал подол сорочки, так что стал виден верхний край портов, где гашник. Радонега показала Витяне: приступай.

Слегка дрожащими руками Витяна вынула из-за пазухи плетежок, развернула, опоясала им Свена, едва сумев обхватить его стан, и зашептала себе под нос, как учили:

– Огораживаю я мужа моего, Свенельда, Альмундова сына, оградой крепкой от земли до неба, с закатной стороны на подвосточную…

Иногда она сбивалась, останавливалась, вспоминая, что там дальше, но никто в избе не шевелился; даже дыхание все затаили, невольно вслушиваясь в шепот и не разбирая ни слова.

Добравшись до черного медведя, Витислава ему почти обрадовалась, как знакомому. В темные леса… в глухие болота… слово мое крепко, вовек нерушимо… Все!

Завязав плетежок на три узла, Витяна попятилась, Свен опустил подол сорочки и снова подпоясался верхним поясом. А тот, заговоренный, он теперь не снимет до самого возвращения домой, даже мыться будет с ним.

– Ну вот! – сказал Годред. – Теперь если кто скажет, что от твоей жены нет пользы…

– Я ему в морду дам! – перебил Свен, обернувшись к нему. – Отвешу хорошего такого, запоминающегося леща! Она – внучка князей и правнучка богов, как и мы. У нее тоже есть княжеская удача. И то, что она – моя, увеличивает мою удачу. Сказать, что от этого нет пользы, может только недоумок.

– Будь она еще немного поменьше, ты мог бы посадить ее в мешочек и носить за пазухой! – с мнимым миролюбием заявил Годред. – Был бы оберег всем на зависть.

– Напрасно ты все же остаешься дома! – с сожалением ответил ему Свен. – Мог бы пойти с нами и отыскать себе жену ростом с бортевую сосну! Вот такая была бы тебе под стать, и ты наконец-то перестал бы мне завидовать!

– Сейчас я для кого-то найду хорошего леща…

– Уймитесь, вы! – строго сказала Радонега. – Оба давно уже зрелые мужи, а бранитесь, как отроки!

– Была бы у него настоящая жена, – обратился к матери Годред, – я бы сам пошел за данью, а ему дал бы побыть с ней дома! Но коли он привез не столько себе жену, сколько тебе дочку, – он смерил взглядом молчаливо стоящую Витиславу, – то лучше ему заняться делом, а она, глядишь, тем временем и подрастет!

– Была бы дочка добрая да разумная, вот как Витяша, я бы всякой обрадовалась, – миролюбиво произнесла Радонега, приобнимая девочку, у которой от обиды слезы появились на глазах. – А рост – дело наживное, какие ее годы?

– Надеюсь, ростом с Годо она все же не будет… – проворчал Свен.

Пока позавтракали, рассвело, Свену и Велераду пришла пора трогаться в путь. Обоз собрался, лошадей запрягли, товары погрузили. С родичами отъезжающие простились в избе – оба брата обняли отца, мать, Годреда и Витиславу. Свен легонько поцеловал ее в щеку, и она вздрогнула – до этого он так же поцеловал ее только на свадьбе. Не так чтобы ей было неприятно, лишь слегка неловко: подходя к нему так близко, она яснее ощущала, как он непохож на нее, как от нее далек. И не верилось, что когда-нибудь это изменится. Ведь после свадьбы она уже сама себя считала взрослой женщиной и не могла представить, что со временем сделается еще взрослее, станет истинной ровней для этого рослого мужчины с уверенными ухватками.

На внешнем причале обождали среди толпы, пока появились Олав с семейством, чтобы еще раз пожелать своим людям удачи. Даже Ульвхильд благосклонно кивнула Свену и Велераду.

– Выберите для нас самых лучших куниц и бобров, – величаво пожелала она.

Обоз тронулся по дороге к реке Мсте, где начинался путь через подвластные Хольмгарду земли, лежащие на юго-востоке.

Радонега приобняла Витиславу за плечи. Та невольно вздохнула. Свен, будучи дома, не так уж часто ее замечал, но без него сразу стало как-то пусто. А из двоих других деверей лучше бы Велерад остался дома – он всегда был с ней приветлив. А не этот противный Годо, что смотрит на нее, будто на мышь, застигнутую посреди стола.

– Да будет с тобой хамингья… – прошептала Витислава, глядя вслед саням и уже не различая Свена, верхом ехавшего где-то впереди.

Ей виделась белая женщина, неслышно следующая за Свеном. Раз он отправился искать славного дела, она же должна идти за ним?

И черный медведь…

– Ничего, – сказала Радонега, тоже вздыхая. – Придет весна, они и воротятся.

Сейчас, на самой верхушке зимы, казалось, что до весны еще лет десять…

* * *

В Хольмгарде справили уже и «старый йоль», в этот раз отстоявший от «нового йоля» на месяц с лишним, когда явился гонец из Взвада – заставы на устье Ловати, впадающей в Ильмень-озеро с юга. Сообщили, что к Олаву едут посланцы из Киева. Весть эта взволновала весь дом: за ней неизбежно должно было последовать нечто важное. С людьми Хельги Хитрого – славяне произносили его имя как Олег и с недавних пор почтительно именовали Вещим – северные русы каждый год встречались на Десне, где ранним летом собирался ежегодный обоз для путешествия в Саркел, так что обычные киевские новости здесь знали. Посольство от Хельги означало нечто такое, что способно переменить весь порядок и уклад или подтолкнуть значительные события.

– Уж не затеял ли Хельги опять пойти на греков? – гадал Олав в кругу своих приближенных. – В тот раз он удачно сходил, но с договором цесари тянут уже три лета. Не задумал ли он подтолкнуть их копьем в задницу и просит нас о помощи?

– Тогда нам придется решать, куда идти – с ним или на сарацинов, – напомнил Торстейн.

– Я не прочь побывать у греков, пока в силах натянуть лук! – усмехнулся Альмунд. – Да и парням охота поглядеть, как виноград растет.

– Годо не вернется домой без цесаревой дочери, после того как Свен так отличился со своей женитьбой! – воскликнул Олав, и все засмеялись.

Заключения договора с цесарями, который дал бы право возить свои товары на константинопольские торги, с одинаковым нетерпением ждали и в Киеве, и в Хольмгарде. Еще один, новый путь к источникам серебра, золота, шелка, вина и прочего был очень важен на случай возможного разлада с хазарами.

– Если с самим Хельги ничего не случилось! – многозначительно заметила Сванхейд. – Он ведь человек уже не молодой…

– И этого нельзя исключить… – задумчиво ответил Олав.

Они с женой переглянулись. Если так, то следующий киевский князь сейчас находится в их доме, а это повод призадуматься.

Лет двадцать пять тому назад через Ладогу и Хольмгард прошел на юг некий вождь с дружиной по имени Хельги сын Асмунда, Хельги инн Витри, как его звали свои, то есть Хельги Хитрый. Он происходил из рода Скъёльдунгов, но ютландскими Кнютлингами был вытеснен из своих владений и отправился на Восточный путь поискать новых. Олав, в то время ребенок, самого Хельги не запомнил, у него осталось в памяти лишь смутное ощущение, будто происходит нечто важное. Это называлось «когда здесь были даны», и суть дела ему уже потом передавали отец и мать. Хельги желал отправиться в сторону чуди, где можно раздобыть ценные меха и восточное серебро, но туда его не пустил Хакон, отец Олава и тогдашний владыка Хольмгарда: этими мехами он сам брал дань, а потом сбывал хазарам. Уже более ста лет дорожка, вымощенная серебряными шелягами, тянулась с юго-востока, от берегов Хазарского моря, на северо-запад, до крайних пределов Страны финнов, за которой только Ётунхейм, и по этим светлым следам сюда, на Восточный путь, снова и снова стремились отважные охотники за славой и богатством.

– Но я не возражаю, если ты пойдешь на юг, – сказал Хакон молодому вождю. – Там уже немало русов – в Сюрнесе на верховьях Днепра, в Киеве на полпути к Греческому морю. Я слышал, лет двадцать назад они ходили на то море викингскими походами и стяжали славу. В тех краях отважный человек найдет свою долю.

Хельги понимал: те русы, что сидят на Днепре, не более самого Хакона захотят делиться своим счастьем. Но биться с Хаконом он был не в силах, и оставалось принять то, что ему предлагали.

Хакон, признаться, думал, что более никогда не услышит об этом удальце, что Хельги сгинет на славянских реках или будет убит в борьбе с Хёскульдом из Кенугарда, имевшим в союзниках самого цесаря. Но нет – изгнанника любили боги и вели туда, где припасли для него лучшую долю. Прошел год, и от Хельги прибыли посланцы: он сообщал, что овладел Кенугардом и прилегающими к нему землями, и теперь предлагал Хакону союз на равных. Пока что Хакону не было большого толка в этом союзе: земля Полянская, зажатая между древлянами на правом берегу Днепра и хазарскими данниками – на левом, ничего важного не могла ему предложить. Но Хельги и это сумел изменить. В ближайшие пять-семь лет в Хольмгард приходили вести о том, что он подчинил себе земли по Десне, до того подвластные хазарам. Это уже было важно: по Десне проходил торговый путь на верховья Оки, а потом на реку Дон, в город Саркел и далее в страну хазар. Туда увозили ценные меха северных лесов, а взамен доставляли шелк, серебро, другие сокровища восточных стран. На севере все дивились: видно, уж очень плохи дела у хазар, если они выпустили из рук такой важный узел торговых путей. «Думаю, это ненадолго, – говорил тогда Хакон. – Каган соберется с силами и вернет свое добро!» Два-три года Хакон выждал, не пришлет ли каган войско, чтобы вышвырнуть наглеца из Киева, которым когда-то, сто лет назад, владели сами хазары. Но у того, как видно, нашлись более важные заботы, чем судьба глухого клочка земли на другом краю света. Каган умер, нового по каким-то неведомым здесь причинам хазары так и не выбрали, а правившие вместо него хакан-беки были заняты чем-то другим. Десна и прилегающие земли оставались подвластны Киеву.

Этот успех Хельги Хитрого многое менял и для Хакона: богатство Хольмгарда обеспечивалось причастностью к этому пути. У Хакона имелся договор с хазарами о допуске северных товаров на реку Итиль, но теперь он не мог попасть туда без договора с Хельги киевским!

Хельги же не зря носил прозвище Вещего: в уме ему было не отказать. Он понимал, что засел на очень выгодном месте, но понимал и то, что, слетев отсюда, может сломать шею. Стремясь заручиться поддержкой, он предложил Хакону обмен заложниками: каждый должен был прислать в дом к другому своего наследника.

Основательный и в этом тоже, Хельги взял в жены девушку из старинного полянского рода, который возводили к Кию, богу-кузнецу. От этой жены у него родился сын, Грим-Бранеслав. Его, трехлетнего ребенка, привезли в Хольмгард, а взамен увезли пятнадцатилетнего Олава. Два года спустя Олава в Киеве женили на Гейрхильд, дочери Карла, ближайшего сподвижника Хельги. У самого князя тоже имелись дочери, но старшая в то время была шестилетней девочкой, и повзрослевший парень не мог ее ждать.

У молодой пары родилось двое детей, а тем временем в Хольмгарде умер Хакон. Как и было условлено, Хельги отпустил Олава в его владения, но оставил себе уже его наследника – годовалого Харальда с кормилицей и служанкой. Грим прожил в Хольмгарде пятнадцать лет: здесь он вырос, стал мужчиной, но ни разу больше не видел родителей и даже не знал их лиц. Единственной его связью с родиной были те вести, что раз в год привозили с юга торговые люди.

Неудивительно, что в ночь после известия о скором прибытии киевских послов Грим сын Хельги едва мог спать. Всеми силами души жаждал он угадать, что несут ему посланцы далекого отца, но снилась такая путаная чепуха, что принять ее за вещий сон было никак нельзя.

* * *

День спустя посланцы прибыли. Десяток саней в сопровождении трех десятков отроков, конных и пеших, поднялись со льда Волхова по зимнему въезду и через посадские ворота вступили в город. На площади между дворами их ожидала толпа любопытных, а впереди всех Альмунд, посланный Олавом встретить гостей и проводить в дом. Из сыновей с ним был только Годред, но еще рядом стоял крепкий парень лет восемнадцати-девятнадцати – без шапки, в распахнутом кожухе. По облику он ничем не выделялся среди отроков Хольмгарда: продолговатое лицо с крупноватым носом, золотистая мягкая щетина вокруг рта, светло-золотистые, немного вьющиеся волосы, падавшие на широкий покатый лоб и на глаза, отчего он смотрел немного исподлобья. Выделял его только кафтан, видный под кожухом, – темно-зеленой шерсти, с отделкой голубым шелком с серебром, с серебряными пуговками. Да и сам кожух, крытый коричневой шерстью и подбитый куницей, говорил о многом.

Обоз возглавляли несколько всадников, чьи дорогие кожухи и шапки, уверенный вид указывали: не простые люди, бояре.

– Карл! – Скользнув взглядом по их лицам, юноша порывисто шагнул вперед. – Здравствуй!

Мужчина лет пятидесяти обернулся на голос. Крупные черты обветренного лица, широкий нос, ровные рыжеватые брови, поседевшая рыжеватая борода – весь облик его дышал несокрушимым спокойствием и уверенностью. Взгляд глубоко посаженных голубых глаз был внимателен и цепок. Он еще ничего не сказал, не сошел с коня, однако само его появление, предвещавшее перемены, казалось, уже все меняло.

Прежде чем ответить, он окинул говорившего быстрым внимательным взглядом. Они не виделись четыре лета, а в юности это много – за это время мальчик становится мужчиной и порой делается неузнаваем. Взгляд Карла зацепился за пояс парня – длинный кожаный ремень был усажен узорными серебряными бляшками хазарской работы. Он сам четыре лета назад привез сюда этот пояс вместе с мечом, когда отроку исполнилось четырнадцать. Носить такие пояса было в обычае в Киеве, но в Хольмгарде он имелся лишь один и сам указывал на личность обладателя.

– Здравствуй, Грим! – на северном языке сказал Карл, сойдя с седла и отдав поводья отроку. – Здравствуй, Альмунд! Слышал, у вас все благополучно?

– А у вас? – Грим придвинулся к нему. – Вы… не за мной?

Ему с трудом дался этот вопрос, но выносить неизвестность больше не было сил.

Карл, которому он мешал толком поздороваться с Альмундом, снова взглянул на парня.

– Нет, – спокойно ответил он. – Не в том смысле, о чем ты подумал. Но наше дело переменит и твою жизнь – к лучшему, я надеюсь.

Грим, больше ни о чем не спрашивая, с некоторым стыдом опустил голову. Невозмутимость Карла служила упреком его нетерпению. Но ему хорошо – у него столько всего позади! Грим же только и делал, что ждал, когда придет его время хоть как-то себя проявить. Он родился старшим законным сыном могучего повелителя, но жил, будто девушка, почти не покидающая дома. Сыновья Альмунда, его приятели, почти к тому же возрасту успели повидать дальние страны и всякую зиму ходили в дань, а он был вынужден оставаться с женщинами – самый знатный заложник привязан к дому почти так же крепко, как самый ничтожный раб.

– О, Карл! – раздался рядом звонкий девичий голос: обернувшись, мужчины увидели Ульвхильд в наброшенной на плечи куньей шубке. Она была румяна от волнения, глаза ее живо блестели. – Меня не обманули – ко мне приехал мой дед! Я тебя сразу узнала, клянусь!

Ульвхильд подбежала к Карлу, и тут его невозмутимость растаяла: на лице появилась улыбка, выражавшая радость и восхищение,

– Неужели это моя внучка? – Он охотно обнял девушку. – Не может быть! Ты же была вот такой крошечной девочкой, а теперь ты готовая княгиня!

– Но ты же не думал, что я навсегда останусь мелкой козявкой! – горделиво засмеялась польщенная Ульвхильд.

– Конечно, нет, но с прошлого раза ты подросла на две пяди!

Карл был единственным дедом Ульвхильд, которого она знала; к тому же, рано потеряв мать, она еще сильнее устремилась душой к отцу покойной Гейрхильд.

– Ну, идем! – Ульвхильд потянула Карла за руку к хозяйскому дому. – Они ждут тебя в гриднице.

В честь такого важного гостя гридница была нарядно убрана: к скамьям прикреплены резные узорные доски, по бревенчатым стенам развешаны тканые восточные ковры и дорогие разноцветные одежды, кафтаны и плащи, так что все длинное помещение с двумя очагами посередине оделось яркими красками. Сама Сванхейд стояла перед очагом, держа рог с серебряной оковкой, а Олав ждал, сидя на своем высоком резном престоле.

Карл шел впереди своих спутников; на всех были цветные кафтаны греческого кроя, хазарские пояса, у двоих, кроме самого Карла, – мечи-корляги на перевязи.

– Приветствую тебя, Олав конунг! – Карл снял цветную шапку на черной лисе, открыв высокий прямоугольный лоб и две тонкие косички, заплетенные в длинных волосах по сторонам лица. – Да пошлют боги благополучия твоему дому, родичам, домочадцам и всем землям под твоей рукой!

– Здравствуй, Карл, рад видеть тебя! – Олав приветливо кивнул.

– Да пошлют боги тебе и твоим спутникам благополучие под нашим кровом! – Сванхейд подошла и вручила ему рог.

Прежде чем отпить, Карл бросил оценивающий взгляд на стан хозяйки, выдававший, что не пройдет и двух месяцев, как она подарит мужу еще одно дитя.

– Благодарю тебя, госпожа! Да пошлют дисы и добрая Фригг тебе всю помощь, которая может понадобиться!

– Хотели бы мы узнать ваши новости, но, думаю, сегодня вы предпочтете отдохнуть? Вам приготовлен гостевой дом и баня.

– Нам не худо будет отдохнуть, но потом я хотел бы поговорить с Олавом с глазу на глаз, – негромко сказал Карл, возвращая Сванхейд опустевший рог. – У меня есть важная новость, и хоть она печальна, именно с нее придется начать.

– Печальна? – вполголоса повторила Сванхейд и расширила глаза. – Не хочешь ли ты сказать…

Она огляделась, отыскивая глазами Грима.

– Нет, не то, – Карл, понимавший, о чем все подумают в первую очередь, мотнул головой. – Но… асы и ваны, а это что за светлый альв?

Среди толпы конунговых домочадцев его взгляд зацепился за дородную рослую женщину – Радонегу, а рядом с ней стояла худенькая девочка-подросток, одетая как взрослая, замужняя женщина.

– А! – Сванхейд засмеялась. Карл немало в жизни повидал – даже греческих цесарей Леона и Александра, но сейчас явственно был изумлен. – У нас тоже есть новости, и они, сдается мне, вас позабавят! Кое-кто у нас так отличился, что похитил этого альва из самого Рёрика!

– Надеюсь только, это не Грим… – проворчал Карл.

* * *

Для разговора с глазу на глаз Олав пригласил Карла в свой спальный чулан, называемый в языке русов шомнушей – небольшой покой, прирубленный к гриднице. Олегов посланец значил для него гораздо больше, чем просто боярин-посол: Олав знал Карла с тех пор, как пятнадцатилетним отроком был привезен в Киев. Своего родного отца, Хакона, Олав с тех пор больше не видел, поскольку получил возможность вернуться домой не ранее его смерти, и Карл, отец первой жены, в Киеве был его наставником и советчиком. Сейчас Олаву сравнялось тридцать, он имел собственных детей, но в Карле по-прежнему видел того, на чью мудрость и опыт мог положиться.

При их разговоре больше никто не присутствовал, даже Сванхейд. Вечером гости собрались на пир, и, когда Олав и Сванхейд показались из шомнуши, вид их вызвал тревожный гул. Сванхейд и вошедшая за ней Ульвхильд были одеты в голубое, синее и белое, а одежда Олава оказалась выворочена наизнанку. Лицо Ульвхильд выражало горе, а Сванхейд казалась озабоченной.

Поднявшись на свое почетное место, Олав повернулся к людям.

– Мой родич Карл привез мне горькую весть, – объявил он, не садясь. – Мой сын Харальд, тот, что жил в Киеве у Олега и должен был на следующую осень получить меч… умер минувшей осенью от лихорадки. Сейчас я поднимаю этот рог, – он повернулся к Сванхейд, и она подала ему рог, – в память моего старшего сына, чью нить норны оборвали так рано…

Олав поднял рог к кровле, потом плеснул на пол, потом отпил. Лицо его было спокойным, но погасшим. Он совсем не знал Харальда, с которым расстался более десяти лет назад, когда тот был годовалым чадом. Но все же это был его старший сын, его наследник, который уже вот-вот должен был из мальчика стать мужем, кого Олав в будущем видел господином Хольмгарда – пусть имел мало надежды познакомиться с ним, ведь и Харальд смог бы вернуться в родной дом только после смерти Олава. Однако несколько слов, сказанных удрученным Карлом, все переменили: Олав по-прежнему оставался владыкой обширных земель и немалых богатств, но больше не было у него самого главного – сына, которому он мог бы все это передать.

Сванхейд взяла у него рог и вручила Карлу.

– Господин мой Хельги повелел мне передать Олаву конунгу и всем жителям Хольмгарда, что он скорбит об этой потере не менее, – сказал киянин, плеснув медом на пол. – Десять лет мы растили этого отрока и видели, как много надежд он подавал и каким многообещающим и выдающимся мужем должен был стать… Я, его дед, старался заменить ему отца. Я клянусь, что никто в Киеве не желал ему зла, а если бы такие нашлись, то им пришлось бы иметь дело со мной и с самим князем. Княгиня Бранеслава и дочь ее Венцеслава ходили за Харальдом, как за своим родным сыном и братом, а это сведущие женщины, искусные во врачевании. Но никто не сильнее судьбы. Я прошу богов, чтобы они как можно скорее послали умножения роду Олава конунга и подарили ему семерых сыновей взамен этого одного!

Карл поднял рог, призывая богов его услышать, и отпил. Утешая Олава, он сам испытывал боль куда сильнее: он знал умершего отрока и остро чувствовал потерю. И если Олав мог приобрести еще семерых сыновей от Сванхейд, то самому Карлу никакие силы не дадут нового внука, ибо родившая Харальда сама была мертва.

Пока рог шел вдоль хёвдингов и званых на пир словенских бояр, не один и не двое тайком устремляли взгляд на Сванхейд. Пожелание Карла должно было сбыться уже скоро; под ее белым вышитым передником теперь скрывался первый наследник Олава. Если, конечно, это будет мальчик.

Поглядывали гости и на других родичей хозяина, на многих лицах читалось раздумье. У Хельги киевского больше нет заложника от Хольмгарда – кому придется заменить покойного? Одни косились на Ульвхильд – теперь она осталась единственным, кроме двухлетней Альвхильд, ребенком Олава. Другие посматривали на Ветурлиди – младшего брата господина.

– Так что же – теперь зять наш Ветролид в Киев поедет? – первым задал вопрос старейшина Станигость из Доброжа. – Он ведь не отрок – с женой и чадами придется с места трогаться.

Ветурлиди приходился Олаву сводным братом, от другой жены Хакона, и совсем на Олава не походил: был заметно выше ростом, к двадцати семи годам уже начал полнеть. С крупными чертами довольно полного лица, с длинными темно-русыми волосами, у окрестных славян он имел прозвище Водяной. Мать его была словенка из Внездичей, а жену себе он взял из Доброжичей – знатного рода, из тех, что на Ильмене и Волхове считался «старшим», и уже стал отцом троих сыновей.

– Да, и впрямь, – Ветурлиди, человек добродушный, придал лицу выражение озабоченности. – Что ты об этом думаешь, брат мой Олав? Если бы я был отроком семнадцати лет, то охотно поехал бы в Киев – посмотреть мир и получить от Хельги знатную красивую жену. Но у меня уже есть жена, и знатная, и красивая, и не хотелось бы пускаться в такую даль.

– Жаль – наш князь принял бы брата Олава как дорогого гостя, – улыбнулся Карл. – Но он задумал нечто другое. Надеюсь, кое-кто, по его замыслу, все же получит красивую и знатную жену.

– Кто же? – Ветурлиди с любопытством подался вперед. – Нам с братом уж нечего больше желать.

– Позволь, Олав конунг, я сперва расскажу о другом замысле моего князя. После нашего похода на греков, как вы знаете, цесари пообещали в ближайшие годы заключить с ним договор, чтобы он мог посылать нас с товарами на торги Миклагарда. Уже раз я с другими мужами ездил в Миклагард, и греки потом приезжали к нам. Грядущим летом василики снова должны приехать…

– Кто приехать? – не понял Олав.

– Василики – мужи цесаревы так зовутся, – Карл, не раз побывавший в Константинополе, запомнил немало греческих слов и мог ими щегольнуть при случае. – Приехать и привезти симфону, то есть договор, который их цесари пообещают соблюдать. Нам известно, что греки с сарацинами уже не первый век враждуют. Рассказывали нам послы о Ширване, чей посадник сарацинский, Юсуф, им, грекам, лютый враг. Сильно сарацины притесняют Христовых людей, что на Хазарском море живут, а те к цесарям за помощью шлют.

– Слышали и мы про Юсуфа ширванского, – кивнул Олав. – От самих хазар. Когда прошлым летом Боргар ездил в Итиль, там ему царь говорил: в последние годы у хазар война идет с сарацинами из города Чор, его иные именуют Аль-баб – и Ширвана. Та война длится уже десять лет. Аарон, царь хазарский, согласился пропустить наших людей на море с тем условием, что они помогут ему разбить ширван-шаха. Здесь выгоды их и наши сходятся, иначе не видать бы нам моря Хазарского.

– В этом деле, как я вижу, сходятся выгоды не только ваши и Арона, но еще выгоды цесарей – Леона и Александра, а с тем и моего господина Хельги, – Карл улыбнулся такой удивительной удаче. – Если ширван-шах будет разбит, это пойдет на пользу грекам, а если в этом деле помогут русы – это пойдет на пользу нашему договору с греками. Мы себя еще раз покажем людьми, владеющими силой, отвагой и удачей, надежными и нужными союзниками. Итак, – Карл выпрямился, давая понять, что сейчас скажет самое важное, – господин мой Хельги просит у брата своего[13] Олава позволения прислать своих людей для похода на Хазарское море.

За столами поднялся шум – и людей Олава, и словенских старейшин взволновала эта новость.

– Вот как! – оживленно воскликнул Ветурлиди. – Хельги мало славы победителя греков, он хочет покорить еще и сарацин!

Олав прищурился в задумчивости. Хельги не нуждался в его помощи, чтобы сходить на Хазарское море – наоборот, северные русы без его согласия не смогли бы попасть на Оку и Дон, ведущие к владениям каганов. Но объединение сил пойдет походу на пользу, и раз уж Хельги решил не упустить долю добычи и славы, у него хватило ума сделать свое предложение вежливо.

– Достаточно ли у Хельги сил для столь далекого похода? Сарацины сильны, если сами греки не могут с ними сладить, и в столь дальней дороге…

– Сил довольно, – Карл кивнул. – Помня о коварстве греков, Хельги не распускал полностью то войско, что было собрано. Владыки земель ушли по своим местам, ратники разошлись по домам, но часть заморских дружин, да и славян тоже, осталась при князе. Летом он посылал их походами на угличей и тиверцев, а зимой брал с собой в гощение. Но зачем людям зря объедать смердов, когда можно послать их на сарацин? Там они возьмут свою добычу, и более сильным войском мы добьемся куда большего. Соберем такое, что сможем обложить осадой сам Аль-баб, как обложили Миклагард, и взять с него такой же богатый выкуп!

– Тогда дела и впрямь складываются удивительно удачно! – согласился Олав.

Это было не иначе как чудо: в походе на Ширван сошлись выгоды русов севера и юга, хазар и греков, то есть людей, которые ни в чем ином не могли сойтись.

– Если это придется по душе тебе и твоим людям, – воодушевленно продолжал Карл, видя, что речи его нравятся и дело движется к успеху, – то у Хельги будет и другая просьба. Ожидая греческих послов, он не может сам покинуть Киев на лето. Он мог бы поставить во главе войска кого-то из достойных мужей – в таких у нас нет недостатка. Но к чему другие, когда у Хельги сын уже мужчина? Грим, иначе Бранеслав, уже довольно взрослый, чтобы отправиться в дальний поход и испытать свою удачу. Пора ему показать людям, чего он стоит и что за человек будущий киевский князь!

Грим выпрямился под сотнями взглядов, обрушившихся на него, будто ливень. Его сведенные брови разгладились, лицо вспыхнуло, зеленовато-серые глаза засверкали, как звезды. Кровь бросилась ему в лицо, уши загорелись от внезапного волнения. О чем-то подобном он давно мечтал, как и всякий сын знатного человека: ведь он был рожден и воспитан, чтобы возглавлять войска в походах за добычей и славой. Ради этого Карл пять лет назад привез и вручил ему меч, ради этого Равн, один из доверенных людей Хельги, уже пять лет обучал его владеть оружием. Так неужели его час настал, и отныне не он будет завидовать сыновьям Альмунда, а они – ему?

– Кто бы спорил, Гриму пора испытать свой меч и свою удачу в деле! – согласилась Сванхейд. – Но как же будет с нашим обычаем обмена… Хельги пришлет нам другого сына? У него ведь есть еще один?

В Хольмгарде знали, что боги послали Хельги четверых сыновей. Двое старших, от первой жены, уже были при нем, когда он явился из-за моря. Из них старший, Асмунд, погиб много лет назад в Северянской земле. Второй, Ингъяльд, не вернулся из похода на греков. Теперь, кроме Грима, оставался только Рагнар, едва успевший получить меч.

– Князь согласен прислать младшего своего сына, Рагнара, если вы будете на этом настаивать. Но у него есть предложение получше, – со значительным видом промолвил Карл и примолк, дожидаясь, пока все внимание снова сосредоточится на нем. – Князь мой Хельги поручил мне попросить у тебя, Олав, согласия на брак между его сыном Гримом-Бранеславом и твоей дочерью Ульвхильд.

По гриднице пролетел общий вздох волнения. Удивляться было нечему – подобный союз сам собой напрашивался, и нельзя исключить, что оба конунга думали о нем и раньше. Но вслух об этом было упомянуто впервые только сейчас, теперь это было не праздное мечтание, а замысел, близкий к осуществлению.

Витислава, сидевшая между Альмундом и Радонегой, вскрикнула и захлопала в ладоши. Личико ее просияло от восторга: ее подруга вот-вот тоже станет замужней! Кое-кто засмеялся, все заговорили разом.

Ульвхильд, не знавшая об этом замысле заранее, вспыхнула и выпрямилась; от накатившего волнения ее будто огнем охватило. Уже лет пять она ждала, что в Хольмгард явится какое-нибудь посольство, чтобы ее посватать, и вот сватом оказался ее собственный дед!

– Этот брак сделает тебя, Олав, и Хельги одной семьей, – продолжал Карл. – Когда придет время, твоя дочь станет княгиней в Киеве. Я только порадуюсь, увидев на киевском столе единственную дочь моей дочери Гейрхильд, и уверен, она на этом месте покажет себя лучше, чем любая другая дева на свете. Что ты скажешь об этом?

– Я вижу в таком браке немало преимуществ, – неспешно выговорил Олав. – Хотя бы то, что моему брату Ветурлиди не придется снаряжаться в дальний путь с женой и детьми…

За столами слегка засмеялись, а Ветурлиди выпучил глаза и опустил скобкой углы рта в темной бороде, негустой, но весьма длинной.

– Нам следует обсудить эту женитьбу как следует, – продолжал Олав. – Что ты думаешь об этом, госпожа? – обратился он к Сванхейд.

– Всякому видно, что твоя дочь и сын Хельги по всему ровня и подходят друг другу, – Сванхейд кивнула. – В таких случаях брак бывает удачным.

– А ты что скажешь, Ульвхильд? Нравится тебе такой жених?

Ульвхильд, с пылающим лицом, набрала в грудь воздуха, но не смогла сразу ответить. Чувства ее были в смятении. Ей предлагали княжий стол – именно то, чего она ждала, – но почему-то раньше ей не приходило в голову взглянуть на Грима как на того самого жениха. Наверное, потому, что «тот самый жених» в девичьем воображении приезжает из-за моря, а Грим с трехлетнего возраста жил и рос в доме ее отца. Если бы, скажем, Свенельд из Хедебю или Ингемунд из Уппсалы привезли ей сватовство тамошних конунгов, она удивилась бы меньше.

– Я надеюсь, ты хорошо обдумаешь это дело, конунг, – с трудом выговорила она, видя, что вся гридница ждет ее ответа. – И решишь, как для нас всех будет лучше. Я думаю, мой дед… не предложил бы мне чего-то неподобающего.

Только теперь, обойдя небо и землю, ее взор окольным путем добрался и до Грима. За всю жизнь свою она как будто впервые увидела его по-настоящему. Красотой он не поражал – продолговатое лицо, крупный выступающий нос, – но и не урод, и к тому же будет князем киевским.

– Ульвхильд молода, но не слишком, – продолжал Карл, а потом с улыбкой взглянул на Витиславу. – Бывали невесты и помоложе. Если будет на то твоя воля, Олав конунг, то мы могли бы сейчас объявить обручение, а свадьбу назначить на конец зимы, чтобы к началу похода Грим уже был твоим зятем. Ты что скажешь, Грим?

Новоявленный жених сидел с довольно замкнутым видом, не выражая ни одобрения, ни недовольства. Не то чтобы он имел что-то против Ульвхильд или женитьбы вообще… Но ему тоже требовалось время привыкнуть к мысли, что незнакомый отец в Киеве уже решил его судьбу.

Новости вызвали много разговоров, в том числе и в княжеской семье.

– Ты ведь не знаешь, сколько времени продлится этот поход! – говорила Сванхейд Олаву, когда после пира они удалились в шомнушу. – До Хазарского моря одной дороги месяца три, ведь так? До зимы они не вернутся, за лето войску хватит времени только на дорогу. Значит, они будут зимовать за морем. А может, и не один раз! Зачем девушке становиться женой, чтобы тут же остаться в одиночестве на год, на два, на три! Не лучше ли обручить их и отложить свадьбу до возвращения?

– Но Карл ясно сказал: Хельги хочет, чтобы свадьба была справлена до похода.

– Мало ли кто чего хочет? Ты ему не подвластен! – Сванхейд никогда не видела Хельги киевского и отчасти ревновала к тому уважению, которое к нему питали и кияне, и даже ее муж. – Мы легко можем сказать, что, мол, Грим пока ничего не сделал для своей славы, хоть и не по своей вине, и пусть Ульвхильд будет помолвлена три зимы. Через три зимы ей будет всего шестнадцать. Как знать, может, Грим у сарацин найдет себе другую жену. А уж наложниц наберет десятка два! – подумав, добавила она.

– Если я отпущу Грима, то должен точно знать, что он связан с нами родством. А если я откажусь его отпустить, то Хельги может не пропустить нас через свои земли.

– Это жестоко – выдать девушку замуж и тут же разлучить с мужем на три года! Я больше забочусь о счастье твоей дочери, чем ты сам! Подожди хотя бы, пока вот этот житель выйдет на свет! – Сванхейд показала на свой объемистый живот. – Я молю дис о помощи, но если… Ведь если с тобой что-то случится, пока у тебя не будет другого сына, то Грим сможет притязать на Хольмгард как на наследство жены!

– Не надо мрачных мыслей! Дисы помогут нам, у нас будет еще не один сын! А вот у Хельги… Он и сам уже не юноша, и жена его немолода. У него родился внук от дочери, а новых законных сыновей он едва ли дождется. В своих владениях он чужой, его отцы и деды там не правили, и ему нужно сделать свой род как можно сильнее, чтобы не сгинуть, как те, что сидели там до него. Поэтому, сдается мне, он надеется, что Ульвхильд успеет забеременеть. Тогда он хотя бы приобретет еще одного наследника по прямой мужской ветви, даже если… Ну, ты понимаешь, за три года в чужих краях всякое может случиться.

«Я и сам на это надеюсь», – подумал Олав, повернувшись спиной к жене в знак завершения беседы.

Дней через десять Карл, добившись полного успеха своего посольства, уехал обратно в Киев. При нем Грим был обручен с Ульвхильд, а Олав пообещал, что в начале лета Грим приведет войско северной руси на Десну, где была назначена встреча. Свадьбу отложили только до родов Сванхейд, чтобы госпожа могла сама заняться ее устройством.

Глава 3

Полтора месяца спустя после отъезда из Хольмгарда обоз сборщиков дани приближался к сердцу Мереланда – Мерямаа, как ее называли сами жители.

– Сегодня к вечеру будем в Бьюрланде, – сказал Свенельд в затылок младшего брата утром.

Из-под вотолы только затылок и торчал, да и тот укутанный в шерстяной худ. Разбудил Свенельда легкий шум у очага – сторож подбрасывал дров. Боргар, старший над дружиной, Свенельд, Велерад и двое других десятских – рус Гунни и свей Тьяльвар – занимали лучшие места на широкой лежанке, возле очага. Отроки по очереди всю ночь поддерживали огонь. Очаг не печь – как огонь угас, так он и остыл. Но в погостах вместо печей были устроены очаги, по северному обычаю поднятые над полом, в земляном коробе, обложенном по сторонам деревом, а сверху камнем. Главное, чтобы местные смерды запасли по-настоящему сухие дрова, иначе от дыма невозможно будет находиться в доме и тем более в нем спать; при сухих же дровах, умело сложенных, огонь горел почти без дыма, освещая широкое помещение с лежанками в два яруса с обеих сторон, и довольно быстро прогревал воздух. Над очагом вешали большой котел или жарили на вертелах подстреленную по дороге дичь: в печи на такую толпу каши не сваришь. В эти края по зимам ходила немалая дружина – человек по сто, а дать пристанище такому числу людей, лошадей, саней и разных товаров ни одна словенская или меренская весь была не способна. Поэтому еще при Тородде, который приходился Олаву дедом и первым обложил мерен постоянной данью, вдоль пути объезда были выстроены особые дворы-погосты. Весь год они стояли пустыми и были обитаемы лишь несколько дней, но здесь можно было обогреться, приготовить еду и поспать в тепле и безопасности. И один из главных страхов всякого участника объезда был – дойти вечером до конца перехода и обнаружить погост сгоревшим… А случалось, что и медведь, выломав дверь и натащив веток, с осени заваливался в спячку в углу, и тогда между людьми и зверем происходил настоящий бой за пристанище.

– Уже вставать? – пробурчал Велерад сквозь дрему.

– Да нет! Спи еще. Я говорю, сегодня в Бьюрланде будем к вечеру – сразу велю баню топить. А то завшивеешь тут совсем.

– Отогреемся… – пробормотал Велерад и натянул на голову сбившийся за ночь плащ, которым укрывался поверх кожуха. – Бобры, поди, уже пляшут от радости…

Хоть огонь и поддерживали всю ночь, а в доме, промороженном за зиму, жарко вовсе не было. Но и такой отдых казался счастьем усталым людям, вынужденным весь день сидеть в седле или идти рядом с санями – по снегу, по льду, снабдив обувь ледоходными шипами, чтобы не скользить там, где ветра сдули снег с поверхности рек.

Под началом Боргара находилось три десятка хирдманов и почти столько же словен, нанятых в конюхи и обозные. Еще десятка три составляли купцы со своими людьми – варяги и словене. Везли немало разных товаров: оловянные, медные, бронзовые слитки, хорошее железо из Свеаланда, изделия хольмгардских кузнецов – топоры, ножи, серпы, сошники, наконечники копий, льняное полотно из Хольмгарда и тонкие шерстяные ткани заморской работы. Сначала обоз двигался по реке Мсте, где жили словене, – от погоста к погосту, от одной волости до другой. За день проходили верст по тридцать, если везло с погодой. Заметив обоз на реке, старейшины волости и посылали в погост условленное количество припасов – зерна, рыбы, мяса. Сена для лошадей и дрова для очага полагалось с лета запасти и оставить поблизости. Потом собирались туда и сами. Варяги расспрашивали, хорош ли был урожай, как водится скотина, не случилось ли каких бед, сколько сыграли свадеб и как изменилось число «дымов». Оставляли часть привезенного товара, но с собой пока ничего не брали: возвращаться предстояло тоже через Мсту, так не везти же все добро туда и обратно. В иных местах кто-то из купцов оставался торговать, в ожидании пока обоз пойдет назад и подберет, поэтому ближе к Мерямаа число саней несколько уменьшилось.

В верховьях Мсты словенские поселения и жальники с высокими округлыми могилами заканчивались. Пройдя через заросший лесом край болот и озер – летом здесь было не пройти, и лишь зимой заходили ловцы, – обоз вышел на Меренскую реку[14]. Народ, что жил здесь, отчасти был схож с весью, но говорил уже иным языком. Меренскую реку варяги освоили очень давно, поколений пять-шесть назад. Еще до того как род Олава утвердился в Хольмгарде, они из Ладоги пробирались на северо-восток в поисках мехов, которые ценились далеко на западе, в землях саксов и франков. Выходцы из восточного Свеаланда называли себя «ротс-карлар», что значит «жители проливов»; чудь на своем языке называла их «ротси». Здесь они основали несколько поселений. С местными мерен у них отношения складывались мирно, пришельцы привозили с собой жен из заморья, а иные женились на здешних. В этих лесах для ловкого человека был неисчерпаемый источник богатства: обилие куницы, бобра, лисы, зайца, белки, барсука. Еще первые варяги прозвали эту местность Бьюрланд – Страна Бобров, а ее исконных жителей между собой в шутку именовали «бобрами». Но и те, если слышали, то не обижались – иные роды считали бобра своим предком и даже в могилы клали лапу медведя или бобра, сделанную из глины.

При последних отсветах дня обоз свернул с Меренской реки на ее приток – Огду, иначе Путевую реку: она вытекала из озера Неро и служила дорогой, ведущей сначала к Бьюрланду, а потом к меренским селениям на озерах Неро и Келе.

Под вечер пошел снег – мелкий и частый. Из-под худа поглядывая в небо, Велерад воображал, как Морана на небе мелет ледяное зерно, и то сыплется с туч-жерновов, заваливая землю.

– Шагай дружней, дренги! – подбадривал дружину Боргар, проезжая вдоль цепи саней, влекомых усталыми лошадьми. – Уже почти дома! Всего-то роздых остался! Даг уже наливает нам пива! Я отсюда слышу, как оно журчит!

Боргар хёвдинг был зрелым мужчиной с толстым носом и длинными темно-русыми волосами, куда время щедрой рукой подмешало седину. Опытный и в торговых, и в военных делах, он прошлым летом ездил послом от Олава в Итиль, а следующим летом Олав именно ему собирался доверить честь возглавить собранное с его владений войско. Среди всадников при обозе Боргара выделяла большая шапка из меха черной лисы, нахлобученная низко, почти на самые глаза. Седоватая лиса была почти того же цвета, что и длинная, темная, полуседая борода, из-за чего Боргар носил прозвище Черный Лис. В дороге он простыл, и голос его звучал очень хрипло, но бодрости хёвдинг не терял. Зрелые лета не убавили ему задора, и повадки его казались легкомысленными, но на деле это был человек хитрый и в важных делах осторожный.

На Меренской реке и далее на юг, на озерах Неро и Келе, селения стояли так густо, что от одного в ясную погоду было видно дымы нескольких других. Но обоз держал путь к сердцевине Бьюрланда – небольшой области на севере Мерямаа, заселенной варягами. Здесь, на расстоянии в пеший роздых одно от другого, находились три селения, где жили варяжские торговцы и ремесленники. Каждую весну и лето они, объезжая большие и малые меренские «солы и ялы»[15], вплоть до известных им двориков в чаще, скупали у ловцов-мерен добытые за зиму шкурки, чтобы потом сбыть их приезжим из Хольмгарда. Самое большое из этих селений, куда обоз держал путь, местная мере называла Тумер – Дубрава, а варяги – Силверволл, Поле Серебра.

– Здешние рассказывают, что сорок лет назад сам Тородд конунг, когда впервые мерен данью обложил, по шелягу с дыма, зарыл все то серебро возле дубравы, – рассказывал по дороге Свен брату, который здесь еще ни разу не был. – А набралось там не то полторы, не то две тысячи шелягов. Это сокровище он посвятил богам, и теперь его сила охраняет весь Бьюрланд и приманивает сюда удачу и новые богатства.

– Ну, я понял! – улыбнулся Велерад. – Тородд посеял серебро, чтобы оно взошло и принесло хороший урожай.

– Урожай бывает неплох, – прохрипел Боргар, слышавший их беседу. – Мы у них оставим немало того серебра, что везем. Я еще слыхал, что тот клад иной раз выходит наружу и показывается, будто красивая такая дева в серебряном платье и с волосами из серебра. Будто подходит она к парням и говорит: возьми, дескать, меня замуж. Если кто не оробеет и скажет, мол, согласен, она сразу и рассыплется кучей шелягов!

– Врут, поди! – Свенельд, этой байки не слыхавший, взглянул на хёвдинга с изумлением.

– Может, и врут.

– Да неужели не нашлось такого храброго, чтобы сказал «беру»! – удивился Велерад. – Я бы сразу согласился!

– А может, эта серебряная дева и не нашла еще никого, кто был бы ей по нраву! – хмыкнул Боргар. – Гляди, вон он, Силверволл!

Селение занимало самое высокое место в округе – на склоне длинного холма над мелкой речкой, и на другом берегу виднелось с десяток дворов. От Меренской реки он находился почти за целый роздых, да и от Огды в некотором отдалении, так что прямого доступа к нему по воде, как в Хольмгарде, не было, но большие грузы сюда подвозили только зимой, когда это не имело значения.

По знаку Боргара в обозе затрубил рог. Из селения ответили тем же – их уже заметили. На ближнем склоне перед первыми дворами замелькали люди, загорелись в сумерках факелы, залаяли псы.

Для здешних жителей приход хольмгардского обоза был, пожалуй, главным событием года. Старшие из здешних жителей вышли встречать приехавших с факелами в руках. Это торжественное шествие напомнило Свену о его недавней свадьбе, и он подивился: полтора месяца долгого пути через леса оттеснили домашние воспоминания, и сама Витислава казалась девой из предания, рассказанного о ком-то совсем другом.

Под беспорядочные звуки рогов обоз вступал в Силверволл. Здешний погост находился внутри селения – у самого тына стоял большой дом, с сенями при входе, с очагом в середине большого помещения, где спали, и с другим – в пристройке поменьше, где готовили пищу и тоже спали. При доме было несколько клетей для собранной дани и товара, навесы для лошадей и двор для саней. Примерно зная, когда обоз должен прибыть, здешние хозяева уже несколько дней понемногу топили очаги, поэтому дом был не таким выстуженным, как прочие погосты.

Дотемна шла суета: распрягали и устраивали лошадей, переносили товар в клети. Здешние женщины пришли варить кашу и гороховый кисель. Боргара и Свена с братом, как самых знатных из гостей, позвал к себе Даг – крупнейший из здешних хозяев. Его род принадлежал к числу первых варяжских поселенцев в меренском Тумере и жил здесь уже лет сто; как все такие люди, Даг пользовался большим уважением, был жрецом и хранителем обычаев, ему меренские варяги доверяли судить их и от их имени говорить с князем мерен – Тойсаром и с самим Олавом. Со своего хозяйства он платил наиболее высокую подать – семь куниц в год, как старейшины, – и носил прозвище Конунг Бобров.

Хоть три селения Бьюрланда и считались русскими, русов в них жило меньше, чем мерен, и то у многих мужчин жены были из местных, в том числе и вторая жена у Дага. От первой жены-ладожанки у него имелись два сына и дочь, все уже взрослые. От новой, меренской жены, родилось четверо, но те пока были маленькими. Эта жена, во главе всего семейства, встречала гостей у очага в своем доме. Рог был привезен из Хольмгарда и отделан серебром, а налита в нем была местная медовая брага, называемая «пуре».

Велерад с любопытством рассматривал меренских женщин. Здесь он их видел впервые – в погостах вдоль Меренской реки их встречали только мужчины. От славянок или русинок они заметно отличались – и лицом, и одеждой. Они носили короткие, только до колен, платья и суконные либо кожаные кафтаны, а под ними были узкие порты навроде мужских и толстые обмотки, обвязанные цветными плетежками. Еще больше привлекало взгляд обилие украшений: для встречи важных гостей хозяйка спешно нарядилась, и теперь многочисленные подвески в виде уточек и утиных лапок на литых цепочках блестели в свете огня у нее на груди, на поясе, были подвешены к ожерелью и приколоты на плечи. Даже на кожаных башмаках блестели и звенели какие-то «лапки»!

– Будьте нашими гостями! – говорила хозяйка, за время замужества освоившая кое-что из варяжской речи. – Слава богам, что дали вам добрый путь! Ёлусь па ёлусь![16]

– Ёлусь! – поклонившись, ответил Свенельд, в прошлые поездки тоже немного нахватавшийся самых нужных слов.

Велерад, не расслышав и боясь ошибиться, только улыбнулся хозяйке, поклонился и сказал «Хейль ду!»[17] на северном языке.

Позади хозяйки стояла девушка, одетая в привычное гостям русинское платье, с бронзовыми наплечными застежками и двумя нитями бус мелких между ними – Арнэйд, старшая дочь Дага, от его первой, давно покойной жены. Однако по меренскому обычаю Арнэйд носила в ушах серебряные сережки в виде колечек из проволоки, с серебряными же бусинами на них. Хозяйка с поклоном подавала каждому гостю ковш пива, а когда он выпивал, наставал черед Арнэйд, и она протягивала кусок ржаной лепешки с ломтиком сыра. Велерад было удивился, что угощение после долгого пути так небогато, но его утешил вид большого горшка возле очага: в нем дымилась высокая стопа горячих блинов. Не зная, как вести себя в этом доме, Велерад косился на старших и подражал им: сперва угостили Боргара и Свенельда, а они, уже знакомые со здешними обычаями, по разу откусив от лепешки и сыра, клали их на стол. От Велерада не ускользнуло, что во время угощения Свенельд и Арнэйд бросают друг на друга такие выразительные взгляды, будто им не терпится вступить в разговор, но под надзором строгой хозяйки приходилось дожидаться более подходящего времени.

По очереди хозяйка обошла всех приехавших, и после этого наконец их позвали за стол.

– Садитесь и обогрейтесь! – приглашал Даг, оживленный и обрадованный. Это был крупный, как медведь, мужчина в годах, заметно припадающий на правую ногу; житейская опытность, ум и дружелюбие помогали ему ладить с самыми разными людьми, что в таком месте было необходимо. – Сейчас мы с вами выпьем, а пока наши кухты[18] вам приготовят поесть уж как следует!

– Спасибо тебе, добрый человек! – просипел в ответ Боргар. Сняв шапку, он ладонью стер с высокого морщинистого лба воду от растаявшего снега и пригладил волосы. – Обогреться изнутри будет неплохо, но прикажи еще приготовить нам баню, и я буду тебе благодарен аж до следующей зимы!

– Не поздновато ли для бани? Уже темнеет.

– Пусть кто-нибудь ко мне сунется, сам будет не рад! – с чувством пообещал Свен, готовый пренебречь опасностью встречи с недобрым во тьме банным духом. – Я не лягу спать, пока не помоюсь. А то… – он бросил взгляд на Арнэйд, – а то я не смею подойти поздороваться с твоей дочерью!

Свен подмигнул девушке, и та тихонько засмеялась.

– Здравствуй, Свенельд! – сказала она, пока гости рассаживались. – Вот и нас, в нашем Утгарде, снова посетили боги Асгарда и порадовали не менее, чем приход весны!

– Чтобы увидеть столь прекрасную дочь великана, – Свен мигнул в сторону Дага, – можно забраться и подальше!

– Сам Альмунд в этот раз не приехал? И где же твой доблестный старший брат?

– Годо так устал за лето, что зимой предпочел отдохнуть на супрядках. В этот раз я с младшим.

Подбодренный призывным взглядом, Свен было шагнул к девушке, но тут Боргар прохрипел:

– Даг, не позволяй ему больше целоваться с твоей дочерью! Он недавно женился. А вот моя старуха прошлым летом, пока я был в Итиле, уехала прислуживать Хель…

Девушка перестала улыбаться и вытаращила глаза. Свен с досадой обернулся к Боргару – вот надо было вывалить все новости прямо на пороге! – и заметил, что Арнор, старший сын Дага, прямо просиял.

– Свенельд, ты женился! – воскликнул тот. – Какая замечательная новость! А кто она?

– Да ну что ты? – охнул Даг. – У вас, я смотрю, новостей целый воз! Да садитесь же, поговорим, пока баня топится.

Сейчас, вечером, хозяин мог предложить гостям под пуре только самое простое – хлеб, сало, лук, вяленую рыбу. Завтра же жители Силверволла должны были устроить для прибывших пир, а в следующие дни их обязаны кормить два других селения Бьюрланда, Хаконстад и Ульвхейм. Эти пиры считались частью дани, а потом такой же пир приехавшим должен был дать каждый тукым[19], куда они придут.

Дагово жилище, по здешним меркам, было просторным – сруб на каменной подкладке, чтобы выровнять неровность склона, а заодно уберечь бревна от гниения. К одной стене примыкали ясли для скота: здесь держали и коров, и овец, и коз, и запах хлева порой просачивался сквозь запах очажного дыма. В избе посередине был очаг на земляной подсыпке, а в дальней от входа половине – подпол, откуда две челядинки доставали припасы. Но все же это жилье предназначалось для нужд одной семьи и не могло вместить столько гостей, сколько гридницы знатных людей, и скоро здесь стало не протолкнуться. Младших детей хозяйка загнала на полати, и они, свесившись оттуда, с любопытством таращились на гостей. Велерад, глянув на любопытные рожицы, засмеялся и подмигнул: его смешил местный обычай вдевать сережки в уши даже маленьким детям обоего пола. Купцы, устроив людей на отдых, а товар на хранение, приходили поскорее узнать местные новости, а здешние хозяева, русы и мерен, спешили послушать, что творится в Хольмгарде. То один, то другой поднимался с рогом в руках, чтобы выпить на богов и на здоровье всех присутствующих, но стоял такой шум, что мало кто мог разобрать, что говорят на другом конце стола. Хозяйке – ее звали Ошалче – некогда было «править пиром», как это делала Сванхейд: она спешно смешивала в широком горшке тесто для ячменных лепешек, пока челядинка грела у очага две глиняные сковороды. Даг кричал громче всех, счастливый от такого наплыва людей, говорящих на его родном языке, и не замечал, что вставляет в речь привычные ему меренские слова.

Свенельд старался на пуре особо не налегать: еще мыться идти. Тем не менее вскоре к нему подошла Арнэйд с кувшином, чтобы наполнить его чашу. Чаши здесь подавали самолепные, с довольно толстыми стенками, но были и деревянные, и даже берестяные.

– Ты почти ничего не выпил! – Она заглянула в его чашу. – Тебе не нравится наша пуре? Вы там у себя в Хольмгарде, видать, привыкли к чему получше?

– Мне все здесь нравится, особенно ты! – не подумав, больше по привычке ляпнул Свенельд. – Но я засну, если выпью, а я твердо решил дойти сегодня до бани.

– Так это правда… что ты женился, или Боргар пошутил? – поколебавшись, спросила мучимая любопытством Арнэйд.

– Это правда. Я завтра расскажу на пиру.

– Это очень забавная повесть! – улыбнулся Велерад.

Свенельд толкнул его локтем: он не хотел, чтобы эту славную сагу, предмет его гордости, рассказывал кто-то другой. К тому же его не обрадовала мысль, что Арнэйд узнает, как мало его жена похожа на настоящую женщину – из такой дали Витяша казалась еще меньше, чем была на самом деле. Ему совсем не хотелось, чтобы Арнэйд посмеялась над его женитьбой, пусть и про себя. С этой девушкой они знакомы были очень давно: Альмунд впервые взял Свена в Мерямаа, когда тому было двенадцать лет. Арнэйд он помнил не с начала: тогда она была слишком мала, чтобы он вообще ее заметил. А теперь, гляди-ка! Еще несколько лет назад Арнэйд была девчонкой, а теперь она женщина! Свен снова подумал о Вито: и она подрастет, как подросла Арнэйд. Но как бы устроить, чтобы и те несколько лет проскользнули так же незаметно?

С Арнэйд они виделись раз в год, и то не каждый – иной раз Свену выпадало ездить к веси на север. Помимо этих дней Свен никогда не вспоминал Арнэйд, и у него не было причин думать, будто дочь Дага Бобрового Конунга к нему неравнодушна. Однако сейчас он видел на ее лице невольную досаду, разочарование, как будто она не так ему рада, как обычно.

– Что ты так смотришь? – Арнэйд нахмурилась.

– Да ты уже совсем… – Свенельд хотел сказать «совсем невеста», но запнулся. – Совсем взрослая женщина.

– Мне восемнадцатая зима идет. Еще лето-другое, и ко мне начнут свататься.

– А почему еще лето-другое? – не понял Свен. – Неужели Даг считает тебя молодой для замужества?

Он удивленно окинул взглядом крепкий стан Арнэйд и довольно полную грудь, не оставлявшую желать ничего лучшего. Несмотря на дорожную усталость, вид ее волновал. Вот если бы его Вито была в таких годах, как нынче Арнэйд… и походила на нее во всем… тогда он совсем по-иному радовался бы своей женитьбе! Свен сглотнул, отгоняя неуместные мысли.

– Женихи считают меня слишком молодой! – фыркнула Арнэйд. – У мерен, если ты не знаешь, неприличным считается отдавать дочь замуж, едва лишь она созреет. Она должна поработать по дому и помочь родителям, прежде чем уходить в чужие люди. И мне тут, знаешь ли, работы хватает – сколько у нас скотины, да и Ошалче по ребенку приносит чуть не каждый год. А вот сыновей здесь женят раньше…

– Что ты там толкуешь ему про женитьбу? – окликнул дочь Даг, разобрав сквозь общий говор важные слова. – Рассказываешь про Тойсара? Да, это важная новость! Знаете, я вдвойне рад, что вы приехали! – оживленно продолжал Даг, глядя то на Свена, то на Боргара. – И что ты женился, Свенельд!

– Да что вам всем далась моя женитьба! – сорвался Свен, не понимая, почему это событие огорчило Арнэйд, но явно обрадовало ее отца и братьев. – Я ведь никогда не намекал, будто…

– Конечно, это очень хорошо! – упорно сипел Боргар, которого в тепле сильно развезло от сладкой пуре. – Теперь он уже не жених, а вот я – в самый раз!

– Никто здесь не думал, будто Свенельд… жених! – звонким от досады голосом воскликнула Арнэйд.

– Само собой, – поддержал ее отец, сообразив, о чем идет речь. – Свенельд, не подумай, будто мы рассчитывали… Предки мои были очень достойными людьми, и на этом месте мы сидим уже сто лет, но королевской крови ни у меня, ни у бедной моей покойной Фино не найти даже за все сокровище Тородда.

Свен слегка переменился в лице, успокоившись. Арнэйд – очень привлекательная девушка, но свататься к ней ему никогда бы и в голову не пришло: в их семью требовалась невеста познатнее. Хорошо, что Даг сам это понимает.

– Мы найдем тебе жениха, девушка! – дружелюбно улыбнулся Велерад, видя, что Арнэйд хмурится. – Ведь у нас в Хольмгарде какого только товара нет! Скажи, каким он должен быть, и мы непременно присмотрим тебе именно то, что нужно!

– А если нет – у сарацин возьмем! – со смехом подхватил Дружинка – приехавший с обозом молодой словенский купец.

Надо спросить, как здесь с желающими идти на сарацин, мельком подумал Свенельд. Но едва он вдохнул, собираясь заговорить об этом, как хлопнула дверь, кто-то что-то крикнул хозяину по-меренски.

– Баня готова! – провозгласил Даг.

Махнув рукой на дела, Свен поспешно встал. В нынешнем виде он боялся подойти к Арнэйд слишком близко – как бы девушка не сморщила нос от запаха пропотевшей и давно не стиранной рубахи.

* * *

Наутро Свенельд проснулся тролль знает как поздно – за оконцем, куда тянулся над головой дым от горящего очага, уже был ясный день и даже светило солнце. Сев на лежанке, он провел рукой по взъерошенным волосам – вчера после бани лег с влажными. Шевелиться не хотелось, и Свенельд с удовольствием улегся снова. За весь зимний объезд только здесь, на середине пути, появлялась возможность выспаться, а не вскакивать каждый раз в глухой темноте, чтобы за день успеть добраться до следующего погоста и решить все тамошние дела. В Бьюрланде стояли дней пять, а этот срок тоже не давал разлеживаться – хлопот предстояло много. Но хотя бы в первые день-два…

Когда Свенельд наконец встал и в сорочке вышел в прохладные сени умыться, там на него наткнулась Арнэйд – она вошла со двора, неся лукошко яиц. Пока дружина пребывала в Силверволле, обязанность кормить ее возлагалась на местных, и у Дага, к его чести, беспорядка в этом деле не бывало: он заранее распределял по хозяевам, кто чего и сколько присылает.

– Ёлусь! – насмешливо поздоровалась Арнэйд по-меренски.

Сегодня на ней было обычное платье из толстой некрашеной шерсти и беличий кожух, волосы заплетены в косу со звенящей бронзовой подвеской на конце, как носят меренские девушки. На поясе тоже что-то звенело.

– Сама ёлусь, – хмыкнул Свен, забросив рушник на плечо и пригладив волосы.

Отвернувшись, Арнэйд попыталась пройти мимо него в дверь большого покоя, лицо ее выражало пренебрежение, которое Свен не мог оставить без внимания.

– Арнэйд! – передвинувшись, он ловко перекрыл ей путь к двери и взял за локти.

Она дернулась, но лукошко с яйцами мешало ей оказать более действенное сопротивление.

– Ты на меня обиделась? Что я сделал?

Свенельд точно знал: жениться на Арнэйд он не обещал, и она не могла этого ждать. Так почему с ним теперь обращаются, как с обманщиком?

– Ничего я не обиделась, – Арнэйд повела плечом. – Пусти.

– Не пущу. Так и будешь ходить, будто с жабой во рту…

– Я что, похожа на женщину, которую можно одурачить? – полушепотом возмутилась Арнэйд. – Похожа, да? Если я живу в самом дальнем углу Мидгарда, откуда уже Утгард[20] видать, это не значит, что я глупа, как заяц!

– Да кто тебя считает глупой? – Свен и правда подумал, что она не в себе. – Покажи мне того стервеца!

– Чего ты от меня хочешь? Дай пройти! Если ты женился, то на меня тебе и смотреть больше незачем!

Даже будь у нее такое желание, Арнэйд затруднилась бы объяснить, чем Свенельд ей не угодил. Она никогда не ждала, что кто-то из сыновей Альмунда из Хольмгарда к ней посватается, но теперь, когда оказалось, что один из них уже нашел себе жену, она почему-то ощутила себя покинутой и никому не нужной. Свенельд нравился ей больше Годреда, слишком надменного и задиристого; и вот он, хоть и пересмеивался с ней каждую зиму, жену себе сыскал в другом месте. Познатнее. А о ней, сидящей тут среди мерен и медведей, даже не вспомнил, надо думать! Жизнь шла мимо, где-то вдали, как большой морской корабль под полосатым парусом, а она все здесь – яйца собирает, будто она не девушка, а старуха-ётунша!

– Арнэйд, да возьмись за ум! – Свенельд крепче сжал ее плечи и слегка встряхнул. Он не робел перед женщинами, но и ловкачом, умеющим подольститься, никогда не был. – Если ты будешь теперь от меня нос воротить, люди подумают, что я и впрямь тебя одурачил[21]! Не было ж ничего! Слухи пойдут, только позор напрасный и вам, и нам. И что – Дагу меня на остров[22] вызывать?

Девушка молчала, не глядя ему в лицо, в досаде на него и на себя, которую не могла подавить.

– Меня все равно не отдали бы замуж в Хольмгард, – проговорила она чуть погодя. – Отдадут за кого-нибудь из здешних. В Арки-вареж или кому-то из кугыжей[23]. А у них и так по две и по три жены у каждого…

Хороший старик Аталык,

Прекрасный старик Аталык,

У него семеро сыновей,

У него четырнадцать снох,

У него двадцать четыре внучонка… —

пропела она, на ходу переводя меренскую песню на язык руси, но на последней строчке засмеялась.

– Ты про здешних? – Свенельд не понял, варягов Бьюрланда или мерен она имеет в виду.

– Мерен. Так хочет Ошалче, она уже наметила мне в мужья каких-то своих племянников.

– Но если ты не хочешь… Неужели Даг послушает ее, а не тебя?

– О да-а! – протянула Арнэйд и, наконец подняв глаза, многозначительно взглянула ему в лицо. – Был бы ты неженат, я бы дала тебе совет: не женись на мерен удор[24]!

Свенельд невольно раскрыл глаза, сообразив, что здесь скрыто нечто важное, а Арнэйд зашептала:

– Они владеют искусством забирать мужей в руки, так что те не могут ни в чем им перечить! У них и пословица есть: «Что жена думает, то муж и говорит». Ошалче намекала, что обучит меня этому, но только когда я буду сговорена с кем-то по ее выбору. Я точно не знаю, что это за средства, но догадываюсь… что никакие самые противные сейд-коны[25] таким не занимаются!

– Брать в жены куницу я и не думал, – Свен улыбнулся, радуясь, что она вроде бы перестала сердиться. – Я по-меренски и не знаю ничего, кроме «ёлуся» да как бобры называются.

– Хм! Еще посмотрим, что ты скажешь, когда узнаешь…

– Что я узнаю?

– Думаешь, просто так мои братья так обрадовались твоей женитьбе!

– Девушка, ты говоришь загадками, будто вёльва, но я-то не Один, чтобы их разгадывать!

Теперь Арнэйд смотрела ему в лицо почти в упор – так близко, как они еще никогда друг к другу не подходили. Не сказать чтобы Свенельд сын Альмунда был красавец – слегка припухшие после сна, глубоко посаженные глаза, растрепанные влажные волосы, молодая русая бородка, сбегающая вдоль края щеки к заостренному подбородку. Но это истинно мужское лицо: есть в нем решимость и всегдашняя готовность к действию, пленяющие женщину сильнее красоты. Высокий рост, широкие плечи, соразмерное сложение, легкие и ловкие движения – девушка могла им залюбоваться. Повадки у него не слишком располагающие, однако чувствуешь, что человек он хоть и не улыбчивый, но искренний, и в его прямоте нет злобы. Сейчас, когда ни о чем таком уже вовсе не следовало думать, Арнэйд вдруг стало очень жаль, что они неровня. Такого мужа не пришлось бы стыдиться даже дочери настоящего конунга, не то что «бобрового».

– Скоро ты все узнаешь! – Арнэйд выразительно округлила глаза и наконец оттаяла. – Дай отнести яйца, а то Ошалче пошлет меня искать!

– Здесь мытный сбор за проход с товаром! – не дрогнув лицом, заявил Свенельд.

Арнэйд еще раз округлила глаза, теперь уже с видом незаслуженного страдания. Но не возражала, когда Свен наклонился и слегка поцеловал ее. От прикосновения к ее губам его обдало жаром, сердце забилось как бешеное, но он сам себя осадил, не стал ждать, ответит она или нет. Примирились, и довольно. А то и правда до «острова» недалеко, того, что ясеневыми древками огораживают и по два запасных щита с краю кладут…

Девушка высвободилась и ускользнула в главный покой со своим лукошком. Свен остался в сенях, проводя рукой по щеке и стараясь успокоиться. Странное дело, но теперь, когда он был женат, встреча с Арнэйд взволновала его сильнее, чем в прошлые годы. Может, оттого, что перед лицом зрелой, пышущей жизнью и тайным желанием девушки его женитьба на Вито показалась насмешкой? Если бы не Вито… сейчас он был бы недалек от мысли таки посвататься к Арнэйд, пусть это и неразумно. Даг, хоть и конунг всех здешних бобров и лисиц, все же Свенельду, потомку Халльмунда Старого, неровня.

Но из Арнэйд вышла бы настоящая жена! А не такая, с какой только «в криночки» играть!

Что она там сболтнула про «по две и по три жены»? Позволил бы Даг своей дочери пойти второй женой к человеку знатного рода? Она бы ему очень пригодилась на те годы, пока Вито подрастает!

– А-а, девушка! – донесся сквозь неплотно закрытую дверь голос Боргара – такой же помятый, как утреннее лицо его хозяина. – Хорошо, что ты пришла! Я сам хотел идти тебя искать!

– Чем я могу услужить с утра пораньше такому выдающемуся человеку? – весело и даже игриво ответила Арнэйд, и Свен ощутил нечто вроде ревности.

– Сейчас – разве что ковш воды холодной, а я сговориться насчет пира. Хочу, чтобы ты села со мной рядом и мы могли вести учтивую беседу! Средний Альмундов сын, слава асам, больше не жених, но он привез третьего, такого же бойкого лосося, и я хочу заранее о себе позаботиться!

– Я спрошу у отца, с кем рядом он велит мне сесть, – с неудовольствием ответила Арнэйд. – Если Ошалче позволит мне сидеть за столом – здесь не в обычае, чтобы женщины ели вместе с мужчинами.

На Велерада, бывшего моложе ее на два года, она смотрела лишь с любопытством, как на всякого нового человека. Но Боргар привлекал ее ничуть не больше – с его полуседой бородой и таким лицом, что при взгляде на него приходила на ум доска из китовой кости и «гладильный камень» зеленого стекла, привезенные еще для покойной матери из Свеаланда и доставшиеся Арнэйд по наследству, – уж слишком долго он носит это лицо, совсем измялось!

– А то смотри! Если ты пожелаешь и мы сговоримся с Дагом – нынешней же зимой увезу тебя в Хольмгард!

Арнэйд не ответила, видимо, занятая перекладыванием яиц. Может, уехать в Хольмгард из этого медвежьего угла для нее было бы и недурно, подумал Свен. Но с трудом мог представить Арнэйд, радостно летящую в объятия хитроглазого Черного Лиса.

– Боргар, зачем тебе сейчас жениться? – сказал Свенельд, входя в покой. – Ты забыл, что летом мы отправляемся на Хазарское море?

* * *

Днем с десяток местных женщин под предводительством Ошалче явились готовить для приезжих пир. Заранее поставив тесто, они пекли ячменные тыртыши – круглые хлебцы с лесной ягодой, варили уху на молоке, готовили щюрму – похлебку, где отвары из птицы и из рыбы соединяются с луком и репой. С ними пришла и Арнэйд, но Свенельд ее больше не видел до самого вечера – вместе с Дагом и Боргаром он занимался приемом дани с Бьюрланда. Осматривали в клетях шкурки: куница, бобер, лиса, заяц, барсук, белка. С Силверволла следовало получить четыре сорочка куниц, но иные платили не куницей, а другими мехами, которых на ту же стоимость требовалось больше: вместо одной куницы шли два бобра либо двадцать четыре белки. И каждую шкурку нужно было осмотреть, чтобы была без изъяна, правильно снятая, не попорченная при выделке. Взяв что положено за дань, завели торг: теперь ловцы и перекупщики-варяги несли такие же шкурки, но уже за плату. Рассчитывались с ними серебром – сарацинскими шелягами, привезенными из Хольмгарда, или разным товаром. К полудню с тем же делом приехали люди из Хаконстада и Ульвхейма, привезли припасы для корма дружины. Два других варяжских селения были слишком близко – дитя легко дойдет, – чтобы имело смысл перебираться туда на постой, поэтому тамошние жители везли все с них причитающееся и свою долю припасов на прокорм дружины в Силверволл. За осмотром товара и расчетами всем толковым людям работы хватило до самой темноты, и прекратили только, когда Ошалче в третий раз прислала челядина: еда стынет, боги гневаются!

Самые уважаемые хозяева из Силверволла, Хаконстада и Ульвхейма остались на пир. Даг и Боргар каждый подняли рог на богов и на здоровье второй стороны, затем пустили его по кругу. Принесли на очаг долю богов, приглашая их к участию в пире. Оголодав за целый день работы, поначалу приезжие лишь жадно ели, налегая на все подряд – дичь и рыбу, тыртыши и похлебки, блины и кашу, запивая пивом и местным квасом на ржаных корках. Потом, когда Ошалче велела подать пуре, завязался разговор. Первым делом Свенельда попросили рассказать о его женитьбе – это было важное событие и само по себе, а по намекам хольмгардцев местные варяги уже поняли, что событие вышло нерядовым. О том, что его жене будет лишь двенадцатое лето, Свенельд предпочел умолчать: это никого здесь не касалось. К его облегчению, Арнэйд в покое не было – Ошалче приглядывала за челядью и распоряжалась столом, так что Даговой дочери не пришлось решать, с кем рядом она сядет. Свенельд помнил, что в былые годы она появлялась на этих пирах и они с ней весело болтали. В этот раз, видно, к болтовне у нее не было охоты.

– Рад за тебя, – сказал Даг, выслушав его. – Поистине, это называется хорошим браком – вас не назвать неровней, ты получил знатную жену по закону, но и показал себя удальцом, каких мало! – Он ухмыльнулся. – Если боги нас не покинут, мы тоже думаем справить свадьбу не далее как летом…

– Вот как? – Свенельд подался вперед: на ум ему сразу пришла Арнэйд, но он сам не понял, рад будет ее замужеству или нет.

– Ты имеешь в виду отдать мне твою прекрасную дочь? – одновременно воскликнул Боргар.

Свенельд метнул на него яростный взгляд и живо отвернулся, пока никто не заметил. Ему, конечно, нет дела до того, как Даг вздумает распорядиться своей дочерью, но приличные люди у самой девушки тоже спрашивают!

– Арнэйд? Нет! – Даг покачал головой. – Ей еще рано, к ней сваты приедут года через два. Я говорю об вот этом лососе! – Он кивнул на своего старшего сына от первой жены, Арнора.

– А! – У Свенельда отлегло от сердца. – И кого же вы будете сватать?

– О, это важная новость! – Даг засмеялся. – Тойсар объявил, что готов отдать замуж свою дочь Илетай – она, дескать, уже достаточно взрослая!

– Вот как? – вежливо отозвался Тьяльвар, третий десятский, но по лицам приезжих было ясно, что смысл важной новости от них пока скрыт.

– Вы не видели Илетай? – спросил Даг, а прочие русины Бьюрланда загудели, улыбаясь и переглядываясь.

– Не припомню, – сказал Свенельд. – Да и где бы мы могли ее видеть? Я жену-то Тойсарову едва помню.

– Илетай – его старшая дочь, прекрасная, как заря летним утром!

Хольмгардцы тоже заулыбались, но немного иначе. Женщины мере не казались им особенно красивыми: плосковатые светлобровые лица, блекло-голубые глаза, вдавленные переносицы, размашистая походка, громкие голоса…

– Она славится красотой по всему краю от озера Неро до озера Келе! – похвастал Даг. – Она искусна во всем, и в шитье, и в окрашивании тканей, и в вышивке, а уж прядет так тонко, что может делать шерстяную тканину не хуже фризской!

– Похоже, это редкая невеста! – улыбнулся Свенельд, знавший, насколько местные шерстяные ткани хуже тех, что привозят на продажу из Хольмгарда.

– К ней сватаются наперебой. Тойсар сказал, что за зиму выслушает всех, а весной, на Празднике сохи, попросит совета у богов – на кого они укажут, за того он ее и отдаст.

– И ты надеешься, что боги укажут на вас?

– Вам ведь все равно ехать в Арки-вареж – я надумал, чтобы мы поехали вместе и вы помогли нам ее посватать. Чем больше у человека знатных родичей и друзей, тем весомее его слово, верно? А там уж мы постараемся, чтобы и родичи девушки, и боги не остались без хороших подарков, и это решит дело в нашу пользу.

– Стало быть, Арнор у вас жених! – Боргар посмотрел на парня. – По-нашему, он еще молод…

– Ему пошла двадцатая зима, не так уж и рано. Нельзя упускать такой случай, раз уж Тойсар надумал Илетай из дома отдать.

– Куда ему спешить жениться! – сказал Свенельд. – Взойдет это дело или не взойдет – Арнор, не кажется ли тебе, что стоило бы сначала сходить в поход, повидать чужие страны, показать себя, а потом уж брать жену? Свататься как-то приличнее, когда есть что рассказать о себе! Пойдешь с нами на Хазарское море? Ты летом хочешь жениться, но летом мы будем далеко. Может, следующим летом вернемся, это самое раннее, а если…

– Если там будет хорошая добыча и все станет складываться удачно, то можно остаться и на два, и на три лета! – подхватил Тьяльвар.

– Вот именно. После такого похода всякий скажет, что парень показал себя и ему есть что предложить жене!

– Ты-то не ждал с женитьбой, пока вернешься от сарацин! – возразил Гримкель, хозяин из Ульвхейма.

Возможность заполучить в родню самого меренского князя соблазняла не только Дага, от этого родства и прочие русины Бьюрланда ожидали себе известной пользы. Но и правота Свенельда им была ясна: у северян не принято было жениться раньше, чем покажешь себя достойным человеком, отважным и удачливым, чтобы семье невесты не стыдно было с тобой породниться. Но жизнь в Мерямаа, вдали от моря, среди лесов, на самом краю известного мира, где дальше на восток только Утгард, изменила привычки и представления. Мерен женили парней совсем молодыми, и, затягивая с женитьбой сыновей, Даг дождался бы, что соседи стали бы на него косо смотреть. А к тому же как упустить случай – лучшую невесту всей Мерямаа!

– Я раздобыл невесту в походе! – напомнил Свенельд. – За морем! С боя! То, что она моя, само показывает, что я… – он запнулся, не желая вслух себя нахваливать. – Показывает нашу удачу! Когда получаешь знатную деву как добычу, жениться не рано, даже если тебе тринадцать!

А мельком подумал: будь ему сейчас тринадцать, а не двадцать, он стал бы более подходящей парой для крошки Вито…

– Если Тойсар примет наше сватовство, это будет означать, что он считает нас достойными и без походов, – помрачнев, ответил Даг, усмотрев в этих словах упрек. – Это не такое уж легкое дело! Вот ты говоришь, поход! Чем это не поход, когда ее хотят взять, кроме нас, еще двадцать женихов по всей Мерямаа!

– Нам еще придется отбиваться, когда мы повезем ее домой! – улыбнулся Арнор. – Здесь такой обычай: когда жених везет невесту к себе, другие арбезы[26] за ним гонятся, и он должен ее отстоять. А если не сумеет, то она достанется тому, кто поудачливее. И вот было бы хорошо… – он запнулся, глянул на отца, но продолжал, – если бы ты, Боргар, с вашими людьми… И ты, Свенельд, нам помогли в этом деле… Ты ведь доказал, как много у тебя удачи!

– Я готов помочь! – тут же ответил Боргар. – Но думаю, будет справедливо, если взамен вы тоже дадите мне невесту.

– Так ты не шутишь? – нахмурился Даг.

Повадки Боргара не давали разобрать, шутит седеющий «жених», бахвалясь своей резвостью, или впрямь вознамерился свататься к Арнэйд.

– Отчего же! Если я не женюсь заново сейчас, то потом может оказаться поздно! Да и вернусь ли я из Серкланда – Один мне пока ничего на этот счет не говорил.

– А что решили мерен насчет похода? – обратился Свенельд к Дагу, надеясь повернуть разговор от этого глупого сватовства к настоящему важному делу. – Ты говорил об этом с ними? С Тойсаром?

– М-м… – Даг поджал губы и замялся. – Тут дела пока не очень ладятся…

– Что? Что они сказали?

О предстоящем походе мерен предупреждали еще прошлой зимой, уже после того как Боргар съездил в Киев и Итиль и добился согласия Хельги киевского и хазарского хакан-бека пропустить войско через их земли. Прошлой зимой сам Альмунд приезжал сюда с Годредом и звал мерен на сарацин. Давно обитая в таком месте, где воевать особо не с кем, те могли выставить только ополчение, вооруженное топорами, копьями и луками, но, будучи хорошими стрелками, крепкие и выносливые, оказали бы в походе существенную помощь. Прошлой зимой Альмунд раздарил по всем их селениям, начиная с Арки-варежа, немало кусков шелка и серебряных шелягов, уверяя, что за Хазарским морем они возьмут всего этого в десять раз больше и задаром.

– Они обещали моему отцу, что осенью соберут всех старейшин на моление и спросят о воле богов, – продолжал Свенельд.

– Они спросили. Но боги сказали… Меня-то там не было, я потом, уже зимой, на Шокыр-йол, ездил к Тойсару. Он говорит, боги послали ему дурной сон и не советуют идти в этот поход.

– Дурной сон? – Свенельд поднял брови.

– Да. Тойсар – мудрый человек, он не просто апасай[27], а еще и предсказатель-сновидец. Он сказал, ему явилась Юмалан Ава – их старшая богиня, навроде госпожи Фригг, и сказала, что немногие вернутся живыми из этого похода и лучше детям Мерямаа оставаться дома.

Свенельд переменился в лице и переглянулся с Боргаром. Хёвдинг перестал улыбаться и нахмурился.

– Если бы Дагу высватать в семью Тойсарову дочь, – вступил в беседу Гримкель из Ульвхейма, – то пошел бы другой разговор. Даг станет ему родичем, и он не сможет так просто взять и отказать. Должен будет поддержать его.

– Уговорит своих богов, – добавил Снэколь из Хаконстада. – Кому, как не ему, он у них первый жрец.

– Вот! – Даг показал на них, дескать, умное слово люди сказали. – Видишь, как удачно сложилось, что Тойсар именно сейчас задумал выдать дочку замуж. Помогите нам ее высватать, и тем поможете себе собрать войско.

– Но вы-то, – Свенельд окинул пристальным взглядом здешних русинов, – сами собираетесь идти с нами? Вам-то не надо объяснять, что достойный человек не сидит дома, будто женщина, когда есть верный случай раздобыть серебро и славу! Или вас напугали эти бабьи бредни?

– Каждый из вас привезет столько шелягов, что старик Тородд с его давним кладом от зависти свою бороду съест! – добавил Боргар. – Новеньких, только из-под чекана, а не как обычно, таких, что уже двести лет по рукам ходят и все стертые, как старушечьи пятки!

Варяги переглянулись. На лицах их читалась нерешительность. Живя много лет среди мере, они привыкли уважать волю здешних богов и доверять их предсказаниям.

– Не стыдно ли вам будет сидеть здесь и считать лысых белок, когда мы привезем каждый по котлу серебра! – поддел их Тьяльвар.

– А будут ли потом товары? – усомнился Снэколь. – Если вы разорите сарацинские земли да взбаламутите весь путь до Итиля…

– Хазары перекроют дорогу, и где потом будет наш товар? – подхватил Гримкель.

– Хазары не перекроют нам дорогу! – отрезал Боргар; мнимое простодушие и шутливость ушли с его лица, оно стало жестким, вызывающим и недобрым. – Мы собираемся воевать не с хазарами! Я сам ездил в Итиль! Я говорил с хакан-беком. Мы сговорились, что они пропускают нас через свои земли, мы не трогаем там ни цыпленка, а на обратном пути отдаем им половину добычи.

– Многовато… – проворчал Гримкель, впрочем, уже знавший об этом условии.

– Иначе было никак. А их, стервецов, никак не обойти, чтобы их тролли драли в уши и в ноздри! Но и та половина, что мы привезем, сделает нас богатыми на всю жизнь! Каждый из вас закопает тут по котлу серебра, как старый Тородд, и когда вы придете к Одину, он вас встретит, как людей, а не огрызков, что всю жизнь считали беличьи хвосты!

– Придержи-ка язык! – недовольно бросил Гримкель. – Мы честно ведем торговлю, а это не так легко, как тебе кажется!

– Стойте, стойте! – Даг встал и широко развел руки. – Давайте-ка еще выпьем и не будем ссориться. Каждый по-своему хочет прославиться, и все мы хотим прийти к Одину, как достойные люди. Я знаю, так и будет.

– Мы с братом хотим пойти в поход и надеемся, отец нам позволит, – сказал Арнор, переглянувшись с младшим братом, семнадцатилетним Вигниром. Жениться он был не прочь, но славы ему сейчас хотелось больше. Да и прельщал пример Свенельда, который раздобыл невесту с бою, а не после переговоров между стариками. – Женюсь я или нет…

– А если нет, то мы все добудем себе невест за морем, как мой брат! – улыбнулся Велерад, пытаясь развеселить раздосадованных мужей.

– Верно сказано! – обрадовался Вигнир.

Мужчины немного оттаяли, но Свенельд оставался мрачен.

– Уж об этом мы точно поговорим с Тойсаром, когда его увидим, – сказал он. – Завтра… нет, завтра будем разбираться еще с вашим товаром, а вот потом… Что скажешь, Боргар?

– Будь другом, Даг, – обратился тот к хозяину, – отправь в Арки-вареж предупредить Тойсара, что послезавтра мы будем у него. Пусть готовится.

Глядя на Дага, Свенельд заметил, как тот при этих словах метнул взгляд на жену, скромно стоявшую у дальнего края стола. Ошалче по виду осталась невозмутимой, но Свену показалось, что она слегка поджала губы; и на лице Дага, не так хорошо умевшего скрывать свои чувства, невольно отразилось огорчение.

Глава 4

Сначала дело. Это понимали и Боргар со Свенельдом, и Даг: к чему бы ни привело сватовство, это не должно мешать сбору дани. Поэтому уговорились, что речь о нем заведут, когда дань будет получена. Решили, что Даг со старшим сыном поедет вместе с дружиной полюдья и обождет в Арки-вареже, пока они закончат со своими делами.

До Арки-варежа, где сидел меренский князь – пан[28], как это здесь называлось, – по имени Тойсар, было не рукой подать – полтора дня пути, если налегке, а если с грузом, то и все два. Дорогу указывала Огда[29]: она впадала в Меренскую реку близ Силверволла, но вытекала из озера Неро. Целый день двигались по ледяному руслу Огды с севера на юг: предводители верхом, хирдманы пешком, за ними вели пять саней для будущей дани. Иной раз видели близ реки меренские ялы или болы – селения на пологом берегу, состоящие из срубных избушек с высокой, чтобы дать простор дыму очага, устроенной «шалашом» дощатой кровлей. Стояли меренские избы на толстых столбах-подпорах по углам или на выложенном из камня основании, так что летом к двери нужно было подниматься по короткой лесенке, но сейчас, среди глубокого снега, они выглядели полуземлянками.

Заночевали в погосте, на другой день миновали по льду озеро Неро, густо обсаженное ялами, и вышли на южный его берег, где в озеро впадала река Гда. На ней-то, в одном роздыхе выше по течению, и стоял уже лет триста, как рассказывали мерен, возвышаясь над подвластной ему округой княжеский город Арки-вареж.

Свое имя он носил недаром.

– «Арки», или «аркей» – значит холм или бугор, – объяснял Арнор Велераду по дороге. – То есть Арки-вареж – «город на вершине», что-то вроде этого.

– И это прямо настоящий город? – недоверчиво улыбался Велерад, до того видевший лишь ничем не защищенные меренские ялы.

– А вот сам увидишь. Ма шанам[30], не меньше вашего Хольмгарда!

– Ну уж это ты хватил! – засмеялся Велерад.

Выросший в Хольмгарде, он привык считать его серединой мира и средоточием высшей власти, богатства и влияния. Однако, увидев Арки-вареж, признал, что по-своему Арнор прав: столица Мерямаа так же выделялась среди других поселений, как Хольмгард на Волхове.

Арки-вареж занимал вершину длинного холма и сам тоже, не в пример округлым словенским либо дугообразным варяжским городцам, напоминал огромную трубу, закупоренную с двух сторон: земляные валы окружали поселение, вытянутое на полтысячи шагов, и такие же валы закрывали его с обоих концов. Холм городца лежал внутри петли, образованной изгибом реки Гды, что в теплое время затрудняло подступы к нему, но и сейчас, зимой, осаждать крутые склоны холма, высокие валы, среди глубокого снега, было бы почти невозможно. Возвели эти укрепления при дедах – в те времена, когда Тородд конунг из Хольмгарда приходил сюда с войском, пытаясь подчинить себе эти края, а мерен, сопротивляясь, выстроили твердыню в самом сердце своей земли, в гуще множества неукрепленных селений. В конце концов они были покорены – военной силой, подарками для старейшин, обещанием торговых выгод. Выплачивая дань владыкам Хольмгарда, мерен получили возможность сбывать сарацинам меха и прочую лесную добычу, а взамен брать множество дорогих товаров, которые иначе, чем через Хольмгард, сюда доставить было невозможно. И каждый раз, приезжая за данью и заново оценивая укрепления Арки-варежа, русины думали: нелегко будет вновь осаждать этот «меренский Асгард», случись какой раздор…

Подумав об этом, Свенельд взглянул на Дага. Родство с Тойсаром могло бы очень укрепить положение руси в этих краях, окажись сватовство успешным; но и в случае неудачи изо всех сил надо стремиться избежать раздора. Ни одна невеста, даже сама госпожа Фрейя, не стоит потери меренской дани.

У южного конца исполинской земляной трубы располагались ворота: насыпные валы в проеме не сходились, и в промежутке между ними были установлены воротные столбы со створками. К ним вела дорога, пересекавшая заснеженную Гду. Перед самым валом еще имелся ров, и даже под снегом можно было оценить его глубину.

В Арки-вареж прибыли три десятка хирдманов под началом Боргара – столько человек Олав имел право прислать на угощение к меренскому князю. Перед прибытием сюда и Боргар, и десятские, и сами хирдманы оделись во все лучшее, в цветные кафтаны, крытые кожухи, крашеные плащи и шапки. Трубили рога, давая знать об их прибытии. Ворота вала на вершине были распахнуты, возле них толпились меренские старейшины – кугыжи и покштяи. Предупрежденные гонцом, они собрались со всех окрестных тукымов; в меховых кафтанах с клиньями в широких подолах, с поясами, искусно сплетенными из кожаных ремешков, в меховых шапках, с бородами и посохами, невозмутимые, важные. Отвороты шапок и вороты кафтанов были обшиты полосками дорогого узорного шелка, того, что русы же покупали у хазар и привозили сюда в прежние годы.

Обликом мерен напоминали чудь, уже знакомую Велераду, как и другим варягам, – светлокожие, голубоглазые, с плосковатыми лицами, нос уточкой, переносица немного вдавлена, глаза глубоко посажены, так что верхнего века не видно, у многих – чуть враскось. Перед самыми воротами стоял, тоже с посохом в руке, сам Тойсар – мужчина лет сорока, среднего роста, худощавый. Продолговатое лицо имело обычные для его племени черты, те, благодаря которым мерянина с первого взгляда отличишь от славянина или русина: острые высокие скулы, глубоко посаженные светло-голубые глаза под светлыми бровями. Соломенного цвета волосы падали на низкий лоб, борода была темнее волос – тускло-рыжая. Зато отличал его от прочих нос: крупный, с горбинкой от давнего перелома – след каких-то охотничьих подвигов. Кисти рук, державшие посох, и ступни у него были небольшими, почти как у женщины. В каждом ухе Тойсара было по две серьги: две серебряные, одна бронзовая, а одна, в правом ухе, даже золотая. На широком поясе висели две подвески в виде коньков; Велерад уже заметил, что у молодых мерянских парней таких подвесок бывает по одной.

Всадники сошли с коней: уважаемых людей приветствуют спешившись. Боргар первым подошел к Тойсару, за ним следовали трое десятских.

– Я, Боргар хёвдинг, и товарищи мои, Свенельд сын Альмунда, Тьяльвар и Гунни, и словене Видаш, Дружинка и Пожит, а с нами наши люди, числом три десятка, приехали к вам! – с достоинством произнес вожак русов. В полушаге позади стоял Вигнир, чтобы переводить знатным мужам их речи. – Примете ли нас в дом?

– Я, Тойсар, сын Тойчаша, встречаю вас! – улыбаясь, кивнул в ответ меренский князь, и множество тонких морщинок разбежалось от уголков его глаз. – Хорошо ли доехали? Не случилось ли по пути какого несчастья? Люди ваши все ли здоровы? Лошади ваши все ли целы? Повозки ваши, одежда, товары, все ли в целости?

– Все цело, спасибо, – отвечал на каждый вопрос Вигнир. – Тау, тау![31]

– Да будет милость богов с тобой, пан Тойсар, с твоим домом, родом и всей Мерямаа! Олав конунг, владыка Хольмгарда и всех земель словенских, чудских и меренских, шлет тебе свою дружбу и дары, чтобы ее подкрепить.

– Сыны Мерямаа и дом рода Вайыш-ерге рады принять посланцев Олава-пана, и взамен его даров мы дадим свои, – так же с улыбкой, показывая свою радость от встречи, ответил Тойсар. – В вашем доме все готово, пусть твои люди идут отдыхать, а тебя и спутников я приглашаю разделить со мной хлеб.

Огромная земляная «труба» внутри имела еще две перемычки из таких же насыпных валов, деливших ее на три неравные части. Ближайшая к воротам оставляла что-то вроде посада – здесь жили более поздние поселенцы; в средней части, самой обширной, находился двор князя и жилища еще нескольких старинных семей из рода Вайыш – утки-прародительницы. Самый дальний от ворот конец городца, за второй земляной стеной, был отведен под «русский двор», местными называемый Руш-конд. Здесь стоял погост, при нем клети, навесы для лошадей. Имелось и несколько дворов постоянных обитателей – русских кузнецов, ловцов и торговцев. Женщины, дети со всего города сбежались посмотреть, как пришельцы проезжают через мерянскую часть Арки-варежа, направляясь в свои владения. Лаяли привязанные псы.

Старейшины прошли вслед за гостями. Большая изба погоста была выстроена по меренскому обычаю: с высоченной крышей-шалашом, куда поднимался дым от очага, оставляя возможность внизу свободно дышать. Уже были готовы столы; старшие из мерен рассаживались с одной стороны, русы – с другой. Длинные лавки были покрыты новыми овчинами. На столах выстроились глиняные светильники, где пеньковый фитиль торчал из желтого воска, точно как в доме у самого Олава конунга. Свенельд оценил это: восковые светильники дают больше света, но меньше вони и копоти, чем масляные или жировые, однако позволить себе каждый день жечь воск у руси могут только состоятельные люди. Однако мерен воск не требовалось покупать: целые их селения считались «бортными», владея наследственными бортевыми угодьями и выплачивая дань только медом и воском.

Стол был накрыт изобильно, но угощение составляла главным образом дичь. На деревянных блюдах были разложены десятки жареных заячьих тушек, особенно любимых мерен. Угощали птицей всех видов – были здесь не только тетерева, глухари, рябчики, но и совы, сороки, вороны. Женщины разносили белый сыр, гороховый кисель, блины, которые пекли у очага, похлебки из рыбы в дымящихся котлах, железных и медных.

Но скоро приступить к угощению Свенельд не надеялся: обычай приема важных гостей у мерен был долгим и обстоятельным. Сперва Тойсар, за ним Боргар отламывали по кусочку от блина и бросали в огонь, прося принять угощение Поро кугу юмо – великого доброго бога вселенной, потом Ош-кечы кугу юмо – великого бога светлого дня, Мэр кугу юмо – великого бога народа… Богов, как Свенельд уже знал, у мерен насчитывалось около семи десятков, а еще у каждого из них имелась мать, которую тоже надлежало почтить, и вестник – особый дух, в чьи обязанности входило передать приносимое. Богов угощали блинами, потом осторожно, чтобы не залить огонь, отливали на камни очага немного пива из ковшей.

Закончив с этим, Тойсар стал обходить гостей за столами. Его сопровождала немолодая женщина, судя по обилию бронзовых украшений, жена-большуха, иначе – покшава. Каждому они вручали ковш пива, который требовалось выпить до дна и перевернуть.

Помня о затеянном деле, Свенельд учинял быстрый осмотр каждой женщине из тех, что неслышно сновали у столов, – надеялся увидеть ту девушку баснословной красоты. В день главного пира угощать приезжих собирались жены старейшин, поэтому в гриднице стоял непрерывный звон от многочисленных украшений с подвесками на одежде и даже башмаках. У одних большая круглая застежка с подвесками красовалась посредине груди, скрепляя кафтан, у другой – две треугольные подвески, тоже с «лапками» на литых цепочках, звенели на плечах. Из-под белых головных покрывал свешивались косы, на концах тоже украшенные узорными подвесками; концы косы и головного покрывала были у каждой заткнуты за плетеный пояс. Обувью женам мерен служили простые поршни сыромятной кожи, с продернутым по верхнему краю ремешком, но и они изобиловали бронзовыми и медными украшениями.

– Что, есть тут ваша невеста? – подталкивал Свен локтем Арнора, которого нарочно держал поближе к себе.

– Пока нет, – тот быстро огляделся. – Увидишь ее – сам поймешь.

– Да ты не робей! – поддразнивал его Свен с высоты опыта мужчины, у которого сватовство и свадьба уже позади. – Ты ж так похож на мерен, они тебя за своего должны считать!

И украдкой дернул Арнора за правое ухо, в которое было вставлено небольшое серебряное колечко. Ни русы, ни славяне не носили серег, это украшение Свенельд видел только у мере или хазар в Итиле, и оно его забавляло.

– Зря смеешься! – Арнор отбил его руку. – Вас они сочтут жалкими оборванцами, у кого нет средств даже на маленькое медное колечко! Дети здешние вас засмеют!

– Что, Велько, хочешь себе такие? – Свен обернулся к младшему брату, сидевшему с другой стороны.

Они шептались украдкой, пользуясь тем, что в большом помещении, полном людей и движения, тишины не может быть; но болтать, пока хозяин обходит гостей, не полагалось.

– Ты смотри – у их набольшего аж по две серьги! – Велерад в ответ тайком кивнул на Тойсара.

Свенельд только хмыкнул, продолжая тайком разглядывать женщин. При таких подарках, какие они привезли, он не боялся, что русь из Хольмгарда сочтут оборванцами. Отроки внесли и поставили на скамьи у стен большие лари и мешки. Когда наконец начался пир, когда Тойсар поднял чашу на богов и на здоровье Олава конунга, Боргар с ответным словом преподнес присланные Олавом дары: серебряные браслеты, гладкие и с чеканным узором, несколько отрезов тонкой шерсти и даже немного яркого хазарского шелка. В ответ Тойсар велел подать связки куньих и лисьих шкурок: для Олава и его семьи, для самого Боргара и его спутников, кому больше, кому меньше, в зависимости от положения. Больше всего получал Боргар, за ним Свенельд, Тьяльвар и Гунни – не зря Свен рассчитывал на эту поездку, собираясь сшить для Вито кунью шубку. Помня о ней, он особенно обрадовался подарку; уже видел мысленно, как выложит куниц перед Вито и как она обрадуется. У себя там, на Велетском море, она такого не видала. Конечно, хорошие меха завозились и туда, но там их было куда меньше и стоили они дороже.

– Ты видел, да? – прошептал Велерад старшему брату, глядя на чашу перед собой на столе. – Видел, чем она отделана?

– Обычные шеляги, – с видом мнимого равнодушия отвечал Арнор. – Рубленые…

– Свен, ты видел? Они рубят шеляги, из самой широкой части берут полосочку и обивают ими чаши!

Свен взял со стола деревянную чашу и повернул к свету. И правда, весь ее верхний край был окован тонкими полосками серебра, вырубленными из середины сарацинского шеляга и сохранившими следы печати; каждую такую полосочку сгибали пополам, надевали на край чаши и прикрепляли крошечными заклепками.

– Люди живут богато и могут себе позволить! – наставительно отвечал Свен.

– Давайте сюда! – Тьяльвар забрал у них чашу. – Что вы как чащобы! Будто сроду шелягов не видали!

– Я видал, но не на чашах же! – шептал потрясенный Велерад. – А обрубки с краешков они что – выбрасывают?

– Да нет, в переплавку пускают. Вон! – Свен кивнул на женщину средних лет, проходившую мимо с кувшином.

Видя, что гости на нее смотрят, женщина улыбнулась и подошла подлить им пива; они придвинули к ней свои чаши. Смуглые от работы руки женщины были украшены пятью или шестью серебряными перстнями с широкими щитками, начищенными к празднику и ярко блестящими; поверх рукавов зеленоватого в бурую полоску шерстяного кафтана сидели три или четыре браслета, один серебряный, остальные бронзовые. Если постараться, можно было бы вычислить, сколько куниц добыл ее муж, чтобы приобрести всю эту красоту.

Гости налегали на угощение, женщины подносили новые хлебы, разливали пуре и пиво. Управляла ими жена Тойсара – немолодая морщинистая женщина, одетая в кафтан из полосатой шерсти. Подвески из бронзы были даже на ее башмаках, из-за чего малейшее движение сопровождалось перезвоном – по их обилию можно было сразу понять, что это знатная женщина, искусная в литье, хранительница преданий.

– Вон, посмотри, – Арнор украдкой показал на нее Свенельду. – Это Кастан, жена Тойсарова. Мать ее… девушки.

– Старуха-то не так что собой хороша! – насмешливо шепнул Свен.

– Так мы и не к ней сватаемся! – буркнул Арнор. – Зато она рода самого лучшего – Юксо-ерге. Дочери Лебедя – их так называют. И она, и Ошалче – дочери Лебедя, Юксодыр. Они самыми мудрыми слывут, всякие хитрости превзошли.

– Будет ли с того добро? – Свен качнул головой.

Ему вспомнилось, что говорила Арнэйд: «Не женись на меренской удор…» Со слишком хитрой женой жить нелегко. Он снова покачал головой, глядя на морщинистое, потемневшее лицо Кастан. Взгляд у нее и впрямь властный, служанками управляет одними глазами и легкими движениями бровей. Боятся ее, видать. И хотя Свенельд никогда не думал жениться на меренке, он испытал облегчение от мысли, что его-то жена, уже найденная, совсем на нее не похожа. Даже почувствовал, что, кажется, скучает по Витиславе! По сравнению со скуластыми, плосковатыми лицами меренских жен, которые все, на его взгляд, были похожи, как сестры, ее тонкое белое, как цветок, личико в памяти казалось особенно нежным.

– Чего задумался? – Теперь Арнор толкнул его в бок. – Не зевай, а то всех зайцев без тебя съедят!

– Да вот думаю, как хорош был бы наш Годо с сережками и еще с этими вот подвесками, как у женщин! – глубокомысленно ответил Свен.

Велерад снова зажал себе рот, чтобы не заржать в почтенном собрании, как жеребец.

Когда в теплом доме кугыжи сняли свои высокие шелковые шапки, обнаружилось, что на русых волосах они носят кожаные очелья с кольцами на висках – серебряными, медными, бронзовыми. С таким украшением жители славянских земель были хорошо знакомы, но привыкли видеть его лишь на головах у женщин. От тех, что носили женщины, они отличались лишь меньшими размерами – с перстенек. Увидев это, Велерад фыркнул от смеха и прикусил губу. У Тойсара вместо кожаного ремешка был на голове серебряный обруч, и у некоторых других, видно, самых знатных, такие же, но медные.

В прошлые годы Свен, бывая здесь, мало внимания обращал на женские побрякушки, но теперь подумал: а нехудо бы купить несколько подвесок позаковыристее и отвезти Вито. Они ее позабавят. Невольно отдавая дань возрасту своей жены, он понимал: игрушки ей пока нужнее, чем развлечения взрослых женщин.

К ним приблизилась Кастан: обходя столы, она приглядывала, везде ли всего довольно. Приятное позвякивание серебра и бронзы заранее возвещало ее приближение, так что парни успевали прекратить болтовню и принять приличный вид. Остановившись возле них, она улыбнулась и сказала что-то.

– Хозяйка спрашивает, хватает ли нам еды и питья, – перевел Арнор.

– Скажи, что нам всего хватает и мы всем довольны, – велел Свен. – И спроси: может ли кто-нибудь здесь продать мне несколько таких вот застежек с уточками и лапками, – он кивнул на грудь Кастан, где поверх кафтана блестела круглая застежка в ладонь величиной, ловко сплетенная из волнистой бронзовой проволоки, начищенная и блестящая не хуже золотой. – Я хочу подарить их моей молодой жене.

Глядя на смуглое лицо Кастан, он подумал о своей женитьбе с новой бодростью и надеждой. Свидетель Один – если бы ему досталась конунгова дочь сорока лет от роду, было бы куда хуже! Старость не лечится, а раз уж единственным недостатком его суженой является крайняя юность, то он с каждым годом будет становиться меньше!

Выслушав вопрос, Кастан улыбнулась – приветливо, но показав сильную нехватку зубов.

– Она говорит, что сама изготовит для тебя все, что ты пожелаешь. Зайди к ней завтра, и вы договоритесь.

– Она сама? – изумился Свен. – Она что, златокузнец?

– Кузнецы здесь только наши, – вон, Хравна взять. А узорочья из меди и бронзы у них женки льют. Это работа тонкая, но легкая. Мужик за такую не возьмется, у них это все равно что прясть.

– Ну, скажи, зайду, – Свен благодарно кивнул Кастан и добавил то почти единственное, что знал: – Ёлусь!

В это время Тьяльвар толкнул его локтем и быстро кивнул на Тойсара. Меренский князь, оказывается, начал что-то говорить, глядя на русов.

– Князь Тойсар желает узнать, какие новости появились за этот год у Олава конунга, – перевел стоявший позади него рослый мужчина средних лет, с продолговатым лицом и темной лохматой бородой. Крупные загрубелые руки с навек въевшейся в кожу чернотой обнаруживали его ремесло – это был кузнец.

Резкие черты лица и густые черные брови придавали ему довольно угрюмый вид, но повадка его дышала уверенностью. Свен его знал – это был Хравн, у мерен носивший прозвище Карак, что означает то же самое – Ворон. Давным-давно, со времен Хакона, отца Олава, он жил в Арки-вареже и снабжал своими изделиями всю округу меж двух озер. Достигнув немалых высот в литье украшений из бронзы и меди, в искусстве ковать железо мерен ушли недалеко – в их краях неоткуда было взять руды, – и кузнец-мере пока что был редкостью среди ловцов и бортников. Из сарацинских земель сюда привозили поясные небольшие ножи из самой лучшей булатной стали, но оружие, топоры, серпы, сошники, гарпуны, котлы, крючки и прочее покупали у русов или здешних русских кузнецов, работавших с привозным железом. Для Хравна зимний обоз каждый раз привозил плавленое железо из Свеаланда, считавшееся самым лучшим. Человек почти одинокий, он платил, как любой мужчина, одну куницу в год, но у меренских старейшин пользовался уважением и, как свой человек, был приглашен Тойсаром в толмачи.

Отбросив мысли о женщинах и подарках, Свенельд сосредоточился. Начинался разговор о деле – ради этого дела они и приехали, не в меньшей мере, чем ради куниц и бобров. Сейчас, когда перед ними собрались все старейшины с озера Неро, нужно было добиться ответа. А надежд на благоприятный ответ, помня речи от Дага, Свенельд не питал.

– У Олава конунга добрые вести! – благодушно кивнул Боргар, будто не подозревал ничего худого. – Как ты помнишь, Тойсар, Олав конунг задумал поход на сарацинские земли – уже предстоящим летом. Собирая войско, минувшим летом он посылал людей за Варяжское море – к свеям и данам. Ингемунд Веселый, его доверенный человек, был хорошо принят конунгом свеев Бьёрном и остался у него на зиму, чтобы сопровождать его в поездке по стране. Олав конунг уверен, что свеи-то соберут немалое войско. Эти люди знают, где и как берут хорошую добычу! Им только скажи, что конунг обеспечит им припас и открытые дороги туда, где можно взять серебра, золота, шелков, хорошего оружия, красивых пленниц, – и никого дважды приглашать не придется! Олав тревожится, хватит ли у него лодий, чтобы отправить всех охочих до богатства удальцов! Но еще больше, пожалуй, повезло Альмундову сыну, Свенельду, – Боргар показал на своего молодого товарища. – Он не только добрался до крайних пределов северного языка, где живут юты и даны, не только совершил удачный набег на земли вендов, но и добыл себе в жены дочь тамошнего конунга!

По гриднице пролетел гул, к Свенельду обратились десятки лиц, выражавших любопытство и уважение. Даже сам Хравн, переводя последние слова, взглянул на Свена как на диво. По кивку Боргара Свенельд встал, чтобы удобнее было приступить к рассказу. Ему, честно говоря, уже порядком надоело излагать эту сагу, но он понимал: его удача на Велетском море стала залогом удачи всего будущего похода на Хазарское море, и все, кого они хотят увлечь туда с собой, должны об этом знать.

Повествуя о своем набеге на побережье в день Середины Лета и расписывая достоинства своей супруги, Свен надеялся, что ни у кого из его спутников не хватит глупости выдать ее единственный недостаток…

– Многие люди, бывшие у Сигтрюгга конунга, пожелали присоединиться к нам в походе на сарацин, когда убедились в моей удаче, – закончил он. – И наши датские родичи, потомки славного Халльмунда Старого, и другие люди – даже кое-кто из велетов – дали слово будущей весной прибыть в Хольмгард, чтобы вступить в войско Олава конунга. Я уверен, удача и дальше нас не покинет, и всякому, кто пойдет с нами, никогда больше не придется пить из иной посуды, кроме серебряной!

Он поднял маленький поясной рог, окованный серебром, приподнял и выпил, приглашая богов выпить вместе с ним за это пожелание.

– Теперь хорошо бы услышать и от вас такие же добрые вести, – заговорил Боргар, когда Свен вновь уселся на свое место между Тьяльваром и Велерадом. – Прошлой зимой Олав конунг звал и меренских мужей в этот поход. И я сам, как тот, кому Олав намерен доверить войско, тоже зову вас с нами. Что скажете? – Боргар упер руки в бедра, будто бросал вызов отваге и удаче меренского рода. – Будете ли вы, мерен, моими соратниками?

С неторопливым достоинством Тойсар поднялся на ноги.

– Сыны Вайыш не давали обещания пойти в поход заодно с русью. Мы выслушали ваши речи и пообещали на весенних молениях спросить богов, угоден ли им этот поход и какие предсказания они нам дадут. Я сам просил совета у богов и передал людям речи Великого бога вселенной, предопределителя будущей судьбы мира, которые он обратил ко мне во сне. И сказал Юмо: пусть дети Вайыш не покидают родных очагов, Юмо не поедет перед ними на белом своем коне, а лишь злой Керемет проложит путь, и путь тот ведет к гибели.

– Но мой отец… – в гневе начал Свенельд.

Он помнил, сколько серебра, шелка и хороших копий или топоров из свейского железа роздал прошлой зимой Альмунд этим самым кугыжам, уговаривая их отправиться в поход с родовым ополчением. Но тут же Свен с усилием взял себя в руки и досадливо махнул Арнору, чтобы этого не переводил.

– Четыре лета назад Хельги Хитрый из Киева ходил в поход на греков! – напомнил он вместо этого. – Теперь всякий, кто был с ним, богат и прославлен. Их жены, сестры и дочери носят украшения из серебра, одежды их отделаны ярким шелком, какого и во сне не увидит тот, кто всю жизнь просидит в лесу! Неужели мы, северные русы, и вы, мерен, хуже киян?

Ему приходилось делать промежутки в своей речи, чтобы дать Арнору время перевести, а себе – подумать, что сказать дальше и никого не оскорбить. Кугыжи слушали почти невозмутимо, но он примечал, как некоторые ерзают и переглядываются.

– Даже греческие цесари теперь знают людей из дружины Хельги по именам! – увлеченно продолжал Свенельд. – Слава их родов разнеслась по всей земле, до самого Критского моря! И вы можете достичь того же. Ваши внуки и правнуки будут пить из привезенных вами серебряных чаш, ваши правнучки будут красоваться в ожерельях с серебряными шелягами. И вот, когда Олав конунг всем, всем дает случай раздобыть богатство и славу, – что мы слышим? Уважаемый пан Тойсар увидел не тот сон!

– Но если Юмо не дает добрых знамений, то идти против них неразумно! – Тойсар тоже взволновался, хотя выразилось это лишь в том, что его глубоко посаженные глаза раскрылись шире.

– От наших дедов мы знаем – удача пробуждается делом! Тот, кто доблестен и отважен, найдет или победу, или славу! Славу можно добыть даже достойной гибелью, и она будет ничуть не хуже! – горячо ответил Свенельд.

– Успокойся! – приказал ему Боргар. – Если для кого-то благоразумие и сны важнее доблести и удачи, мы не станем тянуть этих людей к счастью силой!

И подмигнул, словно говоря: не сейчас!

Свенельд сердито втянул воздух, но сдержался и сел, всем видом показывая, что больше не намерен спорить. Боргар прав: не стоит злить мерен, пока не получена дань. А когда она будет получена, можно будет снова побеседовать и с Тойсаром, и с другими кугыжами – теми, от кого зависит истолкование снов и прочих проявлений божественной воли.

– Всякому понятно – вернуться из дальних краев в серебре и в шелках было бы неплохо, – сказал Мантур – преклонных лет седобородый муж с медным обручем на поседевшей голове, с двумя серьгами в каждом ухе. Каждое слово и движение его было исполнено достоинства, говорил он негромко и медленно, и все за столами уважительно затихли. – Но людям не нравится, что идти на то море придется через хазар. С чего бы им допускать в свои земли целое войско? С чего им любить вас, русов?

Мерен одобрительно загудели – эти мысли тревожили многих.

– Я слышал, какие-то русы на юге отбили у кагана данников – не захочет ли он в этот раз посчитаться и отомстить? – крикнул Пагай, рыжебородый мужчина лет сорока, сидевший среди родичей Тойсара – круглолицый, с вдавленной переносицей и глубоко посаженными глазами, которые насмешливо щурил, поглядывая на русов. Из-за множества веснушек лицо его напоминало Свену пшеничный блин.

– Ты говоришь про Хельги Хитрого, который правит в Киеве, – сообразил Боргар. – Но он в нашем походе не участвует, а Олав конунг у хазар ничего не отбивал… пока.

– Думаешь, хазары различают, где русы с юга, а где с севера? – с издевкой прищурился Пагай.

– Не сомневайся! – заверил Боргар. – Я сам был у них прошлым летом и растолковал разницу. Хельги в Киеве – сам по себе, а Олав в Хольмгарде – сам по себе, и этот Хельги ему даже не родич. А от нашего похода будет польза и самим хазарам. Свои выгоды они понимают, такие это хитрые люди. Хазары уже лет пятнадцать воюют с сарацинами – с Аль-бабом, с Ширваном. Но сами биться с ними на море не могут – у них нет кораблей. Конница у хазар сильная, а по морям они не ходят. Если мы выйдем с хорошим войском на Гурган, разорим Джиль, Дайлем, Табаристан, Абаскун, Ширван, хазарам это только на пользу пойдет. У Ширвана сейчас царь… Али Хасам… Хайсам… – Боргар поставил чашу на стол и потер лоб, – а, хрен с ним, какой-то тролль! Хакан-бек Аарон поставил условие, чтобы мы причинили как можно больше зла ширван-шаху. Я дал обещание. Это будет нетрудно сделать – ведь там и родятся серебряные шеляги. Мы и сами хотим вывезти их оттуда как можно больше!

– Ну, может быть, если ты говоришь… – с сомнением промолвил Хравн вполголоса и поскреб в черной бороде. – А со стороны глянуть, я бы подумал, не ловушка ли это. Может, они хотят заманить русов, чтобы сарацины вас перебили, а каган… то есть твой бек тогда нагрянет и отнимет у Хельги все те земли, что бывшие его.

– Ты прямо как Один – весь мир насквозь видишь! – Свен засмеялся, хотя в груди кольнуло холодной иглой сомнение: а что, если так и есть?

– Перебьют нас сарацины или нет, это от нас зависит, – сказал Боргар. – Я вот еду не затем, чтобы меня перебили. Я еще жениться думаю, пока…

– Подайте сарацинскую царевну хёвдингу! – шепнул Дружинка Велераду, тот подмигнул в ответ.

– Но сдается мне, чтобы мы побили сарацин, хакан-бек хочет больше, – продолжал Боргар. – Мы ему ничем не угрожаем, с Хельги Хитрым у них торговый мир. Хазарам это нужно не меньше, чем нам, их купцы ведь ездят от Шелковых стран до самого Кордовского халифата, а Киев объезжать – слишком большой крюк выйдет. А главное, – Боргар хлопнул по плечу Гунни, сидевшего к нему ближе, – мы собираемся набрать достаточно большое войско, чтобы нам было плевать, чего там хочет бек, шах, цесарь и лысый ётун! Мы пойдем за добычей и привезем добычу!

– Для успеха такого дела нужен вождь королевской крови, – заметил Хравн. – Есть у вас такой?

– Было бы войско, за вождем дело не станет! – загадочно ответил Боргар.

– Это может быть сам Олав? – спросил Тойсар. – Он возглавит войско?

– Может быть, – задумчиво ответил Тьяльвар. – Но вроде он прямо об этом не говорил, да, Свен?

– Я не слышал. Но если не он – тогда кто?

Они посмотрели друг на друга; Свен поднял брови, давая понять, что у него нет ответа на этот вопрос. Его отец, Альмунд, не раз говорил, что отказывается от этой чести, а Свен и даже Годо, при всей их доблести, были еще слишком молоды для таких значительных дел.

Некая мысль у Свена имелась, но он не спешил оглашать ее вслух.

А Велерад почти не слышал окончания этой беседы. Случайно глянув на дверь, он увидел, как вошли еще несколько женщин, несущих деревянные блюда со свежими лепешками-тыртышами. Одна из девушек, привлеченная громким голосом Свенельда, глянула в их сторону, потом перевела взгляд на Велерада и улыбнулась.

– Ох ты! – шепнул ему Арнор. – Велько, гляди скорее! Это же она – Илетай!

* * *

Налегая на пуре и пиво, к концу пира Боргар так напился, что заснул прямо за столом, уронив голову между обглоданными заячьими и бараньими костями. Хорошо хоть, никуда идти было не нужно: русы спали в этой же гриднице, так что, когда гости разошлись, Свенельд и Тьяльвар вдвоем подняли хёвдинга, вытащили из-за стола и уложили на расстеленный постельник на широкой лежанке, поближе к очагу. Женщины унесли грязную посуду, отроки собрали остатки пиршества – пригодится утром.

– Нет, ты видел этих подлецов! – вполголоса бранился Свен. – Хрен троллиный! Сколько мой отец прошлой зимой им всякого добра роздал! Дары-то они взяли охотно, а исполнить уговор им Юмо не велит! И что – теми топорами они тут дрова рубить будут!

– Ох, Свен, если бы ты успел ее разглядеть! – воскликнул Арнор, захваченный своими мыслями. – Она же стояла у двери, а потом, пока я тебя дозвался, ушла.

– Еще успею разглядеть! – подавляя досаду, отвечал ему Свенельд. – У тебя на свадьбе!

От местной красавицы он успел заметить лишь длинную русую косу со звенящим косником, мелькнувшую в двери. Но отметил про себя: замысел Дага насчет женитьбы сына оказался и впрямь кстати. Стань Даг сватом Тойсара, и тот начнет видеть правильные сны!

– Все не так плохо! – утешал товарищей Тьяльвар. – В поход они идти не хотят. Если и в сватовстве откажут – совсем некрасиво выйдет, мы обидимся на них, а там недалеко до ссоры. А большого раздора Тойсар не захочет – они тоже за столько лет привыкли и к серебру, и к бронзовым звенелкам всяким, и к шелку, и к острым топорам! Останутся опять с одними куницами, куда они их денут без нас, без Олава? Будут вместо нашего льна и шерсти хорошей опять в своей конопле и в кожаных кафтанах ходить. Ты видел на пиру – ни одного старика в кожаном не было, все уже в хорошую тканину разоделись! Вороты из паволок! Привыкли жить красиво! Откажутся – их собственные женки сгрызут живьем. Гляди, побоится Тойсар большого раздора – если не отроков, так дочь отдаст. И там, глядишь…

– Но ты, – Свенельд придвинулся к Арнору и с грозным видом взял парня за рубаху на груди, – если женишься и ту же песню запоешь про недобрые сны, то будешь не мужчина, а дерьмо заячье!

– Да пошел ты! – Арнор сбил его руку. Пусть и будучи сыном всего лишь «конунга бобров», он никому не собирался позволять задевать себя. – Женюсь я или нет, а дерьмом не буду!

– Ну ладно… – примирительно буркнул Свен. – В тебе же не эта заячья кровь!

Арнор в свои девятнадцать лет выглядел весьма внушительно – рослый, широкоплечий, как отец, с крупными чертами лица, большими серо-голубыми глазами и широким носом, он был не так чтобы красив, но вид имел человека надежного. Меренская кровь в его жилах имелась: за сто лет жизни в Тумере его предки по отцу не раз брали в жены местных женщин. Но собственная мать его была наполовину словенкой, наполовину варяжкой, и он уродился в нее. Свен про себя клялся, что этого дренга непременно уведет на сарацин, даже если все семьдесят богов меренских, с их матерями и вестниками, будут за ноги хватать.

* * *

Наутро пришла пора принимать дань – Тойсар еще вчера предложил прислать к нему, когда гости отдохнут и будут готовы. Но близился полдень, а русы все еще не «отдохнули»: Боргар маялся похмельем и возиться с бобрами и белками не желал, а без хёвдинга его товарищи принимать дань не могли.

– Тебя же Кастан приглашала к себе, – напомнил Свенельду Арнор. – Для этого дела хёвдинг не нужен, можем сейчас сходить.

Свен прищурился: видно было, что парня подмывает нетерпение и надежда увидеть свою девушку. Но он говорил дело: стоило использовать все способы расположить к себе Тойсара и его семейство, а сходить в гости они могли и без Боргара.

Арнор же охотно сбегал к Тойсарову дому узнать, готова ли покшава Кастан принять русов, и тут же вернулся с приглашением.

– Она, Кастан, женщина очень строгая, – рассказывал Арнор, пока Свен и увязавшийся за ним Велерад надевали хорошие кафтаны. Видно было, что будущий зять волнуется, хоть и старается этого не показать. – Она очень знатного рода, среди меренских жен первая. На женских молениях главенствует, тайны колдовские ведает, все предания знает. Когда они на большое моление скотину для жертвы выбирают, то она на сковороде по олову гадает…

– Это как – на сковороде гадают? – удивился Свен, одергивая на себе кафтан синей шерсти и приглаживая взъерошенные волосы.

– Какого это Олава сажают на сковороду? – засмеялся Велерад, просунув голову в ворот своего кафтана – зеленого. – Не хотел бы я быть этим Олавом!

– Да не Олава, – Арнор тоже с трудом подавил смех, – а о-ло-во! У них обычай такой. Берут сковороду, греют, бросают на нее масло коровье. Как оно растопится, льют туда олово и говорят: ой, кугу юмо шамыч, то есть великие боги, коли вам сия телка или ярка приятна, то пусть олово на масле застынет в виде телки. Если сразу не выйдет, то делают в другой раз. Если с трех раз не выйдет, то олово в огонь бросают и другое берут… Ошалче так делает, но это когда у нас в Тумере жертвы приносят. А Кастан – в Арки-вареже, для всего племени мере.

– Я бы взял другую скотину, – хмыкнул Велерад. – Ведь это телка не нравится богам, а не олово!

– Его называют «кугу ши олно» – «большое серебряное олово», оно – воли богов вестник.

– Серебряное олово! – Велерад совсем развеселился. – А золотого железа у них нет?

– Или бронзовой меди? – захохотал Свенельд.

– Да вы не понимаете, апсак[32]! Вы запомните, пригодится: олно – серебро. Они, мерян, когда что-то сильно похвалить хотят, то говорят: олно, серебряный, очень хороший, значит.

– Как ты нас обозвал? – шутливо нахмурился Свенельд, подпоясывая кожух.

Арнор только поморщился и отмахнулся.

– Вам бы, елташи[33], запомнить слова хоть какие! – продолжал Арнор, когда они уже вышли из большого дома и направились через Русский двор – Руш-конд – в другую часть городца, где жил Тойсар. – Будете к хозяйке обращаться, говорите – ава Кастан, что значит «мать Кастан». Или покшава – «великая мать». Когда за стол усадят или еще что, благодарите так: тау, тау! Это же легко запомнить!

– Я запомню: на «мяу-мяу» похоже! – веселился Велерад.

– Сам ты мяу-мяу! – Арнор толкнул его в плечо; Велерад со смехом увернулся, подхватил горсть снега и швырнул в него. – Осрамишь свой род перед большими людьми, сам не рад будешь. Если что-то поесть предложат, потом скажите: «силан тау» – «за угощение благодарю».

– Зато ты уж у нас такой вежливый и сведущий! – Велерад одобрительно похлопал его по плечу. – Будь у меня дочь на выданье, непременно взял бы тебя в зятья!

– Ну, спасибо, отец родной! – фыркнул Арнор.

Все еще хохоча, три парня подошли к Тойсарову двору и тут придержали шаг, чтобы прийти в себя и сделать скромные и спокойные лица. Тем не менее, вступая во двор, они еще с трудом переводили дыхание, Свен слегка прикусил губу, а у Велерада щеки пылали ярким румянцем. Арнор тщательно счистил с себя снег. Что хозяйка подумает: шли в гости к хорошим людям, а по дороге в снегу валялись?

На дворе у Тойсара, как у мере принято, постройки были разбросаны без всякого порядка. Жильем служила, надо думать, самая большая изба – из отверстия в ее высокой крыше, крытой сосновой дранью, поднимался дым. Но хозяйку русы увидели перед дверью другой избы, поменьше.

– Сай ма илэмаш кутыргемаш?[34] – бойко поздоровался Арнор.

– Йора кызыт! – Кастан дружелюбно улыбнулась, вновь показав недостаток трех-четырех зубов.

От этой улыбки в сочетании с прохладным, оценивающим взглядом светло-голубых глаз Свену стало неуютно. Глаза Кастан прятались в глубоких глазницах и в сетке морщин, но он ощущал их взгляд, как прикосновение мелких льдинок.

– Цолонда[35]! – вежливо ответил он единственное слово, которое вспомнил.

Кастан показала гостям на низкую дверь.

– Ой тау! – Арнор еще раз поклонился, потом добавил, обращаясь к товарищам: – Это кудо[36], она нам честь оказывает, что здесь принимает.

– Тау, тау! – вопреки прежним шуткам, ловко произнес Велерад и тепло улыбнулся хозяйке.

Что-то там про великих и добрых богов он позабыл, но этому вроде было и не время.

Кастан задержала на нем оценивающий взгляд, потом тоже улыбнулась и первой вошла в кудо.

После света ясного зимнего дня здесь показалось темно; войдя, гости поначалу встали у порога, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. Но внутри оказалось светлее, чем можно было ожидать: с восточной и южной стороны в драни виднелись промежутки, и в них падали плотные, ровные, как из серебра отлитые лучи света. «Серебро! – вспомнил Велерад наставительные речи Арнора по пути сюда. – Серебряный – значит очень хороший».

Кастан заметила его взгляд и сказала что-то.

– Крыша не прохудилась, – перевел Арнор. – В ней нарочно оставляют щели, чтобы великому богу было легче принимать дары и слышать просьбы.

Слова «великий бог» он по привычке произнес по-меренски – «кугу юмо», но Свен и Велерад поняли – уже запомнили.

– Здесь они семьей жертвы приносят, – пояснил Арнор от себя.

Хозяйка знаком предложила гостям пройти к очагу. Велерад с любопытством вытаращил глаза: с кровли свешивался длинный прочный шест, верхним концом прикрепленный к балкам, а на нижнем конце имелся крюк, на который вешали котел, так что он приходился прямо над огнем. Русы тоже предпочитали готовить пищу в котлах над огнем, но вешали их на железные же треноги; мерен, не столь богатые на железо, вместо этого использовали шест, располагая его так, чтобы огонь его не касался. Три клепаных котла разного размера, два железных и один медный, стояли на земляном полу возле камней очага – сама по себе немалая ценность, но дом Тойсара был богат. Ведь каждый год русы, забирая у него добытые за зиму меха, оставляли взамен сарацинское серебро, свейское железо, медь, бронзу, разные искусные изделия.

– Ты там скажи… чего нужно, – шепнул Арнору Свен.

Раз уж их допустили в место, где приносят жертвы родовым духам, требовалось их поприветствовать.

– Подожди…

Кастан склонилась к очагу, взяла горящую ветку, зажгла восковую свечу, прикрепленную возле берестяного бочонка. В бочонке оказалось пиво – она зачерпнула деревянным ковшом, тоже отделанным по краю полосочками из рубленых серебряных шелягов, и подала Свену, как старшему из гостей.

– Пусть великий добрый бог… – с важностью сказал Свен, вспоминая вчерашнее пиршество.

– Суртым аралышо кугу юмо, – подсказал Арнор, – великий бог очага, хранящий дом.

– И их матери, – Свен не был уверен, обозначают эти слова одного бога или нескольких, – тоже дадут вам здоровья, мира и прибыли в семействе…

– Живите в довольстве, да будет дом ваш полон добра, как полно яйцо! – переводя его речь, добавил Арнор, используя принятое здесь пожелание.

Свен отпил из ковша, потом плеснул на камни очага. Суртым… Про себя Свен позабавился сходству имен: похоже на имя Сурта – огненного великана. Видно, в этих краях грозный владыка Муспельхейма, будущий убийца самого Фрейра, укрощен и стережет огонь в домашнем очаге. И тут же мелькнула мысль: а ведь сильны меренские жены, если сумели подчинить и взять в службу пусть не самого Сурта, но его меньшего родича. И это было уже не забавно, а даже немного страшно. Как там Арнэйд говорила: не женись на меренской девице, слишком они хитры…

Наконец Кастан, забрав у гостей ковш, указала на скамью под стеной. Они сели и чинно выпрямились, сложили руки на коленях. Арнор чуть заметно толкнул Свена локтем и, когда тот обернулся, украдкой кивнул ему в угол. Свен вгляделся: в углу сидел еще кто-то, тихий и неподвижный, поначалу не замеченный ими в полутьме. По тонкости фигуры Свен понял – это молодая женщина, даже, наверное, девушка: на голове ее не было белого полотенчатого убора, какой носят замужние. А потом его осенило – да это ведь должна быть она, та дочка, по которой вздыхает Арнор! Но пялиться на нее было неприлично, и он мужественно устремил взгляд на Кастан, хоть та особо приятного зрелища собой не являла.

Сегодня хозяйка была одета скромнее вчерашнего, но поверх покрывала у нее был кожаный ремешок с четырьмя кольцами на висках, а на пальцах смуглых рук виднелись перстни, пять или шесть, из бронзы и серебра. Посреди груди на кафтане была приколота крупная застежка, очень сложного вида: треугольник, собранный из волнистых проволочных полос, а с нижней его широкой части были прикреплены бронзовыми же проволочными цепочками около десятка подвесок в виде утиных лап. Разглядывая ее, Свен не сразу осознал, что пялится на грудь чужой жены – впрочем, кроме подвески, смотреть там было особо не на что. И Кастан, когда он опомнился и поднял взгляд, улыбнулась ему, правильно поняв это как одобрение ее искусства.

– Спроси: она сама это сделала? – Свен осторожно кивнул на подвеску.

– Все, что носит ава Кастан и ее дочери, сделано ее и их руками, – подтвердил Арнор, переводя ответ хозяйки. – Девочек в родовитых семьях – как в ее роду, Юксодыр, то есть дочерей Лебедя, с самого детства приучают к этому священному ремеслу.

Кастан что-то спросила, но Свен разобрал только слово «руш». Он уже знал, что так мерен обозначают русов – как чудь, раньше встретившаяся с выходцами из Свеаланда, называет их «рутси».

– А разве у русов жены не владеют этим умением? – перевел Арнор.

Свенельд подумал немного, сам удивляясь, как так, но покачал головой:

– Наши узорочья – другие, – он показал витой серебряный браслет у себя на руке, – их кузнецы делают. А жены… кто же им даст? – Он слегка засмеялся, представив свою мать в кузнице. – Жены пряжу прядут, тканину ткут, шьют…

Теперь засмеялась Кастан. И не успел Свен удивиться, чего такого смешного сказал, как она посмотрела в угол и сделала кому-то знак подойти.

– Илетай! – произнесла она, и Арнор, давно уже украдкой туда косившийся, переменился в лице от волнения.

Оживленно повернувшись, Свен ждал, пока подойдет знаменитая красавица. Девушка приблизилась так неслышно, двигаясь так плавно, что ему вспомнилось: они зовутся дочерями Лебедя. Илетай была взрослой девой – у славян, не любивших задерживать дочерей в семье, ее выдали бы замуж лет пять назад. Она была довольно высокой для женщины, худощавого сложения, и даже под широким, по колено, мешковатым кафтаном темной шерсти угадывался стройный стан. Поблескивали на шее синие стеклянные бусы, особенно любимые женщинами мере, вместе с одной сердоликовой надетые на серебряную проволоку.

Лицо девушки поначалу показалось Свену не более чем миловидным: тонкие черты, большие глаза, самую малость раскосые. Но чем дольше он смотрел на нее, тем лучше ощущал прелесть этого лица, живого, немного лукавого, но в то же время хранившего выражение скромности и добронравия. От нее веяло отрадой, как от душистого летнего ветерка или чистого ручья. Она не улыбалась и даже нарочно старалась держать строго свежие розовые губы, но искристый задор прорывался во взгляде, в движении ресниц. Недолго посмотрев на нее, Свен уже понимал, почему весть о ее скором замужестве произвела такое волнение по всей Мерямаа. При мысли об этой девушке каждый парень ощущает себя героем преданий, а ее видит той Солнцевой Девой, ради которой нетрудно и на небо слазить. Неудивительно – Свен покосился на Арнора, – что этот лосось аж в лице переменился. Небось от любовного томления все слова забыл. Ему переводить, а он только глазами хлопает.

Засмотревшись, Свен не сразу сообразил, что девушка тем временем пытается показать ему что-то у себя в руках. Опомнился, когда Велерад тайком дернул его за рукав. Тряхнул головой и вгляделся: Илетай держала нечто длинное, тонкое, желтоватое.

– Это восковые нити, – пояснила Кастан. – Пряденые нити покрывают воском, а из них собирают вот такие узорные вещи, – она показала на свою нагрудную застежку.

– Как это можно собрать из нитей? – не понял Свенельд.

– Ажаня[37], покажи.

Впервые девушка взглянула на Свена – мельком, но прямо, и чуть-чуть улыбнулась.

– Это долго, – одолевая робость перед незнакомыми «руш», промолвила она, и Свен впервые услышал ее голос.

Тихий, он, однако, манил, как будто, вслушиваясь в него, словно в гул березовой рощи или ветра над водой, можно было различить голос божества.

– Ничего, мы не спешим, – ответил Свен.

Пока Боргар не придет в себя, им делать в Арки-вареже нечего. А когда они хёвдингу понадобятся, Тьяльвар кого-нибудь за ними пришлет.

– Сначала надо сделать… – начала объяснять Илетай, и Арнор некоторое время помаялся, подбирая слово, прежде чем породил «свивочки» и «скруточки», но Свенельд примерно понял.

– Нужно согреть нить, чтобы воск размягчился, иначе нить просто сломается, – рассказывала Илетай.

Поначалу она говорила робко, изредка посматривая на мать, будто сверяясь, но Кастан кивала, улыбаясь, и девушка все смелее продолжала:

– Важно согреть нить не слишком слабо и не слишком сильно. Если положить ее на камень, – она кивнула на согретые огнем камни очага, – она расплавится. Лучше всего согревать ее в руке, вот так, – она положила согнутую пополам восковую нить на ладонь и сжала кулак. – И важно спрясть нити нужной толщины. Если они будут слишком тонкими, то слишком тонкой получится восковка и вещь не прольется как следует – тогда вся работа пропадет даром. Хотите сами попробовать? – неожиданно предложила она.

Скользнув по лицам гостей, взгляд осмелевшей Илетай остановился на Велераде. Видимо, самый молодой из чужаков, шестнадцатилетний Велерад показался ей наименее опасным. И тот, не так удивленный, как Свен, и вовсе не смущенный, как Арнор, открыто улыбнулся ей в ответ. Еще не полностью выросший, он был ниже обоих спутников – мельком Свен отметил, что Велерад и Илетай сейчас одного роста, – но округлое славянское лицо его, с довольно правильными чертами, с открытым и ясным выражением, дышало здоровьем и доброжелательством, так что выбору девушки нечего было дивиться.

Встретив ее взгляд, Велерад улыбнулся своей широкой улыбкой, показывая крупные белые зубы. Густые темные брови – будто пушистые куницы, яркий румянец – будто ягода-брусника среди зимы. О внешности Велерада, как многих приятных собой отроков с хорошим здоровьем, можно было говорить почти теми же словами, что о девичьей красоте, но его крепкий стан, широкие плечи, четкий очерк высоких скул и твердого подбородка сразу давали понять, что всего через несколько лет из него вырастет такой же лось, как его старшие братья. А в эту пору Велерад напоминал те весенние дни, когда солнце светит уже по-летнему ярко, но свежая трава едва поднимается над прошлогодней; в его сложении еще сказывался подросток, но умное открытое лицо уже выдавало мужчину, которым он вот-вот станет. В нем легко было увидеть и ребенка, и взрослого, Свен по привычке видел в младшем брате дитя, которому только приучаться к занятиям мужчины, а сейчас вдруг осознал, что для девушек Велько уже парень как парень, других не хуже. Живое любопытство в озорных, чуть раскосых глазах Илетай открыло ему эту истину. «Ишь, вострый какой!» – словами матери, невольно по-славянски подумал Свен и постарался скрыть ухмылку.

Велерад протянул руку, и Илетай положила восковую нить в его широкую ладонь. Руки у него были уже совершенно мужские – крупные кисти, широкие запястья, сильные пальцы с мелкими белыми шрамами – следы давних воинских упражнений, мозолистые ладони. Улыбаясь, Велерад сжал в кулаке восковую нить – будто это ручка самой Илетай, – чувственно и бережно, и его пронизало волнение, отчего сердце застучало чаще.

– Нужно нагреть, чтобы стала мягкой, – повторила Илетай. – Тогда ее будет легко согнуть, и можно делать любые узоры.

– Ты сама придумываешь узоры? – спросил Свен.

– Иногда сама. Или делаю, как матушка велит, – Илетай взглянула на Кастан. – Многому меня бабушка научила, покшава Иляй. Девочка лет в шесть уже умеет прясть, а как подрастет немного, ее учат делать восковые нити. Потом она помогает – греет их, чтобы мастерице не тратить на это время. Алдыви! – вдруг окликнула она, повернув голову к темному углу.

Голос ее прозвучал уверенно и властно; Свен слегка содрогнулся от неожиданности. Как в Велераде, если приглядеться, уже виден такой же здоровяк, в какого вырос Годо, так этот окрик выдал, что в цветке-Илетай живет почти готовая полновластная госпожа дома навроде Кастан, родовитая дочь Лебедя.

На окрик подошла девочка, одетая по-меренски, в бурый кафтанчик грубой некрашеной шерсти, с длинной тонкой косой и двумя бронзовыми серьгами в слегка оттопыренных ушах. Свен только сейчас осознал ее присутствие: до того, сидя тихо и неподвижно, девочка совершенно терялась среди берестяных бочонков и еще какой-то утвари у дальней стены.

– Андаш![38] – Илетай протянула к ней руку, и девочка вручила ей согнутую пополам восковую нить, которую до этого держала в кулаке.

Илетай в ответ передала ей ту, что грела сама, и девочка привычно сжала ее в руке.

– Сначала надо скрутить вдвое, – Илетай показала, закручивая сложенную нить. – Потом нужно отрезать кусочек нужной длины. Я обычно делаю так…

Она села на скамеечку возле очага и положила себе на колени доску. Потом отколола с собственного кафтана застежку – круглую, состоящую из прямых и волнистых, хитро подобранных друг к другу бронзовых колец, – и положила на доску. Потом свернула восковую скруточку кольцом и наложила на застежку, показывая, что будет делать такую же. Отрезала нужную длину, положила на доску. Погрела нож возле пламени очага и показала, как нужно осторожно, тонким краем лезвия, нагреть и сплавить воск по краям нити, чтобы замкнуть кольцо. Девочка села на корточки возле очага, держа другую нить в кулаке; видно было, что это для нее дело привычное и она часто работает «грелкой», помогая мастерицам.

– Еще важно правильно подобрать воск, – объясняла Илетай. – Как это делать – в каждом роду свой способ, и он хранится в тайне, передается от матери к дочери. А теперь нужно вот так…

Она стала осторожно изгибать скрученную нить мелкими волнами, стараясь не сделать заломов. Глядя на нее, Велерад разжал кулак, где все это время согревал нить, попробовал ее на мягкость и тоже стал осторожно скручивать. Илетай глянула, как его крупные пальцы бережно, непривычно, но не без ловкости держат нить, и улыбнулась:

– Теперь ты понимаешь, почему это – женское искусство?

– Я понимаю, что все, что связано с прядением, – искусство женщин, – Велерад улыбнулся ей. – Женщин научила прясть богиня Фригг, а они достигли такого искусства, что выучились прясть медь и бронзу…

– Это искусство Шочын-авы – Великой Рождающей Матери. Она научила свою дочь – Пиамбар, а уж та перенесла это искусство с неба на землю. Ты знаешь… вы знаете, как это произошло? – поправилась Илетай, вспомнив, что перед ней не один только Велерад.

– Хотелось бы послушать, если покшава Кастан позволит, – ответил Свен, бросив почтительный взгляд на хозяйку. – Это очень любопытно.

Он уже почуял, что тут завязывается, и без раздумий стремился поддержать младшего брата, как поддержал бы его в любом деле.

– Отчего же нет. – Хозяйка опять улыбнулась, и снова Свен отметил, что ее улыбка касается только щербатого рта, оставляя утонувшие в морщинах глаза холодными. – Выпейте пока пива. Моя дочь знает немало преданий – вы устанете слушать.

Судя по виду Арнора, слушать Илетай он был готов дня три-четыре напролет. Но тут же его ждало и огорчение: последовали приглашению только он сам и Свенельд, в то время как Велерад, приветливо улыбнувшись Кастан, встал на колени возле сидящей Илетай и положил свою скрученную нить на ту же доску, чтобы она отрезала нужный кусочек. Напрасно встревоженный Арнор глазами делал ему знаки, чтобы присоединился к ним двоим: Велерад на него не смотрел. Даже ковш пива из рук Кастан Арнор взял, едва заметив, хотя такая честь должна была его порадовать.

– Ожно Поро кугу юмо улмаш, – начала рассказывать Илетай, но Арнор в волнении забыл переводить, пока Свен не толкнул его локтем. – Жил в древности добрый великий бог. Богато жил Юмо на небе, все у него было в доме – и медные котлы, и серебряные чаши, и железные сарацинские ножи, и острые русские топоры, и цветные тонкие одежды. Особенно богат он был скотом: были у него и коровы с серебряными рогами, и овцы, и свиньи, и козы с серебряными копытцами. Как пойдут его коровы, овцы, козы на пастбища, то передний конец стада уже из глаз скроется, а задний все еще из хлевов и загонов тянется. Но не было у него места, где их пасти, – ведь на небе трава не растет…

Велерад хмыкнул: его позабавила мысль о зеленой траве, растущей на голубых небесных просторах.

– Было у доброго Юмо множество детей, и среди них, – Илетай значительно глянула на него, – красавица младшая дочка, Пиамбар, его вещая посланница. Пока была она маленькой девочкой, все шло хорошо, но вот она выросла и загрустила – ведь ей было некого любить. От любви, как говорят старики, нигде не спрячешься, даже и на небе…

Арнор вздохнул, но Илетай лишь метнула на него быстрый лукавый взгляд.

– Только работа и спасала Пиамбар от тоски – она пасла отцовские стада. Что ни день, едва рассветет, будит Юмо свою дочку: «Вставай, Пиамбар! Пора выгонять стадо!» И вот берет он розовое полотно зари, обшитое золотом по краям, и спускает с небес на землю, чтобы стадо могло спуститься на зеленые луга… И вот однажды пасла Пиамбар стадо на лугу, возле березовой рощи, и захотела пить. Вошла она в рощу, где в овражке таился родник светлой, как серебро, воды. У ручья стояла землянка, и из нее, услышав шум от скота, вышел какой-то человек. Это был Кугырак – Старейшина – праотец всех людей на земле. Был он поражен красотой небесной девы и сразу полюбил ее. Пиамбар тоже его полюбила – ведь до этого она видела из мужчин только вестников или посланников своего отца, а из них какие женихи?

Велерад так и стоял на коленях возле Илетай, сидящей на скамеечке; руки их обоих лежали на доске, трудясь над скрученными восковыми нитями. Слушая, Велерад забыл про свое изделие, и теперь, подняв голову, смотрел в лицо Илетай. Покосившись на доску, Свен отметил, что крупная кисть его брата лежит почти вплотную к маленькой ручке Илетай и вот-вот ее коснется как бы невзначай. Заметь это старуха – как бы не вышло ругани и шуму.

– Однако они знали, – не отрывая глаз от своего изделия, Илетай тщательно изгибала восковую нить мелкими волнами и сворачивала в кольцо, – что Юмо никогда не согласится на такой брак, не захочет отпускать свою прекрасную дочь в жены чужаку. Кто же тогда будет служить ему, пасти его скот, переносить его послания? Пиамбар и Кугырак решили сыграть «краденую свадьбу»…

– Это значит украсть невесту, да? – уточнил Свен. – Славяне про такое говорят «украдом жениться».

– Кугырак собрал своих друзей, они приплыли на лодках и увезли Пиамбар с луга, где она пасла скот. Только ее платок остался на березе, чтобы Юмо знал, что его дочь исчезла. Долго они прятались в лесах, – Илетай бросила беглый взгляд на Велерада, чье лицо было уж очень близко к ее лицу, но парень, заслушавшись, этого, казалось, не замечал. – Юмо и впрямь решил, что его дочь погибла и он больше никогда не увидит ее. С горя он забросил все дела, на земле наступил неурожай и голод. У Пиамбар тем временем родился ребенок, и тогда они с Кугыраком осмелились явиться на глаза Юмо. При виде маленького внука он оставил свой гнев и простил беглецов. На земле опять наступила хорошая погода, в лесах плодился зверь, в реках рыба, а поля давали хороший урожай.

– Фух! – Свен вздохнул с шутливым облегчением. – Все хорошо кончилось! А я уж боялся… Такие саги, где невеста от отца сбегает, часто большими бедами кончаются!

В мыслях его мелькнула древняя сага Севера, где жених каждую ночь на глазах у невесты насмерть бьется с настигнувшим их отцом, оба гибнут, но дева колдовством оживляет их, и это ночное кровопролитие повторяется снова и снова…

Арнор перевел его слова, Илетай пристально взглянула на Свена.

– Разные люди это предание по-разному рассказывают, – отчасти неохотно заметила она. – Иные говорили, будто Пиамбар тосковала по небу и отцовскому дому, пока жила в землянке Кугырака, и однажды она села на качели и стала качаться, чтобы быть поближе к небу. Отец заметил ее и сделал так, что качели раскачались еще сильнее и забросили ее снова на небо…

– Но, видя, сколько на земле живет людей, легко понять, что у Кугырака было много детей, и родила их Пиамбар, – утешила всех Кастан. – Ведь если бы Кугырак лишился жены, откуда взялись бы земные люди? Тогда на свете жили бы только боги да еще злые духи, дети Керемета…

Лицо ее вытянулось и посуровело при упоминании Керемета. Велерад, очнувшись, взглянул на доску: он совсем забыл про свои попытки свернуть восковую нить такими же волнами, как у Илетай, и теперь его нить остыла и не гнулась. А дева, пока вела рассказ, свернула и спаяла острием ножа несколько восковых колец, гладких и волнистых – перед ней лежало, хотя еще не готовое, но уже узнаваемое подобие застежки. Не хватало внутреннего узора и колечек, на которые будут подвешиваться «лягушачьи лапки», отливаемые отдельно.

– Когда все будет готово, мы зальем это глиной и высушим. Потом нагреем, воск расплавится и вытечет. Зальем расплавленную медь или бронзу, – Илетай показала стоящие возле камней очага глиняные ковшички-льячки, с ручкой и сливным носиком сбоку.

– А потом все сначала? – Велерад посмотрел на собственное кривоватое плетение, которое на остывших нитях уже не было смысла поправлять. – Для каждой застежки нужно все лепить заново?

– Теперь вам ясно, почему это женское искусство? – сказала Кастан. – Оно требует терпения, старания, ловкости женских пальцев, приученных к тонкой работе…

В кудо осторожно постучали. Девчонка у очага подскочила – так стремительно, будто земля ее подбросила, – и устремилась к двери. Переговорила с кем-то снаружи, вернулась и доложила Кастан.

– Пришли за нами, – сказал товарищам Арнор. – Видать, Боргар хёвдинг очнулся.

– Знать, нам пора! – Свен хлопнул себя по коленям. – Велько, пошли. А то угрелся тут…

– Это большое искусство! – Велерад встал, отряхивая колени, и поклонился Кастан. – Тау, тау!

– Силан тау! – Арнор с облегчением встал и тоже поклонился.

На прощанье Свенельд условился с Кастан, что купит ту застежку, которую Илетай начала делать у них на глазах; попросил, чтобы она была точь-в-точь как ее собственная. На Илетай они лишь взглянули; она наклонила голову. Вслед за старшим братом Велерад направился к двери. Только во дворе осознал, что все еще сжимает в кулаке, согревая, сложенную вдвое восковую нить.

* * *

Проводив гостей, Кастан вернулась к очагу. Алдыви, девчонка-служанка, уже вновь сидела на корточках, привычно сжимая в ладошках восковые нити, а Илетай старательно накручивала мягкую нить на палочку нужной толщины, чтобы сделать колечки для подвешивания «лапок». Некоторое время Кастан молчала, глядя на ее русый затылок; молчала и девушка, будто не замечая взгляда матери.

– Ажаня! – ласковым и одновременно строгим голосом, как она умела, окликнула наконец Кастан.

Илетай подняла лицо и устремила на нее преданный взгляд послушной дочери.

– Что ты сделала? – продолжала Кастан, подойдя ближе. – Я ведь объяснила тебе: старший брат. Неужели ты могла их перепутать? Младший меньше ростом, моложе на вид, он почти молчал, и украшения его из бронзы, а не серебра. Ты слишком умна, чтобы не суметь отличить одного от другого. И слишком умна, чтобы нарушить мою волю, в этом у меня и сомнения быть не может. Почему ты так поступила?

– Я… – Илетай опустила глаза к своему рукоделью, поджала губы, будто в нерешительности, потом продолжала: – Я оробела…

– Ты? Ты, девушка, способная в одиночку три дня бродить зимой по лесу? Оробела в родной своей кудо, возле своего очага, возле своей матери?

– Старший брат очень хитер, – заметила Илетай. – Это видно у него по лицу. Если бы я обратилась к нему, он бы сразу понял: от него что-то нужно. Мы все знаем, что он женат, и он бы не поверил, что девушка заговаривает с ним просто потому… почему девушки заговаривают с парнями. Он бы заподозрил неладное и насторожился. А пока я говорила с его братом, он улыбался и не думал ничего дурного. И ты же велела мне не обращаться к пасынку Ошалче.

– Может, ты и верно рассудила… – с сомнением пробормотала Кастан, привыкшая, что даже балованная любимая дочь точно выполняет ее указания. – И хорошо, что ты сама поняла, как опасен для нас старший брат. Недаром его имя похоже на имя Севендей – он может нанести сильный удар[39].

– А своего младшего, я слышала, он называет Велкей! – засмеялась Илетай. – Он будет нам послушен, как истинный родич[40].

– Хорошо бы. Но теперь ты повидала этих людей вблизи. – Кастан подошла вплотную и положила руку на голову Илетай. – Пришло тебе время показать, не напрасно ли я тебя обучала. Если мы не сумеем поймать его душу в ловушку, всему нашему роду грозит беда. Ты слышала, как Талай и Тайвел говорили об этом – у них у самих в глазах по серебряному шелягу! Если мы не уймем Севендея, все наши парни и молодые мужи отправятся к сарацинам – но мало кто вернется назад! Предсказание не лжет, Мать рождения мира хочет уберечь нас от беды. Ты же не хочешь лишиться обоих братьев, пока они даже жениться не успели!

– Конечно, нет, ави[41]!

– Стало быть, с благословения великого бога – владыки судьбы, и матери его, мы нынче же примемся за дело. Алдыви! – Кастан повернулась и воззрилась на девчонку, сидевшую на корточках возле очага.

Девчонка, до того имевшая отсутствующий вид, будто она глухая, живо вскочила на ноги.

– Ты пойдешь на Русский двор. Сможешь проникнуть в их дом незаметно?

– Смогу, ава, – девчонка кивнула. – Чего здесь хитрого?

– Найди место, где спит Севендей. Отыщи его рубашку. Если принесешь ее, получишь вот такой накосник, – Кастан показала на украшение под концом косы Илетай.

– Поняла, ава.

– Не спеши. Обожди до вечера, когда они напьются пива. Тогда можно будет хоть самого их кугыжа вынести, того, что в лисьей шапке.

Илетай фыркнула от смеха, девчонка тоже, но тут же сделала смирное лицо:

– Обожду, ава.

– И если будешь умницей… – Кастан окинула девчонку взглядом, прикидывая, достойна ли та все же такой чести, – то я научу и тебя, какая польза в таких делах бывает от мужской рубашки.

Девчонка опустила углы губ, словно говоря: да где уж мне…

Илетай вернулась к усердному труду над застежкой, будто уже забыла о гостях. Но она не забыла. Ее наполняло чувство, будто родная кудо переменилась – а на самом деле переменилась она сама. Это случилось в один миг – когда младший из русов, Велкей, очутился так близко и с улыбкой взглянул ей в глаза. И она стала другой. Внутри сам собой родился свет, будто сердце вдруг стало серебряным, и теперь она ощущала свое новое сердце в груди как сокровище. Прежде она, слушая и сама рассказывая предание о Кугыраке и Пиамбар, дивилась про себя, как могла Пиамбар поступить так своевольно и легкомысленно – бросить отца и свой небесный дом, бежать с чужаком, не зная, какова жизнь в чужих краях. В этот зимний день Илетай вдруг узнала, как это бывает. Больше она не принадлежала отцу, матери, этому дому, даже самой себе. Она принадлежала ему – румяному парню-руш с таким открытым и приветливым взглядом. Быть с ним стало куда важнее, чем повиноваться отцу и матери, служить своему дому. Это было ослушанием, но что-то в душе твердило ей, что она имеет на него право. Испокон веков, с тех пор как утка впервые вынырнула из бездны вод, неся в клюве комочек земли, юные девушки поступают так – бесстрашно поворачиваются спиной к родному дому, а лицом – к новой жизни, которую приносит им жених. Наверное, Кугырак в тот день был таким же – не седобородым старейшиной, как его воображают, а молодым парнем с блестящими глазами.

Дочь сидела у очага, такая же, как вчера и позавчера, и даже мудрая и проницательная Кастан не понимала, что отныне Илетай обрела собственную волю и хочет совсем не того, чего хотят ее властные родители. Но, по тому же закону, когда девы обретают смелость, их матери остаются слепы до того дня, пока не увидят одинокий платочек на березе, колеблемый ветром…

* * *

Снаружи парней ждал Арноров младший брат Вигнир.

– Боргар вас ищет и бранится, как керемет, – доложил он. – Арни, ты чего такой хмурый? Плохо встретили?

– Да нет, – Арнор криво усмехнулся. – Отлично встретили. Только…

«Только не меня», хотел он сказать, но постыдился признаться, что, похоже, сама Илетай, дева-лебедь на розовой тропе, предпочла ему Велерада – самого младшего из них четверых, кого русы еще за мужчину почти не считали.

– Да просто она знает, что ее за тебя сватать хотят, вот и теряется перед тобой, – утешил его Свен, когда они тронулись к Русскому двору. Причину этой хмурости он понимал и старался, со своей обычной прямотой, ее развеять. – А Вельки чего смущаться? Он еще щеня! – Свен потрепал младшего брата по затылку, так что даже сбил с него шапку; тот, смеясь, нагнулся за ней.

– Думаешь? – еще хмурясь, отозвался Арнор.

Он знал Илетай уже несколько лет и раньше, на пирах и девичьих гуляниях, особой робости за ней не замечал.

– Точно говорю! Девки, у них же во всем вот это плетение хитрое, как в пряже! Кто им нравится, ни за что не сознаются и прямо не взглянут!

– Ну, может быть, – буркнул Арнор.

Ему хотелось верить Свенельду – тот был постарше и так отличился в добыче собственной знатной невесты, что, в глазах более молодых товарищей, знал об этих делах все. Свен же не был уверен, что сейчас сказал правду, но ссориться с Даговым сыном, когда собирается войско в дальний поход, было совсем ни к чему. Арнор был ему нужен бодрым и полным ратного духа, а не хмурым и разобиженным. Да из-за чего ссориться, смешно сказать – из-за меренской девки!

Однако девка-то лихая, невольно думал Свен. Восковое плетение, которому предстояло превратиться в бронзовое, предание о небесной невесте, вся ее уверенная повадка, ловкая и не без задора, неброская, но привязчивая красота произвели на него впечатление больше, чем он хотел признаться даже себе. Слушая сказание про беглянку, дочь Юмо, он видел Илетай, идущую впереди серебряного стада по розовой тропе зари, и лучшей дочери себе не пожелал бы даже самый привередливый бог. Из таких выходят мудрые жены, любимые богами и всем народом. Пожалуй, Тойсарова дочь оправдала свою славу лучшей невесты Мерямаа. Упустить ее будет непростительно. Надо последить за Боргаром, отметил про себя Свенельд, чтобы не дать ему напиться перед сватовством, и непременно пойти к Тойсару вместе с Дагом.

Русский двор за земляными воротами уже был полон саней и мерен в меховых кожухах. После пира русы должны были принимать дань, и старейшины ближайших болов с утра привезли свою долю. По всему двору висели клубы пара, выдыхаемые людьми и лошадьми, мужчины перетоптывались, похлопывали меховыми рукавицами, переговаривались.

Вот наконец из дверей большого дома показался Боргар. Несмотря на низко надвинутую пышную шапку черной лисы, сегодня его лицо больше обычного наводило на мысль о «гладильном камне», а в мешках под глазами легко поместилось бы по полсорочка белок.

– Где вы бродите, хрен троллиный? – хрипло приветствовал он парней. – По девкам помчались с утра пораньше? Вот стоит вашему хёвдингу разок с утра приболеть, а вы уже по девкам? Тебе уже поздно – ты женатый! – Он вяло ткнул Свенельда кулаком в грудь. – А этот лосось еще молод. Так нет – и кафтаны лучшие надели, все бы вам красоваться! Вот Арнор – правильный парень! – Боргар приобнял Арнора и одобрительно постучал по груди. – Он знает, что ему делать. Он женится на самой лучшей невесте и выйдет в большие хёвдинги! Он будет еще выше, чем его отец! Попомните мое слово! А теперь давайте делом займемся! Давай, Арни, вот это все: ика урма, кока урмак, колма урмак[42]!

– Здесь нужно скорее кодеша нила урмак или сразу ниладеша урмак! – засмеялся польщенный Арнор. – Одна куница – это двадцать четыре белки, а ниладеша – сорочок.

– Я же говорю, он умный парень, большим человеком будет! – обрадовался Боргар, который, выпив поутру пива и вдохнув свежего морозного воздуха, почувствовал себя бодрее. – Ну, зови, кто там первый?

Глава 5

Первым, по обычаю, дань от своего дома передал Тойсар. Явившись с родичами-мужчинами – двумя братьями и старшим женатым сыном, Толмаком, – он прямо во дворе, у всех на глазах, вручил Боргару пятнадцать куниц, три медвежьих шкуры, десять мер птичьего пера и десять бочонков меда. Так полагается, что наиболее знатный муж платит наибольшую дань, и Тойсар платил больше всех в Мерямаа, в то время как простой человек был обязан дать лишь одну куницу или ее стоимость медом либо чем-то другим.

Вечером на Русском дворе снова был пир, но теперь уже только для приезжих, а окрестные старейшины, сдав свою дань и расспросив о привезенных товарах, удалялись, чтобы вновь встретиться на торгу. В покое стало заметно теснее: по углам громоздились мешки с самыми дорогими мехами, бобрами, лисами, куницами, которые Боргар не хотел оставлять в клети на дворе – мало ли что? Мешок с подношениями лично ему он положил в изголовье, уверяя, что нигде и никогда ему так сладко не спится, как на половине сорочка куниц. Свенельд и Тьяльвар понимающе ухмылялись: у них тоже было по такому мешку. Всякий старейшина, уплатив положенное с его тукыма, находил разумным поклониться сборщикам парой хороших шкурок ради дружбы. Эти подарки они, по уговору с Олавом, оставляли себе, не считая положенной им доли в дани. Умные старейшины подносили Свену куниц «для молодой жены», и он ухмылялся про себя: Вито богатела на глазах, сама о том не зная.

Когда стемнело, мерен разъехались, но в гриднице было тесно и шумно: кроме приезжих, собрались русы, жившие в самом Арки-вареже и окрестностях.

– Фьялар, это ты! – заметив нового гостя у двери, Тьяльвар встал и пошел ему навстречу. – Ты жив, медная голова!

Свен, обернувшись на голос, тоже поднялся и пошел здороваться; еще несколько человек окружили гостя, осторожно похлопывая по плечам. Фьялар, как и Хравн, был из русов, живущих в Арки-вареже, и по виду мало отличался от здешних жителей, даже носил медное колечко в правом ухе. Крепкий, хотя и среднего роста человек, он был уже не молод – между тридцатью и сорока годами; у него были густые волосы цвета темной меди, того же цвета длинная борода, а на красновато-буром обветренном лице и на руках круглый год сидела россыпь веснушек цвета ржавчины, из-за чего его звали Медный Фьялар. В сочетании со всем этим пристальный, острый взгляд желтоватых глаз придавал ему вид какого-то огненного духа, и казалось, при неосторожном прикосновении он может обжечь. Одно плечо у него было заметно выше другого – след прошлогодней встречи с медведем. Вместе с братом и двумя ловцами-мере они прошлой зимой, перед приходом хольмгардской дружины, подняли зверя из берлоги, но тот, уже получив острие рогатины в грудь, извернулся и в смертной ярости достал плечо Фьялара. У того оказались разорваны мышцы всей левой стороны и сломана ключица. В прошлый приезд дружины он лежал больной, еще в лихорадке, и было неясно, выживет ли.

– Всю зиму пролежал, только весной выходить начал, да все лето учился заново рукой шевелить, – рассказывал он теперь, усаженный за стол. – Логи один нас всех кормить пытался, все десять ртов!

Он похлопал по спине парня лет двадцати, который пришел за ним следом, – это был его младший сводный брат Логи. Оба они, хоть и считались русами, родились в Арки-вареже. Их отец еще при Тородде конунге пришел туда искать пушного зверя вслед за дружинами, подчинившими этот край. Меренками были обе его жены, от каждой родилось по сыну. Фьялар сам был женат на меренке и растил семерых детей; Логи, выше него ростом, парень с розовым круглым лицом и соломенно-желтыми волосами, падавшими на низкий лоб, имел почти такой же угрюмый вид, хотя во внешности братьев лишь в глазах было что-то общее. Да еще Логи носил такое же медное колечко в ухе.

– Теперь-то ты как? – расспрашивали Фьялара. – На лов ходишь?

– Хожу теперь понемногу. Да с долгами не рассчитался еще, так что товара у меня для вас особо нету. Так, зашел новости узнать…

– Кому ты должен? – спросил Свен.

– Тойсару, само собой. Прошлой зимой брал у него и рожь, и просо, и соль, и полотно, и репу. Полгода он нас кормил. Потом сына старшего забрал к себе на двор.

– В рабы? – Боргар поднял брови.

– Не в рабы, а сказал, пусть служит, долг отрабатывает.

– Велик ли долг?

– Да с полмарки еще будет. И не знаю, когда я столько куниц набью, – детей ведь кормить надо каждый день. Брата не могу женить, – Фьялар кивнул на Логи, – он по здешнему счету уже старик, а не жених, но кто нам дочь отдаст, если и выкуп нечем платить, и свадьбу не на что справить, и хозяйство не на что завести? Так и живет при мне. Но если бы не он – мы бы прошлую зиму все не пережили.

– Но вы же знаете верное средство поправить дело! – Гунни, третий десятский, с воодушевлением похлопал Логи по спине. – Ты-то, понятно, при жене и детях останешься, а Логи-то пойдет с нами на сарацин? Привезет серебра и на хозяйство, и на свадьбу, и на выкуп… да и невесту саму привезет – только взятую бесплатно!

Парни вокруг засмеялись, и даже Логи ухмыльнулся.

– Этот уж верно пошел бы в поход, – кивнул Фьялар, – если до того похода дело дойдет…

– Да уж мы слышали! – с досадой воскликнул Свенельд. – Тойсар, ётуна мать, увидел нехороший сон!

– Он спит не с той бабой! – бросил Гунни, и дренги опять засмеялись.

Гунни, среднего роста, худощавому, еще не исполнилось, как он считал, тридцати; лицо с широким лбом и впалыми щеками резко сужалось к подбородку, а крупный, прямой, заметно выступающий вперед нос придавал ему воинственный вид. Светло-русые волосы его были всегда растрепаны, пряди торчали, как будто в них набились перья, за что Свен дразнил его Пернатым Гунни.

– Ты почти правду сказал! Но не только в Тойсаровых снах дело, – Фьялар качнул головой. – Тут глубже барсук зарылся.

– Какой еще барсук? – нахмурился Боргар.

– Да их много тут – Аталык, Коныш, Мантур, Пагай, а еще старуха Еласа, Камакаева вдова. Эти знай толкуют меж собой, как тяжко им жить под русами и платить дань. Как, дескать, было бы хорошо и красиво, кабы они могли продавать своих бобров хазарам в обход русов…

– Ну, пусть поищут такой путь! – засмеялся Гунни. – Может, через луну… или через Ётунхейм и выйдет пробраться к хазарам мимо нас.

На восток от Мерямаа лежали глухие леса, населенные воинственными враждебными племенами; о них было мало что известно, и то по большей части от хазар, которые пересказывали полученные от булгар слухи, будто лесные народы к западу от Итиля убивают всех чужеземцев, которые к ним показываются. Сбывать свои товары и получать взамен хазарские мерен могли только через южные реки, которыми владели русы, но и туда они не смогли бы выйти без согласия Олава из Хольмгарда.

– Зря вот вы смеетесь! – Фьялар окинул русов угрюмым взглядом исподлобья. – Они ведь не от лени отказываются идти с вами на сарацин.

Все притихли.

– Тут у них хитрый расчет. Еще весной, как было у них моление общее, Аталык говорил: если люди Олава не добьются успеха в походе, если Олав потеряет войско, то если мы возьмем и откажемся платить ему дань, как и чем он нас принудит? Глупо было бы, говорит, помогать своим недругам держать нас же в подчинении. Мы не пойдем с ним и тем сохраним своих воинов, а он, ослабленный без нас, своих потеряет. Сарацины разобьют его, и у него не будет сил неволить нас. Аталык сидит у себя на Келе-озере, но раза два я его здесь видел на больших праздниках, и он все норовил и Тойсара к тем же мыслям склонить. Тойсар пока держится, а вот Пагай, его шурин, ту же песню запевает, я сам летом от него слышал.

– Так они, ётуновы дети, поражения нам желают? – возмутился Тьяльвар.

– Чего ж дивного, если это им волю сулит?

– Мы привозим им каждую зиму серебро, шелк, медь, олово, железо, какого они в своих лесах не видели и не увидят без нас никогда! – вставил Пожит. – Так и сидели бы со своими куницами, а благодаря нам у них столько серебра, что, вон, чаши им отделывают!

– Каждое племя хочет воли, – сказал Хравн. – Питье из серебряной чаши кажется горьким, когда поднимать ее сперва приходится за чужого конунга. Вот и толкуют: мы им не рабы…

– Отказываться от товаров хазарских они и не хотят, – ответил им Фьялар. – Хотят только не платить дани. Если они Олаву войском не помогут и вы будете разбиты, Тойсар откажется платить и вынудит Олава заключить новый договор – о торговле, но равноправный.

– Вынудит? – Свенельд в негодовании хлопнул себя по колену. – Погляжу я, как эти вы… хухоли к чему-то вынудят Олава конунга!

– Я тоже слышал… – с явной неохотой признался Даг. – И похуже даже…

– Что – похуже? – обернулся к нему Боргар. – Говори уж.

– На пиру зимой болтали… – Даг взглянул на Фьялара, призывая того в свидетели. – Что, дескать, пока люди Олава будут у сарацин, можно свое войско отправить по Маламге, где уже словене живут. Разорить, полон увести. И тогда уж договор предлагать…

Русы уставились на него в изумлении и негодовании, раздавались бранные слова.

– Что ж ты молчал-то? – хмуро взглянул на него Боргар. – Это ведь измена!

– Да они так, спьяну… На пиру всякий хвалится и хочет само небо завоевать! А протрезвеет – и опять за работу, чего уж…

– Кто это болтал? – быстро спросил Свен. – Кто здесь такой Харальд Боезуб?

– Ну, Пагай тот же, Аталык… Но это еще не измена, это просто болтовня пьяная. И не все так думают, как они. Многие тоже говорят: дескать, не такую уж тяжкую дань мы платим, и ради мирной торговли можно и дать по кунице с ловца. А Умай хочет на сарацин идти, я от него сам слыхал, он со своего конда[43] два десятка отроков собрать и вооружить сулил.

– А что Тойсар?

– Тойсар ничего такого не говорил, – ответил Боргару Хравн. – Юксо-ерге, родня жены, его настраивают против вас – Пагай ей исвеля… то есть младший брат, – но сам Тойсар считает, что дружить с нами полезнее, чем враждовать.

– Ну еще бы! – воскликнул Свен. – При тех дарах, что он от нас получает…

– Но ты понимаешь, почему я так хочу высватать для Арни Тойсарову дочь, – вставил Даг.

– Теперь я понимаю, почему это будет так трудно сделать, – хмуро бросил Боргар. – Если вообще возможно.

– Если вы пойдете сватами, ему будет труднее отказать.

– Мы пойдем, я же сказал!

Боргар обвел своих младших товарищей пристальным взглядом. Судя по их сосредоточенным лицам, все понимали важность происходящего. Речь шла не только о красивой девушке, даже не только об участии мере в сарацинском походе. Если не склонить их выступить заодно с русами против сарацин, как бы они не выступили против русов, когда все воины, которых Олав сможет собрать, будут за южными морями, откуда вернуться не сумеют, пожалуй, и за год.

– Я говорил им, – подал голос Фьялар, – русов можно разбить, можно даже прогнать, но они поднакопят сил и вернутся. Обязательно вернутся. Они тянутся в эти края уже лет двести и не отступят. Это надо помнить тем, кто вздумал с ними искать ссоры. Но вы же понимаете…

– А ты чего тут лазишь? – вдруг спросил Хравн, глядя куда-то за спину Свена.

Свен обернулся и обнаружил ту девчонку, что видел в доме Кастан. Она стояла с таким видом, будто имеет полное право здесь находиться. У ног ее виднелся большой, в половину ее самой, берестяной короб с крышкой.

– Это что еще? – удивился Свен, не ждавший встретить здесь Тойсарову служанку.

– Ты за мной, Финский Альв? – спросил Хравн.

Девчонка повела плечом и кивнула на короб.

– Госпожа Кастан прислала хлеб, – на чистом северном языке ответила она, поразив этим Свена почти так же, как если бы человеческим языком заговорила коза или некий предмет домашней утвари.

– Это моя дочь, – пояснил Хравн, видя недоумевающие лица.

– А я думал, она местная… меренка, – сказал Свен.

– Она местная и почти меренка, – кивнул Хравн. – Ее мать была меренка. Она ее назвала Алдыви – «непоседа», а я ее зову Альвинн – Финский Альв.

– Похоже! – хмыкнул Тьяльвар.

В лице малорослой девочки с оттопыренными ушами и гладко зачесанными и заплетенными в тонкую косу волосами и вправду было нечто странное: скрытое лукавство при внешнем простодушии, тайная насмешка, запрятанная под мнимым безразличием. Она умело напускала на себя такой вид, будто ничего не видит, не слышит и не соображает, но даже за напускной пустотой ее глубоко посаженных глаз светилась спрятанная хитрость.

– Я видел ее у Кастан, – сказал Свен. – Думал, она тамошняя.

– Ава Кастан любезно взялась присматривать за нею, – пояснил Хравн. – Мне-то когда с девчонкой возиться? Замуж скоро выдавать, а без матери кто ее прясть-ткать научит?

– Скоро! – Велерад засмеялся. – Лет через десять всего-то, да, Свен?

Алдыви на вид была не старше Витяны, но сейчас Свен вспомнил свою юную супругу не без удовольствия: Витислава, с ее тонким личиком, была красивее маленькой меренки, и светло-русая коса ее, несмотря на молодость, была толщиной в ее собственную руку.

– Я женился пятнадцать лет назад, вот и посчитай, сколько ей. В Хольмгарде ее уже пора было бы обручить. Здесь придется повременить, чтобы другие молодухи не засмеяли… ну, это если никто из вас не пожелает взять ее за себя и увезти, – добавил Хравн не то в шутку, не то всерьез и посмотрел на Велерада.

– Я пойду выложу хлеб, – Алдыви кивнула в угол, где уже приметила разложенные съестные припасы.

– Выложи, – позволил Свен. – И поблагодари от нас госпожу Кастан! – крикнул он, когда девчонка уже отошла, волоча короб.

Разговаривая с Хравном, Свен замечал краем глаза, как Алдыви, переложив хлеб в корзину, слоняется по дому: разглядывает пожитки, задает какие-то вопросы хирдманам, поднимает с пола и сворачивает разбросанные парнями сорочки и еще какие-то вещи – Кастан приучила ее не проходить мимо беспорядка. Видно было, что, несмотря на юность, девушка у Хравна растет неробкая и деловитая. Должно быть, она ждала отца, чтобы вместе идти домой, но ей было любопытно поговорить с его соплеменниками, из которых она знала лишь немногих, живущих в Арки-вареже и тоже больше походящих на мерен, чем на русинов.

Однако, поглядывая на Алдыви, думал Свен больше об Илетай. Заметив раз, как за девчонкой следит глазами Велько, отметил: и этот тоже. Велерад сидел не с ними у стола, где стояла корчага пуре и лежало вяленое мясо, а на своей лежанке; вид у него был мечтательный, и он все вертел в пальцах помятую и совершенно бесполезную восковую нить. Вот Алдыви подошла к нему, что-то сказала, Велько что-то ответил, и девчонка засмеялась.

– Ладно, засиделся я с вами, – наконец Хравн отставил деревянную чашу и поднялся. – Заболтался, а завтра работать. Силан тау, пойду к себе.

– И я пойду, – Фьялар тоже поднялся.

– На лов завтра?

– А куда ж? Семеро детей кормить надо, вторую зиму пропущу – все перемрем.

– Пригласил бы вас в ответ, да у меня все хозяйство ведет вон та мышь ушастая… – Хравн огляделся, отыскивая дочь, – с нее много не возьмешь.

– А у нас у самих хлеб пополам с заболонью… – проворчал Фьялар.

Свен тоже огляделся и обнаружил, что Алдыви все еще болтает с Велерадом. На зов отца она тут же метнулась к нему, волоча берестяной короб вполовину ее собственного роста; Велерад проводил ее взглядом, в котором Свену почудилось недоумение. Девчонка обернулась, быстро поклонилась Боргару и Свену, а потом выскочила за дверь впереди отца.

Вслед за тем и русы опомнились: не только кузнецу завтра приниматься за дела, их ждали объезды более отдаленных селений. Боргар уже храпел, укрывшись плащом с головой. Отойдя к своей лавке, Свен уселся и стал развязывать ремешки на башмаках.

– Слышишь, Свенька! – Велерад придвинулся к нему вплотную и зашептал на ухо: – Слушай, что скажу!

– И ты туда же? – Свен насмешливо покосился на него.

– Что?

– Ты сам врезался в ту лебединую деву и хочешь отбить ее у бедняги Арни?

– Да ты сдурел! – возмутился Велько, однако румянец на его щеках стал гуще. – Ты лучше слушай. Она… Мне девчонка кое-что сказала.

– Что сказала? – Свен бросил башмак и развернулся к младшему брату. – Давай уже, телись!

– Она сказала, что если мы хотим успеха нашим делам, то должны потребовать нового гадания! Воля богов могла измениться, и теперь они могут оказаться на нашей стороне.

Свен застыл в удивлении. Он и сам подумывал о том, что волю меренских богов, неблагоприятную для Олава, можно изменить, но услышать о том же от какой-то девчонки-служанки, ходячей кринки, было очень странно.

– Она сказала… – Велерад на миг опустил глаза, – что говорит это не своей волей, но передает речи… Пиамбар. Той, помнишь, которая…

– Коровы с серебряными рогами и козы с серебряными копытами, – пробормотал Свен: эта часть сказания о небесной деве задержалась у него в памяти. – Она ведь о ней говорила, да, на самом-то деле? Об Илетай?

Имя красавицы он произнес почти неслышно, оглянувшись и убедившись, что никто их не услышит – в особенности Арнор.

– Да уж верно, – кивнул Велько.

– Это старухина дочка тебе совет передала? С чего бы?

– Да не мне, – Велерад мотнул головой. – Это она тебе передала.

* * *

Выйдя из ворот Русского двора, Алдыви повернулась к отцу:

– Ты иди домой, я занесу короб! – Она встряхнула пустым коробом, который держала в руках.

– Завтра отнесешь! – пытался остановить ее Хравн, которому не хотелось стоять на морозе.

– Она велела – сегодня! – непреклонно ответила дочь, имея в виду, что воля авы Кастан не допускает пререканий.

Вздохнув, Хравн пошел за ней ко двору Тойсара. Алдыви и без него не заблудилась бы, но сейчас, когда в городе имелись три десятка посторонних, к тому же выпивших мужчин, Хравн предпочитал держать дочь на глазах.

– За каким троллем ей сдался ночью пустой короб! – ворчал он себе в бороду по дороге. – Съем я его до утра, что ли?

Меж густо-серыми, плотными, как комки нечесаной шерсти, тучами висела убывающая луна. Алдыви покосилась на нее: эта луна казалась ей такой же служанкой могущественной госпожи Кастан, как и она сама. Как понадобилась для ворожбы – так вот она.

Алдыви исчезла в Тойсаровом дворе, Хравн остался ждать снаружи. Вернулась она быстро, уже без короба, и молча скользнула в сторону собственного дома.

– Сам Тойсар небось спит со всеми своими давно… – ворчал Хравн: от пуре похмелье приходит быстро, и у него начинала болеть голова.

Тойсар и правда спал, но из домочадцев его на своих лавках и подстилках посапывали только сыновья – Талай и Тайвел, из которых старший должен был жениться летом, а младший – годом позже, да две дочери-подростка. Авы Кастан и ее старшей дочери в доме не было, зато из щелей на крыше кудо поднимались в темно-синее небо серые пряди дыма – там еще не загасили очаг.

Туда Алдыви и отнесла короб. На скрип двери разом обернулись Кастан и Илетай, сидевшие у очага; Алдыви подтащила к ним короб, поставила на пол, знаком показала, что ее ждут снаружи, поклонилась и выскользнула за дверь. Илетай проводила ее глазами: в сером заячьем кожушке, неслышная и проворная, как мышь, Алдыви напоминала ей какого-то из мелких духов дома, что живут под порогом и снуют возле очага, – почти бессловесных, но всевидящих. Если же уметь с ними обращаться, они могут оказать весомые услуги.

Кастан подняла крышку короба, заглянула внутрь и кивнула. Потом вынула скомканную рубаху, развернула. Рубаха явно была та самая – из хорошего беленого льна, сшитая по-варяжски, с боковыми клиньями, на рослого мужчину, уже несколько поношенная и с заплатами в верхней части спины, над лопатками. Мужская рубаха в первую очередь рвется здесь, и еще через какое-то время придется менять всю верхнюю часть стана – вытертая ткань начнет расползаться, и заплатки станут бесполезны.

Илетай тоже поднялась, стараясь не показать, как взволнована. По взгляду, который Алдыви бросила на нее перед уходом, она поняла, что хитрая девчонка угодила им обеим, старой госпоже и молодой. Но Кастан не следовало знать, что у дочери завелись и свои цели.

Кастан кивнула куда-то в угол. Зная, что нужно делать, Илетай без единого слова поднялась и отодвинула от стены два бочонка-ленгежа. Потом опустилась на колени и принялась долбить земляной пол сломанным наконечником старого копья. Плотно убитая земля поддавалась с трудом, но Илетай усердно трудилась, отгребая разрыхленную землю большим обломком глиняного горшка.

Но вот яма стала достаточно велика для задуманного. Кастан подошла к очагу, где еще держался огонь, положила ржаной тыртыш и кусок белого сыра, плеснула на камни пива из ковша.

– Поро куго Юмо! – произнесла она над облачком пара. – Главный бог, покровитель народа, Мать рождения, Мать свидетельница, Мать Солнца, Мать Луны, Мать звезд, Бог грома, Бог молний, Мать бога молний, Мать земли! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями! Лесной медведь, лесной волк, лесная лиса, лесной лось, лесная куница! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями! Семьдесят семь разных зверей в свидетели зову! Лебедь, кулик, утка, гусь, журавль, коршун, ворона, сова! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями! Семьдесят семь разных птиц в свидетели зову!

Закончив призыв помощников, Кастан подошла к яме. В одной руке она держала рубаху, а в другой – взятый от очага топор. Положив топор наземь, она встала обеими ногами на лезвие, выровнялась, подняла рубашку к лицу и зашептала:

– Железными зубами заговариваю Севендея из рода руш! Как стены привязаны к дому, так же его сердце будет привязано ко мне, Кастан Юксодыр! Как очаг привязан к полу, так же его сердце будет привязано ко мне! Как матица привязана к кровле, так же его сердце будет привязано ко мне! Как оконный косяк привязан к стене, так же его сердце будет привязано ко мне! Как дужка ведра привязана к ведру, так же его сердце будет привязано ко мне!

Она шептала быстро, не прерываясь, чтобы сделать вздох, сливая все слова в одно, будто тянула суровую нитку, и Илетай, хоть и стояла рядом, не смогла бы ничего разобрать, если бы сама не знала уже этого заговора:

– Как смотрят друг на друга семьдесят семь разных деревьев, пусть так же привяжутся ко мне его сердце и печень! Как горит огонь в очаге, пусть так же горит его сердце и печень, чтобы ни единой мыслью он не вышел из моей воли! Как день и ночь стонет ветер, пусть так же стонет его сердце и печень! Как серебряная вода день и ночь ревет и воет, пусть так же сердце его и печень ревет и воет!

Глаза Кастан были прикрыты, но Илетай с робостью и беспокойством поглядывала на лицо матери. Перед мысленным взором той сейчас проходили ее помощники – птицы и звери, боги и их приближенные. Все они участвовали в ворожбе, и умение призвать их составляло главную силу мудрой матери Кастан.

Илетай уже не раз видела, как мать творит ворожбу, но сейчас слышала, что заговор идет не так гладко, как обычно. Шепот Кастан звучал с натугой, как будто вот-вот ей не хватит дыхания и она умолкнет; Илетай различала легкие заминки, будто на пути этого голоса встают некие препятствия. Изумленная, она забыла о робости и уставилась в лицо Кастан; веки той были опущены, лицо слегка подергивалось.

Но вот шепот стих. Несколько мгновений Кастан стояла молча, покачиваясь на положенном плашмя топоре и ловя равновесие. Илетай видела, что ее мать с трудом переводит дух. Наконец Кастан открыла глаза и стала связывать между собой рукава рубахи. Потом свернула ее в плотный комок, уложила на дно ямы и зашептала снова:

– Как связаны рукава этой рубашки, так же связаны руки Севендея из рода руш! Когда рукава этой рубашки смогут развязаться, тогда Севендей выйдет из воли моей, Кастан Юксодыр!

Склонившись над ямой, Кастан резко дунула на рубаху и обвела ее руками по кругу, заключая внутри призванную силу. Медленно кивнула Илетай. Подгребая землю обломком горшка, девушка принялась закапывать яму. Вернув всю вынутую землю на место, осторожно притоптала, так чтобы над погребенной рубахой не осталось бугорка.

Только после этого Кастан сошла с топора и вновь встала на земляной пол. Топор был ей необходим: годы и рождения детей лишили ее нескольких зубов, а без них, если не заменить их «железным зубом», заговор выйдет слабый. Простую, легкую ворожбу она уже давно доверяла Илетай, у которой имелись все зубы и сила нерастраченной молодости, но сейчас случай был слишком важным, требовался опыт и мудрость.

Когда на поверхности земли почти не осталось следа, Илетай вернула на место бочонки-лянгежи. Теперь никто даже при ярком свете не заподозрит, что здесь недавно копали землю и творили связывающую ворожбу.

Мать и дочь вернулись к очагу и присели отдохнуть. Огонь почти погас, только головни еще вспыхивали багровым.

– Как все прошло, ави? – шепнула Илетай. – Все сложилось как нужно?

Сердце ее билось так сильно, что было трудно дышать; казалось, бронзовая узорная застежка на груди сейчас зазвенит. Она попыталась обмануть мудрую аву Кастан, нарушить ее волю и подчинить своей! Что если духи-помощники выдали ее, и под спокойствием Кастан сейчас таится гнев, готовый обрушиться на голову непокорной? Догадайся мать о ее помыслах – ей ничего не стоит подчинить волю Илетай, и тут уж промаха не будет. Впервые в жизни Илетай пошла против матери, хоть и тайно, и в эти мгновения морщинистое лицо Кастан, едва видное в тусклом свете с очага, казалось ей лицом самой Матери рождений, всесильной и строгой.

– Нет… – медленно обронила Кастан, и у Илетай оборвалось сердце, а в груди разлился холод. – Не все сошло гладко. Нам мешали.

– К-кто? – сглотнув, едва выговорила Илетай.

– Я не ведаю этих духов. Мои духи явились на зов, но пришли и другие, каких я не звала.

– Что это за духи?

– Один был как огромный черный медведь, – полуприкрыв глаза, медленно вспоминала Кастан. – Другой имел вид рослой женщины в белой одежде. Они встали на пути моих слов и преградили им путь. Мои духи напали на них и пытались прогнать, но они окружили себя стеной силы, и мои речи не могли за нее проникнуть.

– Так ворожба не получилась? – Илетай расширила глаза, притворяясь, будто огорчена.

Кастан помедлила, потом все же кивнула:

– Получилась. Я вложила силу слов в рубаху. Его воля будет связана. Севендей подчинится нам.

– Но кто были те духи? Кто их прислал, откуда у них сила?

– Думается мне, на него наложены оберегающие чары. Он знатного рода, у него тоже есть мать… и молодая жена. Кто-то из них мог окружить его стеной чар. Или они обе. Думается, один из этих духов был слугой его матери, а другой – жены. Но здесь наша земля, очаг наших предков, здесь наши боги сильнее. В этой борьбе верх останется за мной.

Илетай тайком перевела дух. Известие о защитниках Севендея ее подбодрило – эти духи были ее союзниками. Но и мать сильна, поэтому хорошо, что она догадалась приказать Алдыви взять рубаху не Севендея, а кого-нибудь другого, лишь бы из русского дома. Мать не шила этих рубах и не сможет отличить одну от другой, а Илетай сбила ее чары с верного пути еще до того, как узнала, что у него есть защита и в невидимом мире.

– Если от нашего дела не будет толку, – снова заговорила Кастан, и Илетай чуть заметно вздрогнула, – я еще поборюсь с этими духами и заставлю их уйти восвояси!

* * *

Ночью Свен спал плохо, а когда утром, сходив в нужной чулан, вернулся к лежанке, там его уже ждал проснувшийся и недовольный Велерад.

– Свенька, что с тобой было?

– Что? – Свенельд лег на свое место и натянул кожух до носа.

– Ты мне всю ночь спать не давал! Лягался, локтями пихал и мычал, что материна корова!

– Сам корова… – по старой привычке буркнул Свен.

– Тебя что, мары мучали?

– Да… ётунова хрень какая-то снилась, – признался Свен. – То какие-то птицы, то звери… Какие-то волки, зайцы, белки, барсуки… будто вся эта дрянь ко мне прямо в лицо лезет, лезет, я прямо чувствую, как мне они своим мехом тычутся, своими лапами когтистыми хватают… Я им кричу: «Пошли все в Хель!», а просыпаюсь, слышу – мычу.

– А чего они хотели?

– Тролль их знает… – проворчал Свен и одернул рубаху.

Под рубахой он был опоясан тонким тканым пояском с девятью наговоренными узлами – рукодельем юной супруги, и он, задевая поясок, каждый раз мельком вспоминал Вито. Мелкие, эти узелки, если лечь неудачно, давили в бока и могли помешать спать. Однако Свен хорошо понимал, что снимать оберег нельзя. Земля чужая, мало ли что? Вон, всякая дрянь снится…

– Эй, дренги! – раздался голос Боргара, еще более сиплый спросонья. – Хватит разлеживаться! Нам сегодня ехать в Шурс-бол, тамошние бобры и куницы заждались!

Несколько дней русы разъезжали по округе, собирая дань с более отдаленных от Арки-варежа поселков, даже с отдельных лесных дворов, где жили ловцы. Даг, оба его сына, Хравн, Логи и еще кое-кто из местных русов служили им проводниками и толмачами и за это получали по три белки в день. Когда объезд закончился, на Русский двор снова потянулись приезжие – начался торг. Опять двор заполнился гружеными санями – бочонки меда, головы желтовато-бурого воска, связки шкурок на ивовых кольцах. Внутри дома на длинных столах и лавках был разложен привезенный из Хольмгарда товар. В прочных дубовых ларцах, запертых на железные замки, привезли сарацинские серебряные шеляги, разноцветные бусы – стеклянные, сердоликовые, хрустальные. Каждый шеляг и каждая бусина проделывали очень долгий путь: с Хазарского моря через низовья реки Итиль, через владения кагана, через переволоку с Итиля на Дон, оттуда по рекам и волокам на Оку, оттуда другими волоками на Десну, с нее на Днепр, потом вверх по Днепру до Свинческа, а уж оттуда, снова через волоки, на Ловать, Ильмень-озеро и Хольмгард. Неудивительно, что в землях словен и мере стеклянная бусина стоила кунью шкурку, хотя в Багдаде хазарские купцы получали за эту шкурку целую горсть таких бус.

Отдельно лежали ткани – льняные и шерстяные. Мерен выращивали коноплю и пряли овечью шерсть, но их собственной выделки ткани были толще и грубее, и у них держался старый обычай носить одежду из меха и выделанной кожи. Из Хольмгарда привозили более тонкие льняные ткани, выбеленные до снежной белизны, тонкую шерсть, окрашенную в яркий красный или синий цвет. За годы варяжского владычества мерен привыкли к этой красоте, и те, кто был побогаче, охотно одевались в цветное платье сами и одевали домочадцев. Льном и шерстью торговали по большей части словены: Дружинка, Пожит и Видяш.

Во владениях Олава торговлю дорогим мехом и серебром вел сам Олав, но менее прибыльные товары он уступал своим людям. Свенельд привез на продажу короба с длинными тонкими слитками бронзы из Свеаланда, олова и меди – эти металлы имели хороший сбыт у веси и мере, где шли на отливку украшений. У Велерада был с собой целый ларь ножей: в Ладоге покупались откованные по свейскому обычаю клинки, и он сам весь год одевал их рукоятями из дерева и кости, с красивой резьбой, и в этом искусстве достиг немалых высот для своих шестнадцати лет.

Приезжавшие кугыжи прохаживались вдоль столов и лавок, осматривали все эти сокровища; выбрав что-нибудь, начинали сговариваться о цене. Потом десяток шелягов, нож, несколько бусин на прочной толстой нити переходили за пазуху к покупателю, а продавец шел во двор осматривать в санях оплату, которую за пазуху не убрать, после чего мешки и бочонки переносились в клети, чтобы оттуда начать долгий путь за южные моря…

Первым смотреть товар явился Тойсар с родичами. Боргар и Свен сами ему все показывали, позволяя выбрать, пока выбор наилучший; владыка Арки-варежа взял несколько марок серебра, кое-что из шерстяных тканей, слитки бронзы, олова и меди, ножи и несколько копий свейской работы. На бусы он даже не глядел.

– Я думал, он захочет взять что-нибудь для дочери и жены, – шепнул Велерад Боргару, когда Тойсар отошел от ларя с серебром и теперь под звон бронзы и меди рассматривал слитки, разговаривая со Свеном. – А он и не глядит, будто тут шишки сосновые разбросаны. У меня такой красивый маленький нож есть, – он вздохнул, – я как знал, что здесь найдется, кому им владеть.

– Ты хороший парень, но по молодости еще глуп! – Боргар положил руку ему на голову и слегка потрепал. – А старик-то умен, как барсук. К чему ему покупать все эти «глазки»[44]? Он знает, что мы, как пойдем свататься, все это принесем его бабью в дар.

Велерад вздохнул. Он и сам хотел подарить Илетай самый лучший, нарядный женский нож, с рукоятью, сплошь обвитой серебряной проволокой, но раз свататься будет Арнор, то и дар придется подносить от его имени…

Два дня торг шел бойко, но на третий день с ночи повалил снег. Дул ветер, бросая в лицо горсти хлопьев каждому, кто выбегал из дома к отхожему месту, накинув на голову кожух.

– Не вставай! – сказал Велерад брату, вернувшись и снова ложась на свое теплое место; от его кожуха веяло холодом и влагой, хоть он его и отряхнул. – Снег валит. Никто к нам нынче не поедет.

– Хорошая новость… – пробормотал Свен и тут же опять заснул.

Пользуясь случаем, русы отсыпа́лись, и давно уже рассвело, когда присланные Кастан женщины пришли варить гороховую похлебку с салом. Снег все шел, и на небе не видно было ни малейшего просвета.

– Так, может, если у нас сегодня нет других дел, нам приняться за наше… то самое дело? – намекнул Даг, когда все уселись за стол и взялись за ложки.

– Пора бы и приняться, – согласился Боргар. – Мы ведь не до весны будем здесь рассиживаться. Нас уже в Южных Долинах заждались.

– Как, Арни, по-твоему, пора за дело приниматься или не пора? – Даг подмигнул старшему сыну.

Арнор поднял взгляд, но как будто не сразу понял, о чем речь.

– Свататься пойдем? – прямо спросил Боргар.

– А… – парень растерянно взглянул на Дага. – Ну, если… отец, если ты думаешь, что это нужно…

– Как еще я должен думать? – Даг удивился и положил ложку. – Арни, ты что, проспал всю память? Мы говорим об Илетай!

– А! Ну, хорошо, – довольно равнодушно ответил Арнор и снова принялся есть.

Свен покосился на брата. Он знал, что в эти дни ни один из парней не видел Илетай, но, похоже, ревность Арнора поуменьшила его пыл.

Поев, принялись собираться.

– Арни, что ты там шушунишься[45]? – волновался Даг. – Все уже одеты!

– Виги, ты не видел мою другую сорочку? – Арнор, голый по пояс, с растерянным видом стоял перед лавкой, на которой были разложены вещи из походного короба.

– Да не видел я, ты уже спрашивал!

– Куда ж она делась? – Арнор в который раз заглянул под лавку. – Елташи, вы не видели? Как ёлсы унесли!

– Жених! – хмыкнул Тьяльвар, уже одетый – ему было жарко в кафтане и кожухе. – Ты голову не потерял?

– Где ты ее видел в последний раз, аля[46]? – вздохнул Даг, подходя ближе: ему было стыдно перед гостями из Хольмгарда.

– Ну помнишь, мы мешки таскали, я взмок весь, переменил сорочку, чтобы не простыть, разложил ее сушить… Больше не помню, чтобы видел.

– Тебе что, надеть нечего? – Свен начал терять терпение. – Нас уже ждут, того гляди, старый тролль не дождется и выдаст деву за другого!

– Эта грязная! Сорочка. Не могу же я свататься в грязной идти, как мызга[47]!

– Ётуна мать, мою возьми!

– Давайте за меня посватаем, я уже в рубашке! – предложил Тьяльвар, пока Свен ожесточенно рылся в собственном коробе.

– Видишь, как хорошо быть женатым! – поддел брата Вигнир. – У Свенельда всегда есть запасная сорочка!

Рубаха Свена Арнору оказалась длинновата, но он подтянул ее под пояс, сверху надел кафтан, и вид у него стал очень даже приличный. Сперва к Тойсару послали Хравна, за которым сбегал Вигнир: семью невесты следовало предупредить о сватовстве. Вскоре Хравн, засыпанный густо падающим снегом, так что даже черная борода его, торчавшая из-под плотного шерстяного худа, совсем побелела, вернулся.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Свен.

– Все хорошо, отказали, – спокойно ответил кузнец.

– Чего? – возмутился Свен. – Отказали? Ты сказал, все хорошо?

– Так положено, – пояснил Даг. – Родители всегда сватуну отвечают, что, дескать, не собираются дочь выдавать. Но идти все равно можно – мы их предупредили, чтобы девушка спряталась.

– А, ну ладно, – Свен остыл. – Но… все же чудные тут люди!

– Везде свой обычай! – весело ответил Велерад, довольный, что ему выпало наблюдать уклад жизни, несхожий с тем, к чему он привык. – Девушка спряталась? Нам нужно будет ее найти? Это весело!

Обычай требовал, чтобы сваты пришли в нечетном числе, и отправились всемером: Хравн, Даг со старшим сыном, Боргар с Тьяльваром, Свеном и Велерадом. Все были в цветных кафтанах с шелковой отделкой, в ярких шапках, с красивыми бронзовыми, а то и серебряными застежками и пряжками, с обручьями и перстнями. С первого взгляда на них делалось ясно, как богат и удачлив род руш и как выгодно всякому отцу отдать им даже самую красивую дочь.

– Девушка прячется, чтобы сваты, как придут, ее не видели, – объяснял по дороге взволнованный Даг. – Сначала мы поговорим с родителями. Если к нам выйдет сама девушка и предложит выпить, это будет означать согласие. Но если она так и не покажется, это будет означать отказ.

– Не робей, Арни! – подбадривал жениха Свен. – Поглядел бы я, кто еще поднесет старику со старухой такие дары! Разве что этот ваш, который живет на небе и пасет коров с серебряными ногами!

– Рогами. Кугу Юмо. Не знаю, удастся ли наше дело, но уж верно, Тойсар и его жена рассудят это дело самым лучшим образом, как будет лучше для всех, – рассуждал в ответ Арнор, удивительно спокойный для жениха. – Родителям виднее. Если из какого-то дела не выйдет добра, то они наверняка это знают.

– Ты стал рассуждать, как столетний дед! – воскликнул удивленный Велерад, моргая под надвинутым на лицо худом и стряхивая снег с ресниц. – Какой тролль тебя укусил?

Свен успел лишь покоситься на молодого товарища в не меньшем изумлении, но беседу пришлось прервать: уже виднелись открытые ворота, а в них стоял сам Тойсар с сыновьями и еще кем-то из родичей, готовый встретить важных гостей.

– Хорошо ли добрались? – с важностью произносил он положенные обычаем слова приветствия, хотя при желании мог с этого самого места наблюдать весь путь гостей от самых ворот Русского двора. – Благополучны ли ваши… – о санях и лошадях пеших гостей он не стал упоминать и высказался более уместно, – ваши руки и ноги? Не потеряно ли что по пути?

– Все у нас благополучно, и дорога прошла хорошо, – отвечал Хравн. Кузнец, будучи уважаем и русами, и мерен, сам через покойную жену состоящий в родстве с Вайыш-ерге, нередко бывал посредником в сватовстве и хорошо знал весь порядок. – Только вот этот парень, – обернувшись, он указал на Арнора, – рукавицу потерял. Мы и заглянули узнать – не у вас ли она?

Арнор стоял с чинным видом: на его поясе висела одна бронзовая подвеска в виде конька – знак того, что он не женат, – а за пояс была заткнута одна рукавица. Вторую он оставил дома; Велерад прикусил губу изнутри, чтобы неуместным смехом не испортить дела, но подумал: случись Арни обронить ту рукавицу по дороге от Русского двора, они увидели бы ее с этого самого места. Вот только густой снег помешал бы…

Тойсар не признался, что нашел рукавицу, но пригласил гостей в дом. Проходя через двор, Велерад приметил у двери уже знакомой им кудо ту «ушастую мышь» – Алдыви; девчонка таращила на них глаза, и за мнимой неподвижностью ее лица просвечивала усмешка. Велерад подмигнул ей; она сделала рот скобкой, видно, сдерживая ухмылку, и отвела глаза.

Возле нее стоял паренек лет тринадцати, со светло-рыжими волосами. Велерад, кажется, уже видел его в первый свой приход сюда, но теперь сообразил: да это, видно, и есть сын Фьялара, взятый Тойсаром в услужение за долги.

В доме гостей ждала Кастан; хоть хозяева и «отказались» принимать сватов, она нарядилась в кафтан, отделанный желтым шелком. На плечах ее блестели две треугольные подвески с прорезным узором, с бронзовыми бубенчиками, на шее – бусы позолоченного стекла, с тремя или четырьмя продолговатыми бусинами из сердолика – самыми дорогими, с несколькими серебряными шелягами. Тойсар тоже надел хороший кафтан, обшитый красным узорным шелком у ворота и рукавов, на голове его блестел серебряный обруч с серебряными же кольцами у висков, а на каждой руке было по три бронзовых и серебряных браслета – на запястьях и выше, до локтя.

Начался долгий обряд встречи: пиво и лепешки на очаг богам, пиво и лепешки гостям – каждому отдельно. Велерад уже попривык к этой обстоятельности и знал, что надо запастись терпением; под перечисление семидесяти семи богов, их матерей, помощников и вестников он имел время внимательно осмотреть дом и убедиться, что Илетай нигде не видно. Наверняка она сидит в кудо, чтобы показаться в нужное время. Или не показаться…

Наконец пригласили сесть; все сняли шапки, но Хравн и Арнор остались с покрытой головой. Наверное, подумал Велерад, таким образом хозяевам дают понять, кто из гостей сват и жених.

– Издавна желали мы найти для сына нашего Арнора, – начал Хравн, говоря сейчас от имени Дага, – хорошую жену, чтобы прожил он с ней всю жизнь, вырастил детей и обрел счастье и богатство. Посоветовавшись, решили мы посватать у тебя, Тойсар, дочь твою Илетай. Если выйдет она за Арнора, то всю жизнь будет видеть только достаток и уважение: в доме у нас хватает и скотины, и хлеба, и хороших тканей, и украшений из лучшей серебряной бронзы и лучшего серебра. Семья Дагова живет мирно и дружно, да то может подтвердить и родственница твоя, Ошалче. А чтобы видел ты наше уважение и богатство, принесли мы тебе дары.

Сперва дары подносил сам жених: открыв мешок, Арнор выложил на стол непочатый круглый хлеб, семь ржаных лепешек, жареную утку и кувшин пуре. Этих даров требовал обряд, но Свен, дождавшись своей очереди, вынул из-за пазухи такое, что в Мерямаа не смог бы принести даже сам праотец Кугырак.

Послы из Киева, присланные Хельги Хитрым после похода на греков, привезли несколько дорогих шелковых одеяний, полученных от цесарей в качестве дани, и поднесли их Олаву и самым влиятельным его приближенным. Это были первые за полвека вещи из греческого шелка, увиденные на севере, да и в Киеве тоже, – до того шелка привозили только сарацинские, через хазар, а то и из более далеких стран, с вытканными драконами. Но те, поскольку их путь с родины до берегов Днепра мог занять года три, стоили необычайно дорого и носились только князьями. Только Олав конунг, получив свою часть даров, оставил себе кафтан целиком из шелка и сидел в нем три-четыре раза в год, на самых важных пиршествах. Альмунд на такое не осмеливался, и его доля даров пошла в дело по частям: распоров доставшийся ему кафтан, Радонега резала шелк на узкие полосочки и отделывала ими шерстяные кафтаны и шапки мужу и сыновьям, навершник и очелья для себя. Договор с греками о дружбе и торговле, которого все так ждали, открыл бы возможность покупать еще шелка, но вот уже пять лет посольства что ни лето ездили туда-сюда, а дело подвигалось туго.

Отправляя сыновей к мере за данью и будущим войском, Альмунд велел жене дать им с собой один рукав распоротого греческого кафтана. По густо-брусничному полю на нем были золотисто-желтым вытканы дивные звери – вроде волков, но с клювами и крыльями хищной птицы, с когтистыми лапами. Заключенные в узорный круг, они стояли попарно, мордами друг к другу, будто ведя неслышный разговор. Узор был крупным, так что на рукаве чуть не в два локтя длиной поместилось только три таких пары. Ширина куска была неравномерной: у бывшего плеча он был широк, а к запястью сужался.

– Вот этот дивный шелк мы дарим вам в знак уважения и желания породниться, – сказал Свен. – Такого сокровища больше не найти отсюда и до самого Хольмгарда, а если ехать на юг, то до самого Миклагарда. Его привезли нам в дар от Хельги киевского после войны с Греческим царством. Может быть, – он со значением поднял руку, – что этот кафтан прежде носил сам кто-то из цесарей, Леон или брат его Александр. Следующим летом мы пойдем на сарацин и привезем еще немало такого. Всякий, кто с нами в родстве и в дружбе, не будет иметь недостатка в красивых одеждах всю свою жизнь. А тот, кто пойдет с нами в поход, – он взглянул на сыновей Тойсара, вытаращенными глазами разглядывавших ткань, – сам будет одаривать драгоценностями всех своих родичей и друзей – серебром, дорогими шелками и красивой посудой.

Цесарский рукав он приберегал на крайний случай, как самое сильное средство подкупа, если дела пойдут плохо. Этот час настал, но сватовство Арнора дало ему случай и преподнести подарок, и напомнить о выгодах грядущего похода. Если сновидец, думал Свен, и на это не клюнет, то ему, видно, сам небесный бог дарит серебряных коров!

Произнося свою речь, Свен поглядывал на лица слушателей и видел, что впечатление она производит неодинаковое. Талай, Тайвел и две их младшие сестры смотрели на шелк вытаращенными глазами: для них, выросших среди кожаных, меховых и грубошерстяных некрашеных одежд, этот рукав был словно вырезан прямо из закатного неба с золотыми отблесками вечерней зари, и образы небесных зверей, каких не водится на земле, отразились в нем и застыли. Невозможно было и представить, из чего и как простые человеческие руки могли бы изготовить такую ткань – тонкую, как лист, яркую, как небесный багрянец, с хитрым узором, какой и взглядом не сразу охватишь. Русы, приносящие подобные вещи, казались теми посланниками Кугу Юмо, к которым взывали при каждом молении, семейном или общем.

И они не просто принесли что-то с неба – они звали с собой туда, где таких вещей полным-полно, будто листвы в лесу.

Тойсар был в некотором смятении, хоть и старался, этого не показать: сложив руки на поясе, меренский князь хранил невозмутимый вид, но в светло-голубых глазах его отражалось сомнение. Людей, владеющих такими вещами, глупо называть неудачливыми. Да и соблазн был велик – получивший любую вещь, хоть мелочь, которой прежде владел сам цесарь, вместе с ней получил бы особую, почти божественную удачу.

– Известно нам, что каждой невесте и каждому жениху из семи стран-чужбин посылает Кугу Юмо пару, назначенную при рождении, – начал он. – Мы были бы рады, если бы из семи стран-чужбин судьбу приводящий добрый великий бог послал долю нашей дочери в вашем сыне. Но это дело не так просто решить, как поднять рукавицу и сунуть за пояс, – он засмеялся, желая выглядеть поувереннее. – Судьба дочери нашей вплетена в судьбу всей Мерямаа.

Речь шла не только о молодой семье, но о войне или мире, и Свен отметил: хорошо, что Тойсар не притворяется, будто не понимает этого.

– Это ты верно говоришь! – сипло одобрил Боргар. – Будем с вами единым родом – и такие вот богатства повалят к нам дождем!

– Что скажешь ты, Тойсар? – прямо спросил Хравн. – Твое слово, слово отца, здесь первое.

– Я был бы рад дать дочери такую хорошую семью… – Тойсар еще раз взглянул на цесарский рукав, и на лице его отразилось колебание.

Он уже видел себя в кафтане, отделанном этим шелком, – тут уж каждому станет ясно, что он в ближайшем родстве с самим Великим богом светлого дня.

– Так ты согласен? – не отставал Хравн: русы велели ему непременно добиться ответа.

– Я… – Тойсар что-то вспомнил и в колебании глянул на Кастан. – Нужно еще спросить мать девушки…

– Мы непременно спросим мать девушки, как же без этого! – воскликнул Свен. – Но сперва надо получить ответ отца. Ты даешь согласие?

– Я… – Тойсар еще раз оглянулся на Кастан, которой не терпелось вступить в беседу. – Если мать девушки будет согласна, то и я не стану противиться.

– Благодарим тебя, пан Тойсар. – Хравн поклонился, быстро бросив спутникам на северном языке: «Он сам согласен».

Русы радостно зашумели.

– А ты, покшава Кастан, согласна ли отдать твою дочь Илетай Арнору, сыну Дага?

Наблюдая за Кастан, Свен видел, что с ней придется потруднее, чем с ее мужем. На шелковый рукав она глядела с негодованием, почти с отвращением, будто ей принесли вонючую грязную тряпку, которой вытирают котел.

– Если бы Шым йод пуйршо пуро кугу юмо – из семи стран света судьбу приводящий добрый великий бог – послал судьбу нашей дочери в вашем сыне, мы были бы только рады этому родству! – Она подняла взгляд сперва на Хравна, который обращался к ней, потом на Свена; губы ее были растянуты в улыбке, но в глубоко посаженных глазах среди морщин отражалась злоба. – Но боги на весеннем молении дали нам знак: судьба Мерямаа не связана с судьбой рода руш, а если мы пойдем за вами, то не будет нам счастья и удачи. Идти же против воли богов не учили нас наши мудрые отцы.

– Удача подвержена переменам! – воскликнул Свен, едва Хравн кратко перевел русам ответ. – С тех пор как вы вопрошали богов, миновал почти год. Вы спрашивали о вашей удаче – что ж, может быть, она и впрямь невелика. Но у нас есть наша удача! И на нее нам жаловаться не приходится. Ты видишь вот это, – он показал на цесарский рукав, – ты видишь множество серебра и цветных одежд, которые у нас есть. Минувшим летом, как ты слыхала, моей удачи хватило на то, чтобы раздобыть себе в жены дочь велиградского князя. А уж он, не сомневайся, велик и славен в своих краях. Мы приносим удачу тем, у кого, быть может, пока не хватает своей.

– На словах многие богаты! – гневно возразила Кастан. – Но как дойдет до дела, оправдаются ли ваши посулы?

– Тот, кто сидит дома, уж верно не найдет ни славы, ни богатства, ни удачи! – прохрипел Боргар.

– Тойсар! – Свен, дивясь про себя, за что старуха так на него взъелась, перевел взгляд на ее мужа. – Окажи мне любезность – обратись к богам еще раз. Пусть они примут наши дары и сделают новое предсказание. Как знать – может, воля их изменится, когда они увидят, каких надежных спутников вы себе избрали.

– Мы уже вопрошали богов! – запальчиво возразила Кастан: она не привыкла к тому, что кто-то с ней спорит, и с трудом могла совладать с возмущением.

– Тогда здесь не было меня! – Свен упер руки в бока, будто бросал вызов самому небу.

– Давайте… Вот что подсказывает мне мудрость! – вмешался Тойсар, видя, что перепалка между сватами и его женой выходит из русла приличия.

Все разом смолкли.

– Я не вижу причин, – он снова покосился на цесарский рукав, – отказать в просьбе снова испытать волю богов…

– Но истинно верное испытание возможно только весной, в Праздник сохи, когда весь род мере пойдет с дарами в божьи рощи, – напомнила Кастан. – Когда боги получают жертвы и предопределяют судьбу на предстоящее лето.

– До весны мы здесь сидеть не можем! – покачал головой Боргар. – Весной у Олава конунга должно быть собрано войско для похода, и в ваш Праздник сохи мы уже спустим лодьи!

– Семьдесят семь богов не могут считаться с тобой и даже с твоим владыкой! – Кастан уколола его сердитым взглядом, уже не улыбаясь и не притворяясь любезной.

Тойсар видел, что его почтенную хозяйку трясет от злости, но не понимал причины.

– Мы сделаем так! – решил Тойсар. – На Праздник сохи мы принесем богам дары и попросим их о новом предсказании. Если оно окажется добрым, мы заключим союз: моя дочь Илетай станет женой Дагова сына, а отроки и мужи Мерямаа пойдут с вами на сарацин… если их благословят их матери, – он снова покосился на жену.

Ее лицо слегка расслабилось: решение откладывалось до весны, а в поддержку своих богов она твердо верила.

– Тугэ лиже, – обронила Кастан. – Да будет так.

– Йора кызыт, – дерзко ответил ей Свен. – Теперь хорошо.

Он тоже переменился в лице, напряжение спора ушло, но по его взгляду Велерад видел, что брат вовсе не смирился с тем, что следовало счесть поражением. Он-то знал Свена: тот никогда не отступал, не исчерпав все возможности. А в этом деле они пока использовали лишь одну, самую первую…

* * *

Русы ушли, оставив свои дары; цесарский рукав так и лежал на столе, на разложенном рушнике, и окружавшие его простые дары – хлеб, лепешки, жареная утка, – только подчеркивали огромную разницу между повседневной жизнью рода мере и теми просторами, куда звали их упрямые русы. Разницу, как между черной землей и багряно-золотым закатным небом.

Когда шаги гостей затихли и за ними закрылись ворота, Кастан, плотно сжав губы, схватила рукав и швырнула на пол. Потом быстро вышла из дома и устремилась в кудо. Илчиви, младшая дочь, опасливо глядя ей вслед, подобрала рукав и унесла в угол, к большому ларю с одеждой.

Илетай сидела в кудо у очага, прилежно занимаясь делом: сплетала из восковых нитей треугольную подвеску с коньком. Если бы мать и отец ответили сватам согласием, за нею послали бы сестру или брата и приказали хорошо одеться, чтобы выпить пуре из одного ковша с женихом. Бывает, что если жених родителям нравится больше, чем самой невесте, то пуре ей в рот вливают силой. Но никто за Илетай не приходил, да и она, зная волю своей матери, не ждала посланцев.

Войдя, Кастан остановилась в двух шагах от дочери. Невозмутимое, мирное лицо Илетай, на котором отражалось лишь прилежание, почему-то показалось ей вызывающим, но она сама растерялась, не понимая, откуда это впечатление, и промолчала, вместо того чтобы сразу излить свое негодование. Дочь явно не ждала, что приход русских сватов изменит ее судьбу. Но и покорности своей воли Кастан не чувствовала в ней. Впервые она заподозрила, что дочь ее – темная вода, и напрасно она думает, будто знает все ее мысли.

Вот девушка подняла голову, и в небольшой заминке Кастан тоже почудилось своеволие. Сейчас она как будто лучше понимала мать, чем мать – ее.

– Они ушли, ави? – равнодушно спросила Илетай.

– Ушли, – обронила Кастан. – Твой отец… Этот старый… – Она прикусила губу, не желая плохо сказать об отце перед дочерью, – он так вытаращил глаза на эту яркую тряпку… будто ему ее вручил сам Кугу Юмо. И твои братья – даже девчонки не так таращились на клочок чьего-то старого платья, как они! Если бы не я – отец выдал бы тебя за того парня-руса!

Илетай слегка склонила голову, показывая готовность повиноваться воле родителей, какой бы та ни была.

– Севендей заморочил всем головы своими песнями про добычу из далеких стран! А они и развесили уши, будто глупые телята!

– Так значит, – Илетай подняла лицо и расширила глаза, – наша ворожба…

Она бросила взгляд на ленгежи у стены, под которыми была погребена украденная в русском доме рубашка.

– Да если бы ворожила курица, толку было бы столько же! – в сердцах воскликнула Кастан. – Севендей дерзок и упрям по-прежнему! Те духи, его защитники, оказались слишком сильны! И он добился от отца согласия на новое гадание весной! Но к весне… – Кастан перевела дух. – К весне ты уже будешь обручена с Ошаем, старшим сыном Аталыка.

– Отец не очень-то хочет выдавать меня в семью Аталыка, разве нет? – Илетай почтительно отвела глаза. – Он ведь не хочет, чтобы Аталык стал нашей родней, когда он желает совсем не того, чего отец…

– Вся Мерямаа должна быть едина, только так мы можем помешать русам сделать нас рабами! – ответила Кастан, хмуря брови; эти слова Илетай уже слышала, когда мать обращала их к отцу. – И твой отец это поймет! Если ты выйдешь за Ошая, отцу придется прислушаться к Аталыку и моим братьям. А сейчас самый удобный случай, раз уж русы собрались за дальние моря, другого такого может не быть еще тридцать лет. И мы его не упустим. На Сюрэм[48] мы справим вашу свадьбу с Ошаем. Русы уже будут у своих сарацин и не помешают нам. И тогда, с помощью Юмо, им уже не придется каждую зиму ездить сюда за данью и унижать нас!

Наверное, да, подумала Илетай, отцу придется подчиниться. Матери всегда удавалось настоять на своем. Илетай уже кое-что знала о тайных способах ворожбы меренских жен, которой те подчиняют себе волю всех мужчин в семье и заодно оберегают их от сглаза, ставя на пути чужой ворожбы щит из своей собственной крови, но полностью эти чары пока были ей неведомы.

– Но ты уверена, – почтительно начала Илетай, – что на весеннем гадании боги…

– Я уже получила весть, – прервала ее Кастан. – И тебе пришла пора узнать об этом. Еще весной Юмалан-Ава послала мне сон. Еще одно лето, сказала она, и еще одно. А потом придет за мной Азырен, чтобы оборвать нить моей жизни и унести меня во владения Киямата[49]. Но только ты можешь быть достойной заменой мне и служить богам и матерям их. Для этого ты должна остаться здесь, в Мерямаа. Никакой жених из других мест не увидит даже кончика твоей косы.

– Ави! – Илетай встала, в ужасе глядя на нее широко раскрыв глаза. – Что ты говоришь!

– Да, после нового лета я буду мертва, и ты меня похоронишь. А потом займешь мое место. К тому дню ты будешь замужем, ты будешь носить ребенка, и тебе достанется место первой среди жен мере. Керемет принес сюда этих русов, в особенности Севендея! Ворожба с рубашкой не удалась, но мы еще покормим его наговоренным хлебом, и тогда он станет послушным, как ягненок! Мы еще пошлем к нему по ветру наговоренной соли! Как ветер, выходя из пазухи матери и нагулявшись по свету, возвращается за пазуху матери, так его воля, помыслы и желания будут возвращаться ко мне и к моей воле! Я сделаю заговор на кровь, но я сломаю его!

Девушка почти не слушала ее, потрясенная тем, что сейчас узнала. Оставив свою работу, Илетай подошла к матери и обняла ее, стараясь успокоить. Что Кастан за дело до каких-то русов, когда ей осталось жить только одно лето!

Кастан обняла ее в ответ, принимая ласки дочери как знак покорности и согласия с ее волей.

Если бы она сейчас могла заглянуть в глаза дочери, прижавшейся лицом к ее плечу, то усомнилась бы в ее покорности. Илетай и впрямь была охвачена страхом скорой потери. Но это ничуть не поколебало ее замыслов. Наоборот: если ей предстояло навек расстаться с матерью, так или иначе, то лучше следовать своей дорогой, чем чужой.

И нужно решаться, приступать к делу. Волю отца она еще могла бы исподволь растопить, сделать его сердце мягким, как нагретые восковые нити. Но воля Кастан была тверда, как литая бронза, и дочь знала: даже семьдесят семь богов на весеннем гадании в божьей роще не посмеют противиться мудрой аве Кастан.

Глава 6

Наименее разочарованным из всех выглядел Арнор. Свен, вернувшись домой, ругал «упрямую каргу», будто невесту не дали ему самому, сочтя недостойным; Даг был огорчен, но говорил, что нельзя из-за этого ссориться с уважаемым родом и что, возможно, весной боги еще будут на их стороне.

– Ты разве не слышал, что говорит Фьялар? – отвечал раздосадованный Свен. – Если мы не заберем эту невесту, она достанется Аталыку или еще кому из наших здешних врагов! И тогда я не знаю, удастся ли Олаву собрать здесь дань на следующую зиму!

– И не явятся ли эти люди сами собирать дань со словенов на Мологе! – подхватил сурово нахмуренный Гунни. – А войска не будет в Хольмгарде, да и на Мологе мужчин останется меньше обычного.

– Вот если бы до весны тролли унесли эту старую хюльдру, – отвечал проницательный Боргар, – то дела наши могли бы и наладиться. Но она, как видно, крепко держит старика за его седые яйца, и при ней он своей воли не имеет.

– Ава Кастан – очень мудрая женщина, – ответил Арнор, когда Велерад, испытывая смутное чувство разочарования и удовольствия, попытался его утешить в неудаче. – Боги говорят с ней. Если она уверена, что из дела не выйдет ничего хорошего, то глупо с ней спорить и искать беды себе на голову. Если она не желает этого брака, стало быть, мы затеяли что-то неразумное.

– Да будь ты ее родным сыном, и то не мог бы быть послушнее! – Велерад в изумлении хлопнул себя по коленям. – Раньше ты говорил другое!

– Разве? – Арнор удивился. – Когда это я говорил другое?

– Да у вас в Силверволле, когда мы заговорили о твоем сватовстве в первый раз! Тогда ты только и думал, как бы заполучить эту девушку, все вздыхал, и расписывал ее красоту, и здесь все вертел головой, лишь бы увидеть хотя бы кончик ее косы!

– Не помню такого. Зачем бы я стал высматривать девушку, не зная, захотят ли ее родители нам ее отдать. Это было бы неучтиво и глупо.

– Тьфу! А если эта ава предложит тебе в жены хромую козу, ты и тогда согласишься?

– Козу? Вальдрад, ты в своем уме?

Велерад только развел руками, не видя смысла спорить, кто из них двоих не в своем уме. Взглянул на брата: Свенельд сидел на скамье, сцепив руки перед собой, и напряженно о чем-то думал.

Мысли свои Свен недолго таил про себя. Еще через день, вернувшись с объезда, он выждал, пока присланные Кастан женщины напекут лепешек, сварят похлебку из рыбы – они ее называли «колян щюр» – и уйдут, а потом отозвал парней в сторону от старших.

– Вот что, парни! Если мы так уедем, это будет срам перед мерен и перед своими. Мне вот стыдно будет отцу и Олаву на глаза показаться. А Годо нас и вовсе живьем съест.

– Ты про невесту? – догадался Велерад.

– Нет, про цесаря Леона и брата его Александра! Даг нас звал с собой, чтобы мы его поддержали, мы пошли с ним и даже цесарев рукав им подарили! Выходит, зря? Если дело не сладится, то мы сами выйдем рохли и раззявы, которым каждый барсук может в глаза наплевать. А потом Тойсар не даст нам войска и сам еще словен на рубежах придет разорять. Я этого не допущу! – Свен положил руки на бедра и обвел лица товарищей пристальным взглядом. – Деву нужно заполучить во что бы то ни стало, понимаете, парни?

Добившись успеха в деле собственной женитьбы, он не мог принять поражение от какого-то меренского князька из самого дальнего угла Мидгарда, откуда уже Утгард видать, как сказала Арнэйд. К тому же было ясно, что его главный противник – не Тойсар, а Кастан, и Свен никак не мог позволить, чтобы над ним взяла верх какая-то старая барсучиха.

– Все как Фьялар говорил, – напомнил Тьяльвар. – Тойсар не желает ни похода, ни союза, вот и не отдает дочку.

– Тойсар, я бы сказал, в колебаниях, – поправил его Пожит, пожилой опытный купец-словенин. – Жена и ее род его в одну сторону тянут, иные – в другую. Есть ведь и такие, кто нашу руку держит, – Умай и его родня. Тут кто старика перетянет, тот и взял.

– Но что ты хочешь сделать? – с беспокойством спросил Арнор. – Тойсар ведь обещал весной…

– Не верю я старику! – оборвал его Свен и глянул на Тьяльвара; тот кивнул в знак поддержки. – Он сделает так, как ему велит его старуха. Увидит тот сон, какой ей угоден. А она, как видно, решила всех своих сыновей и прочих парней держать у своего ветхого подола, пока они сами не облысеют.

– Уж могла бы, казалось, понять, что если парни возьмут у сарацин добычу, то и ей перепадет! – засмеялся Дружинка. – У нее так мало осталось красоты, могла бы догадаться, что если ее приодеть в шелка и обвесить серебром, то никто не заметит, что трех-четырех зубов не хватает!

Парни зафыркали от смеха, только Арнор нахмурился:

– Не стоит вам так говорить. Ава Кастан – уважаемая и мудрая женщина. Все мерен ее слушаются, как родную мать!

– Это мы заметили! – хмыкнул Гунни. – В том и беда. Эта ваша ава-пава власти желает больше, чем красоты, и не хочет, чтобы ее парней уводили на край света.

– А потом, вернувшись, они уже не будут очень-то ее слушаться! – подхватил Велерад. – Потому что станут мужчинами и узнают другие страны!

– Ясно! – Свен хлопнул по колену. – Деву надо увозить. Мы на днях отсюда тронемся – нам тукыма три-четыре осталось объехать, да пир напоследок, а потом – в Южные Долины. Сюда уже не вернемся. После пира нужно забрать ее с собой. Надо придумать, как это сделать и как на первую ночь сбить со следа. Ты подумай, Арни! – он взглянул на Арнора. – Ты их здешние порядки хорошо знаешь. Где ее можно подхватить? Прямо из дома нельзя, здесь уж слишком людно. Куда она ходит? Когда? Много ли с ней людей бывает или ее одну отпускают? Можно ли ее куда-то выманить?

– Ты не шутишь? – Арнор взглянул на него в изумлении. – Украсть? Такую девушку? Дочь Тойсара – украсть, будто рабыню! Да как ты только подумал…

Боргар, Даг и прочие, сидевшие у стола ближе к очагу, обернулись на голос.

– А ты что думаешь? – успокоительно махнув им, сердитым шепотом ответил Свен. – Нам в рожу плюнули, сказали, нам-де не по пути, а ты и утерся? Жених, называется! Уйдем, поджав хвост? Да какие нам сарацины, если простой меренской девки добыть не сумели! Нас в Хольмгарде засмеют!

– Она не простая! Она – дочь Тойсара, а он…

– А он платит нам дань! Олаву то есть! И поэтому должен быть посговорчивее.

– Мы не можем так его оскорбить! И Тойсара, и весь род мере! Из этого выйдут одни беды! Мерен возмутятся, и Олав тебя не похвалит, если из-за девушки здесь начнется война и он потеряет дань! Тебе легко говорить – ты приехал и уехал! А мы здесь живем! Мы не позволим вам поссорить нас с мере!

– Какие ссоры? – Велерад протянул руки вперед, пытаясь успокоить спорщиков. – Увезти невесту – обычное дело, так у всех водится, и у словен, и у мере тоже. Ты сам говорил – у них бывает «краденая свадьба». Сам этот их… который древний отец, он украл ту деву, которая на небе пасла коров с серебряными ногами!

– Рогами. Кугырак и Пиамбар, – напомнил Вигнир и хмыкнул: – А мы чем хуже?

– Для «краденой свадьбы» нужно, чтобы невеста согласилась! Но все равно мы не должны так поступать! – твердил Арнор. – Ава Кастан не даст благословения. А без ее благословения не выйдет добра!

– Если Тойсарова дочь будет у нас, ему придется смириться! – убеждал Тьяльвар. – Он не допустит, чтобы она осталась обесчещенной, и согласится принять выкуп и выдать ее приданое! А тогда уж, когда он будет нашим… то есть твоим родичем, ему придется увидеть хороший сон!

– Слушай, Арни! – Свен придвинулся к хмурому парню и взял за плечо. – Помнишь, я тебя спрашивал, собираешься ли ты на сарацин?

– Ну… – Арнор нахмурился, смутно вспоминая такой разговор еще у него дома, в Силверволле.

– И ты тогда сказал, что пойдешь с нами, потому что ты не дерьмо заячье? Помнишь? Говорил ты это?

– Ну, говорил…

– А теперь чего мямлишь? Девка разонравилась?

– Давайте я на ней женюсь! – хмыкнул Вигнир. – Мне нравится!

– Вот, хоть младшего постыдись! – указал на него Свен.

– Похоже, тут все хотят жениться, кроме Арни! – засмеялся Велерад.

– Да я бы сам женился, кабы не… – бросил Свен.

Ему полагалось подумать о Витиславе, но на ум почему-то пришла Арнэйд, наверное, потому, что перед ним сидели два ее родных брата. «Кабы не» Вито, он, по правде сказать, предпочел бы Арнэйд.

Арнор хмурился. Казалось бы, ему стоило обрадоваться – уже не первый год он мечтал об Илетай, которую видел несколько раз в год на больших пирах в Арки-вареже и на гуляньях середины лета – мерен называли его Кокуй. Но от ее образа сейчас в мыслях осталась лишь тень. Зато он очень ясно видел Кастан – ее строгое загорелое лицо, пронзительные светло-голубые глаза, глубоко сидящие в глазницах и оттого еще более непреклонные. Немыслимым казалось противиться ее воле – все равно что пытаться опрокинуть небесный свод.

– Пойдешь на сарацин? – настаивал Свен, не убирая руку с его плеча, и ясно слышалось несказанное «Или ты дерьмо заячье?»

«Когда люди хорошо живут у себя дома, им хватает еды и одежды, им ни к чему чужие страны! – строго сказала Кастан в его мыслях. – Лучше всего им жить спокойно, своим укладом, делать свое дело и почитать старших, чем сгинуть в дальних краях, не оставив даже могилы!»

Будто камень в основании дома, она прочно держала на себе старинный уклад и не желала, чтобы парни мере и местной руси ушли на край мира и погибли там либо вернулись, нахватавшись чужих обычаев и позабыв свои. Она была безусловно права, но, сидя в окружении пяти-шести русов со Свенельдом во главе, Арнор не мог вымолвить это вслух.

– На сарацин… пойду, – все же сказал он.

Стремление обрести славу в дальнем походе было слишком глубоко в нем заложено поколениями предков из Северных Стран.

– Но если мы так и уедем и ты останешься без невесты, мы лишимся удачи. И тогда к сарацинам идти – только напрасной гибели искать. Понимаешь ты?

Арнор вздохнул, силясь одолеть туман в мыслях.

– Теня[50], тебя не сглазили? – с жалостью спросил Вигнир. – Его будто подменили! Девятнадцать лет был парень как парень, а вдруг стал какой-то… пурса кушал[51]!

– Да вот я и смотрю – это какой-то не тот парень! – Свен похлопал Арнора по плечу. – Дивное дело: тролли обычно новорожденных из колыбели воруют, а чтоб в девятнадцать лет…

– Можно при нем вскипятить воду в яичной скорлупке! – предложил Тьяльвар[52].

– Или побить его дубиной! – просипел рядом Боргар; оказывается, он подошел послушать, о чем так горячо спорят дренги, а они и не заметили, как подкрался Черный Лис. – Может, тогда прибежит та старая хюльдра и заберет его. Я и сам замечаю – мой Арни стал какой-то скучный!

– Мы что-нибудь придумаем! – пообещал Свен. – Но пусть уж он постарается найти себя, которого потерял. Под лавками смотрели?

Под лавками… потерял… Велерад нахмурился: в памяти мелькала смутная мысль о какой-то недавней потере… важной… связанной с Арнором и с семьей Тойсара…

– И ты подумай! – сказал Свен Вигниру. – Надо выяснить, куда эта дева ходит и где ее можно перехватить в ближайшие дни.

– В ближайшие… – Вигнир с сомнением поджал губы. – Кастан ведь не глупа. Пока вы здесь, она будет держать дочь дома. В ларь запрет для верности!

– Мы уедем. Старуха успокоится и выпустит девку из ларя. А мы вернемся. Только надо знать, когда и куда. Подумай, Виги! Если этот лосось так и не опомнится, мы украдем ее для тебя!

– Идет! – Вигнир ухмыльнулся и покосился на брата.

Младший сын Дага был не так хорош собой, как старший: широкое скуластое лицо, почти белые волосы и темные широкие брови. Однако вид у него был приветливый, нрав веселый, благодаря чему они хорошо сошлись с Велерадом и стали почти неразлучны.

Арнор все так же сидел, глядя куда-то перед собой, и на лице его с закушенной губой отражалось напряженное раздумье.

* * *

– Свен! – шепнул Велерад, когда все угомонились и улеглись спать.

– Чего тебе? – Свен наполовину обернулся.

– Арни ведь правду сказал. Для хорошей «краденой свадьбы» невеста должна быть сама согласна. А если силой увозить – это бесчестье и повод для кровной вражды. Олав и правда будет не рад, если мы поссорим его со здешними. Да и она… – Велерад помедлил и вздохнул. – Она хорошая девушка. Приветливая. Нехорошо будет ее принуждать. Тут и до беды недалеко. Помнишь, Рознегов парень с Купалий силой Вторакову девку умыкнул, и вон что вышло!

Свен вздохнул, переворачиваясь на спину. Он и сам понимал, что насильственное похищение к добру не приведет, но не мог смириться с поражением.

– Я понимаю, с Витяшей у тебя ловко получилось, – снова зашептал Велерад, – но она ведь была совсем чужого племени…

Свен опять вздохнул. Он не спрашивал согласия Вито – ни когда увозил ее с берегов Травы, ни когда готовил свадьбу. Но с ободритами у русов Хольмгарда никаких договоров и союзов нет, дочь Драговита он захватил как военную добычу. А с мере все иначе. Их, русов, приняли как гостей и призывали на них благословение семидесяти семи богов. Нанести им такое оскорбление – это будет бесчестно. И тогда он, может быть, больше никогда не увидит Арнэйд…

– Но я бы все же спросил ее согласия, – добавил Велерад. – Она… Я видел – мы ей нравимся.

«Ты ей нравишься», – мысленно ответил Свен, слышавший по голосу, что брат произносит эти слова, улыбаясь в полутьме.

Ведь Илетай передала им совет просить нового гадания! На вражду это не похоже. А скорее похоже, что она желает им успеха. Но как это выяснить?

– Не делай пока ничего, – попросил Велерад, видя, что брат прислушивается. – Еще есть несколько дней – может, мы и сумеем с ней словом перемолвиться.

Не ответив, Свен лег на другой бок и закрыл глаза.

Назавтра русы собирались в очередной объезд – во владения тукыма Пира-ерге. Одевшись раньше всех, Велерад вышел пройтись перед воротами, посмотреть, глубок ли снег, и в утренних сумерках ему бросилась в глаза знакомая щуплая, шустрая, как мышь, фигурка, спешащая мимо. Он свистнул, и Алдыви обернулась.

– Альвинн! – окликнул он, не вспомнив ее меренское имя.

– Поро! – от неожиданности она приветствовала его по-меренски, но потом поправилась: – Хейль ду!

– Поро! – улыбнувшись, повторил Велерад: он уловил в этом слове сходство с именем главного меренского бога, а значит, оно не может быть плохим. – Куда несешься? В Тойсаровы закрома?

– Да уж мы знаем такие щели и дыры, куда важные и отважные воины никогда в жизни не проникнут! – Девчонка хитро прищурилась.

– Это-то нам и нужно! – Велерад приблизился к ней.

Она осталась на месте, так что теперь их разделяла пара шагов. У Велерада было чувство, что она, как пугливый лесной зверь, умчится, если он сделает резкое движение.

– Послушай! – понизив голос, он мягко сделал еще шаг, и теперь они стояли рядом у высокого тына Русского двора. – Ты часто бываешь у Кастан, ты ведь дружна с ее дочерью?

– С какой? – Девчонка выпучила глаза. – У нее есть дочь Илчиви, есть дочь Илика…

– Илетай. Старшая дочь, которая на выданье.

– Да уж конечно, знаю, – Алдыви скосила глаза. – Она учит меня разным полезным вещам.

– А ты переносишь от нее разные послания… да?

– Что она скажет, я то и сделаю. Потому что умнее и красивее ее только сама небесная дева Пиамбар!

– Это ты так думаешь? – Велераду было приятно услышать эту хвалу, совпадавшую с его собственным мнением об Илетай.

– Это все так думают! Дочери Лебедя славятся в Мерямаа, но Илетай превзошла прочих! Ее любят боги, и говорят, что ее муж станет новым князем после Тойсара. Поэтому все знатные мужи теперь сватают ее за сыновей – и Мантур, и Умай, и Кудык, и даже старуха Еласа, хотя сохрани меня Юмалан-Ава от такой свекрови! Да только для нее трудно сыскать достойного!

– Согласен! – Велерад выставил ладони перед грудью, будто сдаваясь. – А можешь ты перенести к ней на небо кое-что от меня?

– Что же? – Алдыви склонила голову и подбоченилась.

– Узнай у нее – хотела бы она выйти за руса? Мы успели спросить отца и мать, но не сумели задать вопрос самой девушке. А у нас, у русов, невесту всегда спрашивают, и без ее согласия свадьба не может сладиться. Если ты сделаешь это и принесешь мне ответ, – добавил он, видя, что Алдыви медлит, – я подарю тебе премиленькое шильце с рукоятью из рыбьего зуба.

– А что вам за дело – хочет ли Илетай за вашего парня? Здесь всем правит ава Кастан – пока она не захочет, желания остальных не стоят кучки мышиного… мышиной шкурки!

Велерад фыркнул от смеха, поняв, что она поначалу хотела сказать.

– Жить с мужем придется не аве Кастан – она уже выбрала себе достойного старика! Девушка тоже имеет право сделать выбор – ведь это ее судьба на всю жизнь. Илетай достойна всего самого лучшего. Если она выберет нашего жениха, то… – Велерад значительно помолчал. – Мы знаем, что такое «краденая свадьба», и у нас достаточно смелых парней, чтобы не бояться погони.

Алдыви молчала, перекатывая голову от плеча к плечу, будто в мучительных раздумьях. Велерад ждал ее ответа, и сердце билось от волнения, будто не для кого-то другого он пытался его добыть, а для себя. Выросший в Хольмгарде и знающий в свои шестнадцать лет, как делаются дела, он развязал огнивицу на поясе и вынул половинку разрубленного шеляга. Подбросил на ладони, поймал, следя, как глаза девчонки провожают в воздухе кусочек сарацинского серебра. Плата за одно переданное послание была бы слишком велика, но намек она уловила.

– А… а рукоять у шильца резная? – спросила Алдыви, снова взглянув в лицо Велераду.

– Еще какая! Самый лучший готландский узор «змеиная спинка», который могут вырезать руки смертного! – Велерад выразительно показал собственные руки.

– Ну, тогда… – Алдыви еще раз осмотрела снег перед собой, потом подняла на него глаза. – Тогда я сейчас передам твоему брату одно послание. Самое важное.

Алдыви придвинулась к Велераду вплотную, будто собиралась его обнять, и он слегка вздрогнул. А она потянулась к самому его уху и зашептала:

– Пусть он не принимает пищи и питья из рук женщины, если будут давать ему одному. Пусть ест только с общего блюда и пьет только из общего ковша, иначе душа его попадет в плен, а воля будет скована железными цепями.

Едва закончив, Алдыви метнулась в сторону и пропала у Тойсаровых ворот. Не попрощалась даже. Велерад, с изумлением на лице, смотрел ей вслед. Да не померещилось ли ему? Уверенный, твердый голос, казалось, не мог принадлежать девчонке-служанке, похожей на ушастую мышь; ее устами будто говорил кто-то другой.

Но сказала она нечто очень важное. Велерад колебался, верить ли ей, но если верить, то требуется двойная осторожность: опасность от еды и питья означала, что кто-то хочет навести на них порчу. «Скажи своему брату…» Так порча предназначена Свенельду? Но почему? Чем тот не угодил хозяевам?

А ведь Алдыви уже однажды принесла им совет – требовать нового гадания насчет сарацинского похода. Да кто же она такая? Уже наслушавшись о помощниках-вестниках здешних богов, Велерад начинал и в дочери Хравна видеть такую посланницу, приносящую им волю и советы с небес. Но от кого? Не иначе, от той девушки, что пасла небесных коров, а потом исчезла, оставив лишь платочек на березе.

* * *

Прощальный пир для сборщиков дани устраивался почти так же пышно, как первый, но гостей было поменьше: мерен уже вызнали новости и купили нужные товары, поэтому большинство кугыжей спокойно остались дома. Пришли те, кто жил неподалеку и хорошо относился к русам, считая полезным дружить с ними. Конечно, Тойсар явился со всем своим родом, кроме дочерей. Снова он и Кастан возносили молитвы, зажегши большую свечу, прикрепленную к бочонку с пивом, и клали в очаг угощения для богов.

– Поро кугу Юмо! Доброму великому богу кладем мы этот круглый непочатый хлеб! Доброму великому богу зажигаем мы большую серебряную свечу! Просим мы доброго великого бога, чтобы послал нам здоровья, прибыли роду мере, прибыли скота, прибыли хлеба, всему роду мере согласия и здоровья, чтобы, услышавши наши мольбы, нами просимые блага дал нам бог!

Потом Тойсар и Кастан обходили гостей, каждому вручая лепешку, от которой полагалось откусить один раз, и ковш пива, который полагалось выпить до дна и перевернуть. Помня предостережение, переданное через Велерада, Свен внимательно следил, не предложат ли ему какую-то особую лепешку, но Тойсар взял угощение для него с общего блюда, которое держала возле него одна из пожилых женщин, а Кастан подала ему тот же ковш, что и всем, наливая черпаком из того же освященного ленгежа.

Угроза порчи Свенельда не удивила.

– Старуха знает, что я опасен ей, – сказал он брату в то же утро, когда, едва выехав из Арки-варежа, Велерад рассказал ему о быстролетной, но важной встрече с Алдыви. – Это я склоняю здешних отроков идти с нами на сарацин и я хочу женить Арни больше, чем, похоже, он сам! – Свен хмыкнул. – Понятное дело, если старуха хочет испортить меня и сделать беспомощным, как младенца.

– Но она сможет! – воскликнул встревоженный Велерад. – Такая сможет! По ее змеиным глазам видно – у нее есть сила! Даже странно, что у такой вредной бабки родилась такая красивая и во всем приятная дочь!

Свен помолчал.

– Да и дочь у нее… непроста! – сказал он чуть погодя. – Мать учит ее не только лепешки печь и даже не только эти бронзовые звеняшки отливать. Арнэйд… помнишь Арнэйд? – говоря это, он невольно задержал взгляд на дальней черте леса впереди, чтобы не взглянуть на брата и чтобы тот не увидел его глаз.

Обратный путь дружины проходил через местность под названием Сурдалар – Южные Долины – и не предполагал возвращения в Силверволл, оставшийся севернее от озера Неро и Арки-варежа. Понимая, что больше не увидит Арнэйд, Свен испытывал смутное сожаление, какого не знал в прежние годы. Когда они уезжали из Силверволла, она всего лишь кивнула ему из-за спины Ошалче и отвела глаза. А будущей зимой он, скорее всего, будет на Хазарском море, и к следующей после нее вернется ли? Да и вернется ли вообще? Но если не вернется, осаживал он сам себя, то в Валгалле найдет дев получше Арнэйд. Однако смутное сожаление не уходило.

– Она мне говорила как-то… – продолжал Свен, вспоминая полутемные сени, невольно округлившиеся, будто в ожидании поцелуя, губы Арнэйд и ее зовущие глаза, – что опасно брать в жены меренскую девку. Уж больно хитрые жены из них выходят. Я так понял, они владеют чарами, чтобы подчинять всех мужчин в семье – мужей, сыновей… Арни, вон, еще не стал старухиным зятем, а уже так рассуждает, будто она ему в ухо шепчет, а он повторяет.

– Арнэйд знает, что это за чары? Их передают через хлеб и питье, да?

– Может, и так. Но ты сильно-то не трусь, – Свен глянул на брата, насмешливо прищурившись. – Мы тоже не в дровах найдены. Материн поясок не потерял?

– Нет, конечно, – Велерад положил руку на пояс, где под одеждой таился сотканный матерью обережный тонкий поясок.

– Если почуешь что неладное, делай вот так, – Свен положил руку на грудь, где висела витая железная гривна с пятью железными же молоточками, – и повторяй: «Именем Тора, я сам по себе». Это отгонит все чужие чары.

Его спокойный голос и уверенный вид утишили тревогу, и Велерад снова повеселел. Не все в Мерямаа были рады русам, многие давали дань неохотно, бросали злые взгляды, ворчали, что без них жилось гораздо лучше, но до открытой вражды не доходило. Со сборщиками каждый раз ездили Даг, как глава меренских русов, и Тумай, младший брат Тойсара, чтобы всем было ясно: дань берется по соглашению со всеми старшими в русских и меренских родах. Сбор в этот раз прошел без столкновений, но злоба в глазах Кастан тревожила Велерада, даже когда он ее не видел. Даже в мирном, гостеприимном Арки-вареже он не чувствовал, что они с товарищами в безопасности: казалось, где-то рядом бродит невидимая волчица, когда угодно способная ухватить острыми зубами. Он знал, кто послал эту волчицу. Если бы не сила Тора, врага троллей, и не мощь материнских защитных чар, как знать, не сгинули бы они здесь, раз уж им не посчастливилось вызвать неприязнь здешней владычицы душ?

Однако и удаче легче заботиться о том, кто старается оставить для беды поменьше лазеек. На прощальном пиру Велерад беспокоился: если Кастан подаст Свену лепешку или пивной ковш у всех на глазах, он не сможет отказаться, ему придется отправить предложенное в рот, иначе это будет оскорбление дому и роду. Но ведь и Кастан, успокоил он сам себя, не посмеет предложить гостю испорченное угощение, когда призвала на него благословение семидесяти семи богов; и уж наверное, само это благословение, «серебряная свеча» у ленгежа, откуда черпают пиво для обрядового угощения, уничтожит злое заклятье. Нельзя одну и ту же лепешку сделать и благословенной, и проклятой. Следить надо за тем, что предложат как бы невзначай…

На глаза ему попалась Алдыви – принаряженная ради пира в кафтанчик из белой тонкой шерсти, с новым косником, звенящим литыми подвесками-лапками. Она тащила деревянное корытце с ржаными тыртышами, начиненными моченой брусникой. Велерад попытался поймать ее взгляд, надеясь на новые важные послания, но Алдыви лишь скользнула по нему равнодушным взглядом, будто вовсе не знала, кто такой этот румяный русоволосый парень в зеленом кафтане. На его вопрос «к Пиамбар» она пока не передала ответа; надеясь на этот ответ, Велерад постоянно носил на поясе то обещанное ей шильце в кожаном чехольчике и день ото дня все больше изнывал от нетерпения.

…Снаружи вновь мела метель. Две тонкие фигурки выскользнули из ворот Тойсара и, укрываясь за пеленой летящего снега, пробежали мимо Русского двора к окраине, где у земляного вала стоял Хравнов двор. Сам кузнец в это время сидел на пиру среди почетных гостей, но некому было задаться вопросом, что у него понадобилось ночным посетителям: приглашенные на пир были в гриднице, прочие – у своих очагов, и увидеть их было некому…

…Обернувшись, Велерад вдруг увидел перед собой Алдыви: держа красивый хазарский кувшин с росписью, она собиралась подлить ему пива.

– Скажи своему брату, – шепнула она, когда Велерад наклонился через стол, протягивая ей чашу, – чтобы он тихонько вышел наружу, будто ему надо…

От нее слегка веяло прохладным и влажным запахом снега, на волосах у висков виднелось несколько капель талой воды.

– Зачем?

– Я шильце где-то обронила, с резной рукояткой рыбьего зуба, – сказала она вместо ответа. – Ты не находил его, добрый человек?

Едва соображая, что все это значит, Велерад снял с пояса шило и положил на стол. Девчонка мгновенно смела его, сунула за пазуху и тут же отошла, не успел Велерад даже придумать еще какой-нибудь вопрос, не то что задать.

– Хравнова мышь сказала, что тебе надо выйти наружу, – шепнул он Свену.

Торжественная часть пира уже закончилась, теперь каждый говорил о чем хотел.

– Зачем?

– Не сказала. Но она взяла подарок…

Свен помолчал; мелькнула мысль, что его могут заманивать на беду… но едва ли одна и та же девчонка стала бы сперва предупреждать его о беде, а потом ей способствовать. Но кто ее знает? Он почти доверял Алдыви – она ведь была родной дочерью Хравна, который, конечно, заслуживал доверия, – но она же была служанкой Кастан и не могла отказаться от поручений строгой хозяйки.

Но, несмотря на эти колебания, отвергнуть призыв Свену и в голову не пришло. Едва ли его ждут снаружи два медведя с дубинами – они на мирной, дружественной земле, и во владениях Тойсара русы приняты как гости, с соблюдением всех обрядов.

Пошарив за спиной у стены, он нашел свой кожух и, держа его в руке, пробрался к двери. Во время пира многие выходят по нужде, это не должно было привлечь ничьего внимания.

За дверью мело, поэтому еще двое справляли нужду прямо у стены в снег, чтобы не ходить далеко. Для отвода глаз Свен тоже сделал это дело и дождался, пока те двое ушли. Обернулся, расправив пояс, и тут же увидел Алдыви.

– Иди за мной! – бросила она и устремилась прочь со двора.

Шапку или худ Свен не взял, снег бил в лицо. Запахнув кожух и прикрывая глаза рукой, он пошел за девчонкой. Надо думать, идти недалеко, иначе могла бы предупредить, чтобы он оделся как следует.

Выйдя за ворота, девчонка провела его вдоль тына Русского двора и дальше, к самому валу. Увидев впереди ворота Хравна – он несколько раз заходил к нему в кузницу по разным делам, – Свен понял, куда они направляются. Дальше были только ворота из русской части Арки-варежа наружу. Но зачем ему сюда, если сам Хравн сидит на пиру и Свен его только что там видел?

Ворота были не заперты. Девчонка потянула створку, кивком велела Свену зайти, проскользнула сама и наложила засов. На дворе мело потише, но снег густо засыпал землю. От ворот к дому тянулось несколько цепочек мелких следочков – не мужских, не Хравна, видно, сама ушастая мышь здесь сновала. Слева осталась кузница, сейчас тихая и пустая, справа стоял дом – меренского вида изба на каменных столбах по углам, с высокой, как шалаш, крышей из жердей, с пристроенными углом сенями.

В сенях девчонка остановилась и отряхнула с себя снег.

– Кто здесь есть? – спросил Свен, вытирая лицо.

– Иди в перт[53], – вместо ответа Алдыви потянула дверь самой избы.

– Чего? – не понял Свен: это прозвучало похоже на ругательство.

– Сейчас все поймешь! Иди, ну!

Настороженно оглядываясь, Свен вошел; Алдыви скользнула вслед за ним и заперла дверь. Подняв голову, он сразу увидел некую фигуру у стола, озаренную светом единственного глиняного светильника. Бросилась в глаза крупная, блестящая бронзовая застежка на груди, на мешковатом кафтане белой шерсти, не способном, однако, скрыть стройность девичьего стана. Точно такую же застежку ему принесли несколько дней назад с поклоном от Кастан. Очелье с подвесками, знакомое личико с нежными чертами, блестящие при огне чуть раскосые лукавые глаза…

Илетай! От неожиданности Свен вздрогнул и застыл у двери. Он не мог угадать, что его здесь ждет, но об Илетай не думал: казалось, эту девушку родители держат в прочно запертом ларе и не позволят никому из русов к ней приблизиться на перестрел. Тем более наедине!

На столе лежала шапочка куньего меха, крытая узорным шелком – у русов такие носят только конунги. Поверх белого кафтана Илетай была одета в рысий кожух, распахнутый в теплом доме, и пятнистый блестящий мех придавал ей в полутьме вид миловидного оборотня, девушки-рыси, что заглянула в человеческий мир… для чего?

– Поро! – сказала Илетай, глянув на него, и опустила глаза. Видно, ее эта встреча тоже смущала.

– Поро, ши удор! – ответил Свен.

Он слышал, как Велерад здоровается с мерен, – тот быстрее старшего брата стал запоминать здешнюю речь.

Услышав из уст чужака слова родного языка – а он к тому же поименовал ее «серебряной девой», – Илетай взглянула на Свена и улыбнулась. От ее улыбки, от лукавого приветливого взгляда сердце дрогнуло сладко и тревожно. В пустом чужом доме, при слабом свете эта девушка казалась еще более таинственной и обольстительной, и Свен поневоле растерялся – чего не случилось бы, вздумай на него вдруг наброситься два медведя с дубинами.

Илетай заговорила.

– Не удивляйся, что вам привелось встретиться здесь, – начала переводить Алдыви, – только здесь вас никто не увидит, пока мой отец на пиру, да и Тойсар с Кастан тоже там, и никто не заметит, что их дочь ушла из дома.

– Чего она хочет? – спросил Свен, не сводя глаз с самой Илетай.

– Твой брат передал ей вопрос… через меня. Он сказал, вы, когда ее сватали, спросили отца и мать, но не сумели спросить саму девушку, а это важно. Это так?

– Ну, само собой.

– Она хочет дать тебе ответ. Она согласна взять в мужья руса, но это должен быть твой брат Велкей.

– Что?

Свен понял, что этим странным именем назвали Велерада, но не сообразил, к чему все идет. Велько затеял тайные переговоры с этими двумя девками, но ведь речь шла про Арнора…

– Твой младший брат должен жениться, – внятно повторила Алдыви. – Вель… Вальдрад.

Владея только меренским и северным языками, Алдыви не запомнила славянского имени Велерада и называла его так же, как русы, находящиеся в том же положении.

– Велько? Он сам… ей это предложил? – Свен нахмурился.

Никак он не ожидал, чтобы его прямодушный младший брат решился на такое дело, даже не посоветовавшись с ним!

– Нет, такова воля Илетай, – невозмутимо ответила Алдыви. – Он сам еще ничего не знает.

– Так она желает… выйти за моего брата?

– Да, если ты, его старший брат, даешь свое согласие и берешься устроить это дело.

Полностью осознав, что ему предлагают – к тому же он не привык вести деловые разговоры с девицами, – Свен переменился в лице. Такой оборот не приходил ему в голову, Велько казался ему слишком молодым, его женитьбу в семье считали делом далекого будущего, может, лет через пять… Но он вспомнил, как тот переглядывался с Илетай, когда она показывала им восковое плетение… вспомнил мечтательное лицо брата, когда он говорил о ней… Для Дага взять в семью Тойсарову дочь было бы выгодно, но и для семьи Альмунда тоже недурно – она ведь самого знатного рода в земле Меренской, а им всю жизнь ездить сюда за данью!

Илетай должна выйти за руса, чтобы ее отцу не вздумалось возмущаться против Олава. И чем знатнее будет этот рус, тем крепче связь. Ну а кто знатнее в Хольмгарде, чем род Альмунда? Только сам Олав, а тот уже женат.

– Ты тоже хороший жених, но стар для меня, – с мягкой улыбкой добавила Илетай, возможно, истолковав его замешательство как зависть. – И к тому же у тебя есть жена.

Свен на миг опустил глаза: слава асам, она не знает, что у него за жена! Среди мерен Вито дожидалась бы свадьбы еще лет десять!

А он сам, видите ли, стар! Свен чуть не расхохотался, но сдержался, боясь задеть Илетай. У них же принято, чтобы парней женить рано, а невест подбирать постарше на несколько лет. Велько женится, как истинный мере!

– Если я выйду за Велкея, то мой отец не откажется от союза с вами, а наши парни пойдут с вами в поход, – продолжала Илетай, – потому что убедятся, что боги на вашей стороне. Но ты должен доказать, что боги на вашей стороне – едва ли мне дадут легко уйти, вам придется отстоять свое право меня увезти…

– Это мы запросто! – Свен махнул рукой.

– И еще ты должен дать мне одно обещание.

– Какое? Я обещаю тебе свадебные дары, – сказал Свен, подразумевая, что обеспечит ей положение законной жены брата.

– Ты должен обещать, что Велкей не пойдет на сарацин и останется со мной дома.

Свен задумался ненадолго. В семье подразумевалось, что он сам пойдет в задуманный поход и Годо тоже – тот не пережил бы, если бы после успеха Свена в Велетском море ему не дали бы случая его догнать. Но нечего и думать, чтобы Альмунд с Радонегой отпустили на Хазарское море всех троих сыновей. Одному непременно придется остаться дома, и скорее мать укажет на того, кто будет женат. Свен опасался в душе, что выбор падет на него. Оставляя дома Велько, он обеспечивал верную возможность пойти в поход самому себе…

– На это я согласен! – по привычке он протянул Илетай руку, но опомнился и взял ее назад. – Клянусь! – Он вынул из ножен ударный нож, приложил ко лбу и глазам, потом поцеловал клинок. – Но как мы все устроим? Ведь твои старики…

– Это будет «краденая свадьба». Вы заберете меня на обратном пути, когда будете возвращаться из Суздалара…

– Мы не вернемся сюда. От Сурдалара мы выходим на Меренскую реку и идем по ней сразу на север, потом на запад… От этих мест пройдем… даже не знаю, перехода, верно, за три или больше. А если заберем тебя прямо сейчас, то твои старики сразу поймут… – рассуждая вслух, Свен уже обращался больше к самому себе, чем к Илетай. – Будет погоня, драка, а мы еще не всю дань собрали… Если бы как-то, когда уже совсем домой…

– Мы можем сделать вот как, – заговорила Илетай, и Свен, не ждавший от нее советов, удивленно поднял голову. – Поезжайте в Суздалар, как у вас водится. Сколько времени вы там пробудете, пока не вернетесь на Валгу?

– Что?

– «Меренская река» ваша по уму называется Валга, – от себя просветила его Алдыви. – «Светлая река» по-меренски.

– Сколько пробудем? Как дело пойдет… Дней десять – самое меньшее, а то и с полмесяца. Но не больше. Пора домой, а не то санный путь порушится, реки вскроются, не доедем.

– На Валге у вас есть свои дома?

– Погосты? Есть.

– В тех местах… – Илетай задумалась, стараясь вообразить просторы заснеженных рек и лесов. – Между тем местом, где вы выходите на Валгу из Суздалара, и тем, где поворачиваете на запад?

– Там… – Свен тоже задумался, вспоминая, – погостов пять еще есть.

– Я могу уйти из дома проверять ловушки. Вас уже давно не будет в Арки-вареже, меня отпустят одну. И вы встретите меня…

– В лесу? – Свен хмурился, пытаясь из обрывочных мыслей составить стройный и, главное, рабочий замысел.

– У нас есть избушка в наших угодьях, ее выстроил мой прадед, Елман, ее называют Елманова изба. Я буду ждать там… а вы заберете меня оттуда, когда вернетесь из Суздалара и выйдете на Валгу.

– Но как мы ее найдем? – Свен мысленно пытался связать свой обратный путь с дружиной на север с избой невесть где, затерянной в Тойсаровых охотничьих угодьях.

– Я вам растолкую.

Но сколько Илетай ни пыталась, при помощи Алдыви, описать Свену путь до избушки, он, слишком плохо знакомый с этим краем, ничего не понял.

– Да и потом… Нам ведь придется от этой вашей Валги добраться до избы, а она под самым Арки-варежем. Я не знаю, сколько там переходов на восток идти… не меньше трех, а то и все пять… и дороги не знаю, хоть режь, мы не ходим здесь…

Свен в досаде прикусил губу. Невеста была согласна на побег, как и хотел Велерад, но придумать, как этим воспользоваться, никак не получалось.

Некоторое время они сидели в тишине.

– Один способ я вижу, – наконец сказал Свен. – Я сам… Альвинн, – он кивнул на Алдыви, – меня в вашу избу проводит прямо завтра, как наши будут уезжать. Что будто бы я с дружиной ушел, а на деле останусь тут. И буду ждать в вашей избе. Скажем, дней десять. А ты туда придешь сама, и мы пустимся на запад, к Валге. И выйдем дружине навстречу. Там, в погостах, встретимся. Мы их обождем или они нас, как сложится. Я дороги отсюда на запад до Валги не знаю, но успею выспросить… у Фьялара хотя бы. Он тут всю жизнь живет, должен леса знать.

Илетай призадумалась. Замысел выглядел ненадежным и опасным. Первая часть – пока они со Свеном не покинут избушку прадеда – не представляла сложностей, но все дальнейшее терялось в белом зимнем мареве.

– Ты будешь один?

– Нет, возьму с собой из дренгов одного-двоих. Но не Велько. Здесь нужны люди крепкие и опытные.

Девушка кивнула, прикусив губу в раздумьях. Единственный способ побега, предложенный Свеном, был довольно безумен – он сулил некую надежду на успех, но так же мог привести их обоих и к гибели. Лесные ёлсы шутить не любят.

Илетай представила этот многодневный бег через заснеженные леса и реки. Захватывало дух, как будто предстояло идти по небу… Ей вспомнилось лицо Велкея – сто́ит ли этот парень того, чтобы из-за него дней пять бежать на лыжах, мерзнуть, ночевать в лесу, где можно попасть в зубы волкам? Но внутри прошла теплая волна, и все трудности показались мелочью по сравнению со счастьем видеть его, быть с ним. Заполучить его себе уже навсегда, до конца жизни. Казалось, любую пропасть она легко перескочит, если на другом краю будет ждать он.

Ведь и Пиамбар, бежав с Кугыраком, подвергалась опасности. Зато теперь о ней рассказывают предания.

– Можно не ходить, – вполголоса сказала Алдыви, по лицу угадывая ее колебания. – Сидеть дома. Выйти за Ошая, как хочет ава Кастан.

– А ты не боишься? – Илетай глянула на Свена и улыбнулась.

– Я? – Он удивился, как будто его спросили о чем-то совсем несуразном. – Я думаю, как бы не сгинуть с тобой вместе.

– И я не боюсь. По безопасной дороге в предания не войти!

Свен хмыкнул:

– У нас тоже так говорят: удача делом пробуждается.

И впервые подумал, что эта девушка, пожалуй, не случайно положила глаз на Велерада – она приживется в их семье.

* * *

Вскоре все трое, загасив огонь, покинули Хравнову избу. Илетай с Алдыви, закутавшись в большие платки толстой шерсти, побежали к Тойсарову двору, а Свен вернулся на пир. По пути он поматывал головой, ухмыляясь про себя слаженному делу. Велько-то каков! Вспоминая дни в Арки-вареже, Свен не мог припомнить другого случая для брата увидеться с Илетай, кроме того, когда она показывала им восковое плетение. Едва ли прямодушный Велько исхитрялся видеться с ней так, что не знали ни ее родичи, ни его. Значит, в ту единственную встречу все и решилось. Не сказать чтобы Свен удивился – свой род он ценил очень высоко и не видел ничего необычного в том, что даже девушка из далекой Мерямаа хочет стать женой его брата. Он лишь не совсем верно понимал, почему она делает этот выбор…

Это будет случай, достойный песни! И Арнэйд, когда узнает… а она уж точно узнает, ведь Свен собирается отбить невесту у ее родного брата… Кем она еще сочтет его, что увидит в его подвиге – доблесть или подлость? Но перед Арнором совесть Свена не мучила. Потомок настоящих датских конунгов оказался счастливее сына «конунга бобров». И даже если бы Арни не стал вести себя так, будто воля Кастан ему дороже собственной, девушка согласилась бежать только ради Велько, а без ее согласия это будет не «краденая свадьба» – дело рискованное, но законное, – а обычная кража, позор и повод к кровавому раздору. В этом выборе сказалась родовая удача сыновей Альмунда. Если они с Илетай не сгинут в незнакомых зимних лесах и не пойдут в зубы волкам, в шестнадцать лет Велько получит жену – такую красивую, знатную… и хитрую. Еще не став женой, Илетай уже решила судьбу жениха – он не пойдет на сарацин, упустит, быть может, наилучший в своей жизни случай повидать дальние страны, отличиться и взять богатую добычу. Ясное дело: раз уж она выбрала Велерада, то не захочет лишиться мужа на год или два сразу после свадьбы и в одиночестве дожидаться его среди чужих людей.

Но и Велько в накладе не останется. С такой женой сидеть дома повеселее, чем с малявкой Вито! Про нее уж Годо не скажет, что-де с такой женой только «в криночки» играть! От такой и сам Годо не отказался бы! На стену полезет от досады, когда увидит, что эта меренская лебедь досталась самому младшему из братьев!

Представив это, Свен едва не засмеялся в голос и с трудом сделал невозмутимое лицо, когда пробирался на свое место за столом.

– Ну что там? – нетерпеливо шепнул Велерад.

Свен глянул ему в глаза: брату явно и в голову не приходило, что за время недолгой отлучки Свена с пира его, Велько, судьба круто переменилась.

– Потом расскажу! – Свен улыбнулся.

– А тебе тут угощение передали! – Велерад многозначительно кивнул на тыртыш – нечто вроде чашечки из ржаного теста, с запеченной смесью творога и моченой брусники. Ладожские чудины такие тоже пекли, и Радонега, смеясь, называла их «брусника в поршнях».

Свен глянул на Кастан. Она улыбнулась ему. Он преувеличенно широко улыбнулся в ответ – дескать, очень рад! – и сунул подношение за пазуху.

Пир продолжался, женщины разносили пиво и пуре, но Свен, уже захваченный своими мыслями, оглядывался, выискивая Фьялара. Он без колебаний согласился увезти Илетай, но чем дальше обдумывал, как это устроить, тем лучше понимал, в какую безумную затею ввязался. Несколько дней пути – зимой, через леса, по незнакомому краю, с девушкой на руках и погоней позади. Дело выйдет, пожалуй, даже более опасное, чем тот поход на Велетское море, откуда он привез Вито.

Но и в этом он не видел повода передумать или хотя бы пожалеть. Напротив – мысль об опасности возбуждала его не менее, чем обещанная награда. Случай был тот самый, какой их, сыновей Альмунда, с детства учили искать и ловить. Счастье, почет и удача никогда не приходят к тому, кто сидит дома, как девушка, ждущая женихов. Удача находит того, кто бросает ей вызов и сам идет навстречу испытаниям, снова и снова, чтобы, напрягая все силы души и тела, вырвать свое право на победу. Удачу нельзя завоевать один раз и навсегда – требовательная госпожа, она желает от человека все новых и новых подвигов, и только тогда остается ему верна.

Сейчас, когда на уме у всех был летний поход на Хазарское море, удача требовалась вдвойне. Случай увеличить ее послали сами боги, подумал Свен и приподнял чашу, мысленно благодаря Одина и норн.

Боги дали ему случай. Остальное зависело от него самого.

Глава 7

Назавтра после прощального пира дружина покинула Арки-вареж и тронулась на юго-восток, к Южным Долинам. Еще через пять переходов лежали самые дальние пределы, до каких достигала власть конунгов Хольмгарда, после чего им предстояло другим путем, не возвращаясь более к озерам Неро и Келе, снова уйти по Меренской реке на северо-запад. Этим же утром с дружиной простились Даг и его старший сын – отсюда они возвращались домой, в Силверволл.

– Поклонитесь от меня Ошалче и Арнэйд, – с тайным вздохом сказал им Свенельд. – Передайте, что если в стране сарацин нам будет удача и мы привезем хорошую добычу, я не забуду их, когда буду делить подарки.

Мысль, что в то время Арнэйд уже может оказаться замужем за каким-нибудь кугыжем с серьгами в ушах, причиняла ему сильную досаду, и он злился на себя, что не может ее побороть.

Вигнир отпросился сопровождать людей Олава в Сурдалар и обещал вернуться домой, когда дружина, описав последнюю петлю, выйдет снова на Меренскую реку. Но Свенельд, прислушиваясь краем уха к болтовне парней, которые мысленно уже были на Хазарском море, подозревал, что один из них этой зимой домой не вернется. Ну а второй ни в какой поход не пойдет, но этого пока не знает…

Однако что-то о своей будущей судьбе Велерад невольно прозревал, поскольку по пути все выпытывал у Вигнира, как будет по-меренски то или другое. Тот с самого начала обучал его словам меренской речи, и теперь, как с удивлением обнаруживал Свенельд, младший брат знал куда больше него самого.

– Давай еще раз, – говорил Вигнир, пока они вдвоем ехали чуть позади Свенельда. – Овца?

– Шарык.

– Баран?

– Тага.

– Конь?

– Имля.

– Свинья?

– Чига.

– Медведь?

– Конда.

– Барсук?

– Мегр.

– Бобер?

– Удор.

– Ха-ха, вот и попался! – закатился от смеха Вигнир, чуть не падая с коня. – Ун-дор, токмак[54]!

– Сам токмак! – Велерад тоже смеялся над своей красноречивой ошибкой.

– Удор – девица! – Свенельд обернулся. – Даже я знаю!

– У него небось в голове одни девицы! – подхватил Дружинка. – Что такому парню какие-то бобры и бараны!

– Лучше спроси, как будет «поцелуй меня»! – поддел Гунни. – А, Виги?

– Вот сейчас приедем, скажем, к Томана-ерге, он и скажет: давайте мне ика удор[55] с каждого дома! – веселился Вигнир. – Вот у них крику-то будет!

Хирдманы смеялись, обсуждая, что хорошо бы и правда брать дань не бобрами и куницами, а красивыми девицами.

Когда Арки-вареж скрылся из виду, у дороги показались двое на лыжах: в волчьих кожухах и овчинных шапках, с коробами и луками за спиной, с топорами за поясом, с копьями в руках. Снаряженные по-походному, Фьялар и Логи ждали здесь дружину. Свен кивком указал им на двух лошадей – оседланных, но свободных, которых вел за собой в поводу. Пока те двое снимали лыжи с ног и крепили к седлам, Свен обернулся к Велераду:

– Пока прощай, братишка, десяток наш на тебе.

– Ты куда? – изумился Велерад, для которого это прощание стало полной неожиданностью.

– Мы с мужиками на лов поедем.

– На какой еще лов? Свенька, что ты задумал?

– На бурую куницу, черную лисицу и красную девицу, – усмехнулся Свен и обнял его, не сходя с седла, ободряюще похлопал по спине. – Встретимся, когда вы на Меренскую реку вернетесь. По уму она называется Валга, чтоб ты знал.

* * *

Ту ночь перед отъездом Свен почти не спал. Уже наутро дружине предстояло покинуть Арки-вареж, и времени на подготовку оставалось в обрез: заручиться помощью проводника, собрать припасы на будущую дорогу, договориться обо всем с Боргаром, перехватив хёвдинга до того, как он нахлебается пуре и заснет мертвым сном… Вся эта затея была сродни прогулке по очень тонкому льду. Даже обращаясь за помощью к Фьялару – тот уже собрался с пира домой, когда Свен вернулся с тайного свидания с Илетай, – он рисковал провалом. Что если Фьялар предпочтет не помогать русам, а выдать их Тойсару, чтобы в обмен получить назад сына и прощение долга? Но другого выхода не было – никто из хольмгардских русов не нашел бы дороги от Валги в окрестности Арки-варежа или обратно, а никому из местных, кроме Фьялара, они не могли доверять в той же мере.

– Я сам с тобой пойду, – сразу сказал ловец, едва уяснив, чего от него хочет Свен. Чтобы поговорить, им пришлось выйти из теплого дома в холодную темную клеть во дворе, где были сложены мешки. – Сам ты сгинешь, как шеляг в проруби. До Валги отсюда идти… сперва два дня по Где, почти до болота Гдовского, потом полперехода через лес, а там на Отерму. По ней вниз до Нерлеи, еще дня три, она уж впадает в Валгу. Где тебе самому их найти? В притоках одних запутаешься.

– Ётуна мать! – охнул Свен и прижал ладонь ко лбу.

– И Логи возьмем. Вдвоем в таком пути тяжело… Это переходов пять, если не шесть, да все в лесу ночевать, если следов оставлять не хотите.

– Если поможете, если дело сладится, я заплачу твой долг. Да и услуги не забуду.

Фьялар кивнул: такое обещание от Альмундова сына, имеющего и собственный вес, стоило дорого.

– Только ты уж нас не предай! – значительно добавил Свен.

Фьялар еще подумал и покачал головой.

– Вы… Пусть Черный Лис поклянется, что если мы сгинем или нас за эту девку убьют, что он моих не бросит. Жену, детей, мачеху…

– У тебя и мачеха на шее?

– А что? Отец второй раз женился, мне пятнадцать было, ей тоже близ того. Она моложе тетки Кастан. Случись с нами что, они без нас не выживут.

– А думаешь… может случиться?

– Ты не куренка умыкнуть собираешься, а любимую дочь тетки Кастан. Погоня же будет. Добро, если успеем до того с дружиной встретиться. А если они задержатся, нам втроем отвечать. Порубят нас и в снегу бросят. К весне уж волки и лисы кости растащат.

Свен молчал, жалея, что в темноте клети совсем не видит лица Фьялара.

– И все-таки пойдешь?

– Я так прикинул… Случись то, о чем эти барсуки болтают… Подбей Паксай и прочие Тойсара на Маламгу выйти и словен разорить, будет здесь война… они ведь тоже не станут разбирать, где какие русы. Мы с Логи – наполовину мере, дети мои – на три четверти, но для прочих они все равно русы. Нам тогда не жить… или уж здесь не жить, если выберемся. А дети малы, Хравни самый старший у меня, а ему тринадцать. Куда мне с ними? А им без меня и вовсе никуда. Лучше уж пусть Илетай вам достанется, так вернее выйдет мир сохранить… Ну, и Логи возьми с собой на сарацин, если все сладится. Может, правда добычу привезет, заживем как люди.

– Сам его вооружу и держать при себе буду! – пообещал Свен. – Только помоги!

Фьялар в темноте нашел его руку и пожал:

– Да будет нам свидетель Один!

Необходимость пользоваться помощью Алдыви, чтобы добраться до Елмановой избы, таким образом отпала, и это было благо: хоть у нее и не было матери, которая за ней следила бы, как Кастан за Илетай, все же и ушастой мыши было бы трудно исчезнуть на целый день так, чтобы ее не хватились ни отец, ни Кастан. А Фьялар с Логи могли отправляться на лов когда угодно, и никому не пришло бы в голову, что их очередной уход в лес как-то связан с отъездом хольмгардской дружины.

Кроме них, о задуманном знал только Боргар. Остальных пока держали в неведении – даже Велерада. Неосторожное слово могло погубить не только замыслы, но и жизни, а сохранить будущее похищение в тайне, если о нем знает сто человек, так же невозможно, как удержать в руках ветер. Пусть уж лучше отроки и купцы гадают, куда это делся Свен, оставив свой десяток на младшего брата…

* * *

Илетай вышла из дому чуть свет – рассветет к тому времени, как она доберется до леса, а хорошо знакомую дорогу к нему она легко одолела бы и в темноте. С восьми лет она часто увязывалась за отцом или старшим братом, Толмаком, когда они обходили ловушки. Теперь Толмак давно женат и живет своим домом, а с ним ходит в лес его старшая дочь – Каскалче. Илетай в последние годы отправлялась сама или брала с собой кого-то из младших.

– Далеко ты собралась? – спросила у нее Кастан. – Воротишься сегодня?

Обходя ближние угодья, Илетай или кто-то другой, кого Тойсар посылал проверять ловушки, возвращалась домой к ранним зимним сумеркам; обход дальних угодий мог занять и три дня. На этот случай Илетай с сестрами ходили только в направлении Вахтяного болотца, где стояла со времен прадеда охотничья избушка, а мужчины и парни, забираясь дальше, отваживались и на ночевку в лесу, без крыши над головой.

– Хочу дойти до Вахтяного болота – из-за метели там никто уже дней десять не был, – спокойно ответила Илетай.

– Может, послать с тобой кого-то из парней? – забеспокоилась Кастан.

– Не стоит, ави, – улыбнулся Тойсар. – У них свои тропы, да, Тайвел?

– Верно, атя, нечего им отбивать мою добычу! – улыбнулась отцу Илетай.

– Дочка умница, приданое собирает! – Тойсар похлопал ее по спине. – Нечего парням перебегать ей дорогу!

– Мне тоже скоро жениться! – с шутливой обидой воскликнул четырнадцатилетний Тайвел. – И раз уж вы решили, что мы не пойдем за сарацинским серебром, надо мне хотя бы куниц добыть побольше!

– Вот и ступай за куницами! – Кастан нахмурилась и погрозила ему полотенцем. – А то серебро пусть берут себе ёлсы!

Русы ушли из Арки-варежа восемь дней назад, и по виду Илетай никто, даже проницательная ава Кастан, не догадался бы, что она хоть раз о них вспомнила. Но ведь и сам Юмо долго-долго не догадывался, что дочь его Пиамбар, Небесная дева, не одна пасет на земных лугах свое стадо, а встречается там с Кугыраком и ему отдает тот венок из цветов, что сплетает за день.

Если Пиамбар взяла с собой свое стадо, то Илетай ушла одна, только заплечный ее короб был тяжелее обычного, но этого никто не знал, кроме нее. Тщательно завернутые в сменную сорочку, там лежали почти все ее украшения – литые подвески, косники, браслеты, перстни, бусы. Украшения любимой Тойсаровой дочери составляли немалое богатство, и никто не попрекнет ее, что она явилась в дом мужа с пустыми руками, даже если разгневанные родители и не отдадут прочее ее приданое.

По пути через ближнюю луговину на берегу Гды Илетай примечала скользящие в полутьме тени: мужчины на лыжах, парни, другие девушки – все направлялись по своим угодьям, пока не кончилась зима и не испортился мех у дорогих зверей. Ловко отталкиваясь сулицей, Илетай не уступала другим в скорости; короткий кафтан на лисьем меху не путался в ногах, порты и плотные шерстяные обмотки защищали ноги от холода. Кудай, сын Еласы, догнав Илетай по боковой тропе, знаком предложил состязание: кто скорее достигнет леса. Ловкая, легкая, Илетай мало кому из парней уступила бы и вскоре вырвалась вперед; к опушке Кудай почти обошел ее, но и она вся взмокла. Весело помахав на прощание, Кудай свернул на свою тропу, а Илетай тронулась дальше в одиночестве. Лыжный след был хорошо виден: здесь прошло уже несколько человек. Один за другим они покидали тропу, и вот наконец и ей пришло время сворачивать.

Войдя в лес, она направилась к священному месту – здесь угощали Вайыша, родового керемета, прося об удаче на охоте и защите в лесу. Жертвенником служило дупло; заглянув туда, Илетай убедилась, что прежние подношения исчезли, и положила круглый хлеб.

– Керемет Вайыш, прими этот круглый непочатый хлеб и помоги мне исполнить задуманное, – прошептала она. – А еще передай вот это Небесной деве Пиамбар, – она положила возле хлеба литую подвеску своей работы, – и попроси ее оказать мне покровительство в моем пути.

Сердце тревожно билось: что если покровитель рода не одобряет ее решения? Вдруг вздумает помешать? Илетай чутко прислушивалась к шуму ветра, но не поднимала головы, опасаясь увидеть наверху среди еловых лап сердитое лицо духа. Только бы Пиамбар ей помогла! Но все было тихо, и девушка осторожно отошла от кереметовой ели.

Все угодья вокруг Арки-варежа, между озерами Неро и Келе, были поделены между родами давным-давно, и каждый ребенок знал, где кончаются свои и начинаются чужие, не глядя на метки на стволах. В ельнике было темнее, чем на лугу, но Илетай хорошо знала дорогу. Здесь, в дуплах старых елей, гнездилась куница, охотилась на белок и птиц. Не раз Илетай примечала по пути то россыпь птичьих перьев на снегу, то клочки заячьей шерсти – следы обеда куницы или лисы, – кабаньи следы и помет. Первая ловушка располагалась всего в двух перестрелах от обиталища керемета. Она была устроена возле толстого елового ствола, невысоко над землей, и представляла собой хитрое сооружение из жердей; верхняя доска прикрывала его, чтобы ловушка не сработала от тяжести выпавшего снега. Как приманка висела заячья лапка, из позавчерашней добычи брата Тайвела; когда куница потянет за нее, ей на спину упадет тяжелый брус, ломая хребет, но оставляя неиспорченной дорогую шкурку.

Как всегда, в эти мгновения замирало сердце – есть или нет? Выполняя привычную с детства важную работу, Илетай даже забыла, ради чего вышла этим утром из дома.

Есть! Глянув сквозь еловые лапы, она увидела, что верхний брус упал, а под ним прижата бурая длинная тушка с ушастой головой. Вытащив куницу, она разгладила мех, убрала добычу в короб и снова наладила ловушку, все с той же заячьей лапкой – на холоде приманку можно было использовать несколько раз. Для Талая, ушедшего на лов в другую сторону, младшие сестры наловили в овине мышей.

У каждой куницы свои охотничьи угодья, другая туда же не зайдет, пока жива хозяйка. Чтобы проверить двенадцать ловушек, Илетай пришлось пройти порядочное расстояние, но только три в этот раз оказались с добычей. Уложив последнюю тушку в короб, Илетай присела на поваленный ствол и вынула из короба ломоть хлеба с кусочком сала, завернутым в ветошку. Поела, роняя крошки на снег для птиц, убрала ветошку в короб. Можно было продолжать путь, но Илетай медлила, не вставая с места. Шли последние мгновения ее обычной жизни, той, к которой она привыкала почти двадцать лет. Уж очень долгий путь перед ней лежал, и она сидела, набираясь решимости, пока не начала зябнуть.

Нечего медлить – она все решила. В памяти всплыло румяное лицо Велкея, его весело блестящие глаза цвета желудя, черные брови, а главное – то чувство воодушевления, что охватило ее, когда он появился. Как он смотрел на нее тогда, стоя на коленях возле ее скамеечки, – с восхищением и невольной затаенной мольбой, от которой подрагивали концы бровей. Никто из своих, давно знакомых парней не вызывал в ней такого, и прежде Илетай жила спокойно, как Пиамбар на небе, где было некого любить. Однако пришел ее день, и все переменилось.

Поднявшись, Илетай снова привязала лыжи, взяла сулицу и, отталкиваясь ею, устремилась по замерзшему руслу Гды прочь от дома, на запад.

На лыжах, подбитых мехом с задних ног косули, Илетай скользила по ноздреватому снегу. Не такой была та березовая роща, где Пиамбар пасла свое небесное стадо. Было там много зеленой травы и ярких цветов, из них плела Пиамбар венок и надевала на рога любимой коровы. До того дня, как пошла к роднику с серебряной водой и увидела там избушку… Вместо цветов вокруг Илетай была лишь палая хвоя, мелкие обломанные веточки, чешуйки от еловых шишек – клест кормился семенами – да иногда птичьи перья. Но в мыслях Илетай видела, как за ней нескончаемой чередой идет волшебное стадо – коровы с серебряными рогами, козы с серебряными копытцами. И все ближе избушка, где ждет ее молодой парень, такой красивый, что равного ему нет и на небе…

Смеркалось, когда Илетай наконец достигла знакомой избушки. Чужой человек не приметил бы ее, не зная, где искать, особенно зимой. Только высокая, шалашом, жердевая крыша торчала над снеговым покровом, да и та была в снегу, и все вместе напоминало скорее берлогу, чем человеческое обиталище.

Сердце замерло – что если здесь никого нет? Что если русы передумали… или не сумели добраться… Но нет – все эти дни, со времени ухода дружины, она не видела в Арки-вареже ни Фьялара, ни его брата Логи, а значит, они ушли в лес вместе с Севендеем и не возвращались. Но что если их застиг здесь кто-то из родичей Тойсара – ведь Елманову избу знали все в роду Вайыш? Севендей и Фьялар могли бы сказать, что зашли переждать ночь – в этом нет ничего дурного. Но ведь все мерен знают, что Фьялару нечего делать в Тойсаровых угодьях, а Севендей и вовсе должен быть сейчас за несколько переходов на юг…

Полянка перед входом была истоптана, вокруг чурбака валялись щепки и куски коры. Из оконца тянулся дым – внутри горит огонь в очаге. В глаза бросилось нечто совсем неожиданное: у стены избы был устроен навес из жердей и еловых лап, а под ним стояли три лошади – две гнедых и одна светло-серая, без седел, но покрытые попонами. Они жевали наваленные перед ними сосновые ветки, в снегу виднелся мерзлый навоз. Между навесом и стеной деревьев чернело широкое кострище – каждую ночь здесь жгли большой огонь, чтобы держать волков в отдалении. А волки, как видно, приходили – хвоя на соснах над кострищем была опалена, показывая высоту былого огня.

Ой! У стены на растяжке висела свежая волчья шкура. Видно, неосторожный лесной охотник был подстрелен другим охотником – двуногим.

Но лошади! Севендей привел лошадей! Об этом они не договаривались – мысль взять лошадей пришла Свену в голову уже после того, как они с Илетай расстались. Вид их и удивил Илетай, и подбодрил: богаты и могущественны те, кому она доверила свою судьбу!

Илетай остановилась в двух шагах перед дверью и, поглядывая на лошадей – несомненный знак присутствия в избушке необычных гостей, – стала отвязывать лыжи. Выпрямилась и застыла, опираясь на сулицу и переводя дыхание. Сердце от волнения стучало так, будто она пробежала, не присев, все расстояние от Арки-варежа. Кололо сожаление – если бы сейчас открылась эта низкая дверь и вышел он, ее Кугырак – Велкей. Улыбнулся бы ей, изумляясь и радуясь такой встрече. «Здравствуй, красивая девушка!» – сказал бы он ей. «А ты кто такой?» – спросила бы она. «Я человек, житель земли. А ты откуда?» – «Я пришла издалека, – ответила бы она. – Я дочь Юмо. Мы живем там, наверху, на небе». – «Ты такая красивая! – сказал бы он. – Поцелуй меня…»

Дверь открылась – наверное, пришедшую увидели изнутри. Вышел Севендей – с непокрытой головой, с наброшенным на плечи кожухом. Илетай бросилось в глаза и его сходство с Велкеем – одинаковые глаза цвета желудя, прямой нос, – и все различия. Велкей куда красивее, а Севендей с его суровым продолговатым лицом и неулыбчивыми губами похож скорее на Керемета – неудачливого жениха Пиамбар. Но без него ей не найти своего Кугырака.

– Добралась наконец! – Он вздохнул с облегчением, увидев фигурку в куньей шапке с шелком и памятном ему рысьем кожухе, но его первых слов Илетай не поняла.

– Поро! – по-меренски сказал Свен и кивнул в дверь избушки. – Заходи. Мы уж боялись, старуха тебя в ларь заперла и не выпускает…

Подобрав лыжи, Илетай впереди него вошла в хорошо знакомую избушку, но теперь это было совсем другое жилье – та землянка из предания, которая должна была и ее перенести в совсем новую жизнь.

* * *

В этот день никто в Арки-вареже не тревожился об Илетай. Но когда на следующий день сгустилась тьма, а она не вернулась, родители забеспокоились. До самой ночи Кастан не ложилась спать, Тойсар ворочался на лавке. Илетай хорошо знала свои угодья и не могла сбиться с пути, да и погода держалась довольно ясная, без снегопада. Но мало ли что может приключиться в лесу? Она могла наткнуться на медведя-шатуна, зацепиться лыжами за корягу под снегом и повредить ногу или какой-нибудь злобный ёлс вздумал запутать дорогу и закружить ее в чаще ради забавы…

Талай, старший из живущих дома сыновей, должен был вернуться только через день, а то и через два. Но Тайвела мать снарядила на поиски уже на третье утро – велела держать путь на Елманову избу и искать следы сестры. С собой он позвал Кудая, своего приятеля, – тот видел, как Илетай, здоровая и бодрая, входила в лес, и тоже дивился, с чего она вдруг пропала. В лесу парни первым делом устремились к кереметовой ели – нынче у них было более важное дело, чем обычная проверка ловушек, и начинать его без просьбы о помощи никак не следовало. Заглянув в дупло, чтобы положить присланный матерью хлеб, Тайвел охнул: среди крошек от прежних подношений блестело нечто такое, чего он не ожидал здесь увидеть. Помедлив, парень сунул в дупло руку и вытащил что-то маленькое.

– Погляди! – он показал находку Кудаю на ладони.

Это оказалась литая привеска в виде уточки с подвешенными снизу двумя литыми же лапками на коротких цепочках. Тайвел не мог не узнать изделие сестры. Только сама она и могла его сюда положить. Но зачем? Для чего ей понадобилось особое приношение, сверх обычного? Парни молча переглянулись: обоих посетила мысль, что исчезновение Илетай – не случайность и что едва ли они сумеют ее отыскать. Она явно готовилась к более долгому и трудному пути, чем думали ее родичи, если принесла украшение для Пиамбар: в жертву Дочери Неба всегда оставляют части женской одежды или убора. Они лишь смогут, если повезет, найти хоть какие-то следы, способные раскрыть тайну этого исчезновения.

По пути они осматривали ловушки – все они были проверены, только в одной оказалась свежая добыча, с минувшей ночи. Не присев за весь день ни разу, еще до сумерек парни добежали до Елмановой избы…

Сразу в глаза бросилось удивительное прибавление – навес, под которым, судя по мерзлому навозу в снегу, еще недавно стояли три лошади. Но едва Тайвел успел открыть рот, чтобы выразить изумление – не ёлсы же держали здесь своих скакунов? – как Кудай толкнул его в плечо.

– Смотри! – вскрикнул он с таким чувством, будто видит мертвое тело.

Тайвел живо обернулся, но поначалу не приметил ничего особенного. Дверь избы была закрыта и заперта снаружи на прочный засов, чтобы не забралось зверье, – а значит, внутри никого нет, да это было ясно и по тому, что оконце не дымило.

– Да вот же! – Кудай показал на что-то белое, висевшее на крайней к избе жерди навеса.

Тайвел подошел ближе и вгляделся. На жерди был привязан белый платочек из лучшего льняного полотна – такие были у сестры.

– Это ее… – пробормотал Тайвел.

– Выходит, это она привязала… – ответил не менее ошарашенный Кудай.

Они опять переглянулись. Все с детства знали предание о беглянке Пиамбар и ее платочке, который нашел на березе Юмо. Но только они, вооруженные знанием, лучше поняли этот знак.

Девушка, оставившая платочек, не просто так сгинула. Она убежала, чтобы выйти замуж за того, за кого отец ее не сватал.

* * *

Ночь Тайвел и Кудай провели в Елмановой избе, но внутри не нашли ровно никаких подсказок – все было как обычно, немудреная утварь на месте, очаг вычищен, нигде никаких чужих вещей. Кое-что им поведал снег: на нем остались следы нескольких человек – мужчин, – и трех лошадей, ушедших на запад по гдовскому льду, видимо, в тот самый день, как сюда явилась Илетай, а может, на следующий.

– Смотри! – Кудай показал острый отпечаток на льду. – Это… шипы железные, да?

Тайвел оглядел след, пощупал для верности, сняв овчинную рукавицу, и неохотно кивнул: железными ледоходными шипами копыта лошадей снабжали русы, и они совсем недавно видели такие в Арки-вареже.

Но кто были эти люди? Весь день парни провели, строя догадки и отрывисто переговариваясь на поспешном обратном пути в Арки-вареж. Как русы оказались в Елмановой избе? Откуда взялись? Те, что стояли в Арки-вареже, сейчас должны быть уже в Суздаларе, за семь переходов отсюда, да и в Тойсаровых угодьях им делать нечего. Кто-то из чужих ловцов, возвращаясь из дальнего края, вполне мог переночевать здесь, в этом не было бы ничего необычного, – но мере не ездит по лесам верхом, да и лошади у нее редкость. Парни не знали ни одного рода, где было бы сразу три лошади. Знали заранее те люди, что сюда придет Илетай, или она наткнулась на них нечаянно? Имели они целью увезти ее или только воспользовались случаем?

Но только у русов могли найтись и три лошади, и даже три десятка. Не так давно парни видели их своими глазами – стоявших на Русском дворе тесным рядом под навесом и жевавших сено и хвойные ветки. Корм для русских лошадей мерен обязаны были поставлять, как и съестные припасы для сборщиков, и сами Тайвел с Кудаем еще мальчишками отправлялись в эти дни в лес, чтобы нарезать веток. Но не укладывалось в головах, как трое из русов, десять дней назад ушедших из Арки-варежа обычным путем на юг, могли оказаться в самом сердце родовых Тойсаровых угодий!

Зато сам Тойсар, выслушав взволнованных разведчиков, не усомнился в значении этих вестей.

– Три лошади! – Он переглянулся с Кастан. – Ушли на запад! Кереметлык! Да возьми их керемет! Это они! Русы! Эти подлые хорьки похитили мою дочь!

Немедленно Тойсар разослал младших домочадцев за старейшинами – на совет. Но собрать сразу удалось меньше половины: проводив русов, жители Арки-варежа и окрестностей сами отправились продолжать зимний лов, уже шедший к концу.

– Но которые это русы? – задал вопрос старик Мантур, пришедший первым. – Русы из Тумера, которые сватались к твоей дочери, или те, что приезжали за данью?

Тойсар озадаченно посмотрел на него. Он сам удивился, что даже не вспомнил про Дага: подумал он сразу на Боргара и Свена.

– Ха-ха! Ты ведь сам сказал им, что если Илетай выйдет за руса, то мы пойдем с ними на сарацин! – воскликнул бойкий толстяк Умай, обрадованный новостью. – Вот они и решили, что она выйдет за их парня во что бы то ни стало!

– Платок! Парни привезли ее платок! – язвительно бросила старуха Еласа; она издавна соперничала с Кастан за влияние среди жен меренских и даже одолевала ее, пока не стала вдовой. – Девчонка сама бежала с ними! Вот как ты воспитала твою дочь, Кастан, – она готова удрать из дома хоть с ёлсом, если ее поманят серебром и яркими тряпками!

Как будто десять человек со всего Арки-варежа не приходили полюбоваться тем «цесарским рукавом», который Свен преподнес Тойсару при сватовстве.

– Ты видела, чтобы она своими руками привязывала тот платок, старая ты выдра! – дрожа от гнева, ответила оскорбленная Кастан. – Русы могли сами его привязать, чтобы сделать вид, будто Илетай пошла с ними по доброй воле!

– Откуда им было знать, что его нужно привязать?

– Они слышали… они знают сказ о Пиамбар, – уже тише ответила Кастан, не желая признаваться, что сама позволила дочери поведать опасным гостям это сказание.

Кто же мог знать, что даже это они обернут себе на пользу!

– Выдра! – возмущалась Еласа. – Кто еще тут выдра! У меня дочери не убегают, как глупые козы, куда их ёлс пошлет!

Кастан не отвечала, но в душе знала, что старуха отчасти права. Она уже догадалась проверить вещи Илетай и убедилась, что все украшения дочери исчезли. А это могло означать только одно: та ушла в лес, вовсе не собираясь возвращаться домой.

– Мы вернем ее! – непреклонно заявил Тойсар. – Если она похищена силой, мы отобьем ее и отомстим за оскорбление.

– А если нет? – едва не перебил его Умай. – А если она сама пожелала? Тогда тебе придется исполнить уговор!

– Тогда мы по обычаю принудим ее жениха доказать свое право владеть ею! В нашем роду не перевелись еще храбрые и сильные парни!

– Вот это дело! – одобрила Еласа. – Но тогда уж тот, кто отобьет Илетай, сам получит ее! И не дожидаясь весеннего гадания!

Мужчины остались обсуждать, куда и как посылать погоню, – не то на север, в Тумер к Дагу и его сыну, не то на запад, куда увели следы. Рассудив, скоро поняли, почему следы ведут на запад: в той стороне пролегал обратный путь русов в их собственную землю. А значит, еще можно успеть перехватить их на обратном пути.

– Нам стоит отправиться сначала в Тумер, – решил Тойсар. – И если там ее нет, мы пойдем оттуда обычным путем русов, только в другую сторону. И встретим или догоним их на Маламге или близ нее, где кончаются наши селения и начинаются словенские. Обоз с гружеными санями идет медленно, у нас еще есть время их перехватить. Да не оставит нас без помощи Великий Бог вселенной, предопределитель судеб!

* * *

Когда наконец люди разошлись и все улеглись спать, Тойсар долго еще ворочался. А Кастан вовсе не было в избе: она ушла в кудо, и Тойсар не сомневался, чем там занята его мудрая супруга.

– Поро куго Юмо! – призывала она, вылив пиво из ковша на камни очага. – Главный бог, покровитель народа, Мать рождения, Мать свидетельница, Мать Солнца, Мать Луны, Мать звезд, Бог грома, Бог молний, Мать бога молний, Мать земли! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями!

На коленях у нее лежал тонкий тканый поясок, который она обычно носила. Перебирая его смуглыми пальцами, закрыв глаза, Кастан взывала полушепотом:

– Семьдесят семь разных птиц в свидетели зову! Беркут, орлан, коршун, сова, кречет, ястреб-тетеревятник, ястреб-перепелятник, пустельга! Лунь полевой, лунь болотный, лунь луговой, лунь белый! Осоед, змееяд! Скопа, филин, сокол-сапсан! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями! Черный аист, белый аист! Гагара, нырок, крачка, куропатка, кулик, сорокопут! Веретенник, журавль, гусь белый, гусь серый! Кряква, лебедь-шипун! Чирок-свистунок, чирок-трескунок! Шилохвость! Чернеть, турпан, синьга, гагара красная и гагара черная! Чомга – черная шея, чомга – красная шея, чомга – серая щечка! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями!

Всех, всех духов-помощников рода мере звала Кастан, прежде чем приступить к гаданию. И даже у нее, опытной женщины, твердой, как обожженная глина, камнем лежащей в основе древнего уклада, при мысли о важности заданных вопросов замирало сердце и холодом овевало руки.

– Семьдесят семь разных зверей в свидетели зову! Медведь, рысь, волк, лисица! Выдра, барсук, куница, норка, хорек, горностай, ласка! Лось, олень, косуля, кабан! Еж, крот, выхухоль, бурозубка! Заяц-беляк, заяц-русак! Ночница, вечерница, кожан, ушан, нетопырь! Бобр, белка, полевка, мышь лесная, мышь полевая, мышь домовая! Зову вас в свидетели, будьте свидетелями!

Расправив на коленях свой пояс, Кастан чуть дрожащими руками завязала на одном его конце узел, потом приложила к руке, отмеряя длину до конца своего среднего пальца – это была «мера». Она пометила длину угольком.

– Ответьте мне: это Севендей увел мою дочь Илетай из дома?

Задав вопрос, Кастан снова приложила отмерянную часть пояса к руке, и угольная метка пришлась точно на конец среднего пальца. Это означало, что духи сказали «да».

Ничего иного и не ожидавшая, Кастан тем не менее ощутила слабость и некоторое время сидела, уронив руки с поясом на колени. Она крепко верила в свою силу, но то, что Севендей, заклятый самым сильным заклятьем, не подчинился ему и не только говорил что хотел, но и посмел грубо нарушить волю Кастан в самом важном деле, смутило и подорвало ее веру. На днях она даже проверила – рубаха со связанными рукавами лежала на прежнем месте, в земляной яме под ленгежем, никто ее не тронул, не разрушил чар. Но Севендей не заметил сковывающей ворожбы, прошел, будто лось сквозь невесомый тенетник.

– Ответьте мне, – Кастан снова подняла голову, – смогу ли я вернуть мою дочь Илетай?

Она приложила «меру» к руке – и угольная метка оказалась на сустав пальца выше нужного. Внутри прошла холодная судорога – пояс как будто растянулся, это означало «нет». Еще дважды Кастан прикладывала «меру», но оба раза получила тот же ответ.

Ее не догнать, не вернуть, как не поймать и не вернуть улетающий в небо ветер. Тойсар дал свое злополучное обещание при свидетелях, и теперь ему придется смириться с походом, от которого боги предостерегли род мере на гадании прошлой весной.

Что там говорил Севендей? Что удача русов велика и они могут ею поделиться? Что счастье сопутствует смелым? Что воля богов меняется со временем и требовал нового гадания? Так вот оно – против воли Кастан снова задавала вопрос, с которым уже обращалась к богам.

– Главный бог, покровитель народа, Мать рождения, Мать свидетельница, Мать Солнца, Мать Луны, Мать звезд, Бог грома, Бог молний, Мать бога молний, Мать земли! – из последних сил собравшись с духом, начала она в третий раз. – Семьдесят семь разных зверей в свидетели зову! Семьдесят семь разных птиц в свидетели зову! Отвечайте мне – быть может, воля богов изменилась и сыновей мере ждет счастье и удача в походе за море?

Она приложила «меру» – та не достала до конца пальца на целый сустав. Дрожа уже всем телом, Кастан повторила гадание еще дважды – но боги и духи, трижды на семьдесят семь голосов, твердили «нет».

Уронив на колени пояс, Кастан склонилась и уперлась лбом в сложенные руки. Чужая воля пересилила ее волю, и только одно оставалось ей в утешение: надежда, что сама она не увидит грядущих бед…

* * *

Над заснеженным берегом Отермы[56] раздавался стук топора – мужчины готовили дрова для ночного костра. Заканчивался пятый день путешествия. Два дня три всадника двигались по льду реки Гды, вверх по течению, прочь от озера Неро. Гда текла из Гдовского болота, которое Фьялар хорошо знал; из русов никто, кроме него, двадцать лет ходившего по этим лесам, не нашел бы перехода от русла Гды в верхнем течении до другой реки, Отермы, лежавшей западнее. Расстояние, как он сказал, составляло около половины дневного перехода, но на преодоление этого участка у путников ушло больше половины дня. Пока они двигались по руслу реки, она служила им дорогой, довольно ровной, хоть и не прямой, но через лес не было никаких дорог или тропинок, не считая звериных, а они не всегда шли в нужном направлении. Дорогу прокладывал Фьялар – его гнедой конь, самый сильный из отобранных Свенельдом для этого путешествия, шел по грудь в снегу, пробираясь между деревьями. Иной раз встречались завалы бурелома, которые приходилось обходить далеко. Ехали не торопясь – сломай ногу хоть одна лошадь, и это сильно затруднит путешествие. Два раза было, что Фьялар, сойдя с лошади и привязав лыжи, уходил один отыскивать более удобный путь, оставив остальных ждать возле лошадей.

Илетай ехала на крупе, за спиной у кого-то из мужчин, по очереди. Этот способ путешествовать для нее был непривычен, она сильно уставала и роптала про себя: на лыжах она могла бы идти не медленнее, а то и быстрее! Но леса все тянулись и тянулись, конца пути было не видно, и она понимала, что сейчас, на пятый день, уже изнемогала бы от усталости. К тому же ей пришлось бы нести за плечами поклажу: припасы, овчины для ночлега, а теперь все это несла лошадь.

– Когда обоз встретим, дальше ты на санях поедешь, – утешал ее Севендей. – Потерпи пока.

Он не говорил «сама напросилась», но Илетай мысленно добавляла это. Однако пути назад не было. Казалось, Арки-вареж, родители, братья, подруги, весь род Вайыш остались где-то за краем земли. Вокруг еще простиралась Мерямаа, но этих краев и их жителей Илетай не знала. Молчаливый зимний лес – ни птичьего пения, ни шороха листвы – был мрачен и нагонял тоску. А впереди ее ждала еще более неведомая и чужая земля – родина Велкея. Только мысль об отважной Пиамбар ее поддерживала: той ведь, уроженке неба, пришлось жить на земле, а разница между землей и небом должна быть еще больше, чем между Мерямаа и Рушмаа.

Идти на лыжах было бы легче еще и потому, что она бы меньше мерзла. Каждый из путников время от времени сходил с седла и в подходящих местах шел пешком, чтобы размяться и согреться. Илетай тоже часть пути проделывала на своих лыжах, но потом ее опять подсаживали на коня. Так они и двигались до первых сумерек, а потом начинали устраиваться на ночлег. Не желая наводить погоню на след, жилых мест Свенельд избегал и не ночевал под крышей – кроме одного раза, когда Фьялар привел их в свою охотничью избушку, на второй день пути по Где. В другие вечера мужчины отыскивали складку местности, укрытую от ветра, вытаптывали в снегу площадку, натягивали вместо крыши кусок грязно-белой шерстяной тканины, из какой в северных странах делают паруса. Перед ней разводили огонь, искусно укладывая три длинных бревна, способных неярко, но ровно гореть всю ночь. Нарубив лапника, на снегу под навесом устраивали толстую подстилку, на нее клали овчины и валяные кошмы. Топили в железном котелке снег, заваривали похлебку из пшена и вяленого мяса с салом. Делали отвар сосновой хвои, придающий сил. Лошадей привязывали рядом. Севендей припас для Илетай медвежью шкуру, новую, хорошо выделанную, взятую у кого-то из кугыжей в счет дани. Этой шкурой она укрывалась с головой, и возле костра под навесом, куда шло тепло огня, удавалось погрузиться в неглубокий, рваный сон. Ложились ногами к огню, сняв обувь, иначе не удалось бы хоть сколько-то согреть ноги. Но за ночь сами кожаные башмаки так замерзали, что делались как каменные, и утром приходилось отогревать их у огня, чтобы можно было надеть.

Но даже под медвежьей шкурой Илетай мерзла; в малейшую щель холод немедленно просовывал свои длинные пальцы и щекотал, рассыпая дрожь по телу жертвы и отгоняя от нее сон. Она ждала, когда придет ее черед сторожить огонь, – вплотную к костру она хотя бы могла согреться. Ночь была разделена на четыре стражи: Илетай несла дозор наравне с мужчинами, присматривая за огнем и следя, не подберутся ли близко волки. Волчьих следов в этом краю хватало, и почти каждую ночь она видела во мраке за деревьями зеленоватые огоньки, но близко хищники не подбирались – как ни привлекал их лошадиный дух, яркий огонь, запах людей и железа заставлял держаться поодаль. Один раз, когда Логи разбудил ее, она, поднявшись, увидела лежанку Севендея пустой, и первая ее мысль была – волки унесли его спящим! В следующий миг она, к счастью, увидела его в двух шагах, стоящего спиной к ней и лицом к кусту, но испуг растаял не сразу.

После своей стражи Илетай снова ложилась, и еще некоторое время ей было тепло; тогда удавалось немного поспать, но вскоре тепло улетучивалось из тела, высосанное зимним лесом, и она опять просыпалась, так что к утру не чувствовала себя отдохнувшей. От постоянного холода во всем теле нарастало утомление. Ни днем, ни ночью нельзя было снять теплый кожух и кунью шапку, поверх которой был еще шерстяной платок от ветра, и теперь вся эта одежда казалась усталому телу тяжелой, как камень. Но Илетай не жаловалась, даже мысленно: она по доброй воле ушла прочь из привычного мира в неведомое, и даже дивилась про себя, что оно так мало отличается – все тот же лес, тот же снег, те же птичьи и звериные следы… Но что будет, когда она доберется до страны русов? Трудности пути покажутся мелочью, когда она окажется там…

Илетай могла держаться с Севендеем независимо, пока оставалась в Арки-вареже, защищенная всем своим родом-племенем; теперь, когда она по своей воле отдалась в его власть, он, с его суровым видом и строгим взглядом, поначалу наводил на нее робость, как будто рядом человек из камня, об которого можно невзначай ушибиться. Но, приглядевшись, она поняла, что за этой суровостью не стоит злобность или бессердечие. Севендей явно был рад тому подарку, который готовил для младшего брата, и при мысли о скорой встрече с Велкеем на его ярких губах появлялась теплая улыбка. Это желание роднило их с Илетай, и она к самому Севендею уже ощущала некое чувство сродства.

По вечерам она иногда пыталась, при посредничестве Фьялара или Логи, завязать с ним беседу: расспросить об их доме, обо всем укладе жизни. Ее подбадривали рассказы о том, как добра мать троих братьев к жене самого Севендея, почти такой же чужачке, как сама Илетай. О своей жене Свен сказал только, что она «очень молода и нравом добра», чем опять же подбодрил Илетай, понимавшую, что ее положение, как жены младшего из троих братьев, будет ниже жен двоих других. В Витиславе она видела подругу, ради сходства их положения, и надеялась, что свекровь будет милостива и к ней тоже.

* * *

Первый же день после выхода на Отерму выдался ясным, солнечным, с небом ослепительной синевы. Несмотря на пробирающий морозец, Илетай воспрянула духом – после трудного перехода через лесную глухомань река веселила простором. Русло сделало резкий поворот; когда на пригорке правого берега вдруг появились два-три волка, они даже показались Илетай красивыми – ловкие, сильные звери на ослепительно-белом снегу.

– Ёлс твою мать! – Свен, тоже их заметив, ничуть не обрадовался.

Оба брата-ловца взялись за луки, но не стреляли, выжидая, не подойдут ли звери ближе. Но те лишь проводили путников внимательными взглядами желтых глаз, будто понимали, кто это и куда едут.

Больше волки в тот день не показывались, но в темноте, когда путники уже устроили стан, во тьме за деревьями замелькали зеленоватые огоньки глаз. Ветер был оттуда, лошади чуяли волков и беспокоились. Мужчины пошвыряли в лес горящие головни из костра, и звери отступили.

Но когда люди легли спать и в стане все затихло, хищники вернулись. В это время у огня сидел Логи. Илетай только что сумела заснуть под своей шкурой – в теле еще держалось тепло после ужина у костра, – как из этого драгоценного непродолжительного сна ее вырвало конское ржание и яростный крик Логи.

Высунувшись из-под шкуры, она увидела, как двое других мужчин вскакивают, сбрасывая свои одеяла и хватаясь за близко положенное оружие; у ели бились две привязанные лошади, а третья, гнедая, мелькнула у края освещенной площадки и скрылась в лесу! Напуганная близостью хищников, она оборвала привязь и кинулась в другую сторону, во тьму. У края освещенного костром пространства мелькнула темная тень… и едва Илетай успела сообразить, что произошло, как из ночного леса донеслось истошное ржание, предсмертный вопль… и все стихло.

Сжавшись под своей шкурой, смертельно напуганная Илетай смотрела, как необутые мужчины стоят у кромки тьмы, сжимая копья и отчаянно бранясь. Преследовать волков никто, конечно, не пытался, лошадь было уже не спасти. Она успела убежать шагов за сто от поляны, прежде чем стая ее настигла, но в ночном лесу звуки волчьего пира были слышны хорошо, как будто все рядом. От хруста костей на зубах делалось так жутко, что Илетай жмурилась и зажимала уши руками.

Эту ночь почти никто не спал, хотя, как пытался утешить ее Фьялар, волки, получив лошадь, больше никого здесь не тронут.

Когда рассвело, Свен сходил посмотреть на остатки звериного пира.

– Не доели – еще вернутся, – сказал он. – Была бы нам удача за это время подальше уйти.

Но передвигаться, с потерей лошади, стало труднее. Их осталось только две, и Свен решил так: на одну, гнедую из обоза, нагрузили всю поклажу, на другой – его собственной, светло-серой – ехал кто-то из мужчин, везя Илетай, а остальные двое шли на лыжах. Через какое-то время менялись. На скорости перемещения это не слишком сказалось, но устали, конечно, особенно после бессонной ночи, сильнее обычного.

Сидя на лошадином крупе и держась за пояс Свена, Илетай непрестанно скользила глазами по лесу на берегах. Глаза слипались, но страх отгонял сонливость. От одной стаи они откупились, но могут ведь встретиться и другие. До Валги, как сказал Фьялар, еще три перехода; если они будут отдавать по лошади каждую ночь, то уже на третьем ночлеге придет черед кого-то из людей… Она содрогалась, вспоминая предсмертный крик лошади – последний перед тем, как острые безжалостные зубы перервали ей горло и на снег хлынула горячая красная кровь. От смертного ужаса немели руки и дрожало что-то в груди. Ей и раньше случалось слышать ночью близко волчий вой, но тогда ее защищали стены старой Елмановой избушки, пусть следы утром и обнаруживались у самой двери. Что если это – предзнаменование для нее? Как и эта глупая, испугавшаяся лошадь, она покинула защищенный огнем круг, вырвалась во внешний мрак… Не ждет ли ее здесь гибель? А те трое, что оберегали ее в этом пути, сами были весьма схожи с двуногими волками…

Но следующая ночь прошла спокойно, волки не появлялись. Возможно, путники еще не вышли из владений той стаи, что сейчас доедала гнедую. Вся Отерма осталась позади, впереди была Нерлея, ведущая к самой Валге. Немного успокоившись, Свен решил сегодня объявить привал пораньше: было еще светло, но все остро нуждались в отдыхе и сне теперь, когда опасность, как хотелось верить, отодвинулась.

– Завтра утром выйдем на Нерлею, – утешал Фьялар. – Тут уже до нее рукой подать, а на ней погосты – дружина по Нерлее с юга приходит. Если очень повезет, там и с Боргаром встретимся. Если нет – обождем, пока подойдут. В погосте ждать куда легче, чем по лесам бродить, – отдохнем, отогреемся. Да и спать можно спокойно, там не достанут нас. Потерпи, красавица, теперь уже немного осталось.

– А далеко на Нерлее до погоста?

– Да Хель его знает… – Свен почесал в голове под бобровой шапкой, поверх которой от снега и ветра носил еще худ из толстой серой буро-зеленой шерсти.

Глаза его припухли от недосыпа, на высоких скулах краснели пятна; острый, внимательный взгляд был, как у волка.

– Ты ведь там уже ходил.

– Мы приходили-то по Кубри до Нерлеи, с Отермы я ни разу на нее не выходил. Как выйдем – может, соображу, где мы.

Сообразить было бы очень полезно, чтобы знать, в какую сторону погост ближе – на запад или на восток. Свен надеялся, что обоз с Боргаром во главе уже прошел по Нерлее и им останется только ехать по его следам. Если же следов не будет – придется идти до ближайшего западного погоста и ждать. Боргар, тоже не зная, кто достигнет цели раньше, обещал ждать их в первом погосте после выхода с Нерлеи на Валгу. И Свен подумывал, не стоит ли им двинуть сразу туда, чтобы уйти подальше от Арки-варежа, откуда за ними уж верно снарядили погоню…

Пока мужчины готовили костер, Илетай пошла пройтись в первых сумерках вдоль берега, размять ноги.

– Дренги говорили, здесь где-то рядом родник есть, – при посредстве Логи сказал ей Севендей. – Сходи, зачерпни, – он кивнул на котелок, притороченный к седлу, – все быстрее будет, чем снег топить.

Илетай послушно кивнула и стала отвязывать котелок. Слово «дренги» – «парни» – она уже запомнила, часто его слыша в обращениях русов друг к другу, и это было чуть ли не первое выученное ею русское слово.

Берега Отермы в низовье густо заросли камышом, но весь он лежал плашмя, видно, уложенный осенней бурей, и так замерз. Бабка Илетай, покшава Иляй, о таких местах говорила «ёлсы играли». Пройдя немного, Илетай увидела впереди торчащий из снега камень – покрытый мерзлым лишайником гранитный валун напоминал спину серого медведя, который улегся наземь мордой вниз да так и заснул. Она вздрогнула: камень спал, но он был живым, и Илетай застыла, приглядываясь.

На ольхе и черемухе, росших вокруг камня, виднелись привязанные к ветвям подношения – куски ткани, целые полотенца, но были и обрывки, отрезанные от подола рубах. Илетай не слыхала об этом камне, но не удивилась: священными «синими» камнями, пришедшими с неба, была густо усеяна вся Мерямаа; они же, кроме рощ, и служили мере святилищами. Каждый из них был окружен преданиями, и каждый был живым. Иные отличались строптивым нравом – если такой пытались переместить, он возвращался на прежнее место, а если его не трогали, сам пускался в путь и то съезжал к самой воде, то, наоборот, взбирался по высокому берегу. Иной раз камни совсем уходили в реку, и это считалось в поклонявшейся ему округе признаком грядущих бед: тогда устраивали моления, приносили жертвы, упрашивая камень вернуться к людям и не лишать их защиты.

Илетай оглядела себя, прикидывая, что может пожертвовать, – при ней не было ничего лишнего, все украшения остались в мешке, а платок, спрятанный в рукаве, после четырех дней пути был слишком нечист для подарка.

– Это исцеляющий камень, – вдруг раздался со стороны валуна человеческий голос.

Сильно вздрогнув, Илетай вскинула глаза… и вздрогнула еще раз. Возле камня стояла старуха, настолько схожая с ним, что Илетай не усомнилась – она видит саму душу камня, вышедшую, чтобы с ней поговорить. Очень старая – мало кто живет так долго, – морщинистая старуха давно растеряла зубы, отчего ее губы ввалились, а щеки и подбородок выпятились. Голова под серым платком была почти вровень с поверхностью камня, усиливая впечатление их единства. На ней был неподпоясанный кожух волчьего меха, а под ним кафтан из плотной, грубой серой шерсти. Даже блестящая, крупная, искусной работы круглая застежка из бронзы на груди усиливала впечатление ее принадлежности к стихии земли.

– Если ты пришла просить исцеления, то подари Матери Воды что-нибудь, – продолжала старуха. – Да только… – она прищурилась, – на недужную ты не похожа. Ты не заблудилась, девушка? Ты ведь не из здешних? Откуда ты?

– Я… издалека… – робко ответила Илетай, невольно повторяя слова Пиамбар.

– Ты дочь Юмо и живешь наверху? – насмешливо подхватила старуха.

– Можно сказать и так. – Илетай улыбнулась.

Она почти не покривила душой: озеро Неро, откуда она была родом, считалось «небесной» половиной Мерямаа.

– Как же ты попала сюда? Ты одна?

Старуха немного приблизилась – Илетай с трудом заставила себя стоять на месте и не пятиться – и оглядела ее, будто оценивала, способна ли эта дева проделать такой путь. Кунья шапка, крытая дорогим шелком, рысий кожух – сразу было ясно, что девушка непростая.

– Н-нет. Со мной есть… люди, – Илетай не решилась признаться, что эти люди – русы. – Говорят, здесь есть родник… Меня послали набрать воды.

– Кто же это тебя послал? – глубоко посаженные глаза старухи удивленно раскрылись среди сетки морщин.

– М-мой де… старший брат моего жениха.

Уж верно, старуха не хуже ее знала, как справляются правильные свадьбы, и догадалась, что означает это путешествие.

– Вижу, он здесь такой же чужой, как и ты. Пойдем, покажу тебе родник.

Илетай несмело приблизилась. Позади камня обнаружилась тропинка среди сугробов, уводящая вверх по течению Отермы: не слишком нахоженная, но заметная. Старуха посеменила по ней куда-то вперед, Илетай за ней.

– Все так ходят, – старуха обернулась к ней. – Кто хочет исцелиться, тот сперва приносит дар Матери Воды, а потом идет к роднику и по воде его смотрит, будет ли ему помощь. Подумай, пока мы не ушли, – может, тебе все же нужно исцеление?

– Я… не больна, – шепнула Илетай, опасаясь говорить о таком деле вслух.

– Думаешь? – Старуха еще раз обернулась и пристально взглянула на нее.

– А ты? – Илетай не шутя испугалась. – Неужели ты видишь… мне что-то грозит? Меня стережет хворь?

Ясно было, что старуха эта встретилась ей здесь не случайно: она, может, и не совсем душа камня, но служительница его, хранительница священного места – наверняка. Матерью Воды, очевидно, назывался священный камень, но Илетай невольно относила это именование к самой старухе.

– Будь ты здорова, не оказалась бы здесь, в такой дали от матери, отца, братьев, сестер и духов родного очага. Так бывает: девушка живет в родном доме, не зная горя, но является парень, и она принимает его за Сына Неба, и желает идти за ним через леса и болота, как одержимая злым духом. Не случилось ли этого с тобой? Как кипит вода в котле над огнем, так у тебя сердце, печень и душа так же кипят от тоски по какому-то парню, разве нет? Как муравей, ползущий по дереву, прилипает к древесной смоле, так твои сердце, печень и душа прилипают к нему, ведь так? Как телята, оставшись без матери, тоскливо мычат, так тебе тоскливо без него? Ведь так? Иначе ты не оказалась бы здесь. И ты скажешь, что здорова?

Илетай молчала, не смея взглянуть в глаза старухе. Светло-серые, будто выцветшие, строгие, хоть и не злые, те видели ее насквозь. Да, сколько дней она томилась, желая вновь увидеть Велкея, заглянуть в его глаза, услышать его голос, и каждое слово незнакомой русской речи из его уст казалось ей драгоценным… Вспоминала, как его рука лежала на доске почти вплотную к ее руке, и хотя она его не касалась, ее кожа ощущала тепло его руки, и это легкое ощущение необычайно волновало ее, казалось чем-то волшебным. Встреча с ним означала окончание этого пути – через неведомые дали, мрак, холод, волчий вой по ночам, смертный страх. Она увидит его – и все это кончится, дальше будет тепло, безопасность, радость любви.

Как быстро желание быть с ним переросло в решимость действовать, как быстро ум нашел способ осуществить желаемое и как мало она колебалась, оглядываясь назад, пока было еще не поздно передумать… Как Пиамбар, идущая по небу, она видела перед собой лишь небесное сияние и сладость любви. Но разве здоровые так себя ведут?

А что, если русы сглазили ее, свели с ума чарами?

Севендей – она так мало о нем знает! Что, если он сам колдун, потому-то и не поддался ворожбе Кастан?

– Ты разве не знаешь, чем все кончилось у той, что пришла с неба? – Старуха взглянула вверх, но там, за серыми густыми облаками, ничего не было видно. – Как соскучилась она по родному дому, по отцу и матери? Как стала просить их, чтобы спустили ей шелковые качели? А потом села на них и стала качаться – все выше и выше, пока не оказалась опять на небе? Вот так кончаются эти хвори. Я видела немало таких, как ты, кто приходил просить у камня и ключа исцеления своим недугам, но нельзя исцелить плоды былого безрассудства: на смену одной хвори оно пришлет другую. – Старуха покачала головой. – Вот наш родник.

Родник выбегал от склона невысокого берега и устремлялся в Отерму, растапливая лед у самого берега. Он не замерз и зимой, и Илетай поняла почему – от воды отчетливо веяло странным теплым запахом. Прозрачная вода кипела среди камней, даже часть земли с жухлой травой близ родника оставалась свободной от снега. На ней виднелся красноватый охристый налет, а вокруг лежала изморозь.

Илетай охватило тепло, как будто здесь, между камнем и родником, зима была не властна и ее оттеснила прочь иная сила, идущая из земли. Снова она бросила потрясенный взгляд на старуху – та как будто и была источником этой теплой силы, и этим странным запахом веяло от ее одежды. Кто она – душа священного места? Она и есть Вид ава – мать воды?

Из таких родников не берут воды на похлебку. Это – вода судьбы, предопределитель жизни и смерти. И не случайно боги привели сюда Илетай. Сами духи Мерямаа предостерегали ее сейчас, когда уже рядом границы родного края, спрашивали – точно ли она желает покинуть все, что ей близко, уйти в чужой народ, говорящий чужим языком и живущий другим обычаем? Камень – посланец неба, родник – ворота в подземный мир, а место между ними – священно и полно силы менять судьбы. Эту силу каждый ступавший сюда ощущал, как незримые объятия, и Илетай затрепетала, всем существом осознав близость богов.

– Если ты хочешь исцелиться, камень и родник помогут тебе. А старая Елави сплетет те качели, что забросят тебя назад в отцовский дом. Подумай. Если те люди еще никого из твоих не убили, можно снять тоску и вернуться. Иначе придется, может быть, всю жизнь петь ту песню: «Я качнусь раз – и взлечу высоко, я качнусь другой – и взлечу еще выше», но не двигаться с места…

У Илетай оборвалось сердце. Долгий путь через заснеженные леса и реки, холод и тьма, усталость, тоска среди чужих людей поколебали ее решимость. Велкей уже казался придуманным – Сыном Неба из сказания, о котором можно только слушать. Даже Пиамбар в конце концов пожалела о своем бегстве – так не сломала ли она свое счастье-долю, поддавшись любовному мороку? Морок сойдет, а она будет обречена на жизнь среди чужих до самой смерти…

Зрелый человек редко решается на такие поступки: обманным огонькам манящего счастья он предпочтет привычный уклад и будет доволен, если не становится хуже. Но иное дело юность – молодые живут будущим, которое рисуется им совсем непохожим на прошлое, и в этой непохожести весь его смысл. Им кажется, что у них еще ничего нет, кроме надежд, и ради них они готовы рискнуть всем тем богатством будущей жизни, которым обладают, не сознавая этого.

– Вот ты где! – сказал позади голос Севендея. – Гляди, уже и подружку себе нашла! А Фьялар там тревожится, что тебя ёлсы унесли.

Старуха и девушка разом обернулись. Видно, Илетай не было слишком долго – между камнем и родником время замедляло бег, – и мужчины забеспокоились. Позади Севендея стоял Логи с топором в руке.

Старухины чары спали – Илетай опомнилась и с облегчением поняла, что силы вернулись к ней. Она не хочет возвращаться в Арки-вареж. Всякая девушка тоскует по дому, даже та, кого выдают замуж с одобрения отца и матери, но любовь к мужу смягчит боль разлуки. Если она сейчас отступит, то станет посмешищем и будет жалеть всю жизнь, что Сын Неба приходил за ней, а она струсила…

– Это за мной, – сказала она старухе. – Меня ищут.

– Русы? – Живя близ пути сборщиков дани, старуха сразу поняла, что это за люди – особенно один из них, тот, что стоял впереди. – Вы уже пришли?

– Как видишь, – сказал Севендей, не уточняя, что из сборщиков здесь пока только он один.

– Кто из них твой жених?

Задавая вопрос, старуха смотрела на Свена – он сразу привлек ее внимание своим уверенным видом, словно повелевать для него привычное дело, несмотря на молодость.

– Его тут нет. Но это его старший брат.

– Нам нужна вода, – сказал тем временем Свен.

– Идите вон туда, – старуха показала рукой вдоль течения Отермы, – вон за теми ивами есть полынья, там я беру воду. Эта вода, – она кивнула на родник, – не годится в пищу: ею владеют духи земли. Если вы попьете ее… – она оглянулась на Илетай, – кто-то из вас исцелится от своих болезней, но будет ли этому рад?

Логи забрал у Илетай котелок и двинулся по тропе, куда указала старуха.

– Пойдем, – Севендей кивнул Илетай назад, к стану. – Темнеет уже.

– Пусть эта дева переночует у меня, – сказала старуха. – Моя изба тут рядом, вон по той тропе. Не бойся, я не съем ее, – добавила она, видя, что Свен колеблется. – Этой Дочери Неба нужно отдохнуть в тепле, если вы хотите довезти ее живой и здоровой.

– Благодарю, Вид ава, – Илетай поклонилась, невольно обращаясь к старухе именем ее святыни. – Но я тоже не буду пить эту воду.

Глава 8

В старухиной избе Илетай в первый раз за несколько ночей спала так крепко и глубоко, что та едва ее добудилась, когда на рассвете за ней явился Логи. Отдохнув в тепле, Илетай приободрилась, а скоро нашелся и еще один повод воспрянуть духом: тронувшись в путь, они уже очень скоро вышли с Отермы на Нерлею.

Едва ли кто так радовался при виде мерзлого конского навоза, как обрадовался Свенельд. Выехав на лед Нерлеи, они сразу смогли убедиться, что обоз здесь уже прошел: виднелись колеи от саней, отпечатки копыт и многих десятков ног. Ничто другое, кроме обоза из Хольмгарда, не могло оставить такие заметные следы. Теперь четверым путникам оставалось только идти вперед, чтобы поскорее догнать своих. Судя по следам, те прошли здесь не вчера, а значит, надежды застать их в ближайшем погосте почти не было, но до Валги оставалось всего два перехода.

Еще в первый вечер, когда Илетай явилась в Елманову избу, Свен спросил у нее, как скоро Тойсар сумеет снарядить погоню. Она объяснила: на второй день ее будут ждать еще почти спокойно и до ночи ничего предпринимать не станут; утром пошлют кого-то поискать ее в лесу и в Елмановой избе. И лишь найдя здесь платок, родичи поймут, что случилось. Даже если погоня будет снаряжена очень быстро, беглецы все же получат преимущество не менее чем в три дня, а то и в четыре. Важно было не потерять ни одного из этих дней. Пока им это удавалось, и Свен надеялся, что с Боргаром и дружиной они встретятся раньше, чем с преследователями.

– А откуда им знать, что это мы ее увезли, ну, то есть вы? – тогда же заметил Логи.

Свен сперва удивился – а кто же еще?

– К ней ведь не вы одни сватались, да, девушка? – поддержал брата Фьялар, а потом перевел вопрос для Илетай. – Были ведь и другие, я помню, сам видел кое-кого возле ворот ваших.

– Аталык сватался, Вараш, Чукай, Сумак – даже за самого себя, он овдовел, – начала перечислять Илетай. – Еще Челмак…

– Вот видишь! – Логи улыбнулся. – Пусть-ка Тойсар сперва поищет у них. Челмак, Чукай, Вараш – уж они-то знают эту избушку.

– А мог быть кто-нибудь, кто по бедности и незнатности не решался свататься и сразу решил умыкнуть, – добавил Фьялар. – Тойсару долго придется думать, чтобы понять, что здесь ее ждал ты!

– У бедного лошадей нет, – возразила Илетай.

– Но его люди ведь пойдут по следам? – сказал Свен.

– Если их не заметет. А если заметет, то Тойсару придется посылать погоню сразу по всем семи сторонам-чужбинам.

Поэтому Свена не смутило то, что погоста на Нерлее они достигли задолго до темна и потеряли часть времени, когда могли бы идти. Сегодня не требовалось вытаптывать в снегу площадку и устилать ее еловым лапником, чтобы лечь спать под пологом. И для лошадей это место было безопаснее: поскольку дружина всегда имела лошадей в обозе, для них имелся огороженный высоким тыном загон, в котором их не достанут волки. Даже за дровами идти не пришлось – еще остались те, что заготовили для ночлега Боргара. Для лошадей уцелело немного сена. Разведя жаркий огонь в очаге, путники поужинали и сразу же легли спать, радуясь настоящему отдыху.

Дальше ехать было веселее: по льду тянулся хорошо заметный след обоза, и казалось, что вся дружина уже где-то рядом. Пусть не за ближайшей излучиной, а скорее, их разделяло два дня пути, но этот след был ясной связью, как длинное-длинное полотно, на разных концах которого они стояли, и даже мерещилось, что если как следует закричать – русы где-то впереди услышат.

Второй погост тоже оказался пуст, со следами недавней ночевки, снегом еще не замело выброшенную у двери золу с очага.

– Это последний на Нерлее! – уверенно объявил Свен. – Завтра на Меренскую реку выйдем… на Валгу то есть.

Назавтра Свен поднял всех еще в темноте – ему не терпелось скорее пуститься в путь и догнать обоз. Никому не сознаваясь, он полночи ворочался, томимый мыслями: как бы не подгадили ёлсы, как бы не свалилась им вдруг на головы погоня, когда до своих уже рукой подать…

Воодушевленные скорой встречей, двинулись в путь бодро. Свен сам прокладывал путь на лыжах, за ним Логи вез Илетай, замыкал короткое шествие Фьялар, краем глаза озирая окрестности. Нерлея, готовясь влиться в свою мать-Валгу, раскидывалась все шире, и даже под сугробами было видно, как широко расходятся берега.

Свен вдруг обернулся, сдвинул худ на затылок, и Илетай увидела, как на его несколько осунувшемся лице появляется широкая улыбка.

– Вон она, Валга! – Свен взмахом сулицы в руке указал вперед, где русло Нерлеи выливалось в широкий белый простор.

Тихо начал падать снег…

* * *

После выхода с Нерлеи на Валгу дневку устраивали всегда: лошади отдыхали, люди отсыпались, поправляли упряжь, сани, снаряжение. На этот раз стоянка затянулась: Боргар сказал, что и на второй день обоз в путь не тронется, поэтому его не будить. Люди дивились такому расточительству – зима шла к концу, если мешкать, то можно не успеть в Хольмгард до разрушения санного пути. Но с хёвдингом не спорят, и на второй день нежданного отдыха всякий развлекался как умел: отроки отправились в лес поразмяться ловом, иные пробили во льду Меренской реки лунки и забросили снасти, кто-то пошел в гости в ближайшие знакомые селения, а не желающие вылезать на холод спали либо играли в кости.

Гунни возглавил ловцов, и Велерад отправился с ними, надеясь, что время пройдет побыстрее. Он тревожился, не понимая, куда мог деться его брат, причем в одиночестве. Отроки спорили порой: раз Свен увел с собой трех лошадей, значит, намерен где-то подобрать двоих спутников. А может, взять где-то груз, который только на двух лошадях и увезешь? Но что это такое? Еще чья-то дань – но почему Свен отправился за нею один?

– Это он поклажу[57] хочет где-то взять, – глубокомысленно рассуждал Дружинка. – Верно вам говорю. Помнишь, перед Силверволлом он рассказывал, что там старого Тородда скровище лежит, огромный котел серебра!

– Это Боргар рассказывал.

– Ну, не суть, главное – поклажа! И не просто лежит, а из земли выходит, и если человек ловкий да смелый, то может его взять.

– Свен не станет брать Тороддово скровище, – Велерад качал головой. – Это же на удачу положено – зачем Свен будет конунгову удачу отнимать?

– Ну, значит, другой какой. Мало ли здесь скровищ? Серебра-то сколько сюда каждую зиму везут, кто считал? А уже сколько… да лет сто! У каждого кугыжа, поди, свой котел серебра есть. Знай только, где взять. А дело это тайное, вот он и пошел один.

Велерад не верил: ни о каком кладе он от Свена разговоров не слыхал. Зная широту его замыслов, скорее он поверил бы, что Свен, взяв запас серебра, отправился на тайные свидания кое с кем из старейшин, кто готов быть другом Олава конунга и поддержать летний поход, но их дружбу следует подкрепить подарками. Такие дела, конечно, не делаются напоказ, но все же и не в одиночку…

Это беспокойство даже шло ему на пользу: отвлекало от мыслей об Илетай. Велерад понимал, что, скорее всего, никогда больше ее не увидит – следующей зимой он сюда не придет за данью, потому что будет на Хазарском море, а может, и вторую тоже, а потом… Но любое «потом», перед которым лежал такой дальний поход, было таким же невообразимым, как облака за краем неба. В мыслях и воспоминаниях Илетай была еще близко – стройная девушка с лукавыми, немного раскосыми глазами, с длинной русой косой, в кожухе рысьего меха – такая же ловкая, гибкая, быстрая, как лесная кошка. Он помнил ее блестящие глаза, длинные черные ресницы, брови-куницы… Но на деле она не ближе, чем та дочь бога, что жила на небе и спускалась только пасти скотину. Лишь ненадолго он заглянул в загадочную Мерямаа – с ее высокими жердяными кровлями, «небесными» камнями, искрящимся куньим мехом, звенящими бронзовыми подвесками, подношениями для семидесяти семи богов, – и вот она почти позади, как рассказанная сказка. И дочь великана, приветливая к гостям из мира людей, осталась там, за стеной искусно сплетенной речи.

Лов дал Велераду повод отвлечься от этих раздумий – настреляли зайцев, добыли двух глухарей, чуть не заблудились в незнакомом лесу. Казалось бы, старались не терять из виду берег, но, видно, местные ёлсы подшутили над чужаками и сбили на какую-то другую реку, да еще и снег пошел, так что всю вторую половину дня ловцы посвятили поискам дороги назад к погосту. Перед самыми сумерками ввалились в дом, усталые как собаки и голодные, и набросились на кашу с салом.

За едой рассказывали о своих приключениях, отбивались от насмешек. Среди говора не сразу заметили, как отворилась дверь. Кто-то вошел и остановился у порога, стряхивая с себя снег.

– О, Свенельд! – изумленно и радостно воскликнул кто-то из сидящих ближе к двери.

Разглядев знакомый худ, Велерад радостно вскочил. С плеч упала гора – он и сам не осознавал, насколько сильно беспокоился за брата, и понял это лишь сейчас, когда снова видел его въяве, живого и здорового.

Оставив миску с кашей, Велерад торопливо пролез между сидящими. Все тоже перестали есть, загомонили, посыпались вопросы.

– Брат! Ты цел! – Велерад постеснялся обнять Свена и только хлопнул по плечу. – А я тебя заждался!

– Ну что, взял скровище? – около них возник Дружинка.

– Скровище? – хлопая Велерада по спине в ответ, Свен взглянул на Дружинку. – Пожалуй… почти взял.

Отроки загомонили еще громче, теснее смыкаясь вокруг них. «А я так и знал! Истинно, поклажа! Показывай, ну?»

– Почти? – не понял Дружинка. – Как это? Нашел, но не взял? Не сумел?

– Поклажу я добыл, да она непростая, – Свен улыбнулся, сбросил худ и шапку и стал стирать тающий снег с бороды. – Разойдись, не толпись тут, а то не увидите ничего!

Отроки попятились, но свободнее возле двери стало ненамного – для всех в проходе между лежанками было тесно, да и пламя на очаге давало не так много света, и люди опасались издалека не разглядеть.

– Помнишь, слыхали мы про сокровище, что Тородд конунг зарыл? – обратился Свен к брату.

– А я что говорил! – ликующе завопил Дружинка и ударил Велерада по плечу. – А ты не верил!

– Помнишь, что про него рассказывают?

– Там огроменный котел серебра! – не утерпел Дружинка, пока удивленный Велерад пытался вспомнить тот давний разговор.

С тех пор случилось столько всякого, столько дивного он видел и слышал, что очередная байка о котле серебра почти стерлась из памяти. Среди русов таких баек ходит немерено – иные еще из заморья привезены.

– Да не то! – отмахнулся от него Свен. – Боргар! Где ты, Черный Лис!

– Я здесь, – просипел тот с почетного, самого теплого места.

Достоинство хёвдинга не позволяло ему бегать и толпиться с отроками, хотя любопытство мучило его не менее, а более всякого другого – он один тут знал, ради чего Свен пустился в путь.

– Расскажи им еще раз, что там с этим кладом, – попросил Свенельд.

– Вы все беспамятны, как хорьки, а дело-то важное! – наставительно сказал Боргар. – Тороддов клад соскучился лежать под землей, а потому он порой выходит прогуляться и принимает вид красивой девы с серебряными волосами и в серебряном платье…

– И поэтому мерен всякую красивую деву называют серебряной! – воскликнул Велерад, осененный этой мыслью. – Ши удор…

– Это ты «серебряный бобер» сейчас сказал? – пошутил Тьяльвар, тоже с нетерпением ждавший разгадки.

– Да ну! – Велерад отмахнулся. – И что?

– И бывает, что человек встретит эту деву… – нарочно затягивая, продолжал Свенельд. – И тогда… Она спросит, хочет ли он взять ее в жены. Ты, братишка, помнится, тогда дивился, неужели не нашлось такого храбреца…

Велерад ответил лишь изумленным взглядом распахнутых глаз.

– И еще сказал: я бы, дескать, сразу сказал – беру. Сказал?

– Ну… да.

– А что, если на самом деле эта дева… хм, не так уж и хороша собой? Что, если она похожа на… Если у нее нет спины, а сзади коровий хвост, и вся она похожа на лесную медведицу? У нее густая шерсть по всему телу, и вот такая морда, – Свен вытянул руки перед собой, – а глазки вот такие, – он свел пальцы, будто держал в них два орешка, – и кр-расные как угли!

– Это только в сказках нечто хорошее сразу имеет красивый вид! – добавил со своего места Боргар.

– Братишка, не грызи мне мозг! – взмолился Велерад. – Что ты там нашел?

– Я могу вам показать, что нашел. Только… – Свен прищурился и окинул скопище удивленных лиц пристальным взглядом, – всякий ли выдержит это зрелище? Не ослабнут ли у вас коленки, если вы прямо здесь и сейчас увидите хюльдру? Не пустит ли кое-кто «теплого» в порты? А, Харди?

– А что я? – возмутился молодой белобрысый хирдман. – Я, что ли, «теплого» когда пускал?

– Сейчас узнаем, кто по-настоящему смел, а кто только хвалится. Сейчас я приведу ее… Кто сомневается – пусть сразу отойдет подальше и спрячется под шкуру!

Но никто не отступил ни на волос: судя по лицам, многие опасались встречи с хюльдрой, но как же отойти – все самое любопытное пропустишь.

Снова склонившись к двери, Свен толкнул ее, высунулся наружу, сделал знак кому-то…

В дверь полезло что-то огромное, темное, косматое…

Несмотря на показную храбрость, часть толпы дрогнула и подалась назад: уж слишком настоящим было это лесное существо, усыпанное снегом. Свен втащил его в дом и снова закрыл дверь. Существо замерло у порога, молчаливое и оттого еще более страшное. Под косматой звериной шкурой сверху донизу ничего нельзя было разобрать – есть у него дыра вместо спины, а под ней коровий хвост или нету…

– Вот она! – с гордостью провозгласил Свен. – Ты, братишка, сказал бы такой красотке: беру тебя в жены?

Велерад набрал воздуха в грудь. Старшие братья нередко над ним подшучивали, но почему-то сейчас он знал, что Свен не шутит. Не мог же родной брат и правда приволочь лесную нечисть?

– Не решаешься? – Свен прищурился и ухмыльнулся. – На, держи! – Он вручил брату плеть, которую принес с собой, сойдя с седла. – Ударь ее. Не сильно. Только посмотреть, что будет.

Велерад взял плеть. Позором было бы провалить непонятное испытание на глазах у всей дружины, но отказаться – немыслимо. Стараясь, чтобы рука не дрожала от волнения, он поднял плеть и слегка хлестнул по косматой шкуре.

В лицо ему брызнули капли от тающего снега. Одновременно что-то звякнуло – что-то упало на пол возле хюльдры.

Стоящие поблизости разом склонились, Дружинка, как самый охочий до разных сокровищ, первым решился протянуть руку.

– Золото! – изумленно вскрикнул он, поднимая находку. – Дайте огня!

Кто-то передал поближе факел. При огне заблестела литая из бронзы подвеска в виде конька, со звенящими «лапками» на коротких цепочках. Такие коньки все во множестве видели на поясах мужчин и женщин мере.

– А ну-ка, еще ударь! – предложил Свен.

Велерад ударил – уже смелее, но не вкладывая силу. Раздался еще более громкий звон – и что-то покатилось по полу в разные стороны. С гомоном отроки кинулись ловить – и вот уже пять-шесть рук тянутся к свету с зажатыми в пальцах серебряными шелягами.

– Божечки, она рассыпается серебром! – простонал Дружинка. – Альмундссон, а можно я ударю?

– Хватит, – Свен забрал у брата плеть. – Ты убедился, что это не простая хюльдра, что ласковым обращением от нее можно добиться много хорошего… Что смелому человеку она может дать счастье… Ну, говори при всех этих свободных людях: берешь ее в жены?

Велерад смотрел на него, не веря, что все это происходит наяву – на причудливый сон было похоже куда больше. Что он, в сказке, что ли?

И тут он заметил, что Свен едва заметно подмигнул ему. Чуть-чуть дрогнул уголок глаза… может, и случайно. Но на душе полегчало, и Велерад глубоко вдохнул.

– Беру! – громко объявил он, с уверенностью, которая, как ему казалось, пристала герою саги. – Я беру в жены эту… лесную деву, раз уж ты, мой старший брат, привел ее для меня!

Огромная косматая шкура дрогнула и начала падать. Из-под нее показалось человеческое лицо… лицо миловидной юной девушки, и капли растаявшего снега еще блестели у нее на бровях и ресницах, будто роса.

По толпе отроков прокатился изумленный крик. Велерад невольно сделал шаг вперед. Он узнал ее, но в его мыслях она была так далеко, так безвозвратно оторвана от него, что он не верил своим глазам. Безотчетно он протянул руку, желая коснуться пятнистого меха ее кожуха, убедиться, что это не видение…

Илетай улыбнулась и вложила свою маленькую озябшую ручку в его теплую ладонь.

* * *

Наутро Фьялар простился с дружиной – пополнив запас крупы, вяленого мяса и сала, он на лыжах тронулся по обратному следу, к Нерлее. За пазухой у него лежали увязанные в тряпочку двенадцать серебряных шелягов – плата от Свена за помощь. Логи остался при Свенельде, чтобы весной вместе с войском отправиться на Хазарское море.

– Ничего, Хравни так подрос на Тойсаровых хлебах, что мы с ним вдвоем справимся, – сказал брату на прощание Фьялар. – А потом ты вернешься таким богатым, что сразу поставишь себе двор, купишь скотину… Только и невесту лучше сразу привози, чтобы здесь на выкуп не тратиться.

Свен прикусил губу от смеха, вообразив черноокую сарацинскую деву среди жен мере, но ничего не сказал.

В то же утро и обоз тронулся в другую сторону – на север, где в пяти переходах вверх по Меренской реке – Свен теперь знал ее подлинное название – предстояло повернуть на северо-запад, домой.

Илетай посадили на сани, укутав той же медвежьей шкурой. Велерад ехал рядом, поглядывая на нее и все не веря своему счастью. Эта девушка, предмет мечтаний женихов со всей Мерямаа, досталась ему, а самому и делать ничего не пришлось!

– Ты как тот волк, что Солнцеву Дочь принес! – сказал он Свену, но тот только хмыкнул.

Велерад всегда ценил Свена, видя в нем того себя, которым хотел бы стать со временем. Но теперь он даже с некоторым испугом осознал, что чувство семейной гордости его не обманывает, и Свенельд в самом деле дерзостью замыслов и ловкостью исполнения не уступает Сигурду, который добыл другу невесту из-за огненной стены. И с годами, несомненно, станет очень большим человеком.

Разговаривать с невестой без помощи толмача Велерад пока не мог, и они учили друг друга словам, показывая то или другое и называя сей предмет каждый на своем языке; иногда они путались, что же имеется в виду, и покатывались со смеху, привлекая завистливые и веселые взгляды дренгов.

– Выходит, вы по дороге потеряли всего два раза по полдня, – сказал Боргар Свенельду, подсчитав на пальцах; они ехали впереди. – Потому стариковы люди вас и не догнали. Но теперь могут нагнать, если постараются.

– Пусть уж постараются! – фыркнул Свен и обернулся, будто ждал прямо сейчас увидеть позади обоза десяток-другой сердитых лыжников. – Иначе мне самому придется кого-то посылать к старику, дабы уведомить, что мы теперь в родстве. А то если он решит, что его дочь боги увели на небо или волки съели, то не догадается, что должен отправить нам людей в войско.

И в этот день, и в следующие Свен еще не раз оглядывался с коня, где русло Валги позволяло видеть оставленный позади путь на большом протяжении, надеясь все же увидеть преследователей. Теперь их появление было очень желательным, а без него сделанное дело не получилось бы толком довести до конца.

– Но вас же было всего трое! – сказал ему Велерад в тот вечер, когда уяснил, что же произошло. – Если бы Тойсар послал много людей и они бы вас догнали… А если бы он так обозлился, что приказал бы… прикончить вас?

Свен повел плечом: и что?

– С нами была девушка. При ее согласии похищение законно, а если бы они нас прикончили, Тойсару пришлось бы как-то заставить ее молчать.

– Она – его дочь и будет слушаться. У Кастан не забалуешь. Она даже могла бы… заклятие на нее наложить.

– На родную дочь? Пока жив свидетель, Тойсар не мог бы надеяться, что тайна навсегда останется тайной. А выплыви это дело… Наш отец стал бы мстить. Да и Олав едва ли остался бы в стороне. Представляешь здесь очень злого Годо во главе дружины?

Велерад выразительно передернул плечами.

С каждым днем Вигнир делался все более грустным – приближался день, когда ему придется повернуть на восток, обратно к Силверволлу. Ему нравилось в дружине, среди веселых дренгов, где у него завелось много новых приятелей. Каждый день видеть новые места, встречать новые испытания, получать новые случаи проявить себя – наилучшая доля для бойкого молодого парня.

– Вы все пойдете на сарацин, а я буду сидеть дома… белок стрелять, – говорил он, вздыхая. – Да еще рядом с очень скучным Арни. Мне ведь придется ему рассказать, что он лишился невесты.

– Да еще и по своей вине! – хмыкнул Гунни. – Пока он сидел губы кривил, другой человек, посмелее, взял да и умыкнул ее!

– Это для него еще один повод пойти с нами в поход и выбрать любую из сотни пленниц, – отвечал Свен. – И не только для него, но и для остальных, кто желал заполучить нашу девушку. Их ведь с десяток было? Вот пусть они все собирают своих братьев и приятелей, а добычи хватит на всех!

– Что-то я не верю, что эти удальцы раздобудут хоть цыпленка, – прохрипел Боргар, пренебрежительно морщась. – Мы третий день плетемся еле-еле, а они нас так и не догнали!

К меренским удальцам Боргар был несправедлив и очень скоро в этом убедился. Не зная точно, в какой стороне искать похитителей, отряд парней под началом Толмака, старшего Тойсарова сына, начал с Силверволла. Но там они похищенной девы не нашли; Даг, Арнор и другие тамошние русы были изумлены исчезновением Илетай и клялись на своем оружии, что даже не слышали ни о чем подобном. И вместо того чтобы описывать огромную петлю через семь сторон-чужбин, идя по следу похитителей, Толмак принял разумное решение пройти еще на запад и дождаться их в том месте, которое они по дороге к Хольмгарду миновать никак не смогут. Там, где русло Валги выведет их с юга, чтобы сделать нерезкий поворот на северо-запад. Направившись туда прямо из Силверволла, Толмак со своим отрядом в два десятка парней на третий день под вечер прибыл к погосту – первому из тех, где русы этой зимой уже были, где им предстояло замкнуть кольцо объезда. Груды снега вокруг тына показали, что обоз еще не возвращался; Толмак приказал парням открыть дверь и занять погост, чтобы отдохнуть и должным образом приготовиться к встрече.

* * *

Первый знак подал передовой разъезд из трех человек из десятка Гунни, опережавший обоз на сто шагов. Харди вскачь вернулся к дружине и доложил Боргару, сам удивленный:

– В погосте оконца дымят, снег притоптан! Там кто-то есть!

– Какие здесь хитрые медведи! – воскликнул Тьяльвар, напоминая, как прошлой зимой в одном погосте обнаружился залегший в спячку медведь. – Они научились топить очаг!

Боргар нахмурился:

– А ну-ка, Гунни, возьми всех своих и проверь, что там за медведь!

Гунни кивнул. Глядя, как он во главе своего десятка, в шлеме и с копьем в руке едет вдоль замершей вереницы саней вперед, Свен сообразил: а что, если это та самая погоня, которую он напрасно искал позади? Заплутавшие ловцы едва ли полезли бы в русский погост, скорее поискали бы приюта в каком-нибудь из ближних болов.

Но дозор имелся не только у русов. Еще не успел Гунни со своими людьми приблизиться на расстояние выстрела, как дверь открылась и наружу показалось человек пять-шесть мерен – это сразу было видно по кафтанам у кого из телячьей, у кого из лосиной шкуры. Зато на головах были шапки, крытые цветной шерстью, а у двоих-троих даже шелком. Расположившись строем перед дверью, они спокойно ждали; стоявший в середине, самый статный, в красной шапке и дорогом куньем кожухе, опирался на сулицу, но не выказывал намерения пустить ее в ход.

Основному обозу до погоста оставалось еще шагов сто, но людей на высоком берегу реки уже было видно. Илетай встала на ноги в остановившихся санях, вглядываясь, а потом вдруг ахнула и окликнула:

– Велкей!

Велерад обернулся к ней, и она, явно взволнованная, показала на мерен:

– Мой брат!

Она сказала «брудер мин», на русском языке. Эти два слова Велерад натвердил ей в числе первых, показывая для ясности на Свена. «Это мой старший брат. Его имя Свен»…

– Твой брат?

– Да. Его имя Толмак. Мой… енвеля, – забыв, как будет «старший», она потянулась вверх и сделала вид, будто пытается достать что-то сверху вытянутой рукой.

Кивнув в знак того, что понял, Велерад поскакал в голову обоза – предупредить Боргара и Свена.

Видя, что захватчики настроены мирно и оружия при них почти нет, Боргар и Свен догнали Гунни и поехали с ним рядом. Вот они приблизились шагов на десять – мерен молча ждали. Тем временем их стало больше, и теперь вокруг Толмака выстроились человек двадцать. Вблизи стало видно, что Толмак, мужчина лет двадцати пяти, здесь самый старший, а дружину его составляют отроки лет шестнадцати-восемнадцати. На юных лицах читались вызов и высокомерие.

– Прошлой зимой в один наш погост забрался медведь и залег там в спячку, – сказал Боргар, глядя на них, а Вигнир перевел. – Тут, я вижу, медведей почти десяток, хоть все и молодые. Откуда вы взялись, парни? Пошли зайцев стрелять и заплутали без мамки?

– У нас в стаде овечка потерялась, – ответил ему Толмак. – Пошли мы искать ее, видим по следам: волки унесли овечку. Мы и пустились вдогонку. Не у вас ли она?

– Ты думаешь? – прищурился Боргар.

– Вид у вас что ни есть волчий.

– Ты прав, Толмак, – сказал Свен, знавший его по встречам в Арки-вареже. – Овечка ваша у нас. Ты здесь старший или есть кто-то еще? Твой отец остался дома?

– Я здесь старший. Когда украдена девушка, отбивать ее – дело парней и молодых родичей. Со мной мои братья, Талай и Тайвел, а еще другие сыновья знатных людей Мерямаа.

– Это не кража, а «краденая свадьба». Девушка по доброй воле выбрала в мужья моего брата Велерада. Вам был оставлен знак в Елмановой избе, и если вы его не заметили, то вы не ловцы, а куры.

Толмак несколько переменился в лице, и Свен понял: об оставленном платке он знает.

– А поскольку с тех пор, как она у нас, миновала даже не одна ночь, а десяток ночей, требовать ее назад вы уже не вправе, – продолжал Свен. – Я готов предложить вам достойный вашего рода выкуп, и будем отныне в добром родственном согласии.

– Я бы принял выкуп, раз уж моя сестра сама избрала… – Толмак сглотнул с досадой. – После того как увижу ее и от нее самой услышу, что не вы привязали тот платок, а она сделала это своими руками и по своей воле…

– Это легко, – Свен сделал знак в сторону обоза, где находилась Илетай. – Ульв, приведи девушку.

– Но вот эти парни, – Толмак кивнул на своих юных спутников, – не согласны просто позволить чужаку завладеть лучшей невестой Мерямаа. Наш обычай таков, что если «краденую свадьбу» нагонят, пока жених не довез невесту до своего дома и родителей, то он должен доказать, что достоин владеть ею. До вашего дома и отца с матерью вам еще много-много переходов. Примет твой брат вызов от юношей Мерямаа?

– Само собой! – воскликнул Свен. – Мой брат не из тех, кто боится показать себя. Каковы ваши условия?

– Если мы выиграем, вы возвращаете нам девушку и… платите выкуп за похищение, скажем… по одному шелягу на каждого члена нашей семьи и по одному на каждого из этих парней! – Толмак указал на отроков своей ватаги, и те приосанились, видя себя обладателями серебра.

– А если мы выиграем, что мы получим?

– Моя сестра останется у вас, и мы с тобой обсудим условия брака.

– Этого мало! – Свенельд хлопнул свернутой плетью по бедру.

– Мало тебе! Чего же ты еще хочешь?

– Девушка и так у нас, нам не требуется новыми победами выкупать ее саму. Только условия брака, как ты сказал. А твой отец уже их определил: если этот брак состоится, то вы дадите Олаву людей в войско. Одного из десяти отроков или бездетных молодых мужчин, не считая тех, кто сам захочет присоединиться, и знатных мужей, которые соберут собственные дружины, но не менее каждого десятого из рода, как я сказал.

– Я не могу… – при всей своей уверенности, Толмак смутился такой ответственностью. – Не могу приказывать людям и ручаться за их согласие, я не Юмо.

– Для этого тебе не нужно быть Юмо. Если мой брат выиграет и все увидят, что удача на нашей стороне, всякий, кто не трус и не дурак, захочет сесть вместе с нами на этого серебряного коня и поехать к счастью и богатству. Так или иначе, это условие непременное. И каждый из этих парней, – свернутой плетью Свен обвел строй спутников Толмака, – поклянется пойти с нами в поход. Кто откажется – тому не видать серебра, даже если вы и одолеете. Вот я и погляжу, так ли у вас много веры в свою удачу, как вы говорите!

– Э, стойте! – прохрипел Боргар и замахал плетью. – Еще чего не хватало – держать хёвдинга и всех людей на холоде, пока вы будете спорить за вашу девчонку. Такие вещи обсуждают, сидя в теплом доме, у огня, с кружкой пива… Мы спокойно войдем в наш погост или сначала нам придется вышвырнуть вас оттуда, как того медведя?

– Вы можете занять ваш дом, – ответил Толмак. – Мы уйдем в Шолшо-бол, – он показал сулицей в сторону ближайшего селения, – а завтра, когда вы отдохнете, обсудим все условия.

– Это годится, – согласился Боргар, и Свен кивнул.

– Надеюсь, завтра нам не придется гнаться за вами снова, – поддел русов Толмак.

– Не надейся, мы не сбежим! – заверил Свен. – Если бы вы не были так любезны, чтобы выйти нам навстречу здесь, мне самому пришлось бы снаряжать послов к твоему отцу и терять на этом время. Нам ведь не нужна дева, похищенная, будто рабыня. Нам нужна настоящая невеста, чтобы женитьба моего брата на ней сделала Тойсара нашим союзником в дни мира и на поле битвы!

Ничего не ответив, Толмак ушел в погост собирать пожитки, прочие потянулись за ним. На лицах вместо прежнего вызова отражалось раздумье.

* * *

Прежде чем встать на лыжи и уйти, Толмак побеседовал с Илетай. Они стояли между погостом и обозом, на виду у русов и мерен, но так, что слышать их никто не мог – Илетай настояла на этом. Кроме Толмака, она позволила подойти только Талаю, старшему из двоих своих младших братьев. Шестнадцатилетний Талай мог бы считаться красивым юношей, если бы не тревожное выражение лица и вечно сведенные светлые брови. Бегство самой любимой из сестер стало для него тяжким ударом: если ее увезут в страну русов, родичи никогда больше с нею не увидятся, но еще горше на душе делалось от мысли, что сестра предала свой род, обманула родителей. Меньше всех он готов был поверить, что Илетай решилась на это добровольно, пока не увидел ее спокойное лицо.

– Тише, родной! – движением руки она остановила уже готовые вырваться горячие слова. – Они сказали правду, я по доброй воле решила стать женой Велкея.

При виде сестры – как всегда, уверенной, опрятно причесанной, украшенной звенящими подвесками своей работы, – тревога Толмака сменилась досадой, но он постарался ее сдержать.

– Чем этот парень настолько лучше наших, что ради него ты обманула родителей? – лишь немного хмурясь, спросил он, но от Илетай не укрылось, что внутри брат весь кипит.

Толмак был плотного сложения молодец в самом расцвете сил, довольно рослый и внушительного вида; светло-рыжая бородка окаймляла округлое лицо с румяными от мороза щеками, из-под пышной шапки лисьего меха сердито сверкали водянисто-серые глаза. Толмак и в юношах считался человеком толковым, а с тех пор как женился, завел свое хозяйство и родил четверых детей, стал пользоваться наилучшей славой среди молодых мужчин Арки-варежа. Илетай, с детства привыкшая смотреть на него снизу вверх, было оробела, но вдруг ощутила, что уже не кажется себе такой маленькой перед старшим братом: за спиной у нее появилась целая дружина, с которой не справиться и Толмаку, и это придавало ей уверенности. Она уже ощущала себя больше женой Велкея, чем дочерью Тойсара и Кастан; почти молодухой, будущей матерью собственных детей. Покинутый ею род Вайыш-эрге не имел над ней прежней власти.

– И бросила нас навсегда! – выпалил Талай. – Ты ушла, и это насовсем… и даже не попрощалась…

– Но ты ведь уже ушел на лов, шоля[58], – ласково сказала Илетай и, сняв рукавицу, приложила холодную ладонь к его щеке.

Талай опустил голову, его гнев угас.

– Ты могла бы подождать… ты ведь знала, что мы больше не увидимся… никогда в жизни…

Он не поднимал глаз, но губы его слегка дрогнули, и Илетай поняла, что он старается спрятать выступившие слезы. Она слегка покачала головой: щемило сердце при виде такого волнения этого взрослого парня, которого отец грядущим летом собирается женить. Он был одного роста с Илетай, но она все еще видела в нем младшего, за которым когда-то следила, чтобы не упал в лохань с золой или не попался злому гусю.

– Ну отчего же? – мягко сказала она. – Русы живут не на небе и не под землей. Они каждый год совершают поездку из Хольмгарда в Арки-вареж и обратно. Что помешает вам однажды поехать с ними и повидать меня? А то и не один раз? И заодно привезти домой каких-нибудь хороших товаров для себя и для продажи?

– Всю торговлю русы забрали в свои руки, наших торговых людей они не пускают к себе, – напомнил Толмак.

– Так было раньше, но теперь кое-что изменится. Вы ведь станете шуринами Велкея, а он – сын самого главного человека при Олаве. Для вас откроются пути, которые раньше были закрыты. Раньше вы знали только нашу Мерямаа, а теперь вам станут доступны все те страны-чужбины, где живут или бывают русы. Велкей много рассказал мне – страна сарацин только одна из десятков, где они обитают, или торгуют, или сражаются и берут добычу. И вы сможете пойти туда с ними! Только подумай об этом, шоля!

– Но почему? – снова заговорил Толмак. – Я не девушка и не понимаю, неужели этот парень так хорош собой, что из-за него ты лишилась ума? – Он бросил взгляд на стоявшего в пяти-шести шагах Велерада, и его досадливому взору тот показался куда хуже, чем был на самом деле. – Неужели во всей Мерямаа не нашлось кого получше? Знаешь ведь, как важно отцу прибрать к рукам Мансура и Аталыка, пока не вышло беды, а младшие наши еще не доросли до свадебных полотенец. Чем тебе Ашалай нехорош – по нему все девки сохнут, а он смотрит только на тебя! Ты могла заполучить любого мужа, какого пожелаешь! Хоть самого Сына Неба!

– Велкей очень хорош собой, но я не стану объяснять как – ты ведь не девушка и все равно не поймешь, – Илетай лукаво улыбнулась.

– Ты опозорила весь род Вайыш-ерге, когда предпочла руса всем женихам Мерямаа! Думаешь, нас утешат товары? А к тому же если ты выйдешь за него, отцу придется дать людей в войско Олава. Другим родам он приказывать не может, но все наши отправят своих… Идти на эту войну придется мне, Талаю, Тайвелу, пожалуй, Тумаю, а еще сыновьям дяди Аркея, дяди Кочи, дедушки Вожая! Ты ведь знаешь, почему мать так противится этому походу. Она спрашивала богов – спрашивала дважды! – ждет ли сыновей мере счастье и удача. И дважды боги отвечали ей «нет» – на прошлый Праздник сохи и нынче, уже когда ты пропала. Ради своего… безрассудства ты обрекла на смерть десятки, может, сотни парней и мужей Мерямаа! Люди будут проклинать тебя! Как ты могла? Может, эти русы на тебя порчу навели?

При этих словах Илетай вскинула на него глаза. Улыбка исчезла с ее лица, глаза стали серьезны и немного печальны. Она взяла Талая за руку.

– Мать гадала второй раз? И снова спросила, будет ли счастье и удача тем парням, что пойдут в поход?

– Да, я же тебе говорю! Она сначала спросила, Севендей ли тебя похитил, – боги ответили «да». Так и есть, значит, гадание верно.

О том, что между этим вопросом и другим Кастан задавала еще и третий, Толмак не знал. Этого она никому не сказала, ведь иначе посылать погоню стало бы бессмысленно, но не послать ее означало бы молча смириться с бесчестьем.

– Я расскажу вам, почему я сделала то, что сделала. – Илетай, одной рукой держа руку Талая, другой прикоснулась к кисти Толмака. – Вы сами решайте, стоит ли рассказывать об этом матери, отцу и другим. Я тоже гадала.

– Ты? – в один голос спросили оба брата, только Толмак – с удивлением, а Талай – в смятении.

– Мать ведь научила меня. И гаданию, и всем чарам и заговорам. У нее больше силы, это верно, но я знаю достаточно, чтобы пробовать…

– И что? – в волнении спросил Талай.

Толмак нахмурился. Все дети Тойсара привыкли смотреть на мать как на вестницу воли богов – и для семьи, и для всего Арки-варежа, – но теперь обоих братьев вдруг осенило понимание: Илетай, ее любимая дочь, и сама уже достаточно взрослая для исполнения тех же обязанностей. Не зря же родители сочли, что ей пора выходить замуж.

– Когда ты гадала? – задал вопрос Толмак.

– Недавно… уже когда русы были в Арки-вареже. После того как они приходили к нам в кудо заказывать подвески для жены Севендея, – ответила Илетай, имея в виду, «после того как я увидела Велкея», но не решаясь сказать так перед братьями. – Я спросила у богов: принесет ли тот поход удачу мере? И боги ответили мне «да». Трижды.

– Ты хочешь сказать, что мать ошиблась? – язвительно спросил Толмак, перетоптываясь, чтобы согреться.

– Нет. Я долго думала, как это могло выйти, что боги дали нам разные ответы. И поняла: мы задавали разные вопросы.

– Разные? Это одно и то же!

– Нет. Мать спрашивала, будет ли удача с теми, кто пойдет в поход. А я спросила, принесет ли поход удачу всем мере. Разве это одно и то же?

– Выходит, не повезет тем, кто пойдет в поход, но всем остальным… Тем, кто останется дома?

– Или тем, кто будет жить после нас, – тихо добавила Илетай, смущаясь, что приходится делать такое весомое предсказание, но побуждаемая чувством правды. – И, может быть, меня будут не проклинать за этот поступок, а благословлять, если я проложу мере дорогу к счастью и богатству. Ко всем тем странам, о которых я говорила…

– Разве нам плохо живется дома? – пробормотал Талай, повторяя слова матери.

– Но как это может выйти? – всплеснул руками Толмак. – Как неудача одних принесет счастье другим? Русам разве что! Но об их счастье пусть ёлсы заботятся!

– Нет, я спрашивала о мере. У русов есть свои боги и духи, чтобы защитить их. Я не знаю, как это истолковать, я ведь не так мудра, как ави. Но боги сказали мне так.

Некоторое время все трое молчали, братья обдумывали услышанное. Русы и мерен вокруг них притоптывали на снегу и покашливали в рукавицы, намекая, что хватит стоять, пора идти отдыхать – одним в теплый погост, другим в соседний бол. Ближе всех стояли Свенельд и Велерад: они напряженно вслушивались в долетавшие до них негромкие голоса и могли изредка разобрать свои имена, но больше ничего не понимали и невольно хмурились. Илетай уже казалась им собственным достоянием, а ее родные братья – чужаками, что пытаются отнять это сокровище.

– Но почему ты все-таки сбежала? – снова заговорил Толмак. – Что тебе до этого похода? Ты – девица, тебе не идти на войну, не ездить торговать… Тебе нет дела до всех тех стран-чужбин!

– Я еще спросила, – Илетай отвела глаза, – вернется ли Велкей из похода. И боги ответили «нет». Я не могла… было слишком горько думать, что такой молодой… такой прекрасный парень, так много обещающий в будущем, сложит голову семнадцати лет от роду…

– Кереметлык! – изумленный и выведенный из себя Толмак хлопнул по бедрам. – И если ему суждено погибнуть, надо бежать с ним? Ты собираешься через год овдоветь? Тебя верно сглазили!

– А теперь он вовсе не пойдет в этот поход! – Илетай подняла глаза. – Я взяла слово с Севендея, что его младший брат останется дома. Я пообещала выйти за него и получила право попросить о таком, не делая дурных предсказаний и не суля парню скорую смерть. И я хочу, чтобы вы тоже сохранили это в тайне.

– Ты хочешь обменять одну его жизнь – жизнь чужака! – на жизни сотен своих парней, даже родичей! – Толмак обвиняюще ткнул Илетай пальцем в грудь, и Велерад невольно дернулся, словно хотел подбежать и оттолкнуть его. – Может, и я и эти двое погибнем, лишь бы твой Велкей остался жив!

– Но это воля богов! Я передаю ее, но не могу изменить!

Братья снова замолчали. Илетай дышала той самой уверенностью, которая придавала такую силу и влияние их матери, аве Кастан. Они понимали, что им приоткрылись тайны будущего не только людей, но и целых народов. Но знание это было слишком велико, чтобы можно было полностью осмыслить его сейчас, стоя на снегу между двух зябнущих дружин, в равном нетерпении ждущих исхода беседы.

– Все ясно, – вопреки сумятице в мыслях заявил Толмак и упер руки в бока. – Но, может, ничего этого еще и не будет.

– Не будет? – Илетай округлила глаза в знак недоверия.

– Этому твоему молодцу еще предстоит доказать, что он достоин взять тебя в жены. Пусть хоть матери всех богов разом делают предсказания – он не получит тебя просто так! Мы будем с ним биться!

Илетай лишь развела руками: все в воле богов, предопределителей судьбы. Толмак уже отвернулся, чтобы уйти, когда она обняла Талая и поцеловала его в щеку, шепнув:

– Чем бы все ни кончилось, я люблю тебя, шоля.

Талай взглянул на нее, губы его дрогнули, в глазах блеснули слезы. Поспешно отвернувшись, он бегом бросился за отошедшим Толмаком.

Глава 9

Назавтра Толмак со своей дружиной явился к погосту довольно рано, еще до полудня. Никто из молодых мерен не остался в Шолшо-боле – каждый хотел сам убедиться, что договор будет заключен как полагается, – и прочим, кроме Толмака, Талая, Ошая и Урмана, пришлось сидеть на полу. По лицам молодых мерен хитрый Боргар сразу приметил, что те не выспались и, главное, не в согласии меж собою. Всю ночь они спорили, кому из них состязаться с избранником Илетай. Вызывать на бой всю русскую дружину им было не с руки – их в несколько раз меньше, оставалось предложить похитителю состязание один на один. Каждый хотел стать его соперником – победа, разумеется, принесла бы в награду руку Илетай. Но чтобы выявить этого Сына Неба, молодцам мере пришлось бы сначала состязаться между собой. На это не было времени – русы не будут ждать до весны, да и Толмак не желал обнаруживать несогласие перед чужаками.

– Хватит, Ошай! – наконец он хлопнул по доске, заменявшей им стол (в Шолшо-боле их приютили в большом овине). – И ты, Кучук, помолчи пока. Слушайте все меня. Я знаю, как мы поступим.

Все затихли, слушая того, кому Тойсар вручил начальство над дружиной.

– Илетай не была ни с кем обручена, пока не ушла из дома. Все права на нее остались в семье. Значит, отбивать ее должна семья. Нас здесь трое – я и двое младших. Но я лет на десять старше Велкея, и русы не согласятся, чтобы я был его соперником. Стало быть, пойдет вот этот молодец, – Толмак положил руку на спину Талая, и тот вскинул голову. – Если он победит, Илетай вернется домой, и ее судьбу решат отец и мать. А если проиграет…

– Да, что тогда? – дерзко спросил недовольный Ошай.

– Отец сказал, что если она выйдет за руса, то он отпустит в их войско всех юношей, кого благословят их матери, – ответил Талай вместо старшего брата, которого при том разговоре не было. – Да, Тайвел?

Младший из троих кивнул. Окинув взглядом лица, Талай вдруг заметил в глазах у кое-кого проблеск воодушевления.

– Да мы не так уж и проиграем, если ты проиграешь! – Кучук, сын Челмака, крупный, круглолицый, улыбчивый парень похлопал Талая по спине. – Сходить на сарацин и привезти добычу будет не так уж плохо! Я давно хочу себе такой нож, как у Шабара, а у сарацин этого добра, видать, завались!

Кое-кто одобрительно засмеялся.

– Выходит, мы предложим им обменять одну девушку на двадцать парней! – воскликнул Шабар, племянник богача Мантура и обладатель хорошего булатного ножа. – До́роги нынче невесты!

– На двадцать! – издевательски повторил Ошай. – На двести! Если хоть кто-то соберется в этот поход, другие не захотят отставать, чтобы их потом не упрекнули в трусости!

– Вы в своем уме? – изумился Шабар – худощавый, невысокий и осторожный. – Ведь покшава Кастан гадала и сказала: все, кто пойдет в тот поход, умрут! Вы хотите умереть?

– Не говорила она такого! – закричал Кучук.

– Она сказала, не будет счастья!

– Ну, кому-то не будет, а кому-то будет! – горячо возразил Урман, сын Умая. – Кто смел, тот всегда счастлив! А кто сидит дома, будто невеста, тому счастья не дождаться, пока Дочь Неба сама к тебе не спустится со всем своим стадом!

– Ты говоришь, будто русы тебе поют в уши!

– Так говорит мой отец, а уж он будет поумнее тебя!

– Не одни русы могут быть смелыми! – поддержал Юмаш, сын Ендуша.

– Мы ничем не хуже их, потому мы и здесь, правда, Ошай!

– Кто назовет меня трусом, тот пожалеет! – Ошай подбоченился. – Но я не собираюсь умирать ни за беличий хвост, потому что так хочет Олав!

– Илетай тоже гадала, – сказал вдруг Талай, и спорщики затихли.

– Ну? – Кучук, сидя на соломе на полу, подался к нему. – И что сказала?

– Она сказала, что этот поход принесет счастье и удачу всем мерен. Всей Мерямаа. Только, может быть, не сразу. Вот что она сказала…

Парни помолчали, вслед за Талаем пытаясь понять, что это значит.

– И если так, то в будущем люди будут благословлять Илетай, которая проложила им всем путь к богатству и удаче, – добавил Талай.

– Люди будут благословлять нас, если мы вернем ее домой! – непримиримо возразил Ошай. – А если ты вернешься ни с чем, тебя про… не похвалит твоя собственная мать!

– Не трогай мою мать! Не тебе судить, что она сделает.

– Да я уж вижу, что ты сам готов бежать за этими русами, будто девка!

– Ах ты…

Талай подскочил и кинулся на Ошая, явно собираясь заехать в зубы; к счастью, на его пути оказался Кучук, успевший схватить его в объятия и задержать. Другие тоже встали между ними, все заговорили разом.

– Пусти его, пусти! – радостно кричал Ерай. – Пусть подерутся! Кто одолеет, тому и биться!

Сам он был слишком захудалым женихом для Илетай и к ватаге пристал, чтобы не пропустить шумного дела.

– Дайте лучше я! – взывал здоровяк Кучук.

– Нет, я!

– Молчать всем, Ёлс вас возьми! – выведенный из терпения, Толмак развел руки, разделяя толпу парней. – Сели и заткнулись! Ошай, закрой пасть. Бьется Талай, а кто победит, то в воле богов. Все во власти Великого Юмо – предопределителя судеб. И может быть, он прямо сейчас решает, глядя на вас, достойны ли вы того счастья и удачи, которое обещают гадания!

С тем они и пришли обратно в погост. Русы частью еще спали, но Свен с братом и даже Боргар уже были на ногах и ждали их. К радости Боргара, из Шолшо-бола знающий обычай Толмак принес бочонок пива – напитка переговоров и соглашений. Станут они родичами или нет, но ради чести сестры он должен был уладить дело миром.

Сев на лавки у горящего очага, старшие принялись обсуждать условия, припоминая разные обычаи и случаи в том же роде. Бочонок постепенно пустел, но в конце концов пришли к решению устроить состязание из трех частей: бег на лыжах, борьба и стрельба.

– На каждое по одному дню? – предложил Толмак.

– Вот еще! – Боргар качнул головой. – Это вам спешить некуда, а нам еще вон сколько до Хольмгарда добираться! Я не могу потерять три дня там, где довольно одного. Они оба парни молодые, им ни к чему целые сутки отдыхать после того, как пробегут пару перестрелов!

– Но прежде чем разойтись, нам стоит принести клятвы, что обе стороны будут соблюдать условия! – заявил благоразумный Тьяльвар. – И победившая, и проигравшая. Чтобы потом не было споров.

– Здесь, неподалеку от Шолшо-бола, есть Птичий камень, – сказал Юмаш. – Можем принести клятвы там.

На это русы согласились, зная, как глубоко почитаются в Мерямаа «синие камни» – посланцы неба. Отправились, встав на лыжи, всей толпой, не исключая Илетай. По пути от погоста она, забавляясь, вызывала на состязание в беге то Велерада, то Талая; оба ей уступили, и оба, кажется, нарочно, не желая раньше времени показывать друг другу свои возможности. Свен еще раз отметил: эта дева в рысьем кожухе – истинная великанша Скади, с луком за спиной готовая неустанно одолевать на лыжах бесконечные снежные просторы. Ловкость и быстрота Илетай произвели на Свена впечатление, еще пока они пробирались по ледяному руслу Гды, Отермы и Нерлеи. Велько пока не очень похож на Ньёрда, подумал Свен, для сурового морского бога тот слишком молод и румян. И тут же засмеялся: эта меренская Скади выбрала юного Бальдра и заполучила его, не обманувшись более красивыми ногами кого-то другого[59].

Птичий камень назывался так, потому что на нем было выбито три грубых изображения птиц, вереницей летящих в сторону севера: одна большая, другая поменьше, а третья еще меньше – путь души прочь от земного мира, все дальше и дальше в небеса. Были на нем и несколько углублений разной величины, похожих на чаши.

– А почему он Синий? – успел спросить у Илетай Велерад, разглядывая гранитный валун. – Он же серый.

– Потому что он пришел с неба, – шепнула она, глядя, как сперва Боргар, а потом Толмак наливают понемногу пива из бочонка в углубления камня.

«Небо синее, поэтому и камень с неба – синий, хотя и серый?» – мысленно ответил Велерад, но говорить это Вигниру, чтобы перевел, было некогда: Свен обернулся и кивнул ему, приглашая подойти.

Договор подтвердили клятвой с русской стороны Боргар с сыновьями Альмунда и обоими десятскими, а со стороны мерен – Толмак, Ошай, Урман, Юмаш и Шабар. Разобрать, кто из парней принадлежит к более знатному роду, русам не составляло труда: они ведь помнили, кто из отцов какой величины дань платит, а величина дани прямо вытекала из знатности кугыжа. Отец Ошая, как они прекрасно помнили, платил десять куниц и две медвежьи шкуры, то есть лишь немногим меньше, чем сам Тойсар. Уже зная, что Ошай был главным притязателем на руку Илетай, Свен потребовал, чтобы тот принес клятву сразу после Толмака. Ошай был польщен и раздосадован разом, но не нашел предлога отказаться.

Положив руку на стылую поверхность камня, пятеро русов и пятеро мерен принесли клятвы, повторив условия договора, остальные поклялись, что были свидетелями. Потом, по желанию русов, каждый призвал в свидетели свое оружие.

Свен вынул из ножен свой меч по имени Страж Валькирии, приложил клинок ко лбу и к глазам. Мельком ему вспомнилась ночь, когда он дал мечу это имя, испуганное личико Вито на подушке, в окружении мягких волн светло-русых волос, дрожащий свет фитилей от светильников на ларе. У оружия тоже есть свои судьбы, как у людей, и судьба этого меча – служить при замужестве знатных дев. Правда, отважная Илетай пока больше походила на валькирию, чем крошка Вито.

– Теперь ваши и наши боги в свидетелях этой клятвы, – сказал Свен, убрав меч в ножны и надев рукавицу. Рука еще ощущала ледяной холод камня, словно мир иной ответил на рукопожатие. – Никто из нас не отступит от своего слова под угрозой утраты жизни и чести. Ждем вас завтра к полудню.

– И не забудьте принести еще такого поросенка, – Боргар кивнул на опустевший пивной бочонок. – Это очень способствует доброму согласию.

* * *

Для состязания в беге выбрали прямой отрезок речного русла возле погоста, до ближайшей излучины, длиной примерно с три «больших перестрела», то есть триста шагов. Таким образом, соперникам надо было пробежать шесть перестрелов – до воткнутого в снег Боргарова копья с красным древком и обратно. Туда, к копью, ушел Тьяльвар с двумя отроками, а от меренской стороны Умай, Шабар и Ерай – чтобы проследить, как оба соперника обогнут метку.

Боргар и Толмак осмотрели лыжи обоих – весьма похожие, почти одинаковой длины, шириной с мужскую ладонь. Сделанные из сосны, они имели слегка приподнятую опорную площадку, сквозь которую проходили сыромятные ремешки крепления для пятки. Крепления для носка были сплетены из лозы. Камус – мех с голени оленя или косули – на лыжах Велерада к нижней поверхности был прибит мелкими железными гвоздиками, а у Талая привязан плетеными жилами, пропущенными через мелкие отверстия в самих лыжах.

Пока оба крепили лыжи к ногам, товарищи подбадривали каждого. Талай был по-вчерашнему хмур, глаза его сверкали, как светло-серые звезды, из-под сурово насупленных бровей. Велерад улыбался, но Свен видел по его глазам, что брат в душе волнуется. Ясно было, что у Талая больше опыта в долгом беге на лыжах: для него обход охотничьих угодий был каждодневной привычкой зимы, а Велерад ходил на ловы только ради забавы. Оставалось надеяться, что выручат более длинные ноги.

– Греби! – крикнул Боргар, когда оба соперника встали у черты, и для ясности резко взмахнул рукой.

И они побежали. Отталкиваясь от снега сулицей то с одной, то с другой стороны, оба поначалу держались вровень. Летел снег, взрываемый загнутыми кверху концами лыж, висели над рекой крики на двух языках. Подгоняемый волнением, Велерад поначалу даже немного обошел Талая, но перед поворотом, не очень полагаясь на свою устойчивость, стал сбрасывать скорость, чтобы не упасть; Талай, более опытный, ровно, будто стрела, вылетел вперед и первым обогнул копье. Торопясь нагнать, Велерад на повороте покачнулся и чуть не упал; он устоял, но сбился с ноги, и когда пустился вдогонку по прямой, Талай оторвался уже шага на три.

– Давай-давай-давай, нажми, ётуна мать! – орал Гунни над ухом у Свена, едва его не оглушая.

– Давай, брат, давай! – вторили ему кругом.

– Быстрей, быстрей!

Свен уже видел, что спасет их в этом состязании только чудо: Талай стоял на лыжах с естественной ловкостью, как лось на своих родных копытах. Изо всех сил отталкиваясь, Велерад отвоевал пару шагов; видя это, русы заорали от радости. Слыша по их голосам, что происходят какие-то перемены, Талай совершил ошибку – оглянулся и на этом потерял немного скорости. Велерад сильным рывком придвинулся к нему, и они опять побежали наравне. Тут и Свен принялся кричать, поверив, что победа возможна. Ближе, ближе к концу пути, еще толчок, еще! Он уже видел, всего шагах в десяти, сосредоточенное, раскрасневшееся лицо брата со снежной пылью на бровях; стиснув зубы, тот работал руками и ногами, стараясь не отстать, и мчался прямо на Свена.

Шагов за пять до конца Талай вдруг поднажал и выдвинулся немного вперед.

– Давай, Велько, еще, еще! – вопил Свен, но видел, что брат быстрее уже не может.

Прилагая все усилия, Велерад сумел лишь не отпустить Талая далеко от себя, но этого было мало. Ожидавшие за чертой резко раздались в стороны, избегая столкновения. Талай опережал шага на три, когда, выставив ногу вперед, концом лыжи пересек выложенный на снегу кожаный пояс – конец пути.

Припав на колено, Талай перелетел черту и тут же попал в руки товарищей, волной качнувшихся снова к нему. Его подняли, стали обнимать, тормошить. Двадцать голосов громко кричали от радости по-меренски.

Русам кричать было незачем, Свен и Вигнир лишь похлопали Велерада по спине. Тот глубоко дышал, согнувшись и опираясь на сулицу, – даже отвязать лыжи сразу у него не было сил. Сорвав шапку с разгоряченной головы, он вытер ею вспотевший лоб и волосы.

– Я вот что подумал, – сказал Свен, похлопывая его по спине, – Виги, как по-ихнему будет заяц?

– Мерянг, – ответил несколько удивленный Вигнир.

– А у них не рассказывают, что, мол, мерен все от зайца произошли?

– Вроде нет, – Вигнир засмеялся, – я не слышал такого.

– А я вот подумал. Заяц их дедушка – вот и бегают быстро. А мы-то не от зайцев родились. Печалиться рано, братишка. Мы им еще покажем.

Велерад разогнулся и повернулся к нему. Светло-русые волосы потемнели от пота и прилипли к высокому лбу. Он не улыбался, но вид у него был скорее сосредоточенный, чем огорченный, и Свен мысленно порадовался: эту сосредоточенность перед лицом испытаний в них и воспитывал отец.

– Я… – Велерад сглотнул, но дышал уже почти ровно. – После того, что ты сделал… я не подведу тебя. А иначе… это я буду… дерьмо заячье!

Свен засмеялся и еще раз похлопал его по плечу. Потом оглянулся на Талая: все такой же хмурый, тяжело дышащий, тот смотрел на Илетай. Девушка стояла отдельно от других, на пригорке у погоста, наблюдая за состязаниями с береговой возвышенности. Она старалась сохранять спокойствие, однако немного вытягивала губы трубочкой, придавая лицу снисходительно-безразличный вид. Но Талай, видимо, лучше других умел читать по ее лицу – он отвернулся.

* * *

– Хватит пыхтеть! – покрикивал Боргар. – Давайте, пошли дальше. Вы не старые пни, чтобы после такой легонькой пробежки отдыхать полдня! За девками небось бегать не устаете!

Русы засмеялись, усмотрев намек на Илетай. Мерен Вигнир не стал это переводить, коротко объяснив, что хёвдинг предлагает продолжать состязания без задержек.

Сняв шапки и кожухи, Велерад и Талай сошлись в середине притоптанной площадки, плотно окруженной зрителями. Кроме дружин Боргара и Толмака, здесь были и жители Шолшо-бола, пришедшие подивиться невиданному зрелищу.

– Вперед, орлы, сходитесь грудь с грудью! – призывал Боргар, для воодушевления молодых противников вздымая руки, будто орел крылья.

Те сделали несколько шагов друг к другу, сблизились, остановились и медленно закружились, примериваясь. Тот и другой имели немалый опыт таких поединков с ровесниками, но Велераду Талай не показался грозным противником – он ведь рос с двумя старшими братьями, спуску ему не дававшими, куда крупнее и сильнее него. Первый проигрыш не подорвал его духа – он вообще о нем не думал, сосредоточившись на текущих мгновениях.

Талай напал первым, не смущаясь того, что несколько уступал противнику ростом и шириной плеч. Его угрюмый вид сменился отчаянным: сумей он выиграть второе состязание, исход третьего стал бы почти безразличен. Быстро шагнув вперед, он ухватил Велерада за рукава рубахи над локтями, рванул на себя и вбок, стараясь раскачать, но тот крепко стоял на ногах и не поддался. Сейчас его более крупное сложение стало преимуществом. Ловко высвободив правую руку, он ухватил Талая за шею и нажал, чтобы пригнуть к земле. Некоторое время они топтались на месте, и Талай опять первым попытался что-то сделать: подсел и хотел поднять противника на плечи, чтобы потом сбросить наземь, но не хватило сил: Велерад, отпрыск рослой породы, оказался для этого слишком тяжел. Ухватив Талая за плечи, Велерад откинулся назад, резко дернул вправо и швырнул его от себя в сторону. Со Свеном или тем более Годо у него такое не проходило, а сейчас прошло – Талай покатился по снегу. Но и Велерад не устоял: кожаные подошвы поехали на скользком, и он упал на колени.

Через мгновение оба вновь были на ногах. Тяжело дышали, но начало схватки их раззадорило, лица у обоих горели, глаза сверкали. От жаркого дыхания валил пар, но холода они не замечали. Сейчас Велерад не испытывал волнения, прочно веря в превосходство и своего сложения, и выучки.

– Давай, задай ему! – кричали вокруг них, на разных языках, но одно и то же. – Не робей!

Однако противники едва ли слышали эти крики, сосредоточившись друг на друге. В глазах Велерада Свен видел решимость, которая заставляла его гордиться братом и собой: ну а кто, как не он, уже лет десять валял братишку по земле и по снегу, чтобы сейчас тот почувствовал себя в своей стихии? В этом, если не самом важном, то в одном из самых важных поединков своей жизни. Он ведь тоже понимает: речь идет не только о девушке, речь о том, что переменит судьбы, может быть, тысяч девушек в разных частях света. Талай еще не понимает этого, привыкнув жить в своем углу и мыслить дневным переходом в ту или в другую сторону. Но Велерад понимает, зная размах замыслов родного русского племени.

Наступая, Велерад явно примеривался ухватить Талая за пояс, но на этот раз Талай взял в захват его шею и повис на ней всей тяжестью, пытаясь зацепить ногу. А это он сделал зря: длиннорукий Велерад присел, ухватил Талая под колено, приподнял, выводя из равновесия, и подбил ступню. Тот рухнул спиной в землю, но и Велерад, которого Талай увлек за собой, держа за шею, всем весом рухнул на него сверху.

От такого падения у Талая на миг вышибло дух. Велерад немедленно этим воспользовался: припечатал противника ко льду, шустро высвободил шею и вывернул Талаю правое запястье. Приподнялся, раскинул ноги, так чтобы одним коленом придавить Талаю горло, а другим живот, и резко откинулся назад. Теперь он тоже лежал на спине, ногами прижав противника к земле, и двумя руками держал его руку, выламывая поперек сустава уже не только кисть, но и весь локоть.

Еще пока он это проделывал, Свен восхищенно вскрикнул: сколько раз у него на глазах Годо вот так же выламывал руку самому Велько, и вот Велько показал, что наука пошла впрок.

Стиснув зубы, Талай несколько мгновений терпел, отчаянно выискивая выход, но убедился, что выхода нет: при малейшей попытке дальнейшего сопротивления Велерад мог в одно мгновение сломать ему руку. Выдохнув, ловя воздух открытым ртом, он стал свободной рукой хлестать его по голени, заслонившей ему горло и лицо, давая знак к окончанию поединка.

– Велько, хватит, слезь с него! – вопил Вигнир, переводя глухой крик Талая.

– Шабаш[60]! – кричали мерен.

Велерад тут же выпустил руку Талая, подался назад и убрал ноги, давая противнику свободу. Мерен недовольно гудели – на их взгляд, все кончилось слишком быстро, и они пытались сообразить, не было ли какого обмана. Русы радостно кричали – они увидели то, что и ожидали.

Среди гула и выкриков оба противника еще несколько мгновений сидели на льду, переводя дыхание, потом Велерад повернул голову к Талаю, улыбнулся и протянул руку. Впервые, кажется, за многие дни Талай неуверенно улыбнулся в ответ, и они стали подниматься, поддерживая один другого, чтобы усталые ноги не разъехались на льду.

В этот миг Талай впервые ощутил, что этот румяный парень с блестящими темными бровями – не просто какой-то там богатый рус, а уже почти его собственный зять…

* * *

После поединка пришлось сделать перерыв более долгий: бойцов отвели в погост, где Илетай приготовила им горячий травяной отвар с медом. Обе ватаги ввалились следом, обсуждая увиденное и между собой, и с соперниками, Вигнира и Логи окликали со всех сторон, а где не могли дозваться, объяснялись знаками.

– Скоро вечер! – будто вёльва, возвещающая конец мира, взывал Боргар. – Скоро будет темно! Пошли, парни! Покажите свое искусство стрельбы, и пойдем пить! Пернатый, у тебя готово?

– У меня все готово! – бодро отозвался Гунни, которому Боргар велел сделать мишень.

Обычно мишени изготавливали, свивая в плоский круг соломенные жгуты, но здесь не было ни столько соломы, ни столько времени, и Гунни попросту велел отрокам плотно набить мешок сеном. На середине его углем – больше ничего под рукой не было – нарисовали «бычий глаз», то есть круг величиной с мужскую ладонь.

– Луки готовы! – доложил Тьяльвар, проверив, как парни «грели» луки обоих соперников – часто натягивая тетиву, сначала медленно и слабо, постепенно делая натяжения быстрее и сильнее.

Свен с любопытством осмотрел лук Талая: сделанный из одного куска березовой древесины, оплетенный берестой, с тетивой из лосиных сухожилий, тот был удобным и надежным оружием, многократно опробованным в лесах против разной дичи. Толмак, знаком попросив разрешения, взял осмотреть лук Велерада. Внешне похожий, тоже оплетенный берестой, тот, однако, был собран из двух пород дерева, как делали в Северных Странах и в Гардах: на спинке – тоже береза, а на животике – сосна, как ему объяснил Свен, частью словами, частью знаками. На рожках и на боках рукояти имелись накладки резной кости – работы самого Велерада. По натяжению этот лук был сильнее чуть ли не вдвое.

– Мазай янгеж[61], – одобрительно кивнул Свену Толмак.

– Маза! – улыбнулся тот в ответ, и Толмак не мог не ответить улыбкой – попытки приезжих русов говорить на языке мере те принимали как знак уважения.

Вчера долго обсуждали, как именно должно идти состязание в стрельбе. Даже лучший охотничий лук уступает боевому по меткости на большом расстоянии, хоть и натягивать его легче. Решили, что стрелять соперники будут с «малого перестрела» – сорока шагов.

Подошел Талай, и вдвоем с Толмаком они стали выбирать стрелы из колчана, проверяя, чтобы были прямые. Наконечники решили взять простые срезни, с какими ходят на зайца и другую мелкую дичь. Кроме них, у Талая имелись только тупые костяные наконечники, которыми сбивают с дерева пушных зверьков, не повреждая шкуру, и несколько кремниевых. У Велерада запас и выбор был больше, и все из железа – на случаи возможных столкновений с людьми, а не зверями. Но сейчас он тоже остановил свой выбор на простых наконечниках на мелкую дичь, чтобы не рисковать испортить более дорогие.

– Тебе не обязательно убивать то дерево, и кольчуги на нем нет, – подбодрил его Свен, и русы вокруг засмеялись. – Достаточно просто в него попасть, а оно еще, вот удача, не станет уклоняться, убегать и прятаться!

– В таких условиях и девчонка попадет! – добавил Гунни.

«Илетай точно попадет!» – мысленно согласился Свен.

Велерад засмеялся вместе со всеми, не показывая, что волнуется. Он знал, что лук у него сильнее, но понимал и то, что для Талая меткая стрельба – почти ежедневное занятие. Именно этим мерен добывают тех куниц, белок, горностаев, лис и прочих зверей, чьи шкурки русы здесь собирают как дань и покупают за серебро и товары.

Когда бойцы отдохнули и обрели уверенность, что руки и ноги не задрожат, все вышли на берег, к опушке леса. Мешок с сеном привязали к стволу дерева, потом долго отмеряли сорок шагов – у Свена и Велерада шаги получались длиннее, чем у сыновей Тойсара. Наконец определились, все прочие отошли и встали по сторонам. За спинами соперников остались их старшие братья. Не подавая вида, Свен и Толмак волновались не меньше самих стрелков. Каждый из них защищал честь всего своего рода, что вырастил и выучил юного бойца. Но учили их разному. Один в свои семнадцать лет уже был готовым и даже опытным охотником, а другой – обученным воином, чей настоящий воинский опыт еще ждал впереди. Обоим предстояло годами набираться сил, чтобы прийти к расцвету, но дух состязания был знаком Велераду, пожалуй, лучше, чем Талаю. Он привык доказывать, что лучше других, привык и к мысли о своем превосходстве над соперниками – всеми, кроме собственных братьев. Даже Грим, сын прославленного Хельги киевского, не раз выходил из схваток с ним побежденным, хоть и был старше на два года.

– Вспомни, кто твои деды! – шепнул ему Свен. – Харальда Боезуба сумел одолеть только сам Один, а он наш прадед! Что тебе этот мелкий тролль? Он только и умеет, что белок стрелять, а тебя учили, чтобы подстрелить кагана хазарского, если по пути попадется!

Велерад негромко засмеялся, оценив шутку, хоть и знал по рассказам, что хазары-то поискуснее русов в обращении с луком. Могут даже с седла стрелять, летя вскачь, и попадать не с шестидесяти шагов, а со всех ста. Но сейчас перед ним был всего лишь парнишка, ничего в жизни не видавший, кроме своих лесов да озер. Победа в борьбе воодушевила Велерада. Он снял кожух, чтобы не стеснял движений, и остался в сером кафтане с бронзовыми пуговками; Талай, хоть и привык в лесу стрелять во всей одежде, глядя на него тоже сбросил на снег овчинный кожух. Стоя на месте почти неподвижно, они пока не замечали холода и лишь дышали в сторону, чтобы облака пара не заслоняли от глаз далекую цель.

Волнуясь, Талай снова и снова проводил рукой по волосам, приглаживая, чтобы не падали на глаза.

– Давай, не робей! – шептал брату Толмак. – Здесь-то куда русам против тебя? Помнишь, в тот раз, как ты куницу снял с сорока шагов? Если там не все пятьдесят было. И здесь не труднее. Спокойно. Дыхание задержи. Да ты ведь знаешь! Ты уже десять лет с луком, а они только хвалиться умеют! Помнишь, как мы оленя повстречали, кто ему под лопатку попал? А тут всего-то мешок с сеном!

В это время Велерад, по видимости, даже не особо тщательно целясь, первым спустил тетиву: попасть в мешок с сорока шагов не казалось ему трудной задачей. Стрела рассекла морозный воздух и вонзилась в самую середину «бычьего глаза». Русы дружно рявкнули от радости, а Велерад с улыбкой покосился на Талая: видел? «Ну а ты?» – говорили его приподнятые брови.

Талай вдохнул, прицелился. Стрелять вторым, под насмешливым и победительным взглядом Велерада, было непросто, и он пожалел, что так затянул, но медлить дальше было невозможно. Стрела сорвалась с тетивы и ринулась вперед. На миг все затаили дыхание – и она вонзилась в мешок вплотную к стреле руса.

Теперь уже мерен закричали. Талай, будто украдкой, скосил глаза на Велерада; тот, не показывая разочарования, засмеялся и хлопнул соперника по плечу:

– Маза!

– Не отойти ли нам еще шагов на пять? – предложил Свен. – Раз уж, как видишь, сорок шагов для обоих этих удальцов – детская игра.

Толмак нахмурился и хотел возразить, но взглянул в сверкающие решимостью глаза брата и кивнул.

Они отмерили еще пять шагов назад. Снова встали. Велерад постарался собраться. Испытания приближались к концу, и пока они с Талаем шли на равных – по одной победе и одному поражению, по одному удачному выстрелу… Еще две стрелы – и будет ясно, кто из них уведет с собой Илетай от этого погоста в сторону родного дома… Но даже это сейчас не казалось ему таким важным. Обидно и постыдно будет потерять такую прекрасную невесту, которая сама его избрала. Но если он проиграет, то мерен, утратив уважение к боевым искусствам русов, разуверятся в успехе похода на сарацин, и… Как он тогда вернется домой, как с таким позором покажется на глаза отцу, Олаву, Годо? Велерад слегка помотал головой. Лучше вовсе не возвращаться.

Свен, тоже серьезный, слегка толкнул его в плечо, призывая: соберись.

– Давай, теперь ты первый! – сказал он Талаю и, не дожидаясь, пока Вигнир переведет, предложил то же самое знаком. – Посмотрим, не слишком ли большое расстояние для тебя теперь.

Талай подышал на пальцы, согревая. Сам он от напряжения был как ледяной, глаза сверкали застывшими звездами из-под светлых бровей. Теперь стало труднее не только из-за расстояния – они вышли из тени раскидистой старой ели, и блеск снега бил в глаза. Но у Велерада была та же трудность, и Талай не подал вида, будто ее заметил. Он прицелился, задержал дыхание; из-за солнца приходилось сильно щуриться.

Заслоняя руками глаза, зрители следили за Талаем, но не все даже заметили, когда стрела отправилась в полет. Только что он целился – и вдруг в середине мешка с сеном дрожит не две стрелы, а три.

Мерен, первыми сообразив, вскрикнули от радости. Свен прикусил губу – трудности он тоже оценил, и вот Талай уже попал!

Свен взглянул на брата, который вышел на место для выстрела, но говорить ничего не стал. Велерад и сам все понимал. Сосредоточенный, не замечающий орущих зрителей, он тоже подышал на пальцы и наложил стрелу. Из всего белого света для него сейчас существовал только мешок; будь тот набит золотом, а не сеном, и то Велерад не мог бы сильнее устремить на него все свое внимание и все силы души. Свен мельком восхитился: красиво стоит! И не подумаешь, что его лук натягивать вдвое труднее, чем охотничий лук Талая. В эти мгновения брат показался ему совсем взрослым. Это уже был не младший, а просто другой воин в роду, тот, на кого можно положиться. Затаив дыхание, будто сам стрелял, Свен слышал лишь стук своего сердца.

Все замерли, перестали кричать. В тишине раздался легкий звук спущенной тетивы, и самые опытные из русов, знающие, как звучит боевой лук, ощутили, как невольно подсели колени. Это даже не звук – это ощущение мурашек в затылке… Никто не видел полета – стрелу заметили, когда она уже достигла цели. Первым увидев ее оперение в середине мешка, возле остальных, Велерад опустил руки и помотал головой от облегчения. И только тогда люди закричали.

Свен шумно выдохнул. Казалось, не дышал очень долго. Сердце колотилось. Стрела вошла в ствол дерева, прошив мешок.

– Ты убил это дерево! – выразительно сказал он Велераду, и кое-кто из стоящих ближе беспокойно засмеялся.

Будь на стреле другой наконечник и будь вместо дерева человек – упал бы мертвым, даже в кольчуге… Это оценили все, русы и мерен. В руках Велерада была сила и умение убивать; это и шло к его сильной для юноши фигуре, и не вязалось с румяным юным лицом. Вот только глаза его… Мельком глянув ему в глаза, Свен увидел тот же сосредоточенный взгляд, который бывает во время настоящего сражения. Взгляд, устремленный на тончайший невидимый рубеж между жизнью и смертью, который нельзя пересекать.

– Стрелы не бережет, – осуждающе шепнул Толмак Талаю.

Этот наконечник из ствола было уже не вытащить, но русы, казалось, на это не обратили внимания. Железа у них много, не то что у мерен; они вели игру за нечто более дорогое.

– Они равны, – сказал Толмак, и Свен понял его мысль по глазам.

– Ну, парни, осталось по одной. Может, еще дальше? – Свен показал назад, предлагая еще немного отойти.

Толмак кивнул и показал пять пальцев – еще пять шагов. Пока они отмеряли расстояние, оба бойца дышали на руки и «подогревали» луки. Придирчиво осмотрели стрелы. У того и другого грудь вздымалась от волнения и напряжения. Последняя стрела все решит.

– Давай опять ты первый! – знаком предложил Велераду Талай.

Стрелять первым легче, чтобы не ждать потом исхода, зависящего от другого, когда ты уже ничего не можешь сделать.

– Давай ты! – в ответ Велерад тоже показал ему на черту и улыбнулся, будто совсем не дорожа этим преимуществом.

Талай задержал на нем взгляд. Его выучка как стрелка была не хуже, возмещала даже более слабый лук. Но Велерад готов был с легкостью уступить сопернику более выгодные условия, будто они ничего не значили. Он дул на пальцы, показывая, что замерз, но продолжал улыбаться. Румянец во всю щеку, темные брови-куницы, блестящие глаза цвета запыленного желудя. Избранник Илетай. Тот Сын Неба, ради которого сестра покинула дом, родителей, все свое племя. Тот, кто обещает увести мере за южные моря, навстречу судьбе, которой они раньше не ведали. Сбудется ли это – решат два выстрела. Даже один. Останутся ли мерен жить, как жили уже многие века, или станут другими?

– Иди ты, – Талай кивнул на черту. – Я пока дух переведу. – Он положил руку на грудь, где под кафтаном из бело-рыжей телячьей шкуры висел охотничий оберег из птичьей косточки и медвежьего зуба на бронзовом кольце.

Велерад видел по его глазам, что дело не в усталости, но больше не стал спорить – не вечно же им топтаться на морозе без кожухов. Встал к черте, поднял лук. Волнение куда-то делось. Солнце, будто было на его стороне, спряталось за облако, резкий блеск снега приугас. Одно мгновение – и он получит Илетай либо потеряет ее и все то «стадо», что она ведет за собой…

Но образ Илетай мелькнул в мыслях и растаял. Важен был только выстрел. Сегодняшняя, мгновенная победа, которая покажет, что не зря он, Велерад, зовется сыном Альмунда, внуком «морского конунга» Годфреда и числит в своих предках самого Харальда Боезуба.

Годо попал бы в этот мешок с восьмидесяти шагов…

Когда стрела сорвалась с тетивы, у каждого оборвалось сердце, будто оно и было целью. Стрела вошла между древками четырех стрел, уже сидевших в середине мишени, и раздвинула их своим наконечником. До зрителей долетел легкий треск дерева. Но взамен крика раздался лишь общий вздох – люди не верили своим глазам. Помахав стрелкам, чтобы погодили, русы и мерен наперегонки побежали смотреть.

– Вот это диво!

– Никогда такого не видел!

– Ётуна мать!

Велерад отступил от черты с таким чувством, будто где-то в небесах все они одобрительно кивнули и тем сняли огромную тяжесть с его души – дед Годфред, прадед Регинфред, и так до Харальда Боезуба. Ну, и Годо оценил бы, если бы видел.

Свен забрал у него лук, Вигнир накинул ему на плечи кожух.

– Не расслабляйся, – негромко бросил брату Свен. – Если он тоже попадет, будем стрелять до первого промаха.

А это было вполне вероятно: соперники друг друга стоили.

– Стреляй уже, что ты копаешься! – в нетерпении выкрикнул Ерай, приплясывая на снегу.

Талай глубоко вдохнул, выпустил облако пара, взял стрелу. Свен вдруг заметил, что тот дрожит: не то замерз, не то не совладал с волнением. И каждое впустую утекавшее мгновение ослабляло его; зубы стучали, дрожь усиливалась.

– Стреляй, иначе все к Ёлсу… – негромко велел брату Толмак.

Еще раз вдохнув, Талай заученным движением вскинул лук. Еще одна стрела, и Илетай останется с ними дома… Все будет как раньше…

Он замер, привычно стараясь остановить время, задержать дыхание… Все они останутся дома, все пойдет как всегда… Никто из них не обретет добычи и славы, воля авы Кастан пребудет нерушимой… мать будет довольна… А сестра…

Мысли вернулись к Илетай. Он поведет ее домой… ее грустные глаза… отвернутое от него лицо…

«Чем бы все ни кончилось, я люблю тебя, шоля»…

Внутри что-то оборвалось, будто он вдруг обнаружил, что целит в родича, но остановить летящую смерть уже поздно… Сами собой в миг выстрела кончики пальцев чуть дернули тетиву назад. Стрела сорвалась с тетивы, будто обрела собственную волю и больше не хотела ждать. В этот самый миг, еще не видя, куда она ударит, Талай ощутил, что сбил выстрел. И первым из всех увидел, куда попал, – в нижний край «бычьего глаза», на три пальца ниже остальных. Дрожащая, как от стыда, стрела знаменовала конец состязания.

Вот ее увидели и другие, но все еще было тихо. Русы и мерен вглядывались, осознавая, что все кончилось.

Талай зажмурил уставшие глаза и опустил лук. В ушах шумело, перед глазами плыли красно-зеленые пылающие пятна. Дрожь усиливалась. Он понимал, что проиграл, но это не вызывало в нем никаких чувств; только сознание, что выбор сделан, а последствия его станут ясны не здесь, над рекой близ погоста, под старыми елями, а в других местах и много времени спустя…

* * *

– Ру-у-усь! – восторженно ревели люди Боргара, собравшись в тесную толпу, обнимались, а Велерад уже отмахивался от желающих хлопнуть его по плечу – все плечи отбили.

Но мерен, тоже собравшиеся в кучу поодаль, не сразу примирились с поражением.

– Ты мажешь, как девчонка! – возмущенно орал Ошай, чувствуя, что он-то и потерял больше всех. – Кто так стреляет! Ты медведю в задницу с трех шагов не попадешь, и то к счастью для тебя! Тебе только по курам у себя во дворе стрелять!

– Он слил! – шептал Шабар, хватая за рукав то одного товарища, то другого. – Я видел: он локоть не довел, левое плечо не припустил! Он нарочно!

– Без души стрелял, я тоже приметил… – с огорченным видом отвечал Кучук.

– Он волновался! – вступился за товарища Кудай. – Кто бы был спокоен в таком деле!

– Куда годится стрелок, если не умеет успокоиться? Он ловец или девчонка! Заплакал бы еще!

– Там было пятьдесят шагов! Ты бы сам попробовал!

– Я и хотел, да вы мне не дали!

– Уж не сглазил ли его кто? – хмурился Ашалай, сын Вараша, сердито поглядывая на русов, окруживших Велерада. – Иначе он не промазал бы, как пятилетний!

– Сглазил? Кто? – завопил Боргар, которому Вигнир коротко перевел, о чем у мерен идет речь. – Кто здесь мог его сглазить? – С самым воинственным видом он устремился прямо к Толмаку и Ошаю. – Кто видит здесь хоть одну бабку-ворожейку? Или, может, по-твоему, я похож на бабку-ворожейку? Попробуй сказать мне это в лицо, и я тебе сейчас ноги узлом завяжу!

От перевода этих речей Вигнир воздержался, но и без того вид Боргара производил впечатление: красный от мороза, возбужденный и сердитый, он выглядел дико и грозно, будто внутри этого спокойного, порой вялого человека вдруг проснулось чудовище. Даже Толмак попятился: стало видно, что Олав поставил Черного Лиса во главе дружины вовсе не за способность поглощать пиво и мед за троих.

– Ладно, ладно, хёвдинг! – Тьяльвар встал между ним и мерен. – Не кипятись. Кому же приятно быть побитым, а к тому же потерять такое сокровище!

– Если кто-то еще вякнет про ворожбу, то узнает, каким сокровищем были его собственные яйца, но будет поздно!

– Но если он поддался, – Ошай упер руки в бока, – то мы не обязаны соблюдать клятву!

– Уверен? – Свен прищурился. – И мы, и вы клялись перед богами на небесном камне. Попробуй уговорить богов отдать назад их свидетельство. Объясни, что, мол, накладка вышла… может, они и прислушаются. Но я бы на твоем месте не рисковал. Когда потом твой нож случайно ударит в твою же грудь, ты поймешь, что ошибся, но будет поздно!

Талай молчал, не оправдываясь и, кажется, даже не слушая. Илетай подошла и обняла его, он обнял ее в ответ и на миг спрятал лицо у нее на плече. Он видел, что сестра довольна исходом состязания, решившего ее судьбу так, как она сама хотела; Талай мысленно упрекал себя в глупости, в слабости, но в сердце его горечь мешалась с довольством от сознания счастья, которое его неудачный выстрел принес Илетай.

– Из-за тебя нам теперь придется идти на войну! – попрекнул его Шабар, когда девушка ушла в погост.

– Я пойду первым. А если кто боится, – овладев собой, Талай смерил Шабара презрительным взглядом, – то еще есть время найти старую барсучью нору и туда забиться!

И подумал с облегчением: теперь, когда он вслух при всех пообещал пойти на войну, ни мать, ни отец не посмеют задержать его дома, чтобы не опозорить семью. Оторвавшись от родового дерева сама, Илетай своим решением оторвала от привычной жизни и братьев, и еще множество людей. Для столь многих отныне все изменится, и, возможно, непоправимо.

Однако состязание завершилось, спорить дальше было неуместно. Свенельд переговорил с Толмаком, дал ему шеляг, и тот послал троих своих в Шолшо-бол купить свинью. Добычу привезли на санях и стали готовить пир. Всех мерен пригласили в погост, где бочонки пива уже выставили на стол; из своих запасов русы сварили кашу, а тем временем свинью закололи, разделали и стали обжаривать мясо над очагом и над углями костра снаружи, чтобы выходило побыстрее. Илетай, со скромным лицом, но блестящими как звезды глазами, разливала и разносила пиво. Хоть она и была предметом спора, о ней самой мало кто думал, кроме Велерада и Талая, поэтому никто не замечал, как она, наклоняя кувшин над глиняными, деревянными, берестяными чашами и кружками шепчет, почти неслышно, не разжимая губ:

– Как ветер, выйдя из пазухи матери и нагулявшись по свету, возвращается в пазуху матери, так пусть у Толмака, Тойсарова сына, сердце, печень и все помыслы пристанут ко мне! Как солнце, выйдя из пазухи матери и нагулявшись по свету, возвращается в пазуху матери, так пусть у Ошая, Аталыкова сына, сердце, печень и все помыслы пристанут ко мне! Как луна, выйдя из пазухи матери и нагулявшись по свету, возвращается в пазуху матери, так пусть у Ашалая, Варашева сына, сердце, печень и все помыслы пристанут ко мне! Как звезды, выйдя из пазухи матери и нагулявшись по свету, возвращаются в пазуху матери, так пусть у Шабара, Шумалова сына, сердце, печень и все помыслы пристанут ко мне!

Никого не забыла она ни чашей, ни сильным словом. И едва только выпили по первой, как хмурые лица мерен разгладились и взгляды, бросаемые на русов, из враждебных стали любопытными. Парни не бывали на тех пирах, где Боргар и Свен звали кугыжей идти на сарацин, ранее они могли лишь ловить обрывки разговоров русов со своими отцами и дедами, а теперь у них появилась возможность самим расспросить, что за поход предстоит и что обещает. Судя по оживившимся лицам, многие ощутили, что не прочь этой возможностью воспользоваться. Пробужденный состязаниями азарт, дух соперничества, гордость не ушли с его окончанием и требовали применения. Талай показал себя хорошо, и каждый из мерен чувствовал себя причастным к его успеху. Разве они, другие сыны Мерямаа, чем-то хуже? И выиграй Талай – не оказалось бы племя мере обездолено этой победой? Доказав русам свое превосходство в искусствах воинов, не обесценили бы они его, сидя у себя в лесах? Или им так никогда и не встречать соперников сильнее, чем зайцы да косули, не видать добычи дороже, чем пара шкурок?

– А расскажи, Севендей, что это за земли, куда вы собираетесь? – окликнул Свена Ашалай.

– Да, расскажи! – подхватили Кучук и Урман. – Ты говоришь, что бывал у того моря?

– Я побывал в Саркеле. Расскажу, что там за земли, но чуть позже. – Свен встал и кивком пригласил Толмака выйти к очагу. – Сначала мы должны исполнить свои клятвы.

Свен и Толмак были старшими из своей семьи, кто здесь присутствовал, и им предстояло, вместо оставшихся вдали отцов жениха и невесты, заключить между собой соглашение, которое затронет судьбы не только их двух родов. Снова показалась Илетай, в руках у нее было длинное полотенце, а в него завернут небольшой круглый хлеб. Выложив хлеб на стол, она немного попятилась и взглядом показала Велераду, чтобы подошел к ней. Толмак отрезал от хлеба несколько ломтей; один положил в очаг, призывая в свидетели богов, их матерей и помощников; Свен плеснул немного пива. Второй ломоть Толмак намазал маслом из маленького берестяного туеска. В почти полной тишине, под десятками напряженных взглядов, Толмак передал этот ломтик Велераду:

– Да будут свидетелями семьдесят семь богов: этим хлебом благословляю я, Толмак, сын Тойсара, сестру мою Илетай на замужество.

Велерад взял хлеб и вопросительно взглянул на Илетай. Торопливо объясняя ему через Вигнира ход обряда, она столько раз тыкала пальцем в брата, в жениха и опять в себя, что у него все спуталось в голове. Как это можно запомнить? Нужно иметь женскую голову! Илетай сделала ему знак, и Велерад вручил ей хлеб.

– Я, Велерад, сын Альмунда, беру в жены Илетай, дочь Тойсара, и клянусь перед семидесяти… перед семьюдесятью семью богами, их матерями и помощниками, что буду кормить и содержать ее не хуже, чем было в ее родительском доме, да будут мне свидетелями Один, Тор, Фрейр и Фрейя!

Взяв хлеб, Илетай откусила от ломтика и сказала:

– Я, Илетай, Тойсарова дочь, перед семьюдесятью семью богами, их матерями и помощниками, подтверждаю, что по доброй воле становлюсь женой Велкея… Ве-ле-ра-да, Алм…

– Альмундова сына! – шепотом подсказал Велерад.

– Да благословит нас бог-предопределитель, из семи стран-чужбин судьбу приводящий!

Илетай вернула хлеб Толмаку, он тоже откусил, вернул ей, она опять передала Велераду, и он уж наконец доел все до конца. Вздохнул с облегчением и в самом деле почувствовал, что теперь нерушимо связан с Илетай: отныне общей у них будет и пища, и сама жизнь.

Пока Толмак пил пиво со Свеном, Илетай развернула белое полотенце и повязала его через плечо Велераду. Это был ее свадебный дар: сотканное руками невесты полотенце связывало молодых и служило заклинанием долгой светлой жизни. Парни-мерен в последний раз вздохнули про себя: не один год каждый из них мечтал получить это полотенце и рубашку, сшитую руками Илетай, и теперь им всем пришлось увидеть, как это все вручается другому счастливцу. Ее братья подивились про себя: неужели Илетай унесла вещи в заплечном коробе, когда в последнее утро покидала родительский дом, и Кастан ничего не заметила? Тайвелу вдруг кровь бросилась в лицо: вспомнил, как дней за пять до ее бегства, когда он собрался на Вахтяное болото, сестра дала ему перевязанный веревочкой полотняный сверток и попросила отнести в Елманову избу. Сказала, что это сменная сорочка для нее самой, если вдруг в лесу вымокнет. И он отнес, не заподозрив худого, да и с чего бы? А ей потом осталось только переложить приготовленные для русского жениха обрядовые дары в седельные сумки русской лошади, что увозила ее на запад…

Остаток вечера пошел мирно и весело: русы и мерен ели кашу и свинину, пили пиво, пока два бочонка не опустели. Никто не удивился, когда Вигнир встал и попросил выслушать его. Предстоящую речь Свен заранее мог произнести за него сам: Вигнир, сын Дага из Силверволла, обращался к Велераду с просьбой взять его в дружину и считать отныне своим человеком. Свен давно знал, что к этому дело идет, а тем более теперь, когда его более родовитый приятель так отличился, расставаться с ним и терять свою долю удачи Вигнир никак не хотел.

– Я был бы рад, если бы ты остался со мной навсегда! – смеясь, ответил Велерад, еще более румяный от пива и упоения торжеством. – Если только твой отец…

– Мы пошлем ему выкуп! – крикнул Боргар. – Как за невесту!

– Мне семнадцать! – ответил Вигнир. – В такие годы человек имеет право испытать свою удачу, не оглядываясь на старших родичей!

– Давай возьмем его, Велько, он парень надежный, – посоветовал Свен, тоже немного пьяный, с красными пятнами на скулах. – Раз у тебя уже почти есть жена, пора и своей дружиной обзаводиться.

– Думаю, и Арнора мы скоро увидим в Хольмгарде! – добавил Тьяльвар.

– Он явится и вызовет Вальдрада на поединок! – крикнул Гунни, и все захохотали.

– Нет, он поймет, что если уж его младший брат отправляется в далекий поход, то ему стыдно сидеть дома! Ну а за морем он уже найдет, чем утешиться, – возразил Свен, и отроки снова засмеялись.

– И мы найдем! – кричали парни-мерен. – И мы!

Недавняя враждебность была забыта. В Шолшо-бол уже не пошли, а улеглись спать в погосте, найдя местечки на полатях и даже на полу.

…Наутро, проснувшись и придя в себя к полудню, два отряда разошлись в противоположные стороны. Русы двинулись по Меренской реке к Мологе на запад, а мерен – на восток, к озерам. Десять раз Талай оглядывался, чтобы еще раз увидеть, как Илетай машет ему от погоста белым платком. И твердил себе, что весной непременно увидит ее, когда приведет в Хольмгард дружину меренских парней. И весь свет убедится, что они воины ничуть не хуже русов. Племя, из которого она вышла, не осрамится перед тем племенем, в которое она вошла.

На седьмой день к вечеру Толмак привел свою дружину обратно в Арки-вареж. То, что они не доставили домой Илетай, а привезли двенадцать серебряных шелягов как выкуп за нее, не удивило аву Кастан: она ведь знала, что дочери ей больше не видать, поэтому и приняла новость спокойно. Но условие – пойти с ее будущими русскими родичами в поход на сарацин, а того больше – радостное оживление говоривших об этом парней поразили ее. Многие отцы семейств набились в дом Тойсара, чтобы выслушать в подробностях рассказ о погоне и состязании. И еще до того как Толмак и прочие завершили рассказ, аве Кастан сделалось ясно: сколь ни мудра она и ни сильна в ворожбе с помощью топора – «железного зуба», а другая ворожея, с крепкими молодыми зубами, выращенная ею самой, переворожила ее в этом деле…

* * *

В конце зимы, когда день почти сравнялся с ночью, госпожа Сванхейд родила здоровую девочку. Если Олав и был разочарован, не получив столь нужного ему наследника, то никак этого не показал. Однако утвердился в своих намерениях поскорее заполучить внука: Ульвхильд миновала тринадцатая зима, она еще вытянулась и теперь, трех локтей ростом, выглядела как настоящая юная королева.

День прибавлялся, на солнечных местах подтаивал снег, и наступающее лето обещало всем большие перемены. Если Ульвхильд, привыкнув к мысли о скором замужестве, с нетерпением ждала свадьбы, то Грим так же ждал начала похода. После того как вскроются реки, северное войско должно было отправиться в путь на юг, вверх по Ловати, к волокам, ведущим на Днепр. Вся северная Русь ждала, когда же настанет ее черед обрести в заморском походе добычу и славу.

Так обстояли дела в Хольмгарде, когда гонец с востока, присланный Боргаром с последних переходов, возвестил о скором возвращении сборщиков дани из Мерямаа. Имея самый длинный путь объезда, они возвращались последними: Ветурлиди давно уже вернулся с Луги, а после него возвратился от чуди Бергфинн.

Два дня прошли в нетерпеливом ожидании, но вот наконец, под вечер, на дороге со стороны Мсты показался обоз. Когда он весь втянулся в ворота Хольмгарда, на внутренней площади перед хозяйским домом стало очень тесно – сани, люди, лошади то передвигались, то замирали в ожидании, когда будут разобраны по местам. Вышел навстречу Олав, за ним Сванхейд в куньей шубке; госпожа лишь несколько дней назад начала вновь заниматься делами по хозяйству, оправившись после родов.

Между санями Свен увидел несколько родных лиц: Альмунд подошел обнять его, Радонега – Велерада.

– А у нас будет свадьба! – раздался у Свена над ухом смутно знакомый звонкий голос.

Повернувшись, он увидел рядом Витиславу и в первый миг широко раскрыл глаза от удивления: эта девочка оказалась старше и ярче той, что осталась в его воспоминаниях. За зиму она немного подросла, лицо ее было румяно от волнения, глаза сияли. С возбужденным и обрадованным видом она едва стояла на месте: ей хотелось прыгать, но она хорошо знала, что подобное не пристало родовитой жене знатного человека.

– А вы откуда знаете? – Свен наклонился обнять ее. – Ждала? Я тебе подарки привез!

Вито отвела глаза, смущенная не вопросом, а объятиями, прикосновением к лицу его прохладной бороды. Она и радовалась, что ее муж вернулся живым и невредимым, и по-прежнему робела перед ним. Пахнущий холодным мехом, этот великан был ей почти незнаком.

Свен вгляделся в ее лицо. После долгой разлуки она казалась какой-то другой, повзрослевшей. Лицо ее прояснилось и стало более уверенным, из глаз ушла робость. В ней уже проглядывала та юная дева, которой эта девочка вскоре станет. Он бросил вопросительный взгляд на мать, но Радонега, ждавшая своей очереди его обнять, слегка качнула головой: еще нет. Его юная супруга еще не стала взрослой девой – миновала лишь одиннадцатая ее зима. Она была еще так мала, что затылком не доставала ему до плеча, и по-старому мысль о том, что это – его жена, вызывала у Свена усмешку.

– Вы откуда знаете про свадьбу? – спросил он у матери.

Неужто гонец разболтал? Ему было велено об этом молчать, сыновья Альмунда хотели поведать домашним свою главную новость сами.

– Откуда? – удивилась Радонега, обнимая его. – Вас только ждем!

– Ну а как же без нас?

Свен развернул мать к Велераду, который стоял возле саней, откуда уже выбралась Илетай, и ждал своей очереди всех удивить. Радонега только сейчас разглядела среди суеты незнакомую девушку, ростом с Велько. В меренском коротком платье, в рысьем кожухе со звенящими подвесками на поясе и на конце косы, она своей непохожестью на женщин Хольмгарда бросалась в глаза, однако стояла возле Велерада с таким видом, будто здесь и есть ее законное место. Но, удивившись, истины Радонега пока не заподозрила: у Свена жена уже имелась, а Велько в ее глазах был слишком для этого молод, – и ждала какого-то другого объяснения появлению в Хольмгарде этой весьма взрослой лесной девы. В тальбу, что ли, взяли, поссорившись с кем-то из тамошних старейшин?

– Свен меня без меня сосватал, но уж на своей свадьбе хотелось бы побывать! – засмеялся Велерад. – Гляди, матушка, какую он мне невесту добыл! Во всей Мерямаа лучше не сыскать, а он умыкнул ее, как серый волк, и на спине принес!

Про грядущую свадьбу Грима и Ульвхильд родители забыли, так и не успев о ней сказать. Но не дошел Свен и до середины своей повести, как сквозь толпу любопытных к нему пробилась Нежка, служанка Сванхейд: госпожа-де хочет знать, что случилось и кто кому добыл невесту. Пришлось обоим братьям вместе с Илетай идти вместо родительского двора в гридницу Олава и там рассказывать все сначала – для тех, кто оставался дома. За время долгих переходов обратного пути у Свенельда было время обдумать, как он будет преподносить эту сагу, и теперь она могла бы составить гордость любого сказителя. На лицах слушателей, не исключая самого Олава, читалось изумление. Они рассматривали Илетай, сидящую между братьями со скромно опущенными глазами, и ее необычное, миловидное лицо, пестрый рысий кожух, бронзовые подвески на груди, на поясе, на обуви служили подтверждением, что все это правда. Все слышали саги о том, как удалец добывает дочь великана вопреки воле ее родичей, и вот то же самое случилось у всех на глазах.

– Если бы я не услышал это своими ушами… – начал Олав, когда Свен закончил. – Если бы я не знал тебя за человека, не склонного к выдумкам…

– И не было бы у меня сотни свидетелей! – весело подхватил сам Свен.

– У Свенельда особый дар добывать чудесных невест! – воскликнула Сванхейд, этой удивительной повестью приведенная в необычайное для нее волнение. – Сначала он привез жену для себя, а потом и для брата добыл ничуть не хуже!

– Осталось ему позаботиться о другом своем брате, и удачливее них не будет никого во всем свете! – насмешливо добавила Ульвхильд.

Многие при этом взглянули на Годреда. Он один, пожалуй, по мере этого рассказа все сильнее мрачнел. Первая удача Свена чувствительно задела его, но досаду свою он мог прятать за насмешками над юными годами Витиславы, из-за чего женитьба Свена пока осуществилась лишь на словах. Но Илетай – зрелая красивая девушка, отважная и по-своему мудрая, высокого рода, принесшая в приданое целое войско для похода, повода для насмешек не давала. Скажи он хоть слово против нее – и все поймут, что виной тому горькая зависть. Да и Велерад, хоть и юный, из детства давно вышел, и юность лишь прибавляла ему чести в такой женитьбе.

– Ты видишь, конунг, что сын Альмунда – человек, с которым можно надеяться на удачу, – прохрипел Боргар. Уже успев выпить пива, поднесенного ему самой Сванхейд, с красным лицом, он сидел со своей пышной шапкой на коленях, с горделивым видом – его часть заслуг в успехе тоже была. – Пожалуй, когда вернемся от сарацин, я сам его отправлю сватом…

Все засмеялись, на Годреда больше никто не смотрел.

– Выходит, отец, двор-то надо для младшего ставить, – сказала мужу Радонега.

Уверенный вид Илетай, несмотря на смущение среди чужих людей, говорил, что она вполне способна сама хозяйничать – не то что малышка Вито. Ей нужно будет лишь немного времени, чтобы обжиться в Хольмгарде.

Со слезами на глазах Радонега переводила взгляд между двумя своими невестками. Обе были всем на зависть, но невольно приходило на ум, что владычицы судьбы подшутили над братьями, именно так распределив между ними невест. Илетай была ровесницей Свенельду и могла бы уже сейчас стать для него настоящей женой, в которой он нуждался, в то время как Велерада и Вито разделяло всего пять лет, и он без ущерба мог бы подождать ее еще года два-три. Но Радонега хорошо знала любимую ее мужем северную пословицу: «Куда судьба хочет, туда все и катится». Оставалось утешаться мыслью, что лет через пять, а тем более через десять, разница в возрасте между супругами в обеих этих парах уже не будет бросаться в глаза.

Свен взглянул на Вито, стоявшую возле Радонеги, как послушная и преданная дочь. Первое впечатление от встречи прошло, теперь он снова видел в ней девочку, которой до обязанностей супруги еще расти и расти. Невольно ему вспомнилась Арнэйд: если бы не Вито, сейчас, скорее всего, Радонеге пришлось бы удивиться еще сильнее, принимая сразу двух незнакомых невесток… Но время пройдет быстро, напомнил себе Свен. Свою летнюю удачу он по-прежнему оценивал очень высоко. Года через три Вито подрастет и не оставит ему поводов оглядываться на чужих дев…

– Свен! – окликнул его Велерад.

Свенельд повернулся к нему. Рядом с Велерадом стоял Вигнир, необходимый Илетай как толмач.

– Илетай спрашивает, где твоя жена, – улыбаясь во весь рот, сказал ему Велерад. – Она хочет поднести подарки всем женщинам нашей семьи, но пока видит только нашу мать и младшую сестру.

– Кого? – нахмурился Свен, но прикусил язык: понял.

Посмотрев на Вито, он встретил ее взгляд и улыбнулся. Вито улыбнулась в ответ: за время отсутствия сыновей привыкнув быть любимой дочкой Альмунда и Радонеги, она уже не дичилась, как прежде. Свен, так отличившийся в зимнем походе, восхваляемый самим конунгом и уважаемый всеми, внушал ей восхищение. У более зрелой девы это восхищение было бы первым шагом к любви и страсти; Вито, по уму еще ребенок, не понимала до конца, что значит для женщины муж, но ее связь с этим рослым, уверенным мужчиной с властными повадками наполняла ее гордостью перед всеми этими людьми, даже перед Олавом. Даже будущий муж Ульвхильд, которой предстояло стать княгиней в далеком Киеве, пока выглядел перед Свеном бледно – его слава еще не созрела на нивах будущего.

– Подойди сюда!

Свен кивнул Вито, и она подошла – плавно и величаво, не побежала, как простая девчонка. И понимать язык русов она после зимы стала лучше.

– Это моя жена, – положив ей руку на плечо, Свен повернул ее к Илетай. – Витислава, Драговитова дочь. Надеюсь, вы подружитесь.

Когда Вигнир, сам смеясь от изумления, перевел его слова, глаза Илетай распахнулись. По обычаям мере, такой девчонке полагалось бы возиться с младшими братьями и сестрами, помогать матери и не помышлять о замужестве еще лет восемь! И это – ее невестка, которую ей положено почитать как старшую сестру!

Свен усмехнулся: и у нас найдется чем удивить Дочь Неба…

Только этим вечером, добравшись наконец до родной бани, Свен снял обережный поясок, который проносил всю зиму. Тот к тому времени так затерся, что развязывать заговоренные узлы Свен даже не пытался, а просто перерезал выцветший до грязно-розового цвета шерстяной плетежок и вместе с узлами бросил в печь. Вздохнул с облегчением, потирая кожу на животе и боках и даже не думая, сколько чужой ворожбы сгорает сейчас в банной печи вместе с этим пояском…

Глава 10

Годред увидел ее первым – и не поверил своим глазам. На высоком берегу Десны впереди вдруг появилась дева, верхом на золотом коне и сама золотая, как солнечные лучи. Казалось, она и вышла из солнечных лучей, слепящих глаза над широкой рекой. Несколько мгновений она стояла неподвижно, глядя, как идет по Десне длинная вереница лодий. Годо невольно подался вперед, вытаращив глаза; дивное видение ударило по самым чутким струнам души, так что сердце забилось и от потрясения стало жарко. Но он моргнул – и она исчезла, будто не бывало.

Годо, правивший рулем, один во всей длинной лодье смотрел вперед. Свенельд сидел на весле, спиной к тому пригорку, и не видел солнечной девы. Видя изменившееся лицо брата, обернулся – может, впереди опасность, препятствие? – однако ничего особенного не приметил.

– Ты чего таращишься?

– Чернигова не видно? – спросил хирдман на соседнем весле, Коль. – Пора бы уж.

– Еще нет… Померещилось что-то, – Годо зажмурился, давая отдых уставшим глазам, и помотал головой.

– Что?

– Мне вот уж который день мерещится лежанка мягкая и мед сладкий, – добавил Огневец, отрок из словен.

Годо не ответил. Скажи он сейчас, что видел девку верхом на коне и всю в золоте – засмеют, до вечера покоя не дадут. Он и сам не сомневался, что это был всего лишь морок, – не бывает таких девок. Видение ясно отпечаталось в памяти: девушка с длинной, до колен, косой яркого золотого цвета, в платье почти таком же и тоже блестящем. Даже лошадь под ней была золотистой масти, и шкура ее сверкала, будто самый лучший греческий шелк. Откуда на земле такие девы – да и лошади? Только на небе такие сыщутся, в палатах богов. Сама Сив, жена Тора, или богиня Солонь, почитаемая словенами, могла быть вся целиком из золота и сидеть на золотом коне.

И к чему это видение? А ведь это, пожалуй, добрый знак, отметил про себя Годо. Они вышли в поход ради золота – и золото само спешит им навстречу.

Уже много дней собранное Олавом войско северных краев было в походе, но одолели они лишь малую часть предстоящего пути. И самую легкую, то есть наиболее освоенную. Заставили потрудиться волоки между верховьями Ловати и Днепром, но зато среднюю часть Днепра вниз по течению одолели как по скатерти – за десять дней. В самом Киеве побывать не удалось – не доходя до него самую малость, у Вышгорода вышли в Десну и двинулись вверх по течению, обратно на север, но заметно забирая на восток. Кончался шестой день, и нынче вечером надеялись достичь цели. В этих местах Хельги киевский, после того как утвердился здесь, заложил город под названием Чернигов и посадил в него своего соратника, Траусти. Желая прочнее утвердиться в этих местах, Траусти взял в жены девушку из первых здешних поселенцев и сыну дал имя Чернигость. Прочно встать здесь было для Хельги весьма важно: через верховья Десны, верховья Оки и Упу лежал путь к притокам Дона, и таким образом он обеспечил себе надежный путь к хазарским землям. В Чернигове и была назначена встреча войск из северных и южных земель.

Долгая и сложная дорога казалась какой-то отдельной жизнью, и пока не имело смысла заглядывать за ее конец и думать, что будет там, на Хазарском море. Особенно для тех, кому предстояло проделать этот путь в первый раз. Всякая дорога пролегает через тот свет, и об этом стоит помнить даже идущему знакомым путем; а уж здесь, где все было непривычно и мало похоже на родные края, уроженцы северных земель держались настороже. Вспоминая золотую деву, Годо отмечал: да ведь и впрямь уже на тот свет заехали, в золотое небесное царство! Толкнуло поделиться этим с братом, он даже открыл было рот, но передумал: от шуток деваться будет некуда. Скажут, вот и Годо себе Дочь Неба сыскал! «Да уж моя почище ваших будет…» – проворчал Годо про себя, не оглядываясь, но зная, где идут позади меренские лодьи, или пужи, как сами мерен их называли.

Войско Мерямаа объявилось вовремя – в Праздник Дис, когда в Хольмгарде готовились к свадьбе Ульвхильд и Грима, сына Хельги. Первые вести прислали словене с Мологи: дескать, мерене идут целым войском, ждите. Моложане, видевшие Илетай на обратном пути Боргаровой дружины, знали, что русы из Хольмгарда теперь родичи и союзники мерен из Арки-варежа и что те должны весной прислать войско. Но как знать, для чего они взабыль это войско собрали? Илетай хоть и была завоевана женихом по обычаю, но отдана родителями не по доброй воле, и это могло еще сказаться. Однако Тойсар не нарушил слова: он отправил в поход своего младшего брата Тумая и сына Талая (Тайвел был сочтен матерью слишком юным для таких испытаний), помог им собрать дружину из двух десятков отроков, кому выдал топоры, копья, боевые наконечники стрел и припасы на дорогу. Видя, что пан Тойсар и ава Кастан благословили родного сына в дальний поход, со всей Мерямаа собралось пять сотен отроков и молодых мужчин; свои дружины собрали Умай, Ендуш, Салпай, Шумал – брат Мантура. Даже с озера Келе, где Аталык всем своим влиянием противился этому походу, явился кугыж Пеплай с дружиной в два десятка. Во главе всех мере встал Тумай, и сам владыка Арки-варежа принес в священной роще жертвы за благополучие сынов Мерямаа на чужбине.

Собрались ратники и из других краев: словены, чудины с севера, варяги – свеи, готландцы, даны и даже вильцы, с которыми Свен свел знакомство прошлым летом в Хедебю и во время набега на ободритов. Пришли кривичи с реки Великой под началом Благомира – сына псковского князя Судогостя. С кривичей Олав не брал дань, ими правил свой, древний и влиятельный княжий род, и зимой Олав посылал к ним небольшое посольство во главе с Альмундом. Кривичи с Великой славились как народ крепкий и отважный, помнивший немало сказаний о дедней славе: в былые годы они повоевали со словенами, пытавшимися расселиться на запад, и не допустили их дальше Шелони, а сами покорили и обложили данью чудь с западного берега Чудского озера. Одного из вождей этой чуди Благомир привел с собой. Тот сказал, что его имя Кааро, но Благомир тайком однажды пояснил Свену, что имя это не настоящее: оно означает Ворон, и чудин взял имя вещей птицы для похода в дальние края, поскольку на тот свет под своим именем ходить не стоит. Кааро имел дружину из сорока отроков, вооруженных топорами и копьями, держался особняком, но оказалось, что Талай и сыновья Дага могут объясниться с ним, хоть и с трудом, используя меренскую речь.

Вереница лодий, из которых каждая вмещала по десять-двадцать человек, растягивалась по реке на такую длину, что даже на большом прямом промежутке русла от начала было не видно ее конца. Свен с Годо, возглавлявшие передовой отряд, по несколько дней не видали Благомира, замыкавшего строй. Грим приказал по возможности не сильно растягиваться в незнакомых местах, но не везде на местах ночевок можно было найти столько простора, чтобы раскинуть общий стан.

Через три-четыре перехода устраивали дневку: чинили лодьи и снасти, отправлялись на лов в леса по берегам, ловили рыбу. Местные жители, убедившись, что войско не враждебно и нет опасности уехать со связанными руками на рабский рынок, собирались поглазеть и послушать новости. Ближе к вечеру Грим-Бранеслав созывал всех бояр и хёвдингов к своему шатру, усаживал в круг на бревна, угощал ужином и расспрашивал: как идет дорога, целы ли люди и лодьи, нет ли больных, всего ли хватает, не случилось ли чего. Хоть и юный, он имел толкового наставника-кормильца и хорошо знал обязанности вождя. Несколько раз бояре и хёвдинги с малыми дружинами отправлялись на лов совместно – почти все до этого похода не знали друг друга и хотели посмотреть, кто чего стоит. Кааро держался поближе к Благомиру, Талай и Тумай – к Свену, своему зятю, северная чудь – к Годреду и Бергфинну, которые чаще других бывали у них, собирая дань для Олава. Пришельцы из-за Варяжского моря считали своими ближайшими товарищами Ингемунда Веселого и Свена, который и уговорил их прошлым летом идти в этот поход. На зов его явился знатный муж Хродрик по прозвищу Золотые Брови, тоже происходящий от конунга Халльмунда Старого, и присутствие заморского родича с большой дружиной добавило уважения сыновьям Альмунда.

Несмотря на молодость, Свенельд уже считался одним из самых влиятельных людей во всем войске. Довольно быстро сага о похищении Илетай стала известна всем, и что ни вечер к костру Свенельда являлись люди, желающие послушать, как все было, от самих участников тех приключений. Потом Свена спрашивали, что же он сам не женился на похищенной деве, и ему приходилось рассказывать о том, как он добыл Витиславу. Благодаря всему этому за людьми из Хольмгарда еще до половины пути закрепилась слава искусных сказителей, «а это, ёлс меня возьми, совсем не то, к чему я стремился!» – шутливо жаловался Свен своим соратникам.

Но близился к концу тот отрезок пути, который дружины северных земель одолевали самостоятельно. Они уже вступили в те края, что еще недавно, лет двадцать назад, находились под властью хазар и платили им дань. Из всего войска здесь бывали только Боргар да сыновья Альмунда – по два-три раза, потому и шли впереди, ведя всех за собой. На большой реке заблудиться было негде, но Свен жил с таким чувством, будто всем этим тысячам людей именно он прокладывает путь через туманные поля Того Света, где гостя из мира живых подстерегают опасности на каждом шагу. Но ему нравилось это чувство. В последний год их родовая удача проявилась ярко и сильно, а себя самого он узнал как человека, способного отвагой и решимостью привлечь ее к себе.

«Они ведь снова пойдут с тобой, да?» – спросила его Вито за несколько дней до отъезда.

«Кто – они? – не понял Свен. – Мерен?»

«Да нет. Белая женщина и черный медведь. Ха-мин-гья», – старательно выговорила Вито.

«Само собой! – Свен рассмеялся, но больше от упоминания о черном медведе. – Куда ж они от меня денутся? Пока человек ведет себя достойно и не роняет чести, хамингья от него не уйдет. А я умру скорее, но родовой удачи нашей не опозорю. Человеку, знаешь ли, не всегда удается достичь высокого положения и славы – это в воле судьбы, – но достойно умереть всегда в его власти».

«Не надо умирать, – попросила Вито, опустив глаза. – Я буду ждать… чтобы ты вернулся. А хамингью и медведя я к тебе пояском привяжу, они и не отойдут, не вздремнут, день и ночь сторожить станут».

«Я вернусь! С такими-то сторожами! – Свен улыбнулся, потрепал ее по плечу, как мальчика, но потом опомнился и, наклонившись, поцеловал упругую румяную щечку. – Не найдется такого сарацина, чтобы нас одолел!»

За смехом он прятал то, что слова Вито его растрогали, на сердце стало тепло. Замелькали в мыслях образы роскошных даров, которые он привезет Вито из сарацинских стран: серебра, золота, всякого узорочья с каменьями самоцветными, ярких шелков… Как же она обрадуется всему этому, если пришла в неистовый восторг от бронзовых звенящих застежек из Мерямаа и носила их теперь каждый день, так что о ее приближении заранее предупреждал звон «утиных лапок», как у самой Илетай.

– А я, пока вернешься, такой палатион тебе возведу – как в Миклагарде у кейсара! – обещал Свену отец. – И на челядь, и на скотину места хватит. Привози всего побольше, не бойся, что негде будет разместить.

– Что такое плати… он? – полюбопытствовала Вито, нигде, конечно, не слыхавшая этого греческого слова.

– Это огромный дом, – охотно пустился объяснять Альмунд. – Карл и Хродлейв рассказывали: у кейсара много больших домов, и они пристроены один к другому, так что вместе занимают столько места… – он развел руки, не зная, как выразить огромность цесарева жилья.

– Как весь Хольмгард?

– Да пожалуй… как десять Хольмгардов или больше. Может, только Валгалла может с ним сравниться по величине, – прикинул Альмунд, и Вито засмеялась, приняв это за попытку позабавить ее такой невероятной выдумкой. – Эти палатионы выстроены из белого камня и красного кирпича, полосами через одну, а окна у них огромные, больше наших дверей, и вокруг них обрамление из резного белого камня, а внутри такие столпы, подпирающие кровлю, тоже из камня разных цветов и так гладко ошлифованного, что они блестят, будто шелковые! И Вито у нас будет богатой, как Зоя августа, и носить такие же роскошные багряные одежды.

По пути на юг Свен часто вспоминал их всех – отца и мать, Велько и Илетай, Вито, Олава и его семейство, – но чувствовал, как с каждым гребком они удаляются, как истончается нить мысленной связи, как тускнеют знакомые лица. Воображением его все прочнее овладевало то, что ждало впереди, – куда менее известное, но властно требовавшее всего его внимания, всех сил души.

Из всего рожденного родным домом с ним были двое – белая женщина-хамингья и черный медведь из заговора Вито, тщательно поселенные в уже новый обережный наговоренный поясок.

* * *

Гораздо раньше, чем северное войско увидело Чернигов, он выслал гонцов им навстречу. Сидя на руле, Годо заметил впереди лодью с двумя десятками гребцов; на корме виднелся какой-то стяг, но изображения издали не удавалось разглядеть. Заметив их, кто-то в той лодье принялся махать, призывая к разговору.

– Вы – люди Олава? – на северном языке крикнул он, когда лодьи сошлись на расстояние голоса.

– Мы – люди Олава! – подтвердил Боргар, чья лодья вышла вперед. – А вы?

– Хельги конунг послал меня вам навстречу, чтобы указать, где пристать. В таком числе вы не встанете возле Чернигова, там и без вас курице негде воды попить!

Вблизи стало видно, что посланец Хельги – мужчина средних лет, но ближе к молодому, чем к старому, рослый, плотный. На продолговатом лице с небольшими глазами и широким носом выделялся огромный, радостно улыбающийся рот. На голове с длинными, падавшими на плечи вьющимися желтыми волосами сидела голубая шапочка с красной каймой. Хорошая одежда – красные широкие штаны, зеленая рубаха, новый плащ из толстых шерстяных нитей, а еще ударный нож на поясе в отделанных бронзой блестящих ножнах показывали, что Хельги Хитрый хорошо содержит своих людей.

– Как твое имя? – осведомился Боргар; они уже настолько сблизились, что можно было разглядеть друг друга и говорить, не напрягаясь.

– Имя мне Эрланд, прозвище мое было Ётун, но с недавних пор меня называют Эрланд Крошка.

– Почему? – удивленный Боргар окинул его взглядом. – Если ты уменьшился в росте, то каким же был раньше?

– А скоро увидите, как все вышло! – захохотал Эрланд, явно не огорченный переменой прозвища.

– Я бы сказал, прежнее тебе было к лицу, – прищурился Годо.

– А откуда ваш конунг узнал, что мы идем? – спросил Свенельд.

– Солнце с неба вас увидало и ему рассказало!

Свенельд только покрутил головой: видно, не зря киевский князь носит прозвище Хитрый – или Вещий. А Годо вспомнил солнечную деву над рекой, и его пробрала дрожь. Так и хотелось сказать «я видел это солнце», но он предпочел промолчать. Годо не выносил, если приходилось показывать другим непонимание или недоумение, как бы дураком не оказаться.

Но неужель Хельги Хитрый сумел поставить себе на службу саму Солнечную Деву?

Далее Эрланд на своей лодье пошел впереди, а все войско за ним. Вскоре показался Чернигов на высоченном мысу над Десной. Между мысом и путниками в Десну впадала другая река, меньше Десны; Эрланд сказал, что это Стрежень. Вода и крутые склоны речных обрывов защищали поселение с двух сторон.

От жителей по пути люди Олава знали, что войско Хельги во главе с ним самим уже дней десять как прибыло в Чернигов. Вскоре вслед за ними пришли какие-то «волынские»; кто это такие, знал только Равн, киянин, кормилец Грима. Как он объяснил, на запад от Киева, в сторону Моравы, жили еще другие русы, утверждавшие, что пришли туда раньше, чем даже предшественники Хельги – в Киев; волынская русь была к киевской настроена недружелюбно, и Равн явно удивился тому, что она присоединилась к походу. Видно, князь Хельги пустил в ход свою прославленную хитрость.

Еще издали виден был огромный стан, занявший все поле перед мысом, вдоль Стреженя, – бесчисленные, в беспорядке разбросанные белые, серые, бурые шатры, шалаши, кучи дров, костры, повозки. У дальних рощ бродили лошади и разный мелкий скот. Мелькали люди, точно муравьи, – сидели у костров, ходили туда-сюда. Сейчас почти все, кто не спал, сбежались к берегу посмотреть на прибывающих; раздавался свист, возбужденные крики. Ратники южных земель с нетерпением ждали северян, чтобы поскорее окончить затянувшееся ожидание и двинуться в дальнюю дорогу.

Вскоре стало ясно, зачем Хельги выслал человека навстречу: сотни лодий занимали всю береговую полосу Стреженя и самой Десны, да и между Десной и крутым обрывом мыса оставалось совсем мало места для причаливания. Лодья Эрланда свернула в Стрежень, и взмахами руки он призывал Свена и Боргара идти за ним. Следом потянулись прочие, и еще довольно долго они шли по полноводному Стреженю, пока не оставили позади и стан, и лодьи. Сам Чернигов на возвышенности отсюда был едва виден.

– Вот здесь вставайте! – Эрланд показал Боргару на свободный луг. – За дровами придется ходить далеко, вон в те рощи, здесь поблизости все выбрано. Пусть ваши люди устраиваются, а хёвдингов конунг просит к себе сейчас. Здесь с вами ведь должен быть его сын?

– Грим, сын Хельги, с нами, – подтвердил Боргар. – Отец желает его видеть?

– У нас многие желают его видеть, – усмехнулся Эрланд, – даже те, о ком вы никогда не слышали. Велите вашим хёвдингам собраться ко мне, я отведу вас.

Сборы заняли немало времени: пока оповестили всех, пока вожди отдали распоряжения своим людям, а сами привели себя в достойный вид и собрались к лодьям Эрланда, Боргара и Грима, которые теперь оказались от Чернигова дальше всех. Грим к тому времени уже изнывал от нетерпения; он успел окунуться в реку, одеться в новый кафтан, который Карл привез ему от отца в подарок к обручению и свадьбе и был уже готов. К счастью, он не слышал, как Эрланд спросил у Боргара, поглядывая на лодью сыновей Альмунда:

– Кто здесь сын Хельги? Не вон тот долговязый?

Взгляд его был устремлен на Свена. Двадцатитрехлетний Годо выглядел зрелым мужчиной, а сын Хельги, как тут все знали, был еще довольно юн.

– Нет, это мой человек, – не без самодовольства ответил Черный Лис. Ради жаркой погоды он сменил свою знаменитую меховую шапку на другую, из синего узорного шелка на льняной подкладке, а лицо его от яркого летнего солнца приобрело красновато-бронзовый оттенок. – Сын Альмунда. А вон тот, еще длиннее – его старший брат. Они тоже отчасти королевского рода и люди удачливые. Особенно тот, на кого ты указал.

– Ну, удача им пригодится, – заметил Эрланд.

Вожди дружин подтягивались, лодьи собирались близ Гримова стяга, и Эрланд двинулся вперед, намереваясь не поспевших подобрать по пути. Следуя за ним, они снова прошли по Стреженю вдоль своего войска, потом чужого, вышли назад в Десну и пристали у небольшого причала под высоким обрывом, откуда довольно крутая тропа вела кратчайшим путем в сам Чернигов.

– Оставьте здесь людей, и телохранителей тоже, – велел Эрланд. – Здесь вас никто не заденет, а такая толпа не вместится в гридницу, там и без того…

– Курице негде клюв просунуть? – подсказал Свен.

– Именно так! – ухмыльнулся Эрланд и бросил на Свена веселый взгляд.

Поднявшись по тропе, северные вожди вступили в Чернигов. За воротами лежала площадь шириной в пару «больших перестрелов», окруженная просторными домами северного образца: хозяйскими, гостевыми, дружинными, разными клетями. В дальнем конце, на западной оконечности мыса, виднелась особо огороженная рядом камней площадка святилища, а на ней стояли деревянные идолы трех богов – отсюда не видно, каких именно. У домов толпился народ – почти только мужчины, – и Эрланд покрикивал, призывая разойтись, чтобы освободить гостям дорогу.

Направлялись они к самому большому дому, где жил воевода Траусти, а сейчас ждал их сам князь Хельги. Подходя, Эрланд махнул кому-то у дверей, и там громко затрубили два рога. Под их рев, возвещающий важное событие, из двери вышли двое. В одном люди Олава сразу узнали Карла, одетого в его лучший зеленый кафтан, а в другом те, кто уже бывал здесь, признали Чернигостя – сына Траусти. Свен видел, как Карл, быстро найдя в первых рядах прибывших Грима – ему помог в этом яркий красный кафтан с вытканными золотыми фазанами, который он сам же ему и привез зимой в Хольмгард, – глазами указал на него Чернигостю. Оба с достоинством поклонились молодому наследнику и кивнули остальным.

– Приветствую тебя, Грим, от имени твоего отца, Хельги конунга, и приглашаю войти вместе с твоими людьми, – сказал ему Чернигость. – Мой отец, Траусти хёвдинг, тоже будет рад тебя приветствовать в своем доме.

Дальше гости пошли за этими двоими. «Медовая палата» Траусти явно была выстроена в расчете на княжескую дружину и княжеские пиры – длиной в «большой перестрел» и шириной в малый, она могла вместить сотни людей, и за столами, и на широких лежанках по обеим сторонам, которые днем служили для сидения. Рога продолжали трубить, и даже у Свена легонько екнуло сердце, когда под этот рев он вступил, следом за Карлом, Гримом и Боргаром, в помещение. Десятки мужчин в ярких одеждах ждали их, стоя в два ряда по сторонам. В глаза бросались дорогие кафтаны – греческие, хазарские, ясские, отделанные яркими шелками всех цветов, а то и целиком из них сшитые; дорогие мечи с узорными рукоятями, отделанными серебром и золотом; рыжие, русые, темные бороды; перстни на пальцах, серебряные гривны на груди; десятки пристальных, любопытных, испытывающих взглядов. Даже выросший в богатом Хольмгарде Свен никогда не видел столько дорогих одежд разом. Подумалось – вот так я когда-нибудь войду в Валгаллу, где уже ждут сотни славных мужей древности…

Но разглядывать приближенных Хельги было некогда – эти два ряда, будто стены, сразу направляли взгляд вошедшего вперед, к дальнему концу палаты, где на небольшом возвышении сидел сам Хельги Хитрый, иначе Олег Вещий. Он довольно часто бывал в Чернигове, и для него здесь имелось особое сиденье, которое держали в клети и выносили в гридницу, когда конунг приезжал. Подлокотники были вырезаны в виде конских голов, на которых покоились руки Хельги, по сторонам у ног его лежали две громадные собаки с серой лохматой шерстью, напоминая о двух волках – спутниках Одина. Невольно Свен глянул на верхнюю часть спинки, ожидая увидеть двух воронов, но там вместо этого краснел стяг Хельги на высоком древке – с вышитым золотым змеем. На стене над сиденьем висело оружие Хельги – меч с золоченой рукоятью, красный щит, копье с узором из золота и серебра на наконечнике и втулке, тоже из Страны Франков, с выкрашенным в голубой цвет древком, такая же секира с серебряным змеем на обухе. Свен видел прежде дорогое оружие, даже в собственной семье, не говоря уж об Олаве и Сигтрюгге из Хедебю, но эти вещи, собранные в одном видном месте, воплощали божественную воинскую мощь и властное право.

Самого Хельги Хитрого Свен никогда еще не видел и теперь, помня, сколько разного говорили об этом человеке, впился в него пристальным взглядом. Тот был заметно старше Олава – лет на пятнадцать, и, пожалуй, приближался к пятидесяти годам. Но стариком не казался: несмотря на морщины и отлив седины в светлых, немного вьющихся волосах, выглядел он крепким и лишь умудренным годами, но не ослабленным. Яркий красный плащ, отделанный шелком, золотая греческая застежка с самоцветами очень шли к этому лицу, подтверждая, что годы и мудрость, подкрепленные удачей, принесли ему славу и богатство.

Шагая между двумя рядами людей, гости приближались к Хельги. Свен заметил, как вопросительный взгляд князя упал на него, потом метнулся в сторону, и лицо его чуть переменилось. Он тоже узнал кафтан с золотистыми фазанами и понял, который из молодых мужчин его сын. Ведь как Грим совсем не знал своего отца, так и Хельги понятия не имел, в какого человека вырос его нынешний старший наследник, которого он отослал в чужие края малым ребенком. В те годы у него имелось четверо сыновей, и расстаться с одним было нетрудно.

В дальнем конце палаты Карл прибавил шагу, обогнал гостей, повернулся и взмахнул рукой – рога умолкли.

– Вот, конунг, – он величаво указал на Грима, – твой сын Грим, которого мы проводили из Киева ребенком и которого Олав вернул нам мужчиной.

Чуть прищурившись, Хельги взглянул в лицо Гриму, потом улыбнулся и неспешно встал на ноги. Сойдя с возвышения, он приблизился к парню и обнял его.

– Рад тебя видеть, Грим. – Хельги отстранился, держа руки на плечах сына. Свенельд обратил внимание, что Хельги не так высок, как виделось, пока он сидел; он был чуть выше Грима, но ниже самого Свена и тем более Годо, и это казалось удивительным. – Рад, что ты вырос достойным человеком, и вот настал день, когда ты поднял свой стяг и отправляешься на поиски добычи и славы! Я пошлю с тобой в этот поход мою удачу и верю, что она не изменит тебе и что каждый день твоей жизни будет увеличивать славу нашего рода.

Люди в палате разразились бурей криков; по силе и слаженности крика Свен понял, что Хельги Хитрый любим своими людьми и что они готовы поддержать его без колебаний в большом и в малом. Это признак удачливого вождя, чья удача привлекает к нему достойных людей и они своими усилиями вновь питают его удачу. Кольнула зависть: Свен сам хотел быть таким вождем и в этот миг подумал, что хоть королевской крови в нем меньше, чем в Хельги Хитром, но отвагой и упорством он постарается не уступить никакому конунгу.

Еще пока крики не отзвучали, Хельги повернулся и сделал кому-то приглашающий знак. Свен повернул голову поглядеть, кого зовет сам князь, – и тут же услышал над ухом, с той стороны, где рядом с ним стоял Годо, короткий изумленный крик.

Но тут же забыл об этом. К ним приближалось… видение. Свен вздрогнул и глупо заморгал, пытаясь прогнать морок, схватился за железную гривну с молоточками Тора у себя на груди.

От ближайших людей Хельги долетел смешок, и Свен с усилием взял себя в руки. Видение меж тем и не думало рассеиваться. Оно представляло собой деву – совсем взрослую, почти тех же лет, что его невестка Илетай… но на этом сходство кончалось.

Эта дева с ног до головы сияла золотом. Длинные волосы цвета солнечных лучей были связаны на затылке узлом, из которого свешивался длинный свободный хвост – как у валькирии, из чего легко было понять, что эта дева среди жен человеческих занимает наивысшее положение. Очелье светлого шелка было украшено золототканной тесьмой, по сторонам лица висело по три золотых подвески тонкой работы – греческой либо моравской. Платье на ней, тоже греческое, было из светло-желтого шелка с золотистыми птицами и цветами. Белые руки, держащие золотую чашу на ножке, были украшены золотыми перстнями. При первом взгляде на нее хотелось зажмуриться, как бывает, если невзначай глянешь на солнце. Но это земное солнце не опускало взор. Красота ее питала душу, как солнечный свет – землю, и казалось, стоит отвести от нее глаза, как в сердце навек воцарится тьма.

– Я ее видел… – шепнул Годо, и было слышно, что у него тоже перехватило дыхание. – На реке. Думал, мерещится…

Но обернуться к брату Свен был не в силах. Лишь мельком отметил, что золотая чаша в руках девы куда больше и дороже тех, что привез в числе своей добычи Альмунд, – лучшие из греческих сокровищ, понятное дело, Хельги Хитрый оставил себе.

Грим, к которому золотая дева направлялась со своей чашей, был изумлен не меньше прочих, но именно ему Хельги объяснил это явление.

– Это Брюнхильд, твоя сестра, – сказал он, держа руку на плече сына. – Ты не помнишь ее – когда тебя увезли, она была совсем крошкой. Ее мать – Прозора, дочь Стоилы из радимичей, я женился на ней, когда Стоила стал платить мне дань.

– Приветствую тебя, брат мой Грим, – на северном языке, как и Хельги разговаривал с сыном, произнесла девушка и протянула чашу.

Грим взял ее; Свен заметил, что у того слегка дрожат руки. Но на Брюнхильд ему хотелось смотреть больше. Вблизи, когда блеск ее наряда не так слепил глаза, стало видно, что и лицом она хороша: ровные черты, большие глаза, рыжеватые брови. Высокие, четко очерченные скулы придавали лицу твердости и роднили с отцом, а чуть вздернутый кончик прямого носа вносил оттенок задора и утонченности. Свен перевел дух, говоря себе: именно так должна выглядеть настоящая богиня, способная восхищать и внушать почтение. Но бешеный стук сердца не стихал, как бывает при близости чего-то иномирного.

– Покажи мне твоих людей, – держа руку на плече Грима, Хельги развернул его лицом к палате. – Назови мне их, а потом тебя проводят в гостевой дом. Я хочу, чтобы ты в эти дни жил поближе ко мне, а прочих я завтра жду здесь на пиру, где мы и обсудим наши дела подробно.

– Вот это Боргар Черный Лис, он хёвдинг, доверенный человек Олава, Олав поручил ему начало над всем северным войском, – начал Грим; сперва его голос чуть дрожал от волнения, но он вскоре справился с собой.

Брюнхильд, уже забравшая у него чашу, подала ее Боргару; тот взял, придав своему помятому лицу выражение достоинства, но наклоном головы выражая почтение. Хельги улыбнулся: видимо, привык, что первая встреча с его дочерью повергает в трепет даже бывалых мужей.

– А это сыновья Альмунда, двое старших, Годред и Свенельд, – услышал Свен голос Грима. – Они помогали собирать войско в подвластных Олаву землях и даже за морем, у них своя большая дружина.

«Да ведь сейчас она подойдет к нам!» – сообразил Свен и приосанился, снова радуясь, что они с Годо знатнее всех среди подданных Олава и им не придется долго ждать.

С той же улыбкой Хельги взглянул на них и кивнул:

– Рад, что с войском будут мужи столь славного рода и немалых заслуг.

Свен поймал его взгляд: доброжелательный и в то же время пристальный, стремящийся исподволь проникнуть в чужую душу, но ни на щелку не приоткрыть свою. Стало ясно, что от него Грим унаследовал цвет глаз: не серых и не зеленых, а что-то среднее. Похоже на некоторые самоцветы из греческих сокровищ, цвета морской воды при ярком свете… Кажется, камень такой называется смарагд.

Тем временем Годо, отпив из чаши, вернул ее Брюнхильд.

И она взглянула прямо на Свена. Он чуть не вздрогнул – так ее глаза отличались от глаз ее отца и в то же время были с ними схожи. Не серовато-зеленые, а ярко-голубые, большие, продолговатые, они смотрели с той же пристальной твердостью, без следа девичьей робости или смущения перед чужими людьми. Да и что ей смущаться – она, поди, с двенадцати лет знатным мужам чаши подает, навидалась всякого и привыкла служить земной валькирией на пирах земного Одина, своего отца. Чтобы смутить и удивить такую деву, надо небывалым человеком быть…

– Будь здоров и благополучен, Свенельд, сын Альмунда, – произнесла она без малейшего волнения, с привычной величавой любезностью.

– Когда ты подаешь человеку чашу, из твоих рук он пьет саму удачу! – Свен улыбнулся ей, скрывая волнение; казалось, если коснуться ее, тебя обожжет, как касание к солнцу, и от предчувствия этого пламенного удара его наполняли ужас и восторг.

– Если валькирии в палатах Одина хоть вполовину так же хороши, как ты, то не жаль отдать жизнь хоть завтра, лишь бы поскорее попасть туда, – сказал Годо, с некоторым опозданием подобрав слова, в которые мог вложить хотя бы часть своего потрясения.

Брюнхильд улыбнулась, и по этой улыбке Свен понял, что нечто похожее она слышит на каждом пиру. Но Годо ничего лучше придумать не мог. Покосившись на него, Свен чуть не присвистнул – такого восхищенного и потерянного лица он у своего уверенного и насмешливого брата никогда не видел.

Похоже, здесь и Годо нашел свою Дочь Неба. Но до этой дотянуться, подумал Свен, никакие качели не помогут. Уж больно небо в этих краях высокое…

* * *

Теперь, когда все участники похода были в сборе, не стоило медлить дальше, попусту расходуя время и дорожные припасы. Собираясь на другой день в Чернигов на пир, Свен надеялся, что Хельги объявит день начала похода, а может быть, сегодня же и принесет жертвы за его успех. Из всех присутствующих родом и положением Хельги Хитрый, потомок датских Скъёльдунгов и сам обладающий киевским столом, был выше всех. Даже надменные греческие цесари, согласившись заключить с ним договор, тем самым признали его властные права и равное положение.

– Но если он сам в поход не идет, кто ж над войском будет главным? – толковали между собой северяне.

Пока ехали сюда из Хольмгарда, вождем считался Грим: так хотел Олав, который, как первый и главный устроитель похода, имел право назначить и его вождя. Из зимних речей Карла в Хольмгарде поняли, что Хельги киевский хочет того же. Но сейчас, когда северяне увидели своими глазами многочисленные дружины из других земель, имеющие своих знатных вождей, всем хотелось поскорее услышать подтверждение своим надеждам.

– Ну а кто же еще? – отвечал Свен, слыша такие разговоры. – Грим – Хельги Хитрому сын, Олаву зять. Его для того и женили на Ульвхильд, чтобы он с обоими конунгами был в родстве. Кто здесь выше него? У нас вон сколько людей под рукой. Да и Хельги своих кому же доверит, кроме как родному сыну?

– Здесь не только люди Хельги, – хмурился Благомир; у себя дома он был наследником княжьего стола, а теперь обнаружил, что равными ему можно нагрузить две-три лодьи.

– А кто не его – те его данники. Радимичи всякие…

При мысли о радимичах Свену снова пришла на ум красавица Брюнхильд – внучка князя радимичей. Чудно было думать, что у этой небесной девы есть родня на земле, хоть и княжеской крови. Уж конечно, она появится на пиру, и с мыслями о ней Свен особенно тщательно осматривал свой лучший синий кафтан и водил резным гребнем по влажным после купания волосам.

Перед пиром все вожди вымылись и принарядились как могли. Чтобы не создавать тесноты у причала, взяли лишь четыре лодьи, все уместившись в них; оглядывая это собрание, Свен улыбнулся, подумав, что со времен возвращения Хельги из Миклагарда солнце не видало такого скопления цветных кафтанов, шелковых шапок, дорогого оружия и разного узорочья в одной лодье. Датские родичи – Хродрик и его зять Ормар нарядились в цветные рубахи и плащи, какие носят при дворе короля франков; у варягов, словен и мере кафтаны из крашеного льна и тонкой шерсти, ради жары надетые на одно плечо, были отделаны узкими полосами узорного шелка. Грима в этот раз с ними не было – он остался в Чернигове и должен был снова свидеться со своими людьми на пиру.

Не только Свен, надо думать, с волнением ждал новой встречи с Брюнхильд. Однако, попав наконец в гридницу Чернигова, вспомнили о ней далеко не сразу…

Когда отроки Траусти проводили северных гостей за стол, Хельги и его детей в гриднице еще не было, и у Свена осталось время оглядеться. Дома, в Хольмгарде, справа от Олава за длинный стол усаживали варягов, а слева – словен из окрестных селений. Здесь справа сидели все незнакомые люди – варяги, славяне разных племен, ясы в шелковых остроконечных шапках, похожих на шелковые шлемы, в белых кафтанах из льна, у которых вся верхняя часть, выше пояса с серебряными накладками, была обшита греческим шелком. Жители северных земель, такого никогда не видевшие, таращились на них во все глаза. Ответные взоры привлекали в основном плесковский чудин Кааро и вожди мере: их литые звенящие подвески на плечах, поясе, на обуви вызывали оживление у южных славян и варягов.

– А их, пожалуй, поменьше будет, чем нас, – склонился к Свену сидящий рядом Боргар.

– Я так понимаю, у Хельги под рукой меньше земель, чем у Олава. Только поляне, радимичи да северяне, – Свен кивнул на старейшин, явно славян, однако тоже в шапках греческого шелка.

– А это? – Боргар покосился на ясов.

– Союзники, надо думать. Вон те, пожалуй, даже угры. А вон те, надменного вида и в кафтанах с птицами, я думаю, те варяги, которых он нанимал еще для похода на греков. Я слышу, они на северном языке говорят.

– Ты вон на ту рожу погляди! Греки небось до сих пор вздрагивают, как вспомнят!

Рожу, рассеченную косым шрамом и с одним уцелевшим глазом, трудно было бы забыть любому, кто хоть раз ее видел. Однако обладатель ее, здоровяк с длинными рыжими волосами и бородой, был облачен в желтый кафтан с красными птицами и сидел так гордо, что посрамил бы статью и греческого цесаря.

У входа затрубили рога, прорезав плотный гул разноязычных разговоров. Вошли два здоровенных телохранителя-берсерка, с медвежьими шкурами на обнаженных плечах и с секирами у пояса. Один лишь Хельги ходил в Чернигове с телохранителями, ради чести, как владыка этих земель. Держать при себе берсерков почетно, но хлопотно; сдерживая улыбку, Свен отметил про себя: Хельги Хитрый не упустит ничего, чем сможет подчеркнуть свое отличие от простых смертных.

Однако сам Хельги, войдя вслед за берсерками, имел вид вовсе не надменный, а умное его лицо выражало простоту и дружелюбие. За ним следовали парой Грим и Брюнхильд, все такая же золотистая, за ними Траусти с сыном. Но едва Свен собрался сосредоточить внимание на Брюнхильд и еще раз полюбоваться солнечной девой, как в двери мелькнуло нечто привлекшее его взгляд.

За длинным столом северян поднялся беспокойный гомон, к счастью, почти заглушенный ревом рогов. Иные даже привстали от изумления, иные откинулись назад от стола – и было от чего. Позади княжеских детей и воевод в гридницу вступило существо исполинского роста – такое огромное, что назвать его человеком мысль не поворачивалась, хотя по всем внешним признакам это был человек. Но даже Боргар вытаращил глаза и охнул. Мало сказать, что в двери гридницы великан согнулся пополам. Выпрямившись, он оказался на две головы выше всех вокруг – не менее чем на голову выше Годреда, самого рослого в войске северян. Он казался родным братом деревянным столпам, что подпирали кровлю, и немногим уступал им в росте.

Но этого еще мало. Лицом верзила был так некрасив, что почти уродлив. Сильно вытянутое костистое лицо, впалые щеки, густые черные брови, тяжелый подбородок в русой бороде. Длинный нос, несколько раз сломанный и заметно искривленный, придавал ему особенно воинственный вид.

«Ётун!» – думал каждый, кто видел его впервые, ибо только к племени инеистых великанов, известных своим ростом и страховидностью, и могло принадлежать это существо.

– Что это за тролль? – спросил Годо, наконец обретя дар речи.

Всех поразил рост исполина, но Годо, привыкший на окружающих смотреть сверху вниз, был потрясен сильнее прочих.

– Ёлс твою мать! – только и сумел выдавить Свенельд.

Отправляясь каждую зиму к чуди либо мере, он отчасти ожидал, что в глухих заснеженных лесах столкнется с ётунами. Но никак не был готов к подобной встрече здесь, летом, в теплой, открытой земле Полянской, где леса были не столь густыми и темными, как на севере, и перемежались участками степи.

– А одет-то как! – воскликнул Арнор. – Это, видно, сам князь Ётунхейма!

Он был прав, хотя бы в отношении одежды: на ётуне был синий шелковый кафтан с вытканными красными птицами в узорных кругах, перемежаемых узором из цветов. На груди блестели золоченые узорные пуговки, каких не было даже у Хельги, и каждая сидела на поперечной полосе золотой тканой тесьмы с подложенной узкой полоской красного шелка, уже с другим узором. На плечевой перевязи у ётуна был меч-корляг с золоченой рукоятью; смерив его взглядом, Годо невольно развел руки, будто пытался прикинуть длину, но так сразу не смог. Одно сказать, меч был ростом под стать обладателю и любому другому воину, даже Годо, показался бы слишком длинным и тяжелым.

Однако за столом приближенных Хельги появление великана никакого смятения не произвело. Вслед за князем и его детьми великан прошел в самую почетную часть палаты и четвертым уселся за короткий княжеский стол, поставленный перед престолом. Грим, правда, косился на него и явно чувствовал себя неуютно, но Брюнхильд была невозмутима и приветливо улыбалась. Хельги сел посередине, ётун – справа от него, Грим и Брюнхильд – слева, так что солнечная дева была, по крайней мере, защищена от великана препятствием в виде ее отца и брата.

Рога умолкли. Возле Хельги уже стоял чашник с братиной, чтобы подать ее владыке. Свенельд нередко видел, как Олав поднимает чашу на богов, но Хельги можно было залюбоваться: годы добавили ему внушительности, почти не попортив красоты. Лишь чуть выше среднего роста, он каким-то образом казался высоким, будто божественная кровь Одинова сына Скъёльда создавала вокруг него невидимое, но ощутимое сияние силы. Движения его были сдержанны и при том величавы; голос ровен и дружелюбен, но никому не пришло бы в голову заговорить, пока он не умолк; приемы его были просты, но внушительны. Говорил он то же самое, что все вожди говорят над чашей, призывая богов к участию в трапезе, но все слышавшие его будто видели, как эти слова возносятся прямо к божественным престолам.

– Я прошу каждого, кто будет пить из этой чаши, назвать свое имя, – сказал Хельги, когда закончил. – Здесь собралось много знатных мужей, которые видят друг друга впервые, а нам предстоит немало говорить о нашем славном деле.

Хельги передал чашу Гриму; слушая его голос, слегка дрожащий от волнения – Гриму впервые приходилось говорить в столь большом блестящем собрании, – Свен смотрел на ётуна. Ведь если тот сидит за княжеским столом, значит не менее чем принадлежит к княжескому роду и как-то связан с Хельги. Но как? На миг мелькнула мысль, что ётун может оказаться женихом Брюнхильд, и Свена передернуло. Это будет «лживая сага» из тех, где злобный великан требует в жены конунгову дочь, а престарелый конунг ищет для нее защитника, обещая в награду ее руку и половину своей страны в управление…

Вот Грим передал чашу ётуну; тот встал, чтобы взять ее, и снова вознесся головой почти под кровлю. Весьма немалая чаша на самоцветной подставке в его лапищах показалась маленькой и хрупкой, как скорлупка вылитого яйца.

– Имя мое – Амунд, сын Вальстена, – густым низким голосом проговорил ётун, – и я – князь плеснецкий. Владею, после отца и дедов моих, землей Бужанской и тысячу хирдманов и ратников привел с собой.

Северяне смотрели на него во все глаза. Так это целый князь! Становилось понятно, почему он так хорошо одет и занимает такое почетное место, но рядом с Хельги Амунд плеснецкий смотрелся… как неказистая древесная коряга рядом с этим вот резным престолом, украшенным конскими головами. Лишь дивно было, зачем кто-то набросил на эту корягу дорогой греческий кафтан. Правда, голос, не скрипучий, как пристало бы коряге, а звучный и сочный, все же добавлял Амунду благообразия. Приглядевшись получше, Свен подумал, что тот и не стар еще: в его темно-русых волосах и в ухоженной бороде не виднелось ни единой нити седины, так что, пожалуй, он и до четвертого десятка лет пока не дожил.

Амунд передал чашу дальше, на почетный край дружинного стола, другие вожди и бояре стали называть свои имена. Среди них оказалось еще несколько человек княжеской крови, но то все были сыновья или младшие братья князей под рукой Хельги. Взгляд Свена то и дело возвращался к Амунду. С этим человеком им придется быть соратниками в дальнем походе! Пока он не понимал, к добру это или к худу. Ясное дело, видеть это чудовище в одном строю с собой куда приятнее, чем напротив, но легко ли будет иметь его в товарищах? По всему видно, что нрава Амунд неуступчивого и напористого. Насколько он умен, пока судить было нельзя. Перед тем как принять чашу, тот снял шапку, а теперь откинул от лица прядь длинных русых волос, распущенных по плечам, и Свену бросился в глаза довольно длинный и еще не старый шрам у него на виске. Да и по носу переломанному видно, что ратного дела Амунд плеснецкий не чурается, и меч этот огромный явно для дела был заказан…

– Где ж ему такой меч-то отковали? – прошептал на ухо Годо: оба брата думали в одном русле. – Это же корляг! Надо было в саму их страну корляжскую посылать и заказывать. Такого вдруг не купишь.

– Может, и посылал, – ответил ему Боргар. – Волынские русы, как Равн говорил, на запад от Киева сидят, по дороге на Мораву. Он, видно, пути в те края ведает.

– Ох ведь чучело, ёлс твою мать! – со смесью ужаса и восхищения бормотал Свенельд, при каждом взгляде на Амунда заново поражаясь. – Какая мать такого выродила!

– Надеюсь, у старой их не целый выводок! – ответил Боргар. – Иначе это ётуново племя пожрет весь Средний мир!

– Да он и сам целого быка в один присест заглотнет! Голова как котел!

– Ну, если он идет с нами, по пути у нас будет случай поглядеть, нет ли у него хвоста под портками, – шепнул Годо.

– И медвежьих лап в башмаках…

* * *

Сомнения Свена оправдались в тот же день – к счастью, не насчет медвежьих лап. Пир шел обычным порядком – если не считать невероятного множества подаваемой еды. Хельги Хитрый будто давал понять: ему под силу накормить до отвала даже самое огромное войско, что собиралось на его землях, будто богатство его питается прямо из источников неба и земли. В этом он, пришлый князь-воин, успешно следовал примеру древних славянских князей-«пахарей» и благодаря силе своего меча заметно их превзошел. Отроки внесли огромные короба с печеным хлебом; Хельги брал каждый каравай, подносил ко лбу, передавая благословение, и через тех же отроков отсылал следующему из вождей, по порядку их знатности и близости к княжьему столу. Несколько тиунов распоряжались челядью, носившей угощение: огромные блюда с печеной, жареной, вяленой рыбой, яйцами, печеной репой, квашеной капустой, солеными грибами, копченым салом. Внесли на шестах огромные котлы с горячей кашей из ячменя, полбы, сушеного гороха, с похлебками из рыбы и репы, из разнородной пернатой дичи с крупой и луком. На огромном блюде внесли тушу оленя, целиком запеченного на горячих камнях в яме, прямо в шкуре, с чесноком и чабрецом; его поставили перед Хельги, и он, встав из-за стола и сняв свой красный плащ, отделанный по греческому обычаю золотой паволокой, длинным ножом привычно и ловко делил тушу на куски, рассылая их опять же по знатности гостей: сперва своему сыну и Амунду, потом отпрыскам княжеских родов – Жизномиру из радимичей (этот приходился вуем Брюнхильд, а значит, был в родстве с самим Хельги), Мирогостю и Видобору из северян, Благомиру, Кааро и Тумаю. Играли двое гусляров, веселя сердца собравшихся, между очагами в середине палаты под звон струн плясали поочередно пары девок-славянок, видимо, рабынь.

Дошел черед и до Боргара с сыновьями Альмунда; уложив свою долю мяса на ломоть хлеба, Свенельд поднял глаза… и обнаружил рядом Брюнхильд с серебряным кувшином в руках. Улыбаясь, она ждала, пока он подаст ей свой рог. На этом пиру она исполняла обязанности хозяйки: вдоль столов с кувшинами в руках ходили также две боярыни, жены Траусти и Чернигостя, но то, что к нему подошла сама дочь Хельги, Свен счел за особое отличие – и едва сдержал желание подмигнуть в ответ на ее приветливую улыбку. В глазах ее он видел любопытство – возможно, Грим уже рассказал ей что-то о своих спутниках из Хольмгарда.

Золотая греческая чаша обошла длинные столы, гости приступили к еде. Девки исчезли, а гусляр запел:

Как пошел князь Олег в царство Греческое, Собирал себе дружинушку хоробрую: Он одну дружину взял – из Полянской земли, Он другую-то взял – родом кривичи, А и третью взял – мужей русских, киевских. И пошел он на конях, на конях да кораблях, А числом кораблей да две тысячи.

К Царьграду он пришел да и с моря в Суд вошел, Затворились греки в городе да накрепко. Перекрыли Суд да цепью железною, Не пройти на кораблях, не проехати…

Киевские варяги, те, что были с Хельги Хитрым в знаменитом походе на Миклагард, сидели приосанившись, переглядывались и значительно кивали. За несколько лет тот поход стал сказанием, оброс чудесами, но богатые шелковые кафтаны, золотые, с крупным жемчугом, эмалью и самоцветами застежки плащей подтверждали, что во многом это правда.

И пошел Олег на берег, стал кругом воевать, Все палаты попалил, года на дым пустил. И полону-то набрал многи тысячи. Повелел Олег поставить на колеса корабли, Побежали корабли мимо города, Дуют ветры в паруса, ветры буйные, Гонят лодьи по земле, будто по морю.

Увидали его греки, испугалися, Испугалися они да и взмолилися: Ты возьми-ка себе дань, сколько надобно, Не губи ты только нас, землю Греческую. Как послали ему греки хлеба, мяса и вина, Да не стал то есть Олег – то отравлено. И сказали тогда греки: сильно мудр князь Олег, Он хитер да умен, духом вещим наделен. Как прибил Олег свой щит ко воротам золотым, И пошел домой по морюшку по синему…

Трудно было не испытывать зависти, глядя на Карла, Лидула, Стемида, Хальма и Кари, которые сейчас слушали песнь о себе. Еще живые, полные сил мужи, они стали преданием. «Дайте мне только случай! – думал Свен, стиснув зубы. – Я буду не хуже этих надутых глухарей, или меня заберут в Валгаллу!» Для своего возраста он успел показать себя весьма достойным человеком, но то, что осталось позади, уже мало его волновало.

Когда гости наелись и всем заново налили пива, пение смолкло и Хельги начал разговор о походе. Обсудить было что. Знатные люди, собравшиеся сюда из северных и южных краев, почти не знали друг друга, и если люди Хельги имели опыт похода на Константинополь, не меньше половины войска составляли те, для кого заморские края были внове. Многие слабо себе представляли, что это за море Хазарское и что за страны лежат по его берегам. Приближенные Хельги бывали в Саркеле и один раз даже в Итиле, но не дальше, и собственно сарацинских стран никто в этой гриднице в глаза не видел. Иные сыны воинских родов лишь помнили рассказы, что в былые времена русы предпринимали походы в те края, но не слишком большими отрядами, и никто не вернулся назад. Те земли знали только по рассказам хазарских купцов-рахдонитов, почти каждый год проходивших через Киев с запада на восток и обратно.

– Море Хазарское от страны Хазарской лежит на юг, – рассказывал Хельги всем тем, кто о Хазарском море знал, самое большее, его название. – Стольный город хазар, Итиль, лежит на реке большой, тоже называемой Итиль, и вскоре после города она в Хазарское море вбегает множеством рукавов. Море Хазарское весьма велико, по берегам его живут всевозможные народы, разными языками говорящие и разных богов почитающие. Сарацины сами сидят на самом дальнем южном берегу, там стольный город их – Багдад, но уж не первый век воюют, хотят все страны по морю себе подчинить. Во многих местах они уж утвердились, а самый главный город их, на западном берегу моря, зовется Тзор, иначе Аль-баб. В нем, рассказывают, каменные стены до самого неба, не хуже, чем в Константинополе, и в самое море те стены уходят, чтобы и с морской стороны к нему не подобраться было. Потому зовут его Морскими Воротами. Сами хазары стены Тзора ни разу одолеть не смогли. Но вам не нужно будет его брать, – добавил он, видя неуверенность на лицах слушателей. – Возможно, это вам и удастся, если жители не успеют вовремя о вас узнать и закрыть ворота; тогда добыче вашей позавидуют и боги Асгарда. Если же в город вы не попадете, то и в предместьях вам хватит добычи. Я и мои люди, – он глянул на самых роскошно одетых варягов, – тоже не сумели попасть в сам Константинополь, однако его предградья, селения и монастыри по берегам Боспора Фракийского дали нам все вот это, – он указал на цветные кафтаны и золоченые чаши. – К тому же есть добрые вести. У царя хазарского среди тех народов есть свои союзники – люди из стран Сарир и Шандан. Прошлым летом три их войска разбили врагов своих и самих эмиров Ширвана и Тзора в плен взяли. Сейчас Тзор и Ширван обезглавлены и не в силах себя защитить. Это очень на руку и хазарам, и нам, и боги не простят, если мы не сумеем хорошо использовать эту возможность, это время, когда сарацины толком не смогут собрать войско и противостоять нам…

Хельги расспрашивал каждого из вождей, сколько у него людей, как вооружены, есть ли щиты, какой имеют опыт. Часто поглядывал на Грима, проверяя, внимательно ли тот слушает, кивками побуждал самому задавать вопросы. Ведь не ему, Хельги, предстояло вести эти многотысячные дружины за реки и моря, а Гриму.

Когда людей из Хольмгарда спросили об их опыте, Свену пришлось вновь рассказать свою сагу о походе на Велетское море и о Витиславе. Снова он умолчал о том, что ему досталась несозревшая девочка, упомянул лишь, что она «совсем юная». Рассказ его имел успех: поустав слушать о количестве копий и припасов, хёвдинги и бояре с удовольствием послушали сагу, окончившуюся свадьбой, – где и когда такие саги не любили?

После Свена говорил Тумай, и никак нельзя было обойти женитьбу Велерада на Илетай, побудившую мерен принять участие в походе. Перед этим блестящим воинственным собранием Тумаю было бы неловко рассказывать, что племя мере едва не отказалось дать воинов из-за нежелания женщины, авы Кастан, их отпустить; здесь над ним за такое посмеялись бы. Поэтому он сказал: мол, раньше знамения были неблагоприятны, но когда Севендей доказал, что боги и удача на его стороне, многие пожелали пойти за ним.

Толмачом мерянину служил Арнор, сын Дага. Он прибыл в Хольмгард вместе с войском Мерямаа, собрав дружину из трех десятков молодых русов из Страны Бобров. Встретившись с ним, Свен с радостью убедился, что Арнор стал прежним – бодрым и готовым к делу. Об Илетай тот не упоминал ни словом и лишь молча кланялся ей, молодой хозяйке с белым покрывалом на голове, встречая в Хольмгарде. Хотя именно Илетай могла бы поведать о причинах его зимнего равнодушия и к славе, и к любви: рассказать, как Кастан закляла похищенную у него сорочку и как она, Илетай, перед своим побегом велела проворной Алдыви по весне тайком вырыть эту сорочку из земли под бочонками и пустить по Где, развязав сначала рукава и тем уничтожив ненужные более чары…

Но теперь и Арнор, и Вигнир, и сами мерен слушали эту повесть, как сказку, а все их мысли устремлялись вперед – к новым, еще неведомым землям, к еще не совершенным подвигам. Все с нетерпением ждали, чтобы вожди объявили день начала похода. Но чтобы сделать это, как все понимали, сперва было необходимо принести жертвы и узнать у богов, когда наступит благоприятный день.

– Хотелось бы людям знать, Хельги конунг, – начал Боргар, не дождавшись, чтобы Хельги сам заговорил об этом, – когда и где мы будем приносить жертвы? Здесь у тебя есть святилище, я видел, – он кивнул в сторону противоположной части мыса, – подходит ли это место?

– И кто будет приносить жертвы – ты или твой сын? – выкрикнул Жизномир, младший брат Стоилы, князя радимичей, – средних лет довольно плотный мужчина, с круглым веселым лицом и небольшими темными глазами. При нем был старший сын, отрок лет четырнадцати, явно смущенный той лютой стаей, в которой оказался.

– Я бы сказал, это надлежит делать Гриму, ведь он поведет вас, – весомо произнес Карл.

– Не слишком ли он для того молод? – добавил другой человек, тоже на славянском языке – его звали, как Свен запомнил, Любоданом. – Вчерашний отрок, детей и то не нажил, какими делами похвалиться может, чтобы такую честь заслужить?

Любодан был родом из древлян, не так давно покоренных Хельги. Чашу ему подносили в числе тех, кто имел в жилах княжескую кровь. Любодан, вполне приглядный собой светловолосый молодец, с серо-голубыми глазами, ровными русыми бровями, по виду лет на пять старше Свена, имел вид сдержанного недовольства; он, чуть ли не единственный в этом собрании знатных людей, был одет в простой насов из беленого льна, без шелковой отделки, лишь с небольшой красной каемкой. В прежние времена древляне, жившие на запад от Днепра, владели полянами, потом те стали платить дань хазарам, а потом в Киев пришли русы, сперва прогнали хазар, а потом и подчинили себе древлян, считавшихся для полян «старшим родом». Оказаться в подчинении у бывших своих «младших» и заодно у чужаков-русов было для древлян двойным унижением, и когда Хельги Хитрый выгнал из Киева своего предшественника, они попытались вернуть себе свободу. Но пожить вольно им удалось лишь несколько лет. Покоренные дружиной Хельги, они теперь были обязаны помогать ему войском. Но любви между древлянами и киянами не получилось, и теперь Любодану был ненавистен вид огромного войска, что собралось по зову Хельги Хитрого и лишало землю Деревскую надежд на освобождение и в будущем. Впервые увидев Грима, Любодан с неприязнью смотрел на будущего владыку своей земли и видел в нем одни недостатки.

– Не нравится мне этот лосось! – пробормотал Боргар, морщась, будто нюхал тухлую рыбу.

– Эти люди правы, – вдруг раздался у почетного стола густой низкий голос.

Голос этот, как порыв горячего ветра, заставил всех в гриднице умолкнуть и повернуться. Даже Брюнхильд застыла у стола, держа кувшин, и устремила на Амунда плеснецкого выжидающий, настороженный взгляд. А тот встал во весь свой исполинский рост и опять приобрел сходство с опорным столбом кровли, на который повесили необычайно длинный греческий кафтан.

– Всем известно, что успешным будет тот поход, у которого достойный, угодный богам и богатый удачей вождь, – продолжал он, пользуясь славянским языком, поскольку в славянах видел своих союзников. – Такой вождь необходим и нам. Теперь, когда мы все собрались здесь, вы, славные мужи, должны назвать того, кто поведет вас, того, кому вы вручаете ваши судьбы и в чью удачу верите.

– Амунд, я уже говорил тебе, – ровным, приветливым голосом ответил ему Хельги; он не встал с места, а лишь повернулся к Амунду, придерживая свой золоченый кубок на столе. На славянский язык он перешел так же легко, будто не заметил никакого перехода. – Но, может быть, кто-то не знает, так я охотно расскажу снова. Задумал наш поход Олав конунг, ему и принадлежало право самому возглавить дружину либо дать вождя, с которым он послал бы свою удачу. Сколько мне известно, изначально он подумывал доверить войско своему брату…

– Ветурлиди, – подсказал Боргар и кивнул: мысль такая была.

– Но когда мы с Олавом заключили соглашение, что я тоже соберу войско для этого похода, то мы договорились и о другом: о браке моего сына Грима и Ульвхильд, дочери Олава. Теперь Грим приходится родичем нам обоим, и мы с Олавом оба доверяем ему свои войска и посылаем с ним свою удачу.

– Это соглашение было хорошо, но тогда в нем еще не было меня! – Амунд усмехнулся. При этом правый угол его рта так отчетливо дернулся кверху, словно его поддернули за веревочку; ухмылка наискось раскроила это некрасивое лицо, будто трещина скалу, придав ему совсем нечеловеческий вид. – Не хочу сказать худого о твоем сыне и зяте Олава, – Амунд бросил снисходительный взгляд на Грима, своего соседа по столу, – но судите сами, достойные мужи, и ты, Хельги конунг. Сын твой еще юн и ничем пока себя не проявил. Князь – ты, а не он, и истинно княжеская удача – твоя.

– Но ведь я сказал: я пошлю с моим сыном мою дису-хранительницу. И это будет почти то же самое, как если бы я сам был с войском…

– Это несомненно так, а хамингья нашего князя очень велика, ведь все его начинания удавались, – поддержал его Карл.

Ближние мужи Хельги, в ярких дорогих кафтанах, дружно закивали. Каждый из них сам был ходячим преданием, а имена иных знали даже цесари греческие, Леон и Александр.

– И это верно, я был бы лжецом, если бы стал спорить, – кивнул Амунд, но по лицу его было видно, что от своей мысли он не отступает ни на волос. – Однако зачем посылать лишь удачу конунга, когда есть сам конунг? Я, – он еще выпрямился и выпятил широкую грудь, на которой висела витая железная гривна, а на ней звенело десятка два разнообразных серебряных и золотых перстней, – иду с войском, и уж моя удача верно от меня не отступит! По роду я не хуже тебя и твоего сына, но по годам я старше его и мне невместно иметь над собой вчерашнего отрока, что едва успел жениться. И я сам владею столом моего отца и моих дедов. Будет несправедливо, если войско возглавит младший по годам и положению, когда рядом есть старший. А любая несправедливость несет неудачу – если не сразу, так завтра или послезавтра она приведет к беде. Поход наш будет долгим, и у злой судьбы найдется время отомстить.

Он умолк, и едва ли не каждый в гриднице содрогнулся. Этот великан, его низкий голос, его уверенность придавали произнесенным словам крепость заклинания, вырезанного рунами на камне. Все будет, как он сказал! Холодным ветром потянуло через души – предчувствием неудачи, смерти, стылой безгласной тьмы под черной землей…

– О! – едва слышно ахнула в тишине Брюнхильд и невольно шагнула вперед, будто хотела как-то помешать Амунду пророчить.

Он взглянул на нее, и снова кривая улыбка раскроила его длинное костистое лицо:

– Скажи, Золотистая Брюнхильд, любимица богов, – неужели я не прав?

Сидя довольно близко к княжескому столу, Свенельд хорошо видел лицо Амунда, и от взгляда его, устремленного на Брюнхильд, у него дрогнуло сердце. Взгляд этот не был угрожающим, он скорее выражал привязанность, будто Амунду было некое особое дело до Брюнхильд и он был уверен, что она его понимает.

Брюнхильд вдохнула всей грудью, но не ответила. Даже сам Свенельд не знал, что́ ей стоило бы ответить. По сути дела, Амунд был прав: равный Гриму родом, он, как обладатель княжьего стола, по положению был выше наследника такого же стола.

От этой речи Амунда Грим побледнел, стиснув зубы и сжав кулаки на коленях. Он едва выступил в первый в жизни поход, а его удачу и достоинство уже подвергали сомнению, да при всей дружине! И кто подвергал – чудовище, сидящее на плеснецком столе. Грим не был трусом, его научили защищать свою честь и словом, и мечом, но вызвать на поединок Амунда было бы столь же несомненным самоубийством, как шагнуть в огромный погребальный костер.

– Но у нас… – все же нашлась Брюнхильд, – у нас больше войска! У моего отца и у нашего родича Олава больше людей, чем у тебя, а значит, их удача больше!

По столам пролетел одобрительный гул; люди опомнились, будто девичий голос пробудил их от чар, и все вздохнули с облегчением. Многие кивали и улыбались: Брюнхильд нашла вполне достойный довод.

– Моя сестра сказала правду! – с облегчением воскликнул Грим и встал. – В нашем войске не только словене и русы, но и свеи, и даны, и вильцы, кривичи, чудины и мере, а значит, удача наша сильна по всему Среднему миру!

При этом он бросил взгляд на Свена, и тот приосанился: во многом благодаря его усилиям северное войско так велико, это он привел под стяг Грима данов, вильцев и мере. Брюнхильд при этом тоже глянула на него, видимо, зная о его заслугах, и ему стало жарко от гордости.

– Мой отец и мой тесть Олав посылают свою удачу со мной, – добавил Грим. – А их совместная удача окажется уж верно больше твоей! Двое – смерть одному, как говорится.

Годо, охваченный воодушевлением и желанием помочь Брюнхильд, живо встал на ноги и упер руки в бока, не без мысли, что здесь он один ну хоть сколько-то близок к Амунду ростом. В эти мгновения его терзала досада, что минувшей зимой он сидел дома, а не собирал войско, как его младшие братья, и оттого упустил случай сделать то, что теперь подняло бы его в глазах Брюнхильд.

– Если мы предложим всем этим людям, – он обвел рукой стол со своей стороны, – выразить, кто более угоден им как вождь, ты, Амунд, или Грим, сын Хельги… а тем более если мы соберем на поле все войско и спросим людей, под чьим стягом они пойдут, – ясно, как свет солнца, что за Грима выскажется больше!

– Громко кричать – ума не надо, и жабы по весне так в канавах квачут – за версту слыхать! – усмехнулся Амунд, и его густой голос снова перекрыл растущий гул. – Но думается мне, тени двух ваших мечей, Хельги, твоего и Олава, не сделают меч твоего сына длиннее, чем мой Ётун! Сдается мне, это самый длинный меч на свете!

С этими словами он поднял свой меч, висевший на плечевой перевязи, и поставил нижним концом на стол, чтобы все как следует оценили его величину. И снова показалось, что божественная сила заключена в мече Амунда, как в его голосе: она сияла пламенем в золоте рукояти, в узорной позолоченной бронзе устья и наконечника ножен.

– Ох, ёлс! – Свенельд в невольном восторге хлопнул себя по коленке.

Меч Амунда носил имя Ётун! То ли он считал, что его оружию пристало имя великана, то ли насмехался над теми, кто называл ётуном его самого.

– Не забудь еще удачу сестричады моей, – сказал Жизномир и кивнул Брюнхильд. – Лов давешний помнишь? Стоянушка всем вам… нос-то утерла.

За столами засмеялись, сама Брюнхильд тоже улыбнулась, и Хельги с веселой усмешкой хлопнул ладонью по столу. Свенельд завертел головой, страдая и отчаянно надеясь, что кто-нибудь ему расскажет, что все это значит, но все взгляды были с напряженным вниманием устремлены на княжеский стол.

Кстати, как Жизномир назвал Брюнхильд? Стояна? Вполне ожидаемо, что у дочери радимичской княжны есть и другое, славянское родовое имя.

– Ну, дочь моя, с кем ты пошлешь в поход свою удачу, плоды которой все мы на днях видели своими глазами? – улыбаясь, спросил у Брюнхильд Хельги.

– Я… – Брюнхильд взглянула на отца, потом перевела взор на Амунда и слегка прищурилась, будто бросая вызов; тот улыбнулся в ответ и тоже прищурился, будто они играли в им двоим понятную игру. – Стоит ли мне самой делать выбор – это дело слишком важное для женского ума. Твоя мудрость, отец, уж верно подскажет: чем спорить, пока пиво киснет в чашах, лучше будет пойти в святилище, принести жертвы и спросить у богов, кого они считают наиболее достойным! А когда боги сделают свой выбор на прутьях, я с их избранником и пошлю мою удачу… и любовь.

Хельги захохотал, восхищенно стуча ладонью по столу, а вслед за ним засмеялась и вся гридница. Амунд продолжал улыбаться, ничуть не смущенный тем, что получил достойный отпор. Казалось, от смелости и находчивости Брюнхильд он получил не меньшее удовольствие, чем ее родной отец.

– Глупо спорить с умным советом, даже если он получен от женщины! – сказал Хельги, отсмеявшись, когда шум в палате немного стих. – Мы так и поступим. На днях мы принесем малую жертву и бросим жребий, чтобы узнать, кто из двоих более угоден богам, а уж потом избранный ими принесет жертвы за все войско и за успех похода. Ты согласен, Грим?

– Я приму твою волю и волю богов, отец, – с облегчением ответил Грим, избавленный от необходимости спорить и самому что-то доказывать.

– А ты, Амунд?

– Я согласен, – тот кивнул, не отрывая глаз от Брюнхильд.

Она вновь обрела невозмутимость, и лишь краска на щеках выдавала ее волнение.

– Лишь прошу, – добавил Амунд, – чтобы прутья метала Золотистая Брюнхильд. Из таких белых рук, как у нее, я приму любой жребий.

– Да услышат тебя боги! – Брюнхильд значительно приподняла кувшин с золочеными фигурками на серебряных боках.

Амунд кивнул, не отрывая пристального взгляда от ее глаз.

* * *

Что там было с Брюнхильд и волей богов, в тот же вечер узнали от Эрланда Крошки: когда пир заканчивался и гости расходились, Свен поймал его и затащил к себе в стан «посидеть».

– Я понял, почему ты был Ётуном, а стал Крошкой! – заверил он Эрланда, и тот хохотнул своим широким ртом, довольный, что его шутка разгадана.

Сговорившись с одним из усталых тиунов, Боргар купил бочонок меда, и с этой добычей отправились обратно в стан. С трудом набрав топлива, чтобы сварить кашу, ратники загасили огни, поэтому костров нигде не было, но длинный день раннего лета позволял обходиться без них. Было еще светло, когда дружины расселись у шатров и навесов, сделанных из парусов.

Свен ничуть не удивился, узнав от Эрланда, что Амунда плеснецкого киевские русы называют Ётуном. Больше того – «наш Ётун» про него порой говорили и сами волынские русы. В кого он таким уродился, они не знали, родители его, князь Вальстен и его жена-княгиня, были людьми обычного роста и сложения.

– Видать, он подменыш! – решил Боргар. – Ётуны подбросили. Это никому не приходило в голову? Вальстен с его старухой не пытались при нем кипятить воду в скорлупке или хотя бы отлупить его дубиной?

– О таком волынцы не рассказывали! – захохотал Эрланд. – Да он вроде не похож на хилого и прожил уж вон сколько, лет тридцать, а подменыши, я слыхал, быстро дохнут. К тому же у Вальстена не было других сыновей и братьев тоже – видать, он решил, что лучше растить дитя великаньего рода, чем остаться вовсе без наследников.

– Только князь такое чудовище и прокормит, иначе он бы и старика со старухой в пасть к себе запихал… Ты видел, как он ест, – по полкаравая сразу откусывает, а курицу жует целиком, с костями, будто ягодку малиновую!

– Я знаю, как он на лов ходит! – кричал Гунни под смех дружины. – Сядет на берегу, пасть разинет, а дренги ему туда и гонят уток да гусей! Так и жрет, только перья выплевывает. Да, Крошка?

– А вот сейчас я вам расскажу, как он ездил на лов с нашим конунгом!

Хельги с дружиной прибыл в Чернигов первым, Амунд – вслед за ним, и в ожидании северного войска они несколько дней назад собрались на лов. Густых лесов близ Чернигова не было, и выехали с ловчими птицами к заливным лугам близ Десны, надеясь добыть пернатую дичь или зайцев. Каждый из князей, отправляясь в дальнюю дорогу, брал с собой сокольничью дружину, чтобы охотиться по пути. Вместе с Хельги на лов отправилась и Брюнхильд; свою дочь он весьма баловал и позволял ей многое из того, чего обычно девицам не дозволяется. Он мог бы выдать ее замуж лет пять назад, когда она начала носить одежду взрослой женщины, и Эрланд долго перечислял разных знатных людей, кто к ней сватался. Но Хельги, хотя старшую свою дочь, Венцеславу, те же пять лет назад выдал за моравского беглеца, князя Предслава, с Брюнхильд не желал расставаться до сих пор.

Живущий в полевом стане Амунд со своими людьми уже ждал над рекой, когда Хельги с малой дружиной выехал из Чернигова. Брюнхильд с первой встречи, несколько дней назад, привлекла внимание Амунда, а здесь он, по словам Эрланда, разинул рот и чуть с коня не сверзился. Брюнхильд с малых лет отлично ездила верхом, а на лов одевалась по примеру знатных угорских жен. Как у всех кочевых народов, наряд угорских женщин мало отличался от мужского и состоял из короткого кафтана, узких портов и расшитых сапог до колена высотой, с загнутыми кверху носами. Широкий пояс из золотой парчи плотно обхватывал тонкий стан, полы кафтана обрисовывали бедра, а из-под них видны были колени сидящей в седле девушки, хоть и прикрытые золотистым шелком портов. И этот ее наряд был будто из золота – желтый и золотистый шелк с богатым светлым узором в виде грифонов в цветочных кругах. Волосы Брюнхильд сегодня заплела в длинную косу, на голову от ветра повязала покрывало золотистого шелка, завязанное сзади и прижатое очельем из той же парчи, что и пояс, с парой золотых моравских привесок по сторонам лица. Золотыми были и расположенные попарно квадратные застежки кафтана – с чеканным узором в виде ростков и красным самоцветом в серединке.

Но первый же взгляд показывал, что эта дева выехала в поле не просто красоваться. Кроме нарядного пояса на ней был второй – саадачный, на котором висел лук в налуче и колчан стрел. На правой руке ее, упрятанной в толстую рукавицу из нескольких слоев кожи, сидела птица – ястреб-перепелятник, с колпачком на голове и серебряными бубенчиками на лапках, с опутенками из красной кожи. У Брюнхильд, как выяснилось, имелись и свои птицы, и свои сокольники – два угра и двое полян, но она и сама занималась воспитанием своих птиц. Амунд, до того встречавшийся с поляницами только в сказках, от растерянности не сразу нашел слова и даже не замечал, как подъехавший вслед за дочерью Хельги забавляется его изумлением от всей души.

– У меня… в Плеснеске есть ловчий орел-беркут, – вымолвил Амунд, наконец овладев собой. – Челиг[62]. Огромный, как Хресвельг. У него крылья длиннее, чем мои руки. Он берет волка в одиночку. С ним никто не может управиться, кроме меня, но я не привез его…

Видно было, что об этом он отчаянно жалеет: знай Амунд заранее о существовании Брюнхильд, он взял бы огромную птицу до Чернигова, а потом ее можно было бы отослать назад.

– Хотела бы я увидеть ловчего орла! – Брюнхильд улыбнулась и шире раскрыла голубые глаза. – Как его имя?

– Я назвал его Атли, – Амунд улыбнулся своей кривой улыбкой, довольный, что все же вызвал ее любопытство. – Отец подарил мне его к свадьбе, десять лет назад.

– А моего ястреба зовут Мьёльнир, – оживленно рассказывала Брюнхильд. – Она летит, как молния, бьет добычу и возвращается назад мне на руку. Я сама ее растила, и она всегда меня слушается. Мой отец предпочитает ястребов, хотя соколы у нас тоже есть. Его любимого челига зовут Гримтурс, ему уже пятнадцать лет. Вон он, у Гостилы, ты сегодня увидишь, как он бьет.

По пути до места лова, пока две дружины пестрым потоком ехали вдоль высокого берега Десны, Амунд рассказывал Брюнхильд о своем беркуте, перечислял разные случаи с ним и описывал взятую добычу. Обе дружины дивились, глядя на эту странную пару: девушку, прекрасную, как Денница, и великана, страшного и лицом, и всем обликом, погруженных в оживленную беседу о содержании и повадках ловчих птиц. Хельги, не вмешиваясь, ехал рядом с дочерью с другой стороны и наслаждался не меньше их обоих; он видел, что Брюнхильд дразнит великана улыбками и блеском глаз, а еще больше – своей ловкостью всадницы и осведомленностью в предметах, в которых обычные девы разбираются не лучше, чем его телохранители-берсерки – в мочке и трепке льна.

Но тем сильнее Амунду хотелось отличиться, когда дойдет до дела, – ведь Брюнхильд не просто увидит, но и поймет, что он за ловец. С собой у него было несколько кречетов, сокольники везли их позади.

Хельги, как старший, первым пустил своего ястреба-тетеревятника – свирепого «летучего волка», как называют эту породу ловцы, хищника с круглым черным зрачком в желтом глазу. Загнутый острым крючком черный клюв только и ждал случая вонзиться в добычу. Ястреб взлетел, описывая широкий круг, опутенки вились возле его лап. Он то махал крыльями, и быстрые эти махи приводили на память трепетный блеск молнии, то распластывал их, паря над берегом, словно несомый божественной силой.

Когда Гримтурс набрал высоту, ловчие спустили двух здоровенных длиннолапых псов: один, кобель, был более темной масти, цвета золы с углем, а сучка, его мать, почти белая. Псы рванулись вдоль берега, устремились в камыши, выискивая добычу.

Спугнутая ими, над рекой тут же поднялась белая цапля. Заметив ее, Гримтурс стрелой устремился к ней, и у каждого в дружинах замерло сердце в ожидании схватки. Крупная пернатая дичь, цапля или журавль с его длинным крепким клювом, может оказаться трудным противником даже для сокола. Но хитрая цапля сделала петлю, и ястреб проскочил мимо.

Над дружиной Хельги пролетел стон. Но теперь настала очередь Амунда; живо сняв кожаный колпачок со своего пестрого, коричневато-желтого кречета, привычным плавным взмахом руки он отправил его в полет. Кречет-челиг взмыл над берегом, но не успел он увидеть цаплю, как перед ним мелькнули несколько уток, взлетевших вслед за цаплей, и кречет кинулся за какой-то из них.

Поняв, что главная добыча упущена, Амунд издал низкий горестный стон и встряхнул кулаками; дружина Хельги засмеялась. Брюнхильд вскрикнула от возбуждения – настал ее черед – и пустила своего перепелятника. Цапля успела улететь уже довольно далеко, но, к счастью, она летела вдоль берега, а не через реку. Заметив ее, ястреб устремился в погоню и стал настигать; всадники, прикрывая глаза от солнца, помчались следом. Среди первых скакала Брюнхильд; Амунд не отставал, но смотрел не столько на удаляющихся птиц, сколько на саму Брюнхильд. Она отлично держалась в своем хазарском седле, отделанном костью и вытертым шелком, не боялась бешеной скачки; встречный ветер немедленно схватил ее в крепкие объятия, отчего сквозь шелковые одежды ясно проступили очертания тела. Длинные концы шелкового золотистого покрывала развевались у нее за спиной, следом неслись серые псы Хельги. На фоне голубого неба скачущая впереди дружины Золотистая Брюнхильд казалась истинной солнечной богиней, несущей свет.

Цапля заметалась в воздухе, но ястреб, сделав несколько стремительных ловких рывков, настиг ее и вонзил когти. Сцепившись, две птицы несколько раз перекувырнулись в воздухе и стали снижаться. Под дружный ликующий вопль ловцов они пропали в камышах.

– Скорее, Елет! – в тревоге закричала Брюнхильд.

Ее волнение было понятно: если цапля упала на землю живой, то ястреб может нарваться на опасный, даже смертоносный удар ее клюва, поэтому ловец должен птице помочь. Один из сокольников-угров соскочил с коня и полез в камыши. Вскоре он принес ястреба, терзавшего мышь, которую ему дали в награду. В другой руке ловчий держал тушку цапли. Брюнхильд схватила ее и подняла, не боясь испачкать рук кровью и выдранными перьями. Она хохотала от радости: утерла нос двум могучим властителям, в том числе своему прославленному отцу. А глянув на Амунда, убедилась, что тот не сильно расстроен своим проигрышем, вернее, не думает о нем, а просто любуется ею. Потом она вернула цаплю ловчему, чтобы убрал в седельную сумку, и, снова взяв ястреба на перчатку, нежно поцеловала птицу в голову. У Амунда при этом почему-то дрогнуло сердце.

Лов продолжался, пернатой дичи набили еще немало, и осрамившийся было ястреб Хельги взял зайца, как тот ни уворачивался, ни прыгал с переворотами и ни катался по земле, стремясь уйти от когтей. Кречет Амунда тоже взял цаплю – не белую, а черную, – однако в памяти у всех осталась та, первая, добытая птицей Брюнхильд. Удача ее оказалась под стать ее красоте, и по всему войску шли разговоры о том, как любима богами прекрасная дочь вещего князя Хельги…

Глава 11

Никто не хотел задержек: каждый день вынуждал людей напрасно расходовать припасы, разоряя заодно окрестности Чернигова. Ближние к нему луга, а кое-где и полевые наделы оказались вытоптаны, рощи вырублены на дрова, да и прочие следы пребывания тысяч чужих людей не радовали. Что ни день, к Траусти приходили с жалобами: то овца пропала, то две-три курицы… Что ни день между ратниками из разных земель случались драки – из-за дров, припасов, мест для ловли рыбы и просто так, из неприязни к чужакам. Бояре вздорили за княжеским столом: потомки разных праотцов не могли решить, кто достоин сидеть выше и кому с кем уместно есть с одного блюда. В столкновении между полянами и древлянами, издавна не любившими друг друга, даже одного-двоих, говорят, убили насмерть. Никто лучше Хельги не понимал, что войско нужно как можно скорее отправить дальше, вверх по Десне. Гадание ради выбора вождя было назначено через день, и всех оповестили, чтобы бояре и хёвдинги в полдень собирались в святилище Чернигова.

Когда день после пира клонился к вечеру, в стан Амунда явился некий угр – смуглолицый, с длинными темными усами, в льняном кафтане с нашитой вдоль всего разреза сверху вниз полосой шелка с узором в виде кругов. Тем же шелком были отделаны узкие рукава кафтана до самого локтя, показывая, что человек это не простой. Неспешной походкой всадника он прошествовал через бужанский стан к княжескому шатру; возле того вился на высоком древке шитый стяг, но и без стяга его легко было бы найти по размеру. Сделанный из толстой шерстяной парусины под рост владельца, он высился над прочими, как настоящий дом с треугольной крышей; резные доски сборной опоры были украшены искусно вырезанными головами змеев-волков и раскрашены красным и синим. Вокруг теснились шатры ближней дружины, не такие просторные. Стлался дым костров – за дровами с каждым днем приходилось ездить все дальше, – в котлах булькала рыбная похлебка с пшеном и диким луком. Русы-волынцы сидели и лежали на кошмах прямо на земле, кое-кто упражнялся, иные боролись, подбадриваемые возгласами зрителей. Много в стане было и славян бужанского племени, подвластного Амунду. Некоторые косились на проходящего угра и на его высокие сапоги с загнутыми носами, но без большого любопытства – на правом берегу Днепра угров видели нередко.

– Мне нужно видеть князя Амунда, – сказал угр дозорным у шатра плеснецкого князя.

Славянским языком он владел вполне свободно, хотя из-за разницы выговора киевским русам и волынцам приходилось говорить медленно, чтобы понимать друг друга.

– Кто тебя прислал? – осведомился телохранитель-русин, оглядывая незнакомца (оружия при том не было видно).

– Я только князю Амунду могу сказать, кто меня послал, но он меня, думается, вспомнит.

Телохранитель молчал, давая понять, что этого ответа мало, и угр добавил:

– Белый цапля.

Как свойственно людям его языка и близких к нему, он не различал женский и мужской род слов.

Телохранитель переменился в лице, тихо хмыкнул и ушел в шатер. Обладая памятью на лица, он живо вспомнил этого самого угра, вылезающего из камышей с ястребом-перепелятником на одной руке и с тушкой белой цапли в другой.

Почти сразу телохранитель вернулся и кивнул угру на шатер. Даже придержал полог, чтобы тому было легче войти.

Внутри походный шатер Амунда мало отличался от иного дома: земля была застлана чистыми кошмами, середину занимал стол и два резных сундука, служившие скамьями, а в стороне стояла настоящая разборная лежанка под рост Амунда, с тюфяком, подушкой и одеялом. Из желтого воска в чашах глиняных светильников торчали фитили, сейчас не горящие, по сторонам лежали мешки и короба с разным имуществом. Бросались в глаза огромные красные щиты – три или четыре, на особой крестообразной распялке висела кольчуга, которая обычному воину достала бы до щиколоток, чешуйчатый доспех-клибанион, над ним шлем с позолотой. Здесь же висел длинный меч, ударный нож, три секиры, стоял великанский ростовой топор, несколько копий и сулицы.

Двое телохранителей до прихода угра играли в кости, сидя на овчине перед столом, а сам князь, полулежа на лежанке, наблюдал за ними. Еще один телохранитель спал на кошме среди поклажи, подложив мешок под голову, и храпел, как медведь.

К появлению гостя оба игравших русина уже стояли на ногах. Угр застыл у входа, зная, что в таких случаях лучше не шевелиться, пока тебе этого не позволили.

– Я принес тебе весть, господин! – Угр поклонился Амунду, снимая высокую остроконечную шапку с большими отворотами; стало видно, что у него выбрита вся передняя часть головы и маковка, а оставшиеся сзади длинные волосы заплетены в две косы. – Будь жив!

– Ты кто? – Амунд прищурился. – Ты был на том лову?

– Мое имя Елет, я ловчий-сокольник, – угр еще раз поклонился.

Он не пояснил, чей он слуга, но, судя по изменившемуся лицу Амунда, тот понял и сам. Стало ясно, почему гость так хорошо одет: сокольники – люди уважаемые, ведь от их усердия и выучки зависит порой честь господина. На днях Амунд сам в этом убедился.

– Тебя прислала… белая цапля?

Амунд был изумлен; в глазах его недоверие мешалось с надеждой. От волнения широкая грудь поднялась, он сел прямо и сосредоточил на посланце все свое внимание.

– Госпожа Белый Цапля просит тебя беседа… – понизив голос, сдержанно произнес угр, всем видом выражая: чем меньше ты заставишь меня сказать вслух, тем лучше. – Ты сам понимаешь, господин, он не может прийти сюда, чтобы это не узнал весь свет, и не может позвать тебя себе. Если ты желаешь исполнить просьба и увидеться, он будет рад повидать тебе мой шатер, сегодня позже. Это вблизи город, недалеко отсюда.

Амунд не сразу ответил, на лице его отражалось колебание. Встречаясь иногда с торговцами-уграми в своих владениях, он привык к тому, что они не различают слова «он» и «она», и поэтому понял, что речь идет все-таки о женщине – о той самой, что со дня памятного лова не шла у него из ума. Он хотел знать больше, но понимал, что Елет не скажет ему много больше того, что уже сказал: о намерениях Брюнхильд и даже о содержании предстоящей беседы ловчему знать и не положено. Ум Амунда – а он был куда умнее, чем принято ждать от великанов, – привычно искал подвоха. Если Брюнхильд не может принять его в Чернигове, значит, даже ее отец ничего не знает. Она не может явиться в его стан, не вызвав разговоров, но может проведать своих людей в их полевом стане, в этом ничего особенного нет. Ей это удобно сделать днем, ведь с наступлением темноты она должна быть в девичьей избе боярыни, жены Траусти, где живет.

– Если ты дашь согласие, то я сейчас провожу тебя, – добавил угр. – Возьми свои люди, но не больше обычного, как если ты шел просто смотреть наших птиц.

Амунд кивнул: после недавнего лова никто не удивится, если он пожелает посмотреть киевских ловчих птиц.

– Я пошлю человека город весть, и вскоре госпожа придет, – закончил Елет.

Амунд снова вздохнул. Ум его еще помнил, что здесь может таиться подвох, но слова «госпожа придет» подействовали на него как заклинание. Каждый день он видел Брюнхильд за столом в гриднице, но хотел видеть еще и еще. Золотистая дева завладела всеми его мыслями, он забыл даже о предстоящем походе, и для него имели значение лишь несколько предстоящих дней, пока она где-то рядом. При своей страховидной внешности Амунд был довольно разборчив по части женщин и не спешил задумываться о приобретении новой княгини взамен умершей год назад Вальды, с которой прожил почти десять лет, – когда еще найдется другая достойная? И вот боги показали ему деву, достойную королей, достойную золотого троноса в Золотой палате цесарей, деву, у кого высокий род соединился с яркой красотой, находчивостью, отвагой и ловкостью. Пока еще Амунд не думал о том, чтобы посвататься, – отношения его с Хельги были далеки от истинной дружбы, и оба лишь согласились терпеть друг друга ради успеха многообещающего похода. Но от одной мысли о Золотистой Брюнхильд его охватывал жар и осторожность отступала.

– Я иду, – он встал и оправил пояс, на груди его звякнули многочисленные перстни, нанизанные на железную гривну. – Посылай своего гонца.

Гонец, отрок, сидевший на земле у крайних волынских шатров, не дожидался приказов: лишь завидев, что к нему приближается великан Амунд, а с ним Елет, он вскочил и пустился бежать к городу. Елет привел Амунда и двоих его телохранителей в стан киевской дружины, где три шатра сокольников стояли отдельно; в одном держали птиц, сидящих на особых стойках-насестах. Сперва зашли туда, и Амунд с подлинным любопытством осмотрел ястребов Хельги и Брюнхильд. Потом его почтительно пригласили «отдохнуть», как будто он мог утомиться за время пути от своего стана, и неприметно провели в шатер Елета, где тот жил со вторым ловчим, своим соплеменником Илендо. Этот шатер был невелик, да и роскошного убранства не имел; ловчие разложили свои тюфяки на земле, чтобы Амунд мог сесть. Сюда зашел с ним только один телохранитель, Лундварь, а второй остался ждать снаружи.

Полог шатра был опущен, но о появлении Брюнхильд здесь узнали намного раньше, чем увидели ее. Издалека долетал гул радостных голосов и все усиливался по мере того, как она приближалась. Вот кто-то снаружи свистнул, Елет кивнул Амунду и вышел.

Сквозь полог донесся звонкий, оживленный голос Брюнхильд: она произнесла несколько слов по-угорски, видимо, здороваясь с Елетом.

– Я привезла вам кое-что, вы заслужили! – весело продолжала она на славянском языке. – Вон те короба, возьми у Задоры. Это все вам, я собрала что осталось получше от вчерашнего. И вон та корчага тоже вам. Ну, как мои птички? Я соскучилась!

– С птичками все хорошо, госпожа, они тоже будут рады тебя видеть, – ответил Елет.

Поднялся полог шатра, впуская свет ясного вечера, и Амунд невольно вздрогнул, но это был всего лишь второй угр, Илендо, и тот отрок, тащившие два короба и корчагу. Госпожу Елет повел в шатер, где жили птицы; слыша через полог ее непринужденный, оживленный голос, Амунд сам не мог поверить, что она явилась сюда повидать не только птиц. Мелькнула даже мысль, не обманул ли его Елет и не станет ли эта встреча полной неожиданностью для Брюнхильд, но тут Илендо и отрок стали разгружать короба, и Амунд понял: нет, не станет. Собирая угощение для ловчих в награду за удачный выезд, даже княжеская дочь не положит в короб серебряные блюда и такие же кубки. Узорное серебро с позолотой чудно смотрелись на овчинах, расстеленных на земле, и на них угр разложил принесенное: запеченную с чесноком свинину, жареную курицу, свежий хлеб, копченую рыбу, круглый белый сыр. Подложив на кошму для устойчивости дощечку, Елет поставил два серебряных кубка и рядом с ними корчагу с деревянной пробкой, почему-то плотно укутанную в валяную шерсть и обвязанную веревочкой.

Едва угр закончил, как полог снова приподнялся. У Амунда опять оборвалось сердце – и она вошла, склонившись под белым пологом, сама Золотистая Брюнхильд, будто солнечный луч проник в мягкую полутьму шатра. Взгляд ее сразу упал на Амунда, голубые глаза распахнулись, но это был знак не удивления, а скорее удовлетворения; его потянуло было встать, но он понял, что заполнит собой весь этот тесный шатер и будет нависать над Брюнхильд, будто туча, и остался сидеть. А она мгновенно опустилась на овчину напротив него, уселась с ловкостью и удобством, показывавшими, что ей не привыкать сидеть в шатрах на походных подстилках. Ее золотистые волосы снова были подняты высоким узлом на макушке, из которого пряди ниспадали, окутывая ей плечи золотым сиянием. Сегодня она оделась в греческое платье с широкими рукавами, неизменного золотисто-желтого цвета.

В эти мгновения Амунд испытал острое желание видеть ее своей женой, не оставлявшее больше места сомнениям. Остался лишь один вопрос – как?

– Будь жив, Амунд, – понизив голос, по-славянски произнесла Брюнхильд. – На каком языке тебе говорить привычнее?

– На каком ты пожелаешь, – сглотнув с трудом от волнения, ответил Амунд.

– Лучше на славянском. Я слышала, как твои люди говорят на русском языке, и мне было трудно их понимать. Наречия полян и волынян отличаются меньше.

Она говорила тихо, отлично зная, что полотняные стены шатра создают препятствие для взора, но не для слуха. Это ярко выраженное желание говорить лишь с ним одним, так, чтобы никто другой их не слышал, остро волновало Амунда и рождало в нем влечение, от которого мутилось в мыслях и трудно было сообразить, о чем, собственно, речь.

Но он родился князем и с детства был приучен владеть собой, не проявляя своих чувств.

– Немудрено, – так же тихо, отчего его голос звучал еще ниже, ответил он, невольно глядя на руки Брюнхильд, украшенные несколькими золотыми перстнями, и подавляя желание взять их в свои. – Наши деды пришли на Волынь лет триста назад, а до них там проходили, как рассказывают, готы. За эти триста лет в Северных Странах язык изменился, а мы говорим так, как говорили наши предки. У нас хранят древнюю мудрость такой, какой принесли ее. Видишь? – Он указал себе на грудь, где на железной гривне среди множества перстней висела небольшая серебряная пластинка с выбитыми на ней четырьмя рядами рун. – Это сделал Хавтор Мудрый, отец Фурстена, который был отцом моей жены. Хавтор знал и хранил руны именно такими, какими их получил Один.

– Вот как? – Брюнхильд выразительно округлила глаза. – И что там сказано?

– Это оберегающее заклинание. Старый Хавтор уже умер, и теперь никто на всем свете не может разобрать эти руны. Только я один знаю, что в них заключено.

– Это же означает, что никто на свете не сможет… – Брюнхильд осеклась, будто запнулась о какую-то мысль, – причинить тебе зла?

– Да. Волынская русь намного древнее и днепровской, что сидит в Свинческе, и волховской из Хольмгарда, и кривичской, и уж тем более киевской. Ты знаешь, что твой отец родился где-то на Варяжском море, но и те, что сидели в Киеве до него, явились туда менее ста лет назад.

– Удивительно, что вы так хорошо сохранили язык и обычаи. У вас ведь немало родни среди славян-волынян?

– Мы часто брали жен у волынян и у других родов, но мы чтим своих предков и не забываем их. Твоему отцу стоило бы еще об этом подумать, когда он выбирал вождя для похода. Нашей удаче уже несколько веков, и мы не раз доказывали, что держим ее крепко.

– Я слышала, у тебя есть жена-древлянка, из рода Любогнева?

– Это кто-то набрехал. – Амунд поднял брови и покачал головой. – У меня была одна законная жена, Вальда, дочь Фрустена и внучка Хавтора. Я женился на ней, когда мне было восемнадцать лет, еще пока был жив мой отец. Других я не брал.

– Была?

– Она умерла прошлой зимой. Это была красивая женщина, хорошая хозяйка и верная подруга… и, когда ей было столько же лет, сколько тебе сейчас, она хотела этого брака не меньше, чем я сам, – добавил Амунд, намекая, что может внушать любовь женщинам, несмотря на свою внешность. – Я надеюсь, у Хель ее хорошо примут и дадут почетное место, ведь мало, я думаю, знатных жен прибывает к ней с таким богатством…

Амунд подавил вздох. Несмотря на новую страсть, мысль о смерти Вальды и сейчас отзывалась болью в душе – он хорошо с ней ладил.

– И как долго вы прожили вместе? – полюбопытствовала Брюнхильд.

– Без малого десять лет. Мне еще нет тридцати, – добавил он, поняв по ее глазам, что она мысленно складывает восемнадцать и десять.

Брюнхильд улыбнулась: дескать, ты меня поймал. Вдруг вспомнив об угощении, она взяла небольшую корчагу, которую привезла, развязала веревочку и развернула войлок.

– Почему эта корчага приехала в кожухе? – улыбнулся Амунд.

– Чтобы не замерзла, то есть не остыла, – Брюнхильд тоже улыбнулась. – Это не простое вино. Наши люди теперь всякое лето ездят в Константинополь – так сами греки называют Миклагард, ты знаешь? – и привозят вино и всякие приправы. Понемногу, только для нас. И Карл с Лидулом научили меня делать мурсу. Красное вино разводят медовой водой и греют с приправами. Получается очень вкусно. Ты не пробовал такого?

– Нет, – признал Амунд. – У нас варят пиво и мед. Вино иногда привозят от саксов, но они пьют его попросту.

– Вот попробуй, – Брюнхильд ловко налила из корчаги в серебряный кубок и протянула ему. – Только осторожно, если не привык. Я, когда пробовала в первый раз, кашляла до слез, но как привыкнешь, то полюбишь.

Ее непринужденность и доверительная легкость в обращении подкупала: до того они беседовали между собой всего лишь раз или два, а наедине – и вовсе никогда, однако Брюнхильд, казалось, не видела ничего особенного в том, чтобы угощать из своих рук чудовище исполинского роста. Другая на ее месте лишь жалась бы в дальнем углу и жмурилась от страха, но Брюнхильд, как видно, унаследовала отцовскую смелость, а к тому же разного навидалась и в Киеве, и в поездках с Хельги.

Амунд взял кубок, из которого поднимался легкий душистый пар. На вид напиток напоминал красное вино, однако пахло от него иначе – какими-то незнакомыми травами. Попробовав, что не слишком горячо, Амунд отпил немного, покатал на языке. Пряный напиток ударил в нос острыми причудливыми запахами, так что даже дыхание перехватило и на глазах проступили слезы. Но это быстро прошло, и он ощутил пряную сладость, согревающую кровь.

Моргая и улыбаясь, он взглянул на Брюнхильд; она отпила из своего кубка, тайком посмеиваясь над его замешательством. Амунд глотнул еще, и теперь прошло легче.

– Вроде бы греки не такую уж дурную вещь придумали, – усмехнулся он. – Что туда добавляют?

– Лавровый лист, перец, анис, шафран, лепестки роз, – бойко перечисляла Брюнхильд растения, о которых в славянских землях никто и понятия не имеет. – Семена укропа, руту, ладан, смирну. То вино, что нужно долго хранить, разбавляют смолой, так вот это ужасная гадость! – Брюнхильд сморщилась. – То пить невозможно, мед наш куда лучше. Но если хорошее вино, вот как это, то мне нравится, – с удовлетворением закончила она, единственная, надо думать, из дев славянских, кто вообще знает вкус греческого вина.

Амунд покрутил головой, подавляя ухмылку. С каждым днем Золотистая Брюнхильд все сильнее поражала его. Одной ее красоты было бы достаточно, чтобы лишить сна и покоя кого угодно, а она еще ездит верхом, как воин-кочевник, разбирается в ловле и ловчих птицах, в греческом вине и приправах, которые два месяца везут в маленьких мешочках через моря и земли! Он снова поднял кубок и выпил до дна, мысленно отнеся его на память Вальды и прощаясь с ней. Вальда была мастерица варить разные меды, тоже на травах, на ягодах; показалось, что боги сами ведут его нужной дорогой и указывают, что скорбь по первой жене исчерпала себя и должна уступить место новой привязанности. Он и в поход этот решил пойти, чтобы отвлечься от грустных домашних воспоминаний, и вот – отвлекся!

– Я рада, что у тебя нет родства с древлянами, – заговорила Брюнхильд, снова наливая ему мурсы.

Амунд даже удивился в первый миг: его-то мысли от древлян были далеки, он думал, что она, как свойственно девам, любопытствует насчет его жены.

– Я видела этого удальца, Любодана, Любогневова сына, и его отроков. Мои люди говорили с ними – они весьма дерзки и надменны. Знаешь ли ты – когда мой отец покорил древлян и утвердил с ними мир, он обязал их, кроме дани, давать ему ратников каждый раз, как он пожелает идти на войну. Не в том дело, что он не может обойтись без этих недоносков, – Брюнхильд презрительно скривилась, – но умный человек не оставит за спиной врагов, уходя воевать в чужие страны. Ратники древлян пригодятся моему брату Гриму за морем, а тревожить землю Полянскую у Доброгнева не останется сил.

– Это умно, – кивнул Амунд, думая больше о том, как умна сама Брюнхильд, понимающая все это. Хельги Хитрому еще бы не понимать – иначе где бы он сейчас был.

– А скажи, – Брюнхильд наклонилась вперед, придвинулась к нему, и Амунду показалось, что вот-вот она положит руку ему на колено, – Любогнев или еще кто-то из древлян не предлагали тебе союз против нас?

Все еще глядя на ее руку, лежащую на кошме почти вплотную к его колену, Амунд попытался собраться с мыслями. Нужно ли ему с ней об этом говорить? При всей своей красоте, Брюнхильд ведь дочь Хельги Хитрого – не врага его пока, но и не друга.

И не Хельги Хитрый ли подослал к нему дочь – не пить мурсу, а выведывать замыслы?

– Какая же в этом тайна? – после небольшой заминки хмыкнул он. – Доброгнев сейчас, как Любогнев раньше, пока был жив, что ни зиму шлет мужей ко всем соседям, у кого есть сила. И ко мне, и к лучанам, и к Воиславу, и к дреговичам, и к угличам. К уграм даже.

– И чего же они хотят? Подбивают на войну с моим отцом?

– Цыпленок поймет: если я поддержу их мятеж против киевской дани, то они могут и разбить Хельги.

– Но ты ведь сам тогда будешь брать с них дань?

– Само собой. И не меньше, чем берет Хельги, так что они ничего не выиграют.

– Чего же они хотят добиться? – Брюнхильд всплеснула руками. – Почему они ведут себя как вздорные глупцы? Они сделают свою землю полем битвы, чтобы две куницы в Киев сменить на две куницы в Плеснеск, только после войны им те две куницы будут тяжелы, как все десять! Объясни мне, чего они хотят, зачем губят сами себя?

– Они хотят, – Амунд взглянул ей в глаза, – чтобы я и твой отец били друг друга как можно больше. Чтобы мы, русские князья, ослабили один другого, обескровили. Если между нами затянется война, ни один не сохранит столько сил, чтобы подчинять их. В этом они видят свою щель к воле…

Брюнхильд фыркнула, потом засмеялась над этими словами; глядя на нее, Амунд засмеялся тоже. Он не привык к горячему вину, которое к тому же было разбавлено водой довольно скупо, и у него уже шумело в голове. В шатре было душно и жарко, и Амунд расстегнул кафтан до самого пояса. Он отметил, что взгляд Брюнхильд проследил за его рукой, а потом снова поднялся и замер на железной гривне, увешанной тесным рядом серебряных перстней. Среди них было и несколько золотых: многие вожди носят такое, чтобы всегда была под рукой награда для отличившихся. Потому конунгов и зовут «дарителями колец». Если бы Брюнхильд пожелала… он мог бы и ей подарить столько украшений, сколько она захочет, и пусть не думает, что он так уж беднее ее отца…

Но все же ему это свидание, при всей его приятности, казалось странным. Неужели Брюнхильд позвала его на тайную встречу ради разговора о древлянах? Какое ей до них дело? О вещах, более уместных между девой и мужчиной, она речь заводить вроде бы не собирается, хоть и ведет себя так дружелюбно: сама наливает ему вина и пьет с ним мало что не из одного кубка.

– Твой отец знает, что ты сейчас здесь? – прямо спросил Амунд.

Прямота принесла плоды: Брюнхильд слегка вздрогнула, но тут же справилась с собой и улыбнулась.

– Нет. – Она метнула на Амунда многозначительный взгляд, будто ребенок, просящий не выдавать его шалости. – Поэтому я вызвала тебя сюда, а не в Чернигов.

– Но почему? И зачем тебе это? Чего ты от меня хочешь?

– Я не хочу, чтобы ты столковался с древлянами. Вы соседите с ними, и цыпленку ясно, что они будут настойчиво искать твоей дружбы. Предлагать тебе родство, раз уж ты овдовел. И я не хочу, чтобы это осуществилось. Это может привести к войне между ними, тобой и моим отцом, а из этого, как ты сам мне поведал, не выйдет пользы ни для кого.

Амунд слушал, неспешно вертя в пальцах опустевший кубок.

– А почему твой отец не мог сам завести со мной этого разговора? Мужчинам как-то больше пристало толковать о таких делах.

– Он не верит, что вы с ним можете столковаться и доверять друг другу.

– А ты веришь? – Амунд усмехнулся.

Он чувствовал, что красота девушки и ее обольстительные повадки сбивают его с толку, расслабляют и подчиняют, но старался не изменять здравому рассудку и продолжал искать подвох. Хельги Хитрый не даром носит свое прозвище – он мог подослать к нему дочь, а потом обвинить в попытке бесчестья. Но стал бы он ставить под удар ее и свою честь – какие выгоды ему это принесет? Все ради борьбы за главенство в походе? Да и свидетели есть, что человек Брюнхильд сам пришел в стан Амунда, а не наоборот.

– Я… я – глупая доверчивая девка! – Брюнхильд широко улыбнулась, всем видом давая понять, что это не так. – Почему бы не попробовать сговориться? А вдруг выйдет? Ну а если нет – не корова же сдохнет!

Она засмеялась, и Амунд тоже ухмыльнулся.

– Угощайся! – Брюнхильд подвинула ему серебряное блюдо с разложенными ломтиками печеного мяса и кусками жареной курицы.

Поясным ножом с серебряной рукоятью она отрезала кусочек белого мягкого сыра. Амунд взял кусок свинины – свежей, завлекательно пахнущей чесноком. Даже в голодное время начала лета, в походе, среди полевого стана Хельги Хитрый не испытывал нехватки припасов и мог угощать не хуже, чем у себя в Киеве.

– Но я все это понимаю, – продолжал Амунд, жуя, – поэтому держу этих послов, пока не соскучатся по своим бабам, и провожаю восвояси. Мне не нужна большая война с Хельги, и даже малая не нужна. Я владею дорогой на Мораву, и она приносит мне немало серебра.

– Ты ведь дружишь с уграми? – Брюнхильд снова взяла кубок и поверх него глянула на Амунда.

– А чего же не дружить одному умному человеку с другими умными людьми? Набегами они ходят на саксов и баваров. Но и они тоже любят шелковые кафтаны и серебряные пояса, им тоже нужно, чтобы торговые пути не зарастали лесом. А твой отец занял хорошее место. Если он откажется пропускать торговых людей, ни у нас, ни дальше на север и запад никто не увидит ни одной шелковой нитки, ни кусочка серебра. Дань со всех древлян за год не возместит мне потерь, если Хельги не пропустит моих людей на левый берег и дальше к Саркелу. Ты должна об этом знать – они ведь бывают у вас почти каждый год.

Брюнхильд кивнула: дескать, знаю.

– Если бы я знал, что у Хельги есть такая дочь… – еще тише продолжал Амунд, устав говорить о том, что его сейчас не волновало, – то я бы посылал с каждым обозом подарки для тебя.

– Но только с тех пор как умерла твоя жена, – сдержанно улыбнулась Брюнхильд и подперла щеку ладонью, опираясь локтем о колено; у нее эта поза выглядела и ловкой, и игриво-горделивой.

– Да.

– Ты меня успокоил. Любогнев и его люди хотят тебя видеть во главе войска, и я боялась, что ты желаешь союза с ними… или уже столковался. Теперь вижу, что этого не будет – ведь так? Ты понимаешь, что эти шишки болотные готовы стравить вас и нас, лишь бы на пару лет избавиться от дани, но не видят дальше своего носа и не разумеют, что им же потом будет гораздо хуже. Ты понимаешь? – повторила она, видя по его глазам, что он думает вовсе не о древлянах.

– Да, – опять кивнул Амунд, словно выражая готовность согласиться со всем, что она скажет. – Тат эр[63] сатт.

Видя, что его кубок опустел, Брюнхильд снова наполнила его. Амунд выпил, едва замечая вкус мурсы, желая лишь показать, что принимает ее дары.

– Я беспокоюсь, – призналась она, отставив корчагу и сложив руки на коленях.

– О чем же?

– Вы идете в такой дальний, долгий, опасный поход. Может случиться все что угодно. Мой брат еще совсем молод и неопытен. Ты знаешь, что его малым дитятей отвезли к Олаву в тальбу, он нигде не бывал, кроме Хольмгарда. Ему не приходилось возглавлять дружину, что-то решать самому, он ни разу не был в сражении, даже пустяковом.

– Да уж я к его годам… – Амунд коснулся своего переломанного носа, потом махнул рукой: долго рассказывать. – Ты-то понимаешь, что я буду куда лучшим вождем войска, чем он?

– Я понимаю… но мой отец не может уступить тебе главный стяг. Если он это сделает, те же древляне решат, что он ослаб… Греки должны знать, что его сын возглавляет поход на их врагов-сарацин. Нам это нужно ради торгового мира. Мы ждем, что нынешним летом цесари пришлют послов, чтобы окончательно все утвердить и скрепить клятвами. Они должны услышать, что сын моего отца стал конунгом этого войска. Отец даст Гриму звание конунга… если боги завтра укажут на него.

– А если не укажут?

Теперь сам Амунд подался к ней – медленным и плавным движением, чтобы не напугать своей громадностью. Голубые глаза Брюнхильд дрогнули и чуть расширились, но она осталась неподвижной. Так же осторожно Амунд протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Рука Брюнхильд совершенно скрылась под ней, будто лепесток одолень-травы под медвежьей лапой.

– Тогда что? – чуть слышно, приблизив лицо к ее лицу, продолжал Амунд. – Если боги укажут на меня?

Брюнхильд молчала, только грудь ее высоко вздымалась от глубокого взволнованного дыхания, притягивая его взгляд.

– А это ведь может случиться. Боги смотрят на достоинство человека, а не на то, какие у него там докончания с греками.

– Это будет… весьма неприятно моему отцу… мне… – вымолвила Брюнхильд, не поднимая глаз, но и не отнимая руки.

– Это можно исправить. Неприятное сделать приятным.

Губы ее дрогнули, но она не спросила как.

– Ты ведь не обручена? Если боги укажут на меня, подтвердят мою удачу, у Хельги не будет причин не отдать мне тебя в жены. Тогда вождем будет не сын его, а зять, и он сможет сообщить об этом грекам. Я бы предпочел справить свадьбу сейчас, до похода, но на это Хельги едва ли пойдет, и я соглашусь обождать до возвращения. Но только если он и ты тоже поклянетесь ждать меня и не отступить от уговора, пусть бы к тебе посватался хоть сам цесарь.

– Я не могу… не могу сама… себя сватать… – с трудом дыша, прошептала Брюнхильд, не поднимая глаз – его взгляд с такого близкого расстояния давил ее.

Она лишь раз посмела взглянуть ему в глаза и удивилась, обнаружив, что под густыми черными бровями эти глаза – темно-голубые. Как два родника в скале…

– Но ты можешь намекнуть отцу, что есть такой выход… и я буду не прочь поделиться с вами удачей, если у меня ее вдруг окажется больше.

Еще мгновение помедлив, словно надеялся на какой-то ответ, Амунд медленно убрал руку и сел прямо. Брюнхильд явственно вздохнула с облегчением, потом подняла на него глаза. Во взгляде ее смешались удивление и волнение, даже недоумение. Освобожденная рука ее лежала неподвижно, будто храня его прикосновение. Но ни отвращения, ни возмущения, ни страха Амунд не увидел в ее глазах и еще раз порадовался, что не ошибся в выборе. Он презирал женщин, которые боялись его только ради его великаньей внешности и некрасивого лица. Дочь Хельги Хитрого была не из таких.

– Я… может быть… если… Мы дождемся завтрашнего дня и жребия! – наконец выдохнула она, кое-как согнав мысли в стайку. – Пока мы… сейчас… не станем об этом говорить.

Амунд молча опустил веки, выражая согласие, но в душе у него все ликовало и пело. «Я… может быть…» – «может быть, я дам согласие», хотела она сказать? Золотистая Брюнхильд, солнечная дева, не сказала ему «да», но и не отшатнулась в ужасе из-за одной мысли об этом браке. Все-таки она видела в нем мужчину, возможного мужа, достойного ее родом и положением, а не чудовище из сказки, ради избавления от которого престарелый отец красавицы готов отдать половину своих владений.

– Пора мне… восвояси… – вздохнула Брюнхильд – не то с облегчением, не то с сожалением. – А не то меня пришлют искать. Никому не говори о нашей встрече, хорошо? – Она доверительно посмотрела ему в глаза и даже слегка двинула рукой, будто захотела сама его коснуться, но не решилась. – Подождем завтрашнего дня… воли богов…

Она глянула на угров, сидевших у входа в шатер; Илендо с Елетом живо приблизились, переложили остатки угощения в большую деревянную миску, а блюда и кубки собрали в короб. Видя, что Брюнхильд собирается подняться, Амунд с быстротой и ловкостью, неожиданными для его роста, встал на колени и подал ей руку. Даже так его голова оказалась почти на той же высоте, как у обычного человека, стоящего на ногах. Брюнхильд оперлась на его руку и так же быстро встала; теперь их лица оказались почти на одном уровне, и она взглянула на него прямо, улыбаясь, будто дивилась этому.

– Твоя жена была ростом как ты? – спросила она, пытаясь пошутить, но голос ее от волнения слегка дрожал.

– Нет, – Амунд усмехнулся, – как ты, даже, пожалуй, пониже. Но это нисколько нам не мешало…

Брюнхильд живо отвела глаза, не желая знать, в чем именно им не мешала разница в росте, смущенно оправила платье и волосы. Амунд видел, как на ее лице все яснее проступает выражение довольства: глаза блестят, румянец на щеках горит ярче, губы морщатся, силясь сдержать торжествующую улыбку.

Кивнув ему на прощание, она скользнула к пологу, поднятому отроком, и исчезла. Елет понес за ней короб с посудой.

Амунд остался сидеть неподвижно, глядя, как колышется трава у полога, скрывшего ее от глаз. Ему хотелось выйти, посмотреть, как она сядет на лошадь и поедет прочь, смотреть ей вслед, пока золотистое пятнышко не скроется в воротах Чернигова. Но он продолжал сидеть неподвижно: за время этой беседы, занявшей не так уж много времени, он так напитался ощущением ее присутствия, что теперь оно полнило его кровь, и, пожалуй, душа не вместила бы больше этого чувства, как через какое-то время больше не принимает хмельного. Но и мысленно Амунд видел, как удаляется Брюнхильд, как колышется на спине водопад золотых волос, как покачивает светлым хвостом ее лошадь золотистой масти…

Но вот Амунд очнулся, криво улыбнулся и потряс головой. Плохо помнилось, о чем они говорили, но он знал, что беседа удалась. Может, Брюнхильд и не намеревалась подталкивать его к сватовству, но госпожа Белая Цапля явно осталась довольна, получив в добычу могучего беркута…

* * *

День гадания выдался солнечным и жарким, в ярко-голубом небе – ни облачка. Ратники со всех земель еще с утра стали подтягиваться к Полевым воротам Чернигова, и к полудню там собралась огромная толпа – всем хотелось поскорее узнать, кто же возглавит это неисчислимое разнородное воинство, чья удача определит успех или гибель каждого. В город пускали только бояр и хёвдингов, и они – снова разодетые в лучшие кафтаны, утирающие пот со лбов под цветными шапками, – таким же плотным строем стояли на площадке, у границы круга белых камней, отделявших мир людей от мира богов. На площадке высились три дубовых идола; Траусти, устроивший святилище, посвятил его Одину, Тору и Фрейру, но жившие здесь славяне полянского племени считали их за Перуна, Дажьбога и Велеса.

Солнце припекало, бояре давно расстегнули кафтаны, иные и сбросили с плеч. Уже не стояли, а сидели на земле, многие забились в тень близ строений. То и дело посылали отроков за водой и пивом. Наконец в полдень затрубили рога, и на другом конце площади показался князь Хельги с приближенными: дочерью, воеводами и телохранителями. Толпа оживленно загомонила, расступаясь, отошедшие в тень заторопились к площадке. Под звуки рогов Хельги с Гримом и Брюнхильд вступили за круг белых камней. Золотистая Брюнхильд сегодня была одета в такой же солнечный шелк, золото блестело у нее на очелье, на шее, на руках – больно смотреть. Грим, в роскошном плаще узорного шелка и с мечом на перевязи, был бледен, но хранил достойный вид. Отрок нес на шее барашка со связанными ногами, предназначенного в жертву, другой – корчагу меда.

Все знатные люди были в сборе, ждали только Амунда плеснецкого. Перетоптывались, озирались. Двое знатных варягов, соскучившись, уселись на землю и принялись бросать игральные кости. Еще ждали, нетерпение все возрастало. Удивленный ропот перешел в негодующий. Спит он, что ли?

Хельги велел послать в бужанский стан – узнать, не случилось ли чего, в чем задержка? Куда раньше, чем его ждали, посланный вернулся и привел с собой одного из бужан, встреченного за воротами. Принесли они весть удивительную и неприятную: князь Амунд не может прийти, сильно захворал.

Над толпой пронесся изумленный и тревожный гул.

– Как это – захворал? – восклицали бояре.

– Вчера же был здоровехонек!

– Я сам его видел.

– Купаться они вечером ходили с отроками – водяницы испортили его!

– Да кто ж на вечерней заре купается?

– Это знак! Княже, это знак!

Вечером, расставшись с Брюнхильд и вернувшись в свой стан, Амунд и впрямь сходил на реку искупаться – хотелось освежиться и привести мысли в порядок. Вроде бы ему это удалось, но среди ночи он проснулся на своей походной лежанке от ощущения жара, пота и тошноты. Едва успел в одной сорочке и босиком выскочить наружу из шатра, по пути споткнулся об кого-то из телохранителей, спавших у входа, услышал позади возглас… Бежать до отхожей ямы, вырытой на краю стана, нечего было и думать. А пока князя сотрясали рвотные позывы, случилась и другая беда – содержимое кишок рванулось наружу. Не сумел даже подол сорочки уберечь.

Шатаясь, Амунд вернулся в шатер, велел проснувшимся телохранителям дать ему воды и найти чистую сорочку. Сам недоумевая, что с ним такое, напился, обтер влажным краем рушника потный лоб и шею, улегся снова и почти заснул, но вновь проснулся от рвотных позывов и бурления в животе.

Когда это повторилось в третий раз, телохранители пошли будить Хавлота. Хавлот, сын Фрустена, был старшим братом покойной Вальды, жены Амунда, и на правах знатного мужа и княжеского шурина занимал положение второго после него человека в войске. Но сейчас важнее всего было то, что Хавлот приходился внуком старому мудрецу Хавтору и унаследовал немало из его знаний, благодаря чему был одновременно и лучшим лекарем в дружине. Встревоженный, он явился из своего шатра в одних портах и с серебряной цепью на шее, которую дома снимал только в бане, а на чужбине – и вовсе никогда. Хавлот, худощавый мужчина с продолговатым лицом, покатым лбом и весьма крупным носом, легко приходил в беспокойство и даже падал духом, но ум и дедова выучка позволяли ему бороться с этими недостатками.

Разбуженные шумом – не услышать звуков великаньего извержения было сложно, – русы-волынцы вылезали из шатров, поднимались со своих подстилок у костров, терли глаза, переговаривались, спрашивали друг у друга, что случилось.

– Что ты ел? – сразу спросил Хавлот, спросонья жмурясь от огня светильников, которые уже давно зажгли в княжьем шатре телохранители.

– Что и все, – коротко ответил Амунд, не открывая глаз.

То и дело его бросало в пот, и он стянул сорочку; рядом стояло деревянное ведро, которое челядины едва успевали выносить и ополаскивать, отрок держал наготове влажный рушник и корец с водой.

Хавлот вопросительно глянул на телохранителей – они уже толпились тут все шестеро, даже те, чей черед был ночью спать. А поскольку в телохранители Амунду брали самых здоровенных парней, каких удавалось найти и обучить (хоть до господина даже самому рослому из них, Фастару, было далеко), то и в просторном шатре стало тесновато.

– Кашу варили, рыбу жарили… – вспомнил Ярни, оружничий. – Да ты сам ту кашу ел.

– И мы все ели, – добавил Ельрек: телохранители обычно питались из того же котла, что и князь.

– Да он не сильно и налегал на ту кашу, – сказал Фастар. – Ложку-две… Лунди, вас там-то угощали чем?

– Где – там?

– Ну, куда вы ходили-то с ним, перед тем как мы купались? К городу куда-то. Елле, вы втроем ходили!

– К уграм, – кивнул Ельрек. – Ну, к… – Он осекся. – Угр тот приходил. Но Лунди с ним был в шатре, я снаружи сидел.

Все взоры обратились на Лундвара.

– Там вроде что-то ел он… – вспомнил тот. – Свинина была печеная, курица жареная…

– Ладно, – Хавлот огляделся. – Вы хоть догадались воды поставить погреть? Давай, Берси, живее, мне отвар нужно делать!

Амунд утробно вдохнул, захрипел и спешно склонился над ведром…

– Огня дайте, – велел Хавлот. – Не ему, мне. Ярни, возьми светильник, пойдем со мной. Берси, воду ставь, да в небольших горшках, чтобы поскорее. Два, а лучше три.

Тем временем начало светать – близилась пора самых коротких ночей. Стало прохладно, Амунда пробрало ознобом, и телохранители накрыли его одеялом. Хавлот копался в своем ларе – при помощи умудренных женщин своей семьи он наготовил для похода два ларя разных зелий, на все известные ему хвори и на всю ближнюю дружину. Перебрав льняные и конопляные мешки, выбрал дубовую кору, семена укропа и душицу. Едва закипела вода, немного проварил в горшке семена укропа, шепча над ним:

– Идунн я призываю! Эйр я призываю! Герд я призываю! Придите ко мне, богини-целительницы Асгарда, принесите три щита, отразите три стрелы, чтобы Амунд, сын Вальстена, был не обречен, но прикрыт… Укроп, могучий воин! Через тебя жены скакали, через тебя копыта громыхали, над тобой девы причитали, над тобой быки мычали – всем ты противостоял и всех поразил!

Тем временем отроки были посланы им в ближние села – купить три-четыре курицы. Хавлот велел платить хоть по шелягу за птицу, но принести быстро и живых. Когда закипела вода в самом большом горшке, он засыпал туда сушеные ягоды шиповника, нашептал и велел, как подостынет, развести медом, держать теплым и поить князя почаще. Подав Амунду в первый раз отвар, Хавлот велел лечь на спину и стал водить по его груди и животу серебряным «молотом Тора», который носил на цепочке, бормоча заклинание, которое смолоду перенял от деда:

С шумом мчались девы

Сквозь поля на горы,

Гневно мчались девы,

Защити нас, Один!

Девы слали копья –

Три щита держу я –

Копья тех колдуний

Отсылаю вспять я!

Под щитом стоишь ты,

Невесомой липы,

Прочь, копье злодейки!

Защити нас, Один!

Коль удар от ведьмы – защити нас, Один!

Коль удар от турса – защити нас, Один!

Коль удар от дверга – защити нас, Один!

Три щита держу я – защити нас, Один!

Сквозь лихорадочную муть в мыслях до Амунда доносились знакомые слова – с этим заклинанием еще старый Хавтор лечил его, пока он был ребенком. Это было верное «копье победы», способное поразить двергов, насылающих болезни; этим «победным словом» очерчивался обережный круг, отражающий и отсылающий назад те копья, что шлют в людей «могучие жены», то есть злобные дисы и ведьмы. Но какой ведьме вдруг понадобилось причинять ему зло именно сейчас? Однако здесь была чужая земля, а на чужбине человеку нечего ждать добра как от людей, так и от прочих сущностей. А эта сущность оказалась так сильна, что проникла сквозь рунную пластинку, сделанную самим старым Хавтором.

Когда Хавлот закончил и снова укрыл его, Амунд повернулся на бок и стал ждать облегчения. Приподнимая веки, он видел, что в щель полога пробивается утренний свет, наступает день, когда Брюнхильд должна в святилище бросить жребий, – но сумеет ли он прийти туда? Пока от одной лишь мысли о том, чтобы встать, вновь делалось тошно.

Мысль о жребии приводила за собой мысль о богах. А что, если это они дали ему знак, что не желают видеть его во главе войска? Что, если сами боги сплели паутину, чтобы накинуть на него, как накидывают веревку на жеребца?

* * *

Облегчение наступило не сразу: еще неоднократно Амунда опорожняло с обоих концов, хотя выходила уже только вода. Близ шатра толпились волынцы, долетал возмущенный гул. Телохранители унимали людей – не орите, дайте князю покой! Все уже знали, что ночью князь занемог и поэтому не идет в город, а ведь боги могли бы сделать его вождем всего похода! И думать, кто виноват, долго не приходилось.

– Скажи там, чтоб успокоились все! – велел Амунд Лундварю. Он тревожился, как бы его люди не затеяли свару с киевскими, пока он беспомощен. – Чтоб никто никуда. Я жив, скоро встану и тогда разберусь.

Снова вошел Хавлот, уже одетый как полагается. Он был лет на семь старше своей сестры Вальды и почти на столько же – Амунда и ясно помнил нынешнего князя маленьким мальчиком. На самом деле маленьким, пока тот лет в четырнадцать не начал расти, как дитя великана. Давняя привычка мешала Хавлоту замечать страховидную оболочку, которую Амунд носил теперь, и он по-прежнему видел в нем того же мальчика, отрока, за чьими первыми упражнениями наблюдал, того же рослого, нескладного юношу с неожиданно низким голосом, еще с ровным носом и без шрамов, за которого сестра Вальда однажды решила выйти замуж… В шестнадцать лет юный Амунд уже был выше всех взрослых мужчин в Плеснеске, но никто еще не знал, что на этом он не остановится. Он продолжал тянуться вверх еще лет шесть-семь после свадьбы, и в семье шутили, что он будет расти вечно и однажды пробьет головой кровлю…

– Амунд! – окликнул Хавлот князя. – Слышишь меня?

Тот слегка двинул веками, боясь и шевелиться, и подавать голос.

– Я посмотрел… – Хавлот кивнул наружу, имея в виду следы извержений на траве у стен шатра. – И вот что скажу: траванули тебя, конунг.

Телохранители встрепенулись, Амунд открыл глаза.

– Слава Одину, крови вроде нет, – продолжал Хавлот. – Но запах… это какие-то травы, но я таких не знаю. Вспоминай – где ты вчера был, с кем и что ел и пил?

– Травы! – сообразил Лундварь. – Он вчера там… у угров пил вино греческое с травами.

– С какими? – возвысив голос, Хавлот повернулся к нему. – Травами! Греческими! Тролль твою в Хель! Что за травы?

– Сейчас скажу… – Лундварь прищурился и довольно уверенно перечислил: – Лист лавра, укропа семена, розовые лепестки, рута, перец, анис, еще что-то я забыл… ладан, смирна и смола!

В Плеснеске, лежащем на перекрестке старинных торговых путей с Востока на Запад, знали, какие бывают пряности, хотя пробовал их мало кто.

– Все сразу? – Хавлот вытаращил глаза.

– Ну, не знаю. Она так сказала. Может, не все сразу.

– Кто – она?

– Ну, та… – Лундварь покосился на лежащего Амунда, не зная, стоит ли выдавать тайны господина.

– Да не мычи ты, волчья мать! – рявкнул Хавлот. – С какой ведьмой он пил, тролль тебе в корму!

– С девой он пил, дочкой Хельги. Она к нам своего угра прислала, ловца, просила повидаться. Мы и пошли с ним. Она корчагу привезла в шубе, сказала, вино греческое с приправами, гретое. Наливала ему сама.

– Она сама тоже пила… – пробормотал Амунд. – Из той же корчаги… в шубе…

Только услышав о травах, он мгновенно понял, как это может быть связано с вчерашним приключением. Но Брюнхильд пила из той же самой корчаги!

– Она могла тебе что-то подсыпать.

– Нет, – с усилием выдохнул Амунд. – Я… следил за ней. Не могла.

Он был уверен, что во время свидания не сводил с Брюнхильд глаз, а сидели они почти вплотную друг к другу. Если бы она достала что-то и подсыпала – или подлила – в его кубок, минуя свой, он бы это заметил. Не совсем же он ослеп от страсти! Наоборот – страсть обостряет и зрение, и память ко всему, что связано с ее предметом. Он ясно помнил, казалось, каждое движение Брюнхильд, ее взгляд, голос…

Но что она не причастна к его внезапному недугу, он бы не поклялся. В ее глазах он порой улавливал неуверенность. И ее замешательство, когда он показал ей свою рунную пластинку! «Никто на свете не сможет причинить тебе зло?» – явственно звучал в памяти ее приглушенный голос. Она именно смутилась – что понятно, если она явилась на эту встречу, намереваясь причинить ему зло…

– Вот с-сучка! – в приливе злобы прошипел Амунд сквозь зубы. – Лоскотуха! Лихоманка-Пропасница!

Да как же он оказался таким глупцом! От столь досадного открытия его едва не стошнило снова, и он с усилием сглотнул, стараясь выровнять дыхание.

– В этих зельях вреда никакого нет, – Хавлот качнул головой. – Укропное семя, руту, иссоп на вине настаивают, они сами лечат. Может, там еще что было?

– Хель его знает, – буркнул Амунд.

За непривычным вкусом вина и нескольких пряных трав можно было спрятать что угодно, он бы не заметил. А и заметил – не заподозрил бы худого, видя, как Брюнхильд глядит на него поверх своего кубка, который подносит ко рту…

Она или не она? Брюнхильд принесла ему отраву или все же нет? Знала ли она, чем его поит? Она сказала, что готовила мурсу сама, но правда ли это? Может, она не ведала, что мурса отравлена? Или отец ее заставил?

Постепенно отвары укропного семени, дубовой коры и шиповника сделали свое дело, мятеж в утробе стих. Амунд лежал с закрытыми глазами; уже отлежал правый бок, но боялся шевельнуться – как бы опять не началось, и в то же время наслаждался ощущением покоя – прямо сейчас его не мутило, осталась только слабость. Тошнотная тяжесть отступала, мысли прояснялись. Рассуждая здраво – нет, не мог Хельги Хитрый не знать о том, что его дочь отправилась на встречу с чужим князем. Ни один ее шаг не мог остаться незамеченным отцовским окружением. А значит, скорее всего, сам Хельги ее и подослал – обольстить, опоить, а заодно и выведать кое-что. Судя по ее уверенности и ловкости, не в первый раз она проделывает что-то подобное. А он, зрелый, умный мужчина, вдовец, поддался на женскую льстивую хитрость, как отрок-губошлеп, которому впервые в жизни на игрищах девка подмигнула. Только и утешает, что еще Один говорил: даже мудрец от сильной страсти впадает в безрассудство.

Но она же сама пила ту же мурсу! Не могла же она глотать отраву, зная, что она там есть.

Вдруг Амунд испугался: да здорова ли сама Брюнхильд?

– Пойдите… пошлите кого в город… есть там… она сама? – прошептал он склонившемуся к лежанке Ярни. – Брюнхильд… пришла?

Даже здесь был слышен шум собравшегося близ города войска. Наступал полдень, хирдманы откинули полог шатра, чтобы впустить воздух, и Амунд с лежанки видел солнечные лучи на траве. Золотые, как волосы этой ведьмы… Он злился и на внезапную беду, и на себя, тем более что не мог решить, винить Брюнхильд или нет.

– А может, это не она была! – рассуждал Ольрад в кружке телохранителей, сидевших на полу. – Моя бабка рассказывала: бывают такие лихорадки, что она ходит как девка молодая, красивая, а потом в ветерок превращается и человеку в нутро проникает. Только посмотришь на нее, подивишься…

– Рот разинешь… – вставил Ельрек.

– Вдохнешь – и она уже там!

– И что?

– Ну, стало быть, не Хельги дочка это была, а лихорадка в образе ее! Посидела, а потом князь вдохнул ее – и захворал.

– Да я сам видел, как она уехала!

– Ну, на то она и нечисть, – развел руками Ольрад.

– Нет, это Летавица была! – возразил Фастар. – Змея летучая, которая от пояса ниже – как змея в чешуе, а от пояса выше – как девка такая красивая, и волосы золотые. Она к отрокам является, обольщает, все такое, а потом кровь высасывает.

– Так то к отрокам! – качнул головой Лундварь. – К тебе, дубине, могла б явиться, а князь у нас не отрок, а вдовец уже.

– Может, и к вдовцам! Жены ведь нет, вот она и лезет в постели погреться!

– Пусть бы хоть обольстила сперва! – выдохнул Амунд, и телохранители сдержанно засмеялись.

В Чернигов отправился Войча – сын бужанского боярина из Плеснецка. На полпути он встретил посланцев от Хельги и дальше пошел вместе с ними. Тем временем отроки принесли кур, купленных и правда по шелягу за пару – цена немыслимая нигде и никогда, но в селениях на полперехода вокруг почти не осталось птицы и мелкой скотины. Хавлот тут же велел вскрыть кур, вынуть желудки, промыть и подать ему. На глазах у любопытных он снял внутреннюю пленочку куриных желудков и стал сушить над углями. Высушив, растер и заставил Амунда проглотить их, запивая водой. Амунд повиновался – Хавлоту он доверял без рассуждений, – а сам продолжал думать о Брюнхильд. Если она здорова, значит, отрава была не в мурсе? Но где же тогда? Хоть руны раскидывай…

В это время со стороны Чернигова долетел дружный протяжный гул голосов, исторгаемый тысячами глоток. Потом еще раз и еще… «Ру-у-усь!» – почти неразличимый, но легко угадываемый клич. Амунд зажмурился в досаде, понимая, что это значит. Вождь войска избран и поднят на щите, и это не он…

Брюнхильд в святилище пришла вместе с отцом, доложил Войча по возвращении. Все в Чернигове очень скорбят о нездоровье князя Амунда и спрашивают, чем помочь.

– Они не раскидывали руны, – рассказал Войча. – Кольга-князь сказал: мол, мы сожалеем, что с князем Амундом беда приключилась, но ждать не можем, да и знак такой от богов… нехороший. И как на поединок – коли один из соперников не выйдет, то, значит, проиграл, так и здесь, коли князь Амунд к жребию не явился, стало быть, не в его пользу тот жребий. И стало быть, прошу вас, мужи именитые, признать вождем сына моего Грима и звать его отныне князем…

Не открывая глаз, Амунд махнул рукой: понял, уходи. Он до сих пор боялся глубоко вдохнуть и лишний раз шевельнуться.

В шатре повисла тишина – выжидательная и угрожающая. Все – и князь, и Хавлот, и телохранители – понимали, что их обманули. Корнями обвели[64], опоили, а тем временем вырвали победу, украли ее, пока Амунд корчился над ведром. Даже Хельги Хитрый не посмел подделывать волю богов при метании жребия, но сделал так, что жребий не понадобился.

Перевалило за полдень, становилось жарко. Ветерок с реки, влетая под откинутый полог шатра, приносил облегчение. Судя по шуму, войско расходилось по своим станам; бояре и хёвдинги, надо думать, остались в Чернигове на жертвенном пиру.

Чувствуя себя поувереннее, Амунд осторожно перевернулся на спину, вытянулся во весь рост, отбросил одеяло и наконец-то глубоко вдохнул. Зелья Хавлота прекратили рвоту и прочее, осталась лишь слабость. Амунд лежал, раздавленный неудачей, и едва не скрипел зубами от злости. «Вот ведь дивоженка!» – вспыхивали досадливые мысли. Но тут же накатывали сомнения – хотела ли она этого? Что-то в глубине души жаждало оправдать Брюнхильд, и Амунд сердился на себя за эту слабость.

До вечера он не знал, к чему склониться. Виновата ли Брюнхильд – она ли, как змея, заползла к нему на грудь, чтобы обольстить и ужалить? В одном он был уверен: двигала всем этим воля Хельги Хитрого. Потому что совпадений таких, явно выгодных только одной стороне в споре, не бывает.

* * *

Вечером Амунд отважился на жидкую кашу, и она прижилась, не запросилась наружу ни одним из двух путей.

– Ты говоришь, она с тобой пила чуть не из одного кубка, – говорил Хавтор, сидя на ларе и глядя, как Амунд ест, полусидя на лежанке. Видя, что его «липовый щит» помог и злые копья ворожбы отражены, он почти успокоился и тоже пил отвар шиповника. – А много ли она выпила?

– Да… поменьше, чем я, – подумав, ответил Амунд.

В шатре было жарко и душно, и обнаженный великан выглядел еще более устрашающе – казалось, это существо какой-то стихийной природы, родственной горам и морям, не человеческой. Длинные его волосы, пропотевшие и растрепанные, падали на широкие плечи, напоминая перепутанные ветви лесного бурелома, глаза угрюмо сверкали. Темная поросль на могучей груди и ниже походила на медвежью шерсть. Тяжелую железную гривну с перстнями он на ночь снимал, и она теперь лежала под подушкой, а вместо нее Хавлот дал ему какой-то маленький, довольно затертый и крепко зашитый мешочек и велел повесить на грудь: «Там корень плакун-травы, моя бабка Боряна сама брала и наговаривала. Он и от отравы помогает, и от всякого… от порчи то есть». Как у всех волынских русов, у Хавлота имелись бабки бужанского племени.

Однако Амунд был не просто сложен по-великаньи, но и крепок, как камень, и теперь уже не чувствовал признаков недуга, кроме небольшой слабости.

– Да уж всяко поменьше, – кивнул Хавлот.

– Сколько я, она бы не сумела. Сколько я пью, и мужик бы умер без всякой отравы.

Медленно пережевывая ячменную кашу на воде, Амунд вспоминал: часто ли Брюнхильд прикладывалась к своему кубку? Подносила ко рту она его часто – и еще посматривала с задором, видя, что он невольно смотрит на ее губы и меняется в лице. Но много ли при этом выпила? Теперь он вспомнил – то и дело она, собираясь отпить и даже коснувшись губами серебряного края кубка, опускала руку и начинала говорить, якобы увлеченная беседой.

– Нет, но сколько-то она выпила! До дна ни разу не допила, это да, но она же девка!

– Ну а если и выпила – она знала, что там намешано, и могла…

– Сблевать, как уедет, – буркнул сидящий на полу Берси.

– Или выпить целящего чего, – дополнил Хавлот, – от всего того, что с тобой приключилось. А ты еще купаться полез.

Амунд вздохнул.

– Я им этого так не оставлю…

Ночь прошла для него спокойно, лишь несколько раз он просыпался от чувства жажды и пил отвар шиповника. Утром даже слабости почти не осталось. Значит, убить его Хельги Хитрый все же не пытался – иначе он бы так легко не отделался. Или отраву по привычке рассчитывали, как для обычного человека, а для великана оказалось мало?

– Воды мыться, и одеваться! – приказал Амунд отрокам, спуская ноги с лежанки.

Снова лезть в реку он не рискнул, но обтерся мокрым рушником, чтобы смыть вонючий лихорадочный пот, потом тщательно расчесал волосы и бороду, оделся в нарядный кафтан и велел подать лошадь. Нарочно посланные люди выискивали для него в угорских табунах самых рослых и выносливых коней, и тем не менее, когда он сидел в седле, казалось, что вот-вот заденет ногами землю. Прославился уже один такой – Хрольв Пешеход, говорят, так велик ростом, что для него не находится лошади.

С собой Амунд взял только телохранителей, но и меч, свой Ётун, повесил на плечо. По пути к Чернигову не мог решить: хочет он видеть Брюнхильд или нет? Заслуживает она его проклятья или выступила лишь невольным орудием своего коварного отца? Все прояснится, когда он застанет ее в гриднице – или не застанет. При том, какое дружелюбие Брюнхильд выказывала ему позавчера, она, если ни в чем не виновата, непременно выйдет к нему и спросит о здоровье. Если же виновата – то не решится взглянуть ему в глаза. Должно же быть и у красавиц немного совести!

В гридницу его провели немедленно, и Хельги даже вышел к нему навстречу.

– Рад видеть тебя вновь здоровым, Амунд! – воскликнул он с облегчением, в котором никто не заподозрил бы притворства. – Хотел сейчас послать узнать о твоем здоровье!

Он и правда за вчерашний день присылал в бужанский стан три или четыре раза.

– Пройди сюда, садись! – Хельги сам проводил Амунда в почетную часть палаты и указал на скамью возле своего возвышения, но и сам сел здесь же, рядом с гостем. – Ты уже оправился? Я уж было думал, если твоя хворь затянется, что нам придется выступать по отдельности, но в этом нет беды – путь еще долгий, вы успели бы нагнать остальных на первом же волоке… Ты будешь в силах выйти через день? Наши все сошлись на том, что будут готовы.

В гриднице было много народу: варяги, русы, славяне и ясы обсуждали свои дела перед скорым отплытием. При появлении Амунда плеснецкого все замолчали и уставились на него с горячим любопытством. «Еще бы – проблевал поход!» – с мрачной насмешкой подумал о себе Амунд и стиснул зубы, стараясь не перемениться в лице, но длинное его лицо со сломанным носом и густыми бровями приобрело угрожающий вид. Поместив меч между колен, он обеими руками оперся на золоченую рукоять и еще раз внимательно огляделся. Ни Грима, ни Брюнхильд в гриднице не было.

– Я выздоровел, – сказал он, прямо глядя на Хельги. – Я еще молод и крепок, а у меня есть хороший лекарь, так что справился. Руны мудрого Хавтора уберегли меня от большой беды, – Амунд положил руку на грудь, где на железной гривне висела серебряная пластинка, – хоть и я убедился, что есть у людей удача, способная поколебать самые мощные чары… Что же до похода…

Все в гриднице затаили дыхание, не зная, чего ждать – от отказа участвовать до прямого обвинения и вызова. Слухи об отраве или порче ходили по всему стану с самого вчерашнего утра, и хотя об этом говорили шепотом, подмигивали, не называя никаких имен, последний глупец понимал, кому здесь оказалась выгодна внезапная болезнь наиболее знатного из вождей.

– Я и мои люди будем готовы выступить вовремя, и ни от кого мы не отстанем даже на длину весла, – продолжал Амунд. – Вчера меня постигла неудача, но поход будет долгим, для всякого найдется время и случай показать, чего он стоит.

Амунд огляделся.

– Хельги, где же твоя прекрасная дочь? Здорова ли она? Не съела ли, не выпила ли чего-нибудь лишнего? Мне пришлось пропустить вчерашний пир, но я надеюсь, она еще покажется и поднесет мне рог на прощанье?

В невозмутимом лице Хельги что-то дрогнуло, и не сразу он разомкнул губы, чтобы вымолвить учтивый ответ…

* * *

Настал день отплытия. Кашу варили еще в густых сумерках, а при первых проблесках света поднялся весь стан. Сворачивали шатры, торопливо мыли котлы и несли укладывать. Лодьи уже теснились у берега, заполненные мешками с припасами и всяким дорожным снаряжением. На бортах висели щиты, на дно были уложены длинные копья и связки сулиц, под лавками прятались мешки с пожитками, ларцы, топоры в деревянных чехлах на лезвии.

Небесное солнце еще не взошло, но его заменяло земное. Золотистая Брюнхильд стояла у Полевых ворот Чернигова, между отцом и Траусти – его сын Чернигость собрался в путь вместе с дружиной левобережных полян, и его дружина должна была возглавить строй. Непрерывно трубили рога, возвещая отплытие очередной лодьи. Знатные вожди поочередно подходили к Хельги, и он каждому лично желал удачи, а Брюнхильд подносила медовый рог.

Среди первых, как положено, к ней подошел Амунд. Теперь он уже не сомневался: Брюнхильд знала о том, что намешано в ту мурсу, и пришла именно с целью опоить его. Никто ему ничего нового не сказал, но Брюнхильд выдало лицо. Она изо всех сил старалась сохранить невозмутимость – а если была бледна, встревожена, расстроена и улыбалась с насильственной бодростью, так чему дивиться, когда в дальний опасный поход уходил ее юный неопытный брат? Однако Амунд видел, что дело не только в этом и что именно его появление вызвало в ее глазах смущение и страх, как ни пыталась она скрыть их за натянутой улыбкой.

– Да будет легок твой путь, Амунд, – начала Брюнхильд, горделиво выпрямившись и храбро глядя ему в лицо, но руки ее, держащие большой, окованный золоченым серебром рог, заметно дрожали. – И пусть удача не покинет тебя…

– Ты так дрожишь, что вот-вот расплескаешь мед, – наклонившись к ней, тихо сказал Амунд. При звуке его низкого голоса она задрожала еще сильнее, а он накрыл своими огромными ладонями ее руки, держащие рог, так что теперь они держали его вдвоем. – Ты уже поднесла мне кубок, который принес удачу… не мне. Но знаешь, как водится: победа достается то одному, то другому. Успех поочередно гостит то у одних, то у других. Возможно, в другой раз и мне повезет больше. И я не забуду… Я умею помнить и добро, и зло, причиненное мне. Не буду просить тебя сперва самой выпить из этого рога – я уже убедился, что ядовитую змею ядом не отравить.

Судя по ее глазам, она отлично понимала его, но найти ответа не могла. Никакого. Плененные руки Брюнхильд не имели возможности выпустить рог, и когда Амунд потянул его к себе, ей пришлось тоже придвинуться к нему, встать почти вплотную. Он склонил лицо к рогу, и Брюнхильд пробрал такой сильный трепет, будто он собирался ее поцеловать. И раньше ее подавляло близкое присутствие этого человека, похожего на существо совсем иной породы, но теперь от этой близости она обмирала и едва могла дышать.

Отпив, Амунд взглянул ей в глаза и подмигнул, сохраняя совершенно бесстрастное лицо. У нее задрожали губы: даже этот игривый знак показался угрожающим.

Выпустив рог, Амунд отошел и направился к своим лодьям, уступая место следующему, но подошедшему за ним Жизномиру пришлось подождать и даже окликнуть свою племянницу, чтобы привлечь ее внимание: она все смотрела вслед Амунду, будто он тянул ее взгляд за собой на привязи.

– Не бойся, детка! – Жизномир тоже подмигнул ей, но уже с другим выражением. – Этот дивий мужик уедет надолго, а может, и вовсе не воротится!

Брюнхильд беспомощно улыбнулась своему вую, но глаза у нее были такие, будто она хочет заплакать. Благодаря выучке она справлялась с обязанностями земной валькирии, и никто не видел в ее волнении ничего сверх того, чего стоило ждать в такой важный день. Но ее трясло до тех пор, пока последний ратник не покинул землю, войдя на лодью, и потом, пока не скрылся вдали на реке парус последней лодьи.

Но и в палате Чернигова, и на другой день, уже в лодье, направляющейся вниз по Десне, домой в Киев, Брюнхильд была непривычно молчалива. Перед глазами у нее стоял пристальный взгляд темно-голубых глаз под черными бровями, руки ощущали прикосновение жестких мозолистых ладоней, в ушах звучал низкий голос. «Я не забуду… я умею помнить…» Амунд не угрожал, но сама мысль о том, что она разбудила чувства великана – сперва добрые, а потом и дурные, – приводила ее в трепет; она томилась, чувствуя почти телесную боль и не понимая, откуда та взялась. Амунд плеснецкий может гордиться – Золотистая Брюнхильд тоже не забудет его и будет думать о нем больше, чем о любом красавце. Год, другой… до тех пор, пока судьба не решит, кому достанется победа в следующий раз.

Послесловие автора

Замысел этого романа возник из нескольких исторических тем, соединить которые, как мне кажется, еще никому не приходило в голову даже из ученых – а для писателей тут и вовсе неведомый край.

Племя меря, с точки зрения летописцев, послужило одним из краеугольных камней древнерусской государственности. Оно присутствует при самых его началах: меря как коренные жители Ростова упомянуты в той же статье Повести временных лет, где рассказывается о призвании Рюрика (правда, собственно города Ростова в 862 году еще не было, он был заложен ровно сто лет спустя, самая ранняя дендродата – 963 год). Чуть позже меря указана в составе того войска, с которым Олег с малолетним Игорем тронулся на юг завоевывать Киев, и его первых подданных, с которых он стал брать дань. По летописи, меря ходила с Олегом и в его знаменитый поход на Царьград. И хотя, как я уже не раз писала, летописные сведения не всегда точно отражают реальные исторические события, они отражают представления того времени, когда летопись создавалась. Это значит, что даже если на самом деле меря не ходила на Киев и на Царьград[65], в начале XII века она считалась одним из «родителей» древнерусской государственности и народности как таковых, обязанным присутствовать при определяющих событиях их формирования.

В этом племени немало загадочного. Долгое время считалось, что меря была полностью ассимилирована русскими, мерянский язык к XVIII веку полностью исчез как таковой. Из живого мерянского языка не сохранилось ни одного где-либо записанного слова, поэтому в наше время он – предмет научной реконструкции. Из-за этого и этническая принадлежность мери не сразу была установлена точно: В. В. Седов, скажем, считал, что меря – это фактически славянское племя, возникшее на базе угро-финского населения, ославяненного пришельцами лет за триста до Рюрика. Археологические исследования Мерянской земли начались рекордно рано – в середине XIX века (1851 год), когда графом Алексеем Уваровым было вскрыто почти восемь тысяч (!) мерянских погребений. Но и в начале ХХ века исследователи считали, что славяне пришли в эти края еще в IX веке и ассимиляция угро-финского населения произошла очень быстро. Находили в них и балтский элемент. Современные научные данные говорят, что продвижение славян в Ростовский край началось позже – с середины X века. А значит, в начале X века, о котором у нас идет речь, их там еще не было и никакая ассимиляция начата быть не могла. Поэтому в первой книге о Свенельде мы имеем прелюбопытную ситуацию: действие происходит в одной из глубинных, коренных областей России (округа будущих Ярославля и Ростова), но славян, то есть русских в нашем современном понимании, там еще нет, а есть меря и выходцы из Северных Стран – русины-варяги.

Все твердые факты, что мы имеем насчет мери – это раскопки погребений и немного поселений. Следы материальной культуры мери говорят о вполне обычном образе жизни: домашнее ремесло, земледелие, скотоводство, охота, рыболовство. Земледелие еще не играло главенствующей роли и делило ее с охотой на пушного зверя, составлявшей значительную долю их экономики. Заметного общественного и имущественного расслоения, судя по погребениям, не было, также отсутствуют признаки профессиональной воинской прослойки: нет щитов, шлемов, деталей защитного снаряжения. Граф Уваров отмечает, что «в 7729 курганах нашли всего только три меча» (и то не целиком). Аналоги этим мечам он сам находит в Скандинавии и считает их привозными (вероятно, справедливо). В Сарском городище, которое представляло собой и военный, и торговый центр Мерянской земли, найден один рейнский меч, шлем, часть кольчуги, рукоять плети всадника. Но для региона эти находки уникальны, а к тому же могли принадлежать кому-то из варягов, появившихся там еще во второй половине VIII века.

У самих мерян широко распространены были топоры, стрелы и копья, то есть вещи, которыми можно пользоваться и на охоте, и на войне в случае сбора ополчения. Но из перечня инвентаря погребения и описания жилищной ямы живого образа народа не воссоздашь, поэтому, кроме археологических находок, пришлось привлекать обширный этнографический материал близкородственного мере народа – марийцев и даже немного мордвы.

И тем не менее меря в те века жила вовсе не в «медвежьем углу» (хоть и имела преинтересный культ медведя). Здесь мы касаемся второй важнейшей темы романа – Волжского торгового пути, еще называемого Серебряным путем. Известно, что путь с Балтийского моря на Волгу, на Каспийское море и на арабский Восток начал работать раньше, чем путь из варяг в греки (через Днепр на Черное море и в Византию). Путь, по которому арабские серебряные дирхемы миллионами поступали на север Европы, существовал уже в VIII веке, а движение мехов с Камы на северо-запад началось, вероятно, и еще раньше. Таким образом, меря, живущая в верховьях Волги, могла довольно рано соприкоснуться с путями этого товарообмена. Уже в начале IX века в Мерянской земле зарывались огромные (на тысячи монет) клады арабского серебра. А это значит, что кто-то забирал здесь массы ценных мехов, вез их на Восток продавать за серебро и это серебро привозил назад. То есть система ловли пушного зверя и сбыта мехов была хорошо налажена за полвека до гипотетического Рюрика.

В осуществлении этого товарообмена активное участие принимали скандинавы, и этому есть прямое доказательство: руническое граффити на монетах из раннего клада. Следы их присутствия фиксируются в Мерянской земле и раньше, и намного ярче, чем славянские. Близ Ярославля найдена подвеска в стиле позднего Венделя, который датируется 750–830 гг. Скандинавская экспансия на восточном берегу Балтики отмечается еще со второй половины V века: это была и торговля, и грабительские набеги. Привлекали норманнов меха и янтарь – важные торговые статьи со времен античности. Какие-то их вооруженные группы (предшественники викингов) двигались по восточному и южному берегу Балтики в V – начале VI века и оставили археологам богато украшенные мечи, умбоны щитов – части профессионального вооружения. Так что и появление норманнов на Верхней Волге, на путях обмена мехов на серебро, во второй половине VIII – начале IX века вовсе не выглядит натяжкой, не говоря уж о том, что подтверждено множеством ярких находок, – это продолжение процесса, начатого на несколько веков ранее и обусловленного всем направлением норманнской активности. Присутствие же типично скандинавских частей женского костюма (в частности, овальных фибул) говорит о том, что здесь были и женщины из скандинавского региона. Женщин, понятное дело, на войну с собой не берут, а привозят, если имеют возможность осесть для постоянной мирной жизни, работы и торговли. Даже рейнский меч IX века (такой там тоже есть) можно объяснить торговлей или подарком, но не эти фибулы: скандинавский и восточный угро-финский женский костюм настолько различаются между собой, что овальные фибулы в наряд мерянской женщины пристроить никак невозможно. К тому же наряд мерянских женщин был весьма своеобразен, и какие бы причины могли побудить их менять его на чужой? Средневековый женский костюм отражал картину мира, и нельзя было просто переодеться по-модному: для этого надо было изменить все свое мировоззрение. Подробный рассказ об этих предметах занял бы слишком много места, но интересующиеся могут сами посмотреть историю таких пунктов, как Сарское городище, Тимерево, Михайловское, Петровское (курганы Ярославского Поволжья).

Надо заметить, что на протяжении века материалы исследований в Мерянской земле дают основания для научных дискуссий, и многое в древней истории этого края пока неясно. Но это ученые могут сказать «вопрос нуждается в дальнейшем изучении», а писатель должен выработать и принять какую-то вполне определенную точку зрения, он не может оставить в ткани мира белые пятна до лучших времен. Поэтому я и формирую концепцию, которая мне кажется наиболее достоверной и дает наилучшие перспективы для художественного воплощения.

Волжский путь, ведущий от мест обитания куниц и бобров к местам чеканки серебра, был очень длинным. Он проходил через огромные пространства и места жительства самых разных народов. Следы этот путь оставил в виде серебряных кладов, кем-то зарытых и не вынутых. Так вот: анализ топографии кладов показывает, что до X века примерно семисоткилометровый участок реки от устья Камы до нижнего течения Оки импортами не отмечен. То есть от вятичей, хазарских данников, путь к хазарам шел не через Нижнюю Оку и Среднюю Волгу, а через притоки Верхней Оки и Дона.

Однако серебряные клады имеются с начала IX века в Ярославле, Угличе, Ростове, то есть в регионе Верхней Волги. Как же это серебро туда попало? Вероятно, это уже было следствием внутреннего обращения привезенного на Русь серебра: через северную часть днепровского пути в Новгород (то есть его предшественник – Рюриково городище, Хольмгард) и далее на восток, в Мерянскую землю, служившую источником мехов. Мерянские куницы и бобры, чтобы попасть в Багдад, не ехали спокойно вниз по Волге, а описывали солидную петлю: сначала их везли через несколько рек в Новгородскую землю, оттуда переправляли до Днепра, по нему спускали до Десны, везли вверх по Десне в верховья Оки, там через Упу к притокам Дона, по Дону – до хазарских владений. С Дона существовала переволока на Нижнюю Волгу, а уж по Волге меха попадали в Каспийское море и на арабский Восток.

Почему же не существовало транзитного пути по Волге? Этому могут быть разные причины. Люди могли просто не знать, куда ведут реки – карты у них не было, – а жившие в этих местах народы могли не приветствовать любопытных путников и препятствовать разведкам такого рода. Арабские географы писали, что жители страны Арса (не идентифицированной до сих пор) убивают чужаков, которые к ним сунутся. И эта Арса должна была находиться примерно на Верхней или Средней Волге, где-то в «белом пятне», не отмеченном ранними кладами. Скандинавские вещи и клады монетного серебра появляются в Мерянской земле с начала IX века, но расцвета здешние поселения достигают после середины X века – когда произошли кое-какие важные изменения в политике и в функционировании торговых путей. Историю этих изменений я и пытаюсь описать.

Третья тема: известный восточным хроникам поход русов на Каспий 913–914 годов. Ал-Масуди пишет, что «русы» вошли в «рукав Нейтаса», то есть Русского моря, соединяющийся с Хазарской рекой. Исследователи дружно пишут, что эти русы заходили со стороны Керченского пролива (раз из Черного моря). Что это были за русы – неизвестно (как и вообще множество споров до сих пор вызывает, кто вообще были первоначальные русы – норманны, поморские славяне, восточные славяне?). Но если это были русы из Киева, то им пришлось бы сначала на почти тысячу километров спуститься по Днепру до его впадения в Черное море, по морю проделать в обход Крыма еще свыше тысячи километров – чтобы только потом попросить у хазарского царя разрешения пройти через его землю в Каспийское море! А если бы он отказал – они бы развернулись и погребли те же две тысячи километров назад? Опять в обход византийских владений в Крыму, через степи… Понимая странность этого решения, исследователи даже одно время предполагали существование какой-то особой «черноморской руси», вот только от нее никаких следов нигде не осталось…

Между тем мне непонятно, почему русы, кто бы они ни были, не могли воспользоваться более знакомым им путем через Десну – верховья Оки – Упу – Дон – через переволоку к Волге. Этот путь уже был освоен, на нем существовали опорные пункты. Для этого требовалось лишь политическое соглашение между северными русами, киевскими русами, Олеговыми данниками и хазарскими данниками, после чего – с самими хазарами. Но согласие хазар на этот поход зафиксировано источниками, а всем остальным существовавшие условия тоже позволяли договориться: это было выгодно всем, даже тем, кто, по виду, стоял в стороне.

Иногда организацию этого похода приписывают князю Игорю, но причиной тому только то, что по летописной хронологии он именно в это время унаследовал власть после Олега Вещего (в 912 году). Но, как я уже отмечала, раннюю летописную хронологию не стоит принимать близко к сердцу: летописец просто распределил между тремя известными ему князьями (Рюриком, Олегом, Игорем) восьмидесятилетний промежуток (с 862 по 945 год), выдав двоим последним по эпическому сроку 33 года (Рюрику – ровно половину от этого).

Так что весьма вероятно, что к организации этого похода приложил руку все тот же Олег Вещий – это хорошо укладывается в его политику, направленную на сотрудничество с Византией. Ученые отмечают, что поход руси на Каспий 913–914 гг. (он датируется современными учеными в пределах 909–914 гг., а занял около двух лет) мог иметь прямую связь с походом Олега Вещего на Царьград, осуществленным несколькими годами ранее. При отсутствии письменных источников трудно восстанавливать хитросплетения политики тысячелетней давности, но в действительности арабы на Каспии притесняли тамошних христиан, те искали помощи у Византии, а та была рада помочь, как она любила, чужими руками, натравив на своих давнишних врагов-арабов свежеприобретенного союзника – русь. В свою очередь, и хазары, много веков ведшие на Каспии тяжкие войны с мусульманами, имели все основания использовать желание русов пограбить для ослабления своих врагов. Тут сошлись интересы русов, хазар и византийцев – соперников во всем остальном, кроме вражды к мусульманам.

И вот таким причудливым образом оказались связаны скандинавские женские застежки, найденные в земле мери, и политика ширван-шахов в Прикаспии. Причем самые важные последствия этого похода мы увидим позднее.

При всей важности племени меря в истории Древней Руси вниманием искусств оно не избаловано. О мере до ее ассимиляции славянами, начавшейся во второй половине X века, кажется, из исторических писателей не писал еще никто. В первой половине XI века ростовским князем стал Ярослав Мудрый, и это привлекло к данному периоду его жизни некое внимание, но единственный роман на эту тему, который мне попался, настолько беспомощен, что даже не стоит его называть. Действие фильма «Ярослав. Тысячу лет назад» происходит в Мерянской земле, но вместо мери там выведено какое-то вымышленное «племя Медведей», а описанная ситуация подходила бы первой половине IX века, но никак не XI. На самом-то деле предки Ярослава здесь дань собирали уже 200 лет, вокруг нынешнего Ярославля существовало не менее трех поселений с заметным присутствием скандинавов (и весьма богатых людей), а он место будущего Ярославля как в первый раз увидел…

Вот по возможности краткий очерк тем, соединившихся, чтобы создать сюжет этого романа, развитие которых приведет к важнейшим для истории Древней Руси следствиям. В завершение его выражаю благодарность:

– Андрею Мерянину (Малышеву) за многие ценные консультации насчет мерянского языка и мировоззрения;

– Александру Головину (Ветру) за помощь со сценой состязания лучников;

– Михаилу Владимирскому (Бьёрну Высокому) за постоянную помощь по боевой части и в обсуждении идей.

Пояснительный словарь

Август (августа) – один из титулов византийского императора.

Альвы – полубожественные существа, наиболее близкие к асам.

Асгард – небесный город божественного рода асов в скандинавской мифологии.

Асы – главный род богов в скандинавской мифологии.

Бортевая сосна – большая сосна, внутри которой дупло диких пчел (борть).

Бортничество – древнейший промысел по добыче меда диких пчел из дупла (борти).

Боспор Фракийский – пролив Босфор, ведущий из Черного моря в Мраморное, ведет прямо к Царьграду.

Братина – большая чаша для пиров, передаваемая из рук в руки.

Бужане – одно из славянских племен, проживавшее на западе Древней Руси, на Волыни, в верховьях Буга.

Булгары – тюркоязычный народ, родственный хазарам, в раннем Средневековье проживал на Волге.

Бьёрко (латинизированный вариант названия – Бирка) – известное торговое место (вик) в Центральной Швеции, в районе нынешнего Стокгольма. Крупнейший торговый центр раннего Средневековья, имел обширные связи с Русью.

Вагры – западнославянское поморское племя, часть союза ободритов.

Валгалла – дворец Одина, где он собирает павших воинов.

Валькирии – воинственные девы полубожественной природы, помощницы Одина, по его приказу переносящие павших героев с поля битвы в Валгаллу. Поэтому считаются тесно связанными с войной, имеют эпитеты «шлемоносная дева» и так далее, в поэтическом языке битва именуется «пляской валькирий», например. Изначально это был образ женских духов-посредников, переносящих души из мира живых в мир мертвых.

Ваны – вторая группа богов в скандинавской мифологии, бывшие противники асов, теперь союзники и родственники.

Варяжское море – древнерусское название Балтийского моря.

Василик – «царев муж», посланец императора.

Велетское море – еще одно название Балтийского моря.

Вёльва – в скандинавской мифологии пророчица, шаман мира мертвых.

Венды – скандинавское название славян (в основном западных).

Верста – 500 саженей, или 1066 м. Упоминается в источниках с XI века.

Весь – неукрепленное поселение, деревня.

Весь (2) – одно из угро-финских племен Новгородской земли (вепсы).

Вздевалка – архаичная девичья одежда в виде прямой рубахи с короткими рукавами, белого цвета, из тонкой шерсти или полушерстяная.

Вик – торговое место, первоначально не укрепленное. Вики находились, как правило, на стыках племенных территорий, вблизи важнейших торговых магистралей, занимали площадь гораздо большую, чем обычные города, имели нерегулярную застройку. Населены были представителями разных народов, торговцами и ремесленниками, причем в период торговых сезонов численность населения увеличивалась вдвое. К числу виков относились Хедебю в Дании, Бирка (Бьёрко) в Швеции, Дорестад во Фризии и другие. Расцвет виков приходится на VIII – X века, после чего их сменили королевские или княжеские города. Многие относят к викам и поселение в Старой Ладоге (начиная с середины IX века).

Вильцы (иначе лютичи) – одно из поморских племен западных славян.

Волость – округа, гнездо поселений (обычно родственных), объединенная общим вечем и сакральным центром. Обычно – на день пути, то есть километров тридцать.

Волот – великан.

Восточное море – Балтийское море.

Восточный Путь – общее название стран, расположенных вдоль торговых путей на Восток. Начинался от Западной Прибалтики и проходил в значительной степени по территории Древней Руси. Собственно, это все территории от Балтийского до Каспийского моря.

Вотола – толстая шерстяная ткань, из которой делались простые прямоугольные плащи (либо одеяла).

Вуй – дядя по матери.

Вышгород – киевская крепость в 30 км выше по Днепру.

Гарды – «Города», скандинавское название Древней Руси (в основном северной ее части).

Городец – небольшое укрепленное место. Как правило, располагаются на приречных мысах, укреплены валом и рвом.

Гощение – самый архаичный вид сбора дани: заключался в обходе князем подвластных земель и кормлении (ритуальных пирах).

Греческое море – Черное море.

Греческое царство – древнерусское название Византии.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, железа.

Гридница – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Дажьбог – бог солнечного света.

Дверг – подземный карлик в скандинавской мифологии.

Деверь – брат мужа (для замужней женщины).

Денница – славянская богиня, воплощение зари.

Дерева, земля Деревская – область племени древлян.

Дивоженка – в южнославянской мифологии – лешачиха.

Дисы – волшебные девы, которым приписывается много разных функций: духи плодородия, покровительницы рожениц, богини судьбы. Могут быть как добрыми, так и вредоносными.

Докончание – договор.

Дренги (сканд.) – молодые воины. Употребляется в значении «парни».

Ёлс – примерно тот же персонаж, что у славян Велес, то есть лесной бог, покровитель животных и скота, но также могло употребляться в сниженном значении «леший, черт».

Ётун (иначе йотун) – злобный великан в др.-сканд. мифологии.

Ётунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение Крайнего Севера, недоступного для людей.

Идунн – богиня Асгарда, хранительница яблок вечной молодости.

Йоль – праздник зимнего солнцеворота.

Йомфру – молодая госпожа.

Кейсар – скандинавское произношение императорского титула (кесарь, цесарь).

Кенугард (Кёнугард, Кенунгагард) – скандинавское название Киева.

Керемет – персонаж угро-финской мифологии, младший брат и противник верховного бога. Также кереметом могли называть родового духа-покровителя.

Кияне – общность полян как исконных жителей Киева и утвердившихся в нем русов.

Клеть – отдельно стоящее помещение, обычно без печи, использовалось как кладовка или летняя спальня.

Клибанион – панцирь, пластинчатый доспех, собранный из железных чешуек.

Константинополь (Миклагард, сейчас – Стамбул) – столица Византии (Греческого царства).

Корляги (др.-русск.) – жители Франкской державы от герм. «Karling».

Корляги (здесь) – дружинное обозначение рейнских мечей, буквально «французы», от герм. «Karling».

Кормилец – воспитатель мальчика в княжеской или знатной семье. Выбирался из дружины, ребенок поступал к нему в обучение в возрасте семи лет, и, как правило, кормилец сохранял свое влияние на подросшего наследника на всю оставшуюся жизнь.

Крада – погребальный костер. В первоначальном смысле – куча дров.

Купалии – славянский праздник солнцестояния, около 21 июня.

Лелёшка – кукла.

Лживые саги – фактически сказки, не претендующие на достоверность.

Локоть – мера длины, в Древней Руси равнялся 54 см (54,7).

Марена – богиня смерти, владычица зимнего времени.

Марка – 215 г серебра, мера веса и крупная денежная единица, но могла быть составлена из серебра любого вида (монеты, украшения, лом).

Медвежина – медвежья шкура.

Мидгард (иначе Средний мир) – «среднее огороженное пространство», мир, населенный и освоенный людьми, примерно как «белый свет».

Миклагард – скандинавское название Константинополя, «Великий город».

Мокошь – верховное женское божество Древней Руси, покровительница женских работ и создательница судьбы.

Морской конунг – предводитель дружины викингов на корабле, не обязательно королевского рода.

Мурса – вода с медом или соком, иногда с добавлением вина.

Муспельсхейм – мир огня, страна огненных великанов в скандинавской мифологии.

Мьёльнир – молот Тора, орудие, которым он сражается с великанами, причем после броска сам возвращается в руку хозяина.

Насов – архаичная мужская одежда славянского костюма, верхняя рубаха либо нечто похожее на халат.

Ногата – одна двадцатая гривны серебра, то есть дирхем, он же шеляг, 2,7 г серебра.

Норны – богини судьбы в скандинавской мифологии.

Один – старший из богов Асгарда, мудрец, создатель рун, отец и предводитель прочих богов, считается богом мертвых и колдовства.

Осенние пиры – пиры по случаю наступления зимы и забоя скота, конец октября – начало ноября.

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Паволоки – тонкие шелковые ткани византийского производства.

Палатион – дворец. От этого слова происходят русское «палата» и даже «полати».

Плеснеск – старинный город племени бужан на Волыни, основан в VIII веке и к X вырос в крупный центр.

Плетежок – тканый шнурок.

Поляница – женщина-богатырь.

Понева – архаичная часть славянского женского костюма, набедренная одежда вроде юбки, могла иметь разный вид: из одного куска ткани, обернутого вокруг бедер, из двух кусков вроде передников (спереди и сзади), из трех кусков, надетых на шнур вокруг пояса. Носилась половозрелыми девушками и замужними женщинами. Обряд надевания поневы проводился после полового созревания и означал вступление девушки в круг взрослых женщин.

Поршни – кожаная обувь простой конструкции.

Постельник – матрас, тюфяк.

Праздник Зимних Ночей – одна из ночей в конце октября, знаменующая переход к зимней половине года (в целом древнескандинавский год делился только на зиму и лето).

Путь Серебра – торговые пути поступления на Русь и в Скандинавию арабского серебра, в основном через Хазарию.

Пядь – мера длины, 18 см.

Рогатина – копье с длинным лезвием и поперечиной-упором.

Рушник – полотенце.

Свинеческ – древнейшее городище при впадении в Днепр реки Свинки (Свинца), в дальнейшем вокруг него формировался комплекс поселений и погребений, называемый в науке Гнездово, иначе – первоначальный Смоленск. Гнездово – один из крупнейших очагов скандинавского присутствия на Руси.

Северные Страны – общее название всех скандинавских стран.

Северный язык – иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было.

Середина Лета – у скандинавов праздник летнего солнцестояния, 21 июня.

Серкланд – дословно, Страна Рубашек, она же Страна Сарацин, обобщенное название мусульманских земель, куда скандинавы ездили за красивыми дорогими тканями.

Словенск – здесь Словенском называется открытое поселение на ручье Прость, возле озера Ильмень, существовавшее в последние века I тысячелетия нашей эры. Кроме него, в Приильменье существовало еще пять-шесть родо-племенных центров, закончивших свое существование около середины X века.

Словены – одно из восточнославянских племен, жившее возле озера Ильмень и по Волхову. По мнению исследователей, специализирующихся на изучении севера Руси, словены ильменские не составляли отдельного племени, а образовались из переселенческих групп разного происхождения, поэтому и называются словенами, то есть «славянами» вообще.

Смерды – зависимое население Древней Руси.

Солонь – (Солнцедева) богиня солнца. Солнце, как и другие светила и небесные явления, в народной культуре могут представать персонажами как мужского, так и женского пола.

Сорок (сорочок) – набор на шубу из сорока шкурок, сам по себе мог служить крупной денежной единицей. Существовала также единица «полсорочка».

Средний мир (Мидгард) – «среднее огороженное пространство», мир, населенный и освоенный людьми, примерно как «белый свет».

Старший род – понятие из этнографии, обозначавшее потомков первопоселенцев какой-либо местности. Считался носителем особых прав на данную территорию.

Страна Рубашек, см. Серкланд.

Суденицы (судички) – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям, их две или три.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от собственно копья, предназначенного для ближнего боя).

Супрядки – посиделки, зимние вечерние собрания женщин для прядения и прочего рукоделья.

Таль (и единичное, и собирательное) – заложники. «Отдать в тальбу» – в заложники.

Тиун – управляющий княжеским хозяйством.

Торсхаммер – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Турсы – великаны, противники асов и людей, огромные злобные существа.

Убрус – головной убор замужних женщин, длинный кусок полотна, обернутый вокруг головы и скрывающий волосы.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти.

Утгард – внешний мир «за оградой», внешнее пространство за пределами освоенного людьми. Примерно равно «темному лесу».

Фрейр – бог плодородия и лета, податель урожая и мира.

Фрейя – прекраснейшая из богинь Асгарда, управляет плодородием, любовью, плодовитостью.

Фригг – старшая богиня скандинавов, жена Одина, покровительница брака и деторождения.

Хазарское море – Каспийское.

Харальд Боезуб – легендарный скандинавский король, живший в VIII веке. Завоевал множество стран, прожил 150 лет и погиб (от руки самого Одина) в величайшей битве всех времен и народов, устроенной им с целью достичь героической гибели.

Хёвдинг (сканд.) – человек высокого положения, вождь, глава чего-либо.

Хедебю – один из крупнейших датских торговых центров тех времен, вблизи усадьбы конунгов, сейчас Шлезвиг (Германия).

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным. Также страна мертвых в скандинавской мифологии.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины. Было основано в середине IX века (постройка укрепления произошла, по дендродатам, в 859–861 годах). Есть версия, что в ранних источниках (когда современного Новгорода еще не было) Новгородом именовалось именно Рюриково городище, но они с Новгородом никогда не были единым поселением (как и сейчас), и мне кажется сомнительным, чтобы два разных пункта могли по очереди или одновременно носить одно и то же имя.

Хресвельг – гигантская птица (орел), который сидит на краю земли и создает ветры своими крыльями.

Худ – капюшон с оплечьем, предмет скандинавского костюма.

Хюльдра – лесовица скандинавского фольклора, является людям в виде красивой девушки, но только у нее нет спины и сзади она «пустая, как гнилой орех». У славян имеется такой же персонаж.

Чудь – общее обозначение древних финноязычных племен, живших на севере и северо-востоке Руси.

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Шомнуша – спальный чулан, хозяйская спальня. Образовано от слова somnhus (спальный покой).

Эйнхерии – воины, павшие в битвах и обитающие во дворце Одина.

Эйр – скандинавская богиня врачевания.

Ясы – аланы, ираноязычные племена, жившие в южных областях Древней Руси.

Краткий список встречающихся мерянских слов:

Ава – мать

Ави – матушка

Ажаня – дитятко

Арки-вареж – Сарское городище

Атя – батюшка

Вид ава – мать воды

Гда – река Сара

Елташи – друзья

Ёлусь па ёлусь – приветствие

Енвеля – старший брат

Йора кызыт – Теперь хорошо

Исвеля – младший брат

Конд – род; двор

Кугу Юмо – великий бог (Поро кугу Юмо – добрый великий бог)

Кугыж – старейшина (вообще)

Кугырак – Старейшина (герой мифа)

Кудо – кухня/помещение для семейных ритуалов

Ленгеж – бочонок

Маза – хорошо

Пан – князь

Покшава – госпожа

Поро! – Привет!

Руш-конд – Русский двор

Силан тау – За угощение благодарю

Сюрэм – летний праздник

Тукым – община

Тыгэ лиже – Да будет так

Тыртыш – лепешка

Удор – девица

Шокыр-йол – зимний праздник

Шоля – братишка

Шочын-ава – Великая рождающая мать

Юмалан Ава – богиня-мать

Юмо – бог

Ялы, болы – селения

Примечания

1

В древности и Неву, и Ладожское озеро считали продолжением Финского залива. Восточное море – скандинавское название Балтийского моря. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Гарды – скандинавское название Северной Руси, а данном случае – округи, подвластной Хольмгарду (будущей Новгородской земли).

3

Роздых – 5–6 километров.

4

Рёрик – датское название Велиграда.

5

«Криночки» – игра для маленьких детей с нянькой.

6

Первоначальное (вепсское) название Белоозера.

7

Дроттнинг (др.-сканд.) – королева.

8

Середина или конец октября.

9

Осляда – жердь, дубина.

10

Интересная особенность народного сознания, отмеченная этнографами: именно сексуальная зрелость невесты ставилась в прямую зависимость от ее умения ткать. Связано убеждением в общей основе процессов сотворения – ткани либо детей.

11

В зависимости от даты полнолуния, примерно третья неделя января.

12

Плетежок – тканый шнурок.

13

Братьями себя называли равные по статусу правители, находящиеся в союзных отношениях.

14

Под названием Меренской реки здесь выступают Молога и Верхняя Волга, в которую она впадает. Вообще в древности «реками» могли называть водные маршруты по землям тех или иных народов, включавшие не одну реку, а несколько и даже с волоками.

15

Сола – поселок, ял – деревня (мерянск.).

16

Мерянское приветствие «Живи-поживай!».

17

«Будь здорова!»

18

Кухты – женщины (мерянск.).

19

Тукым – община (мерянск.).

20

Мидгард – мир людей, Утгард – страна великанов, «мир за оградой».

21

В эпоху викингов слово «одурачил» в контексте отношений мужчины и женщины означало «совратил».

22

На остров – имеется в виду обычай под названием «хольмганг», то есть «поход на остров»: поединок по вывозу ради разрешения того или иного конфликта.

23

Кугыжи – старейшины.

24

Мерен удор – мерянская девушка, девица (мерянск.).

25

Сейд-коны – колдуньи-шаманки в скандинавской традиции.

26

Арбез – парень (мерянск.).

27

Апасай – жрец, руководитель молений (мерянск.).

28

Паны, панки – это угро-финское слово, к польским панам не имеет никакого отношения.

29

Огдой (Путевой рекой) здесь называется Которосль, приток Волги.

30

Я думаю (мерянск.).

31

Тау – спасибо (мерянск.).

32

Апсак – простофили.

33

Елташи – друзья.

34

Традиционное приветствие: «Хорошо ли житье и беседование?» – «Ладно теперь».

35

Приветствие, вроде «будьте здоровы».

36

Кудо – помещение, где готовят пищу и проводят семейные ритуалы.

37

Ажаня – дитятко.

38

Андаш! – Дай! (мерянск.)

39

Имя Севендей связано с понятиями «силач», «наносить удар».

40

Имя Велкей означает «брат, соплеменник».

41

Ави – матушка.

42

Одна белка, две белки, три белки.

43

Конд – род (мерянск.).

44

«Глазки» – разговорное название бусин самого популярного в древности типа, покрытых узорами в виде маленьких круглых пятнышек – «глазок».

45

Выражение образовано от мерянского «шушун» – «медлительный».

46

Аля – парень, молодец (марийск. фольклорное обращение).

47

Мызга – неряха (мерянск.).

48

Сюрэм – главный летний праздник, к которому приурочивались свадьбы, примерно конец июня.

49

Азырен – «ангел смерти», Киямат – владыка мира мертвых.

50

Теня – родной (мерянск.).

51

Пурса кушал – кисель гороховый (мерянск.).

52

Один из способов определить подменыша: от удивления тот должен выдать свою нечеловеческую природу. Если же подменыша бить, то на его крики должна прибежать мать-троллиха и забрать его.

53

Перт – дом, изба (мерянск.).

54

Токмак – дурак (мерянск.).

55

По одной девице (мерянск.).

56

Гда – по-современному Сара, Отерма – Сабля. Поскольку современное название Сабля здесь не годится, использована реконструкция А. Мерянина: Отерма – «лесная, дубравная река» на мерянском языке.

57

Поклажей или скровищем (от понятия «сокрытое») в древности называли клад.

58

Шоля – младший брат, братишка (мерянск.).

59

Древнескандинавский миф рассказывает, как великанша Скади выбирала себе мужа из асов, видя только их ноги; выбрав самые красивые ноги, она решила, что они принадлежат Бальдру, юному богу весны, но это оказался морской бог Ньёрд, которого ей и пришлось взять в мужья.

60

Шабаш – хватит, довольно (мерянск.).

61

Мазай янгеж – хороший лук, маза – хорошо (мерянск.).

62

Челиг – древнерусское название самца ловчей птицы: просто соколом называлась самка, а самец – челиг соколий. Причем почти все соколы-самки носили мужские имена. Правда, это обычай позднего Средневековья, более ранних сведений для Руси нет, но исследователи отмечают, что приемы соколиной охоты в целом не изменились за все три тысячи лет, что она известна человечеству.

63

Это правда (др.-сканд.).

64

Корнями обвести – навести порчу, обворожить.

65

Скорее всего, не ходила: византийские монеты того периода находят на Нижнем и Среднем Днепре, на севере Руси их нет.

Content

Елизавета Дворецкая
Свенельд. Зов валькирий

Предисловие автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Послесловие автора

Пояснительный словарь

Примечания