Стивен Эриксон

Увечный бог. Том 2

Steven Erikson

THE CRIPPLED GOD

Copyright © Steven Erikson, 2011

First published as The Crippled God by Transworld Publishers, a part of the Penguin Random House group of companies

© А. Андреев, М. Молчанов, П. Кодряной, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Действующие лица

Персонажи, появляющиеся и в «Пыли грез», и в «Увечном боге»

МАЛАЗАНЦЫ

адъюнкт Тавор Паран

Высший маг Быстрый Бен

Кулак Кенеб

Кулак Блистиг

капитан Лостара Йил

Банашар

Кулак Добряк

капитан Сканароу

Кулак Фарадан Сорт

капитан Рутан Гудд

лейтенант Порес

капитан Рабанд

Синн

Свищ

ВЗВОДЫ

капитан Скрипач

сержант Битум

Корик

Улыбка

Флакон

Корабб Бхилан Тэну’алас

Спрут

сержант Геслер

капрал Ураган

Курнос

Смекалка

Поденка

сержант Шнур

капрал Осколок

Хромой

Эброн

Хруст

сержант Хеллиан

капрал Неженка

капрал Дохляк

Может

сержант Бальзам

капрал Смрад

Горлорез

Непоседа

сержант Урб

капрал Пряжка

Масан Гилани

Лизунец

Фитиль

Вертун

Печалька

сержант Уголек

капрал Правалак Римм

Милый

Затылок

сержант Бадан Грук

капрал Драчунья

Неп Хмурый

Релико

Большой Простак

капрал Целуй

Мертвоголов

Молния

сержант Суровый Глаз

капрал Ребро

Химбл Фруп

Мертвый Вал

Баведикт, алхимик

сержант Сальцо

сержант Бутыли

ВОЙСКО

Ганос Паран, Первый Кулак и Господин Колоды

Высший маг Ното Бойл

Кулак Рита Буд

Ормулогун, императорский художник

вождь Маток

телохранитель Т’морол

Гамбл

Клещик

Десра

Ненанда

Калам Мехар

ХУНДРИЛЫ

Военный вождь Голл

Ханават (жена Голла)

Шелемаса

Джастара

СЕРЫЕ ШЛЕМЫ ИЗМОРА

Смертный меч Кругава

Кованый щит Танакалиан

Дестриант Ран’Турвиан

командующий Эрекала

ЛЕТЕРИЙЦЫ

король Тегол

королева Джанат

Брис Беддикт

атри-седа Араникт

Хенар Вигульф

Шурк Элаль

Скорген Кабан

Ублала Панг

БОЛКАНДЦЫ

королева Абрастал

Спултата

Фелаш, четырнадцатая дочь

камеристка

Спакс, вождь гилков

БАРГАСТЫ

Хетан

Стави

Стори

Абси

Ралата, из Ссадин

оул’дан Торант

Сеток из Волков

ЗМЕЙКА

Рутт

Ноша

Бадаль

Сэддик

ШАЙХИ

Йан Товис (Сумрак)

Йедан Дерриг (Дозорный)

ведьма Пулли

ведьма Сквиш

Коротышка

Умница

Шарл

капрал Найд

сержант Челлос

Вифал

ИМАССЫ

Онрак Т’эмлава

Килава Онасс

Улшун Прал

Т’ЛАН ИМАССЫ

военный вождь Онос Т’лэнн

Горькая Весна (Лера Эпар)

Кальт Урманал

Ристаль Эв

Улаг Тогтил

Ном Кала

Уругал Сплетенный

Тэник Разбитый

Берок Тихий Глас

Кальб Бесшумный Охотник

Халад Великан

К’ЧЕЙН ЧЕ’МАЛЛИ

Бре’ниган, стражник Дж’ан

Саг’Чурок, охотник К’елль

Матрона Гунт Мах

Гу’Рулл, убийца Ши’гал

Дестриант Калит (из эланов)

ТИСТЕ АНДИ

Нимандр Голит

Спиннок Дюрав

Корлат

Датенар Фандорис

Празек Гоул

Клещик

Десра

Ненанда

Сандалат Друкорлат

Силкас Руин

ЯГГУТЫ: СРЕДИ ЧЕТЫРНАДЦАТИ

Болирий

Гедоран

Дарифт

Гатрас

Санад

Варандас

Хаут

Сувалас

Айманан

Худ

ФОРКРУЛ АССЕЙЛЫ: ЗАКОННЫЕ ИНКВИЗИТОРЫ

Преподобная

Безмятежный

Доля

Мирный

Усерд

Покорный

Небесный

Тишь

Скрытница

Воля

Серьез

ВОДЯНИСТЫЕ: НИЗШИЕ АССЕЙЛЫ

Амисс

Экзигент

Хестанд

Фестиан

Кессган

Триссин

Мелест

Хагграф

ТИСТЕ ЛИОСАН

Кадагар Фант

Апарал Форж

Ипарт Эрул

Гаэлар Тро

Эльдат Прессен

ДРУГИЕ

Руд Элаль (Риадд Элейс)

Телораст

Кердла

Странник (Эстранн)

Кастет (Сечул Лат)

Кильмандарос

Маэль

Олар Этил

Удинаас

Кривой

Таракан

Престол Тени (Амманас)

Котильон

Драконус

К’рул

Каминсод (Увечный бог)

Карса Орлонг

Силана

Апсал’ара

Тулас Остриженный

Д’рек, Червь Осени

Гиллимада (вождь теблоров)

Фейнт

Наперсточек

Амба Валун

Остряк

Маппо

Икарий

Корабас, Отатараловый дракон

Абси

Спултата

Штырь

Мунуг

Книга пятая. Рука, сжимающая судьбы

«Я видел будущее, и каждое видение заканчивалось одинаково. Не спрашивайте, что это значит. Я уже знаю. В этом-то и беда с видением будущего».

Император Келланвед

Глава четырнадцатая

В чем смысл идти за шагом шаг?

Зачем земля под нами ползет?

Лишь бы вернуть нас в начало пути,

Которое стало незнакомым, чужим?

Кто проложил эту тропу и сколько надо потратить сил,

Пока дождь не утихнет и слезами не высохнет?

Пока долина не уступит реке и мягким пескам?

Пока деревья небо не скроют пыльной листвой?

Сколько надо потратить сил, гремя цепями

И утопая в толще горестных предзнаменований?

Если заставлю тебя я идти за собою,

Знай, что мое проклятие – проглоченный ключ

И жестокая жадность.

А когда наша кровь смешается и просочится в землю,

Когда на закате дней лица перед глазами сольются в одно,

Мы оглянемся на весь тот путь, что проделали за годы,

И возопим о том, что не узнали ответов,

что многого не видали,

Ибо жизнь есть легион истин – незнакомых, чужих,

И неведомо нам, какую жизнь мы проживем,

Пока не кончится путь.

Прекрасный мой легион, оставь меня на обочине

И шагать продолжай за солнцем вслед,

Где день за днем тени вечно ходят по кругу,

Только камни оставьте там, где я пал,

Незамеченный и загадочный,

Ничего обо мне не говорите,

Не говорите вообще ничего,

Легион безлик и должен навеки остаться таким,

Безликим как небо.

«Плач черепа»

«Аномандарис»

Рыбак кель Тат

Стая бабочек высоко в небе напоминала облако, огромное и белое словно кость. Снова и снова это облако закрывало собой солнце, даруя благословенную тень, которая мгновения спустя пропадала, ибо в каждом даре скрыто проклятие, а благословение скоротечно.

Перед глазами мелькали мухи. Бадаль чувствовала, как они собираются в уголках глаз, пьют ее слезы. Она не сопротивлялась, а жужжащее копошение на обожженных щеках давало хоть какую-то прохладу. Тех, кто забирался в рот, она ела. Мухи хрустели между зубами, оставляя на языке прогорклый вкус, а крылья, словно лоскутки кожи, налипали на горло, и их почти невозможно проглотить.

Осколки ушли, остались только бабочки и мухи, и было в них что-то незамутненное. Одни – чисто-белые, другие – черные. Две крайности между безжалостной землей и безучастным небом, между жизнью, которая ведет, и смертью, которая тащит, между дыханием, скрывающимся внутри, и последним вздохом упавшего ребенка.

Мухи кормились живыми, а вот бабочки пожирали мертвых. Больше ничего не происходило. Они шли и шли, оставляя за спиной следы окровавленных ног, перешагивая через тех, кто сдался.

Про себя Бадаль пела. Она чувствовала чужое присутствие – не тех, кто шел впереди или позади, а иных. Призраков. Невидимые взгляды и подернутые дымкой мысли. Нетерпение и отчаянное желание справедливости. Как будто Змейка была мерзостью на теле мира. Ее не желали терпеть. От нее хотели бежать.

Бадаль никого не отпускала. Им не обязано нравиться то, что они видят. Они не обязаны любить Бадаль, Рутта, Ношу, Сэддика – и еще тысячу тех, кто пока жив. Пускай негодуют, слыша ее мысли, ее стихи, которые рождаются посреди страдания. Пускай утверждают, что в них нет ни смысла, ни ценности, ни истины. Пускай. Она все равно их не отпустит.

Я не менее истинна, чем все, что вы видели. Умирающее дитя, брошенное миром на произвол судьбы. И вот что я вам скажу: нет на свете ничего более истинного. Ничего.

Бегите прочь, коли хотите. Но обещаю, что я от вас не отстану. Это моя единственная цель. Я – ожившая история. Я цепляюсь за жизнь, но проигрываю. Я олицетворяю все, о чем вы не хотите думать: полный живот, утоленную жажду, покой среди знакомых и любимых лиц.

Слушайте меня. Я предупреждаю вас: у истории есть когти.

Сэддик все волочил за собой мешок с побрякушками, сделанный из ненужных больше тряпок. Его личный клад. Его… скарб. Зачем они ему? Что они для него значат, все эти осколочки, блестящие камушки, обломки дерева? Каждый вечер, когда силы идти кончались, Сэддик садился, раскрывал мешок, перебирал и рассматривал свои сокровища. Почему Бадаль так это пугало?

Иногда он ни с того ни с сего начинал плакать. Сжимал кулаки, словно хотел раздавить побрякушки в труху. Тогда-то Бадаль поняла, что и Сэддик не знает, зачем они нужны. Бросать их он, однако, тоже не хотел. Этот мешок его убьет.

Она представила, как Сэддик – брат, о котором она всегда мечтала, – падает. Падает на колени, путается руками в рукавах, ударяется лицом о землю. Хочет подняться, но не может. А мухи слетаются к нему, пока полностью не закрывают от взгляда, превращая его в копошащуюся темноту.

Они поглотят последний вздох Сэддика. Выпьют последние слезы из глаз, которые совсем недавно еще видели. Проникнут в раскрытый рот, высушат его, будто паучью нору. А потом разлетятся в поисках нового сладкого источника жизни. На их место хлынут бабочки, которые сдерут с Сэддика кожу, пока не останется только скелет с мешком.

Сэддика не станет. Счастливый Сэддик, спокойный Сэддик призраком будет смотреть на свой мешок. И у меня будут слова на этот случай – на случай его ухода. Я встану над ним и, глядя на крылья, шелестящие подобно листве на ветру, в последний раз попытаюсь понять, что же это за мешок – мешок, который его убил.

И у меня не получится. Слова иссякнут. Ослабнут. Песня без смысла – все, что я смогу дать своему брату Сэддику.

Когда это время наступит, я пойму, что мне тоже пора умирать. Пойму, что пора опустить руки.

И она запела. Песню со смыслом – мощнейшую из всех.

Им оставался день, самое большее – два.

Этого ли я хотела? Всякое путешествие должно заканчиваться. Здесь нет ничего, кроме конца. Ни одного нового начала. Здесь у меня остались только когти.

– Бадаль. – Ее имя прозвучало тихо, словно ткань прошелестела.

– Рутт?

– Я больше не могу.

– Ты же Рутт, глава Змейки. А Ноша – ее язык.

– Нет, я не могу. Я ослеп.

Бадаль подошла к нему, всмотрелась в состарившееся лицо.

– Они просто распухли. Закрылись, Рутт. Глаза так защищаются.

– Но я не вижу.

– Здесь не на что смотреть.

– Я не могу вести вас за собой.

– Кроме тебя, некому.

– Бадаль…

– Просто иди, Рутт. Путь чист, даже камней не осталось. Насколько мне хватает глаз, кругом чисто.

Рутт всхлипнул, и в рот тут же налетели мухи. Он согнулся пополам, задыхаясь и кашляя. Бадаль едва успела поддержать его. Рутт выпрямился, не выпуская из рук Ношу. Было слышно, как они оба хнычут.

Жажда. Вот что нас сейчас убивает. Бадаль, сощурившись, посмотрела назад. Сэддика нигде не было. Может, он уже упал? Если так, то она не видела. Смутно знакомые лица других детей смотрели на них с Руттом. Ждали, когда Змейка снова сдвинется с места. Они стояли ссутуленные, пошатываясь. Животы распухли, словно каждый был на сносях. Глаза напоминали бездонные лужи, из которых пили мухи. На носах, ртах и ушах запеклись болячки. Кожа на щеках и подбородках потрескалась и поблескивала влажным под налипшими ленточками мух. У многих выпали волосы и зубы, кровоточили десны. И ослеп не только Рутт.

Наши дети. Смотри, что мы с ними сделали. Наши матери и отцы довели нас до этого и бросили, а теперь и мы бросаем их. Нет конца поколениям глупцов. Одно за другим, одно за другим, и на каком-то очередном этапе мы стали кивать, думая, что так и должно быть, а значит, незачем ничего менять. Вот мы и ходим с глупой ухмылкой, которую затем передаем своим детям.

Но у меня есть когти – ими я сорву эту ухмылку. Клянусь.

– Бадаль…

Она запела в голос. Без слов, сначала тихо, но затем все громче, пока не почувствовала, как другие голоса вступают в хор, наполняют воздух звуком. И этот звук был страшным, и что еще страшнее – мощь его росла. Росла.

– Бадаль?

У меня есть когти. Есть когти. Есть когти. Давай, ухмыльнись еще раз. Покажи свою ухмылку, прошу! Дай мне сорвать ее с твоего лица, дай вцепиться в него, проткнуть до самых зубов! Дай почуять кровь и услышать треск разрываемого мяса! Дай видеть твои глаза, когда ты поймешь, что у меня есть когти, есть когти, есть…

– Бадаль!

От чьего-то сильного удара она упала. Сквозь круги перед глазами проступило лицо Сэддика, круглое и обветренное. Красные слезы текли по его грязным иссохшим щекам.

– Не плачь, Сэддик, – прошептала Бадаль. – Не плачь. Все хорошо.

Рутт опустился рядом с ней и нашарил рукой ее лоб.

– Что ты сделала?

Тон его голоса напугал Бадаль. Ткань разорвана.

– Они слишком слабы, – произнесла она. – Слишком слабы, чтобы разозлиться. Поэтому я разозлилась за них – за всех вас…

Она осеклась. Из-под ногтей у Рутта сочилась кровь. В спину ей вонзались осколки хрусталя. Что?!

– Ты перенесла нас, – сказал Сэддик. – Это было… больно.

Теперь она услышала жалобные стоны и плач. Змейка корчилась в муках.

– Я… Я искала.

– Что искала? – спросил Рутт. – Что?

– Когти.

Сэддик опустил голову.

– Бадаль, мы же дети. У нас нет когтей.

Солнце померкло, и Бадаль, прищурившись, посмотрела мимо Сэддика. То были не бабочки. Мухи. Смотрите, сколько мух.

– У нас нет когтей, Бадаль.

– Правда, Сэддик, у нас – нет. Но у кого-то есть.

Сила песни, грозная как клятва, не отпускала Бадаль. У кого-то есть.

– Я отведу вас туда, – сказала она, глядя в расширившиеся глаза Сэддика.

Он отшатнулся, а Бадаль увидела небо – и рой мух чернее тучи, непрогляднее Бездны. Бадаль с трудом поднялась на ноги.

– Рутт, возьми меня за руку. Пора идти.

Она сидела, глядя на врата. Развалины Дома Кубышки под ними напоминали камушек, раздавленный каблуком. Из корней как будто сочилась кровь, прорезая канавки на склоне. Дом казался мертвым, но наверняка определить было нельзя.

Ничего почетного в поражении нет. Килава очень давно это поняла. Эпоха всегда завершалась распадом – последним усталым вздохом. Она видела, как ее народ оставил мир – жалкая насмешка под названием «т’лан имассы» на весах выживания была не тяжелее пыли. И она прекрасно понимала тайные желания Олар Этил.

Возможно, карга добьется своего. Духи свидетели, она созрела для искупления.

Килава соврала. Соврала всем: Онраку, Удинаасу, Улшуну Пралу и его клану. Выбора не было. Остаться там означало погибнуть, а взваливать такой груз на свою совесть она не могла.

Когда врата раскроются, в этот мир придут элейнты. Остановить их надежды нет. Т’иам не потерпит, чтобы ей кто-то перечил.

Единственным непредсказуемым фактором оставался Увечный бог. Форкрул ассейлы были довольно прямолинейны. Как и тисте лиосан, они придерживались безумия окончательных доводов. Прямо родственники по духу. Намерения брата Килаве тоже как будто были ясны. Она не собиралась ему мешать, и если ее благословение могло хоть чем-то помочь, она давала его от всего сердца. Нет, спутать карты мог только Увечный бог.

Килава помнила, какую боль испытывала земля, когда он упал с небес. Помнила его ярость и мучения, когда его только сковали. Однако на этом страдания не закончились. Боги возвращались снова и снова, ломали его, пресекая на корню всякие попытки найти себе место. Даже если он и молил о справедливости, никто не желал слушать. Даже если он выл от мук, боги лишь отворачивались.

Однако Увечный бог был не одинок – мир смертных полнился теми, кого так же мучили, ломали и не замечали. Если задуматься, боги сами и создали Падшего, обустроили ему место в пантеоне.

А теперь они его испугались. И решили убить.

– Потому что боги не откликаются на страдания смертных. Слишком много… хлопот.

Он должен знать, что они задумали, – в этом Килава не сомневалась. И он наверняка отчаянно ищет способ сбежать. Как бы то ни было, без боя он не сдастся. Не это ли главный смысл страдания?

Килава сощурила свои кошачьи глаза, вглядываясь во врата. Пылающий красный шов Старвальд Демелейна в небе продолжал расти.

– Уже скоро, – прошептала она.

Она убежит. Оставаться здесь слишком опасно. Перед разрушением, которое элейнты учинят в этом мире, меркнут даже мечты форкрул ассейлов. В мире, исполненном жалких смертных людей, начнется бойня, равной которой свет не видывал. Кто сможет встать на пути у гибели? Она улыбнулась.

– Кое-кто может. Но их слишком мало. Нет, друзья, вмешиваться не надо. Т’иам должна возродиться и вступить в схватку со своим древнейшим врагом. Хаос против порядка – как просто и как банально, но так и есть. Не становитесь у нее на пути – никто из вас не выживет.

А как же тогда ее дети?

– Что ж, дорогой брат, посмотрим. Сердце карги разбито, и она готова на все, лишь бы его исцелить. Презирай ее, Онос, – духи свидетели, большего она недостойна, – но не отворачивайся от нее. Не отворачивайся.

Как же все непросто.

Килава Онасс посмотрела на разрыв.

– Нет, не так. Это вообще ни на что не похоже.

В Доме Кубышки треснул камень. Из расколотых стен повалил красноватый дым.

– Кубышка была с изъяном. Слишком слабая, слишком юная.

Какое наследие можно найти в ребенке, брошенном на произвол судьбы? Сколько истин скрыты в ее крошечных косточках? Слишком много, чтобы их можно было представить.

Треснул еще один камень, будто цепь лопнула.

Килава снова обратила свое внимание на врата.

Остряк привалился спиной к огромному валуну, откинул голову на нагретую солнцем поверхность, закрыл глаза. Инстинкты, никуда от них не денешься. Его бремя в виде бога обратилось во внутреннее жжение, наполняя Остряка срочностью, которой он не понимал. Нервы были расшатаны, мышцы болели от усталости.

Он пересек бессчетное множество миров в поиске кратчайшего пути… куда? К вратам. Скоро грянет катастрофа. Ты этого боишься, Трейк? Почему бы просто не сказать, ты, жалкий поедатель крыс? Покажи мне врага. Покажи мне, кого убить, поскольку это единственное, что тебя радует.

В воздухе стоял смрад. Остряк слушал, как над трупами жужжат мухи. Он не понимал, где находится. Поляну окружали деревья с широкими листьями; в небе над ней кричали утки. Только это был не его мир. Он… отличался. Как будто его поразила болезнь, но не та болезнь, от которой погибли двадцать с лишним несчастных, которые лежали в высокой траве, покрытые кровоточащими язвами, из их растрескавшихся ртов торчали распухшие языки. Нет, то лишь симптом более глубокой хвори.

Этот мор – чьих-то рук дело. Кто-то призвал Полиэль и натравил на этих людей. Ты хотел продемонстрировать мне истинное зло, Трейк? Напомнить, какими ужасными мы бываем? Люди проклинают тебя, и твое гнилое прикосновение рушит жизни без конца, однако во всех мирах тебя знают.

Кто-то воспользовался тобой, чтобы убить этих людей.

Остряк думал, что столкнулся с худшими из людских пороков в Капастане, во время Паннионской войны. Целый народ, сошедший с ума. Впрочем, насколько он понимал истинную суть той войны, в сердце Домина скрывалось несчастное существо, охваченное неизбывной болью и оттого способное только кидаться на всех с клыками и когтями.

Где-то в глубине души он понимал, хотя сам он еще не был готов принять этого, что прощение возможно: от улиц Капастана до трона в Коралле, а то и дальше. Поговаривали о существе, чья жизненная сила удерживала врата запечатанными. Он мог проследить логику произошедшего, и понимание этого дарило что-то вроде умиротворения. С ним почти можно было свыкнуться.

Только не здесь. Какое преступление совершили эти несчастные, что заслужили подобное наказание?

Остряк чувствовал, как слезы сохнут на щеках. Это… непростительно. Тебе нужен мой гнев, Трейк? Я здесь за этим? Чтобы пробудиться? Долой стыд, горе и самобичевание – это ты мне хочешь сказать?

Спешу разочаровать: не помогло. Я вижу здесь лишь то, на что способен род человеческий.

Остряку очень не хватало Ганоса Парана. Итковиана. Друзей, с которыми можно поговорить. Они как будто были с ним в прошлой жизни, давно потерянной. Драсти. Эх, дружище, вот бы вам встретиться с твоим тезкой. Он бы тебе понравился. Ей бы пришлось силой гнать тебя и заложить дверь кирпичом, ведь ты бы напросился в отцы. Ты бы показал ей, что такое безусловная любовь к ребенку.

Скалла, ты так же тоскуешь по Драсти, как и я?

У тебя хотя бы есть твой сын. А я пообещал, что вернусь. Пообещал.

– Как бы ты поступил с этим, Господин Колоды? – обратился Остряк к поляне. – Что бы ты выбрал, Паран? Никто из нас не был доволен своей долей, но мы ухватились за нее. Взяли за горло. Думаю, ты еще не разжал свою хватку. А я? Ах, боги, как я все испортил.

Ему снилась какая-то черная фигура с окровавленными когтями и пастью, с которой свисают внутренности. Она лежала, задыхаясь в предсмертных корчах, на взрытой земле. Мороз пробирал до костей. Ветер хлестал так, словно воевал сам с собой. Что это было за место?

Боги, а не туда ли я направляюсь? Меня ждет битва. Ужасная битва. Она мой союзник? Моя любовь? Существует ли она?

Все. Пора прекратить эти мрачные мысли. Расслабились, и довольно. Остряк хорошо знал, что, если дать волю чувствам, откровенно их выразить, это вызовет лишь насмешку. «Не касайся нас тем, что чувствуешь. Мы тебе не верим». Раскрыв глаза, он огляделся.

На ветвях сидели вороны, но они еще не были готовы к пиршеству.

Остряк поднялся на ноги и подошел к ближайшему трупу. Совсем юноша: кожа похожа на начищенную бронзу, черные смоляные волосы заплетены в косичку. Одеяние как у степняка-рхиви. Каменные орудия, на поясе деревянная дубинка – изящно вырезанная в форме палаша, острие смазано маслом до блеска.

– Ты любил свой меч, да? Но он тебе не помог. Против такого меч бессилен.

Остряк повернулся лицом к поляне и распростер руки в стороны.

– Вы погибли бесчестно. Я предлагаю вам второй шанс.

Волоски на загривке вздыбились. Призраки подлетели ближе.

– Вы были воинами. Идите со мной и снова ими станете. Если вам суждено умереть, то вас ждет более достойная смерть. Это я вам пообещать могу.

Когда он провернул подобное в прошлый раз, его спутники были живы. До этого мгновения он даже не знал, получится ли преодолеть барьер смерти. Все меняется. Ох, не нравится мне это.

Призраки вернулись обратно в свои тела. Мухи метнулись врассыпную.

Прошло несколько мгновений, и конечности зашевелились, послышалось хриплое дыхание. Не можем же мы их так оставить, а, Трейк? А ну, ты, кусок бессмертного навоза, исцели их.

Поляна заполнилась силой, разгоняя проклятие этого мира, все проявления зла, которые царили здесь, наслаждаясь безнаказанностью. Они ушли. Развеялись.

Остряк вспомнил, как сидел у походного костра, а Драсти о чем-то распинался. Лицо его было подсвечено пламенем. В памяти всплыли слова:

– Нравится тебе это ли нет, Остряк, но война – двигатель цивилизации.

И кривая усмешка.

– Слыхал, Трейк? Я только что понял, зачем ты мне подарил эту способность. Все ради скорейшего достижения цели. Одной рукой благословляешь, другую протягиваешь за монетой. И тебе заплатят, что бы ни случилось. Что бы ни случилось.

Перед ним стоял теперь двадцать один молчаливый воин. Кожа очистилась, глаза горели. Он мог бы повести себя жестоко и просто забрать их.

– Он должен был сделать так, чтобы вы меня понимали. Наверное.

Воины осторожно закивали.

– Отлично. Вы можете остаться здесь, вернуться к сородичам – если они еще живы. Можете попытаться отомстить тем, кто вас убил. Однако вы знаете, что проиграете. Злу, разгулявшемуся на вашей земле, вы ничего не сможете противопоставить.

Он пожевал губами, подбирая слова.

– Вы воины. Если пойдете за мной, знайте, что нас ждет битва. Это наш путь. – Он сплюнул. – Можно ли в битве добыть славу? Идите со мной и узнаете.

Остряк пошел, и воины пошли за ним следом.

Когда он пробудил свою силу, они подбежали ближе. Это, друзья, называется слиянием. А это, друзья, тело тигра.

Огромного такого тигра.

Трое путников в странном облачении, которых они настигли на тропе, едва успели вскинуть палки, как Остряк уже врубился в них. Очень скоро от трех бледных людей ничего не осталось. Остряк ощутил удовлетворение спутников. И разделял его. Со злом можно сделать только одно. Схватить челюстями и раздавить.

А потом они покинули этот мир.

В каком месте кости выбрасывает на берег, словно обломки?

Маппо попытался разглядеть хоть что-то в плоской, слепящей от солнца пустыне перед собой. Из бесцветной, мертвой земли кактусами торчали осколки кварца и куски гипса. Идеально ровный горизонт был подернут жарким маревом, как если бы пустыня простиралась до самого края света.

Я должен ее пересечь.

Присев, Маппо поднял длинную кость, повертел в руках. Бхедерин? Похоже. Только маленький. А это, – он подобрал другую, – челюсть волка или койота. Значит, когда-то здесь была прерия. Что же произошло? Бросив кость обратно, он поднялся и глубоко вздохнул. Кажется… Кажется, я устаю от жизни – и от всего этого. Раньше было не так. Появляются трещины, все крошится. Изнутри. В самом средоточии моего духа.

Но у меня осталось одно дело. Всего одно – и покончим с этим. В который раз он почувствовал, как мысли цепями опутывают его и не дают выбраться – тянут вниз, истощают силы и волю, заставляют ползать кругами.

Всего одно дело. Главное – правильно распределить запасы. Укрепить волю. Лавировать между горькими истинами. На это у тебя еще хватит сил, Маппо. Должно хватить, иначе все было напрасно.

Я уже вижу край света. Он ждет меня.

Подтянув ремни на заплечном мешке, Маппо резво побежал вперед. Это просто пустыня, какие мне не раз случалось пересекать. Я не буду чувствовать ни голода, ни жажды. А навалится усталость – что ж, когда все закончится, отдохну.

Каждый шаг отдавался у него в сердце тревогой. Эта пустыня – больное место, гигантский шрам на теле земли. И хотя на жуткой ее окраине Маппо видел одну лишь смерть, была в пустыне и жизнь. Недружелюбная, неприятная. И целеустремленная.

Ты чувствуешь меня? Я ненавистен тебе? Я не хочу ссориться с тобой, друг. Пропусти меня, и мы больше не увидимся.

Маппо окружили мухи. Он перешел на трусцу, следя за дыханием. Мухи не отставали, и их становилось все больше. Смерть не наказание, а свобода. Я всю жизнь это наблюдаю. Против воли, вопреки оправданиям, которые придумываю себе. Всякой борьбе приходит конец. Вот только будет ли покой, ожидающий всех нас, вечным? Сомневаюсь. Так было бы слишком просто.

Худ, я ощущаю твое отсутствие. Что бы это значило? Кто теперь встречает умерших за Вратами Смерти? Так больно осознавать, что каждый из нас должен пройти через них в одиночку – и навеки остаться в одиночестве. Нет, это невыносимо.

Я мог бы найти себе пару. Осесть в деревне. Мог бы стать отцом, видеть в каждом ребенке немного от себя, немного от жены. Не в этом ли смысл жизни? Не для того ли мы рождены, чтобы наблюдать, как стежок за стежком создается бесконечным гобелен?

Я мог бы убить Икария. Впрочем, он бы догадался, у него на это чутье. Его безумие пробуждается настолько быстро, что я бы не успел ничего сделать. Убив меня, он бы затем обратил свой гнев на кого-то еще. Многие бы погибли.

Выбора не было. Причем никогда. Удивительно ли, что я так устал?

Облако из мух сжималось все плотнее. Насекомые лезли в глаза, но Маппо сощурил их до щелочек. Насекомые ползали вокруг рта, но поток воздуха из ноздрей отгонял их. Маппо происходил из народа скотоводов. Он знал, как вести себя с мухами, поэтому продолжал бежать, не обращая на них внимания.

Моя смерть заставила бы близких горевать, а в горе нет ничего хорошего. Оно сухое и горячее. Оно – это слабость, поселившаяся внутри. Оно подавляет жизнь… Нет, все же я рад, что не нашел себе жену, не завел детей. Мне невыносима мысль стать причиной их страданий.

Как можно столь безрассудно отдавать другому свою любовь, когда все непременно кончается предательством? Кто-то один всегда уходит, и никуда от этого не деться. Смерть есть наивысшая форма предательства, а потому как можно считать любовь равноправной?

Время шло, а Маппо все бежал. Солнце проделало половину пути по небу. Боль разливалась теплом по ногам, помогая сбросить гнет мыслей и опустошить сознание. Разве бег не прекрасен? Эта великая иллюзия спасения – спасения от демонов. Дальше, дальше, пока все слезы и напасти не останутся позади.

Бег прекрасен, да. И вместе с тем ненавистен. Нельзя сбежать окончательно. Нельзя обогнать себя и преследующие тебя невзгоды. Мы бежим ради сладостного изнеможения, очень похожего на смерть – с тем лишь отличием, что для этого не нужно умирать.

Поэты лучше всех разбираются в метафорах. Если жизнь – это поход, то бег – это жизнь, ускоренная до предела. Проделывать весь путь от рождения до смерти за день, снова и снова, – прекрасная привычка, которая не дает нам забывать неоспоримые истины. Множество маленьких смертей в угоду одной настоящей. Мы переживаем их в бесконечном разнообразии форм и получаем удовольствие от этого ритуала. Я мог бы бежать, пока не упаду. Пока все суставы, кости и мышцы не износятся. Я мог бы бежать, пока сердце не застонет и не разорвется.

Я мог бы посрамить поэтов, воплотив метафору в жизнь. Мы все стремимся к саморазрушению. Это часть нашей натуры. И мы будем бежать, даже если бежать некуда или не от чего. Почему? Потому что смысла нет ни в ходьбе, ни в беге, но ходьба к тому же еще и медленнее.

Сквозь мушиную завесу Маппо увидел, что впереди клубится нечто еще более черное, похожее на столп. Песчаная буря? Но здесь нет песка. Вихрь? Возможно. Но воздух неподвижен. Маппо присмотрелся, чтобы понять, куда чернота движется.

Она по-прежнему была точно впереди. И становится все больше.

Она движется прямо на меня.

Еще мухи?

Надрывное жужжание вокруг стало нестерпимее. Маппо, кажется, уловил смысл перемены тона. Вы ведь здесь не просто так. Вы ищете жизнь, а как найдете… то зовете других.

Теперь Маппо услышал гул, исходящий от тучи. Низкий и жуткий, он быстро перекрыл жужжание мух.

Саранча.

Но как так? Ей ведь нечем тут питаться. В этой пустыне совсем ничего нет.

Что-то здесь не так. Маппо замедлил бег. Остановился. Мухи еще немного покружили вокруг него, затем разлетелись. Маппо восстанавливал дыхание, не сводя глаз с надвигающегося вихря саранчи.

И вдруг его осенило.

– Д’иверс…

У подножия вихря клубилось что-то вроде белой пены, рассыпаясь вокруг барашками. Нижние боги. Бабочки.

– Вы все – мухи, саранча, бабочки – одно существо. Вы все живете в этой пустыне. – Маппо припомнил кости на окраине. – Вы же… ее и создали.

Бабочки волной накатили на него – за их крыльями он перестал видеть землю под ногами. От яростных взмахов у него на коже высох пот. Маппо задрожал.

– Д’иверс! Я желаю говорить с тобой! Обратись! Покажись мне!

Саранча скрыла собой половину неба и солнце, закружилась над Маппо и обрушилась на него.

Маппо упал на колени, согнулся и закрыл голову руками.

Насекомые вонзились ему в спину, словно град из дротиков.

Они валились и валились. Груз становился все больше. Затрещали кости. Маппо с трудом мог вдохнуть и стиснул зубы от боли.

Саранча, обезумевшая от запаха живой плоти, снова и снова пыталась жвалами впиться в Маппо.

Однако насекомые не знали, что кожа трелля тверже дубленой шкуры.

Прокусить Маппо саранча не могла, зато навалилась неподъемной тяжестью, готовая его раздавить. В просветах между сплетенными перед лицом пальцами он видел лишь черноту; с каждым вдохом в горло набивалась пыль. Оглушенный бессильным клацаньем, придавленный овеществленной тьмой, он мог лишь терпеть.

Сознание д’иверса коснулось Маппо. Не он один был мишенью гнева. Кто же тебя так ужалил? Кто прогнал тебя в твоей же пустыне? От кого ты бежишь?

Д’иверс был невообразимо древним. Он не обращался очень долгое время – тысячи лет, а то и больше. Разум уступил место примитивным инстинктам. Осколки, опалы, алмазы, камни, листья, кровопийцы… Слова проникали в голову Маппо из ниоткуда. Девичий голосок как будто напевал считалочку: осколки, опалы, алмазы, камни, листья, кровопийцы… Прочь!

С оглушительным ревом груз на спине разлетелся в стороны.

Маппо распрямился, запрокинул голову назад.

– Осколки, опалы, алмазы, камни, листья, кровопийцы – прочь. Прочь! Прочь!

Песня изгнания.

Туча взмыла вверх, завращалась и унеслась вдаль. Следом пролетел вихрь из бабочек, и наконец все стихло.

Маппо озадаченно повертел головой. Вокруг никого не было. Дитя, где ты? Такая мощная песнь… Ты форкрул ассейл? Не важно. Маппо благодарен тебе.

Он был весь в синяках. Кости ныли. Но все-таки живой.

– Будь осторожнее, дитя. Этот д’иверс когда-то был богом. Кто-то разорвал его, разорвал на столь мелкие кусочки, что он так и не смог восстановиться. Он не осознает себя; он чувствует лишь голод. Только ему не нужны ни ты, ни я, а что-то иное. Возможно, сама жизнь. Дитя, твоя песня обладает силой. Но будь осторожна: то, что можно изгнать, можно и навлечь на себя вновь.

До него опять донесся ее голосок – только теперь он звучал дальше и тише.

– Как мухи. Как мушиная песня.

Маппо кряхтя поднялся. Снял мешок, развязал и, порывшись, достал бурдюк. Сделал большой глоток, перевел дух, выпил еще, потом запихнул бурдюк обратно. Снова подтянув ремешки, он развернулся на восток и продолжил бежать.

К самому краю света.

– Красивый меч.

– Увы, но этот я оставлю себе. Тебе я отдам два летерийских.

Риадд Элейс прислонился спиной к неровной стене пещеры.

– Как они запечатлели драконов на клинке?

Силкас Руин рассматривал меч. Вороненая сталь переливалась в отсветах костра.

– Что-то здесь не так… – произнес он наконец. – Дом Хуст сгорел дотла вместе со всем – кроме Харканаса, конечно. Город уцелел… почти. Но Хустовы кузни были ценным призом, а если не можешь что-то взять – уничтожь.

Риадд повернул голову. В жемчужном небе снаружи занимался новый рассвет. Он пробыл один довольно долго. Когда проснулся, тисте анди уже сидел в пещере, словно его принесло ночью вместе со снегом.

– Я не понимаю ничего из того, что ты говоришь.

Белое лицо в свете костра приобрело почти человеческий оттенок, но пугающе красные глаза разрушали иллюзию.

– Мне казалось, я знаю все клинки, выкованные в Хустовых кузнях, даже малоизвестные.

– Этот едва ли выглядит малоизвестным, – заметил Риадд. – Он похож на оружие героя. Знаменитое. Нареченное собственным именем.

– Будь по-твоему, – кивнул Силкас. – Я хоть и стар, но все же не забыл древний завет: не доверяй теням. Нет, тот, кто дал мне этот меч, затеял какую-то игру.

– Тебе его кто-то дал? В обмен на что?

– Если бы я знал.

Риадд усмехнулся.

– Не заключай сделку, если не знаешь, что получит вторая сторона. Так мне однажды сказал Онрак. Или, может, Улшун Прал.

Силкас метнул в него грозный взгляд.

Риадд потянулся и встал.

– Ну что, выдвигаемся дальше?

Силкас убрал меч в ножны и тоже поднялся.

– Думаю, мы ушли уже достаточно далеко.

– В каком смысле?

– Я хотел отвести тебя прочь от Старвальд Демелейна и отвел. – Он повернулся к Риадду. – Вот что тебе нужно знать: твоя элейнтская кровь – это яд. Во мне она тоже есть. Мы с братом сами приняли ее – из необходимости. Ну и из жажды власти, конечно. С кровью Т’иам в наших жилах мы смогли принести мир в Куральд Галейн. Естественно, для этого пришлось сокрушить все Дома, не подчинившиеся нам. Что ж, прискорбно – это была единственная мысль, которую яд позволил нам испытать. Даже гибель тысяч не поколебала нас. И не помешала убить еще многие тысячи.

– Я не ты, Силкас Руин.

– И я сделаю все, чтобы так оно и оставалось.

Риадд подошел к выходу из пещеры и посмотрел на изломанные заснеженные скалы, белые от слепящего солнца. В тени снег синевой напоминал небо.

– Что же ты сделал, Силкас?

– То, что казалось… нужным, – произнес тисте анди у него за спиной. – Не сомневаюсь, что Килаве удалось выдворить твой народ из этого мира. Они не погибнут – не там, не тогда. Удинаас – умный человек, он сумел постичь прагматику выживания. Он уведет имассов отсюда и найдет им дом, где они смогут спрятаться от людей…

– Каким образом? – удивился Риадд. – Это же невозможно.

– Он обратится за помощью.

– К кому?

– К Сэрен Педак, – ответил Силкас. – Ее старая профессия может оказаться полезной.

– Ее ребенок уже должен был родиться.

– Да. И она знает, что его нужно защитить. Когда Удинаас придет к ней, она придумает, как объединить их задачи. Она отведет имассов в тайное место, где сама тоже сможет укрыться с ребенком. Под защитой Онрака и имассов.

– Почему нас просто не оставят в покое?!

Против воли Риадда этот вопрос прозвучал с болью, и он закрыл глаза, чтобы их не резал свет.

– Риадд Элейс, в реках водятся такие рыбы… Когда их мало, две или три, они ведут себя мирно. Но когда косяк растет и переваливает через определенный порог, рыбы сходят с ума, начинают жрать все вокруг. Они могут уничтожить жизнь в реке на лигу и расплывутся, только когда их животы начнут трещать по швам.

– Да при чем тут это?! – не сдержавшись, повысил голос Риадд.

Силкас Руин вздохнул.

– Когда врата Старвальд Демелейна откроются, оттуда толпой повалят элейнты. В основном молодняк, который сам по себе угрозы не представляет, но среди них будут последние Древние, гиганты ужасающей мощи. Но они неполноценны, они придут истреблять сородичей. Риадд, если бы мы с тобой остались противостоять открытию врат, мы бы лишились рассудка и бездумно примкнули бы к Буре элейнтов, последовали бы за Древними… Ты задумывался, почему во всех мирах, кроме Старвальд Демелейна, драконы никогда не сбиваются в группы более пяти-шести особей? И даже в этом случае ими должен управлять хотя бы один Древний. Ради безопасности элейнты предпочитают передвигаться тройками. – Силкас Руин подошел к Риадду и тоже посмотрел на долину. – Мы кровь от крови хаоса, и, когда нас слишком много в одном месте, кровь внутри закипает.

– Значит, – прошептал Риадд, – приходу элейнтов никто не сможет помешать.

– Это правда. Но здесь ты в безопасности.

– А как же ты?

Силкас Руин нащупал рукоять меча в ножнах.

– Пожалуй, сейчас я должен тебя оставить. Я этого не планировал и, признаться, не рад…

– То есть все, о чем мы говорили раньше, – ложь, – оборвал его Риадд. – Наша опасная миссия и прочее – вранье?

– Твой отец понял. Я пообещал ему, что спасу тебя, и слово сдержал.

– Зачем это тебе?

– Потому что, Риадд, ты и в одиночку опасен. А в Буре… Нет, на такой риск я пойти не могу.

– Значит, ты все же станешь сражаться с ними!

– Я буду сражаться за свою свободу…

– А с чего ты взял, что справишься? Все эти твои рассказы о Древних…

– Потому что я один из них, Риадд. Я – Древний.

Риадд изумленно смотрел на бледнолицего воителя.

– Ты мог бы подчинить меня, Силкас Руин?

– Не желаю даже пробовать, Риадд. Хаос развращает – ты знаешь, каково это. И вскоре узришь всю глубину своего проклятия. Я же научился противостоять соблазну. – Силкас вдруг улыбнулся, в голосе его прорезалась ирония. – Мы, тисте анди, хорошо умеем ограничивать себя во всем. Было достаточно времени научиться, знаешь ли.

Риадд поплотнее запахнулся в шкуры. В морозном воздухе его дыхание превращалось в клубы пара. Он сосредоточился, и очаг за спиной вспыхнул ярче, обдав его жаркой волной.

Силкас обернулся.

– Ты воистину сын своей матери, Риадд.

Он пожал плечами.

– Мне надоел холод. – Он посмотрел в глаза Силкасу. – Она тоже была Древним элейнтом?

– Да, первые несколько поколений одиночников относят к Древним. Тиамова кровь тогда еще не была разбавлена. Впрочем, так продолжалось недолго.

– Силкас, а в этом мире есть другие вроде тебя?

– Древние?.. Да, несколько, – ответил он, поколебавшись.

– А что они будут делать, когда грянет Буря?

– Не знаю. Но нас – тех, кто не был заперт внутри Старвальд Демелейна, – объединяет стремление к свободе и независимости.

– То есть они будут сражаться как ты.

– Возможно.

– Тогда почему я не могу сражаться рядом с тобой?

– Если мне придется защищать не только себя, но и тебя… скорее всего, я не справлюсь ни с тем, ни с другим.

– Но я сын Менандор…

– Да, и притом могучий. Но тебе не хватает самоконтроля. Если кто-то из Древних распознает, кто ты есть, он поработит твой разум.

– Представь, каким могущественным стал бы ты, Силкас, если бы проделал со мной такое.

– Теперь ты понимаешь, почему в пылу схватки драконы так часто предают друг друга. Мы нападаем на союзников из страха – пока они не напали на нас первыми. Даже в Бурю Древние не будут доверять равным, а окружат себя сонмом рабов, чтобы защититься от предательства.

– Какой ужасный подход к жизни.

– Ты не понимаешь. Мы не просто кровь от крови хаоса; мы жаждем вскипеть. Элейнты наслаждаются анархией, свержением королевств среди Башен, истреблением побежденных и невинных. Вид пламени на горизонте и стервятников энкар’л, кружащих над усеянным трупами полем, радует наше сердце, как ничто иное.

– И все это принесет с собой Буря?

Силкас Руин кивнул.

– Кто же сможет их остановить?

– Мои другие мечи, что рядом с твоим топчаном, Риадд Элейс. Это благородное оружие, хоть и порой несносное.

– Кто сможет их остановить?

– Поживем – увидим.

– И сколько я должен здесь ждать?

Взгляд Силкаса Руина был по-змеиному спокоен.

– Пока не поймешь, что пора уходить. Всего доброго, Риадд. Кто знает, может, мы еще встретимся. Когда снова увидишь отца, обязательно передай ему, что я сделал как обещал. – Помолчав, он добавил: – И скажи еще, что тогда с Кубышкой я поступил… поспешно. И за то я искренне прошу прощения.

– Это Олар Этил?

– Что? – переспросил Силкас, сощурившись.

– Ты ее собираешься убить?

– С чего вдруг?

– За то, что она сказала.

– Она сказала правду, Риадд.

– Она задела тебя. Нарочно.

Силкас пожал плечами.

– И что? Это всего лишь слова. Всего лишь слова.

Тисте анди наклонился вперед и рухнул в пропасть. Через мгновение он взмыл вверх – уже белым как кость и как снег внизу драконом, а крылатая тень неслась по земле за ним следом.

Риадд проводил дракона взглядом и отвернулся. Костер разгорелся с такой силой, что от жара клинки начали петь.

– Посмотри на себя, расселся в собственной блевоте. Что стало с великой гордостью Фенна – так ведь его звали? Теблорского короля-воина? Он умер, приятель, но тебе незачем так опускаться. Мерзкое зрелище. Возвращайся-ка в горы… Хотя нет, постой. Дай взглянуть на свою палицу. Сними с нее чехол, будь добр.

Он облизнул больные, кровоточащие губы. Рот у него словно распух изнутри. Нестерпимо хотелось пить, но ворота острога были заперты. Он спал, привалившись к ним, и всю ночь слушал песни постояльцев.

– Покажи его, теблор… Как насчет выгодного обмена?

Он попытался встать и выпрямиться.

– Не отдам. Это Элейнт’арал К’ет. Я прошел по Дорогам мертвецов – под тайным именем, – чтобы обрести его. Я своими руками сломал хребет форкрул ассейлу…

Стражник перебил его смехом.

– Значит, не две кроны, а четыре, что ли? Жнецов дух, ну ваша братия и горазда на выдумки. Прошел через Врата Смерти, говоришь? И вернулся живым? Серьезный подвиг для пьяницы теблора, от которого несет свиным дерьмом.

– Я не всегда таким был…

– Ну конечно, нет, приятель, однако сейчас я вижу другое. Ты отчаянно хочешь выпить, и между тобой и таверной стою только я. Немного похоже на Врата Смерти, скажи? Потому что если я тебя пропущу, то выйдешь ты уже вперед ногами. Хочешь пройти, теблор? Заплати Жнецу монету. Отдавай палицу.

– Не могу. Ты не понимаешь. Когда я вернулся… ты и представить не можешь. Я видел, где все мы будем. И когда я вернулся, то запил. Помогает забыть. Помогает спрятаться. Увиденное там сломило меня, вот и все. Ты ведь и сам видишь, как я сломлен. Прошу…

– Попрошаек тут точно не привечают. Либо платишь, либо уходишь восвояси – в эти свои леса, такие же сухие, как кошелка у старой карги. А за палицу я тебе дам целых три кроны. Даже тебе не пропить их за один вечер. Подумай: три. Вот, видишь, я протягиваю? Что скажешь?

– Отец.

– Отвали, парень, мы с твоим папашей тут дело обстряпываем.

– Нет, стражник, это оружие не продается…

– Это уже твоему папаше решать…

– Вы ее даже не поднимете.

– Я и не думал ее поднимать. Зато как эта палица будет смотреться на стене таверны у моего брата! Прямо над камином, на почетном месте для теблоров.

– Простите, господин. Я отведу его обратно в деревню.

– Ну так завтра вечером – или через неделю – он вернется. Слушай, парень, тебе его не спасти.

– Я знаю. Но убийцу драконов я сберечь смогу.

– «Убийцу драконов»? Громкое имя. Как жаль, что драконов не бывает.

– Сын, я не собирался ее продавать. Клянусь тебе…

– Я слышал, отец.

– А я нет.

– Старейшины приняли решение, отец. Покойный камень ждет тебя.

– Да?

– Эй, вы двое! Парень, ты что-то сказал о покойном камне?

– Господин, лучше бы вам притвориться, будто вы этого не слышали.

– Эта жестокость вне закона. Приказ короля! Папаша, твой сын говорит, что ваши старейшины собираются тебя казнить. Под огромным, чтоб его, валуном. Ты можешь попросить убежища…

– Господин, если вы заберете его за стены острога, у нас не останется выбора.

– Какого выбора? Что вы сделаете?

– Лучше бы вам не знать.

– Я зову капитана…

– Только попробуйте, и все вскроется. Вы правда хотите, чтобы теблоры вышли на тропу войны? Хотите, чтобы мы сожгли вашу еще не окрепшую колонию дотла? Хотите, чтобы мы перебили вас всех до единого – детей, матерей, пожилых и мудрых? Что сделает Первая империя, когда от колонии перестанут поступать вести? Отправит флот разбираться? И как в следующий раз мой народ встретит ваш на берегу? Как друзей или как врагов?

– Сын, погреби оружие вместе со мной. И доспех тоже. Прошу…

– Да, отец, – кивнул юноша.

– На этот раз, умерев, я не восстану.

– Это правда.

– Живи долго, сын; живи, пока можешь.

– Я постараюсь. Стражник?

– Убирайтесь с глаз моих. Оба.

Они вышли на лесную тропу. Прочь от острога – места, где теблоры продали все, что у них было, начиная с достоинства. Он держал сына за руку и не оглядывался.

– В мире мертвых выпивки не найдешь.

– Мне жаль, отец…

– А мне нет, сын. Мне – нет.

Ублала вскочил, протирая глаза.

– Меня убили! Снова!

Рядом зашевелилась Ралата. Она повернула голову, посмотрела на него осоловело и нырнула обратно под меховые одеяла.

Ублала поглядел по сторонам, увидел неподалеку Драконуса – тот не сводил глаз с востока, где медленно, играя лучами на каменистой пустоши, занималось солнце. Великан поднялся и утер лицо.

– Я голоден, Драконус. Меня знобит, ноги болят, под ногтями грязь, а в волосах кто-то копошится. Но трах был хорош.

Драконус обернулся.

– Я уже было засомневался, что она уступит, тоблакай.

– Ей было скучно. Скука – отличный повод, мне кажется. А тебе? Буду чаще вести себя так с женщинами, с которыми хочу трах.

Драконус вскинул бровь.

– Будешь склонять их к покорности занудством?

– А то! Как только мы найдем еще женщин, своим занудством я сражу их наповал. А это ты в дракона оборачивался? В дыму было не разглядеть. Ты так когда угодно можешь? Вы, боги, на этом прямо собаку съели. Эй, а откуда взялся тот огонь?

– Лучше начинай готовить завтрак, Ублала. Нас ждет дальняя дорога, и пролегает она через Путь. Не нравится мне эта пустыня.

Ублала почесал макушку.

– Если ты умеешь летать, почему не полетишь прямиком туда, куда тебе нужно? Мы с женой пойдем еще куда-нибудь. Там я закопаю палицу и доспехи. А лучше прямо здесь. Они нехорошие. От них плохие сны снятся…

– Я вас оставлю, Ублала, но не сейчас. А оружие, боюсь, в скором времени тебе понадобится. Доверься мне, друг.

– Ладно… Займусь завтраком. Это полпорося? А где вторая половина? Каждый раз задумываюсь, когда прихожу на рынок: где вторая половина порося? Убежала? Ха!.. Ралата, слышала? Я рассказал шутку! Ха-ха-ха!.. Как будто половинка порося может бегать! Нет, она будет скакать на двух лапках, вот так: скок-скок-скок!..

Из-под меховых одеял донесся стон Ралаты.

– Ублала.

– Да, Драконус?

– Ты веришь в справедливость?

– Что? Я все испортил, да? Это из-за шутки? Я больше не буду, обещаю!

– Ничего ты не испортил. Я хотел спросить, узнаешь ли ты несправедливость, когда увидишь ее?

Ублала отчаянно завертел головой.

– Не сейчас, друг, а вообще. Как ты поступаешь, когда видишь несправедливость? Борешься с ней или отворачиваешься в сторону? Думаю, я уже знаю ответ, но хочу услышать его от тебя.

– Я не люблю, когда делают плохо, Драконус, – пробормотал Ублала. – Я пытался объяснить это богам тоблакаев, когда те восстали из земли, но они не слушали, и нам со Стальными Прутьями пришлось их убить.

Какое-то время Драконус молча смотрел на него, затем сказал:

– Кажется, я только что совершил нечто подобное. Не закапывай свое оружие, Ублала.

Он вышел из палатки задолго до сумерек и прошел в хвост колонны. Солдаты спали плохо или совсем не спали, и не одна пара красных глаз провожала Рутана Гудда. Жажда распространялась как чума, лихорадкой сдавливала мозг. Она отгоняла всякие мысли, дожидаясь своего часа. Ни одна пытка не могла сломить дух так, как жажда.

Он шел мимо обоза с вяленым, сушеным и копченым мясом, завернутым в шкуры. Перед каждой повозкой лежала сложенная упряжь. Волов не осталось, теперь повозки тащили люди. Тащили никому не нужную еду. Без воды она сваливалась в кишках и вызывала страшные боли в животе, скручивая даже самых сильных.

За продовольственным обозом тянулись санитарные телеги, заваленные теми, кто сдался, кто сошел с ума от жары и обезвоживания. Группки вооруженных солдат, охраняющих бочки, которыми пользовались целители, производили тревожное впечатление. Дисциплина трещала по швам, и Рутан прекрасно понимал, к чему все идет. Жажда могла уничтожать целые цивилизации, а уж порядок и подавно. Еще чуть-чуть, и она превратит нас в зверей. Я чую, как ее дух витает над лагерем.

Жажда неумолимо подтачивала войско, грозя развалить его на части.

Алое, как открытая рана, солнце заняло западную сторону неба. Скоро проснутся треклятые мухи и станут плясать на открытых участках кожи – сперва вяло из-за вечерней прохлады, затем все живее, как будто у ночи сотня тысяч крохотных лап. А следом налетят тучи бабочек, серебристые, с изумрудно-зеленым отливом. Они уже успели накормиться останками забитых волов и теперь возвращались каждый вечер за добавкой.

Рутан прошел между телегами, время от времени кивая рудометам, которые ходили между страждущими, прижимая к иссохшим ртам смоченные тряпки.

За отхожими ямами караулов не было – ни к чему они там, – только выстроились вереницей могильные холмики, а могильщики рыли новые ямы заступами и лопатами. Под запекшейся на солнце коркой находился твердый как камень слой белого ила глубиной в человеческий рост. Время от времени в очередном отколотом куске попадались спрессованные рыбьи скелеты, подобных которым никто никогда не видел. Рутану Гудду как раз попался один такой: ржаво-красный череп с огромными глазницами и мощными челюстями с клыками в несколько рядов.

Он прислушался к вялым пересудам, мол, откуда могло взяться такое чудовище, но от себя добавлять ничего не стал. «Из самых глубин океана», – мог бы сказать он, но это вызвало бы множество ненужных вопросов, отвечать на которые совсем не хотелось. «А ты-то откуда знаешь?»

Хороший вопрос.

Нет, плохой.

Поэтому Рутан и промолчал.

Оставив могильщиков за спиной и не обращая внимания на их удивленные взгляды, он пошел по оставленной войском колее. Это была почти дорога, с которой убрали все острые камни, чтобы могли пройти тысячи сапог. Двадцать шагов от лагеря. Тридцать. Пожалуй, хватит. Рутан остановился.

Хорошо. Покажитесь.

Он молча копался пальцами в бороде и ждал, когда на тропе, обретая человекоподобную форму, взовьются пыльные вихри. От одного взгляда на т’лан имассов на душе у Рутана Гудда становилось тяжело. Неправильный выбор всегда сопровождается стыдом – лишь полный дурак станет это отрицать. Так что жить приходится не только с последствиями выбора, но и со стыдом. Впрочем, когда речь идет о т’лан имассах, жить не самое подходящее слово.

Несчастные дураки. Сделали себя слугами войны. Отказались от всего. Похоронили свою память. Притворились, будто совершили благородный поступок и нынешнее жалкое существование того стоит. Вот только с каких пор месть помогает чего-то добиться? Чего-то поистине ценного?

Я знаю все о наказании и расплате. Лучше бы не знал, но ничего не поделаешь. Главное – устранить то, что оскорбляет твое чувство справедливости. Как будто можно убить всех подонков и очистить мир от зла. Не скрою, было бы неплохо. Жаль, ничего не выйдет. Удовлетворение слишком мимолетно и на вкус подобно… пыли.

Ни одному поэту не под силу придумать более убедительную метафору тщетности, чем т’лан имассы. Тщетности и глупой упертости. Для войны обязательно нужен повод. Но вы его лишены. Все, ради чего вы сражались, прекратило существовать. Вы обрекли свой мир на забвение и гибель. А что осталось? Какая сияющая цель заставляет вас идти вперед?

Ах да, кажется, припоминаю. Месть.

Никаких пыльных вихрей – просто две фигуры возникли из завесы на западе, плетясь по следам охотников за костями.

Мужчина был высок ростом, плечист и потрепан. На каменном мече, который он держал в одной руке, чернела запекшаяся от жары кровь. Женщина выглядела изящнее большинства сородичей. На ней было одеяние из истлевшей тюленьей шкуры, а за плечом топорщились деревянные гарпуны с костяными наконечниками.

Не доходя пяти шагов до Рутана Гудда, т’лан имассы остановились. Мужчина склонил голову.

– Приветствуем тебя, Старший.

Рутан вздохнул.

– Сколько еще вас здесь?

– Я Кальт Урманал, а это Ном Кала, заклинательница костей из брольдовых т’лан имассов. Здесь нас только двое. Мы дезертиры.

– Вот как? У Охотников за костями дезертирство карается смертью. Вам это, впрочем, не грозит. Так что ответь мне, Кальт, как т’лан имассы наказывают дезертиров?

– Никак, Старший. Быть дезертиром уже само по себе наказание.

Рутан Гудд покачал головой и отвернулся.

– Кто возглавляет войско т’лан имассов, которое вы покинули?

Ответила женщина – Ном Кала.

– Первый меч Онос Т’лэнн. Старший, от тебя исходит запах льда. Ты яггут?

– Яггут? Нет. Я что, похож на яггута?

– Не знаю. Никогда их не видела.

Как так никогда?

– Это я просто давно не мылся, Ном Кала. – Рутан запустил пальцы в бороду. – Зачем вы преследуете нас? Что вам нужно от Охотников за костями?.. Хотя нет, об этом позже. Вы говорите, Первый меч Онос Т’лэнн ведет войско т’лан имассов. Какие кланы? Сколько заклинателей костей? Они идут по этой же пустыне? Как далеко от нас?

– Далеко на юге, Старший, – ответил Кальт Урманал. – Заклинателей мало, зато много воинов. Кланы все забытые – остатки армий, разбитых в ходе древних войн на этом материке. Онос Т’лэнн созвал их…

– Нет, – перебила его Ном Кала, – их созвала Олар Этил, когда возрождала Оноса…

Рутан выругался.

Т’лан имассы замолчали.

– Чем дальше, тем хуже… – Рутан снова вцепился себе в бороду и смерил немертвых воинов суровым взглядом. – Что вам известно о ее планах?

– Она хочет завладеть Первым мечом, Старший, – ответила Ном Кала. – Она ищет… искупления.

– Это она сама тебе сказала, заклинательница?

– Нет, Старший. Она сторонится Оноса Т’лэнна. Пока что. Вот только я родилась на этой земле. Олар Этил не может идти по ней, скрывая силу своих желаний. Она движется на восток, параллельно Оносу Т’лэнну. – Помолчав, Ном Кала добавила: – Первый меч знает про нее, но ничего не предпринимает.

– Он детоубийца, Старший, – произнес Кальт Урманал. – Черная река затопила его разум и увлекла своим течением всех, кто решил последовать за Первым мечом. Намерения его нам неведомы, как неведом и враг, которого он изберет. Мы знаем только, что он хочет полного уничтожения, но чьи кости усеют землю – не важно.

Слова воина пробрали Рутана до дрожи.

– Что довело его до такого состояния? – спросил он.

– Она, – ответила Ном Кала.

– Он об этом знает?

– Да, Старший.

– Так, возможно, Олар Этил и есть его враг?

Т’лан имассы какое-то время молчали, потом подал голос Кальт Урманал:

– Такой вариант нам в голову не приходил.

– Похоже, она его предала, – заметил Рутан. – Почему бы ему не ответить тем же?

– Когда-то он был честным и благородным, – сказал Кальт. – Сейчас его дух истерзан. Онос Т’лэнн идет один, и ему все равно, кто за ним следует. Старший, наше племя склонно к… избыточности чувств.

– Я об этом не знал, – сухо произнес Рутан. – Что ж, вы бежали из одного кошмара, но угодили в другой.

– Ваш путь усеян страданиями, – кивнула Ном Кала. – Идти по нему нелегко. Вам не пересечь эту пустыню. Никому из смертных такое не под силу. Здесь погиб бог…

– Я знаю.

– Здесь же он и остался.

– И это я знаю. Он рассыпался на миллион частей, и каждая из них продолжает жить. Как д’иверс. Только ему уже никогда не вернуть себе единое обличье – слишком много времени прошло. – Рутан отмахнулся от мух. – Он обезумел, ничего не понимает, им движет лишь одно жалкое стремление. В этом он мало отличается от вас.

– Да, мы пали низко и не отрицаем этого, – произнес Кальт Урманал.

Рутан Гудд, ссутулившись, опустил голову.

– Как и все мы, т’лан имасс. Боюсь, здешние страдания заразны. Проникают внутрь, отравляют мысли. Прошу прощения за свои слова…

– Тебе не за что извиняться, Старший. Ты сказал правду. Мы пришли сюда, потому что заблудились. Что-то по-прежнему удерживает нас здесь, хотя забвение продолжает манить обещанием вечного покоя. Возможно, как и тебе, нам нужны ответы. Возможно, как и ты, мы ищем надежду.

Внутри у Рутана все сжалось с такой силой, что он отвернулся. Какая мерзость! Нечего их жалеть!

– Вы не первые, – проговорил он, сдерживая слезы. – Позволь мне призвать ваших родичей.

За его спиной из пыли восстали пятеро воинов.

Уругал Сплетенный сделал шаг вперед.

– Теперь нас снова семеро. Дом Цепей наконец в сборе.

Слышишь, Падший? Все в сборе. Не думал, что у тебя получится. Правда не думал. Сколько времени ты готовил эту повесть, эту свою беспощадную книгу? Все заняли свои места? Ты готов предпринять последнюю, обреченную попытку обрести… то, к чему ты так стремился?

Боги сплотились против тебя.

Твой яд ослабил засовы на вратах, и они вот-вот распахнутся, впуская в этот мир разрушение.

Были те, кто решился расчистить тебе путь. Многие погибли. Одни – достойно, другие – нет. Но ты принял всех, со всеми их пороками – и слабых, и бесполезных. Ты их принял и благословил.

Но пощады ты им все равно не дал. С другой стороны, с чего бы?

И со всепоглощающим отчаянием Рутан понял, что никогда не постигнет в полной мере приготовлений Увечного бога. Как давно они начались? В каких далеких землях? Чья смертная рука дала событиям ход?.. Я этого никогда не узнаю. И никто не узнает. Как бы все ни завершилось, никто не узнает. У него, как и у нас, не было свидетелей. Кажется, я начал понимать адъюнкта, только что это меняет?

Книга навеки останется загадкой. Шифром, который не прочесть.

Подняв глаза, Рутан увидел, что рядом никого нет.

За ним медленно поднималось войско.

«Смотри, рождается ночь, и с нею нам по пути». Очень верно подмечено, Галлан. Погребальная бригада скидывала замотанные тряпьем тела в яму. Кто все эти несчастные? Как их звали? Как они жили? Кто-нибудь знает? Хоть кто-нибудь?

– И не вскрыл ни единого бочонка?

– Нет, – мотнул головой Порес. – Ему так же тяжело, как и всем нам, сэр.

Добряк фыркнул и посмотрел на Фарадан Сорт.

– Все хуже, чем я ожидал.

– Есть разные степени отчаяния. Он просто не достиг нужной, – произнесла она. – Ничего, достигнет. Вопрос в том, Добряк, что делать тогда? Выдадим его солдатам, пусть рвут на части? Адъюнкт об этом знает?

– Мне понадобятся еще охранники, – сказал Порес.

– Я поговорю с капитаном Скрипачом, – пообещал Добряк. – Назначим на эти посты морпехов и тяжей. С ними никто связываться не посмеет.

Порес нацарапал что-то на своем восковом планшете, перечитал и кивнул.

– Основной мятеж зреет среди тянульщиков. Эта еда убивает нас. Конечно, от сушеного мяса текут какие-то соки, но это все равно что жевать бхедеринов послед, который десять дней пролежал на солнце.

Фарадан Сорт закашлялась.

– Стена и бойницы! Порес, картину поприятнее изобразить не мог?

Тот вскинул брови.

– Кулак, я весь день ее выдумывал!

Добряк поднялся.

– Сегодня будет дурная ночь. Скольких еще мы потеряем? И так все кожа да кости, что твои т’лан имассы.

– Хуже, чем бал-маскарад у некроманта, – вставил Порес.

Фарадан Сорт снова закатила глаза, и он, криво усмехнувшись, вернулся к своей восковой табличке.

– Порес, береги Блистиговы запасы как зеницу ока.

– Так точно, сэр!

Добряк вышел из шатра, и одна стена вдруг просела.

– Они собираются меня сложить, – произнес Порес, встал с табуретки и, поморщившись, схватился за поясницу. – Я будто лет на тридцать постарел.

– Как и все мы, – проворчала Сорт, собирая амуницию. – Живи теперь с этим.

– Буду, пока не умру.

Фарадан Сорт задержалась на пороге шатра. Просела еще одна стена.

– Ты делаешь неверные выводы, Порес. Есть способ все преодолеть. Должен быть.

Он скривился.

– Вера в адъюнкта по-прежнему крепка? Завидую я вам, Кулак.

– Не ожидала, что ты так легко сдашься, – произнесла она, пристально глядя на Пореса.

Тот убрал планшет в шкатулку и поднял глаза.

– Кулак, сегодня ночью тянульщики бросят канаты, сказав, что не станут тащить повозки больше ни шага, и мы продолжим марш без еды. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что мы сдались и что выхода нет. Кулак, очень скоро Охотники за костями вынесут себе смертный приговор. Вот с чем мне придется сегодня иметь дело. Одному, еще до того как вы явитесь.

– Так не допусти этого!

Он бессильно посмотрел на нее.

– Как?!

Фарадан Сорт поняла, что дрожит.

– Ты сможешь охранять воду с одними морпехами?

Порес озабоченно наморщил лоб, затем кивнул.

Кулак оставила его в оседающем шатре и пошла прочь, виляя между солдатами, собирающими лагерь. Скрипач, поговори с тяжами. Пообещай мне, что мы справимся. Я не готова сдаваться. Я не для того выжила на Стене, чтоб сдохнуть от жажды посреди гребаной пустыни.

Блистиг еще мгновение сверлил Шелемасу взглядом, затем обратил свой ненавидящий взор на хундрильских лошадей. Он прямо чувствовал, как в нем закипает гнев. Сучка, только посмотри, что ты с нами делаешь. И все ради войны, которая никому здесь не нужна.

– Просто убей их, – приказал он Шелемасе.

Девушка мотнула головой.

Лицо Блистига налилось кровью.

– Мы не можем тратить воду на лошадей!

– А мы и не тратим, Кулак.

– Как это?

– Мы отдаем лошадям свою долю. А потом пьем из них.

– Вы пьете их мочу? – недоверчиво переспросил Блистиг.

– Нет, Кулак. Их кровь.

– Нижние боги…

Удивительное ли дело, что вы выглядите как полутрупы? Массируя виски, Блистиг отвернулся. Ну же, скажи ей правду. Больше у тебя ничего не осталось.

– Вы уже совершили свой кавалерийский натиск, – сказал он, глядя, как мимо проходят – не туда – тяжи. – Другого не будет. К чему все это?

Повернувшись, он увидел, как Шелемаса побледнела. Что ж, никому не нравится слышать правду.

– Пришло время говорить непростые вещи. Вы бесполезны. Вы потеряли военного вождя, и вместо него теперь старуха, к тому же беременная. Вам не хватает воинов, чтобы даже распугать грибников. Адъюнкт взяла вас с собой из жалости. Ты что, не понимаешь?

– Довольно! – раздался чей-то голос.

Блистиг обернулся. За ним стояла Ханават. Он оскалил зубы.

– Рад, что ты тоже это слышала. Убейте проклятых лошадей. Они бесполезны. Так надо.

Глаза Ханават были бесстрастны.

– Кулак Блистиг, пока вы прятались за драгоценными стенами Арэна, виканцы из Седьмой армии воевали в долине. Они атаковали врага вверх по склону. Они выиграли ту битву, хотя выиграть ее казалось невозможным. Как? Я вам расскажу. Их шаманы выбрали одну лошадь и стали питаться ее духом. Они плакали, но испили его до конца. Лошадь погибла, но невозможное свершилось, потому что Колтейн не был согласен на меньшее.

– Ах, значит, я прятался за гребаными стенами?! Я командовал гарнизоном, где еще мне было находиться?

– Адъюнкт попросила нас сберечь лошадей, и мы их сбережем, Кулак. На меньшее она не согласна. Если что-то не нравится, жалуйтесь напрямую ей. И вообще, хундрилы вам не подчиняются. А от себя добавлю, чтобы вы здесь больше не появлялись.

– Ну и ладно. Давитесь лошадиной кровью и дальше. Я лишь хотел вам помочь, а вы говорите гадости.

– Я знаю, что вы на самом деле хотели сказать, Кулак Блистиг, – холодно произнесла Ханават.

Он твердо выдержал ее взгляд, затем пожал плечами.

– От шлюхи слышу. – И развернувшись, он ушел.

Шелемаса прерывисто вздохнула и подошла ближе к Ханават.

– Мама?

Та покачала головой.

– Все в порядке, Шелемаса. Блистига одолела горячка от жажды. Только и всего.

– Он говорил, что мы бесполезны. Я не потерплю жалости – ни от кого! Мы, хундрилы…

– Адъюнкт верит в нас, как и я. А теперь давай займемся животными. У нас достаточно корма?

Шелемаса тряхнула головой, затем кивнула.

– Даже больше, чем нужно.

– Хорошо. А воды?

Шелемаса поморщилась.

Ханават вздохнула и с кряхтеньем прогнулась в пояснице.

– Я слишком стара, чтобы считать ее своей матерью… Но все равно считаю, – сказала она. – Мы еще дышим, Шелемаса. И еще можем идти. Пока что этого достаточно.

Шелемаса подошла ближе, насколько осмелилась.

– Ты рожала на свет детей. Ты любила мужчину…

– Многих мужчин, если честно.

– Я думала, что однажды смогу то же сказать и про себя. Думала, что смогу оглянуться в прошлое с удовлетворением.

– Ты не заслуживаешь смерти, Шелемаса. В этом я не могу с тобой не согласиться. И ты не умрешь. Мы сделаем для этого все возможное. Мы переживем это…

Ханават вдруг осеклась. Шелемаса подняла глаза и увидела, что мать смотрит на лагерь хундрилов.

Оттуда возник Голл, а рядом с ним стояла Джастара – вдова его старшего сына. Шелемаса закрыла Ханават собой от их глаз, а затем подошла.

– Военный вождь, – прошипела она, – сколько еще ты собираешься ее ранить?

С последнего разговора воин будто постарел на десяток лет, но это не умаляло ее гнева. В нежелании встречаться взглядом она видела только трусость.

– Этой ночью мы идем к сыновьям, – сказал Голл. – Передай ей. Я не желаю ее ранить. Сегодня или завтра. Скоро.

– Скоро, – сурово подтвердила Джастара. – Я снова увижу своего мужа. Я встану рядом с ними…

Шелемаса скривилась от отвращения.

– После того как переспала с его отцом? Как думаешь, Джастара, его дух сейчас здесь? Он видит тебя? Знает, что ты сделала? И ты еще смеешь утверждать, что встанешь рядом с ним?! Да ты с ума сошла!

Под таким словесным напором Джастара попятилась. Кто-то положил руку на плечо Шелемасе, и она обернулась.

– Ханават… не надо…

– Ты так бойко защищаешь меня, Шелемаса. За это я тебе бесконечно благодарна. Но с мужем я поговорю сама.

Джастара тем временем протолкнулась сквозь собравшуюся толпу и убежала. Несколько пожилых женщин успели ударить ее. Дюжина детишек со смехом смотрели ей вслед, а одна девочка даже наклонилась за камнем…

– Положи на место, разведчик!

От резкого оклика та замерла.

В лагерь хундрилов за своими разведчиками пришел капитан Скрипач. Он взглянул на Голла, Ханават и Шелемасу. На мгновение показалось, что он просто сделает свои дела и уйдет, но он вдруг подошел к ним.

– Не сочтите за грубость, матерь Ханават, но у нас нет времени на этот идиотизм. Ваши истории – это всего лишь груз, который вы повсюду за собой таскаете. Вождь Голл, вы вещаете обо всяких страстях, но лишь впустую тратите силы. Мы не слепы. Вопрос только в том, как вы встретите свой конец? Как подобает воину или на коленях, Худ вас дери? – Не обращая внимания на остальных, Скрипач подозвал к себе разведчиков: – Этой ночью мы в дозоре. Берите копья и выдвигаемся. Армия готова к походу.

Шелемаса смотрела, как малазанец уводит детей.

Ханават тихо рассмеялась.

– «Не сочтите за грубость», говорит, а сам втаптывает нас в грязь.

– Мама…

– Нет, Шелемаса, он прав. Вот мы стоим, и у нас нет ничего, кроме нашей гордости. И как она нас тяготит. Что ж, этой ночью я попробую ступать легче… В конце концов, что мне терять?

Только своего ребенка.

Ханават как будто прочитала мысли Шелемасы и коснулась ладонью ее щеки.

– Я умру первой, и мое дитя сразу вслед за мной, – прошептала она. – Если такому суждено случиться, я это приму. Как и все мы должны. – Она повернулась к мужу. – Но на колени мы не встанем. Мы – хундрилы. Мы – «Выжженные слезы».

– Если бы я не повел нас к Арэну, наши дети были бы живы. Ханават, я погубил наших детей, и мне… мне нужна твоя ненависть.

– Я знаю, муж.

Шелемаса видела мольбу в покрасневших глазах Голла, но Ханават ничего больше не сказала.

– Жена, – повторил он, – «Выжженные слезы» погибли во время натиска.

Ханават лишь молча покачала головой, взяла Шелемасу за руку и повела ее в лагерь. Пора было проверить лошадей и выдвигаться. Шелемаса украдкой оглянулась и увидела, что Голл стоит один, закрыв лицо руками.

– От горя, – вполголоса проговорила Ханават, – люди сделают что угодно, лишь бы избежать неизбежного. Поди к Джастаре, Шелемаса. Ты должна извиниться за свои слова.

– И не подумаю.

– Судить не тебе, но как часто первыми судят именно те, кому не положено этого делать, причем с таким жаром и ядом? Поговори с ней, Шелемаса. Помоги ей примириться с собой.

– Но как, если от одной мысли о ней меня наполняет отвращение?

– Я и не говорила, что это будет легко, дочка.

– Я подумаю.

– Хорошо. Главное – не затягивай.

Войско пришло в движение, как вол, погрязший в трясине, но продолжающий из последних сил тянуть за собой телегу. Скрипя колесами, повозки двигались за тянульщиками, взявшими канаты и надевшими упряжь. Позади остались с полсотни палаток, разбросанные котелки и грязная одежда, валявшаяся, словно попранные знамена.

Мухи тучами клубились над ссутуленными, молчаливыми солдатами. Нефритовые путники в небе горели ярче луны, и в их свете Лостара Йил различала все узоры на раскрашенных щитах регулярных солдат, которыми они закрывали спины от насекомых. В мертвенно-зеленоватом свечении исхудавшие, резко очерченные лица казались мертвыми, а пустыня вокруг приняла неземной облик. Стаи бабочек клубами тумана разлетались впереди.

Лостара смотрела на адъюнкта. Та поплотнее запахнула плащ и надела капюшон. Она все чаще лично возглавляла авангард, держась на пять-шесть шагов впереди остальных, за исключением трех десятков хундрильских ребятишек, которые рассыпались в ста шагах от войска. Разведчики, которым нечего разведывать.

– В Синецветье есть праздник Чернокрылого Владыки, – произнес шедший рядом Хенар Вигульф. – Он отмечается раз в десять лет в самую длинную ночь зимы. Верховная жрица закутывается в плащ и ведет процессию по улицам.

– Чернокрылый Владыка – это ваш бог?

– Негласно. Летерийцы всегда настороженно относились к нашим верованиям. Любые ритуалы строго воспрещались, кроме, пожалуй, этого.

– Вы отмечали самую длинную ночь года?

– Не совсем. Это земледельцы отмечают конец года и приход посевной… В Синецветье почти ничего не растили – мы в основном были народом мореплавателей. Ну, водным. Думаю, целью ритуала было призвать нашего бога. Я никогда в тонкостях не разбирался. Как я уже сказал, праздник проводили только раз в десять лет.

Лостара ждала. Хенар не отличался болтливостью – хвала Худу! – но когда говорил, то обычно сообщал что-то стоящее. В конце концов.

– Укрытая капюшоном, жрица шла по пустынным улицам, а за нею молча следовали тысячи горожан. Дойдя до кромки воды, они останавливались вне досягаемости прибоя. К жрице подходил послушник и передавал ей фонарь. И когда занимались первые лучи рассвета, она швыряла фонарь в воду, где он и гас.

Лостара хмыкнула.

– Занятный ритуал. Вместо фонаря зажигалось солнце. Похоже, главной целью было все же поклонение новому дню.

– А потом она доставала церемониальный кинжал и вспарывала себе горло.

Лостара Йил ошарашенно воззрилась на Хенара, но слов не находила. Здесь нечего было сказать. Вдруг ее осенило.

– И летерийцы позволили вам оставить этот праздник?

– Да, они устраивались на берегу и смотрели. – Он пожал плечами. – Для них это, наверное, значило, что на одну надоедливую Верховную жрицу становилось меньше.

Лостара снова посмотрела на адъюнкта. Та как раз выдвинулась вперед. Закутанная фигура, полностью укрытая от остальных простым капюшоном. Солдаты постепенно следовали за ней, не издавая никаких звуков, только глухо топали сапоги и позвякивали доспехи. Лостара Йил поежилась и наклонилась поближе к Хенару.

– Это из-за капюшона, – пробормотал тот. – Просто похоже.

Лостара кивнула и в испуге отогнала мысль о том, что история может повториться с ними.

– Не верю, что умер и ожил ради этого.

Вал хотел сплюнуть, но жидкости во рту не хватало, а тратить воду на такие пустяки было безумием. Он с завистью посмотрел на трех волов, что тянули повозку Баведикта.

– Может, поделишься, чем ты их поишь? Выглядят очень бодро. Нам бы всем не помешал глоточек-другой.

– Сомневаюсь, командир, – ответил Баведикт, придерживая поводья. – Они уже три дня как мертвы.

Вал присмотрелся к ближайшему животному.

– Что ж, должен признать, это впечатляет. А старина Вал о чем попало такого не говорит.

– По Летерасу бродят десятки людей, которые на самом деле мертвы. Некромантическая алхимия – одно из наиболее развитых «неприятных искусств» среди летери. Из всех моих зловредных снадобий главным спросом пользовалось именно то, которое даровало бесконечное посмертное существование… Насколько вообще что-то, что стоит целого сундучка золота, может пользоваться спросом.

– А на всю армию такое наготовить получится?

Баведикт побледнел.

– К-командир, э-э, как бы сказать, приготовление чудовищно сложно. На один флакон уходят месяцы каторжного труда. Главный ингредиент – денатурированные головастики утулу. За ночь едва ли выдавишь три капли, а собирать их страшно рискованно, к тому же трудоемко, даже для такого профессионала, как я.

– Головастики утулу.? Ни разу не слышал. Ну и ладно, просто спросил… Хотя, у тебя еще осталось?

– Нет. Я рассудил, что «Мостожогам» нужнее всего снаряды, которые я везу…

– Тс-с! Не произноси это слово, олух!

– Прошу прощения. Наверное, нам следует придумать какое-то специальное обозначение – достаточно невинное, чтобы им можно было свободно пользоваться.

Вал почесал щетинистый подбородок.

– А это мысль… Как насчет «котяток»?

– «Котяток»? Почему бы и нет? В общем, сами понимаете, бросить целую повозку котяток мы не можем. А тянуть ее не хватит сил и у роты «Мостожогов».

– Правда? И сколько же у тебя там… ну, котяток?

– Это все сырье, командир. Бутылки, бочонки, флаконы и… трубки. Конденсаторы, дистилляторы. Без… э-э… двух разнополых кошек котятки не получатся.

Вал недоуменно вскинул бровь, а затем кивнул.

– А, ну да, конечно. Понятно.

Он посмотрел направо, где с ними поравнялся взвод морпехов, но все их внимание было сосредоточено на возе с едой и водой, который они охраняли. Так заключил Вал по воинственному виду и тому, как морпехи держались за рукояти мечей.

– Что ж, тогда продолжай работать, Баведикт. Котяток ведь много не бывает?

– Именно, командир.

Бутыли, шедшая вместе с Сальцо чуть позади, наклонилась к напарнице.

– Знаешь, и у меня как-то были котятки.

– Еще бы, дорогая. Странник свидетель, ты кому хочешь за монетку отдашься, – буднично отозвалась Сальцо.

Главной его чертой было чванство, это я помню. И как меня мутило, а в животе будто угли пылали, когда он приходил домой, тоже помню. Матушка порхала как пташка – вроде тех, что не могут найти себе подходящую ветку и подходящий листочек. Ее глаза метались то к нему, то от него. Однако она с первого взгляда понимала, что назревают неприятности.

Тогда она подбиралась поближе ко мне. Как цыпленок во дворе или синица на дереве. Только поделать она все равно ничего не могла. Папаша весил вдвое больше нее. Однажды он швырнул ее так, что она пробила хлипкую стену их хибарки. Это было для папаши ошибкой, ведь так все снаружи увидели, что творится у нас внутри. В моей семейке.

Похоже, кому-то из соседей или просто прохожих увиденное не понравилось. На следующий день папашу приволокли под двери избитым до полусмерти, и мы – матушка да я с братом (он тогда еще не сбежал) – принялись его выхаживать.

Ну не идиотизм ли? Надо было лишь довершить то, что начали сочувствующие соседи.

Надо было.

Чванство и матушкина заботливость.

Помню день, когда все закончилось. Мне было семь, почти восемь. Тихоню Гинанса, точильщика ножей, жившего выше по улице, нашли задушенным в переулке за его лавкой. Народ взнегодовал. Гинанс был уважаемым ветераном Фаларских войн и, хотя имел слабость до выпивки, по пьяни не буйствовал. Вовсе нет. Спьяну он лишь порывался соблазнить всякую женщину, которую видел. Милая душа – так поговаривала матушка, размахивая руками, точно крыльями.

В общем, народ был недоволен. Гинанс той ночью напился и за себя постоять не мог. Его задушили веревкой из конского волоса – помню, как все говорили, что на шее Гинанса нашли конские волоски. Я тогда не понимал, почему все так на это напирали.

Три старухи, жившие в доме на углу, то и дело поглядывали на нас. Мы стояли на улице и слушали людские пересуды, которые становились все разгоряченнее. Матушка была бледная, словно ощипанная. Папаша сидел на лавке у двери. Руки у него пошли сыпью, и он медленно втирал в ладони жир. Смотрел он как-то странно и в кои-то веки не высказывал своего мнения.

Конский волос. Традиция у жителей околицы – лесорубов к востоку от города. «Насколько хорошо одарены любодеи?» Старухи кивали. «Вот только бедный Гинанс был…» – «Да ничего он не мог. Понимаешь, его всего там опалило. Корабль, на котором он служил, загорелся, когда брали Фаларскую гавань. С тех пор он был ни на что не способен».

Пьяный соблазнитель, лишенный естества. Какое издевательство судьбы, аж сердце разрывается.

И он всегда был добр с матушкой, ходившей к нему точить единственный ножик. Только что это меняло?

– С таким лезвием и мышка не побреется, ха! Эй, пацан, твоя матушка не дает тебе брить мышей? Стоит потренироваться, пока своя под носом расти не начала. Еще несколько лет, и начнет.

«Вот тебе и ревнивец, – сказал кто-то из толпы. – Ревнивец, к тому же еще и тупой. С пнем вместо головы». Кто-то рассмеялся, неприятно так. Народ что-то знал. Народ что-то понял. Народ что-то замыслил.

Матушка беззвучно скользнула в дом, будто пташка в терновый куст. Я пошел за ней, думая о бедняге Гинансе и о том, кто же теперь будет точить ей нож. А следом за мной вошел и папаша. С его ладоней капал расплавленный жир.

Не помню точно, что я увидел. Какая-то вспышка. Папашкино лицо близко-близко, и где-то под его огромным заросшим подбородком что-то булькнуло. Колени у него подкосились, и он начал заваливаться – прямо на меня. Я отскочил, споткнулся о порог и грохнулся в пыль рядом с лавкой.

Папаша сплевывал, но не ртом, а горлом. Когда он упал на колени и развернулся, будто хотел выйти на улицу, у него вся грудь была в чем-то влажном и ярко-красном. Я заглянул ему в глаза и в первый и единственный раз в жизни с ним увидел там что-то человеческое. Быстрый промельк, который тут же погас.

Папаша завалился на порог, а над ним с ножиком в руке стояла матушка.

– Вот, малыш, держи, только аккуратно. Такой острый, что можно мышь обрить. Мостожогова магия, на что способна добрая железка. Ну же, милый Элад, улыбнись. Большей награды мне не нужно.

– Ну что, рекрут, ты можешь не вертеться? У меня уже голова от тебя кружится. Твой старик, что, был придворным шутом?

– Нет, мастер-сержант, мой папаша был дровосек.

– Правда? Вот не сказал бы. Для сынка дровосека ты что-то хиловат. Не смог унаследовать профессию, стало быть?

– Он умер, когда мне было семь, мастер-сержант. Я и не собирался идти по его стопам. Выучился всему у мамкиной родни; мои тетя с дядей водили животных.

– Придумал тебе имя, парень.

– Мастер-сержант, сэр?

– Вот, даже записал для проформы. Теперь зовут тебя Непоседа и ты морпех. Все, вон с глаз моих… и пусть кто-нибудь прибьет тех собак. Уши вянут от этого лая.

– Непоседа, как живот?

– Пылает, будто угли, сержант.

К ним направлялись с полдюжины солдат. Тот, что шел впереди, поглядел на Бальзама и сказал:

– Сержант, Кулак Блистиг назначил нас на этот обоз. Мы возьмем все в свои руки…

– В руки, капрал, берут под одеялом, – ответил Бальзам.

Горлорез издал жутковатый сиплый смешок; солдаты вздрогнули.

– От помощи мы, конечно, не откажемся, – продолжил Бальзам, – но теперь за охрану обозов отвечают морпехи.

Капрал слишком уж активно бегал глазами, отчего Непоседа решил к нему присмотреться. А не широковато ли у тебя лицо для человека, паек которого – три плошки в сутки?

– Кулак Блистиг… – завел капрал снова, видно, из упрямства или тупости.

– Не командует морпехами. Но давай поступим так: ты сейчас пойдешь к нему и передашь наш с тобой разговор. Если он чем-то недоволен, пусть обращается напрямую ко мне. Я сержант Бальзам, девятый взвод. Если вдруг ему нужен кто-то званием повыше, то пусть ищет капитана Скрипача – он где-то в авангарде. – Бальзам склонил голову и потер подбородок. – Эй, Смрад, я правильно помню, что Кулак старше капитана? Так ведь нас учили?

– Да, сержант. Хотя порой все зависит от самого Кулака.

– И от капитана тоже, – добавил Горлорез, больно ткнув Непоседу локтем в бок.

– В общем, идите и берите в руки все, что хотите, – заключил Бальзам. – Только одеяло не запачкайте.

Горлорез снова взвизгнул, и солдаты поспешили ретироваться.

– Рожи у них какие-то красные, – пробормотал Непоседа, проводив их взглядом. – Сначала я думал: дурни просто исполняют приказ, а ты с ними так грубо, сержант… Но теперь чую, что-то тут неладно.

– Это ж висельное дело, – сказал Смрад. – Если я подумал о том же, о чем и ты.

– Должно было случиться, рано или поздно, – скривился Непоседа. – Все мы это знаем. Иначе зачем Скрипу приставлять нас к этому обозу?

– Вроде бы нас собирались усилить тяжами, а потом почему-то передумали, – вставил Горлорез.

– Нервничаешь? – спросил у него Непоседа. – Нас всего четверо, и самое страшное наше оружие – твой смех.

– Но ведь сработало?

– Они пошли жаловаться своему капитану, или кто там ими заправляет, – сказал Бальзам. – Уверен, скоро вернутся с подкреплением.

Непоседа ткнул Горлореза локтем – в отместку за прошлый тычок.

– Ну что, боишься?

– Только твоего дыхания. Отвернись!

– По другую сторону повозок есть еще один взвод, – кивнул головой Бальзам. – Кто-нибудь видит чей?

Каждый присмотрелся, но три ряда повозок загораживали почти весь обзор.

– Да хоть бы сам Скворец, – буркнул Горлорез. – Все равно, начнись что, они к нам не проберутся…

– Ну чего ты заладил? – повысил голос Бальзам.

Горлорез оскалился.

– Сержант – и вы все, – у нас тут не просто бунт, а жажда! У меня на родине часто случались засухи, и хуже всего, когда ты при этом в осажденном городе – в Ли-Хэне, – а тебя окружают сэтийцы. Чуть ли не каждое лето бывало. Так что, поверьте, я знаю, как это страшно. Когда начнется лихорадка, тебя ничто уже не спасет.

– Да уж, поднял настроение. А теперь, пожалуйста, замолчи. И да, это приказ.

– Кажется, там взвод Бадана Грука, – проговорил Смрад.

Бальзам хмыкнул.

Непоседа нахмурился.

– А что не так-то, сержант? Они ведь такие же далхонцы, как и ты?

– Не пори чушь. Они из южных джунглей.

– А ты сам-то не оттуда?

– Даже если и так, и, заметь, я не сказал, так это или не так, это не имеет значения, понял?

– Не-а. Сам Тайшренн не разобрал бы, что ты сейчас наговорил.

– Короче, все сложно… Бадан Грук. Если верить Горлице, нам трудно будет поддерживать друг друга. Впрочем, ладно, могло быть и хуже. И зачем только Скрип забрал всех тяжей, как думаете?

– После Добряка к капитану приходила Фарадан Сорт, – сказал Смрад. – Не то чтобы я подслушивал – просто рядом стоял, так вышло. В общем, я разобрал не все, но, похоже, могут возникнуть проблемы с тянульщиками в продовольственном обозе. Думаю, туда тяжи и направились.

– Зачем? Протянуть им руку помощи, что ли?

Горлорез сипло взвизгнул.

Вертун почесал отсутствующий кончик носа.

– Кто вообще дал им право называть себя «Мостожогами»? – проворчал он.

Фитиль оглянулся на роту, маршировавшую слева от них, задержался взглядом на трех волах, по-воловьи топавших по песку. Так вот и выглядят те, кто делает самую черную работу. Тягловые животные. С другой стороны, у них же мозгов нет? Трудишься – тебя кормят. Больше трудишься – больше кормят. И так без конца. Но мы-то ведь не такие.

– Не все ли равно, как они себя называют, Вертун? Мы шагаем рядом, месим одну грязь. А когда от нас останутся только выбеленные кости, разницы никто даже не заметит.

– Я бы заметил. Легко. Когда смотришь на черепа, сразу ясно, где мужской, а где женский, где старый, а где молодой. Я даже могу отличить городского олуха от деревенского. В Фаларе я ходил в учениках у одного мастера, так вот у него все полки были сплошь уставлены черепами. Он их изучал и мог отличить напанца от жителя Квон-Тали, Генабакиса, Картула…

Капрал Пряжка, шедшая впереди, громко хмыкнула и бросила через плечо:

– И ты что, ему верил? Дай угадаю, он так на жизнь зарабатывал? Ну да, это ведь вы, фаларцы, хороните родственников в стенах дома? А когда возникает спор о наследстве, тут-то и пригождаются чтецы по черепам. Очень удобно.

– Мой наставник весьма профессионально улаживал такие споры.

– Кто бы сомневался. Слушай, отличить мужика от бабы или старика от ребенка – в это я еще поверю. Но остальное? Чушь это все, Вертун.

– А почему мы вдруг о черепах заговорили? – спросил Фитиль. Когда никто не ответил, он продолжил: – В общем, я думаю, это к лучшему, что рядом с нами «Мостожоги», а не простые солдаты. Если кто-то попытается отбить у нас эту повозку, мы сможем позвать их на помощь.

– С чего бы им нам помогать? – поинтересовался Коловорот.

– Не знаю. Просто, вот, Мертвый Вал – настоящий «Мостожог»…

– Ну да, ну да… – протянула Пряжка. – Тоже слышала. Ерунда полнейшая, скажу я тебе. Ни единого «Мостожога» не осталось. Всякий это знает.

– А Скрипач…

– Ну, кроме Скрипача…

– Скрипач с Валом из одного взвода, из того же, что и Быстрый Бен. Так что Вал – настоящий.

– Хорошо, убедил, но на его помощь надежды нет. Случись что, полагаться придется только на себя. Взвод Битума по другую сторону обоза, они к нам не проберутся. Так что держите ухо востро, особенно когда прозвонит полуночный колокол.

– Расслабьтесь, – донесся спереди голос сержанта Урба. – Все будет мирно.

– Откуда такая уверенность, сержант?

– Рядом с нами маршируют «Мостожоги», капрал. А у них есть котятки.

Фитиль и остальные понимающе закивали. Урб знал, о чем говорит. Хорошо, что он здесь. Даже без Лизунца, которого отослали в тыл, все будет хорошо. Фитиль с завистью посмотрел на огромный летерийский фургон.

– Вот бы и у меня тоже были такие котятки.

Если уж на то пошло, отпускать легче всего. Прочие варианты толпились, гнусно спорили друг с другом, смотрели на тебя с воинственным видом – настойчиво, выжидающе. Он так хотел от них отвернуться. Он так хотел отпустить.

Вместо этого капитан просто шел, а разведчики шептались вокруг него, словно стайка детских воспоминаний. Он хотел остаться один, но и отослать их тоже не мог. Деваться некуда. Им всем деваться некуда.

Поэтому ничего отпускать было нельзя. Он знал, что нужно адъюнкту и что нужно адъюнкту от него. От моих морпехов и тяжей. Страшная несправедливость, и мы оба это знаем. Что еще бо́льшая несправедливость. Все те прочие варианты выстроились перед ним, требовательно заглядывая в глаза, как недисциплинированные солдаты.

«Выбери нас, Скрипач. Мы – это все, что ты хотел сказать тысячу раз в своей жизни, но отводил взгляд и молчал. Или пропускал мимо ушей вместо того, чтобы пресечь все это дерьмо и грубое унижение… Или отпускал. И чувствовал, как крохотная частичка тебя умирает, словно укус, который тут же проходит.

Но мало-помалу оно накапливается. Не так ли, солдат? И поэтому она говорит: в этот раз не отпускай, не отступай. Она говорит… Впрочем, ты и сам знаешь, что́ она говорит».

Скрипач не удивился, что строгий голос у него в голове – голос суровых вариантов – принадлежал Скворцу. Он почти видел глаза сержанта: серо-голубые, цвета ухоженного клинка и зимнего неба, понимающие и как бы говорящие:

«Ты поступишь правильно, солдат, потому что иначе ты просто не умеешь. Ты больше ни на что не способен, кроме как поступать правильно».

А если от этого становится больно?

«Что ж, беда. И прекрати нытье, Скрип. Ты вообще-то не столь одинок, как тебе кажется».

Скрипач хмыкнул. Интересно, откуда взялась эта мысль? Не важно. Начинало казаться, будто вся эта затея бессмысленна. Будто пустыня убьет их всех. Но до тех пор нужно просто держаться и идти.

Идти.

Маленькая обветренная ручонка потянула его за куртку. Скрипач опустил глаза.

Мальчишка указывал пальцем вперед.

Идут.

Скрипач прищурился. В отдалении один за другим из темноты возникали чьи-то силуэты.

Идут.

– Нижние боги, – прошептал он.

Идут.

Глава пятнадцатая

Эпохам прошедшим

Нечего нам поведать,

Они покоятся у нас под ногами,

Не издавая ни шороха,

Мертвые, как и те глаза,

Что их наблюдали.

Будто пыль, они собираются

В самых далеких и темных углах,

Их не найти

На пергаментных свитках

Или на страницах

Обшитых кожей томов,

Они не высечены

На стенах и памятниках,

Они не скрываются,

Ожидая, пока их найдут,

Словно сокровище

Или сокровенную истину.

Эпохи прошедшие

С небес не сойдут

В горсти у бога

Или зажатые в кулаке

Заикающегося пророка.

Эпохам прошедшим

Навеки остаться неузнанными,

А урокам им – неусвоенными,

Ибо дурак может

Лишь только смотреть

Вперед – туда, где будущее

Улыбается пустыми глазами.

«Беспомощные дни»

Рыбак кель Тат

Время утратило всякий смысл. Их мир теперь будто покачивался взад-вперед на волнах крови. Йан Товис сражалась вместе со своим народом. Рвением да и мастерством она нисколько не уступала брату. Она рубила лиосан, пока руки не перестали слушаться, и затем, волоча за собой меч, отступила. Окруженная тяжелой, беспросветной тьмой, она плелась, с трудом глотая ртом воздух, едва не теряя сознание, но вовремя приходя в себя, выбираясь из схватки, переползая через раненых и умирающих. Выйдя, она упала на колени, потому что ноги вдруг отказались идти дальше, а вокруг беспрестанно то накатывал, то отступал круговорот фигур, перемещающихся от тела к телу. В воздухе разливались ужасные звуки: стоны боли, крики резчиков и носильщиков, рев бесконечной схватки.

Теперь она понимала гораздо больше. О мире и о борьбе за выживание в нем – да и в любом мире вообще. Увы, ей не хватало слов, чтобы это выразить. Такие откровения лежали за гранью ее ума. Хотелось плакать, но слез не осталось, и самым драгоценным было сделать очередной вдох, а затем еще. Каждый раз она поражалась, насколько это хорошо.

Трясущейся рукой она стерла кровь и грязь с лица. Перед глазами промелькнула тень – это совсем близко пролетел еще один дракон, но не спустился к разрыву, а поднялся повыше, завис ненадолго перед Светопадом, а затем растворился в сиянии.

Облегчение пришло вместе с приступом тошноты. Йан Товис согнулась пополам, и кто-то легко коснулся ее спины.

– Вода, ваше величество. Пейте.

Йан Товис подняла взгляд. Женщина казалась знакомой, но только потому, что ее лицо постоянно мелькало в стычке. Вроде бы она орудовала андийской пикой. Сумрак благодарно, но все равно виновато кивнула, принимая бурдюк.

– Они утратили волю, ваше величество. Снова. Это от шока.

Да, именно. От шока.

Половина моего народа либо мертвы, либо не в силах сражаться. То же у летерийцев. А брат по-прежнему высоко держит голову, как будто все идет по плану. Как будто его удовлетворяет наше упрямое безумие, в которое он сам нас и вверг.

Кузнец подчиняет железо своей воле. Кузнец не испытывает сожалений, если оно сопротивляется, пытаясь найти свою истину, принять свою форму. Он кует металл, пока он не превращается в то, что ему нужно, – меч, острый и смертоносный.

– Ваше величество, остатки крови расколоты. Я… я видела, как заточенные в ней души рассыпаются. Я видела, как они кричат, но… не услышала ни звука.

Йан Товис привстала, теперь наступил ее черед утешать. Вот только она позабыла как.

– Те, кто остался там, солдат, навсегда пребудут на Берегу. И это… не самое худшее из мест.

Как же ей хотелось поморщиться от своего же тона. Такой холодный, такой сухой.

Однако, невзирая на это, к женщине как будто вернулась воля. Что-то невиданное. Йедан, что ты сотворил с моим народом?

Сколько времени прошло? В месте, где невозможно считать дни, где единственным ритмом были наступление и откат фигур, разрезающих завываниями полночь, нельзя было ответить даже на столь простой вопрос. Йан Товис приложилась к бурдюку, затем с ужасом и неверием посмотрела на Светопад.

Там, у разрыва, последние лиосан, еще оставшиеся по эту сторону, падали под мечами шайхов и андийскими пиками. Там же был и ее брат. Он дрался, казалось, целую вечность, не зная устали, хотя отряд за отрядом отступал из схватки, и их, едва передохнув, сменяли другие, хотя воины Дозора падали без счета, и ветераны первой битвы вставали на их место, а затем тоже погибали. Теперь пришел черед ветеранов из шайхов – вроде женщины рядом с Йан Товис.

Брат, ты можешь убивать вечно, но нам не поспеть за тобой. Никому не поспеть.

Закончится все тем, что ты останешься один, а земля вокруг тебя будет усеяна трупами.

Йан Товис повернулась к солдату.

– Тебе нужна передышка. Доставь сообщение королеве Друкорлат: стена крови разрушена, лиосан отступили, нас осталась половина.

Женщина широко распахнула глаза. Затем огляделась вокруг, словно только сейчас осознала весь ужас того, что побережье завалено бездыханными телами, а песок пропитан кровью. «Половина», – прошептала она одними губами.

– Во дворце отдохни и поешь.

– Нет, ваше величество, – мотнула головой солдат. – У меня остался единственный брат. Я не могу покинуть его надолго. Простите, но я доставлю сообщение и сразу же вернусь.

Йан Товис хотела повысить голос, но придержала свою злость – та предназначалась не женщине, а Йедану Дерригу, который обрек ее народ на эту бойню.

– Скажи мне, где твой брат?

Женщина указала на паренька, лежащего вместе с другими воинами-шайхами, которые отдыхали неподалеку.

Его вид глубоко тронул Йан Товис, и она с трудом сдержала всхлип.

– Останься с ним. Я найду другого посланника.

– Ваше величество! Я могу…

Йан Товис вернула ей бурдюк.

– Когда он проснется, то захочет пить.

Женщина уязвленно посмотрела на Йан Товис, поэтому она отвернулась и принялась снова смотреть на пляж. Нет, это не ты меня подвела, хотела сказать она. Это я вас подвела. Но было уже поздно – она осталась одна.

Брат, ты там? Я не вижу тебя. Ты снова одержал победу? Я тебя не вижу.

Я вижу только то, что ты сделал. Вчера. Тысячу лет назад. За прошедший вздох. Когда на Берегу останутся одни привидения, они воспоют тебе хвалу. Они сложат о тебе легенду, которую не услышит никто из живущих… Боги, история, должно быть, полна легенд, навечно затерянных в шуме ветра.

Что, если только этим и измеряется время? Тем, что наблюдали только мертвые и о чем только мертвые помнят? Всеми этими навсегда утраченными для смертных историями.

Стоит ли удивляться, что мы не можем понять прошлое? Наш удел – то, что касается лично нас и находится в непосредственной близости. Ко всему остальному мы глухи.

И потому, не зная, что еще ей сделать, Йан Товис вернулась к мгновению накануне, или вздох назад, или к самому началу времен, когда ее брат возглавил вылазку в сердце воинства лиосан, его Хустов меч взревел хохотом, и на этот хохот пришел дракон.

Она затянула ремень шлема и выхватила меч. Внизу у разрыва, словно пена вокруг раны, возникали лиосан. Шайхи отступали под натиском, кроме центра, где сквозь вражеский строй прорубался ее брат. Казалось, он двигается вдвое быстрее всех окружающих. Он с легкостью перерубал врагов, будто камыши. Даже с такого расстояния было видно, как вокруг Йедана брызжет во все стороны кровь. Воины-шайхи двигались следом, и дикая ярость и жажда смерти будто бы передавались и им.

На фланг подошли две роты летерийцев, чтобы поддержать ее народ. Строй выровнялся и стал прочнее.

Йан Товис направилась на другой фланг, ускоряясь с каждым шагом. Она не бежала – это бы вызвало у воинов панику. Но и медлить было нельзя: чем дольше, тем больше от рук лиосан гибло ее подданных, тем скорее фланг был бы опрокинут. Бешеные удары сердца отдавались дрожью во всем теле.

Сумрак с боевым кличем ринулась прямо в схватку, расталкивая бойцов. Ужас в глазах ее воинов сменился внезапной надеждой.

Но одной надежды было мало.

Йан Товис воздела меч и стала королевой, ведущей народ на войну. Она выплеснула из себя всю жажду схватки, которая поколениями копилась в крови ее рода, и этот нектар силы отбирал слова, оставляя только дикий вопль, от которого всех вокруг охватывал испуг.

Крошечный островок сознания наблюдал за происходящим с ироничной полуулыбкой. Ты слышишь меня, брат? Здесь, слева от тебя? Киваешь удовлетворенно? Чувствуешь, как моя кровь тянется тебе навстречу? Правители шайхов снова бьются на Берегу.

Никогда еще мы не были столь жалкими, как в это мгновение, Йедан. Мы загнаны в тиски ролей, назначенных нам в распорядке вещей. Мы родились, чтобы оказаться здесь. Свобода оказалась ложью – ужасной и сокрушительной.

Внезапно перед ней возникли враги. Она приветствовала их улыбкой – и росчерком меча.

Воины вокруг нее воспрянули духом. Они сражались бок о бок со своей королевой – они не могли бросить ее одну, их всех охватило нечто огромное и необузданное, будто внутри пробуждался первобытный зверь. Воины сдержали наступление лиосан и стали теснить их назад.

Из разрыва, словно кровь из раны, хлынул свет.

Йедана с его клином шайхов накрыло полностью.

Воины отлетели назад, будто тряпки на ветру. Оружие выбивало из рук, шлемы срывало с голов – прямо под ноги шеренг, прикрывавших тыл, которые тоже гнулись под вырывающимся из разрыва ветром.

Йедан остался один посреди огненного вихря.

У Йан Товис внутри все похолодело. Дыхание дракона…

В разрыве, заполняя его, замаячила огромная тень, потом из пульсирующего света появилась распахнутая змеиная пасть и зашипела. Она начала опускаться на брата…

Йан Товис закричала.

Челюсти обрушились на землю, будто божественный кулак ударил. Йедана не стало. Ее крик превратился в исступленный вопль, она начала без разбора рубить направо и налево.

В воздухе раздался маниакальный хохот. Хуст! Пробудился!

Сверзив очередного противника, Йан Товис выпрямилась – и увидела…

Драконья голова взметнулась вместе с окровавленным песком, пасть снова распахнулась, а Йедан Дерриг неведомым образом оказался прямо под чудищем и нанес удар смеющимся мечом. Стоило клинку вонзиться в шею, как хохот перерос в радостный визг.

Йедан напоминал лесоруба, пытающегося свалить столетний дуб. От удара у него должны были отняться руки. Меч должен был отскочить или рассыпаться в тучу смертоносных осколков.

Но нет, оружие с легкостью прорезало огромную чешуйчатую шею, расплескивая во все стороны кровь и мясо.

Дракон содрогнулся, дернул шеей вверх, и в разрезе мелькнула кость. Йедан прорубил чудищу горло до самого хребта.

Под издевательское улюлюканье он нанес еще один удар.

Голова вместе с куском шеи откатилась в сторону, распахнутая пасть ткнулась в песок, словно в насмешку над первым броском, затем тяжело завалилась. Глаза невидяще уставились в одну точку.

Остаток шеи извивался, будто гигантский слепой червь, поливая все вокруг струями крови. Там, где она пропитывала песок, вздымались черные кристаллы, образуя ограненную стену, а из каждого трупа, на который попадала кровь, поднимались призрачные тени, заточенные внутри кристаллов. Их рты раскрывались в безмолвных стенаниях.

Увернувшись от падающей головы, Йедан подбежал к бьющемуся в судорогах телу и двумя руками всадил Хустов меч прямо в грудь дракону.

Дракона будто разорвало: на Йедана посыпались внутренности, обломки костей и чешуя, но они скатывались с него, как капли дождя с промасленной ткани.

Хуст. Убийца драконов. Ты будешь беречь своего хозяина, чтобы радость не прерывалась. Твой жуткий смех, Хуст, отражает безумие твоего создателя.

План Йедана заткнуть разрыв драконьим трупом на этот раз не увенчался успехом. Кто-то тяжелыми рывками вытягивал растерзанное тело назад. По ту сторону врат толпятся еще драконы.

Полезет ли следующий сюда повторить судьбу сородича?

Думаю, нет.

Пока нет.

Не сразу.

Лиосан по эту сторону разрыва были мертвы. Воины-шайхи нетвердо стояли на груде трупов в два, а то и в три слоя. Не веря своим глазам, они смотрели на Йедана Деррига, застывшего перед разрывом. Ему достаточно было сделать всего один шаг, чтобы перенести битву на территорию противника. На какое-то мгновение Йан Товис показалось, что брат так и поступит, – для него не было ничего невозможного, – но он обернулся и встретился с ней взглядом.

– Если бы ты склонилась…

– Не было времени, – ответила она, стряхивая кровь с меча. – Ты сам все видел. Они знают, чего ты добиваешься, брат. Они этого не допустят.

– Значит, нужно сделать так, чтобы они ничего не могли решать.

– Они были нетерпеливы.

Йедан кивнул и обратился к воинам:

– Они освободят врата и перестроятся. Капитаны, отводите свои отряды и восстановите боевые порядки! Дайте сигнал летерийцам. Шайхи, вы ступили на Берег и с честью отстояли его. – Он убрал меч в ножны, заглушая леденящий душу смех. – Именно так мы отмерим наши последние дни. Здесь, на границе, усыпанной костьми наших предков. И никто не заставит нас отступить.

Он перевел дух.

– Шайхи! Скажите мне, когда наконец почувствуете – на самом деле почувствуете, – что вы дома. Вы дома.

Эти слова ужаснули Йан Товис, но еще больше ее ужаснул ответный рев ее народа.

Йедан удивленно посмотрел на сестру, и тогда она все поняла.

Ты сам этого не чувствуешь, брат. Не чувствуешь, что ты дома. А вот они – наоборот!

В его взгляде мелькнуло нечто, доступное только им обоим: тоска, страх, отчаяние. Подобного потрясения Йан Товис не испытывала никогда.

Ах, Йедан. Я не знала. Я не знала…

Владыка Света Кадагар Фант, дрожа, смотрел на труп Ипарта Эрула. В третий раз он пришел на плац перед воротами, в третий раз спустился с высокой стены, чтобы посмотреть на обезглавленного дракона, лежащего на боку в конце черной извилистой борозды. Золотая чешуя потускнела, живот раздуло от трупных газов, а вокруг разрубленной шеи трепетала белыми крыльями стая накидочников, будто из трупа с бешеным рвением прорастали цветы.

Апарал Форж отвел глаза от владыки, еще не готовый к разговору. Он отправлял в разрыв легион за легионом и с растущим отчаянием смотрел, как они отступают, разбитые и сломленные. Сотни солдат истекали кровью на койках под навесами; их стоны перекрывали лязг оружия, приготовляемого к очередному наступлению. Втрое больше нашли вечный покой в стройных рядах за ямами резчиков. А сколько еще осталось за разрывом… Тысяча? Больше? Враг бы не стал возиться с ранеными лиосан. С чего бы вдруг? Мы бы тоже расправились с их ранеными на месте и сочли бы это милосердием. Так уж устроена война. Ее логике противопоставить нечего.

Над головой вспугнутыми птицами кружили три дракона. После гибели Ипарта они отказывались спуститься. Апарал ощущал их злобу и что-то наподобие голода, с которым змеиная часть их души взирала на разлагающиеся трупы. Оставшиеся семь одиночников, обращенных с самого утра, разбили лагеря на курганах по обе стороны Большого тракта и расположили в них свои именные легионы. Элитные солдаты, истинное войско лиосан, еще не вступавшие в бой, ожидали только приказа Кадагара.

Когда он его отдаст? Когда владыка решит, что довольно посылать подданных на смерть? Это ведь обычные горожане под командованием знати гораздо ниже рангом, чем одиночники, – по сути и не солдаты вовсе. Как они погибали!

При этой мысли Апарала охватила ярость. Я не стану обращаться к владыке, не стану его умолять. Он что, ждет, пока никого не останется? Для кого тогда эта победа? Впрочем, ответ был известен и так.

Останься Кадагар Фант один – один на троне во мраке пустого дворца в пустом городе, он бы все равно счел это победой. Покорение Харканаса не имело значения. Владыке Света нужно было полностью истребить тех, кто ему сопротивляется. По обе стороны от разрыва.

Помнишь ли, Кадагар, тот день, когда в Саранас пришел чужак? Мы тогда еще были детьми, еще были друзьями, еще были открыты всему. И как нас тогда поразила его смелость. Человек – ростом почти с лисоан, в рваном плаще поверх кольчуги, опускающейся до щиколоток, с полутораручным мечом на плече. Длинные седые волосы, не знавшие гребня, длинная борода, испачканная вокруг губ ржой. А еще он улыбался – все это отметили: от дозорных на стенах и стражников у Южных ворот до прохожих, смотревших, как он идет к цитадели в сердце Саранаса.

Не прекращая улыбаться, он вошел в тронный зал. Твой отец подался вперед на своем Высоком троне, аж костедрево затрещало.

Первым за мечом потянулся Харадегар – твой дядя. Слишком заносчив был чужак. Слишком презрительна была улыбка.

Твой отец, однако, воздел руку, останавливая Мастера по оружию, и обратился к чужаку тоном, которого мы прежде от него никогда не слышали.

– Добро пожаловать в Саранас, последний город тисте лиосан, Верховный король Каллор. Я – Крин Не Фант, Чемпион Высокого дома Света…

– Ты сын Серапы?

Владыка поморщился, и, Кадагар, я увидел в твоих глазах стыд.

– Это моя… бабушка, Верховный король. Я не знал…

– Конечно, с чего бы ей тебе говорить? – Каллор огляделся. – Она была здесь все равно что пленницей; даже служанок ее отослали. Прибыла неузнанной, и неузнанной же вы хотели ее оставить. Удивительно ли, что она решила сбежать из этой навозной кучи?

Харадегар со свистом обнажил меч.

Каллор посмотрел на Мастера по оружию и оскалился. Весь запал с Харадегара сразу схлынул – еще один повод для стыда, Кадагар! Не это ли стало твоей первой раной? Теперь мне кажется, что да.

Верховный король снова обратился к Крину:

– Я дал ей слово, и вот я здесь. Крин Не Фант, твоя бабушка Серап из рода Иссгин мертва.

Крин медленно откинулся на спинку трона, будто вжимаясь в нее, – пленник в клетке из костедрева.

– Как… Что случилось?

Каллор хмыкнул.

– Что случилось, спрашиваешь? Я же уже сказал: мертва. Этого мало?

– Мало.

Верховный король пожал плечами.

– Яд. Она приняла его сама. Я нашел ее на рассвете первого дня Сезона Мух, холодную и неподвижную, на троне, что я сделал для нее своими руками. Крин Не Фант, она погибла по моей вине.

Помню, какая после этих слов повисла тишина. Помню, как у меня пересохло во рту; помню, как не мог отвести глаз от этого жуткого старика, который бесстрашно стоял перед нами и произносил слова, которые кого угодно обрекли бы на страшную месть.

Однако Фант лишь покачал головой.

– Но… ты же сказал, что она сама его приняла…

Улыбка Каллора стала хищной.

– Ты правда считаешь, будто в ответе за самоубийство лишь тот, кто наложил на себя руки? Веришь в чушь об эгоизме и ненависти к себе? Убеждаешь себя, как и все вокруг, что вы-то никак не причастны к ее смерти? – Он поднял руку и указал пальцем сначала на Крина, а потом на всех, кто собрался в тронном зале. – Каждый из вас сыграл свою роль. Вы запирали вокруг нее двери. Отобрали у нее верных слуг и друзей. Не скрывали ядовитого шепота у нее за спиной или даже в ее присутствии. Но я пришел не затем, чтобы вершить месть от ее лица. Какое я имею право? Я запачкан самой свежей кровью вины. Я не смог ее любить, как должно. Мне это не дано. Этим я ее и убил. Я отравлял ее ядом, по капле в день, целую тысячу лет. По ее воле я вернулся в Саранас. По ее воле я принес вам это.

Каллор вытащил из-под плаща потрепанную тряпичную куклу и бросил к подножию трона.

За это время слухи о госте дошли до самых дальних уголков цитадели: в дверях, шагах в двадцати позади Каллора стояла дочь Серап – мать твоего отца.

Знал ли Каллор, что она рядом и что она слышит? Изменило бы это хоть что-то?

– Она делала куколку для своей дочери и забрала с собой, убегая, – сказал Каллор. – Незаконченную. Тогда это был всего лишь кусочек ткани и комок шерсти. Таким он и оставался все те столетия, которые я знал и любил ее. Полагаю, – добавил он, – она нашла ее случайно и решила, что нужно… завершить начатое. Когда я ее нашел, куколка лежала у нее на коленях, будто новорожденное дитя.

Мать Крина издала сдавленный вопль и упала на колени. Слуги сбежались к ней, чтобы поддержать.

Каллор снова улыбнулся, отстегнул меч, и тот упал на кафельный пол. Гулкое эхо прокатилось по залу.

– Я все сказал. Я убил Серап и жду от вас справедливой мести. – Верховный король сложил руки на груди и опустил голову.

Почему я вспоминаю об этом теперь, Кадагар? Конечно, трагичная история поразила нас до глубины души, но именно то, что произошло дальше, наполнило мое сердце золой.

Крин прижал пальцы к виску и, не поворачивая головы, махнул другой рукой:

– Уходи, Каллор, – еле слышно произнес он. – Просто… уходи.

И только тогда я наконец понял, что означала улыбка Верховного короля. Это была не насмешка. Это была улыбка человека, который молил о смерти.

А что мы сделали? Отвергли его мольбу.

Помню, как он подобрал меч, как повернулся спиной к трону и владыке, как покинул цитадель. Я смотрел, как он проходит мимо свиты, окружившей плачущую женщину, как остановился и посмотрел на нее.

Если он что-то и сказал, мы этого не слышали. Возможно, он произнес что-то очень тихо. А потом он просто скрылся с наших глаз.

Четыре года спустя ты поклялся, что у тебя не будет детей, что в тот день, когда ты взойдешь на престол, все лиосан станут твоими детьми. И я, наверное, тогда смеялся, не подозревая, что будет ждать нас столетия спустя. Наверное, я тогда тебя обидел, как часто невзначай делают дети.

– Возлюбленный брат.

– Да, владыка? – Апарал обернулся.

– Твои мысли витали где-то далеко. О чем ты таком думал, что сумел унестись отсюда?

Неужели в глазах Кадагара тоска? Да нет, едва ли.

– Всего лишь усталость, владыка. Короткая передышка. – Апарал окинул взглядом легионы. – Все построились. Отлично.

Он уже было пошел присоединиться к свите, но Кадагар удержал его за плечо и, наклонившись, прошептал:

– О чем ты думал, брат?

О тряпичной кукле.

– Старый друг, ни о чем я не думал. Вокруг только серая пыль. Никаких мыслей.

Кадагар убрал руку и отступил.

– Так что, это правда?

– Что – это?

– Тот смех…

– Да, владыка. В руках у шайхского воина Хустов меч. – Апарал указал на останки дракона. – Он в два взмаха перерубил шею Ипарту Эрулу.

– Этого воина нужно убить!

– Да, владыка.

Кадагар поднес руку ко лбу, напомнив Апаралу отца – несчастного, потерянного Крина Не Фанта.

– Но… как?

Апарал склонил голову.

– Нужно лишь дождаться, пока все падут и останется он один. И спустить на него дюжину драконов. Владыка, это не Хустов Легион, а всего лишь один меч.

Кадагар закивал, его взгляд наполнился облегчением.

– Да, брат, именно так. – Он снова посмотрел на останки дракона. – Бедный Ипарт Эрул.

– Бедный Ипарт Эрул.

Владыка Света Кадагар Фант облизнул губы.

– Такая ужасная и бессмысленная утрата.

В каждом отзвуке, долетавшем до Сандалат Друкорлат, слышался призрачный смех. На каменном подножии, почти у ее ног, сидел Вифал. Он как будто дремал; смертельная усталость сделала бдение бессмысленным. Ну и ладно. В конце концов, в каждой неудаче есть тень иронии.

Сандалат закрыла глаза и прислушалась, ожидая, пока вернутся видения. Может, это были сигналы от Матери Тьмы? Или то всего лишь обрывки жизней, что застряли среди каменных стен? Мать, я сомневаюсь, чтобы здесь сохранилось хоть одно воспоминание о тебе. Этот мрак они сотворили сами. Я узнаю каждый голос, который гулом отдается у меня в черепе.

Вот Аномандр Рейк с запачканным кровью лицом обращается к Хустову Легиону:

– Вторжение началось. Враги готовы задавить нас числом. – Он делает медленный вдох, сжимая зубы от боли. – Я буду ждать их за разрывом, чтобы не пустить к Престолу Тени. Но врата остаются открытыми.

Он окидывает взглядом шеренги закованных в латы воинов.

– Слушай меня, Хустов Легион! Вы отправитесь к вратам. Пройдете через них, отбросите врага на ту сторону и будете удерживать его там. А когда вас останется всего пять, вы пожертвуете собой, чтобы запечатать разрыв. Вы положите свое Хустово оружие и свои Хустовы доспехи, чтобы навеки закрыть Старвальд Демелейн.

Взвизги клинков, чешуйчатых нагрудников, шлемов, наручей и поножей сливаются в оглушительный безумный смех. Лица андийских воинов, напротив, сосредоточенны и спокойны. Они торжественно салютуют владыке и уходят выполнять приказ.

Хустов Легион… больше мы вас не видели.

Но элейнты приходить перестали.

Воины, скольких вы убили на той стороне? Сколько костей усеивают нездешнюю равнину? Там, у врат? Я почти вижу… почти представляю себе поле скошенных костей.

Теперь над ним носятся тени, тени с небес.

Аномандр Рейк, нет такого слова «навеки». Впрочем, ты и сам это знал. Ты лишь хотел выиграть время. Верил, что к новому вторжению мы подготовимся. И как? Хоть кому-то удалось?

У себя в мозгу я слышу шепот подозрения. Ты заставил нас снова встретиться с ней. Точнее, не нас. Меня.

Ну что, Йедан Дерриг, убил дракона?

А как насчет еще тысячи?

Вифал знал, что видит сон. В городе мекросов, где он родился, не было зданий, выстроенных из дымчатого темного кварцита и облицованных антрацитом и слюдой. По грохоту и качке он понимал, что город плывет по неведомым морям, однако за скошенной дамбой, защищающей от штормов, не было видать ни зги. Ни звезд на небе, ни пены на волнах.

В городе не было ни одной живой души. Только скрип снастей.

– Смертный. Она не станет слушать. Она заблудилась в эпохах прошлого.

Вифал огляделся, затем досадливо крякнул. Это ведь богиня Тьмы – как еще она может выглядеть, если не пологом непроглядной черноты, укрывающим все вокруг?

– А я – одинокий островной город, отданный на волю неведомым течениям… Да уж, Вифал, Маэль свидетель, даже во сне тебе недостает изобретательности.

– Отчаяние – это проклятие, Вифал из мекросов. Ты должен предупредить ее…

– Прости, что перебиваю, Мать Тьма, но она меня давно не слушает. И, честно говоря, я на это не обижаюсь. Мне нечего ей сказать. Ты сама сделала ее правительницей пустого города, так что каких чувств ты от нее ждешь?

Темнота ничего не ответила. Возможно, его слова прозвучали слишком дерзко.

Вифал наугад поплелся вперед – не зная куда, но ощущая стремление дойти.

– Я утратил веру в серьезность мира. Любого мира. Всякого мира. Ты даришь мне пустой город, а мне хочется смеяться. Дело не в том, что я не верю в призраков. Верю. А как иначе? Насколько я могу судить, мы все здесь – призраки. – Он остановился и коснулся рукой холодной, влажной поверхности дамбы. – Только это и реально. Только это и существует мгновение за мгновением, год за годом, столетие за столетием. А мы… мы лишь проходим мимо, исполненные бесполезных мыслей…

– Ты себя весьма недооцениваешь, Вифал.

– Невелика трудность, – ответил он, – когда в тебе нет вообще ничего ценного.

– Этот островной город – призрак. Его истинное воплощение покоится на дне. Он плавает только в твоих воспоминаниях, Вифал.

Он хмыкнул.

– Призрачные сны о призраках в призрачном мире. Вот что я понял, Мать Тьма, благодаря знаниям, полученным от тисте анди и этих, как их, лиосан. Вы можете взять сотню тысяч лет и раздавить в ладони. Время не несет в себе правды. Только ложь.

– Она согласна с тобой, Вифал. Она родилась заложницей сговора судеб, обреченная на участь, которую не в состоянии вообразить, не то что противиться ей. Этим, как все понимали, она символизировала каждое дитя.

– Но ты пошла дальше, – покачал головой Вифал. – Ты не дала ей повзрослеть.

– Да, мы оставили их детьми навеки.

Город мекросов завершался изломанным обрывом, как будто его разорвало пополам. Вифал шагнул через край и почувствовал, что летит в черную бездну.

Он дернулся всем телом, вскинул голову и огляделся. Тронный зал в Харканасе. На троне сидит Сандалат и, закрыв лицо руками, содрогается в рыданиях. Вполголоса выругавшись, Вифал поднялся и, раскрыв затекшие, ноющие руки, заключил ее в объятья.

– Они все гибнут, Вифал! Там, на Берегу… Они все гибнут!

Он прижал ее к себе крепче.

– Пять тысяч воинов. Из шахт, из тюрем, из сточных канав. Пять тысяч, – причитала Сандалат, уткнувшись ему в плечо. – Хустов Легион… я видела, как они строем покидают пылающий город.

Она подняла голову и исполненными мукой глазами посмотрела в лицо Вифалу.

– Их мечи завывали. Их доспехи радостно пели. Никто не стоял и не плакал. Нет. Все бежали прочь от смеха, бежали с улиц – кроме тех, кого уже убили. Эти звуки внушали ужас… Хустов Легион шел на смерть и никто не провожал его даже взглядом!

Вифал отвесил ей пощечину такой силы, что Сандалат слетела с трона на пол.

– Санд, прекрати! Эти чертоги сводят тебя с ума.

Она поднялась на колени; лицо искажено гневом, а в руке кинжал.

– Так уже лучше, – проворчал он, уворачиваясь от лезвия. – В твоей голове слишком много замученных призраков, женщина. Им кажется, будто они могут сообщить тебе нечто очень важное, но это не так. Они все до единого бесполезные недоумки и знаешь почему? Потому что они до сих пор здесь.

Он настороженно смотрел, как Сандалат встает. Облизывает кровь с губ. Убирает кинжал. Прерывисто вздыхает.

– Супруг, это от ожидания. Они все погибнут, войско лиосан вторгнется в город и войдет во дворец. Они убьют тебя, а я этого не перенесу.

– Не только меня. Тебя тоже.

– Это меня нисколько не печалит.

– Есть же и другие тисте анди. Должны быть. Они придут…

– А для чего? – Она снова села и оперлась спиной на трон. – Отомстить за меня? Чтобы все повторялось, снова и снова? А какой смысл? Нет, Вифал, на этот раз все будет иначе. – Она подняла голову, и ее глаза вспыхнули решимостью. – Зачем нужны эти стены, этот пол? Я сожгу дворец дотла, не успеют они вступить в Харканас. Клянусь.

– Сандалат, здесь же нет ничего горючего.

– Огонь можно разжечь и по-другому, – прошептала она.

Поле боя в очередной раз расчистили от трупов, обломков оружия и кусков мяса. Когда-то белый песок пропитался кровью и побурел. Капитан Умница окинула Берег взглядом, затем продолжила рассматривать рукоять своего меча. Кожаный ремешок растянулся: в последней стычке оружие дважды чуть не выскользнуло у нее из рук. Снова подняв голову, Умница увидела одного из летерийских ребятишек, которых Йедан отправлял собирать ценное оружие.

– Эй ты! Подойди сюда!

Девочка с трудом подтащила салазки и отступила в сторону, давая Умнице покопаться в груде окровавленных клинков.

– Не слышала, чтобы какой-нибудь из мечей хихикал, а? – Она подмигнула девочке. – Навряд ли, конечно, но вдруг.

– Вы капитан Умница.

– С недавних пор, ага. – Она извлекла из груды лиосанский меч, взвесила в руке и проверила баланс. Пригляделась к заточенной кромке и хмыкнула. – На вид ему лет сто, и половину срока никто за ним толком не ухаживал. – Она бросила меч обратно. – А почему здесь нет летерийского оружия?

– Лиосаны крадут его.

– Что ж, тоже стратегия: забрать у противника хорошее оружие, а ему оставить свое бесполезное барахло. Надо сообщить князю: такие поползновения следует пресекать на корню. – Умница достала свой меч из ножен. – Слушай, у тебя пальцы тоненькие, попробуй продеть кончик ремешка вот сюда… просто продень, а затяну я сама.

Девочка взялась за ремешок, но не пальцами, а зубами и ловко продела его в петлю.

– Вот молодец!

Умница покрепче затянула ремешок вокруг рукояти меча.

– Что ж, на одну-две стычки хватит. Спасибо за помощь, а теперь беги – лиосаны уже собираются на той стороне.

Девочка подобрала веревку и поволокла салазки прочь. Полозья слоновой кости легко скользили по песку.

Капитан Умница вернулась в строй.

– Итак, – объявила она зычным голосом, – у ленивой задницы Найда выходной. Он-то, наверное, думает, что кувшин вина и пять шлюх в постель – это награда, а на самом деле мне просто его жалко.

– Капитан – сводница! – выкрикнул кто-то из задних шеренг.

Умница дождалась, пока хохот утихнет.

– На офицерское жалованье хрен проживешь, так что каждый крутится, как может.

– Ясное дело, капитан!

Зазвучали рожки, и Умница повернулась к разрыву.

– Солдаты, враг на подходе! Стойте твердо, как объект вожделения девственницы! Оружие наизготовку!

Сквозь тонкую и синюшную, будто кожа, завесу света начали прорубаться расплывчатые силуэты. Затем отступили.

Что они теперь задумали? Почему…

Из разрыва вырвались три Гончие; из-под их лап взметывался пропитанный кровью песок. Одна Гончая, огромная как бык, кинулась вправо, к шеренге шайхов, другая – на левый фланг, а третья осталась прямо напротив Умницы. Их взгляды на мгновение встретились, и капитан почувствовала, как лишается сил. Гончая опустила голову и понеслась прямо на нее.

Из распахнутой пасти торчали длинные, как кинжалы, клыки. Йан Товис пригнулась и взмахнула мечом. Клинок полоснул шею чудища слева, брызнула кровь. Рядом завопил воин-шайх, но чудище сомкнуло зубы вокруг его головы, и вопль тут же прервался. Захрустели кости, Гончая дернулась назад, и воин подлетел в воздух, а потом обезглавленное тело упало на песок, заливая все вокруг кровью.

Йан Товис сделала выпад, но острие клинка просто скользнуло по груди чудища.

Оно зарычало и резко повернуло голову. От толчка Йан Товис покатилась по песку. Перевернувшись на бок, она увидела, что через разрыв шагах в пятнадцати от нее проламываются шеренги лиосан. Меч куда-то отлетел, и рука нашаривала только комки слипшегося от крови песка. Силы начали покидать Сумрак, половину тела охватила боль.

А Гончая у нее за спиной убивала шайхов.

Неужели так все и кончится?

– Пики! – взвизгнул кто-то. Неужели я?

Умница упала на песок, чтобы Гончая пролетела сверху, и, перевернувшись, вонзила меч прямо ей в брюхо.

Клинок отлетел от шкуры, словно им выстрелили из арбалета. Задней лапой чудище подхватило Умницу и отправило в полет. Она слышала, как со всех сторон звенят пики. Наполовину оглушенная, она скорчилась на земле; все вокруг заполнял утробный рык, хруст костей и предсмертные вопли летерийцев. Умница почувствовала еще один удар и отлетела куда-то в сторону.

Сжав зубы, она заставила себя подняться. Меч по-прежнему остался в руке, приклеенный потоком крови из свежей раны. Умница подобралась поближе к беснующемуся чудищу и сделала рывок.

Затупившийся, иззубренный кончик клинка угодил Гончей в угол левого глаза. Та издала почти человечий крик и отпрянула, раскидывая стоящих сзади воинов. Белая шкура была вся в багровых подтеках из бесчисленных ран от пик. Все больше солдат окружали чудище. Гончая запнулась о труп и развернулась к нападающим.

Ее левый глаз превратился в сгусток крови.

Так тебе, куча навозная!

Кто-то выскочил из строя и, замахнувшись топором, обрушил его на чудище. От удара оно упало на колени. Топорище раскололось, а лезвие отлетело в сторону. Голова Гончей сверкнула обнаженным черепом, рядом с челюстью болтался снятый кусок скальпа.

Однорукий Найд отбросил бесполезное теперь топорище и потянулся за ножом.

Гончая разинула пасть и хватанула воина зубами. Клыки пронзили кольчугу и ребра, вырывая из тела внутренности. С разверстой грудью Найд упал на колени.

Умница взвизгнула.

Вторым укусом Гончая оторвала Найду лицо: лоб, скулы, верхнюю челюсть. Подбородок безвольно опал вниз окровавленным ошейником. Глаз не было. Тело Найда повалилось вперед.

Пьяно шатаясь, Гончая попятилась. Из-за ее спины, ощетинившись клинками, неровным строем наступали лиосаны. Их лица горели жаждой крови.

– Отбросить их! – заорала Умница.

Опустив пики, подчиненные ей летерийцы шагнули навстречу врагу.

– Королева! Королева!

Воины-шайхи вдруг окружили Йан Товис. Она слышала где-то за спиной рык Гончей, звон оружия, треск ломающихся древков, крики боли, которые безумной какофонией прокатывались над схваткой. Теперь вокруг нее сплотились пара десятков солдат, готовые дать отпор лиосан.

Защищают свою королеву. Прошу вас… не нужно…

Их мало. Они погибнут ни за что. Лиосан нахлынули волной и в пару мгновений обступили Йан Товис и ее защитников.

Кто-то, наклонившись, подал ей меч.

С трудом перебарывая тошноту, Сумрак поднялась на ноги.

Йедан Дерриг кинулся наперерез Гончей, что неслась к левому флангу. Хустов меч безумно заулюлюкал, и от этого пробирающего до мурашек звука чудище на кратчайшее мгновение даже замерло, а затем бросилось на князя.

Разинув пасть, оно опустило голову, ожидая, что Йедан пригнется, но тот, наоборот, подпрыгнул как можно выше. Выбросив ноги, он перевернулся в воздухе над спиной Гончей и в полете взмахнул мечом.

Хустов меч с визгом рассек чудищу хребет, ломая позвонки.

Заметив, куда заваливается Гончая, Йедан приземлился с другого бока, перекатился и тут же вскочил, не упуская ее из виду.

Тело Гончей с гулким ударом упало на песок, а следом голова с застывшими, незрячими глазами. Летерийцы и шайхи, стоявшие рядом, смотрели на это, по-дурацки разинув рты.

Йедан махнул Коротышке:

– Капитан! Построить фланг широким клином! Давите лиосан!

Отдав приказ, он побежал на другой фланг, где видел еще двух Гончих.

Клин летерийцев под командованием Умницы схлестнулся с таким же клином лиосан, и ни одна сторона не желала уступать. Йедан никак не мог разглядеть в толчее Гончую. Ее убили?.. Нет, вот она – пытается сбежать в Светопад. Отпустить ее?

Нет.

Но чтобы догнать ее, нужно прорубиться через пару десятков лиосан.

Увидев Деррига, тисте дрогнули.

Хустов меч пронзительно захохотал.

Йедан срубил двоих и ранил третьего, а потом завяз в схватке. Со всех сторон сверкали клинки: одни метили в лицо, другие – в живот и бедра. Йедан парировал, отвечал на удары, крутился и продвигался вперед.

В разные стороны разлетались отрубленные головы и руки с оружием. Фонтанами хлестала кровь, тела валились как подкошенные. Мелькали лица, искаженные яростью, болью и ужасом. Наконец жуткая пляска резни закончилась.

Гончая была в трех шагах от Йедана, с трудом пытаясь устоять на лапах.

Она повернула к нему морду, посмотрела на него кровоточащими глазами. Разорванные губы раздвинулись в рыке. Она распахнула пасть…

Слишком медленно. Выпад, взмах – и кишки Гончей расплескались по песку коричневатой жижей.

С воем чудище осело.

Йедан вскочил ему на спину…

…и навстречу из врат выскочила четвертая Гончая.

Князь прыгнул, выставив меч перед собой.

Клинок с радостным гоготом вонзился в широкую грудь.

Гончая тряхнула головой, прибив Йедана к земле, но меча тот не отпустил. Гончая захлебнулась кровью, что жаркими потоками хлестала у нее из пасти, и обмякла.

Упершись ногой в шею чудища, Йедан выдернул меч. Отряд лиосан смыкал фланги, готовясь напасть. Что ж, придется попотеть…

И вдруг в разрыве за спиной зашевелилось нечто, от чего волосы на загривке встали дыбом. Йедана окатило волной хаотичного чародейства.

Дракон.

Вполголоса выругавшись, Йедан Дерриг развернулся и бросился внутрь Светопада.

Йан Товис потеряла половину своих воинов и чувствовала, как оставляют ее силы. Она едва могла держать в руках меч. Боги, что со мной? Я так сильно ранена? Мне больно и… что еще? Она пошатнулась и припала на одно колено. Схватка сжималась вокруг нее. Что…

За строем шайхов что-то содрогнулось. Гончая взревела от боли и ярости.

Йан Товис с трудом подняла голову.

Гнилостно-серая волна чародейства вырвалась из-за ближайшего к Светопаду фланга и с хлюпаньем и треском понеслась на лиосан, взрывая тела кровавой взвесью.

Раздались крики, кто-то подхватил Йан Товис под руки и потащил за перестраивающихся шайхов. Туда же спешила Сквиш.

– Кровь королевы! Кровь королевы! – Ведьма выглядела десятилетней девочкой со светящейся кожей. – Уведите ее! Остальные – вперед!

Раскатистый удар из-за разрыва заставил их всех упасть на колени.

Оглушенный внезапным громовым раскатом, Апарал Форж увидел, как его родич-одиночница пятится назад. Эльдат Прессен, самая юная и смелая среди них, так горевшая желанием последовать за Гончими Света, выдернула голову из разрыва, расплескивая вокруг себя кровь.

Апарал с ужасом смотрел, как из разбитого черепа вытекают мозги.

Тело Эльдат дергалось в неистовых судорогах, когти взрывали землю, хвост метался из стороны в сторону. Одним взмахом она пришибла десятки воинов.

Огромное тело с грохотом повалилось, шея извивалась, и Апарал увидел ужасную рану от меча, удар которого расколол череп и навсегда убил ясноглазую хохотушку. Апарал всхлипнул, но отвести взгляд не смог.

Эльдат. Как она играла в саду – давным-давно. Тогда мы думали только о мире. А теперь я задумываюсь, существовали ли вообще те времена? Или то была просто передышка? За те годы и десятилетия она расцвела прекрасным цветком, все это видели. Смотреть на нее было одно удовольствие.

И как же мы все желали возлечь с нею. Только она посвятила себя тому, кто не подпустит к себе ни женщину, ни мужчину. Кадагару не до того. Пускай он снова и снова разбивал сердце Эльдат, то было во благо народа. Будучи отцом всем, он не мог принадлежать никому.

Кадагар, вот ты снова вышел на стену.

Ты смотришь с высоты на ее смерть, полную мучений. Ее сознание уничтожено, но тело не сдается. О чем это тебе говорит, Кадагар Фант?

Апарал с трудом взял себя в руки.

– Освободите пространство, – дрогнувшим голосом приказал он, затем сделал глубокий вдох. – Она будет умирать медленно.

Побледневшие офицеры поспешили исполнить приказ.

Апарал повернулся к вратам. Хуст. Ты встретил ее, не успела она пересечь порог. Где же мои солдаты, что ушли на ту сторону? Нижние боги, где же Гончие?!

Йедан на ощупь пробирался сквозь ниспадающие потоки света. Смех меча постепенно утихал. Теперь ему грозила серьезная опасность: заблудиться в Светопаде. Однако другого выбора не было; оставалась последняя Гончая… Сколько еще солдат погибнут, пока он выберется из слепящего света?

Он чувствовал ужасную боль, которую испытывал разрыв, отчаянное желание исцелиться.

Йедан остановился. Шагнешь не туда – окажешься на территории лиосан, один на один с тысячным воинством. И драконами.

Сзади повеяло тяжелым потоком воздуха. Йедан рывком развернулся.

Что-то приближалось…

Из-за завесы света вырвалась Гончая.

Йедан низко пригнулся и, размахивая мечом, перерубил ей передние лапы. Чудище стало заваливаться, Йедан вывернулся и занес меч у него над головой. Хустов клинок с восторженным воплем рассек шею. Голова Гончей тяжело упала к ногам Йедана.

Он мгновение посмотрел на нее, затем убрал меч и наклонился. Чувствуя, как хрустит в спине, он оторвал чудовищную голову от земли и с разворота швырнул ее в свет – туда, откуда выскочила Гончая.

Развернувшись в обратную сторону, он направился к разрыву.

Апарал посмотрел на врата, поэтому вместе с остальными увидел, как оттуда выкатывается отрубленная голова Гончей. Со всех сторон слышались крики ужаса и отчаяния.

Он сам оцепенел от страха.

Это не может быть один воин!

Нас поджидает целый Хустов Легион – сотни проклятых душегубов, сведенных с ума своим же оружием. Их не остановить, их не одолеть.

Нам не победить.

Не мигая Апарал уставился на огромную голову и застывшие глаза, а потом обратился к умирающему дракону. Тот вцепился в гниющий труп Ипарта Эрула, но движения его с каждым разом становились все медленнее и слабее. Эльдат, прошу тебя, умри. Прошу.

– Еще чуть-чуть, – прошептал он. Еще чуть-чуть.

Волны чародейства отталкивали Гончих к разрыву, а следом, перебираясь через трупы и бьющихся в агонии солдат, шли Пулли и Сквиш. За ними плелась Умница. Ей рассекли правое плечо, и кровь все не унималась. Рука вся была покрыта алым, тягучие нити свисали с кулака. Мир вокруг стремительно терял краски.

Коротышка заводила летерийцев клином с левого фланга. А где же князь?

И что это прогремело в разрыве?

Рядом валялся труп Гончей; еще одно жуткое, огромное чудище билось в предсмертных судорогах, лежа на боку. Солдаты с пиками окружали его. Добивать будет непросто.

Как же я устала. Силы вдруг покинули Умницу, ноги у нее подкосились. Крепко меня прихватило. Клык? Коготь? Не помню и голову повернуть не могу. Но хотя бы больше не болит.

– Капитан!

Умница опустила взгляд на меч у себя в руке. Улыбнулась. Молодец. Не подвел меня. Где та девочка? Надо бы ее поблагодарить…

– Эй, кто-нибудь! Приведите ведьму! Скорее!

Кричали громко, почти над самым ухом, но звук все равно был какой-то глухой. Умница заметила, что к ней бежит Коротышка. Непросто это, ведь на пути столько тел – успеет ли?

Успеет – куда? Ах да. Сюда.

Умница попыталась лечь, почувствовала, что ей подставляют руки.

– У нее нет половины спины! Где же эти ведьмы?!

– Обессилели.

– Нам нужно…

В голове нарастал шум, Умница снова посмотрела на руку, в которой держала меч. Заставила пальцы разжаться – не получилось. Она нахмурилась, а потом расслабилась.

Я поняла. Я – солдат. Не вор. Не преступник. Солдат. А солдат никогда не выпускает меча из рук. Это видно по его глазам.

Видите ли вы это по моим глазам? Еще как.

Это правда. Наконец-то это правда. Я была солдатом.

Не дойдя до подруги всего десяти шагов, Коротышка увидела, как та умирает. Она закричала и упала на колени среди трупов. Поход по полю брани был сущим кошмаром. Летерийцы, шайхи, лиосаны… теперь – просто мертвые тела, имена, обратившиеся в пустой звук. Боль утраты пронизывала Коротышку насквозь. В смраде мяса и внутренностей можно было утонуть. Она обхватила голову руками.

Умница.

Помнишь наши аферы? Как мы лишали народ последних грошей? Мы были одни против мира и радовались каждой победе. Мы ни разу не пожалели, что обыграли богов на их же поприще. Да, конечно, они могут воровать вполне законно, ведь законы – их рук дело. Но на этом различия между нами заканчиваются.

Мы ненавидели их за алчность, но потом тоже стали алчными. Правильно, что нас поймали.

Островное житье, конечно, было унылым. До прихода малазанцев. Именно с них все и началось, да? И вот мы здесь.

Из-за них мы оказались на Берегу. А ведь могли уйти и вернуться назад – ко всему, что знаем и презираем. Однако мы остались с Сумраком и Дозорным, и нас сделали капитанами.

И мы с тобой воевали. Точнее, ты, Умница, воевала. А я до сих пор воюю. И до сих пор не понимаю, за что и с кем.

Десять шагов, и вот больше я тебя не вижу. Это расстояние пролегло между нами навсегда. Пока я живу, мне его не преодолеть… Умница, зачем же ты меня оставила?

Из разрыва в Светопаде показался Йедан Дерриг. Пронзительный смех его меча пронесся над округой. Коротышка посмотрела на него и тоже подумала, каким потерянным он выглядит. Хотя нет. Это только я потеряна. Он-то знает все, что должен знать. Знает, что ему нужно сделать. Это у него в крови.

Сержант Челлос приковылял к Йедану.

– Князь… Она жива, но без сознания. Ведьмы воспользовались ею…

– Знаю, – коротко ответил Йедан, разглядывая поле боя.

Сержант – крупный и широкоплечий, явно с примесью теблорской крови – проследил за ним взглядом и угрюмо хмыкнул.

– На этот раз нас здорово потрепали. Гончие растерзали центр и правый фланг. Одно чудище добралось до раненых, но Пулли отогнала его. Однако потери все равно велики. Найд, Эйсган, Траппл, Умница…

– Умница?! – Йедан вперил в сержанта суровый взгляд.

– Вон там. – Челлос указал обрубленным почти до костяшки пальцем. Рыдающий солдат прижимал к себе чье-то тело. Рядом, опустив голову, склонилась Коротышка.

– Займитесь необходимым, сержант. Оттащите раненых, соберите оружие.

– Слушаюсь! И… князь…

– Что такое?

– Похоже, я последний.

– Последний?

– Последний из вашего берегового патруля.

У Йедана во рту что-то хрустнуло. Он поморщился и, нагнувшись, сплюнул.

– Проклятье, зуб сломал. – Он посмотрел на Челлоса. – Будешь моим резервом.

– Простите?

– Держись подальше от схватки – ровно до того момента, пока я не призову тебя встать рядом со мной.

– Но князь…

– И будь готов явиться немедленно.

Сержант отдал честь и ушел.

– Последний… – прошептал Йедан.

Он покосился на Коротышку. Если бы все не смотрели на меня, я бы поговорил с тобой. Обнял, разделил твое горе. Ты это заслужила. Мы это заслужили. Но я не могу показывать… эту слабость.

Он вдруг замешкался. Ткнул языком в обломок зуба. Почувствовал соленый привкус крови.

– Проклятье.

Почувствовав шевеление над собой, Коротышка подняла взгляд.

– Князь…

Она попыталась встать, но Йедан силой удержал ее на земле.

Коротышка ждала, но он так ничего и не сказал, только смотрел на погибшую Умницу и солдат, собиравшихся вокруг нее. Коротышка с трудом заставила себя повернуть голову в ту сторону.

Тело Умницы поднимали так бережно, что у Коротышки чуть не оборвалось сердце.

– Заслужить подобные почести нужно постараться… – прошептал Йедан.

Апарал Форж наблюдал за шевелением в биваках на соседних холмах. Настал час, стало быть, отправить за ворота элитные части. Легионы Света. Владыка Кадагар Фант, почему ты так долго это откладывал?

Если бы мы пустили их сразу, то шайхи бы уже пали. Первый укус должен быть самым глубоким – всякий командующий это знает. Но ты не слушал. Ты желал, чтобы твой народ почувствовал кровь, чтобы твоя борьба стала их борьбой тоже.

Не вышло. Они сражаются, потому что ты не оставил им выбора. Гончары сушат руки и останавливают круги. Ткачи закрывают станки. Резчики откладывают инструменты. Строители, лампадщики, продавцы птицы и свежеватели собак, матери, шлюхи, куртизанки и наркоторговцы – все бросили свои дела, чтобы принять участие в твоей войне.

И многим уже не вернуться к привычному ремеслу.

Ты оставил в своем народе зияющую рану – как тот разрыв, что перед нами. И мы вытекаем в эту рану, словно кровь, и запекаемся на той стороне.

Одиночники уже все обратились. Они знали, что нужно делать. Апарал смотрел, как его родичи с примесью крови элейнтов встают во главе своих элитных отрядов.

Но нас ждет Хустов Легион. Убийцы Гончих и драконов, носители безумного хохота войны.

Следующий бой станет для нас последним.

Он поднял глаза на стену, но Кадагара там уже не было. А солдаты, отдыхающие рядом, упавшие духом и окровавленные, все шептались: «Он придет. Наш владыка поведет нас в бой».

Наш владыка. Наша собственная тряпичная кукла.

– Вода, ваше величество. Пейте.

Ей едва хватило сил поднести горлышко к губам. Вода оросила пересохшую глотку, словно ливень в пустыне. Сорванные связки ожили, задышалось свободнее. Отодвинув бурдюк, она стала жадно хватать ртом воздух.

– Что случилось? Где я?

– Королева, ведьмы и ваш брат убили Гончих.

Гончих.

Какой сегодня день? В мире, где не восходит солнце, как понять, какой сегодня день?

– Они теперь маленькие девочки, – произнесла спутница.

Йан Товис озадаченно моргнула. Лицо казалось ей знакомым.

– Твой брат?

Женщина отвернулась.

– Прости.

Та покачала головой.

– Я скоро увижусь с ними, моя королева. Только об этом я и мечтаю.

– Не надо так…

– Простите, ваше величество. Я оберегала их всю жизнь, но уберечь от этого не смогла. Я не справилась. Эта ноша с самого начала была слишком тяжелой.

Йан Товис вгляделась в лицо женщины, сухое и бесчувственное. Она уже смирилась.

– «Они будут ждать тебя на Берегу».

Губы женщины тронула улыбка.

– Да, так мы провожаем мертвых. Я помню.

Провожаем мертвых…

– Передай ведьмам: если они снова сотворят такое – еще хоть раз воспользуются мною, – я их обеих порешу.

– Им на вид лет по десять, ваше величество, – проговорила женщина.

– Но только на вид. На самом деле это две старухи, злобные и гнилые, которые всех ненавидят. Передай им мое предупреждение, солдат.

Женщина молча кивнула и поднялась.

Йан Товис легла на землю, почувствовала затылком грубый песок. Пустое небо. Сны в темноте. Преклонись я перед Берегом, они бы не смогли меня тронуть. Это мое наказание.

– Но если бы они не одержали меня, – прошептала Сумрак, – то Гончие убили бы не одну сотню наших воинов. И кто из нас еще злобный и всех ненавидит?

Я пойду к ней. В Харканас. Буду молить о прощении. Ни одна из нас не выдержит веса этого венца. Его нужно выбросить. На это у нас силы найдутся. Обязаны найтись.

Ах, какая я дура. Йедан не сдастся. Жертвы должны что-то значить, даже когда они бессмысленны. Похоже, всем нам суждено погибнуть. И выбора у нас нет. Ни у шайхов, ни у летерийцев, ни у Сандалат Друкорлат, Королевы Высокого дома Тьмы.

Она зачерпнула ладонью горсть белого песка – мелко-мелко перемолотых костей.

– Все здесь, – прошептала она. – Вся наша история: что было, что происходит сейчас… и что будет… Все здесь.

Йан Товис сжала ладонь в кулак, как будто хотела это все раздавить.

Глава шестнадцатая

Камень шепчет

Терпение,

Но рука берет долото.

Дитя умоляет

Не сейчас,

Но песок ссыпался вниз.

Небо кричит

Лети,

Но ты вцепляешься в землю.

Ветер поет

Ты свободен,

Но корни держат тебя.

Дева просит

Останься,

Но тебе пора уходить.

Жизнь требует

Живи,

Но ты мечтаешь о смерти.

Ты умоляешь

Не сейчас,

Но песок ссыпался вниз.

Камень шепчет

Терпение.

…

«Заклинание»

Галлан из Харканаса

– Наступит время, – нарушил молчание Сечул Лат, – когда нас совсем позабудут.

– Говори за себя, – прорычал Эстранн.

– «И они станут пить кровь». Помнишь? Это из Книги Старших. Такими нас и запомнят: тиранами и кровопийцами. Если мы не спасем своих последователей, то кто? Кто спасет несчастных смертных?

Кильмандарос, чьи ножищи громыхали по земле будто по огромному военному барабану, сказала:

– Никто. Их нельзя спасти.

– Тогда на что мы им?

Эстранн презрительно сплюнул.

– Чтобы было кого винить, Сеч, за то, как они губят себя и друг друга. И хватит об этом, уже много раз обсуждали.

Сечул Лат оглянулся.

– Как думаете, мы достаточно далеко?

У Кильмандарос от усталости слипались веки, оглядываться она не стала.

– Нет.

– Путь… – начал Странник.

Богиня презрительно фыркнула, перебивая его.

– Рана коснется всех путей, младших и старших. Наша единственная надежда – отдалиться от нее, насколько это возможно.

Странник пожал плечами.

– Ну и что? К’рул мне никогда не нравился.

– Да, поначалу будет всего лишь рана, – сказала Кильмандарос. – Но если ее не убить вовремя, то К’рул в самом деле умрет, а с ним погибнут и мир, и колдовство, и все остальное.

Сечул Лат, усмехнувшись, посмотрел на Эстранна.

– Монета раскручена и продолжает крутиться.

– Она уже не наша забота, – ответил тот, поглаживая пальцем зияющую глазницу. – Пусть с ней сестрица разбирается. Или еще кто.

– Стало быть, наша судьба зависит от того, будет ли кто-то расчищать бардак, который мы устроили. Осмелюсь заметить, наши дети не оценят этого бремени.

– Не важно, оценят или не оценят. Они просто не доживут, – сказал Эстранн.

Теперь я отчетливо вижу нашу проблему, друзья. Нам не нужно будущее, нам нужно прошлое – под иным именем, но все же прошлое. Вымышленное царство ностальгии, где неровности сглажены временем. Рай… для кровопийц.

– Драконус хочет мне навредить, – произнесла Кильмандарос. – Он ждет меня.

– Не дури! – выпалил Эстранн. – Он на пару с Т’иам будет убивать отатаралового дракона. Он, может, и объявил вечную войну хаосу, но его гибели все же не допустит. К тому же битва с тобой – большой риск. Ты можешь убить его. Сколько он провел в заточении внутри меча? Думаешь, он осмелится так скоро снова поставить свою свободу на кон? Да, Кильмандарос, возможно, у него с тобой старые счеты, но есть угрозы и более насущные.

– Если только он не разгадает нашу истинную цель.

Сечул Лат оглянулся на мать.

– Уже разгадал, уверяю тебя. Но, думаю, Эстранн рассуждает правильно. Драконус в состоянии оценить угрозу от освобожденного отатаралового дракона, и эта угроза станет для него точкой притяжения. Надеюсь, смертельного.

– Многие пытались ее убить, – поддержал Эстранн, – и никому не удалось. Даже ее пленение потребовало изощренной уловки, которую Рейк продумывал столетиями.

– Он был не один, – прогремела Кильмандарос.

– Но хватило тебя, чтобы разбить клетку, – кивнул Эстранн. – К тому же Аномандр Рейк мертв, и едва ли найдется кто-то столь же безумно одержимый…

Пока он говорил, Кильмандарос подошла поближе. Сечул Лат краем глаза уловил какое-то быстрое движение, затем услышал треск ломающихся ребер. Уклониться от удара было невозможно – Эстранна подбросило, потом он упал на землю, перекатился и весь сжался, прижимая руки и колени к груди.

Кильмандарос нависла над ним.

– Не смей говорить о нем гадости, – угрожающе произнесла она. – Да, мы не всегда ладили и часто ссорились. Но Сын Тьмы был воплощением чести и совести. Не смей при мне порочить его имя. Он мертв, и твои наветы похожи на карканье перепуганной вороны. Тебе никогда не сравниться с ним, Эстранн, и даже после смерти он превосходит любое из множества твоих обличий. Думаешь, я не слышу у тебя в голосе презрения и зависти? Они мне противны.

Сечул Лат почувствовал дуновение силы со стороны Эстранна – Старший бог исцелялся. Затем он неторопливо поднялся и, не глядя ни на кого, продолжил идти.

Мгновение помедлив, Сечул пошел следом, а за ним и Кильмандарос.

– Рейк как-то сказал мне, – произнесла она негромко, но оба спутника ее услышали, – что Драконус – муж, исполненный чести. Был таким до своего предательства. До дня, когда в нем возобладал гнев. И я Рейку верю.

Сечул, обернувшись, пристально посмотрел на мать.

– Ты считаешь, что он оставит Т’иам разбираться с отатараловым драконом, а сам отправится искать тебя – но не для того, чтобы свести старые счеты, а чтобы наказать за содеянное? За то, что ты выпустила ее.

– Наказать? – Кильмандарос обнажила бивни. – Нет, сын мой, он будет меня убивать. И я этого страшусь.

От такого признания внутри у Сечула все похолодело. Мама?!

– Не стоило нам этого делать… – прошептал он.

– Вечное причитание, – пробормотала она в ответ.

– Ну что, идем? – спросил Странник.

Кильмандарос посмотрела назад.

– Идем.

Дракон дважды сделал над ним круг, а затем приземлился на поляну в двухстах шагах. Тулас Остриженный подошел ближе, заметил настороженный взгляд. Чешуя напоминала льдинки – частью мутные, частью полупрозрачные, слепящие солнечными бликами. Глаза красные как кровь. Когда между ним и Туласом осталось меньше полусотни шагов, дракон обратился.

Тулас продолжил идти, но в десяти шагах остановился.

– Это что, Хустов клинок, Силкас Руин? – настороженно спросил он. – На тебя не похоже.

Меч постанывал, ощущая поблизости кровь элейнта. Помимо той, что течет внутри хозяина оружия.

Лицо Силкаса не выражало ничего.

– Видимо, ты не участвовал в их сделке. Ведь сделка же была? Между моим братом и Повелителем убитых? Не могло не быть.

– Подозреваю, ты прав.

– Твоей темницей, Князь, был мир Худа или Драгнипур?

Тулас расправил плечи и вскинул голову.

– Изволь обращаться ко мне как подобает.

– Я не вижу твоего престола, Тулас Остриженный. Титул «князь», по-моему, звучит вполне уважительно. Или тебе приятнее называться претендентом?

– Если бы я не был прикован – боюсь, навечно – к состоянию без посмертия, то, наверное, обиделся бы на тебя, Силкас Руин.

– Если хочешь, давай скрестим клинки, ты, заляпанное семенем порождение тьмы.

Тулас обдумал предложение.

– Твое возвращение в этот мир, Силкас, убедило меня в том, что и азаты умеют испражняться.

Силкас Руин подошел ближе.

– Тулас, ты помнишь ночь разврата?

– Да.

– Сейчас ты настолько дерьмово выглядишь, что ни одна шлюха не возлегла бы с тобой даже за всю королевскую казну.

– А перед тем как возлечь с тобой, помнится, они завязывали себе глаза. Что-то они там вопили?.. Ах да. «Он похож на крысу-альбиноса!» Или что-то в этом роде.

Они встали друг против друга.

– Тулас, способно ли еще твое лицо – то, что от него осталось, – на улыбку?

– Может быть, старый друг.

Они обнялись крепко, отчаянно, и в этом объятии было все: и воспоминания, которые казались давно забытыми, и дружба, которая казалась давно погибшей.

– Против этого даже сам Худ бессилен, – прошептал Силкас. – Мой друг.

Не сразу они расцепились.

– Не надо плакать обо мне, – произнес Тулас Остриженный.

– Нежданная радость, – отмахнулся Силкас. – Омраченная… войной.

– Войной, в которой мы изо всех сил старались перебить друг друга? Да, мрачное было времечко. Каждый из нас угодил в водоворот, из которого мы уже не выбрались.

– В день раскола Эмурланна раскололось и мое сердце. Из-за тебя, Тулас. Из-за всего… что мы потеряли.

– Представляешь, я даже не помню, как умер. Я вполне мог погибнуть тогда и от твоей руки.

Силкас Руин замотал головой.

– Нет, не мог. Во время раскола ты пропал, и я не знал, что с тобой случилось. Я… Я искал тебя. Не сдавался.

– На твоем месте я бы поступил так же.

– А затем Скара…

– Проклятие элейнтов.

Силкас кивнул.

– Слишком легко овладевает.

– Но не тобой. И не мной.

– Приятно от тебя такое слышать. Старвальд Демелейн…

– Знаю. Буря будет взывать настойчиво.

– Вместе мы сможем ей противостоять.

– Улыбка внутри меня становится шире. Наконец-то исполнится моя сокровенная мечта. Мы будем сражаться плечом к плечу, Силкас Руин.

– И кто первый падет…

– Второй станет его охранять.

– Тулас…

– Да?

– Он видел мое горе и тоже стал искать.

Тулас Остриженный отвел взгляд и промолчал.

– Аномандр…

– Нет, друг. Не надо. Я… Я еще не готов вспоминать о нем. Прости.

Силкас Руин тяжело вздохнул, прикрыл ладонью лицо и кивнул.

– Как скажешь. – Он резко рассмеялся. – Все это уже не важно. Он мертв.

– Я знаю, – сказал Тулас и положил руку Силкасу на плечо. – Но это-то и важно, как никогда. Пусть мы не будем говорить о твоей утрате – какое-то время, – не думай, что я не разделяю твоего горя. Просто пойми и меня тоже.

– Ладно.

Тулас вгляделся в лицо тисте анди.

– Проклятие элейнтов.

Друг скривился. Оба замолчали. Хустов меч на поясе Силкаса что-то бубнил у себя в ножнах.

– Ах да, еще кое-что, – поднял глаза Силкас. – Дитя Менандор…

– Враг?

– Он родился по эту сторону Старвальд Демелейна.

– Значит, возможный союзник. Три… хорошее число. Владеет ли это дитя своей силой? Умеет ли сдерживать гнев?

– Если бы мог, то был бы сейчас здесь с нами.

– Понятно. Каков же тогда его удел?

– Я еще не решил.

Они пошли на север. Во все стороны простиралась тундра. Небольшие птички метались между зарослями кустарника, а над тропой облачками кружил гнус. На горизонте сверкала белая полоса – граница ледяной равнины.

– Я чувствую, что за всем этим стоит Старший бог, – произнес наконец Тулас Остриженный.

– Ты прав.

– И что ему нужно?

– А что им всегда нужно? Вернуть себе власть.

– За время своей не смерти, Силкас, я постиг смысл старой истины: назад дороги нет.

– Они это знают, но все же попытаются. И, попытавшись, уничтожат этот мир и бессчетное множество других. Возможно, даже убьют самого К’рула.

– Ставки высоки.

Силкас кивнул.

– Выше некуда.

– Значит, Сечул Лат?

– Да. И Эстранн.

– Сечул Лат кидает кости, а Эстранн делает расклад… Игра будет нечестной, мой друг.

– Как они любят.

– И ты все равно готов сыграть?

Силкас на какое-то время задумался, потом вздохнул.

– Они считают себя гениальными шулерами, только, мне кажется, они еще не играли за одним столом со смертными. О, когда речь идет о шулерстве, по сравнению с людьми Старшие боги – просто дети. Уж это-то с момента своего возвращения я хорошо усвоил.

– Думаешь, расклад очень быстро изменится?

Силкас повернул к нему лицо и ухмыльнулся.

– Думаю, что… да. Вот увидишь, Тулас. Вот увидишь.

Из ножен донесся сдавленный звук. То ли смех, то ли, как показалось Туласу, задыхающийся кашель.

– Друг, откуда у тебя этот клинок?

– Подарили.

– Кто? Какому безумцу пришло это в голову?

– Тени.

Тулас понял, что не знает, как ответить. Потерял дар речи, – говорили в таких случаях гадатели по огню. Он замычал, отчаянно подбирая слова, чтобы предупредить друга. Хоть как-нибудь.

Силкас покосился на него.

– Не Идущий по Граням, Тулас.

Идущий… Нет, невозможно… Он не мог… О Бездна, ты полна чудес!

– Я… прощаю его, – наконец выдавил из себя Тулас, и голос его надорвался.

Силкас подозрительно сощурился.

– Кого?

– Твоего брата, – почти прошептал Тулас. – Я прощаю его… прощаю за все. И моя злость оказалась такой… ошибочной. Нижние боги, Силкас! Он не врал! Но… но как? Как ему это удалось?!

Силкас по-прежнему щурился.

– Не понимаю тебя, Тулас. Как ему удалось – что?

Тулас удивленно воззрился на Силкаса Руина, затем опустил голову. Значит, он так ничего и не сказал. Даже любимому брату. Он сдержал обещание. Надежно сохранил тайну и не выдал ее ни единым словом, ни единым намеком, иначе бы все о ней знали. Все бы знали!

– Тулас?

– Я прощаю его, Силкас.

– Это… так приятно. Я… Я польщен, друг. Понимаешь, я всегда знал, что все было не таким, каким казалось…

– Нет, вовсе не таким.

– Тогда, может, объяснишь?

– Нет.

– Тулас?

Они остановились. Солнце наполовину зашло за горизонт и окрасило ледяную полоску в густо-багровые тона. Вокруг обеспокоенно гудела мошкара.

Тулас вздохнул.

– Если я расскажу тебе, друг, то выдам его главную тайну. Я прощаю его, но, боюсь, он бы меня нипочем не простил. За мои слова, мой гнев, мою глупость. И если я выдам его последнюю тайну, у меня не будет надежды на спасение. Прошу, пойми.

Силкас Руин натянуто улыбнулся.

– У моего брата была тайна, которой он не поделился даже со мной?

– Ни с кем.

– Ни с кем, кроме тебя.

– А мне он поклялся никогда и ничего не говорить.

Тисте анди нахмурил брови.

– Тайна была настолько опасной?

– Да.

Силкас вздохнул почти обреченно.

– Друг мой… Тебе не приходило в голову, что если тайна настолько страшна, как ты говоришь, то брат пресек бы ее открытие любой ценой?

– Да, приходило.

– Вплоть до твоей гибели.

Тулас кивнул.

– Да. Кажется, ты только что угадал, как я умер. Меня убил твой брат.

И помогал тебе в поисках, чтобы скрыть это.

– Но…

– Я все равно прощаю его, Силкас. В конце концов, я ясно дал понять, что ненадежен. Знаю, тебе трудно поверить, что он скрыл бы от тебя такое…

Силкас хохотнул.

– Рассветное пламя, Тулас, ты потерял форму. Я же иронизировал. Брат что-то от меня скрывал? Вот откровение! Аномандр преподал мне немало уроков о гордыне, и кое-что я в итоге усвоил.

– Мир велик, однако…

– …истину в нем редко встретишь. Именно так.

– Большие желания, но малые возможности, – добавил Тулас, – как шептались о тебе шлюхи.

– Скажи мне, князь блевотных элейнтов, хочешь познакомиться с моим Хустовым клинком?

– Прибереги эту реплику для следующей шлюхи.

– Вот и приберегу!

– Князь Силкас, смеющийся петух. Нескоро мы найдем такую, что…

– А вот тут, друг, ты ошибаешься. Мы собираемся встретиться со шлюхой всех шлюх.

Тулас раскрыл губы в улыбке. Высохшая кожа затрещала.

– Т’иам. Ох не понравится ей такой титул, совсем не понравится.

– Ради матери, Тулас. Это ирония!

– А… – Тулас кивнул, но не сразу. – Понятно. Да, если она шлюха, то все одиночники вроде нас…

– Все мы шлюшье отродье!

– Тебе это кажется смешным?

– Вполне. Кроме того, лучше фразы для приветствия в голову не приходит.

– Думаешь, один Хустов клинок чего-то сто́ит? Слишком самонадеянно, Силкас. На бой с ней вышел целый легион, и никто не вернулся.

– Да, Тулас, они погибли, но все же преуспели.

– Дар от Тени, говоришь?

– Да, но не от Идущего по Граням.

– А от кого же?

– От нового бога с помпезным титулом. Престол Тени.

Престол Тени. Не так помпезно, как тебе кажется.

– Не стоит его недооценивать, друг.

– Предостерегаешь меня? Ты с ним даже не встречался.

– И тем не менее.

– А причину не объяснишь?

Тулас указал на ножны с мечом.

– Вот.

– Призна́юсь, друг, мне немного не по себе.

– Хорошо.

– Показать гравировку с драконьим орнаментом?

Кошмар…

Отец?

Комната была мутной и выцветшей, будто старая картина. Человек в кресле зашевелился и открыл глаза. Прищурился.

– Ты мне снишься, Руд?.. Хорошо выглядишь, я рад.

Где ты?

Удинаас скривился.

– Она упрямая, совсем как я. Хотя не совсем.

Ты дома у Сэрен Педак. Значит… Силкас рассудил верно. Ты пошел к ней. За помощью.

– Отчаяние, Руд, – вот что, похоже, движет мной в последнее время. Как ты? Все в порядке?

Моя сила растет, отец. Кровь элейнтов пробуждается. Это меня пугает. Но я смог тебя разыскать. Ты не спишь. Я в безопасности.

Удинаас потер виски, и Риадд с болью осознал, насколько отец стар.

– Имассы прячутся к северу от города, – сказал Удинаас, кивнув. – В брошенном теблорами лесу. Опасно, но другого выхода нет. Я успокаиваю себя тем, что этот древний народ, от которого мы все произошли, по-прежнему успешно скрывается среди людей. Если возможно это, то возможны и другие удивительные вещи, а значит, мир не настолько опустел, как нам кажется.

Отец, Килава отправила вас прочь, потому что она не станет препятствовать прорыву врат.

Удинаас отвел взгляд.

– Что ж, о чем-то подобном я догадывался.

Она опустила руки…

– Руд, похоже, она всегда этого хотела. Более того, я сомневаюсь, что смертельную рану Кубышке нанесли из Старвальд Демелейна. Азат был юн, но силен. А по поводу Финнэста Скабандари… помнишь, как мы были уверены? И как потом что-то вдруг изменилось…

Риадд задумался и ощутил прилив гнева.

Нельзя было так…

– Она отправила имассов обратно в мир живых…

Но они и так были в мире живых!

– Нет, то был сон, обреченный на бесконечное повторение. С точки зрения природы это мерзость. Послушай, Руд, – Удинаас подался вперед, – Онрак все еще любит ее. Не будь опрометчив, оставь ее в покое.

А если вы все погибнете? Если имассов найдут, выследят и убьют?

– Верь Сэрен Педак. Она отыщет для нас подходящее место. И, Руд… держись подальше от драконов. Когда они придут, ни в коем случае не приближайся к ним.

Силкас предупреждал меня о том же.

– Он сейчас с тобой?

Нет.

Удинаас кивнул.

– Ты знаешь, я весьма осторожно распоряжаюсь своим доверием, но признаю́: слово он сдержал… И все же я рад, что он ушел.

Отец, Сэрен Педак должна беречь свое дитя – оно в большой опасности. Предложи ей защиту имассов.

Удинаас вскинул брови.

– Хм, а это может сработать! Молодец, отлично придумал.

Не я, отец. Это идея Силкаса.

– Ты начинаешь растворяться, Руд…

Устаю.

– Береги себя. Я лю…

И отец пропал. Риадд дождался, пока в глазах прояснится, и посмотрел на мрачные стены пещеры.

– Убежище… – прошептал он.

Это все, что нам нужно. Все, о чем бы мы попросили, будь у нас голос. Чтобы нас оставили в покое.

– Она хочет нас убить, – сказала Стави, и глаза ее были не по-детски мудрыми. – Меня и Стори. Ей нужен только Абси.

Сумерки окутывали их все плотнее. Торант нашел давнюю, засохшую лепешку бхедеринового навоза и развел костер. В тусклом свете кусочек хрусталя, которым игрался Абси, переливался необычными оттенками.

– Нет, она вас не убьет, – успокоил Торант близняшек. – Вы нужны ей, чтобы надавить на вашего отца.

– Для этого ей достаточно Абси, – сказала Стори. – Сначала она убьет одну из нас, чтобы привлечь его внимание, а затем другую – и тогда останется только сын. Отец уступит и склонится перед ней.

– Вы с сестрицей слишком много думаете. Пока еще ничего не случилось, и не скоро случится.

– Ты не прав, Торант, – возразила Стави. – Все гораздо ближе, чем ты думаешь.

На это ему возразить было нечего. Даже врать нормально не умею. Он подбросил в огонь еще навоза.

– Обнимите друг друга покрепче. Абси, иди к сестрам. Ночь будет холодной.

– Она ведет нас на север.

– Да, Стави.

– Зачем?

– Не знаю. Мы просто не смогли пересечь ту пустыню. – Торант огляделся. – Вполне возможно, мы в какой-то из Обителей. Созвездия мне не знакомы, даже нефритовых росчерков не видать.

– Это Путь, мы уже поняли, – не выдержала Стори. – Но она почему-то ведет нас на север.

– Все, засыпайте.

Когда дети, обнявшись, легли, Торант накинул на них единственную шкуру, а сам поднялся, чтобы размять ноги и спину. Посмотрел на ведьму, что сидела, ссутулившись, в пятнадцати шагах, и вспомнил труп, на который как-то наткнулся, – труп старухи, что вышла зимой за околицу деревни, чтобы умереть в одиночестве. Старики еще поступали так иногда, хотя по большей части обряд забылся.

Тающий под весенним солнцем снег обнажил иссохшие останки, скорчившиеся в овраге. Не самая плохая смерть, пожалуй. Сидишь один и ждешь, пока холод не выморозит все чувства, а в конце засыпаешь, испуская последний теплый вздох. Торант отчетливо вспомнил ту старуху: ветер изодрал плоть, кристаллы льда прорезали кожу изнутри, глаза, губы и уши склевало воронье. А то, что осталось…

Олар Этил подняла голову и посмотрела на Торанта.

Он отвернулся.

– Не уходи далеко, – сказала она ему вдогонку. – Внутри этого Пути легко заблудиться. И искать тебя я не стану.

Видимо, потому, что мы уже почти на месте?

– Захочешь сбежать, щенок, не думай, будто я приму тебя обратно.

Торант решил немного пройтись и сразу же вернуться. Не бросай нас, умоляли они. Не брошу. Обещаю. Сделав десять шагов, он обернулся.

– Нижние боги!

Стоянка исчезла – куда ни глянь, в темноту простиралась сплошная тундра.

Внимание Торанта привлек огонек. Костер! А, я просто не туда посмотрел. Он побежал к свету, но на полпути замедлил шаг и остановился. Почему так далеко? Я же отошел всего чуть-чуть!

Однако рядом со слабым огоньком кто-то сидел. Дрожа от холода, Торант подошел ближе. Олар Этил, это ты? Нет…

Если только ты всю дорогу не прятала где-то красный камзол.

Человечек, порывшись в необъятном рукаве, извлек оттуда серебряные винные чашки, большой графин, засахаренные фрукты и разнообразную выпечку.

Я сплю и вижу сон. Я просто уснул рядом с детьми, и мои стоны слышит только карга.

Человечек поднял голову. Лицо у него было круглое и гладкое от многих лет безмятежной жизни. Городской жизни. Он махнул пухлой рукой.

– Скорее же, показывает тебе Крупп. Ну? Времени мало. Подходи. Садись. Пока в несчастный город Круппа не пришло тоскливое утро и он не проснулся. Ты – хранитель моих дочерей?

– Что? Я…

– Если бы Крупп мог, он был бы рядом. Пф-ф! Вечная отговорка, глупая и жалкая. Впрочем, Крупп знаменит своим ретивым семенем – был случай, когда оно проплыло целую лигу против течения и оплодотворило миленькую баронскую дочку аккурат за три месяца до ее скандального брака. Точнее, скандальным он оказался через шесть месяцев. О, как же был опорочен и обесчещен муж! И поделом, судья Крупп считает наказание вполне заслуженным. Будь он смелее и напористее, как ей хотелось, Круппово семя застало бы наглухо запертую дверь, а не настежь открытые ворота.

– Твоих дочерей… духи правые, теперь я вижу сходство. Глаза, жесты… Но Хетан…

– Ах, сладостная Хетан. Воспоминания подобны рагу из страсти и тревоги! Но сейчас не об этом. Печальна доля матери, страшна доля ее детей, и наш долг – это исправить. Отчего же ты не ешь? Отчего же ты не пьешь? Перед тобой лучшие яства со стола Барука!

Торант развел руками.

– Все… пропало.

– Ай-яй-яй! Вечное проклятие непродуманности. Стало быть, в следующий раз, мой нецивилизованный друг. Однако отведенное нам время коротко, а Крупп еще короче. – Он взмахнул рукой. – Скажи мне, что ты видишь?

Торант пригляделся.

– Лук. Колчан. Стрелы.

– Рхиви… По сей день каждый год они осыпают меня бесполезными дарами. Повод к тому загадочен, но, несомненно, заслужен. Я всегда раздаю то, что получил, в знак своей безграничной щедрости. Уверен, это оружие гораздо лучше того, что у тебя есть сейчас, не так ли?

– Мой лук сломан, и мне нечем его починить. Стрелы рассохлись и искривились. Я хотел выправить их, но позабыл. Оперенье…

– Можешь не продолжать, добрый сударь. По твоему перечислению Крупп может однозначно заключить: да, подношения рхиви воистину лучше того, что у тебя есть.

– Я так и сказал.

– Правда? Превосходно. Так бери же и уходи. Быстрее. И пусть никто не посмеет назвать Круппа безответственным отцом, как бы там на суде ни утверждала баронская дочка. И если бы Крупп не раскрыл скандальную тайну, что теперь она спит со своим адвокатом, то быть Круппу куда более тощим, чем ты сейчас видишь перед собой в красном камзоле и…

– Погоди! Я заблудился! Она сказала…

– Оглянись, о хитроумный юноша!

Забрав новое оружие, Торант медленно развернулся и увидел в двадцати шагах догорающий костер, прижавшихся друг к другу под шкурой детей и сгорбленную фигуру Олар Этил. Он хотел было поблагодарить коротышку, но тот исчез, а вместе с ним и его скромный очаг.

Торант рассмотрел оружие поближе. Это не сон. Оно настоящее и отменно сделанное. Он попробовал натяжение тетивы. Духи! Да эти рхиви, должно быть, великаны!

При его возвращении Олар Этил едва шевельнулась.

– Передумал, стало быть?

– Да, – ответил Торант и положил рядом с собой лук и колчан.

– Вот и правильно, щенок. Пути опасны для столь недалеких, как ты. Если хочешь исполнить свою клятву, тебе следует держаться поближе ко мне.

Торант подбросил в костер последний кусок навоза; искры взмыли в ночное небо.

– Как скажешь, заклинательница костей.

Олар Этил снова опустила голову. Торант посмотрел на нее. Когда сон будет на последнем издыхании, карга, я разбужу тебя.

Спящий Абси заворочался и тихо пропел:

– Кра-ла-ла-ла. Ик!

Глаза у ребенка были закрыты, а на лице застыла довольная улыбка. Малыш облизнул губы.

Спас их ради него, а, Крупп? Молодчина.

Онос Т’лэнн медленно развернулся. Перед ним стояла тысяча т’лан имассов, подсвеченных нефритовым сиянием. Так много? И еще сотни пылевых вихрей. Чужаки. Вызванные раскрытием Телланна. Это ли то, что я хочу? Это ли то, что мне нужно? Он пошатнулся под тяжестью безжалостного внимания. Мечты, потребности – все это не важно. Важна лишь воля. Одной ею можно разрушить мир. И отстроить потом заново. Ощутив прилив сил от этой мысли, Онос медленно расправил плечи.

Когда я сделаю свое дело, прах станет прахом. Ничего больше. Никого живого с тайнами. Или исполненного ужасом и горем. Просто прах.

– Вы понимаете меня?

– Да, Первый меч.

– Я освобожу вас.

– Еще рано, Первый меч.

– Я пойду один.

– Так тому и быть.

Воинство рассыпалось клубами пыли, остались только двое, что стояли в дальних рядах легиона.

Онос присмотрелся к ним, затем жестом велел подойти.

– Первый меч, – заговорила женщина, – я когда-то ступала по этой земле… и вместе с тем не ступала.

– Тебя зовут Ристаль Эв.

– Да.

– Твои слова не имеют смысла.

Она пожала плечами и указала на север.

– Там. Что-то… нехорошее.

– Олар Этил…

– Нет, Первый меч. Ближе.

– Тебе любопытно, Ристаль Эв?

– Внутри нее затерянные воспоминания, Первый меч, – подал голос Улаг Тогтил, стоящий рядом. – Возможно, они пришли от других имассов, которые жили здесь раньше. Возможно, это ее собственные. То, что находится на севере, будто разбередило старую рану. Ее нельзя увидеть. Но можно почувствовать.

– То, что ты ищешь, под угрозой, – сказала Ристаль Эв. – Это меня пугает. Но уверенности нет.

Онос Т’лэнн вгляделся в их лица.

– Вы двое хорошо противитесь моей воле. Я вижу, как вы черпаете силу друг в друге. Это… необычно.

– Это любовь, Первый меч, – сказал Улаг.

Онос молчал, силясь осознать эти слова.

– И мы нашли ее не внутри себя, – сказала Ристаль Эв. – Мы обнаружили ее…

– Будто камень в потоке, – произнес Улаг. – Яркий, прекрасный…

– В потоке твоих мыслей, Первый меч.

– Когда горы грохочут и лед на высоких перевалах наконец рассыпается под весенним теплом… – Улаг поднял и уронил иссохшую руку. – Поток становится водопадом и смывает все на своем пути. Река безжалостная. И однако в ней… сверкает камень.

– Это невозможно, – возразил Онос Т’лэнн. – Внутри меня нет ничего подобного. Огонь Телланна выжег мою душу дотла. Вы заблуждаетесь. И сбиваете с толку друг друга.

Ристаль Эв пожала плечами.

– Иллюзия умиротворения – разве это не дар любви, Первый меч?

Онос посмотрел на женщину.

– Хорошо, идите. Отыщите эту угрозу. Узнайте, что она из себя представляет, и возвращайтесь.

– Больше ты ничего от нас не требуешь, Первый меч? – спросил Улаг.

– Ристаль Эв, эта угроза нас преследует?

– Нет, Первый меч. Думаю, нет. Она просто… есть.

– Отыщи это свое воспоминание, Ристаль Эв. Если оно действительно мне угрожает, я его уничтожу.

И двое т’лан имассов отправились на север. Онос Т’лэнн проводил их взглядом. Он плотно окружил себя силой Телланна, чтобы защититься от нападений Олар Этил. Однако непроницаемая стена таила в себе свою опасность. Он не мог видеть, что лежит за ее пределами.

Угроза тому, что я ищу, – судьбе, которую я хочу для всех нас. Против меня только Олар Этил. Не могу придумать никого иного. В конце концов, я не бегу от уничтожения, а, напротив, стремлюсь ему навстречу. Чтобы столкнуться с ним там, где я захочу. Кто пытается мне помешать?

Ристаль Эв, воспоминания бессильны – разве не этому нас научил Ритуал? Найди то, что тебя тревожит, и возвращайся.

Улаг Тогтил, твои цветистые речи… Я бы хотел узнать больше о сверкающем камне и чудесной невозможности.

Онос продолжил идти. Теперь он шел один по истерзанной равнине, острием меча высекая из камней искры. За ним поднималась волна из праха. Живого с тайнами. Исполненного ужаса и горя. Поднималась все выше и выше.

Ристаль Эв оглянулась на Первого меча, который одиноко шагал на восток, вздымая клубы пыли.

– Он ведь не знает?

– Он слишком замкнулся в себе, – произнес Улаг Тогтил.

– Посмотри на тучу. В начале нас было всего несколько сотен. Мы отправили с ним тысячу, как он просил. Но он пробудил Телланн. Он бросил клич.

– И сколько теперь, Ристаль Эв?

– Пять тысяч? Десять?

– Эта стена протянулась далеко.

– Да, – прошептала она.

Постояв еще мгновение, они отвернулись и пошли на север.

Туман рассеялся, и Остряк понял, что идет по хрустящему снегу. В тысяче шагов слева из сугроба вокруг остова корабля, торчали две расщепленные мачты. Прямо впереди виднелись скалы, разделенные узкими проходами.

У подножия были рассыпаны каркасы хижин, укрывшихся здесь от ветра. В воздухе ощущался тяжелый след необузданной магии.

Сердце в груди загрохотало в ответ, и души воинов внутри Остряка начали пробуждаться. Он подошел ближе.

Послышалось прерывистое фырканье. Остряк замер и напрягся, завидев двух широкоплечих кошек. Шкура у них была в черно-серую полоску, как тени на камне. Верхние клыки опускались ниже челюстей. Звери смотрели на Остряка, прижав крохотные уши к широкому черепу, и не двигались.

Остряк, широко разинув рот, зевнул. Прямо за хижинами в результате обвала образовалась пещера – оттуда кошки и вышли, – из которой тянуло неприятными запахами. Сосредоточившись на входе, Остряк медленно направился к пещере.

Две саблезубые кошки плавно шли ему навстречу.

Не одиночники. Не д’иверс. Настоящие звери. Охотники. На вид… голодные. Остряк замер у входа в пещеру, глядя на кошек. Неужели не боитесь? Что вам от меня нужно?

Подойдя ближе и оказавшись между двумя каркасами, кошки замерли. Та, что слева, присела, а затем упала в снег и перекатилась на спину.

Остряк позволил себе расслабиться. Соскучились по компании. Он снова повернулся к пещере и шагнул в темноту. Вместо обжигающего холода его обдало влажным и приторным жаром.

Она здесь. И ждет меня.

О, долгожданное мгновение! Трейк, я не просил об этом. Не просил о тебе. И когда ты избрал меня, я раз за разом повторял, что это ошибка. Скалла, если бы ты меня сейчас видела, ты бы поняла. Поняла, в чем причина… всего этого.

Я почти вижу твой короткий кивок, мол, все в порядке. Я не вернусь, но все в порядке. Мы оба знаем, что есть места, откуда не возвращаются. Никто и никогда.

В голову пришла мысль обратиться, но Остряк отринул ее. Она встретит его как пожелает, но он Смертный меч Трейка – по крайней мере, сегодня. Далекий, тихий голос внутри умолял развернуться и бежать, но Остряк не слушал.

Расселина сужалась, извивалась, а за очередным поворотом перед ним возникла просторная куполообразная пещера.

Она стояла лицом к нему – приземистая, мускулистая, в пантерьей шкуре на голое тело. Глубоко посаженные глаза поблескивают золотом, лицо обрамлено густыми и длинными черными волосами. Широкие, полные губы неприветливо поджаты.

На потрескавшемся валуне за ней стояли развалины домика. Стены просели внутрь, а из-под здания, расколов фундамент, проросло древнее дерево, давно уже высохшее. От развалин веяло печалью, жалившей чувства Остряка.

Над домиком, прямо под сводом пещеры, клубился подсвеченный красным пар, словно свод пещеры раскалился настолько, что камень стал плавиться. Глядя на это марево, Остряк чувствовал, как будто вот-вот упадет вверх – и его затянет в невообразимо огромное пространство. Огромное, да, но отнюдь не пустое.

В голове у него зазвучал уже знакомый голос, глубокий и тягучий.

«Смертный меч, Старвальд Демелейн подчинил это место. Он преобразует сам камень. Других врат не осталось. Что до тебя… Ты здесь, потому что твой бог запаниковал? Тебя тут быть не должно. Передай ему, Смертный меч, передай моему сыну, что я не допущу твоего вмешательства».

Твоему сыну? Хочешь сказать, что ты – мать Трейка?

Он почувствовал вспышку раздражения.

«Первые мечи, Первая империя, Первые герои – наш народ всем этим гордился, хоть ничего и не получал. Я дала жизнь многим детям. Почти все теперь мертвы».

Как и Трейк.

«Первых героев, Смертный меч, выбирали, чтобы они стали богами и избежали смерти. Все, чего он лишился в тот день на равнине Ламатат, – смертной плоти. Но, как и всякий бог, он не может рисковать воплощением, поэтому создал тебя. Смертный меч – орудие божественной воли».

Напомни, чтобы я его поблагодарил за это.

«Но здесь ты должен отступить, – продолжала она. – Идут элейнты. Вставать у них на пути – верная гибель».

Нет, ты боишься, что я смогу их сдержать.

«Я этого не допущу».

Тогда, значит, мы с тобой станем биться в этой пещере. В точности как я видел во снах…

«Во снах? Недоумок. Я пыталась тебя предостеречь».

Черный мех… кровь, предсмертный вздох… Нет, женщина, это было навеяно не тобой.

«Времени мало! Остряк, не вмешивайся! – Она развела руки в стороны. – Смотри на меня! Я – Килава Онасс, заклинательница костей из имассов. Я отреклась от Ритуала Телланн, и мощь ваших людских богов меркнет перед моей. Что произойдет здесь, даже я не могу предотвратить. Ты понимаешь? Это… необходимо…»

Остряк ожидал этих слов, но все равно шерсть на нем вздыбилась.

Вечно нам это говорят, да? Командиры, полководцы, жалкие тираны. Лишь бы оправдать очередную кошмарную эпоху кровопролития, страданий и отчаяния. А что мы делаем в ответ? Склоняем голову и терпим. Говорим себе, что так должно быть… Я стоял на крыше здания, а вокруг меня гибли люди – от моей руки. Боги! Словно само здание истекало кровью!

А ради чего? Они все – весь гребаный город и все те люди – погибли!

Я не раз говорил Трейку, что он ошибся. Я никогда не был солдатом. Я презираю войну. Меня тошнит от пафосной лжи о славе и чести. Килава, если ты действительно прожила столько, сколько говоришь, если Трейк и правда твой сосунок, тогда ты отдала своего ребенка в услужение войне – будто бы война сама по себе хреново божество!

И все же ты хочешь, чтоб он жил, хочешь, чтобы твой божественный сын, твой Первый, мать его, герой, продолжал жить. И чтобы войны без конца. И чтобы меч опускался и опускался, а враги падали и падали – вечно!

«Остряк, зачем ты здесь?»

Он сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри закипает кровь. Так ты не поняла? Я буду сражаться. Я убью твоего сына – здесь и сейчас. Лишу ублюдка жизни. Прекращу существование бога бойни, ужаса, насилия…

Килава издала яростный рык и растворилась в клубах тьмы, откуда вышла пантерой размером не меньше Остряка. Приготовилась к прыжку.

Ему показалось, что он увидел краткий кивок. Давай. Обнажив клыки, Остряк кинулся ей навстречу.

Далеко на северо-востоке что-то блеснуло. Маппо долго пытался разглядеть, что это было, а тем временем распухшее алое солнце у него за спиной медленно опускалось за край света. Даже когда оно скрылось совсем, далекий огонек все еще продолжал пылать на горизонте, будто пожар.

Маппо достал из мешка бурдюк, отхлебнул из него и, присев, осмотрел рассеченные ступни. Подошвы сапог оторвались под натиском острых кристаллов. Полдня пути он оставлял за собой кровавые следы, которые тут же исчезали под стайками накидочников, цветами распускавшимися над каждым отпечатком ноги. Единственный источник жизни в этом истерзанном месте. Маппо глубоко вздохнул. Мышцы на ногах напоминали плотно сжатые кулаки. Он не мог идти дальше, пока не передохнет – желательно, всю ночь.

Вот только время на исходе.

Маппо сделал еще один глоток и убрал бурдюк. Накинув мешок на плечи, он двинулся дальше. На северо-восток.

Нефритовые копья рассекли ночное небо, и на пустыню пролился зеленоватый свет, превращая ее в морскую гладь. Маппо представлял, будто бежит по дну океана. Холодный, пронзительный воздух с каждым вдохом наполнял легкие ледышками. Трелль понимал, что отсюда ему не всплыть. Мысль пугала, но усилием воли он выкинул ее из головы.

Он бежал, а вверху вспыхивали падающие звезды – настоящий изумрудный град во все небо. Казалось, только прислушайся, и услышишь, как они со свистом проносятся над головой и с грохотом взрываются. Однако единственный свист издавали натруженные ноздри, а грохотало лишь сердце в груди. Небо было беззвучным, а горящие стрелы – бесконечно далекими.

Печаль на душе стала прогорклой. Старая и ветхая, она разве что не рассыпа́лась. Что придет на ее место? Отрешенность, будто у смертельно больного, доживающего последние дни? Или отчаянное желание дождаться конца? Впрочем, пока что даже отчаяние, казалось, требовало слишком много сил.

Маппо приближался к стене из высоких кристаллов, зеленых, словно ледник, выплывающих из-за горизонта. Уставший разум силился понять, что же это такое. Как будто… упорядоченное…

О боги, я уже это видел. В камне.

Икарий…

Бессмертный архитектор, строитель монументов, который решил бросить вызов богам, хозяевам времени. Создатель того, что не может умереть, в каждом здании ты возводишь то, в чем нуждаешься больше всего, – воспоминания, столь рьяно хранимые остальными. Вот только в твоих руках они мертвы – все до единого.

Мы же, наоборот, молимся, чтобы как можно больше забыть: неудачи, глупые решения, боль, причиненную другим. Мы не осознаем своего дара, своей свободы, которая нам кажется клеткой. Отчаянно пытаясь из нее вырваться, мы желаем быть похожими на тебя.

Строителя пустых зданий. Визионера безмолвных городов.

Сколько раз можно было напоминать Икарию о дружбе? О комфорте пребывания в кругу знакомых? Сколько раз можно было заполнять все эти пустые залы? Мой друг, бездонная яма. Но если я открою тебе правду, то ты лишишь себя жизни.

Но так ли это плохо? После всего, что ты совершил?

Сейчас тебе угрожает опасность. Ты беззащитен. Я чувствую. Я знаю. И боюсь, что, когда ты проснешься, охваченный гневом, под твою горячую руку попадут не только смертные. На этот раз твой меч вкусит крови богов.

Кто-то хочет сделать тебя, Икарий, своим оружием.

Но… если бы я нашел тебя первым, то смог бы достучаться до твоей истинной сути. Смог бы поведать твою подлинную историю, друг. А когда бы ты приставил к груди кинжал, я смог бы смотреть и не вмешиваться. Я бы оказал тебе последнюю дружескую услугу – стал бы свидетелем твоего последнего праведного поступка.

Я смог бы уговорить тебя на самоубийство.

Получится ли? Неужели дружба нужна именно для этого?

И что я буду делать потом?

Я похороню тебя. И буду рыдать над камнями, оплакивая утрату, как и положено другу.

Хрустальный город был воплощением его гения – Маппо видел это в каждом очертании. Однако подходя ближе и вглядываясь в переливы света и тени на гранях кристаллов, он все чаще замечал следы чужого присутствия. Маппо замедлил шаг.

Засохшие корки от фруктов, обрывки одежды, застарелые фекалии.

Занималась заря. Неужели он так долго бежал? Маппо вышел на ближайшую, самую широкую, улицу. Проходя между двумя угловатыми зданиями, он замер. Краем глаза он уловил движение – что-то отражалось от грани в стене по правую руку. Он повернулся.

И правда. Дети. Целая вереница.

Вот только вокруг никого не было. Никого, кроме меня.

Дети – сотни и сотни их – покидали город. Тощие, как веточки, руки и ноги; раздутые от голода животы. В этой процессии Маппо не увидел ни одного взрослого.

Он шел дальше, то и дело замечая в кристаллах мгновения недолгого пребывания детей в этой холодной, но почти королевской роскоши. Икарий, кажется, я начинаю тебя понимать. И какая жестокая ирония судьбы, что именно это место ты не мог отыскать.

Ты много раз говорил, что уже близок… Так, значит, ты хотел попасть сюда. Эти кристаллы – машины памяти. И тропа, которую ты искал – не важно, на каком материке, не важно, в какой части света, – это тропа памяти. Ты хотел вспомнить этот город.

Маппо шел дальше, пытаясь понять, что здесь произошло и кто все эти дети. Раз за разом он замечал одну и ту же девочку с растрескавшимся, больным ртом и полностью выцветшими волосами. Ее большие глаза почему-то постоянно встречались взглядом с Маппо. Только это невозможно, ведь она давно ушла вместе с другими детьми. Она не могла…

А, так это же она! Та самая, что пела песню, прогнавшую д’иверса. Опалы, камни, осколки… Та самая девочка.

Маппо вышел на главную площадь. Девочка стояла там и смотрела на него из покосившегося кварцевого шпиля. Маппо подошел к шпилю, а девочка неотступно следила за ним взглядом.

– Ты всего лишь воспоминание, – сказал Маппо. – Так устроен этот механизм. Он захватывает всякую жизнь, проходящую сквозь него. Ты не можешь меня видеть… Похоже, кто-то раньше был здесь и стоял перед тобой.

Он развернулся.

В пятнадцати шагах, напротив запертого небольшого строения, стоял высокий мальчик, прижимающий к себе сверток. Маппо встретился с ним глазами.

А я между ними, вот и все. Они смотрят не на меня, а друг на друга.

И все же взгляд мальчика пронзал Маппо словно нож.

– Не отворачивайся, – произнес он.

Маппо пошатнулся, как от удара.

– Икариас не может нас удержать, – отозвалась за спиной девочка. – Город в смятении.

Маппо обернулся. К девочке подошел еще один мальчик с охапкой какого-то мусора в тощих руках. Он смотрел на девочку, не скрывая восхищения. Та сдувала с губ мух.

– Бадаль, – произнес высокий мальчик. – Что тебе снилось?

Бадаль улыбнулась.

– Никому мы не нужны, Рутт. Никто в жизни не станет ничего менять, чтобы нам помочь. Они готовы лишь больше нас плодить, а их якобы забота о нашем будущем – пустой звук. Пшик. Но я видела слова, которые обладают силой, Рутт, и каждое из них – оружие. Оружие. Именно поэтому взрослые всю жизнь тупят его. – Она пожала плечами. – Никому не нравится быть порезанным.

Мальчик заговорил снова – по звуку он будто бы стоял на месте Маппо.

– Что тебе снилось, Бадаль?

– В конечном счете мы забираем с собой наш язык. В конечном счете мы оставляем их всех позади. – Она повернулась к стоящему рядом с ней мальчику и нахмурилась. – Выбрось ты их. Они мне не нравятся.

Тот замотал головой.

– Что тебе снилось, Бадаль?

Девочка снова обернулась и смотрела теперь прямо в лицо Маппо.

– Я видела тигра. Видела великана. Мужчин и женщин. А потом пришла ведьма и забрала у них детей. И никто не попытался ей помешать.

– Все было не так… – прошептал Маппо. Но так оно и было.

– Потом один все же поехал за ними – не сильно старше тебя, Рутт. Наверное. Я не разглядела. Помешал призрак. Еще достаточно молодой, чтобы прислушиваться к совести.

– Все было не так!

– И это все? – спросил Рутт.

– Нет. Но он слышал достаточно.

Маппо вскрикнул и попятился. Оглянувшись, он увидел, что девочка продолжает следить за ним взглядом.

– Великан, я не могу спасти тебя, а ты – его, – раздался ее голос у него в черепе. – Ты не можешь спасти его от самого себя. Он твоя Ноша, но каждый ребенок когда-то просыпается. В этом мире каждый ребенок когда-то просыпается – именно этого вы и боитесь больше всего. Посмотри на Рутта. У него в руках Ноша. Иди, отыщи свою Ношу, чтобы снова ощутить ее у себя на руках. Посмотри на Рутта. Он боится, что Ноша когда-нибудь проснется. Он совсем как ты. А теперь послушай мои стихи. Они для тебя:

Она заставила выбирать,

какое дитя спасти.

И ты сделал выбор.

Одного ты спас,

остальные обречены.

Выбор был непростым,

но делать его нужно всегда.

Истина непроста,

но остается истиной всегда.

Один из тех, кого

ты оставить решил,

умрет.

И в мире вокруг нас

больше истин, чем я

могу сосчитать.

Но когда ты уходишь,

память остается.

Не важно, как быстро или далеко

ты бежишь,

память остается.

Маппо развернулся и побежал прочь.

Отзвуки девичьего голоса продолжали его преследовать.

– В Икариасе память остается. В Икариасе похоронено все, что забыто. Память остается, чтобы он мог найти в ней истину. Ты все еще желаешь его спасти, великан? Желаешь привести в построенный им город? Но что он найдет, когда откроет свою собственную гробницу?

Что каждый из нас там найдет?

Готов ли ты, великан, осознать свою жизнь как след из умерших детей? Понимаешь, я не могла рассказать Рутту про свой сон, потому что люблю его. А приснилась мне гробница, в которой лежат все умершие дети.

Похоже, великан, каждый из нас – строитель монументов.

Маппо вскрикнул. Он бежал и бежал, оставляя кровавые следы, а со всех сторон то же самое делало его отражение. Навеки заключенное здесь.

Потому что память остается.

– Не надоело вечно ждать худшего, Сеч?

Сечул Лат оглянулся на Эстранна.

– Еще нет, покуда тебе не надоела кровь на твоих руках.

Эстранн фыркнул.

– У тебя что, работа такая, постоянно мне об этом напоминать?

– Сказать по правде, не знаю. Наверное, стоило бы вырезать себе глаза и благословить обретенную слепоту…

– Смеешься над моим увечьем?!

– Нет, что ты. Извини. Просто вспомнил про поэта, который однажды решил, будто видел слишком много.

– И его ослепление изменило мир? – послышался сзади голос Кильмандарос.

– Необратимо, мама.

– Как так?

– Глаза могут быть крепкими как сталь. Усилием воли их можно закалить, чтобы видеть, но ничего не чувствовать. Ты видела такие глаза, мама. И ты тоже, Эстранн. Они смотрят ровно и непробиваемо, будто стены. Они способны не мигая наблюдать любую жестокость. Ничто не попадает в них и не покидает их. А тот поэт убрал каменную кладку, навсегда пробил стену, и все, что скопилось внутри, вылилось наружу.

– И раз он ослеп, то ничто извне больше не могло попасть внутрь.

– Именно, мама, но было уже поздно. Если вдуматься, иначе и быть не могло.

– Ну хорошо, все вылилось? Дальше что? – проворчал Эстранн.

– Смею предположить, мир изменился.

– Не в лучшую сторону, – хмыкнула Кильмандарос.

– Я, Эстранн, не испытываю жгучего желания, – сказал Сечул Лат, – исцелить боль мира. Ни этого, ни какого-либо другого.

– Однако ты критически смотришь…

– Если беспристрастное наблюдение в итоге звучит критически, ты отвергаешь беспристрастность или самый акт наблюдения?

– А почему не то и другое?

– И правда, почему? Бездна свидетель, так проще.

– И чего ты тогда добиваешься?

– Эстранн, у меня всего два варианта. Плакать из-за чего-то или плакать просто так. Последнее, на мой взгляд, – это безумие.

– А первое чем-то отличается? – спросила Кильмандарос.

– Да. Часть меня хочет верить, что если я буду плакать долго, то выплачу все. И тогда – после всего – из пепла возродится что-то новое.

– Например? – спросил Эстранн.

Сечул Лат пожал плечами.

– Надежда?

– Видишь эту дыру, Кастет? Я бы тоже плакал, но у меня вместо слез кровь.

– Друг мой, ты наконец-то стал истинным богом всех живых миров. Когда ты возвысишься над всем сущим, мы возведем статуи, возвеличивающие твое священное увечье как символ бесконечного страдания, которое причиняет жизнь.

– На это я согласен. При условии, что кровь, стекающая у меня по лицу, будет не моя.

Кильмандарос фыркнула.

– Не сомневаюсь, Эстранн, твои последователи с радостью будут истекать кровью ради тебя, пока Бездна всех нас не поглотит.

– А моя жажда будет равна их щедрости.

– Когда мы…

Кильмандарос вдруг схватила Сечула за плечо и развернула.

– Друзья, – пророкотала она, – пора.

Они посмотрели туда, откуда пришли.

С хребта, где они стояли, открывался вид на простирающуюся на западе впадину, усыпанную валунами и клоками сухой травы до самого горизонта. Однако теперь в утреннем свете простор менялся. Извилистой тенью земля обесцвечивалась, становилась сначала серой, потом белой, пока не стало казаться, будто вся впадина состоит из костей и золы. А в самом центре этого побледнения земля начала подниматься.

– Она пробуждается.

– А теперь, – прошептал Эстранн, и его одинокий глаз ярко блеснул, – поговорим о драконах.

Там, где была равнина, вспучился холм. Он набухал и рос, заполняя горизонт, – уже не холм, а целая гора…

И вот он взорвался, взметая вокруг себя землю и камень.

По впадине расползлись широкие трещины. Гребень задрожал, и трое Старших богов едва удержались на ногах.

Столп пепла и пыли взметнулся ввысь, и грибовидное облако заполнило собой полнеба, а потом наконец докатился звук – плотный и тяжелый, будто каменная стена. От него в черепах больно зазвенело. Сечула и Эстранна покатило по земле. Даже Кильмандарос не устояла. Сечул видел, как она широко раскрыла рот в ужасающем вопле, но завывания ветра и грохот взрыва заглушили его.

Повернувшись, он вгляделся в огромную клубящуюся тучу. Корабас. Ты снова в этом мире.

Внутри тучи стали образовываться воронки грязи, пыли и дыма. Они скручивались и выталкивались в сторону, словно в центре поднимался невидимый воздушный столп. Сечул прищурился.

Это сотворили ее крылья?! Старшая кровь!

Когда рев стих, Сечул Лат услышал, как Эстранн смеется.

– Мама?

Кильмандарос медленно поднялась на ноги. Она посмотрела на сына.

– Корабас Отатарал ирас’Элейнт. Отатарал, Сечул, это не предмет – это титул. – Она повернулась к Эстранну: – Странник, ты знаешь, что он означает?

Смех одноглазого бога постепенно стих. Он отвернулся.

– Какое мне дело до замшелых титулов? – проворчал он.

– Мама?

Богиня вглядывалась в изувеченные землю и небо на западе.

– Отас’тарал. В центре каждой бури есть глаз – область… затишья. Отас’тарал означает «Око отрицания». И мы только что обрушили на мир бурю.

Сечул Лат опустился на землю и закрыл лицо запыленными руками. Устану ли я когда-нибудь? Да. Теперь устал. Глядя на то, что мы высвободили. На то, что мы учинили.

Эстранн, шатаясь, подошел к нему и упал на колени. На его истерзанном лице смешались маниакальная радость и ужас. Странник мертвенно улыбался.

– Видишь, Сеч? Им придется ее остановить! У них нет выбора!

Да, прошу. Остановите ее.

– Она начала двигаться, – объявила Кильмандарос.

Сечул оттолкнул Эстранна и приподнялся. Но в небе ничего нельзя было прочесть: его на две трети заволокло саваном из пыли, пепла и дыма. Оставшаяся треть приобрела болезненно бледный оттенок. Быстро сгущались неестественные сумерки.

– Куда? – спросил Сечул.

Мать указала рукой.

– Следи за ней по земле. Пока что по-другому ты ее не увидишь.

Сечул Лат поднялся.

– Смотри, – сказала Кильмандарос.

По земле тянулась широкая выбеленная полоса.

– Северо-восток, – прошептал Сечул, глядя, как полоса продолжает двигаться. – Все, что оказывается под ней…

– Там, где пролетела Корабас, жизнь прекращается навсегда, – сказала Кильмандарос. – Все сущее замирает. Она – Око отрицания, центр бури, в котором все погибает.

– Мама, мы зашли слишком далеко. На этот раз…

– Поздно! – возопил Эстранн. – Она – это сердце магии! Без Ока отрицания чародейства не будет!

– Что?!

Кильмандарос покачала головой.

– Все не так просто.

– Вы про что? – повторил вопрос Сечул.

– Теперь, когда она на свободе, элейнты обязаны ее убить. У них нет выбора. Их сила основана на магии, а Корабас убивает самую ее основу. И поскольку она невосприимчива к колдовству, в ход пойдут когти и клыки, а значит, понадобятся все элейнты, вплоть до Т’иам. Да и К’рул тоже не сможет дольше сопротивляться зову Странника, ведь это он первым усмирил драконов.

– Им придется ее убить! – кричал Странник. Кровавая струйка, текшая из пустой глазницы, почернела от грязи.

Кильмандарос неопределенно хмыкнула.

– Если они правда убьют ее, Эстранн, тогда буря утихнет. – Она повернулась к Старшему богу: – Но ты и так это знал – либо догадался. Ты хочешь уничтожить все колдовство, связанное законами. Ты хочешь создать мир, где смертные больше никогда не смогут тебе навредить. Мир, где нам приносят кровавые жертвы, но мы не имеем власти вмешиваться, даже если захотим. Ты желаешь поклонения, Эстранн, но такого, чтобы ты не был обязан давать что-то взамен. Я права?

Сечул Лат опустил голову.

– Они не смогут ее убить…

Эстранн подошел к нему вплотную.

– Они должны! Я говорил тебе! Я сделаю так, что они все погибнут! Все – в том числе и эти божки, наши дети! К’рул поймет – увидит, что нет иного выхода, иного способа покончить с этой чудовищной катастрофой. – Он ткнул пальцем в Сечула: – А ты думал, мы в игрушки играем? Мухлюем с костяшками, а потом подмигиваем сообщникам? Я призвал Старших богов! К’рул хочет сделать вид, будто не замечает меня? Как бы не так! Я его вынудил! – Он вдруг захихикал, а пальцы у него задрожали. – Она – сгусток крови в его венах! Когда она дойдет до его мозга, он умрет! Я – Господин обителей, и меня обязаны заметить!

Сечул Лат попятился от Странника.

– В первый раз они ее сковали, – сказал он, – потому что убить было нельзя. Иначе бы погибли и Пути. – Он резко повернулся к Кильмандарос: – Мама… ты ведь… ты…

Она отвела глаза.

– Я устала от всего этого.

Устала?

– Но… но сердце Увечного бога…

Эстранн сплюнул.

– Какое нам дело до этого засохшего шматка мяса? Когда все будет кончено, он тоже умрет, как и остальные! Как и форкрул ассейлы – и все прочие, кто осмелится мне перечить! Ты не поверил, Сеч, решил не принимать меня всерьез. Опять.

Сечул Лат покачал головой.

– Теперь я тебя понимаю. Твой настоящий враг – Господин Колоды драконов. И драконы, они же Пути, – вся эта новая, необузданная мощь. Но ты знал, что не в силах тягаться с тем Господином, пока всем правят боги и Пути. И ты замыслил все это уничтожить: и Колоду, и магию драконов, и Господина, и всех богов. Но отчего ты так уверен, что Обители смогут выстоять перед Оком отрицания?

– Потому что Обители – Старшие, тупица. Все эти Пути и порядок, которым связали никому не подчиняющуюся Старую магию, произошли из-за договора между К’рулом и элейнтами. К’рул интригами заставил одного из драконов Великого клана стать Отрицателем – Отатаралом, – а остальных привязать себя к аспектам магии. Они наложили на колдовство закон, а я этот закон разрушу. Навеки!

– К’рул стремился к миру…

– Он стремился свергнуть нас! И у него получилось… Но сегодня – сегодня! – мы возьмем реванш. Сечул Лат, разве ты не согласился покончить с миром? Я сам слышал, как ты высказал свое согласие!

Я же не всерьез. Я никогда не бываю серьезен. Мое вечное проклятие.

– Что ж, Эстранн, если ты не станешь искать сердце Увечного бога, куда же ты отправишься?

– А это уже мое дело, – огрызнулся тот и стал разглядывать бледный шрам, протянувшийся по земле. – Далеко отсюда.

Он снова подошел к Сечулу.

– Маэль наконец понял, что мы совершили. Однако скажи мне, ты его видишь? Бросился ли он на нас со всей своей яростью? Нет. А Ардата? Она тоже что-то задумала. Как и Олар Этил. Старшие снова приблизились к Восхождению, снова готовы править. Еще многое предстоит сделать.

И Странник ушел. На юг.

Бежит.

Сечул Лат повернулся к Кильмандарос.

– Теперь я вижу свой дальнейший путь, мама. Рассказать тебе? Я буду бродить, одинокий и потерянный, в компании с растущим безумием. Это всего лишь видение, но очень отчетливое. Что ж, – он сухо рассмеялся, – в каждом пантеоне нужен сумасшедший паяц.

– Сын, – ответила она, – это всего лишь план.

– Ты о чем?

– О Страннике. То, что мы высвободили, нельзя подчинить. Теперь, что бы он там себе ни думал, будущее как никогда не предопределено.

– Можно ли сковать ее снова, мама?

Кильмандарос пожала плечами.

– Аномандр Рейк мертв. Другие элейнты, принимавшие участие в сковывании, тоже мертвы.

– А К’рул…

– Она сейчас у него внутри. Он ничего не может сделать. С ней будут бороться только оставшиеся элейнты. Они попытаются повергнуть ее, но Корабас давно рассталась с рассудком и поэтому будет драться до самого конца. Многие погибнут.

– Мама, прошу.

Кильмандарос вздохнула.

– Ты не останешься со мной, сынок?

– Наблюдать твою встречу с Драконусом? Пожалуй, нет.

Она кивнула.

– Драконус убьет тебя!

Ее глаза вспыхнули.

– Мой возлюбленный сын, это был всего лишь план.

Книга шестая. Кто скован

Знай ты, куда приведет тропа,

Стал бы по ней идти?

Знай ты о боли, когда умирает любовь,

Стал бы ее будить?

Колесо во тьме вертится,

И горит колесо в огне,

Солнце в темноте светится,

И прах тускнеет во мгле.

Знай ты о мыслях в своей голове,

Стал бы их произносить?

Знай ты, что словом предашь друзей,

Стал бы вообще говорить?

Колесо во тьме вертится,

И горит колесо в огне,

Солнце в темноте светится,

И прах тускнеет во мгле.

Знай ты, каков лик мертвеца,

Стал бы трогать его?

Знай ты, что из-за монеты погибнет душа,

Стал бы ее воровать?

Колесо во тьме вертится,

И горит колесо в огне,

Солнце в темноте светится,

И прах тускнеет во мгле.

Гимны спарака

Псалом седьмой, «Смех стервятника»

Спарак Нетем

Глава семнадцатая

Лица в рядах будут ждать,

Пока я каждое в руки возьму,

Вспоминая, каково это – быть

Не тем, кто ты есть.

Растворятся ли в белизне

Все эти сомнения?

Или растают в лучах восхода,

Словно на камне снег?

Чувствуете руки мои?

Эти оперенные крылья,

Мечты о полете,

Оборванные,

Сношенные подарки.

Однако я держусь ими крепко

И забираюсь в глаза.

Кто поджидает меня

Вдалеке от разоренных гнезд?

Следы жестокой борьбы.

Присмотрись, и увидишь

Сломанные ветки,

Перья и клочья шерсти,

Пролитую, но подсохшую кровь.

Удалось ли тебе уйти,

Заживо улететь?

Сколько лжи оставляем мы.

Сладкая пища, что дает нам сил,

Но ряды недвижимы,

И мы идем, стоя на месте.

Что я хочу у вас отобрать,

Я сам давно потерял,

Но что я прошу вас найти,

Неужели снова утрачу?

В этих рядах есть истории

Для каждой щербатой усмешки.

Подойди же поближе,

Утри эти слезы,

Я все тебе расскажу.

«Без свидетелей»

Рыбак кель Тат

Эти солдаты. Два слова болтались у нее в голове, как свиные туши на крюках, бесцельно покачиваясь туда-сюда. С них текло, но теперь все меньше. Бадаль лежала на боку поверх тюков с едой и смотрела на тропу, тянущуюся позади. На этой тропе не было ничего, кроме бледных тел, – в свете Нефритовых путников они напоминали поваленные мраморные статуи, прежде обрамлявшие тракт. Их историй уже никто никогда не узнает. Насмотревшись, Бадаль переворачивалась на другой бок и глядела на колонну. С высоты повозки та напоминала жирного червя с тысячей голов на продолговатом теле, вынужденных ползти в одном направлении.

Время от времени червь сбрасывал омертвевшие части. Они оставались по бокам, а из проползающих мимо сегментов высовывались руки, чтобы собрать одежду, – из нее шили пологи, под которыми укрывались в течение дня. Так мертвые дарили живым тень. Когда до брошенных доползал хвост, они уже были почти полностью раздеты – и оттого казались мраморными статуями. Если все рушится, падают и статуи.

Прямо перед собой Бадаль видела тянульщиков, на чьих обнаженных спинах поблескивали драгоценные капельки пота. Тянульщики сопели в своей упряжи, натягивая толстые канаты и выдыхая облачка сверкающей пыли. Этих солдат называют тяжами. Не всех, но некоторых. Тяжи – это те, кто не остановится, не упадет, не умрет. Те, кто пугает остальных, чтобы они шли, пока не свалятся замертво. Тяжи. Эти солдаты.

Бадаль вспомнила, как солнце растекалось по горизонту. День угасал – день, за который не было произнесено ни слова. День, когда Змейка молчала. Бадаль шла в трех шагах позади Рутта, а Рутт шел, ссутулившись над Ношей, что комочком сжалась у него на руках. Глаза у Ноши были закрыты от яркого света – впрочем, они всегда были закрыты, ибо смотреть на мир вокруг невыносимо.

Та ночь должна была стать для них последней. Они это знали – вся Змейка знала. Бадаль никак не пыталась их переубедить. Возможно, она тоже сдалась – трудно сказать наверняка. Упрямство сохраняло свою форму, даже если было сделано лишь из золы и пепла. Гнев мог казаться обжигающим на ощупь, хотя на самом деле был мертвенно-холодным. В этом заключался обман мира. Мир лгал и ложью своей смущал ум. Убеждал, что он именно такой, каким кажется. Так мир превращал веру в смертельную болезнь.

Бадаль смотрела на спины тяжей и продолжала вспоминать…

Рутт замедлил шаг. Остановился. Всхлипнул, затем снова и выдавил из себя:

– Бадаль… Мухи идут…

Бадаль посмотрела на свои ноги в надежде, что они смогут дойти до Рутта. Медленно, через боль, они смогли. Проследив за тем, куда направлены слепые, заплывшие глаза, далеко впереди Бадаль разглядела копошащиеся силуэты – черные на фоне багрового заката. Мухи о двух ногах группка за группкой словно бы выплывали из кровавого сияния.

– Мухи идут… – повторил Рутт.

Но ведь она прогнала их последним словом силы, которое полностью истощило ее. Весь день Бадаль не могла исторгнуть из губ ничего, кроме воздуха.

Она сощурилась.

– Хотел бы я снова ослепнуть.

Она посмотрела на его опухшие глазницы.

– Ты все еще слеп, Рутт.

– Тогда… Они у меня в голове. Мухи… у меня в голове.

– Нет. Я тоже их вижу. Но это все из-за закатного марева, Рутт. На самом деле там люди.

Он чуть не упал, но встал понадежнее и приосанился. Выглядело это жутковато.

– Отцы.

– Нет. Да. Нет.

– Бадаль, мы что, идем назад? Мы сделали круг?

– Нет. Они идут с запада, а мы все время шли за солнцем, каждый день, каждый вечер.

Бадаль замолчала. Змейка за ними скручивалась в кольцо – костлявые тела сбивались в кучу, как будто так безопаснее. Силуэты на фоне заката росли и приближались.

– Рутт, там… дети.

– Что это у них на коже… на лицах?

Среди детей она разглядела одного отца: борода седая с ржавым, в глазах – печаль, свойственная некоторым отцам, когда они отсылают своих детей в последний раз. Однако детские лица привлекали больше внимания. Татуировки.

– Это они пометили себя, Рутт.

Капельки черных слез. Нет, теперь я вижу ясно. Это не слезы. Слезы высохли и больше не вернутся. Это отметины – на лице и ладонях, на руках и шее, на плечах и груди. Эти отметины.

– Рутт.

– Что, Бадаль?

– У них есть когти.

Рутт прерывисто выдохнул и весь затрясся.

– Попробуй теперь, Рутт. Попробуй открыть глаза.

– Я… я не могу…

– Попробуй. Должно получиться.

Отец вместе с толпой когтистых детей подошел ближе. Они держались настороженно. Не ожидали нас увидеть. Не искали нас. Они пришли не к нам на выручку. Было видно, что они тоже страдают – жажда сжала их лица когтистой костлявой рукой. Когти приносят страдания.

Однако отец, остановившийся перед Руттом, отстегнул с пояса бурдюк. По легкости и толщине было видно, что воды там осталось совсем чуть-чуть. Выдернув пробку, отец протянул бурдюк Рутту.

Тот выставил вперед Ношу.

– Сначала ей, – произнес он слабым голосом. – Прошу, сначала малышку.

Жест был понятен и без слов. Отец не мешкая подошел ближе и наклонился к свертку, а Рутт тем временем откинул ткань, скрывавшую крошечное, сморщенное лицо.

Отец вздрогнул, поднял голову и пристально всмотрелся в узкие глаза-щелочки Рутта.

Бадаль ждала, затаив дыхание.

Затем отец встряхнул бурдюк, наклонил горлышко к губам Ноши, и оттуда тонкой струйкой полилась вода.

Бадаль вздохнула.

– Это хороший отец, Рутт.

Один из когтистых детей – на год или два старше Рутта – подошел и аккуратно забрал у него Ношу. В иной раз Рутт бы сопротивлялся, но сил не было. Когда чужой мальчик забрал сверток, руки Рутта остались согнутыми, как будто он все еще держал Ношу. Бадаль увидела, как напряжены его мышцы и сухожилия. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз видела Рутта без Ноши на руках, но не смогла.

Ребенок теперь был призраком у него на руках.

Отец, плача – Бадаль видела следы от слез на его грязных, щербатых щеках, – вставил горлышко бурдюка в губы Рутту. Выдавил несколько капель, потом еще.

Рутт сглотнул.

Остальные когтистые дети проходили мимо, к свернувшейся кольцом Змейке, снимая с пояса бурдюки. Их было явно недостаточно, но они все равно шли.

И теперь Бадаль увидела новую Змейку, что выползала из заходящего солнца, – блестящую Змейку из железа и цепей. Она выглядела знакомо; Бадаль видела ее во снах. Отцы и матери, но все дети. А вот – я вижу – их главная мать. Я вижу ее. Она идет.

Из-за спины женщины выходили еще люди с бурдюками.

Мать остановилась рядом с бородатым отцом и посмотрела на Бадаль.

– Скрипач, – произнесла мать; Бадаль слышала этот язык во сне, – они идут не туда.

– Да, адъюнкт.

– И я вижу здесь только детей.

– Да.

За спиной у матери стоял еще один солдат.

– Но… Адъюнкт, чьи это дети?

Она обернулась.

– Не важно, Кулак. Теперь они наши.

Рутт наклонился к Бадаль.

– Что они говорят?

– Они говорят, что нам нужно возвращаться.

«Возвращаться?» – прошептал Рутт одними губами.

– Рутт, ты все сделал правильно. Ты вел Змейку, а ее незрячий язык нашел этих чужаков, которые нам больше не чужие. Рутт, ты увел нас от смерти и привел к жизни. – Бадаль подошла к нему ближе. – Теперь ты можешь отдохнуть.

Бородатый отец (которого звали Скрипачом) успел придержать Рутта, чтобы тот не упал. Они оба опустились на колени.

Адъюнкт немного подалась вперед.

– Капитан, он жив?

Тот, помедлив, поднял голову.

– Если сердце у него бьется, адъюнкт, то я этого не чувствую.

– Он жив, Папа, – произнесла Бадаль на их языке. – Просто отлучился. Ненадолго.

Вперед протиснулся мужчина, которого мать назвала Кулаком.

– Кто ты такая, дитя, и где научилась говорить по-малазански?

Кто я такая? Не знаю. И никогда не знала. Бадаль встретилась взглядом с матерью.

– Рутт привел нас к вам. Потому что вы единственные.

– Что значит «единственные»?

– Единственные, кто от нас не отвернется. Вы наша Мама.

При этих словах адъюнкт отшатнулась; глаза ее заблестели, будто от боли. Она отвела взгляд в сторону, а Бадаль указала на Скрипача.

– А он – наш Папа. Скоро он уйдет, и больше мы его не увидим. Так положено отцам. – Она потрясла головой, прогоняя грусть, нахлынувшую при этой мысли. – Так положено.

Лицо адъюнкта было напряжено. Не глядя в сторону Бадаль, она обратилась к стоящему рядом:

– Кулак, вскройте резервные бочонки.

– Адъюнкт! Да вы посмотрите на них! Еще до рассвета половина сдохнет!

– Кулак Блистиг, это был приказ.

– Нам нельзя транжирить воду! Тем более на этих… этих…

– Выполняйте, – устало произнесла адъюнкт, – или я велю вас казнить. Прямо здесь и сейчас.

– И войско взбунтуется! Клянусь…

Скрипач поднялся, подошел вплотную к Блистигу – и Кулак отступил. Скрипач ничего не сказал, только улыбнулся; в спутанной ржавой бороде сверкнули зубы.

Блистиг выругался и развернулся.

– Все это на вашей совести.

– Капитан Йил, капитан Гудд, – произнесла адъюнкт, – проводите Кулака Блистига.

Мужчина и женщина, державшиеся в стороне, встали по бокам от Блистига и последовали за ним в направлении колонны.

Скрипач вернулся к лежащему Рутту и присел возле него на колени, поставив руку рядом с тощим лицом. Потом поднял глаза на Бадаль.

– Он вел вас?

Она кивнула.

– Как далеко? Как долго?

Она пожала плечами.

– Коланс.

Вскинув брови, Скрипач бросил взгляд в сторону адъюнкта, затем снова посмотрел на Бадаль.

– И сколько дней идти до воды?

– В Икариасе были колодцы. Дотуда… Я не помню. Дней семь? Или десять?

– Без шансов, – произнес кто-то из толпы за спиной у адъюнкта. – Наших запасов хватит на день. Без воды мы выдержим не более трех дней… Адъюнкт, мы не дойдем.

Бадаль склонила голову набок.

– Где нет воды, есть кровь. Мухи. Осколки. Где нет еды, есть мертвые дети.

– В этот раз Кулак Блистиг прав, адъюнкт, – послышался еще чей-то голос. – У нас не получится.

– Капитан Скрипач.

– Да?

– Пусть твои разведчики проводят тех, кто на ногах, к повозкам с едой. Остальных поручить хундрилам. Проследить, чтобы всем досталось воды – и еды, если получится.

– Слушаюсь.

Скрипач протянул руки к Рутту и подхватил его. Теперь Рутт стал Ношей. Он сам нес Ношу, пока мог, а теперь несут его, и так будет продолжаться вечно.

– Адъюнкт, – произнесла Бадаль, провожая взглядом Скрипача с Руттом. – Мое имя Бадаль, и у меня для тебя есть стихи.

– Дитя, если ты так и будешь тут стоять, то умрешь. Я послушаю твои стихи, но позже.

Бадаль улыбнулась.

– Да, Мама.

И у меня для тебя есть стихи. Бадаль вглядывалась в надрывающиеся спины, истертые канаты, поваленные статуи вдоль тропы. С того первого разговора минуло две ночи, и с тех пор адъюнкта она не видела. Ни адъюнкта, ни мужчину по имени Скрипач. Еще не стало воды, и Рутт все не просыпался, а Сэддик сидел на тюках и раскладывал узорами свои побрякушки, после чего убирал их обратно в мешок до следующего раза.

Бадаль слышала ругань и споры. Видела, как вспучиваются волны в людском потоке, как солдаты размахивают кулаками, хватают друг друга, достают ножи. Смотрела, как мужчины и женщины плетутся навстречу смерти, ведь до Икариаса очень далеко. Воды не осталось, и некоторые начинали пить собственную мочу и оттого сходили с ума, ведь моча – это яд. Однако при этом они не пускали кровь умершим, а просто оставляли их лежать на земле.

Этой ночью Бадаль насчитала таких пятьдесят четыре. Ночью накануне было тридцать девять, а за прошедший день из лагеря вынесли семьдесят два тела. Их просто сложили рядами вдоль дороги, даже яму рыть не стали.

Дети из Змейки ехали верхом на повозках с едой. Их пеший путь закончился, но и они тоже умирали.

Икариас. Я вижу твои колодцы. Когда мы ушли, они были почти пусты. Что-то продолжает забирать из них воду. Не знаю почему. Впрочем, какая разница, ведь мы до них не дойдем. Выходит, правда, что все матери терпят неудачу? Что все отцы уходят и больше не возвращаются?

Мама, у меня есть для тебя стихи. Придешь ли ты ко мне? Послушаешь?

Повозка скрипела. Тяжи тянули. Солдаты умирали.

Разведчики Скрипача без труда нашли след, и теперь вся армия шла по нему. Маленькие, выбеленные солнцем кости тех, кто умер, следуя за мальчиком по имени Рутт и девочкой по имени Бадаль. Каждая россыпь выглядела немым обвинением или упреком. Эти дети. Они совершили невозможное. А мы не сумели им помочь.

Скрипач слышал, как воет в жилах кровь, гоняемая по пустотам. Осталась ли в адъюнкте вера? Счет умирающих шел на десятки – хватит ли ей веры в ее цель? Что будет, когда окажется, что упорства и воли недостаточно? Он не знал ответа. Может, если переговорить с нею… Нет, на нее и так постоянно наседают. Кулаки, капитаны, резчики. К тому же говорить было той еще мукой: губы растрескались, опухший язык еле ворочался, в горле пересохло. Каждое слово давалось с болью.

Скрипач шел вместе с разведчиками; он не хотел возвращаться и смотреть, как дела у колонны. Не желал быть свидетелем ее распада. Тянут ли еще тянульщики повозки? Если да, то они недоумки. Остался ли еще хоть кто-то из тех оголодавших детей? Тот мальчик, Рутт, который так долго нес свою Ношу, что у него скрючило руки, – очнулся ли он или мирно ушел, уверенный, что свое дело сделал?

Так было бы лучше. Из заблуждения в забвение. В этой пустыне нет призраков. Его душа просто упорхнет. Легкая. Умиротворенная. И в руках у нее будет то дитя, потому что он всегда будет нести то дитя. Иди с миром, паренек. Идите оба с миром.

Они пришли в поисках мамы и папы. Тысяча детей, тысяча сирот, однако только на этой тропе стало понятно, насколько больше их было в том походе, что Бадаль называла Змейкой. Осознание этого пронзало сердце, словно нож. Коланс, что ты натворил? Зачем ты так поступил со своим народом, со своими детьми? Неужели ты не придумал ничего лучше?.. Боги, если бы мы тебя нашли, если бы сошлись с тобой на поле битвы, мы бы дали ответ на твои преступления.

Адъюнкт, правильно вы повели нас на эту войну.

Но вы ошиблись, нам в ней не победить. Нельзя одолеть безразличие… А впрочем, не слушайте меня. С другой стороны, я же пока не мертв? Пока нет.

Накануне, когда весь лагерь затих, а солдаты неподвижно лежали под пологами, Скрипач залез в свой рюкзак и нащупал там Колоду Драконов. И… ничего. В этой пустыне никакие силы не могли до них дотянуться. Мы невидимы как для богов, так и для нашего противника. Адъюнкт, я понимаю, зачем вы это сделали. Понимал тогда и понимаю теперь. Но посмотрите на нас: мы же люди. Смертные. Не сильнее прочих. Как бы вы ни старались сотворить из нас нечто большее, увы, мы не можем стать теми, какими вы хотите.

Быть теми, какими хотим мы, мы тоже не можем, и это давит на нас сильнее всего. И все же я пока не мертв.

Он вспомнил встречу с теми детьми. Разведчики – сами немногим старше – молчаливо ходили между беженцами и делились с ними водой. Они раздали всю воду, полученную на ночной переход, до последней капли, и потом стояли, неподвижные и беспомощные, а дети окружали их, тянули к ним руки – не чтобы схватить и попросить еще, а чтобы коснуться в знак благодарности. Не за воду – ее больше не осталось, – а за сам жест.

Насколько низко нужно пасть, чтобы благодарить за возможность? За пустое обещание?

Те, кто заставил вас уйти…

Но у нас есть союзники, которые дойдут до Коланса, и ничто их не остановит. Геслер, покажи Урагану всю правду и спусти его с поводка. Пусть он издаст вой, от которого сами Гончие задрожат! Дай ему волю, Гес, прошу тебя.

Потому что мы, боюсь, не справимся.

Хрустнув шеей, Скрипач поднял взгляд на Нефритовых путников, заполнивших росчерками ночное небо. От этих жалких предзнаменований меня тошнит. Но что, если… что, если вы там, наверху, не за этим? Что, если вы просто движетесь своим путем без конца и без цели? Что, если завтра или послезавтра вы уничтожите всех нас, превращая нашу борьбу и благие помыслы в ничто? Не это ли, о великое мироздание, ты хочешь нам доказать?

Предназначение – это ложь.

Впрочем, какое мне дело? Посмотрите на кости вокруг. Мы идем, пока можем идти, а затем останавливаемся. Вот и все. Ничего больше… Дальше что?

– Змеи.

Банашар поморгал, непривычный к четкости трезвого взгляда. Когда все расплывалось, было лучше. Гораздо лучше.

– Наверное, это мой первый страх: упасть прямо в яму гадюк, что мы величаем Храмом Д’рек. «Смотри в лицо своим страхам» – какой мудрый совет, не так ли? Возможно, главное проклятие – это трезвость, осознание, что страхи не помогают ковать характер, что совет этот – дерьмо, а кругом одни лжецы.

Адъюнкт шла рядом и молчала. Банашар не то чтобы ждал ответа, поскольку не был уверен, что и вправду произносит эти слова. Не исключено, что все его речи за последние два дня существовали целиком у него в голове. Так было бы проще.

– Бунт. Одно это слово вызывает у меня… зависть. Никогда прежде ее не чувствовал – такой, чтоб до глубины души. А еще не испытывал непримиримой злобы, когда твоя личность требует позволения быть собой. Даже если не понимает, кто она на самом деле. Просто требует.

Пьянство – это приятная капитуляция. Прибежище трусов. Мы, пьяницы, все до одного трусы, и пусть никто не пытается убедить вас в обратном. Мы ничего не умеем, кроме как пить, потому что в этом смысл нашей жизни и единственное спасение. От всего. Именно поэтому пьянице нельзя трезветь.

Банашар посмотрел на адъюнкта. Интересно, она слушает? Впрочем, было бы что слушать…

– Давайте сменим тему. От этой меня… тошнит. Нас ожидает еще один важный вопрос, надо только его придумать. Что за змеи, спросите вы? Да, это важный вопрос. Почему девочка дает нам такие имена? Их. Наши. Змеи в пустыне. Довольно смело, если задуматься. Змей очень трудно убить. Они все время ускользают и прячутся у всех на виду.

А что насчет, хм-м, знания?.. Порой знание приводит к потере милости. Порой оно не освобождает, а закрепощает. Порой оно открывает нам только вызывающий жалость список неудач. И так далее. Однако такие мысли исходят от тех, кто хочет погрузить других в пучину невежества, ведь только так они могут сохранить власть. К тому же подлинное знание принуждает к действию…

Или же нет?

Банашар замолчал и задумался. Внезапно его охватил страх.

– Вы правы, давайте снова сменим тему. Одно я знаю наверняка: есть вещи, о которых я ничего не хочу знать. Итак… Развивая мысль о незваных гостях, может, поговорим о героизме?

Улыбка, пошатываясь, отошла в сторону и упала на колено. Флакон встал сзади, прикрывая ей спину. Клинок у него в руке подрагивал, будто живой.

Растолкав толпу, к ним подошел Битум. Такого сурового выражения на его лице Флакон еще никогда не видел.

– Корик! – рявкнул Битум.

– Здесь я, сержант.

– Жить будешь?

– Я успел заглянуть ему в глаза. – Пол-лица у Корика было заляпано кровью, но чужой. – Гиены и то выглядят более вменяемыми. Вот этот капрал натравил его…

Корик указал окровавленным лезвием в сторону человека, стоявшего на коленях. Из регулярных. Крупный, широкоплечий, между ребер справа торчит рукоять ножа. Изо рта и носа, пузырясь, льется кровь.

Битум обвел всех свирепым взглядом, остановился на Флаконе. Подошел.

– Улыбка? Посмотри на меня, солдат.

Она подняла голову.

– Корик правду говорит, сержант. Мы не слепые и не тупые. Я услышала науськиванье и поделилась с капралом своим ножичком.

Битум посмотрел на Флакона. Тот кивнул.

– С двенадцати шагов. В темноте да еще и в толпе.

Умирающий капрал уронил бородатый подбородок на грудь, будто разглядывал свои колени. Корабб подтолкнул его, и он упал. От глухого удара о землю губы и ноздри снова покрылись пеной.

– Итого двое? – спросил Битум.

Флакон чувствовал озлобленные взгляды собравшихся вокруг пехотинцев. Слова Корабба его совсем не обрадовали:

– Трое, сержант. Первые двое были для отвлечения, еще двое подкрались к повозке с тыла. Одного прикончил я, за вторым погнался Спрут. Наверное, еще догоняет.

– Он ушел?! – негодовал Битум. – Худов дух!

Улыбка поднялась и нетвердой походкой подошла к мертвому капралу извлечь нож.

– Все это нехорошо, – пробормотала она, затем повернулась к собравшимся: – Мы охраняем пустые бочонки, вы, куча охламонов!

– Это не мы, морпех! – выкрикнули из толпы. – Это все Кулакова шайка!

Флакон сплюнул. Блистиг. Нижние боги.

– Проваливайте, а? – сказала Улыбка, отворачиваясь.

Вернулся Спрут, встретился взглядом с Битумом и как бы невзначай провел рукой по арбалету, что висел у него на левом плече.

Сержант обратился к тянульщикам:

– Солдаты – в упряжку, тащим дальше.

Улыбка подошла к Флакону.

– Убивать своих нехорошо.

– Согласен.

– Ты прикрыл меня. Спасибо.

Флакон кивнул.

Пехотинцы постепенно рассосались. Повозка покатилась дальше, взвод шагал рядом, а трупы остались лежать где лежали.

– Безумие какое-то, – произнес Корабб. – В Семи городах…

– Не начинай, – перебил его Спрут. – Мы тоже там были. Забыл?

– Да нет, просто к слову пришлось. Безумие от жажды…

– Все было спланировано.

– Капрал – допустим, – кивнул Корабб. – А тот олух, что кинулся на Корика?

– А те, кто зашел сзади?.. Еще раз, Корабб, все было спланировано. Кто-то отдал приказ. Это что угодно, только не безумие.

– Я, вообще-то, имел в виду остальных регулярных – тех, кого потянуло на запах крови.

Ни у кого мыслей на этот счет не было. Флакон вдруг понял, что по-прежнему сжимает в руке гладий. Со вздохом он убрал меч в ножны.

Курнос скомкал поданную кем-то окровавленную рубашку и заткнул ее под кожаное ярмо – так, чтобы закрыть стертые до мяса ключицы. Рубашка была мокрой и теплой, но сочившаяся из нее кровь его не особо тревожила – своей тоже хватало.

Повозка была тяжелой, особенно теперь, когда поверх тюков с едой на ней ехали дети. Впрочем, могла быть и тяжелее, если бы дети не отощали до предела. Курносу не хотелось об этом думать. Он вспоминал свое голодное детство, хотя тогда папаня все же изредка приносил угощение для своих малявок. Курнос был из них самый мелкий. Кусочек того, ломтик сего. А мамка с другими мамками иногда уходила, пропадала где-то несколько дней, а потом возвращалась – иногда плачущая, иногда побитая, но с деньгами, а на те деньги можно было накрыть стол. В такие разы папаня, помнится, долго ругался.

Но все ради того, чтобы накормить малявок. «Мои красивые малята», – говаривал папаня. А через несколько лет гарнизон снялся, и мамка перестала приносить домой деньги, зато они с папаней зажили более счастливо. Старшие братья Курноса тем временем разъехались: двое ушли на войну, а третий женился на вдове Карас, которая была на десять лет старше него. Курнос втайне отчаянно любил ее и, возможно, правильно сделал, что сбежал, ведь брату едва ли понравилось бы слушать возню за амбаром, гадая, это вдовушка снова напилась или еще что. Эх, славное было времечко…

Курнос заметил рядом мальчишку с мешком. Тот старательно вылизывал окровавленные ладони.

Ты, что ли, принес мне рубашку?

– Не дело это, малявка, пить кровь.

Мальчишка непонимающе посмотрел на Курноса и продолжил вылизывать ладони, пока не вылизал начисто.

…Потом он узнал, что одного брата убили под Натилогом, а второй вернулся без ноги. Зато на пенсию мамка с папаней перестали бедствовать, да и Курнос, когда вступил в армию, отправлял домой две трети жалованья: одну треть – родителям, другую – оставшемуся брату и его жене, как бы в знак извинения за ребенка и прочее.

И все же голодать в детстве было ужасно. Как говаривал папаня, «не можешь накормить – не заводи; Худова булава, для этого большого ума не нужно!» Что правда, то правда, и поэтому Курнос исправно платил за своего малявку – и продолжал бы платить, если бы их не объявили преступниками, дезертирами и так далее, в общем, теми, кто не исполняет свой долг. Теперь-то малявка уже подрос и сам может работать, так что брат, наверное, отозвал награду за голову Курноса. Возможно, страсти улеглись, и все снова наладилось.

Думать об этом было приятно. Однако теперь его угораздило влюбиться разом в Смекалку и Поденку – не глупо ли, учитывая, что их две, а он один. Курнос, впрочем, ничего странного не видел, зато женщин такое положение почему-то не устраивало. Как и многое другое, кстати, отчего возникала куча проблем.

Тянульщица справа от него споткнулась. Курнос свободной рукой ухватил ее и поднял. Женщина благодарно вздохнула.

Теперь еще и женщины. О женщинах он мог думать весь…

– Слушай, а ты ведь Курнос, да?

Курнос посмотрел на нее. Невысокая, с крупными, мускулистыми ногами. Вот не повезло, а? Нормальные мужики на такие ноги только облизываются – и из-за них же ее под ярмо, прямо как… как…

– Ага, он самый.

– Знаешь, что хотела спросить?

– Не-а.

– Слышала, у тебя дважды откусили одно и то же ухо.

– Ну и?

– Э-э, а так разве бывает?

– А я знаю? Это все Бредд виноват.

– Бредд? Нефарий Бредд? Ты с ним дрался?

– Может, да, а может, нет. Побереги дыхание, солдат. Видишь вон того малявку? Идет и молчит. Потому что умный.

– Потому что не разумеет по-малазански.

– Удобное оправдание, всегда говорил. А ты просто тяни и думай о том, что нравится. Помогает отвлечься от плохого.

– И о чем думаешь ты?

– Я? О бабах.

– Ясно, – произнесла она неожиданно холодно. – Тогда я, пожалуй, буду думать об умных и привлекательных мужиках.

Курнос улыбнулся.

– А зачем думать, милая, когда все это шагает рядом с тобой?

Мальчишка ушел и вскоре вернулся с еще одной тряпицей, которой Курнос заткнул разбитый в кровь нос.

Да уж, пути женщин неисповедимы, как любил говаривать папаня. А жаль. Она недурна собой, а что еще лучше, умеет ругаться не хуже погонщика бхедеринов. Можно ли представить более лакомое сочетание? Едва ли.

– Ты, наверное, считаешь меня каким-то прокаженным. Я не виноват, что был мертв, – возможно, поэтому жажда уже не кажется мне такой болезненной. Не знаю.

– Я выжимал соки из всего, что вижу, – сказал Баведикт. – Только это дает мне силы идти.

Вал покосился на алхимика и пожал плечами.

– Во всяком случае, это лучше, чем болтать весь день.

Баведикт открыл было рот, но передумал.

– Как котятки?

– С котятками все хорошо, командир.

– Их у нас достаточно?

– Сомневаюсь, что больше, чем на одно столкновение. Думаю, потратить все за раз – лучший вариант. – Он оглянулся на повозку. – Я взвесил различные стратегии в плане того, что касается алхимических… м-м… котяток. Думаю, не стоит на них скупиться. Даже наоборот. Нужно заполонить ими поле боя, да так, чтобы противник опомниться не успел…

– Ты всю ночь вещать собрался? Слушай, мы уже давно все придумали. «Стены» и «волны». «Стена» – это когда ты удерживаешь рубеж или позицию, а «волна» – когда наступаешь. И ничего не экономим, кроме одного последнего снаряда со своим именем, конечно же. Как говорится, убьют тебя – погибнут сами. Мы, саперы, зовем это отрицательным стимулом.

Баведикт снова оглянулся, и вид отряда, плетущегося рядом с повозкой, ему не понравился. Капитаны выглядели не очень хорошо. Похудели, да, но то была нездоровая худоба. Вот уже несколько дней они почти не разговаривали.

Позади шагали хундрилы, продолжая вести под уздцы лошадей. Я не сказал Валу всей правды. Я не только волов подпоил, хотя, казалось бы, они должны были заметить…

– Трясешься? – спросил Вал. – Правильно делаешь. Хундрилы любят своих лошадей. Крепко любят. Если воину придется выбирать, кого спасти: мать или лошадь, выбор будет непрост. А ты взял да и убил их.

– Они так и так погибали, командир. За день лошади нужно больше воды, чем четверым солдатам, а запасы у хундрилов кончались. Попробуйте пустить кровь обезвоженному животному – это ох как непросто.

– Понимаю. Теперь у них мертвые лошади, а воды нет. Если бы ты провернул это еще неделю назад, жертв можно было бы избежать. Они хотят убить тебя, алхимик. Я полдня только и делал, что отговаривал их.

Баведикт с обидой поглядел на Вала.

– Вы же сказали, что между лошадью и матерью…

– Они, конечно же, выберут мать. Ты что, дурак?

Алхимик вздохнул.

– Ладно, – махнул рукой Вал, – мы теперь все – «Мостожоги». Не стану скрывать, мы время от времени убивали офицеров, когда те оказывались плохими. А кто бы не убил? Поставь дурака командовать, он ведь всех погубит. Стало быть, лучше нанести упреждающий удар. Не бойся, ты такого не заслужил. Более того, ты мне нужен, да и им тоже. В общем, глотку тебе никто не вспорет, за это не переживай.

– Спасибо, командир, успокоили.

Вал подошел ближе и понизил голос.

– И вот еще что. Скоро все пойдет вразнос, чуешь? Охотники за костями – регулярная армия – еле держится.

– По-моему, мы не лучше.

– Соответственно, допустить бойню нельзя, согласен? Я уже сообщил капитанам. Как только что начнется, мы сразу же даем деру. Когда солдаты примутся искать очередную жертву, я хочу, чтобы мы уже были в сотне шагов от них.

– Думаете, все будет настолько плохо?

Вал пожал плечами.

– Трудно сказать. Пока что морпехи держат всех в узде. Но если хоть одного из них убьют и запахнет кровью – начнется резня, помяни мое слово.

– А как в былое время разрешили бы ситуацию «Мостожоги»?

– Очень просто. Выявили бы бузотеров и прикончили. Бузотеры – это те, кто не перестает жаловаться и подначивать менее умных на дурацкие поступки. В надежде развязать хаос. Я бы, – Вал кивнул в сторону идущей рядом колонны, – оттащил Блистига в пустыню и разделался с ним. Никто в лагере целый день не уснул бы от воплей.

– Неудивительно, что вас объявили вне закона… – проворчал Баведикт.

Небо на востоке светлело, солнце выходило на бой с Нефритовыми путниками, которые отступали за горизонт на севере. Колонна разбилась на отделения – группки солдат уходили в сторону от тропы и падали на землю, со звоном бросая рядом мешки с доспехами и оружием. Тянульщики остановились и стали выбираться из упряжи. Послышались стенания хундрилов: еще одна лошадь пала. Сверкнули ножи; сегодня ночью можно было вдоволь напиться крови, но среди «Выжженных слез» никто не радовался.

Морпехи, красноглазые и осунувшиеся от изнеможения, расположились рядом с повозками. Солдаты двигались и кряхтели по-стариковски, устанавливая навесы и шатры, раскатывая походные постели, устраивая передышку после каждого действия. Медленно доставали оружие и стачивали промасленными камнями образовавшиеся за день зазубрины. Делалось это бездумно, инстинктивно, с пустым и бессмысленным взглядом.

А затем с повозок спустились дети и поодиночке, по двое расселись между солдатами. Они не попрошайничали, нет, просто сидели и смотрели, как солдаты спят. Или молча страдают с открытыми глазами. Или тихо умирают.

Сержант Уголек наблюдала за этим, привалившись к колесу повозки, которую охранял ее взвод. Робкое появление детей оказывало на солдат удивительное воздействие. Споры утихали, взгляды смягчались, напряжение спадало. Те, кто не мог заснуть, переворачивались на бок и отдавались усталости. Те, кто плакал, сглатывали боль и успокаивались.

Что за дар такой? Уголек не понимала. А когда солдаты просыпались в сгущающихся сумерках и видели рядом с собой крохотное неподвижное тельце, холодное и бледное, то весь взвод устраивал над трупиком сверкающий курган из кристаллов. Потом солдаты срезали фетиши со своих ремней и амуниции – кости, которые несли с самого Арэна, – и возлагали их на несчастные холмики.

– Они нас убивают.

Уголек оглянулась на сестру, сидевшую у заднего колеса, вытянув сломанную ногу.

– Кто на этот раз, Целуй?

– Они приходят разделить последние мгновения. Свои. Наши. То, что они приносят, несправедливо.

Уголек нахмурилась. Ты покинула меня, сестра. Вернешься ли ты?

– Я не понимаю, что они приносят.

– И не поймешь.

Внутри взбрыкнула злость, но тут же утихла.

– Почему ты так говоришь?

Целуй запрокинула голову между двух спиц, прикрыла глаза и осклабилась.

– Они приносят то, что всегда у тебя было, а у меня нет. Вот почему ты не понимаешь. Ты не видишь. Это все равно что заглянуть себе в душу – никто этого не умеет. Конечно, все говорят, что умеют. Болтают об откровениях, прозрении и прочей ерунде. Но есть в нас то, что навеки остается скрытым.

– Внутри меня ничего не скрывается.

– Однако тебе больно видеть, как эти дети сидят, смотрят, лежат рядом. Ведь так?

Уголек отвела взгляд.

– Дура. – Целуй вздохнула. – Они приносят достоинство. Как и ты с адъюнктом. Почему, по-твоему, народ ее ненавидит? Терпеть не может одного ее вида? Она демонстрирует нам то, о чем мы не хотим вспоминать, потому что достоинство мы утратили давно и безвозвратно. А эти дети показывают нам, как можно с достоинством уйти, когда умирают сами или дают умереть нам под их присмотром.

– Адъюнкт как-то говорила, что мы живем и умираем без свидетелей. Эти дети, похоже, не согласны.

Только что с того?..

– А ты думала, будет просто? – продолжала Целуй. – Думала, мы не устанем? Мы пропахали полсвета, чтобы попасть сюда. Мы давно перестали быть армией – даже не знаю, что мы такое теперь. Не думаю, чтобы во всем мире кто-то сумел бы дать нам название.

– Мы не дойдем, – обреченно сказала Уголек.

– И что?

Уголек подняла глаза и ненадолго встретилась взглядом с сестрой. За Целуй сидел капрал Римм и натирал обрубок правой руки маслом. Уголек знала, что он все слышит, хоть и виду не подает. Как и Милый, который лежит, укрывшись грязной простыней от солнца.

– Так тебе не все равно, Целуй? Непохоже на тебя.

– Смысл не в том, чтобы выжить, Уголек, и довольно давно.

– Вот как? – буркнула она. – А в чем он, просветишь?

– Ты и сама знаешь. Сказала же: мы не дойдем. А эти дети среди нас как будто гомункулы. Они сделаны из всего, чего мы лишились, – из достоинства, совести, истины и прочего. И посмотри на них: одна кожа да кости. Немного в нас, видимо, было хорошего, сестрица.

Если бы слезы не иссякли, Уголек бы расплакалась. Вместо этого она сползла на твердую землю.

– Тебе надо было сбежать.

– Бьюсь об заклад, адъюнкт говорит это себе по тысяче раз на дню.

Адъюнкт? Уголек покачала головой.

– Она не из тех, кто убегает.

– Верно, как и ты. Как и я тоже. Теперь.

Это не моя сестра.

– Думаю, завтра будет наш последний поход, – продолжила Целуй. – И знаешь, пускай. Попробовать стоило. Кто-то должен ей это сказать. Попробовать стоило.

– А лучше всего то, что здесь нет пауков, – сказала Хеллиан, ложась на скатку. – Эта пустыня – настоящий рай. Пусть мой труп пожрут мухи и накидочники. Да хоть даже эта плотоядная саранча. Главное, что ни один паук не совьет гнездышко у меня в глазнице. Это ли не счастье?

– А почему ты их так боишься, сержант?

Хеллиан задумалась. Мысли, правда, ушли куда-то в сторону. Ей отчетливо представились груды улыбающихся черепов. А почему бы и нет?.. Ах да, пауки.

– Отец любил рассказывать одну историю, особенно когда напьется. Думает, что это очень смешно – история, в смысле. Или, погоди, не отец… Может, дядя. Или отчим. А может, и брат отца, что жил дальше по улице. В общем, он рассказывал эту историю и смеялся. Эй, Может, ты бывал в Картуле? Там ведь пауки такие огромные, что едят чаек, да?

– Ну да, сержант, бывал как-то. Жуткое местечко.

– Красноспинные хуже всех. Не то чтобы большие и не то чтобы ядовитые. Если по одному, конечно. Только вылупляются они тысячами и потом несколько дней живут вместе, а такой толпой могут завалить кого-нибудь покрупнее и съесть. И яйца их могут быть спрятаны где угодно.

Так вот, – продолжала Хеллиан, – мне было года два. Я целыми днями лежала в колыбельке. Маме было не до меня. Она носила второго ребенка, ее постоянно лихорадило, и в итоге она его потеряла. Обидно, ведь на нашей улице жила хорошая врачевательница, только отец пропивал весь свой заработок. Но я не об этом. У меня была кукла…

– О боги, сержант…

– Да, они вылезли из ее головы. Прогрызли набивку, глаза, рот и прочее. И посчитали, что я еда. Меня нашел и спас сводный брат. Голова у меня распухла вдвое, я даже глаз не чувствовала, и я стала задыхаться. Всего насчитали пару сотен укусов. Возможно, их было больше, просто под волосами не видно. Впрочем, как добыча я оказалась слишком крупной даже для тысячи красноспинных детенышей. Но постарались они на славу.

– И это смешно? До чего больной ублюдок…

– Полегче! Это, вообще-то, мой отец. Ну или дядя. Или отчим. Или тот мужик с нашей улицы.

– Все с тобой теперь ясно, сержант, – сказал Неженка. – Такой опыт кого хочешь искалечит.

– А история еще не кончилась, капрал. Я самого главного не рассказала. Понимаешь, я ведь ела этих проклятых пауков. Как конфетки. А они кусали меня изнутри. Говорили, живот у меня распух похлеще головы. Вот от этого я задыхалась.

В конце концов привели врачевательницу, и она наколдовала большие куски льда. Прямо у меня во рту, в глотке. А еще вокруг шеи. От такого количества льда у меня напрочь отмерла часть сознания, которая подсказывает, что пора закругляться. – Хеллиан уставилась в светлеющее небо. – Еще говорят, что я стащила первый кувшин из отцовских запасов в шесть лет. Так напилась, что пришлось снова звать врачевательницу. А когда она изучила меня изнутри, то сказала, что я буду бедовой.

Кто-то потрепал ее по плечу.

– Душераздирающая история, сержант.

– Думаешь?

Пожалуй, да. Вот только я ее выдумала от начала и до конца. Надави на нужные точки, и сразу сколько сочувствия в этих милых мордашках. Теперь они мне что угодно простят.

Почему я ненавижу пауков? Боги, какой глупый вопрос. Кто их вообще любит?

– Лики на Камнях. – Уругал Сплетенный, присев, чертил узоры на плотной земле. – Семь Мертвых огней. Развязанные. Это наши титулы – титулы т’лан имассов, лишенных клана. Проигравших в войне. Обреченных быть свидетелями.

Ном Кала оглянулась на лагерь людей, зигзагом расположившийся на покрытой глиняной коркой земле. Движение там почти стихло; растущая жара вытянула последние силы. Лежащие тела отбрасывали длинные тени.

– Мы избрали Рыцаря Цепей, – продолжал Уругал. – По его воле мы покинули свою темницу, по его воле однажды цепи падут. Затем мы ждали принятия Дома Цепей в пантеон.

– А этот рыцарь среди нас? – пророкотал Кальт Урманал.

– Нет, но он нас ждет. Долог был путь его, и вскоре наша судьба будет у него в руках. Увы, Падший не повелевает им, а Король в Цепях отвернулся от нас, ибо Король проклят и никогда не избавится от цепей. Мы верим, что недолго ему сидеть на своем троне, а посему мы его сбросим.

– Рыцарь презирает цепи, но мало понимает, – произнес Берок Тихий Глас. – Много цепей, и режут они жестоко, а порабощают отчаянно. Но существуют и другие цепи, которые мы надеваем по своей воле, а не из страха или неведения. То́ есть самые благородные из оков: доблесть, верность, честь. Многие идут в Дом Цепей, но не могут перешагнуть порог, ибо требуются от них силы, редко используемые. Когда впереди страдания, нужна большая смелость, чтобы идти дальше – в безжалостный и суровый мир.

Уругал начертил на земле семь символов и, указывая на каждый по очереди, стал пояснять:

– Консорт. Она нам известна. Грабитель – о двух лицах. Одно – мужское. Другое – женское. О Рыцаре мы уже говорили. Семь Мертвых огней, Развязанные – мы, т’лан имассы, но это изменится. Калека – тот, чей разум должен ползти, чтобы служить священной жизни внутри него. Прокаженный – тот, кто жив и мертв одновременно. Дурак – угроза изнутри. Итого все, кроме Рыцаря, находятся среди смертных и под нашим надзором. Прямо здесь. Прямо сейчас.

– Но, Уругал, – произнесла Ном Кала, всматриваясь в символы, – они все умирают.

– И здесь нет ветра, который бы перенес нас вперед, – добавил Берок.

– Значит, дать им надежду мы не можем, – подытожил Уругал.

Кальт Урманал хмыкнул.

– Мы т’лан имассы, что мы знаем о надежде?

– Стало быть, мы проиграли? – спросила Ном Кала.

Никто не ответил.

– У меня есть мысль. Как сказал Кальт, мы не можем дать то, что давным-давно утратили. Мы чужды надежде. Смертные люди погибнут, и нам их не спасти. Кто-нибудь возразит?

– Нет, – ответил Уругал.

– А значит, – Ном Кала наступила костяной ногой на знаки и размазала их, – погибнет и Дом Цепей.

– Он возродится, но в другую эпоху.

– Если это наш удел – а мы этого хотим, не так ли? Если это наш удел, Развязанные, то у нас нет выбора. Нужно пойти к адъюнкту.

– И что мы ей скажем? – устало спросил Уругал.

– Как – что? Солжем, конечно же.

Остальные какое-то время молчали.

Ном Кала изучала глазами лагерь и длинные тени.

– Попробуем выиграть еще один день.

– На что нам еще один день?

– Не могу сказать, Уругал Сплетенный. Порой надежда рождается из лжи. Так тому и быть. Я пойду к ней и солгу.

Рутан Гудд проводил Лостару Йил взглядом. Та подошла к адъюнкту и встала подле нее лицом на восток, словно бросая вызов жестокому рассвету. Рутан недоумевал, как Тавор держится на ногах. Каждую ночь она шагала без устали и на одной своей силе воли тащила за собой всю армию. Не споткнется она – не споткнется ни один солдат, шагающий за ней. Поход превратился в битву, безмолвную войну. И она побеждает. Оставшиеся позади тела тому свидетельство.

Но как долго еще она продержится? Посмотри на восходящее солнце, адъюнкт. Оно пустое. Не все слухи о негостеприимных, гибельных краях – это слухи. Некоторые рассказы правдивы, как и предостережения, содержащиеся в них. Существуют места, способные убивать. И одно такое мы нашли.

– О чем они говорят, как думаешь? – спросила Сканароу.

Рутан повернул голову, взгляд его помрачнел.

– Спи, любовь моя.

Сканароу опустила затылок на твердую землю и закрыла глаза.

Еще недолго. И уже слишком поздно – мне тебя не спасти. Я не смогу забрать тебя с собой, потому что ты не выживешь. Рутан подумал, что он единственный покинет эту пустыню. За спиной шесть тысяч трупов, в руке прокля́тый отатараловый меч, ждущий своего часа. Рутан Гудд… Ему не раз приходилось воевать в одиночку. Вот и теперь. Он снова посмотрел на женщин в двадцати шагах от него и задумался. Лостара служила сосудом для бога. Укрепило ли это ее? Кто знает? Держится она явно получше Сканароу. Да и получше адъюнкта тоже.

– Полежи рядом со мной, пожалуйста.

Рутан дернулся и почесал бороду.

– Хорошо. Сейчас.

– Любимый?

– Сейчас.

Он поднялся и пошел к Тавор с Лостарой.

Если они и разговаривали, то явно без слов. Заслышав шаги за спиной, адъюнкт обернулась.

– Капитан. Ледяная броня, что ты сотворил…

– Не здесь, адъюнкт. Здесь никакая магия не действует.

Ее взгляд похолодел.

– Но ты… выстоишь.

Лостара Йил кашлянула.

– Рутан, т’лан имассы склоняются перед тобой. И величают Старшим.

– Я не бог, Лостара. И уж тем более не Старший. Прости. Было бы здорово, конечно. Для всех нас. Просто оказаться… вовне всего этого. Т’лан имассы справятся, когда…

– Как и ты, – перебила адъюнкт. – Хоть ты и не бог.

– Мы не выбираем, кем родиться.

– Это верно. И кто же тогда твои родители?

Рутан с силой впился пальцами себе в бороду.

– Какая разница, адъюнкт?.. Да, возможно, эта пустыня меня и не убьет. А может быть, и наоборот.

– Ты дойдешь до города с колодцами.

– Я? Дойду? – Рутан покачал головой. – Буду честен: я совершенно не представляю, как дети сумели уйти так далеко. Что там говорила Бадаль? Десять дней пути? Нет, до Икариаса отсюда две недели, если не три.

– Откуда тебе это известно?

Он скривился.

– Когда-то я гостил у яггута, что жил в Икариасе с группой беженцев к’чейн че’маллей. Но суть не в этом, а в том, адъюнкт, что дети могли преодолеть такое расстояние только через Путь.

Тавор повернулась к Лостаре.

– Найди девочку и приведи ко мне.

– Слушаюсь, адъюнкт.

Когда она ушла, Тавор обратила суровый взор на Рутана.

– Путь, говоришь?

– Да, знаю, это невозможно. – Заметив промельк надежды в ее глазах, он покачал головой. – Нет, адъюнкт. Эта пустыня высосана начисто, а если вы не будете осторожны, то станет только хуже.

– Хуже? Потрудитесь объяснить, капитан, как может стать еще хуже.

Рутан оглянулся на спящую Сканароу и вздохнул.

– Достаньте меч, адъюнкт.

– Что?

– Обнажите свой отатараловый клинок.

Тавор лишь наполовину извлекла меч из ножен, как Рутан схватил ее за запястье. Его скрутило пополам, он упал на колени и отвернул голову в сторону.

Тавор резко вогнала клинок обратно и отшатнулась.

– Боги!.. – выдохнула она.

Рутан сплюнул и утер бороду тыльной стороной ладони.

– Вы все никак не поймете, – произнес он, глядя на свои дрожащие руки и желчь вперемешку с кровью на земле. – Отатарал – это не просто какой-то металл, поглощающий магию. Он аспектирован. – Он поднялся. – В следующий раз, адъюнкт, когда вы обнажите этот клинок, он призовет. Дракон – источник всего отатарала, живое сердце, отнимающее жизнь, – в нашем мире. Ее освободили.

Тавор затрясла головой и отступила еще на шаг.

– Ч-что с ней сделали? – Ее голос надорвался.

Рутан видел, как ее самообладание трещит по швам, уступая место панике, и вытянул вперед руку.

– Постойте. Послушайте… Слушай меня, Тавор Паран! На все будет дан ответ – на все!

Он словно видел перед собой маленькую девочку – потерянную, напуганную. У него разрывалось сердце.

– Им – тем, кто это сделал, – плевать на Увечного бога. Понимаете? Им все равно, что с ним будет. Они замахнулись на нечто большее. Они уверены, что смогут ото всех избавиться: от вас, от Падшего, от форкрул ассейлов – ото всех!.. Но они глупы. Понимаете? Аномандра Рейка не стало, но в мир возвратился Драконус. Теперь вам ясно? На все будет дан ответ.

В этом и кроется истинное безумие. Отатараловый дракон не может оставаться в цепях. Драконусу – или элейнтам – придется ее убить, а с ее гибелью исчезнет вся магия. Мы останемся в мире, лишенном колдовства.

Тавор тем временем отвернулась и смотрела на восток.

– Так вот что он имел в виду… – прошептала она.

– Адъюнкт?

– Он сказал, что моего меча будет недостаточно. Мы спорили, снова и снова. Он сказал… сказал… – Она повернулась к Рутану. Глаза ее блестели, и он поразился красоте ее лица, явившейся вдруг словно бы ниоткуда. – Он сказал… «На все будет дан ответ». В точности твои слова.

– О ком это вы? – напряженно спросил Рутан.

Чей воспаленный ум придумал весь этот кошмар? Какой безмозглый идиот…

– Бен Адаэфон Делат.

Рутан застыл с раскрытым ртом, пораженный собственной глупостью.

– Это имя…

– Он же Высший маг Быстрый Бен. Он поклялся спасти Огнь и от этой клятвы не отступит. Он сказал, что опухоль необходимо вырезать… Что такое, Рутан?

Он отвернулся, изо всех сил стараясь сдержать переполнявшие его эмоции. Не вышло. Рутан расхохотался – от удивления и неверия.

– Делат? Адаэфон Делат?! Быстрый Бен, чтоб его! Клянусь Бездной, дерзости ему не занимать! И как я не разгадал его личину? Неудивительно, что он держался от меня подальше!

– Капитан?..

Рутан смотрел на Тавор и чувствовал, как рот у него расплывается в безумной, беспомощной ухмылке.

– И он погиб в битве с короткохвостыми? Худа с два!

Адъюнкт сжала губы в ниточку.

– Капитан Рутан Гудд, от тебя я такой тупости не ожидала. Конечно же, он не погиб. – Она указала рукой в сторону, где на обломке камня кто-то сидел. – Спроси хотя бы нашего армейского септарха Д’рек. Он тоже наконец это понял.

Банашар, как по команде, поднялся и нетвердой походкой подошел к ним. Растрескавшимся, кровоточащим ртом он произнес:

– О Старший, это все игры Быстрого Бена! – Он потряс пальцем перед лицом Рутана Гудда. – Он уже давно держит костяшки в своих потных ладонях. За тем же столом сидят Червь Осени, бывший Владыка Смерти, Престол Тени с Котильоном, не считая прошлых игроков – Аномандра Рейка, Дэссембрея и много кого еще. Ты правда думал, что несколько тысяч треклятых на’руков смогут с ним справиться? Что Адаэфон Делат умеет делать лучше всех, так это жульничать.

Повернувшись к адъюнкту, он изобразил поклон.

– Леди Тавор, думаю, не совру, если скажу, что запомню блеск ваших глаз, который имею честь лицезреть, до конца своих дней. Говорил ли я о героизме? Кажется, да, хотя из-за отчаяния вы, возможно, не слушали.

– В твоих словах, Верховный жрец, я нашла силы идти дальше. Прости, если не смогла ничего дать взамен.

– Моя госпожа, – тихо произнес Банашар, склонив голову, – неужели вы считаете, что мало даете?

Рутан Гудд почесывал бороду. Радость быстро угасала, и он боялся ворошить угли, не желая видеть, как искра надежды мелькнет и потухнет.

– Однако дилемма все равно остается, и как бы я хотел, чтобы Делат был здесь. Впрочем, похоже, даже он не смог бы найти выхода. Эта пустыня нас прикончит.

– Капитан, если я упаду, – сказала Тавор, – возьми мой меч.

– Если я его возьму и если вдруг возникнет необходимость его достать, он убьет меня.

– Значит, ты не Старший бог. Как ты и сказал.

– Как я и сказал. – Рутан невесело вздохнул. – Только все гораздо проще. Да, я прожил долгую жизнь, но лишь благодаря магии. Без нее я тут же обращусь в пыль. – Он оглянулся на Банашара. – Делат не единственный, кто садился играть с богами.

– Когда-нибудь я узнаю твою историю, Рутан Гудд. – Жрец грустно улыбнулся.

Рутан пожал плечами.

– Сказать по правде, она весьма печальна.

Они замолчали, будто все слова и чувства были выжаты до капли.

Вернулась Лостара, а вместе с ней девочка по имени Бадаль и мальчик с мешком.

Ном Кала шла по затихшему лагерю. Со всех сторон лежали неподвижные тела, кое-кто провожал ее взглядом из-под полуприкрытых век. От увиденных страданий глубоко внутри нее зашевелились давно забытые чувства. Ном Кала вспомнила, что стало с ее народом, когда их обступили стены льда, когда вымерли или ушли животные, когда не осталось еды, когда последних из ее сородичей перебили люди.

Спасением стал Ритуал, но он же оказался и темницей. Впрочем, для этих смертных такой выход невозможен. Еще один день. Да, ложь, но едва ли они успеют это понять. Смотрите, как они валятся с ног от слабости. Еще один день… Станет ли он для них подарком? Снова поход, снова люди будут умирать от изнеможения. Скажут ли они мне спасибо за лишние мгновения жизни?

Возможно, ее желание помочь проистекало на самом деле из жестокости…

– На что это похоже? – послышался тихий голос.

Ном Кала остановилась, повернула голову. Неподалеку сидел солдат и смотрел на нее.

– На что похоже – что? – спросила она.

– Быть… пылью.

Она не знала, что ответить, поэтому промолчала.

– Полагаю, скоро мы разделим вашу участь.

– Нет. Нас удерживает здесь память, а от вас ее не останется.

– Ко мне привязаны нити, т’лан имасс. Мое личное проклятие. Меня точно вытянут – по крайней мере, попытаются. И будут тянуть снова и снова.

Ном Кала вгляделась в солдата и мотнула головой.

– Я не вижу никаких нитей, смертный. Даже если они и были, их больше нет. Тебя ничто не удерживает. Ни воля богов, ни ложь, что зовется судьбой или предназначением. Ты связан только с тем, что внутри тебя, а от всего остального отрезан.

– Правда? Тогда понятно, отчего мне так одиноко.

– Да. Именно от этого.

– А как же вы, т’лан имассы? Вы… одиноки?

– Нет, но это не спасает. Каждый из нас одинок, просто мы одиноки вместе.

Солдат хмыкнул.

– Логика странная, но, кажется, я тебя понял. Можно попросить об услуге? Когда последний из нас падет, не рассыпайтесь в пыль, не сдавайтесь. Выйдите из этой пустыни. Выйдите из нее. Прошу.

– Ибо сказано, что пересечь эту пустыню не дано никому. Я услышала тебя, смертный.

– Так выйдете или нет?

– Выйдем.

Солдат тяжело вздохнул и лег спиной на скатку.

– Хорошо. Покажите им всем. Этого будет достаточно.

Ном Кала хотела уйти, но все же сказала:

– Не сдавайся, солдат. Еще один переход.

– А какой в этом толк? – спросил он, уже закрыв глаза.

– Еще одна ночь. Уговори своих товарищей идти. Я пообещала выполнить твою просьбу, а теперь прошу тебя выполнить мою.

Солдат открыл глаза, сощурился.

– Это настолько важно?

– Страдание – это пропасть, но у каждой пропасти есть другой край, и на этом краю ждет Падший бог. Я теперь одна из Семи, одна из Развязанных. Падший понимает, что такое страдание, смертный. В этом вы не одиноки. В этом не одиноки и т’лан имассы.

– Ладно, поверю. Кое-что он в страданиях смыслит. Как и ты. Просто это я не нахожу в этом утешения.

– Раз не находишь утешения, ищи силы.

– Зачем? Чтобы вынести еще больше страданий?

И правда, Ном Кала, зачем? Ты знаешь ответ? Есть ли он вообще?

– Когда переберешься через пропасть, смертный, покрепче ухватись за руку Падшего и задай ему свой вопрос.

– Удобно… – Солдат криво усмехнулся и снова закрыл глаза.

Ном Кала прошла дальше, терзаемая внутренней болью. Т’лан имассы видели взлет и падение цивилизаций. Видели гибель и возрождение целых стран. Видели, как моря затапливают все вокруг, и ходили по высохшему дну. Мы стали свидетелями мириад жизненных коллизий. От одинокого создания, доживающего последние мгновения, до тысяч, гибнущих в смутные времена.

И чему нас это научило?

Только тому, что у жизни своя цель. И тому, что жизнь невозможна без страданий. Есть ли в этом смысл? Достаточный ли это повод для существования?

Я Развязанная. Глаза мои открыты, но что я вижу?

Ничего…

Впереди, в голове колонны кто-то стоял. Нужно придумать убедительную ложь. И если на последнем издыхании эти люди будут меня проклинать, пусть. Моим преступлением было надеяться. В наказание я должна смотреть, как надежды угасают.

Однако т’лан имассы уже очень долго терпят это наказание. И угасание надежды называют также по-другому: страдание.

– Слова, – произнесла Бадаль, глядя в глаза адъюнкту. – Я нашла силу в словах, но исчерпала ее всю. Больше не осталось.

Мама посмотрела на товарищей, но ничего не сказала. Жизнь почти покинула ее бесстрастное лицо и глаза; смотреть на них было больно. У меня родились для тебя стихи, но слова пропали. Теперь их нет.

Какой-то мужчина запустил себе в бороду грязные пальцы.

– Дитя… если – когда-нибудь – твоя сила вернется…

– Это не та сила, – мотнула головой Бадаль. – Она ушла. Наверное, насовсем. Я не знаю, как ее вернуть. Думаю, она умерла.

Я не могу служить вам надеждой. Не видите разве, что все должно быть наоборот? Мы же дети. Всего лишь дети.

– То же самое случилось и с богом, что погиб здесь.

Лицо мамы напряглось.

– А можешь поподробнее?

Бадаль опустила голову.

Тогда заговорил другой мужчина – с затравленным взглядом:

– Что ты знаешь об этом боге?

– Он распался на части.

– А как распался – сам или по чьей-то вине?

– Был убит своими же последователями.

Мужчина смотрел так, будто ему только что отвесили оплеуху.

– Это из Песни Осколков, – продолжала Бадаль. – Бог хотел дать своему народу последний дар, но тот был отвергнут. Люди не желали принимать его, поэтому убили бога. – Она пожала плечами. – Это было давно – в ту эпоху, когда верующие убивали своих богов за неправильные слова. Сейчас-то, наверное, все по-другому?

– Ну да, – пробормотал бородач. – Сейчас мы доводим богов до смерти своим безразличием.

– Мы безразличны не к самим богам, – произнесла женщина, стоящая рядом с мамой, – а к дарованной ими мудрости.

– От безразличия боги в итоге чахнут и умирают, – добавил другой мужчина. – Все-таки это тоже убийство, хоть и медленное. Впрочем, мы не менее жестоки и со смертными, которые осмеливаются говорить нам то, что мы не хотим слышать. – Он выругался. – Удивительно ли, что мы чересчур задержались.

Мама посмотрела Бадаль в глаза и спросила:

– А кто живет в этом городе… в Икариасе?

– Одни призраки, Мама.

Сэддик сидел на земле, разложив перед собой свои безделушки. Услышав об Икариасе, он поднял голову и указал на бородача.

– Бадаль, я видел этого человека. В кристальных пещерах под городом.

Она ненадолго задумалась, потом повела плечами.

– Значит, не призраки. Воспоминания.

– Навеки замурованные там, – произнес бородач, глядя на Сэддика. – Адъюнкт, – обратился он к маме, – они вам не помогут. Посмотрите: они умирают так же, как и мы.

– Хотел бы я, чтобы мы могли им помочь, – произнес другой мужчина.

Мама вздохнула и почти обреченно уронила голову на грудь.

Так не должно быть. Чего я не замечаю? Почему я чувствую себя такой беспомощной?

Бородач продолжал смотреть на Сэддика.

– Отправьте их спать, адъюнкт, – сказал он. – Это все слишком… жестоко. Я про солнце и жару.

– Лостара…

– Нет, адъюнкт, я сам их провожу.

– Хорошо, капитан. Бадаль, это Рутан Гудд, и он отведет вас в тень.

– Да, Мама.

Капитан присел напротив Сэддика.

– Давай помогу тебе собрать игрушки, – слегка ворчливо произнес он.

Рутан Гудд и Сэддик стали складывать безделушки в драный мешок, и у Бадаль перехватило дыхание. Сэддик вдруг вскинул голову и встретился с ней взглядом.

– Бадаль, что он сказал?

Ей было трудно дышать и говорить. Ее охватила какая-то неясная злость. Она вырвала мешок у Сэддика из рук и снова высыпала все на землю, а затем удивленно уставилась на безделушки.

– Бадаль?

Капитан с легким испугом наблюдал за этой сценой, но ничего не говорил.

– Бадаль?

– Сэддик… эти твои штуки… это игрушки.

Сэддик побледнел, на его лице проступило выражение неприкрытого, болезненного изумления. Мальчик был готов заплакать.

Прости. Я… забыла.

Сэддик снова посмотрел на рассыпанные перед ним предметы. Он протянул руку к одному из них – мотку из бечевки и перьев, – но тут же отдернул ее.

– Игрушки, – прошептал он. – Это игрушки.

Капитан встал и отошел. Бадаль встретилась с ним взглядом, и в его темных глазах читался ужас. Пришло осознание: да, вот что мы утратили.

– Спасибо, капитан, – тихо произнесла она. – Мы пойдем. Только… попозже. Можно?

Тот кивнул и отвел взрослых в сторону. Никто не произнес ни слова, хотя было ясно, что они ничего не поняли и что у них много вопросов.

Бадаль опустилась на колени напротив Сэддика. Она беспомощно смотрела на разложенные предметы. Я… я не помню. И все же она взяла в руку яблоко от кинжала или меча, поглядела на Сэддика, а тот приглашающе кивнул.

Рутан стоял в тридцати шагах и смотрел. Было жарко, но пот высыхал мгновенно, не успевая выступить. В нескольких коротких, жестких словах он объяснил своему единственному собеседнику – адъюнкту, – что сейчас произошло.

Оба довольно долго молчали.

Несправедливо. За свою чересчур длинную жизнь Рутан повидал немало преступлений… но это превосходит все прочие. Выражение ее лица. Взгляд мальчика, когда он узнал. Коллекция безделушек, что он носит как сокровище, – и разве это не сокровище?

– Мы говорили об убийстве богов, – произнес он наконец, утирая рукой глаза, – с непонятным вызовом, почти бесстыдством. И что они нам показали? Адъюнкт, кем мы становимся, убив невинность?

Тавор хрипло вздохнула.

– Они получат по заслугам.

По положению ее плеч Рутан понял, что Тавор взвалила на себя новый груз; по движению головы узнал невероятную храбрость, нежелание отводить взгляд. От двух детей, пытающихся вспомнить, что такое игра. Адъюнкт, прошу вас, не надо. Вы не вынесете больше…

Сзади послышался шорох, и они оба обернулись.

За их спинами стоял т’лан имасс. Рутан Гудд хмыкнул.

– Один из наших дезертиров.

– Ном Кала, – произнес скелет. – Теперь мы в услужении у Падшего, Старший.

– Что ты намерена мне сообщить? – спросила Тавор.

– Адъюнкт. Здесь нельзя останавливаться, идите дальше. Нельзя сдаваться. Еще одна ночь.

– Я собираюсь идти столько ночей, сколько смогу, Ном Кала.

Скелет безучастно молчал.

Рутан Гудд кашлянул.

– Ты не хочешь, чтобы мы сдавались. Это понятно. Мы – последняя надежда Падшего.

– Ваши солдаты не справляются.

– Они не желают поклоняться Увечному богу. Не желают отдавать жизни ради дела, которого они не понимают. Смятение и непонимание ослабляют дух.

– Да, Старший. И поэтому вам нужно идти еще одну ночь.

– А потом? – вмешалась адъюнкт. – Какое спасение ждет нас на следующий рассвет?

– Семь Мертвых огней попытаются пробудить Телланн, – ответила Ном Кала. – Мы начали приготовления к Ритуалу отворения. Открыв врата, мы пройдем через них к источнику пресной воды, наполним там бочки и вернем их вам. Нам нужен еще один день.

– Вас же всего семеро, – произнес Рутан. – Слишком мало для этой пустыни.

– Мы преуспеем, Старший.

Рутан криво усмехнулся.

– Как скажешь.

– Так и будет. Передайте своим солдатам. Остался всего один переход.

– До спасения, – произнесла адъюнкт.

– Да.

– Что ж, хорошо, Ном Кала.

Т’лан имасс поклонилась обоим и, развернувшись, зашагала к лагерю.

Когда ее не стало, адъюнкт вздохнула.

– Капитан, за свою явно долгую жизнь ты хоть раз садился играть в кости с т’лан имассами?

– Нет. И до сих пор я думал, что поступал правильно.

– А теперь?

Рутан Гудд покачал головой.

– Они совсем не умеют лгать.

– И все же за попытку спасибо, – произнесла адъюнкт еле слышно.

– Нам это не нужно. Мы можем продолжать идти и так.

– Правда?

– Правда. – Рутан указал на Бадаль и Сэддика. – Сегодня, адъюнкт, я пойду с солдатами. Я расскажу им историю, в которой есть двое детей и мешок с игрушками.

Тавор посмотрела на Рутана.

– Эти дети?

Он кивнул.

– Эти дети.

Глава восемнадцатая

На морском берегу, где в тесном кругу

Поют рыбаки от неизбывной тоски

И на закате слышен плач у воды,

В зеркале уходишь ты.

Среди мертвых деревьев и высохших листьев

Дровосек бродит, себя не находит,

Слезами истекают земляные пласты,

И в зеркале уходишь ты.

Когда падает тьма на вершину холма

Иль совсем поутру, под дождем, на ветру

Дозорные занимают посты,

И в зеркале уходишь ты.

Следом за ним тянется дым,

Сошел с алтаря, в лучах славы горя,

Предназначенье свое исполнив почти,

В зеркале уходишь ты.

На сожженных полях, в жарких боях

Солдат погибает – за что, сам не знает,

В прах рассыпаются мечты,

А в зеркале уходишь ты.

Памятник сломан, храм разворован,

Символ веры изгажен, обезображен,

Красота не вечна, и ее не спасти,

И в зеркале уходишь ты.

Боги дают, а затем отбирают,

Из каждой молитвы,

Твою кровь выпивают,

Красоту восхваляют и убивают,

И когда уже ничего не спасти,

В зеркале уходишь ты,

В зеркале уходишь ты.

«Песнь последней молитвы»

(в эпоху свершения)

Севул из Коланса

Он почувствовал толчок, будто корабль качнуло на волне. За первым толчком последовал второй. Вспомнились пьянки, когда ты лежишь под столом, а тебя пихают сапогами под ребра. После третьего толчка, более сильного и нетерпеливо-раздраженного, он захотел выругаться, но губы отчего-то слиплись, поэтому из них вырвался только нечленораздельный стон.

Он решил, что, наверное, стоит открыть глаза.

Разлепить склеенные веки тоже оказалось непросто. Глаза сильно жгло, пока он пытался проморгаться. В полумраке над ним нависал расплывчатый силуэт. Пахло гнилью. Во рту ощущалась застарелая кровь. И какая-то горечь. Вкус поражения.

– Поднимайся.

Рядом присела еще одна фигура. На щеку легла мягкая рука, но, коснувшись жесткой щетины, отдернулась. А затем опустилась снова, да с такой силой, что голову развернуло набок.

– У нас мало времени, – послышался женский голос. – Дверь открыта. Это могут учуять.

– Яд выветрился, и уже давно, – произнес первый. – Он слишком долго пролежал без движения.

– Страж должен был…

– Бродит по каким-нибудь Путям, думаю. К счастью для нас.

– Поможешь ему подняться?

Он почувствовал, как его подхватывают под плечи и отрывают от пола. Поясницу и ноги пронзила резкая боль. Он не помнил, чтобы ему когда-либо было так тяжело держать свой собственный вес.

– Да стой ты уже. Я тебя долго не удержу.

– А мне, как думаешь, каково было? – спросила женщина. – У меня все кости трещали.

Он крякнул от боли в ногах и пошатнулся…

– Сделай шаг назад, вот так. Обопрись на стену. Теперь посмотри на меня, дурень. Посмотри хорошенько. Узнаешь?

Было темно, но лицо мужчины он разглядел. Всмотревшись ему в глаза, он нахмурился.

– Как меня зовут? – чеканя слова, спросил мужчина.

Он собрал всю слюну, что была во рту, и, работая языком, разлепил губы.

– Я тебя узнаю́, – выдавил он из себя. – Тебя зовут… Пятно.

– Пятно? – Мужчина повернулся к женщине. – Он говорит, что меня зовут Пятно.

– Мне его еще раз ударить?

– А ты – Клякса, – произнес он, невинно моргая. – Пятно и Клякса. Да-да, напоили меня, обчистили. Надо бы вас обоих убить. Где мои штаны?

Все еще опираясь на стену, он смерил мужчину и женщину свирепым взглядом. Те отошли на шаг. Они находились в коридоре. Справа – тяжелая деревянная дверь. За ней виднелся заросший двор, откуда веяло прохладой, тянуло гнилью и стоячей водой.

– Штаны на тебе, – медленно произнес мужчина, будто говорил с ребенком.

– Конечно, на мне. Думаешь, я бы не смог сам их надеть? Где мои ножи?

Женщина вполголоса выругалась.

– Он лишился мозгов. У него и до этого их было немного, а теперь нет совсем. Давай бросим его тут. Котильон соврал. Отправил меня сюда, чтоб не путалась под ногами. Зачем, спрашивается?

– Я бы согласился с твоим заключением, если бы не одно «но», – произнес мужчина, складывая руки на груди.

– Какое?

– Пятно и Клякса? Да ублюдок над нами издевается, Минала. И думает, что это смешно. Видишь, как он смотрит? Будто все бури сошлись у него в голове. Вот только Калам никогда не свирепствует и почти никогда не хмурится. Его лицо бесстрастно, это лицо убийцы.

Калам хмыкнул.

– Я издеваюсь, значит? Послушай, маг, если кто издевается, так это ты. Я разломал тот желудь, только ты почему-то не явился. Бросил меня одного против сотни Когтей!

– Вмешались обстоятельства. Да и ты, должен сказать, вышел из той схватки…

– Точнее выполз, – поправила Минала. – Так говорит Престол Тени. Призрачному дохляку пришлось тащить Калама до самых дверей. Не представляю, как он справился.

Быстрый Бен фыркнул.

– Значит, ты не настолько хорош, как привык о себе думать. Вот те на! Посмотри на свои доспехи, на свою одежду – вся в лоскуты. А еще грозный убийца называется! С дюжиной Ласиинских хорьков не справился, а туда же – заявляет, будто бы виноват я!

– Где она теперь? – спросил Калам.

– Кто?

– Ласиин. Я должен с ней поквитаться. Она объявила Тавор вне закона, велела пожертвовать виканцами… А Корболо Дом!.. Я хочу, чтобы этот ублюдок своей башкой пересчитал все ступени от Паяцева замка до сточной канавы. Где мои ножи?

Минала достала перевязь и кинула ему под ноги.

– Я, значит, скачу сюда через тысячу Путей, меня чуть не убивает молнией, а тебе до всего есть дело, кроме жены, Худ бы тебя побрал!

– Ты выставила меня за дверь, помнишь?

– Я помню почему. Все из-за Котильона.

– Она по тебе скучает, – вмешался Быстрый Бен, – хоть нипочем не признается.

– А ты не встревай! – тут же огрызнулась Минала.

– Я бы с радостью, да время дорого. Это правда, Калам, она даже нашла тебе лошадь…

– На что она мне? Мы же в Малазе! Если Ласиин сбежала, на лошади ее не догнать. Нужен корабль.

– Калам, послушай. Престол Тени оттащил тебя в Мертвый дом. Ты умирал от яда. А потом про тебя забыли. Ты лежал здесь, на полу… довольно долго, надо сказать.

– И что, ты убил Ласиин? Отомстил за меня? Нет, конечно! И после этого смеешь называться моим другом!.. Или убил?

– Нет, не убил… Еще раз, закрой рот и послушай. Забудь про Малазанскую Империю. Забудь про Маллика Рела – регента или лорда-протектора, как он там себя зовет. Возможно, Ласиин мертва, так многие говорят, а может, и нет – это не важно. Мы здесь не задержимся. Мы нужны в другом месте. Ты меня понимаешь, Калам?

– Ничего не понимаю. Кроме того, что мы теряем время. – Он посмотрел на Миналу. – Значит, лошадь мне нашла? Достаточно большую? Надеюсь, не жеребца – сама знаешь, как они тебя ко мне ревнуют.

– Взяла первую попавшуюся. Хотя надо было бы поискать жирного трехногого осла с одним ухом, чтобы вы ехали друг на друге по очереди. Никто бы и не заметил разницы.

– Нижние боги! – прошипел Быстрый Бен, выглядывая во двор. – Вы что, хотите всю округу перебудить? А ну пошли оба, быстро.

Калам подобрал свою перевязь, проверил ножи. Память до сих пор его подводила, поэтому он не знал наверняка, те ли это ножи или нет. Выглядели, впрочем, внушительно.

– Ладно. Заткнитесь, и идем.

Ночное небо снаружи было затянуто странными зелеными облаками. Быстрый Бен провел Миналу и Калама по извилистой тропе между заросшими курганами и мертвыми деревьями. У ворот маг махнул рукой влево.

В тридцати шагах была подтопленная таверна, темная и заброшенная. У коновязи стояли лошади. Калам присмотрелся к одной из них и замедлил шаг.

– Погодите-ка, – сказал он шепотом. – Это ненастоящая лошадь.

– Лучше ничего не нашлось, – так же тихо отозвался Быстрый Бен. – Не волнуйся, она для меня.

Они не дошли четырех шагов, как из соседнего переулка вышел громила в доспехах. Звякнули два тяжелых клинка, угрожающе направленных в их сторону.

Быстрый Бен выругался.

– Норов, послушай. Я постучал. Никто не ответил.

Забрало шлема повернулось в направлении Мертвого дома.

– Мне все равно придется вас троих убить, – послышался низкий, раскатистый голос.

– За что?! – вскрикнул Быстрый Бен.

Норов вытянул один меч вперед.

– Вы не закрыли за собой гребаную дверь.

– Погоди, сейчас вернусь.

Маг поспешил назад, к входу в Мертвый дом.

Норов посмотрел на Калама.

– Ему меня не провести. Не знаю, о чем думал Скворец.

– От тебя Куповым элем несет, – сказал Калам. – Что-то пить хочется. Послушай, Минала, когда Бен вернется, скажи ему…

– Даже не думай, – угрожающе произнесла она. – Вот он уже идет.

– Готово, – доложил Быстрый Бен и улыбнулся, сверкнув зубами.

Норов убрал клинки в ножны.

– Думаю, вы и без меня понимаете, но все же скажу… Не возвращайтесь. Здесь спокойно, пусть так и остается. Увижу вас еще раз…

Быстрый Бен перестал улыбаться и со вздохом опустил голову.

– Норов, тебе стоило перебежать к «Мостожогам», когда была возможность.

– Слыхал, они все мертвы.

Маг вскочил на своего призрачного коня и усмехнулся.

– Вот именно.

Калам посмотрел на статного мерина, которого ему подобрала Минала, затем оглянулся на Норова.

– Тебе нравится быть вольным? Только честно.

– В такую ночь… глядя, как вы уезжаете… без сомнения, в какую-нибудь заварушку… Да, убийца, нравится. Если хочешь ко мне присоединиться, я поставлю тебе пинту эля в Куповой корчме. А потом скину в гавань.

– Ловлю на слове, – отозвался Калам.

Взобравшись в седло, он посмотрел на Миналу, затем на Быстрого Бена.

– Что ж, если эти скакуны не умеют ходить по воде, нам понадобится Путь.

– Мой умеет, – сказал Быстрый Бен.

– А ты все такой же самоуверенный, я погляжу.

– И вообще, Пути – это мое дело…

– А как у нас в целом дела? – спросил Калам.

– Дела плохи. Впрочем, скоро все изменится.

– Вот как? И с чего бы?

– Нижние боги, Калам! Я вернулся, вот с чего. Теперь помолчи и не отвлекай меня, лады?

Трое всадников удалились, а за ними развеялись и клубы навевающего дурноту дыма. Норов шагнул назад в сумрачный переулок и воззрился на призрачную фигуру у груды мусора.

– Старая присяга. Только поэтому я их отпустил. Мертвый дом – это вам не проходной двор, Император.

Трость с серебряной набойкой звонко ударилась о камни.

– Император? От этого титула я отрекся давным-давно. А привычки давать дружеские советы за мной вообще никогда не водилось. Но только сейчас и только ради тебя, Норов, позволю себе сделать предупреждение. Следи за языком, когда говоришь с богами, смертный, если не хочешь, – призрак вдруг хихикнул, – ощутить на себе тень их неудовольствия.

Норов хмыкнул и какое-то время помолчал.

– Тень неудовольствия… м-да, – только и произнес он, готовясь уйти.

Престол Тени снова ударил по брусчатке. Крупный воин замер и обернулся.

– И это все?! – прошипел Престол Тени.

– Что – все?

– Все, что ты можешь сказать, здоровяк? В такой торжественный момент, когда начинается нечто грандиозное? Давай, смертный, выплесни эль из мозгов и выдай что-нибудь достойное твоего рода! Ты, между прочим, стоишь перед богом! Твои слова должны остаться в веках. Будь глубокомыслен и велеречив!

– Глубокомыслен и велеречив, говоришь?

Норов долго молча разглядывал брусчатку, потом наконец поднял голову, посмотрел на Престола Тени и произнес:

– Пошел на хрен.

Человек осторожно перебирался через обломки ворот, двигаясь навстречу сестре Скрытнице. Он был невысок, ветеранской выправкой тоже не отличался. Да, по скуле до рваного уха тянулся белый шрам, но явно не от меча. Кто-то его подрал, решила Скрытница. Может, сестра Преподобная догадается. Яггутский бивень? Хотя нет, не похоже. Словом, в этом человеке не было ничего, что объясняло бы его непокорность и нежелание склониться перед волей и голосом водянистых.

Впрочем, это ненадолго. Вражеский командир смертельно просчитался, согласившись на переговоры. Сейчас он почувствует на себе всю мощь голоса чистого форкрул ассейла, ибо у сестры Скрытницы кровь неразбавленная.

Закопченные, растрескавшиеся стены свидетельствовали об усилиях командиров из числа водянистых взять цитадель штурмом. Порядка тысячи гниющих трупов под стенами доказывали покорность и целеустремленность покаянных. Однако до сих пор ни один приступ не увенчался успехом.

Да, враг достойно сражался, но наше терпение на исходе. Пора кончать с этим.

Человек пришел без охраны, вот дурак. Будь он не один, Скрытница заставила бы сопровождающих расправиться с командиром. Ничего страшного, тогда пусть покончит с собой прямо на глазах у испуганных солдат, что выстроились на крепостной стене.

Вражеский командующий перебрался через трупы и остановился в десяти шагах от Скрытницы. С интересом оглядев ее, он заговорил на сносном колансийском:

– Значит, ты чистая. Я правильно сказал? Не из тех, кого вы называете Водянистыми – в том же смысле, как брагу разводят водой. Нет, ты истинный форкрул ассейл. Ты здесь, чтобы… вершить?

Он улыбнулся.

– Человеческое высокомерие всегда меня поражало, – заметила сестра Скрытница. – В определенных обстоятельствах оно, возможно, и оправданно, например в общении с сородичами, которых вы полностью поработили, или со зверями, которые вздумали сопротивляться вашей тирании. Во дворце короля Коланса есть целый зал, заставленный чучелами животных, убитых королевской родней. Волки, медведи, тигры, орлы, олени, лоси, бхедерины… И все в агрессивных позах, как бы показывающих, что они до последнего боролись за свою жизнь. Вот ты, человек, такой же, как и король Коланса. Может, объяснишь мне эту недостойную потребность убивать животных? Неужели все, кто выставлен в том зале, нападали первыми и были убиты ради самозащиты?

– Что ж, – ответил человек, – у меня есть свое личное мнение, но скажу сразу: я никогда не понимал радости убийства. Сколько бы я ни общался с теми, кто получает от этого удовольствие, никакого смысла в их доводах я не видел. Так что тебе стоило бы спросить у самого короля Коланса.

– Спрашивала, – кивнула сестра Скрытница.

Человек вскинул брови.

– И?

– Он сказал, что так чувствует сродство с убитыми животными.

– Да, подобное объяснение я тоже слышал.

– Соответственно, я велела убить всех его детей и выставить их чучела в том же зале. Пусть чувствует теперь сродство со своим потомством.

– Полагаю, получилось не очень.

Скрытница пожала плечами.

– Давай выслушаем твое мнение.

– Некоторые потребности столь жалкие, что удовлетворить их можно лишь убийством. Я не говорю о тех, кто убивает по необходимости, ради пропитания. Но посмотрим правде в глаза: когда ты засеваешь поля и держишь скот, нужда в охоте полностью отпадает.

– Еще король говорил, что таким образом он поклоняется природе.

– Уничтожая ее?

– Я подумала точно так же, человек. С другой стороны, разве вы умеете поклоняться иначе?

– Дельное замечание, хоть и обидное. Однако вот что я подумал: убив тех детей и сделав из них чучела, не продемонстрировали ли вы то же высокомерие, которое вам столь ненавистно?

– Я хотела понять, почувствую ли я сродство с убитыми. Увы, нет. Только… грусть. У меня в руках такая сила, но я применяю ее в разрушительных целях. Однако о себе я тоже кое-то узнала. Разрушение и правда приносит удовольствие – мерзкое, неприятное, но все же удовольствие. Подозреваю, именно его заядлые убийцы подменяют словами вроде «сродство».

– Да, скорее всего ты права.

– Как следствие, умом они явно не отличаются.

– Я ждал, что ты рано или поздно придешь к такому выводу.

– Почему это?

– Складывается ощущение, будто вы ищете повод оправдать наше убийство. Ты заявляешь, что жалеешь меньших братьев, однако людей таковыми не считаешь. Забавно, но твои объяснения строятся на том же высокомерии и чувстве превосходства, в которых ты обвиняешь королевский род Коланса. Допустим, неразумных зверей можно убивать безнаказанно, но как это вяжется со всем остальным? Где логика?

Сестра Скрытница вздохнула.

– Спасибо за интересные мысли. А теперь ради прекращения бессмысленной битвы тебе придется себя убить. Хотела бы пообещать, что с твоими воинами будут обращаться достойно, но нет, на самом деле я подчиню их – так же, как подчиняю Покаянных. Силой своего голоса я направлю их против своих врагов, и они бесстрашно пойдут на смерть. Они будут биться так отчаянно, как не бился ни один человек, ибо я сделаю из них орудие – точнее, ручных зверей вроде ваших лошадей и гончих.

– Печально слышать, форкрул ассейл. Помнишь, я говорил о жалких потребностях? Они все сводятся к стремлению властвовать. Король Коланса убивал зверей, потому что чувствовал свою власть над ними и это приносило ему удовлетворение. Только удовлетворение скоротечно, и ему приходилось убивать еще и еще. Как по мне, это жалко. Увы, ваше поведение нисколько не отличается. Своим голосом и мощью Акраст Корвалейна вы хотите заполнить пустоту в душе – пустоту, которую оставила жажда контроля. Вот только беда в том, что вы ничегошеньки не контролируете, и мироздание в конце концов поглотит вас, как и всех остальных.

– То есть ты не веришь в то, что власть может нести добро и творить справедливость?

– Обитель Зверей жаждет возмездия, хочет ответить убийством на убийство. Да, грубо, но хотя бы я вижу в этом логику. Вот только уже поздно. Эпоха зверей прошла.

– Мы докажем твою неправоту, человек.

– Нет, не докажете. Ты и твои форкрул ассейлы проиграют, а вместе с вами и ваши союзники, которых вы просто обречете на дальнейшие страдания. Трагедии зверей смогут положить конец только сами люди. Волкам нужно лишь набраться терпения. Достаточно ничего не делать, а человечество уничтожит себя само. Да, на это потребуется время, но в итоге мы истребим друг друга. Дотошности нам не занимать. А ты и твои сородичи не способны вообще ни на что.

– Достань кинжал, человек. На колени!

– Прости, очень плохо слышно.

Скрытница не верила своим ушам.

– Достань кинжал!

– Будто ветер в камышах. – Человек вынул из кармана деревянную карточку. – Меня зовут Ганос Паран. Я служил в Малазанской армии, если конкретно – в морской пехоте. А затем стал Господином Колоды Драконов. Не по своей воле. Я вообще долго не понимал, в чем моя роль, но теперь, кажется, понимаю. – Он выставил карточку перед собой. – Твой голос отправляется вот сюда – в иной мир, где его слышат и где ему подчиняются только мухи и черви. Им, наверное, непросто выполнять твои приказы, ведь они не знают, что такое кинжал, и тем более не понимают, что значит на колени.

Сестра Скрытница сделала шаг вперед.

– Тогда я сломаю тебя собственными руками…

Человек как будто отпрянул – и исчез. Деревяшка со стуком упала на камни. Скрытница наклонилась и подобрала ее. Среди грубо нацарапанного пейзажа – какая-то равнина с низкорослыми растениями – виднелись очертания того самого человека. Он помахал рукой, а в голове у нее раздался голос:

«Ну же, форкрул ассейл, иди за мной. Давай сразимся здесь. Не хочешь? Ладно. Я и не надеялся, что ты настолько глупа. Мне ведь достаточно сделать всего шаг, чтобы покинуть это безрадостное место, а тебе придется очень и очень долго искать выход. Итак, вот мы и встретились. Узнали друг друга, как и положено врагам.

Мое войско тебе не поработить. Так что побеждать придется трудным путем, по старинке. О, и кстати, я остался доволен нашей беседой. Думаю, теперь я знаю вас лучше, чем вы меня, – и этим преимуществом я намерен воспользоваться. Ах, видела бы ты свое лицо…»

Зарычав, Скрытница переломила карточку пополам и в ярости отшвырнула кусочки. Развернувшись, она подошла к офицерам.

– Вызывайте брата Серьеза, стройте легионы. Пора с этим кончать!

Офицер из числа Водянистых вышел вперед и, дрожа, поклонился.

– Чистая, нам нужны подкрепления…

– И вы их получите. Мы поддержим натиск. Спуску им не давать! Брат Серьез и его три легиона ждут. Шкуру этого человека повесят на стене цитадели.

Водянистый улыбнулся.

– Достойный трофей, чистая.

Скрытница снова посмотрела на здание и прошептала:

– У меня получится, потому что я могу.

– Недоумок! – выругался Ното Бойл. – Она едва не прикончила тебя!

Паран стряхнул налипшую на сапоги грязь.

– Найди Кулака Буд. Пусть подтягивает резервы. Будет месиво. И скажи Матоку, чтобы готовился к вылазке, пока ублюдки не собрались с силами.

– Она пыталась тебя подчинить?

– Я же говорил, что у меня есть козырь. Однако ты был прав, эти форкрул ассейлы быстры. Да, я рисковал. Чуть больше, чем хотел, но все же мы заставили их подергаться. – Он улыбнулся целителю. – Заманили сюда целых двух чистых и еще несколько легионов.

– Дай угадаю: все, как ты и задумал.

– Где Ормулогун? Пусть займется гравюрой – на случай, если нам придется уносить отсюда ноги.

Ното Бойл вздохнул и пошел искать имперского художника. Он все грыз рыбий хребет, пока не расцарапал до крови язык.

– Ты всегда знала, за что хвататься, правда?

Опять она ходит во сне. На этот раз Хватка спускалась в подвал, где ее ждал мертвый друг. Он сидел на бочонке – одном из тех, которые Мураш прозвал «кислятиной». Там мариновались тела сегулехов, отчего запах у пойла был прямо тошнотворным. Хуже она не встречала.

Кто же решился его попробовать? Трудно вспомнить, но, видимо… все-таки Перл.

Именно он сидел на бочонке и чистил кинжалом грязные ногти.

– Я опять сплю? – спросила Хватка.

– Ага. Однако скажу честно, Хвать, являться тебе во сне никакой радости.

– Знаешь, что случилось с городом?

Перл угрюмо посмотрел на ногти.

– А я голосовал против того, чтобы обосноваться здесь. Помнишь? Оказался в меньшинстве. История моей жизни. А потом Даруджистан расправился со мной.

– Только тогда ты не знал почему. А я теперь знаю и могу тебе рассказать.

Перл убрал кинжал с резким щелчком, от которого у Хватки на миг перехватило дыхание. Маг поднял взгляд.

– Мы заново освятили это место, ты знала? Оно дремало, когда мы заселились. А потом мы пропитали его кровью.

– То есть?

Он пожал плечами, снова достал кинжал и продолжил ковырять ногти, в точности повторяя предыдущие движения.

– Здесь мы в безопасности.

Хватка хмыкнула.

– Ты – может быть.

– Сержант, тебе скоро надо будет покинуть город. Это трудно?

– Почему ты назвал меня сержантом?

– Потому что передаю приказ, только и всего.

– Чей еще приказ?

Перл разглядывал ногти.

– Ты же знаешь, Хватка, что бывших «Мостожогов» не бывает.

– Пошел к Худу!

Перл усмехнулся и снова убрал кинжал. Щелчок получился громче и неприятнее.

– К Худу, сержант, я как раз не попаду. У нас теперь другой командир, какой и должен был быть с самого начала. Чей приказ, спрашиваешь? – Он в очередной раз принялся чистить ногти кинжалом. – Скворца.

– А он здесь при чем? Я знаю, кого должна разыскать. Даже знаю, в какую нору он забился. Ему хватает мозгов держаться подальше от Даруджистана.

Хватка подняла руку и краем глаза заметила, как на плече блеснуло серебро. Она с ужасом уставилась на опоясывающие плечо торквесы.

– Нижние боги! Опять они? Как?! Сними их с меня!

– Ты нужна Тричу. Помнишь такого? Тигр Лета и прочая, и прочая. – Маг улыбнулся. – Все закручивается, дорогая.

– Проклятье! Я надела их просто потому, что красивые!

Перл склонил голову.

– Нажилась на нас, сержант?

Она скривилась.

– Теперь всегда ношу кольчугу.

– Даже когда спишь? И еще говоришь, что ты больше не «Мостожог»?

– Да что это за сон такой?

Перл убрал кинжал – от резкого щелчка Хватка вздрогнула.

– Очень важный, сержант. Смотри, в чем дело. Худа нет. Врата Смерти просто… распахнуты. А нам кто-то дал божественные способности. Мы видели больше смертей, чем может вынести нормальный человек. А мы ненормальные. Мы солдаты. Ветераны. Мы наблюдали столько безумия, что оно нас больше не трогает. А значит, мы вовне всего. Чем не идеальная кандидатура для привратников Смерти? Все просто, Хватка. Мы можем смотреть на что угодно не моргнув и глазом.

– Я могу покинуть город, – сказала она. – Но это будет непросто.

Перл снова принялся ковыряться лезвием под ногтями.

– Рад слышать, как к тебе возвращается былая уверенность. Понимаешь, у нас нет желания вмешиваться в то, что здесь происходит. У нас полно других дел.

– Получается, я сама по себе, что ли?

– Не совсем. Мы нашли тебе надежного… проводника.

Перл поднялся и с щелчком вогнал кинжал в ножны…

От звука она проснулась. Потные простыни, рядом сопит Дымка. Снаружи кто-то пытается открыть дверь. Тихо выругавшись, Хватка подобрала лежащий у кровати меч.

Засов разок дернулся – с тем же звуком, с каким Перл убрал кинжал.

Взломщик, по всей видимости, попался никудышный.

– Ну спасибо за проводничка, Скворец. Даже дверь открыть не может.

– М-м?

– Спи, спи, милая.

Хватка встала, подошла к двери и кончиком меча поддела засов. Дверь распахнулась.

За ней в коридоре сидел драный кот.

Драный?

– Да этот уродец мертв. Нижние боги, мертвый Худов кот.

На коте был ошейник, сплетенный то ли из шкуры, то ли из кожи. С ошейника свисала мутная серебряная монета. Или медальон. Хватка, присев, подтащила кота поближе. Тот даже не встал, а просто проехал по полу.

– Боги, ну и вонь.

Пустые глазницы смотрели на нее с беспристрастным выражением, как у обычной живой кошки. Хватка взяла в руку медальон и рассмотрела. С обеих сторон было что-то нацарапано – имя на старом гадробийском наречии или на языке рхиви. Хватка попыталась прочесть.

– Пушок?!

Значит, Дымка с Мурашом ничего не выдумали. Они и правда нашли для яггута дохлого кота.

Хватка пригляделась к ошейнику. Из-под него виднелись татуировки, нанесенные красной охрой.

– Так, дай-ка угадаю… – пробормотала она. – Т’лан имассы?

– Хвать? – донесся с кровати голос Дымки.

– Все хорошо. Просто кот.

– Ты его покормила? Я нет… Боги, я даже не помню, когда в последний раз его кормила!

Хватка вернулась к кровати. Дымка, конечно, еще спала. Опять эти ее сны. Хватка села рядом и, наклонившись, прошептала:

– Это правда, Дымка. Ты забыла. Прошло несколько месяцев!

Подруга застонала, лицо ее скорбно искривилось, но глаз она не открыла.

– Как ты могла. Бедный котик. Я только что его нашла. Клянусь Худом, зрелище не из приятных.

– А почему ты сама не покормила его, а?

Хватка вдруг почувствовала, как ей в подбородок уперлось что-то острое.

– Не слышу ответа, – буднично продолжала Дымка. – Это, между прочим, мой любимый кот. Мне его подарили на шестилетие.

– Перл?.. – тихо позвала Хватка. – Перл, ты можешь оживить котика?

Никто не откликнулся. Попробуй Хватка отстраниться, Дымка вгонит стилет ей в череп. Надо было быстро соображать.

– Да я пошутила, милая. С Пушком все хорошо.

Дымка наморщила лоб.

– Пушок? Какой Пушок?

– Ну, тот кот, которого я забыла покормить.

Стилет снова скрылся под одеялом. Дымка перевернулась на другой бок.

– Не умеешь ты с животными обращаться, – пробормотала она и добавила: – Зуб даю, больше он к тебе на ручки не пойдет.

Мгновение спустя она снова храпела.

Хватка сипло выдохнула и, утерев с бровей пот, покосилась на уродца, сидящего в проеме.

– Верхние боги, очень на это надеюсь.

А потом она увидела на себе серебряные торквесы.

Волны снова успокоились, как и всегда, когда яггут поднимался на палубу. Экипаж – те немногие, кому удалось выжить, – провожали его таким завороженным взглядом, что Шурк Элаль почти завидовала. Когда-то этот высокий зловещий воитель был богом смерти, и их встреча стала просто поразительной иронией судьбы. Еще в Летерасе она бы поставила все свое богатство на то, что такому никогда не бывать.

И вот Шурк – капитан Худова Корабля мертвых или как его там… Судно душ? Корабль Смерти? В общем, что-то мрачное. Да и от капитанства одно название. Приказы отдавать некому: корабль не нуждался ни в ветре, ни в парусах, ни в снастях. Даже весел не было.

Море вдруг утратило всякую притягательность. Все умения Шурк, да и остального экипажа, разом стали не нужны. Да, плыть было легче и приятнее, но она ощущала лишь ужасную утрату. Ее трепет перед морем почти угас, и Шурк задумалась: что будет, когда человечество окончательно покорит волны? Не лишит ли это его остатков скромности?

Будем честны: человек без скромности – страшная сила. Не знаю, отчего эти мысли кажутся такими пророческими. Мне видится странное будущее, когда волшебство окончательно решит все наши проблемы – и создаст новые. Если так и будет, я не хочу до этого дожить.

– У тебя мрачные мысли, капитан Элаль.

Она повернула голову. Полированные, пожелтевшие от невообразимой старости бивни. Сухая и жесткая кожа, обтягивающая угловатый череп. Глубоко посаженные глаза, в которых едва виднеются вертикальные зрачки. Впрочем, при первой встрече Шурк не видела и их, а значит, к яггуту постепенно возвращалась жизнь.

– Откуда ты знаешь, Худ?

– Ты же капитан.

– Не вижу, какое это имеет значение. Я здесь ничего не решаю.

– Напротив, – возразил Худ. – Мы прокладываем курс именно по течению твоих мыслей.

Он указал вперед.

Шурк прищурилась. На горизонте виднелось какое-то пятнышко.

– Я накликала шторм?

– Я создавал такие корабли от скуки и ставил на них капитанами тех, для кого смерть стала одержимостью.

– Выбор был велик, полагаю. Как может мертвый не быть одержим смертью?

– Ограниченные умы мне неинтересны, капитан Элаль. А вот кем я всегда восхищался, так это теми, кто бросал вызов судьбе и пытался сбежать из моего царства.

– И что, даже отпускал их?

– Отпускал? Скажу так: те, кому удавалось сбежать, сейчас влачат жалкое существование. Их существование лишено тайны и надежды. Они знают, что рая нет, и никакая набожность, никакие жертвы этого не изменят.

– Ужасно.

– Точнее говоря, капитан, непростительно.

Шурк задумалась над этими словами. Потом задумалась еще.

– Боги берут, но ничего не дают взамен.

– А вот шторм и рассеивается. Прекрасно, капитан… И снова сгущается, да еще сильнее. Капитан, я бы посоветовал…

– Ничего мне не советуй! Ты не мог остановить их? Сделать хоть что-то?

Зловещий, неприятный взгляд обратился на нее.

– Так я и поступил.

– Тогда… Зачем ты оставил мир Смерти? Ты что-то задумал. У тебя какой-то план.

– Не у меня одного, капитан.

– Я желаю знать больше, Худ. Если за всем этим что-то кроется… я должна знать.

Худ какое-то время молчал, вглядываясь в клубящиеся на горизонте тучи.

– Терпеть не могу моменты откровений, – произнес он наконец. – Сразу начинаешь подозревать в происходящем чей-то замысел, тогда как на самом деле всем руководит случай. – Он вздохнул. – Ладно, твои потребности мне… небезразличны. Все это стало возможным, когда двое выскочек пробудили останки Куральд Эмурланна – мира Тени – и отправились путешествовать по Путям, а затем и по Обителям. Они искали знаний, искали истины. То, что они нашли, им не понравилось, и со свойственной, м-м, юнцам дерзостью они решили вмешаться.

– Двое новых богов, – пробормотала Шурк Элаль. – Они пришли к тебе?

– Не сразу. Поначалу они искали вассалов среди смертных, своих бывших подданных. Впрочем, «смертные» не самое точное слово, но не важно. Назовем это чудесным сплавом обстоятельств, характера и напора, для которого не существует препятствий. Очень скоро эта парочка поняла, что понадобятся еще союзники. Мне их перечислить?

– Ну давай.

– Сын Тьмы, понимавший истинное бремя утраченного будущего и бессмысленность пустой веры. Воевода Спящей богини, по терпеливости не уступающий самой земле. Камнедержец, который уравновешивает Каладана Бруда. Им суждено идти разными путями, но цель у них общая. Королева Грез, чье озеро недвижно как смерть. Господин трагедий… И многие, многие другие, примкнувшие к ним.

– И кто это такие? Боги?

Худ пожал плечами.

– Взошедшие. Очень сложное явление, признаться. Одно количество всевозможных факторов… Словом, не стоит корить Престола Тени за недостаток ума. То же и с Котильоном, покровителем убийц. Он прекрасно понимает, что некоторые заслуживают нож в сердце… в том числе и некоторые идеи.

– Стало быть, и смертные тоже часть плана.

– Так и есть.

– И адъюнкт Тавор Паран?

Худ ответил не сразу.

– Эта братия, капитан, не гнушается пользоваться смертными.

– Нечестно.

– Зато представь, что́ мы можем выиграть.

– Я представляю, Худ. И все-таки… Нет, это нечестно.

– Капитан, шторм…

– Удивлен, да? – огрызнулась Шурк. – Лучше бы рассказал что-нибудь не столь удручающее, что не заставит меня злиться на твою заносчивость и презрение ко всем.

– Мы не презираем адъюнкта Тавор Паран.

– Да неужели? – Ее слова прямо сочились желчью.

– Перед ней мы чувствуем себя посрамленными.

– И какая ее ждет награда?

Худ отвернулся и покачал головой.

– Ее – никакая.

У Шурк сдавило горло.

– Скажи мне, пожалуйста, что она не пошла на это добровольно.

– Я не стану отвечать на этот вопрос. – Худ обошел Шурк и воздел руки. – Нам не пережить шторма, порожденного твоими ужасными мыслями, а посему я вынужден вмешаться. К счастью, – он бросил на нее короткий взгляд, – Маэль со мной солидарен.

– Давай, гони бурю прочь! Я снова ее призову, клянусь. Так воспользоваться невинным человеком…

– Капитан Элаль, ты переступаешь черту. Если собираешься воевать со мной до конца плавания, мне придется отыскать нам другого капитана.

– Ну и пожалуйста. Я плохо знала адъюнкта, но…

Худ резко развернулся.

– Вот именно. Более того, ты ее совсем не знала. Так вот, слушай. Я смотрел на нее глазами ее сестры, через забрало шлема, в самый миг смерти. Я смотрел на своего убийцу – адъюнкта Тавор Паран. Моя кровь капала с ее клинка. И ты будешь говорить мне о невинности? Невинных не бывает.

Шурк Элаль пораженно смотрела на Худа.

– То есть ты используешь ее… чтобы наказать?

– Пусть будет так, если тебе от этого спокойнее.

– Она убила свою сестру?

– Да.

– И теперь ею движет чувство вины? Она ищет прощения?

– Полагаю, что да.

– А найдет ли?

Худ пожал плечами.

Что-то ты мне недоговариваешь. Я же чувствую. Сестра… Забрало шлема…

– Худ, это произошло случайно… или намеренно?

Яггут не ответил.

Шурк решила надавить.

– Тавор вообще знает, что убила свою сестру?

– Это не важно, капитан Элаль. Больше всего прощения ищут как раз неведающие.

Помолчав, она отошла к борту и уставилась на перекатывающиеся серые волны, которые Скорген называет «набухшими».

– Встреться мы в твоем царстве, Худ, я бы не отрекалась от своей участи. И сбегать бы не стала. Я бы попыталась тебя убить.

– Ты не одна такая, капитан.

– Рада за них. – Набухшие волны. – Худ, а что, если она так и не узнает правды? Что, если она будет тащить груз неведения до конца дней?.. Неужели тебе все равно?

– Ты действительно думаешь, что правда стала бы для нее даром?

– Не знаю…

– Правда может лежать на дороге или скрываться в высокой траве. Но у нее есть когти и есть клыки, капитан. Так что смотри, куда наступаешь.

– Запасы еды иссякают… – Фелаш вздохнула и посмотрела на камеристку. – Мы угодили в суровые воды. – Она выпрямилась и, кряхтя, потянулась в пояснице. – Советуешь отдохнуть? Путешествия через неприятные миры – на ледяном дыхании яггутов или нет – не лучшим образом сказываются на моей хрупкой натуре. Впрочем, твоя забота, дорогая, мне не потребуется. Есть более важные… Что это, вино? Превосходно. Я думала, оно давно закончилось.

– Я заказала еще, ваше высочество.

– Правда? И у кого же?

– По всей видимости, подношения смерти не прекратились, – сказала камеристка, протягивая Фелаш кубок, – и если бывший бог загробного мира не чурается вторгаться в свои былые… эм-м, владения, нам-то определенно грешно жаловаться.

– Что верно, то верно. И все же, милая, мне не по нраву твоя дружба с этим хтоническим существом. Бери пример с меня и держись на уважительном расстоянии.

– Как пожелаете.

– Однако должна сказать, что вино превосходное, особенно учитывая его происхождение. Надеюсь, ты обеспечила нам достойный запас.

– К счастью, да, ваше высочество.

– Но другие новости, боюсь, не лучше. Теперь у нас появился повод не доверять Серым шлемам Измора. И это очень тревожит.

Камеристка, набивавшая трубку ржавым листом, нахмурилась.

– Разве мы сейчас не плывем на соединение с изморским флотом?

– Если их не постигла какая-нибудь катастрофа, то да. Но как они нас встретят? Вот что сейчас важно.

– Я бы могла заглянуть…

– Нет, риск слишком велик. Путь форкрул ассейлов застит все… хм, это был поэтический образ или затертая банальность?

– Понятия не имею, – пробормотала камеристка, сосредоточенно раскуривая трубку.

– Какой пробел в твоем воспитании. Впрочем, не важно. Уже все равно поздно, ведь, как известно, в определенном возрасте мозг костенеет и становится невосприимчив к новому, за исключением всяких там языков, боевых искусств и так далее. У каждого ребенка есть период истинной гениальности, и длительность этого периода – единственный способ измерить ум. Так что, поскольку ты от природы сообразительна, вероятно, у тебя период повышенной восприимчивости длился месяцы, если не годы, но мы сделали тогда все, что посчитали нужным, а потому сожалениями уже ничего не исправишь… Кошмар, из чего это вино? Болтаю без остановки… Увы, у большинства людей период восприимчивости крайне короток. День? Полдня? И как только он прошел, его уже не вернуть.

– Прошу прощения, ваше высочество. Трубка раскурена.

– Хорошо, давай. И все-таки вино…

В каюту постучали, затем засов поднялся и в проеме возник старший помощник Скорген Кабан, он же Красавчик.

– Принцесса… ваше высокое высочество. – Лоб его озадаченно бугрился. – Я, это, извиняюсь. Там, наверху, срочное дело. Капитан просит вашего присутствия.

Фелаш вздохнула.

– Да, хорошо. Если только я смогу, ну, встать. Уф-ф… Подсоби-ка…

Камеристка помогла ей подняться.

– Веди, Скорген. – Фелаш вальяжно махнула рукой. – И постарайся пялиться на мою грудь не так нагло, раз уж не можешь сдержаться.

– Простите, ваше высочество. У меня только один глаз зрячий.

Пришлось остановиться и подождать, пока камеристка откашляется.

Шурк Элаль повернулась к подковылявшему старшему помощнику.

– Капитан! Ведьма шквала пьяна!

– Красавчик, а нельзя было шепотом? Приветствую, ваше высочество.

– О пьянстве рассуждают только плебеи. Позвольте уверить вас, капитан, что я ни пьяница, ни плебейка. Однако должна спросить, где же наш яггутский гость?

Шурк хмыкнула.

– Думала, вы столкнетесь по дороге сюда. Видите ли, как минимум один нож следует держать скрытым от чужих глаз.

– Нет, капитан, боюсь, что не вижу.

– Ну да, конечно. – Шурк указала перед собой. – На том корабле нас заметили и взяли курс в нашу сторону. Это не Престол войны. Надо полагать, из Колансийского флота.

Слегка пошатываясь, принцесса подошла ближе.

– Мамочки, – сказала она, – это корабль ассейлов. Командует как минимум низший Водянистый. Однако гораздо неприятнее то, что́ это означает.

– Имеете в виду, куда подевался изморский флот? – предположила Шурк Элаль.

– Именно. И если это недостаточно тревожит, то, боюсь, я сегодня буду не очень полезна в бою. Ритуалы были весьма изматывающие. А мы уже знаем, какую грозную силу представляют собой форкрул ассейлы, и в особенности их магический голос.

– Нет нужды напоминать, ваше высочество. Я, конечно, оказалась невосприимчива к этому колдовству, однако про мой экипаж того же не скажешь. А теперь еще, оказывается, вы не сможете нас защитить. Одного спрятанного ножа мы, стало быть, недосчитаемся.

– Что ж, поглядим. В конце концов, у нас есть еще моя камеристка.

Шурк бросила взгляд на телохранительницу принцессы, вспомнила ее бой с сестрой Долей.

– Ваше высочество, с чистым ассейлом она справилась не очень.

– Низшие Водянистые, капитан, отличаются именно тем, что кровь их, м-м, разбавлена и не столь сильна. В общем, поглядим, как будут разворачиваться события. В конце концов, и среди ассейлов могут быть изменники. А пока что предлагаю вам собрать экипаж и отправить в трюм.

– Скорген! Уведи всех, и сидите там тихо.

– Слушаюсь, капитан.

Обликом корабль ассейлов в чем-то напоминал скелета. Он был построен из двух сортов древесины: белой как кость и матово-черной. Корпус узкий, с высокими надстройками и двумя мачтами с небольшими парусами – видимо, подумала Шурк, на открытую воду судно не рассчитано. Даже небольшой шторм зальет его. Старый рейдер, «Бессмертная благодарность», уступал ему размером примерно вдвое, а значит, на борту, предположительно, находились порядка семидесяти моряков и двадцать с небольшим морпехов. Когда корабль развернулся и пристроился к Кораблю Смерти по левому борту, Шурк рассмотрела его поближе. С бака на нее взирала высокая мертвенно-бледная фигура, рядом с которой стояли два охранника в шлемах и кольчугах.

– Дорогая, это морпехи? – произнесла принцесса Фелаш из-за спины капитана.

– Да, ваше высочество, – отозвалась камеристка.

– Капитан?

– Да?

– Почему бы вам не узнать их требования?

Шурк повернулась к принцессе, но не успела открыть рот, как со стороны корабля ассейлов донеслись крики. Она резко посмотрела назад: камеристка уже карабкалась вверх по борту. Проклятье, такой, небось, прыжок пропустила. Корабль покачивался на воде в шести шагах.

– Принцесса, что творит ваша служанка?

Камеристка вскарабкалась по борту на палубу. Та была выложена черным и белым деревом, словно мозаикой; от узора рябило в глазах. Шестеро морпехов в шлемах и кольчугах стояли у главной мачты. Завидев камеристку, они схватились за абордажные сабли.

Капитан корабля, ассейл-полукровка, была облачена в тяжелый шерстяной плащ, выкрашенный темно-синим и вышитый каменьями. Длинную шею украшали золотые обручи, а на гладко выбритой голове проступали все угловатости черепа. Оружия при капитане не было, и она смотрела на камеристку с выражением насмешливого удивления. Жестом она остановила солдат.

Вокруг виднелись следы недавнего шторма: почти все снасти сорваны, на палубе валяются куски каната и обломки рангоутного дерева. Ремонтом занимаются от силы пара десятков матросов.

– Передай капитану, – сказала ассейл-полукровка, – что вы вошли в воды Высокого Коланса и обязаны подчиняться нашим законам. Я – низшая Водянистая Интрансигент, инквизитор Южного флота.

– Тоже мне флот, – бросила камеристка.

– Нас разбросало внезапным штормом. – Взгляд инквизитора посуровел. – Итак, возвращаясь к моему сообщению: ваш капитан и весь экипаж, а также пассажиры подлежат свершению.

– «Свершение» значит убийство?

Бледнокожая женщина улыбнулась – ее лицо словно запало внутрь.

– Прокламация о возмещении была принята. Мы лишь следуем процедуре.

– Эта же участь коснулась и изморцев?

– Ваш корабль не изморский. – Ассейл нахмурилась. – Я чувствую исходящую от него враждебность. А та толстушка с трубкой – она ведь маг? Ее свершение будет первым.

Камеристка отошла к борту и перегнулась через него, чтобы было лучше слышно.

– Ваше высочество! Что-то она темнит по поводу изморцев. Похоже, вы не ошиблись.

– А чего-нибудь еще существенного не сказала? – спросила Фелаш.

– Нет, ваше высочество. Только грозится всех нас поубивать.

– Понятно. Продолжай.

Камеристка повернулась к низшей Водянистой.

– Не доставай оружие, – заговорила та. – Встань на колени. Смерть каждого из вас – это шаг к очищению мира. Есть ли более благородный способ погибнуть? Скажи спасибо, что у твоей жизни наконец появилась конечная цель. На колени!

Камеристка мотнула головой.

– Чистый ассейл уже пытался такое провернуть. Ошеломил… на пару мгновений. Тебе меня не подчинить.

С неожиданной для всех скоростью она по очереди толкнула обоих телохранителей – те не удержались на ногах и упали за борт. В следующее мгновение камеристка увернулась от выпада низшей и ударила ее точно во второе сочленение левой ноги. Ассейл пошатнулась, и камеристка проскочила ей за спину, разворачиваясь навстречу шестерым морпехам.

За ними на бак поднимались еще вооруженные люди.

Камеристка достала боевые кинжалы. Короткие. Нужно что-то побольше. Вот, у ближайшего морпеха пара неплохих абордажных сабель. Сгодятся.

Шурк Элаль не сдержала удивленного восклицания и, наклонившись, посмотрела, как двое охранников, оставив только пузыри, исчезают под водой.

– Как думаете, ей нужно помочь? – спросила капитан у Фелаш.

Принцесса вскинула выщипанные бровки.

– Искренне надеюсь, что нет!

С палубы вражеского корабля доносился шум сражения: звон клинков, крики и вопли.

– Принцесса, а откуда родом ваша камеристка?

– О, это большая загадка.

– Хотя бы намекните.

– Прямо сейчас? Впрочем, время есть.

Принцесса затянулась трубкой, на мгновение ее лицо скрылось в облачке дыма.

– По словам мамы, их было семь. Осталось шесть. Седьмая, скажем так, проиграла в каком-то внутреннем противостоянии. Не важно. Да, со стороны она выглядит молодо, но внешность обманчива. Мама дальновидно заключила, что алхимия – стоящий вклад в сохранение сил камеристок ее старших дочерей. А мы, дочери, в свою очередь, поклялись хранить это в тайне, поддерживая иллюзию, что мы просто росли вместе со своими верными спутницами…

Она замолчала, когда очередной морпех, расплескивая кровь, перекувырнулся через борт и с громким ударом упал в воду.

– Труднее всего было заставить их расстаться с теми ужасными масками, но в итоге мамина настойчивость победила.

Шурк Элаль нахмурилась. Маски? Что за маски?

С экипажем пришлось повозиться. Низшая Водянистая в панике направляла моряков командной мощью своего волшебного голоса. Исступленная злоба наряду с полным отсутствием инстинкта самосохранения имели свои преимущества, однако без какой бы то ни было тактики все усилия сводились на нет. Наконец камеристка перебралась через груду окровавленных тел и подошла к инквизитору. Она тяжело дышала, а жгучий пот заливал глаза.

Форкрул ассейл, придерживая сломанную руку, злобно смотрела на камеристку.

– Что ты за демон? – хрипло прошипела она.

Камеристка усмехнулась кончиками губ.

– Искать ответа лучше не здесь.

Инквизитор широко взмахнула ногой. Камеристка подскочила и, занеся саблю над головой, с размаху рубанула чуть повыше колена. Второй саблей она раскроила форкрул ассейлу лицо и пробила череп рукоятью первой.

Истекающий кровью труп скорчился у ее ног. Камеристка огляделась. Никто на палубе не шевелился. Все как учила мама. Она бросила взгляд на абордажные сабли и выпустила их из рук. Полная дрянь. Она отправилась искать свои кинжалы.

Когда судно снова было в пути, Худ вернулся на палубу. Он задумчиво посмотрел на пылающий позади корабль.

– Если б могла, не дала бы ей его поджечь, – пробормотала Шурк Элаль, проследив за взглядом яггута.

– Почему, капитан?

– Потому что этот столп дыма видно издалека.

– Вот именно.

Бывший бог Смерти посмотрел на Шурк и улыбнулся.

– Теперь я должен тебя покинуть.

– Я знал, что ты мне не друг, – угрюмо произнес Ублала.

– Друг, Ублала Панг, уверяю, – сказал Драконус. – Увы, последние события вынуждают меня уйти. У тебя иной жребий.

– Ненавижу жребиев.

– Ты хоть знаешь, что означает это слово?

Ублала посмотрел на Ралату и поморщился.

– Ну конечно, знаю. Это как лошадь, на которой едешь верхом, только мужчина. Все это знают.

– В каком-то смысле ты прав, но, боюсь, Ублала, ты перепутал «жребий» с «жеребцом». Жребий – это судьба, которая тебе выпала. Многие считают, что все предопределено и будущего нельзя ни избежать, ни исправить. Я так не считаю. Каждый обладает свободой выбора.

– Тогда я пойду с тобой. А жена пускай идет куда-нибудь еще. Она все время говорит о детях. Но я не хочу детей – они мешают развлекаться, а те, у кого есть дети, дни напролет рассказывают, как это здорово, даже улыбаются, вот только вид у них все равно жалкий. Или еще хуже: они думают, будто их карапуз – это переродившийся бог или гений и даже какает цветочками, и давай только о нем и трещать. От скуки мне хочется сбежать, или свернуть им шею, или взять всех и утопить в ведре с помоями.

– Какой-то ты недобрый, Ублала.

– Я ничего не даю просто так. Когда появляется ребенок, люди пропадают. Пф-ф! И где же они? А они ползают на карачках и агукают. Аж тошнит. – Он увернулся от камня, который метнула в него Ралата, и продолжил: – Так что я лучше пойду с тобой. И будь ты мне настоящим другом, то не стал бы прогонять. Если я заделаю ребенка, жизнь моя кончена! Кончена, понимаешь?

– Ублала, ты умеешь летать?

– Так нечестно!

– Увы. И нет, я тебя не повезу. А теперь слушай внимательно. Мы достаточно далеко зашли на запад, и твой дальнейший путь лежит строго на север.

– Зачем?

Драконус отвел взгляд и вздохнул.

– Твоя невинность, Ублала Панг, – это дар. Редкий дар. Его необходимо сберечь, но я не могу остаться с тобой. Потому прошу: иди на север.

– Куда?

– Наверняка не скажу… Сейчас ничего нельзя сказать наверняка.

– Ты вернешься?

Поколебавшись, Драконус помотал головой.

– Нет, не думаю, что нам суждено встретиться. И это меня глубоко печалит.

– Ты уходишь, чтобы умереть?

– Не плачь по мне, друг. Я не знаю, что меня ждет. – Он подошел ближе. – Я оставил тебе еды и воды на неделю пути, а дальше… – Он повел плечами и протянул Ублале руку. – Прощай.

Ублала не стал пожимать руку Драконусу, а вместо этого крепко обнял бога.

Через мгновение тот высвободился.

– Друг, я иду на это ради тебя. Даже если магии суждено погибнуть, она все же останется в смертных душах. По крайней мере, мне хочется в это верить.

– Убей его, Ублала! – прошипела Ралата. – Убей его, ты же можешь! Сверни ему шею! Отними у него меч!

Ублала поморщился и отмахнулся.

– Она всегда так. Не слушай ее, Драконус. Она не со зла. Правда. – Он утер глаза. – Прощай. Я тебя никогда больше не увижу.

В следующее мгновение он закрыл лицо руками и разрыдался.

Ралата подбежала, чтобы выхватить у него кинжал, но Ублала, не прекращая плакать, оттолкнул ее. Женщина отлетела далеко в сторону, больно приложилась о землю и застыла неподвижно.

Драконус, нахмурившись, подошел к ней, присел.

– Без сознания. Что ж, возможно, так и надо.

– Женщины всегда ревнуют мужчину к его друзьям, – проговорил Ублала, всхлипывая. – Иногда болтают про них гадости. Иногда пытаются зарезать. Иногда делают с ними секс. Иногда сбегают с ними. А иногда просто умирают от злости. Как же все это глупо.

Драконус встал и в последний раз обернулся к Ублале.

– Береги себя, Ублала Панг.

– Не умирай, Драконус.

Бог улыбнулся.

– Я постараюсь.

На глазах у Ублалы друг растворился в клубах неестественной темноты, которая постепенно обретала форму: распростертые крылья, длинная змеиная шея, огромная голова с пастью, усеянной клыками-ятаганами, горящие желтым глаза.

Дракон взмыл ввысь и улетел прочь. Широкие крылья шипели, как вода, вылитая на раскаленные камни.

Всхлипнув, великан-теблор подхватил мешок с едой и тяжелые бурдюки, затем, кряхтя от натуги, взвалил на себя доспехи и оружие.

Свободной рукой взяв Ралату за лодыжку, он двинулся в путь.

Если вдуматься, то жена ничем не лучше ребенка.

Брат Усерд прибыл задолго до своей свиты; его шаги гулом отдавались под сводами тронного зала. Повсюду были кровавые разводы: на мраморной плитке, на колоннах по обе стороны, на стенах за колоннами и даже на троне, где восседала сестра Преподобная.

Возмещение началось здесь, в этих самых покоях, и кровавые следы должны были служить назиданием всем входящим. Усерд остановился перед Преподобной – кроме нее, никого больше не было.

– Придется предположить, сестра, что они потеряны.

– Я чую дым, брат.

– Истинно так.

– Прекрасно. – Она помолчала. – «Потеряны». Какое интересное слово. Погибли или предали наше великое дело?

– Если первое, то нам следует заново оценить наших противников.

– А если второе, то нам следует заново оценить верность наших союзников.

– Проблема в сестре Тишь, – сказал Усерд. – Доля лишь на втором месте.

– Не соглашусь вполне, брат. Доля – это сердце идеалов, которых они придерживаются, а Тишь отвечает за практическую сторону. Боюсь, долгое заключение, весьма ужасное, серьезно подорвало ее дух. Нам следует надеяться, что она и правда мертва, в отличие от заблудшей Доли.

– Я получил весть с места осады. Штурм провалился.

Преподобная выпрямила спину.

– Как такое произошло?

– Сестра Скрытница сообщает, что Акраст Корвалейн бессилен против командующего осажденными.

– Это невозможно. Если только он не бог или взошедший.

– Ни то ни другое, говорят. Этот человек – смертный, величает себя Господином Колоды Драконов. Он повелевает Путями, и сестра Скрытница не понимает, как ему это удается. Зато наконец можно понять, откуда вдруг взялась эта армия. Они прибыли по Пути через портал. По стечению обстоятельств из-за этого они не смогли подобраться к Шпилю ближе, поскольку там наше колдовство сильнее всего.

– Понятно. Значит, этому «господину» с нами не тягаться.

– И все же он со своим войском представляет военную угрозу. Советую выделить еще три легиона под командованием чистого.

– Готовь легионы, брат, но в Эстобанс не отправляй. Пока. Вызов, брошенный нам Господином Колоды Драконов… интригует. Я еще подумаю, как лучше с ним совладать.

– Понял тебя, сестра.

Двери распахнулись, и в тронный зал вошла свита: тяжело вооруженные воины – дюжина командиров в сопровождении двух чистых.

– Какие бравые, сестра Преподобная, не так ли?

– Воистину, брат.

Процессия остановилась в десяти шагах от тронного возвышения.

Усерд быстро пробежался по вошедшим взглядом и обратился к одному из чистых-сопровождающих:

– Брат Безмятежный, их корабли вошли в гавань?

– Да, брат. Они теперь служат возмещению.

– Приветствую вас, Серые шлемы Измора, – произнесла сестра Преподобная. – Ваш жест не оставляет сомнений в искренности ваших помыслов.

Один из командующих наклонил голову.

– Мы долго обсуждали ваши аргументы, сестра Преподобная, и приняли их. Наш Смертный меч совершила непростительный грех, присягнув на верность малазанцам. Более того, мы убеждены, что и Кованый щит пришел к тому же выводу и в открытую выступил против Смертного меча.

– И кто из них имеет больше шансов взять под свой контроль ваше сухопутное войско?

– Смертный меч должна будет признать свое преступление и раскаяться в нем, в том нет сомнений, сестра Преподобная. Если она не пожелает, то ее лишат титула и всех прав. Время пришло. Возмездие волков Зимы должно начаться.

– Ах как прекрасно, – томно произнесла сестра Преподобная и подалась вперед. – К несчастью, форкрул ассейлам нужно нечто большее, чем обыкновенные союзники, с которыми у нас по стечению обстоятельств общие цели. – Она повысила голос. – Вы встанете передо мной на колени и поклянетесь подчиняться воле форкрул ассейлов!

Даже брат Усерд невольно отступил перед колдовской мощью Преподобной. А уж человеку, каким бы дисциплинированным и набожным он ни был, нипочем не устоять.

Тронный зал наполнился глухим стуком и лязгом доспехов: воины-изморцы опустились на окровавленную плитку.

– Сестра, – обратился Усерд к Преподобной, – мне не терпится воспользоваться нашими новыми подданными. Меня тешит мысль о том, что еще больше на подходе.

Она кивнула и царственно откинулась на спинку трона.

– Волки – те же собаки, которых еще не принудили к повиновению.

Усерд нахмурился.

– Их дело правое, сестра Преподобная.

– Истинно так, брат. Однако дикость следует обуздать. Ей нужно задать цель и направление. Мы станем для нее перстом указующим.

– Как скажешь, сестра.

Он посмотрел на коленопреклоненных изморцев.

– Ты задумчив, брат.

– Решаю, не отправить ли этих воинов против Господина Колоды Драконов.

Преподобная вскинула брови.

– Брат Безмятежный, что ты скажешь?

– Я лишь испрашиваю позволения возглавить их, сестра. Насколько я понимаю, войско нарушителей состоит из малазанцев, а у меня свои счеты с малазанцами.

– Отправляй их, брат Усерд. Безмятежный, вскрой их оборону и, если сможешь, вынуди выйти на открытую местность. Осмелюсь предположить, что даже господство над Путями их не спасет. Тогда-то мы и узнаем, есть ли у Господина другие козыри в рукаве.

– Желаешь, чтобы его привели к тебе в цепях?

Сестра Преподобная подумала и сказала:

– Нет. Головы будет достаточно.

Рой осколков вихрем поднялся ввысь и закрыл собой треть неба. Тень над истерзанной, безжизненной пустыней была плотной, как черная вода. В воздухе висел чад страданий, а голод саранчи был по-прежнему неутолим.

Тень накрыла жертву, и даже внезапная прохлада не предупредила ее об угрозе. Саранча жадно кинулась на добычу. Туча на мгновение зависла, потом задрожала, и вдруг из нее вырвалось крылатое чудище. Оно обрушилось на лежащее без сознания тело, а следом с гулом летели осколки.

Когтистые лапы легко подхватили лежащего. Громыхая крыльями, чудище вознеслось обратно в небо. Саранча в замешательстве кружилась на месте.

Гу’Рулл чуял аромат жизни, источаемый телом, но аромат этот был очень слаб. Как бы не принести Геслеру и Урагану хладный труп – впрочем, убийце Ши’гал до этого было мало дела. Смертный меч Серых шлемов лишилась своего командного статуса, а это говорило о недостатках характера. Хорошо, что эти недостатки вскрылись сейчас, а не тогда, когда на кону были бы тысячи жизней.

Пустая трата времени. Я почти достиг врага. Зря Дестриант отозвала меня.

Ши’гал ждал этой войны с нетерпением. Горький вкус древних сражений был по-прежнему свеж в памяти к’чейн че’маллей. Им, в отличие от людей, переписывание истории было чуждо. Никаких мифов о прежней славе и доблести, которых не существовало. Прошлые злодеяния оставались столь же осуждаемыми, как и нынешние или грядущие. Однако в момент бойни это все не важно. Никому нет дела, кто нанес первый удар тысячелетия назад. Главное, кто в итоге нанесет последний.

Эти форкрул ассейлы, называющиеся «чистыми» (они настолько забыли свою историю, что возомнили себя вершителями судеб мира), были, пожалуй, самыми сильными из оставшихся представителей своей расы. С другой стороны, то же можно сказать и о Гунт’ан Кочующей, разве нет? Разве мы не последние из к’чейн че’маллей? Тем символичнее будет нам сойтись в бою – в решающей битве между Старшими расами. Участие людей с обеих сторон скорее случайность. Да, в результате могут погибнуть целые цивилизации – вообще все цивилизации, – но Гу’Руллу было жаль проливать по этому поводу даже капельку масла. Всякая людская вера – лишь дым, иногда застилающий все вокруг, а иногда издевательски прозрачный. И дым этот идет, пока костер не прогорит дотла, оставив после себя лишь золу. Единственное достоинство людей, насколько понял Гу’Рулл, в том, что они всегда могут начать сначала, с обновленным рвением и верой в светлое будущее, полностью наплевав на уроки прошлых неудач. Спору нет, в этой добродетели скрывалась огромная сила. Она зиждется на общей короткой памяти, но, как известно, чтобы повторять глупость, много труда не нужно.

Тело у него в когтях издало слабый стон; нижними глазами убийца посмотрел на свою ношу. Безумная попытка разыскать Охотников за костями успехом не увенчалась. Гу’Рулл нашел скелет лошади менее чем в трети дневного перехода от следа, оставленного армией, а на сам след его вывела плотоядная саранча.

При мысли об Охотниках за костями убийца испытал легкое беспокойство. С высоты своего полета он видел, как этот след, извиваясь и изгибаясь, тянется на восток. Вдоль него валялись сотни трупов и обглоданных скелетов, и конца ему не было. Все они уже наверняка мертвы.

Гу’Рулл пересек край пустыни и повернул на юг.

– Урежьте паек еще раз, – приказала королева Абрастал.

Офицеры покорно поклонились и разошлись по своим взводам.

Спакс хмуро поглядел на заходящее солнце, затем хмыкнул.

– Они мучаются, Огневолосая. Для баргастов подобные лишения не в новинку. Поколениями мы были вынуждены жить в самых неблагополучных землях. Нам не привыкать к голоду.

– Завтра мы дойдем до южных провинций Коланса. Только, боюсь, и там спасения нам не найти.

Он молча согласился с этим выводом. Они наткнулись на останки беженцев: истлевшие палатки, застарелый мусор, высохшие трупы. Кострища засыпаны человеческими костями, по большей части детскими. Только вчера свора отощавших собак накинулась на разведчиков гилков. От безысходности звери лишились остатков страха и чувства самосохранения. Всех пришлось перерезать.

– Для начала забьем вьючных животных, – сказала Абрастал. – Военный вождь, думаю, теперь я в полной мере разделяю представления адъюнкта о том, что нас ждет, и понимаю, почему это ее столь опечалило. Нам следует отбросить всякую надежду на возвращение с этой войны.

Спакс задумчиво почесал бороду.

– Белолицые ищут последней схватки – мгновения полной славы. Наши юные боги стоят перед нами, их лица испачканы грязью, а их волосы цвета крови. Они поднялись навстречу нам из торфяных глубин и принесли лучшее оружие наших предков из древних погребальных кораблей. «Враги ждут нас», – сказали они нам.

Абрастал внимательно посмотрела на него.

– Однако же гилки уклонились от судьбы, что привела их на этот материк.

– Так и быть, королева, открою тебе правду. Когда Хумбролл Тор погиб, союз племен распался. Онос Т’лэнн, занявший место вождя, был безупречен. Более того, если верить слухам, этот воин был старше наших богов, а его искусство обращения с кремневым мечом не вызывало сомнений. Он принял титул не из жажды власти, а из любви – любви к единственной дочери Тора. Беда в том, что он не обладал горячностью, которую так хотели видеть в нем юные воины. Его глаза не блестели обещанием славы, а слова, сколь мудрыми они ни были, не зажигали сердца.

– Короче говоря, он не был политиком.

Спакс поморщился.

– Ты всерьез думаешь, что кланы, которых унижали веками и которых разъедала изнутри кровная вражда да взаимная ненависть, прислушались бы к мудрым словам? К предостережениям от саморазрушения?

– А если бы Хумбролл Тор не утонул…

– Даже Тору еле-еле удавалось сплотить кланы. Я не видел, как он утонул, и потому не могу сказать наверняка, что это несчастный случай. Как бы то ни было, мы, гилки, не видели зла в Оносе Т’лэнне – только то зло, что грозило лично ему. У баргастов, Огневолосая, не принято свергать и изгонять вождей. Их убивают. Вместе с семьей, чтобы на корню пресечь род. Гилки в этом участвовать отказались.

– И вы предупредили Оноса Т’лэнна перед уходом?

– Нет, иначе он, возможно, искал бы нашей поддержки в борьбе за власть. И разве мог бы я, глядя ему в глаза, отказать? Теперь-то я, конечно, понимаю, что он бы к нам не обратился. А значит, пришлось бы предлагать помощь самим.

Абрастал задумчиво наморщила лоб.

– Стало быть, вы избрали путь трусов.

– Если смотреть со стороны, то возможно. Возможно, во многих заговорила именно трусость. Однако я поступил так, как поступил, чтобы спасти свой народ. И Онос Т’лэнн понял меня, так как не стал устраивать погоню – даже когда мог.

– И вот вы единственные из Белолицых попали на ту самую последнюю войну во имя ваших баргастских богов.

Спакс вздохнул.

– И каждую ночь я молюсь, чтобы, когда начнется бой, нас вел Онос Т’лэнн.

– Только этого не будет, Спакс.

– Знаю, королева. Знаю. Гилки остались одни – последний клан, последние из Белолицых.

– Призовешь ли ты своих богов, когда вы пойдете в бой?

– Сомневаюсь.

– Что же ты сделаешь, чтобы вдохновить своих воинов?

Баргаст размял плечи и почувствовал, как по телу разливается усталость.

– Я, пожалуй, пристыжу их.

Фейнт залезла на тощую кобылку и оглянулась. На окраине лагеря стоял призрак Сладкой Маеты. Поежившись, Фейнт посмотрела на Наперсточек.

– Скажи, что ты ее не видишь.

– Я ее не вижу. Поехали уже, не то потеряем их в темноте.

Они пустили лошадей кентером. Тяжелые тучи скрыли Нефритовых путников, приглушив изумрудное свечение, которое сопровождало их каждую ночь, – казалось, уже многие месяцы, если не годы.

– Вот, как назло. Сегодня этот свет нам бы пригодился.

– Мне больше интересно, дождевые это тучи или нет. А, Фейнт?

– Я тебе что – предсказатель погоды? Понятия не имею. Но дождя не чую, только… пыль.

– Ну спасибо, – буркнула Наперсточек.

Фейнт едва различала силуэты двух всадников впереди. Брис и Араникт. В сумерках прибыл охотник К’елль с приглашением на восковой табличке посетить лагерь че’маллей. То, что Брис взял с собой Араникт, стало неожиданностью, однако Фейнт не терпелось увидеть ящеров, которые должны были сражаться на их стороне. Ну, не совсем на нашей. Пайщики просто едут за компанию, а не воевать. Однако мне будет спокойнее, когда я увижу летерийских союзников. Хоть одно войско, которое не страдает от голода и жажды. Так говорят, по крайней мере.

Да, видит Худ, жалоб много, однако недовольство ограничивается только ропотом. Все понимают: как бы плохо ни было, малазанцам вообще нужно пересечь целую пустыню.

– Никак не могу привыкнуть к лошадям, – продолжала ворчать Наперсточек.

– Научись двигаться с ней в одном ритме. Представь, будто занимаешься любовью.

– В каком смысле?

Фейнт покосилась на напарницу.

– Нижние боги, только не надо говорить, что ты еще девственница.

– Не надо, значит, не буду. И хватит об этом. Они, кстати, замедлились.

Действительно, скакуны Брис и Араникт перешли на быструю рысь.

– Лошади вымотаны, Перст. Как и мы все.

Очень скоро они нагнали принца с атри-седой.

– Ну и где же это войско? – спросила Фейнт. – Мне казалось, они разбили лагерь неподалеку.

– Так и есть, – ответила Араникт. – Им просто не нужны ни костры, ни фонари.

Теперь Фейнт разглядела черные силуэты на низких холмах впереди. Временами поблескивало то ли железо, то ли змеиные глаза. Она снова поежилась.

– Вы точно доверяете этим «союзникам»?

Продолговатые головы поворачивались им вслед, в каждой пасти сверкали зазубренные клыки в несколько рядов.

– Ими командуют три человека. Два из них раньше были Охотниками за костями.

Наперсточек что-то пробубнила, возможно, выругалась.

Араникт бросила взгляд на юную волшебницу, затем снова повернулась к Фейнт.

– Ты тоже не доверяешь малазанцам?

– Они как-то пытались завоевать Даруджистан. Потом вдруг развернулись и сокрушили Паннионский Домин, а паннионцы тоже хотели сотворить с Даруджистаном что-то недоброе. – Фейнт пожала плечами. – В общем, я не считаю их лучше или хуже других. И кстати, – обратилась она к Наперсточку, – я бывала в Одноглазом Коте до того, как его захватили малазанцы. Та еще дыра, честно говоря.

– Зато это была моя дыра! – огрызнулась Наперсточек.

– То есть все-таки ты не…

– Заткнись, а? Ты прекрасно поняла, что я имела в виду!

Принц и атри-седа молчали; на их лицах – по крайней мере, насколько было видно в сумерках – никаких эмоций не отражалось. Темнота – наша спасительница!

В тридцати шагах впереди, там, где заканчивались ряды молчаливых, неподвижных к’чейн че’маллей, стояли двое мужчин и женщина. Женщина опустилась на колени и распахнула дверцы на огромном светильнике.

Подъехав ближе, Фейнт рассмотрела этих… командиров. Мужчины – солдаты в обмундировании малазанских морпехов. У них были характерные для фаларцев рыжие с желтизной волосы, однако кожа имела необычный оттенок – нечто среднее между бронзой и золотом – и как будто светилась изнутри. Женщина на вид принадлежала к какому-то кочевому племени. Похожа на рхиви, только шире в кости, лицо немного приплюснутое, а глаза темные и блестящие, словно из обсидиана.

Принц Брис спешился, за ним Араникт и Фейнт. Наперсточек осталась в седле и злобно косилась на малазанцев.

– Сержант Геслер… – начал было Брис, но осекся. – Или мне стоит использовать ваш новый титул? Смертный меч…

– Простите, что перебиваю, командующий, но лучше по-старому, – сказал Геслер. – Ураган настаивает. Сам только так ко мне обращается. Оставьте эти громкие титулы другим…

– Его пришлось понизить, и за дело, – встрял Ураган. – И насколько я вижу, он до сих пор не исправился. Даже хуже стал. Если бы я сейчас увидел его среди новобранцев, отправил бы на кухню котлы драить – и то, если бы ему разрешили. Но при этом все равно он сержант, а я капрал.

– С семью тысячами к’чейн че’маллей в подчинении, – заметила Араникт, прикуривая самокрутку, которую достала из небольшого портсигара.

Ураган пожал плечами.

Брис вздохнул.

– Итак, сержант Геслер. Мы получили ваше сообщение. Если я правильно понял, она пробудилась.

– Точно так, и явно этому не рада. Командующий, она хочет что-то вам сказать.

– Хорошо. Тогда ведите, сержант.

Они пошли через лагерь: Геслер – впереди, Ураган с фонарем в руках – чуть позади. Фейнт пристроилась рядом с женщиной-степнячкой.

– Ты – Дестриант?

– Калит, родом из эланов. А ты из тех чужаков, что нашли летерийскую армию.

– Фейнт, из Тригалльской торговой гильдии. А девчонка, которая едет за нами, – Наперсточек. Она не любит малазанцев.

– Я чувствую исходящий от нее страх, – сказала Калит.

– Вестимо, – буркнула Наперсточек.

– Мы никак не можем понять, что за война тут идет, – сказала Фейнт. – Малазанцы воюют где хотят и когда хотят. Ну, это понятно: империя, чтоб их. Нужно расширять границы, покорять новые земли. Благородные цели – это не про них. Даже паннионцев они одолели из соображений политической целесообразности. Так что мы никак не можем взять в толк, чего они тут забыли. Насколько нам известно, Коланс не сто́ит усилий, особенно когда его решили прибрать к рукам форкрул ассейлы.

Калит обратила взгляд черных глаз на Фейнт.

– Что тебе известно о форкрул ассейлах?

– Не много, – призналась она. – Какая-то древняя раса. В Даруджистане, откуда я родом, почти все считают их, ну, выдумкой. Они правили миром в эпоху, когда царила справедливость. Мы живем во времена упадка, однако, как бы народ ни жаловался по этому поводу, возвращения к прошлому никто, ясное дело, не желает.

– Почему это?

– Потому что тогда пришлось бы отвечать за все прегрешения. К тому же упадок извиняет наши пороки. Да, мы не безупречны, печально, но такова жизнь. Хвала Худу и так далее.

Калит медленно кивала.

– Значит, ты считаешь, что лучше, чем мы есть сейчас, нам не стать?

– Вроде того.

– А если я скажу тебе, что малазанцы как раз пытаются это изменить? Что они хотят восстать из нынешнего упадочного состояния? Хотя бы раз. Возможно, последний. И не ради себя, а ради всех нас.

Наперсточек презрительно фыркнула.

Фейнт задумчиво покачала головой.

– Тогда зачем воевать с форкрул ассейлами?

– Потому что форкрул ассейлы приговорили нас. Я знаю, о чем говорю, так как они привели приговор в исполнение над моим народом. Они решили, что нас всех необходимо истребить. И не только в Колансе или в Степях эланов. Везде.

– Учитывая нашу историю, неудивительно.

– Но Фейнт из Тригалльской торговой гильдии, форкрул ассейлы не вправе судить нас. Я впитала древние масла к’чейн че’маллей, и их история стала моей тоже. Эра справедливости – эпоха правления форкрул ассейлов – завершилась не по вине врагов или пришельцев, но по вине самих форкрул ассейлов.

– Как так?

– Они осудили собственного бога и в конечном счете убили его, признав несовершенным.

Их процессия дошла до шатра. Принц, Араникт и двое малазанцев вошли внутрь. Снаружи, где остались Фейнт с Калит, снова сгустилась тьма. Наперсточек натянула поводья, но спешиваться не стала.

– Была война между к’чейн че’маллями и ассейлами, – продолжила Калит. – Причины самые приземленные: в основном территория. Форкрул ассейлы и до этого вели истребительные войны против других рас, но сил и воли дать им отпор хватило только у к’чейн че’маллей. Когда ассейлы поняли, что проигрывают, они ополчились на собственного бога и стали терзать его, чтобы получить больше силы. Им было мало, и они продолжали рвать его на части.

Гнезда к’чейн че’маллей одно за другим терпели поражение, пока не осталась последняя матрона. В отчаянии она отворила портал в средоточие хаоса и закрыла его собой от взгляда наступающих ассейлов. И когда наконец на нее обрушилась вся мощь истерзанного бога, она принесла себя в жертву. Врата, запечатанные ее жизненной силой, распахнулись и поглотили душу бога.

Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Все, что осталось от него в этом мире, рассыпалось на лишенные сознания осколки. – В глазах Калит блеснули слезы. – Ты видела Стеклянную пустыню. Именно там живут оставшиеся частички бога – если это можно назвать жизнью.

– Что же стало с ассейлами, Калит?

Степнячка пожала плечами.

– Лишенные силы, ассейлы были сломлены. Они, конечно же, винили матрону в гибели своего бога, но именно они сами приняли решение превратить его в оружие, в инструмент, более ни на что не годный. И все равно сил истребить к’чейн че’маллей им не хватило. Война почти уничтожила обе расы, и, когда в пробитые хаосом трещины в каждом из миров стали просачиваться другие народы, препятствовать им никто был не в состоянии. Последовали новые войны, поражения и предательства, пока в итоге от прекрасной эпохи не осталось и следа.

– Знаешь, больше похоже на легенду, – заметила Фейнт.

– Память каждой матроны передается по крови, через масла. Ничто не пропадает. Гунт Мах поделилась со мной воспоминаниями. Не все мне удалось разобрать – было какое-то время между звездами… не знаю. И, возможно, я не вполне вникла в смысл событий, о которых только что рассказала. Чего-то я, вероятно, не поняла. В сравнении с к’чейн че’маллями наши органы чувств весьма ограничены.

– Зато ты объяснила, почему к’чейн че’малли идут на войну с форкрул ассейлами. Потому что их противостояние не завершилось.

– Мы – последние представители наших видов.

– Неужели вы не можете просто ужиться?

– Че’малли, возможно, и хотели бы, но только не ассейлы. Видишь ли, у них тоже долгая память. К тому же они в самом деле считают свое дело правым.

– Вы используете их! – злорадно проговорила Наперсточек. – Малазанцев с их жалким высокомерием! Вы, к’чейн че’малли, используете их!

Дестриант повернулась к ней.

– Тебе правда так кажется, колдунья? Чувствую, эта мысль тебя радует.

– А почему нет? Ничего иного они не заслуживают.

– Если они ничего иного не заслуживают, то и мы тоже.

– Просто воспользуйтесь ими, Дестриант. Выжмите до капли!

Фейнт отчего-то передумала входить в шатер.

– А что происходит внутри? – спросила она у Калит.

– Кругава, в прошлом – Смертный меч Серых шлемов Измора, хочет сообщить Брису Беддикту о предательстве. Изморцы поклялись служить адъюнкту Тавор, но в итоге обратят мечи против нас. Они будут сражаться под знаменем форкрул ассейлов.

– Нижние боги! Но почему?..

Наперсточек только рассмеялась в ответ.

Калит вздохнула.

– Истина в том, что знамя справедливости могут поднять многие, причем с полным на то правом. Как определить, кто достойнее? Геслер бы ответил не задумываясь: на поле брани. Однако… я не столь уверена. Изморцы утверждают, что поклоняются древним богам войны, и те…

– Каким богам войны? – перебила Фейнт.

– Их зовут Фандерея и Тогг. Волки Зимы.

Фейнт удивленно посмотрела на Наперсточек, потом снова на Калит.

– Кругава была их Смертным мечом. Кто командует теперь?

– Кованый щит Танакалиан.

– А кто Дестриант? Среди них должен быть Дестриант.

– Погиб во время морского похода, говорят. Его место по-прежнему свободно.

– А вот и нет.

– Брось, Фейнт, – произнесла Наперсточек. – Ты не знаешь наверняка…

– Не будь дурой. Ты видела ее глаза – они волчьи. Плюс все ее разговоры о призраках, старых преступлениях и так далее.

– Не понимаю. О ком это вы? – спросила Калит.

Проклятье. Фейнт снова посмотрела на шатер.

– Похоже, мне все-таки придется туда войти.

– Объятие, которое дарует прощение, необходимо заслужить, – заявил Кованый щит Танакалиан. – Неужели вы, трусы и дураки, настолько не уважаете меня, что считаете, будто можете требовать моего благословения?

Он окинул взглядом лица собравшихся и в отвращении сплюнул.

– Вы снова и снова приходите ко мне, спрашиваете, не пора ли избрать нового Смертного меча, нового Дестрианта. Возможно, пора. Возможно. Но я все жду… Жду, когда кто-то из вас докажет, что достоин. Увы, конца моему ожиданию пока не видно.

Солдаты стояли перед ним, потупив глаза. За спинами лейтенантов творился форменный беспорядок. Вместо дисциплины – животное безразличие, сдерживал которое лишь стремительный темп марша. Они пересекли границу Центрального Коланса два дня назад, пробираясь по заросшей дороге и через выжженные города. Эти земли возвращались в исходное, дикое состояние, но они насквозь пропахли смертью.

– Вот так и выходит, – продолжал Танакалиан, – что нести бремя всех трех титулов придется мне одному. Я этого не просил. Я этому не рад. Амбиции – это яд. Мы все видели, что стало с Кругавой. И вы хотите повторить это безумие? Я не…

Он вдруг осекся, почувствовав ледяное дуновение. Лейтенанты отшатнулись, и волна прокатилась по шеренгам выстроившихся за ними солдат. С земли клубами поднимался туман.

Что это? Кто возник среди нас? Танакалиан уловил какое-то движение и дернулся. Затем снова что-то мелькнуло. Послышался тихий шелест меха, сверкнули глаза. Изморцы закричали, построение рассыпалось, зазвенели клинки.

Танакалиану показалось, будто его накрыло волной. Незримые силуэты проносились мимо, чуть не сбивая с ног. Он развернулся и уставился в темноту.

– Покажитесь!

Из-за края дороги вышла девочка в лохмотьях. Ее окружали призрачные, полупрозрачные силуэты. Волки. Она пришла с морем волков. Только они были не настоящие. Не живые. Они не дышали. Эти звери давно мертвы. Во многих зияют раны, шерсть запятнана кровью, шкура рассечена. Глаза горят потусторонним светом, словно сквозь стену, за которой плещется гнев. Неумолимый гнев.

Девочка подошла ближе, и глаза у нее были такие же. Один горел желтым, другой переливался ртутью. В них бушевала ярость.

Ужас переполнял Танакалиана. Волки Зимы! Они внутри нее, они прячутся в ней – это их глаза! Они смотрят на меня с Престола Зверей. Фандерея и Тогг. Наши боги среди нас.

Силы оставили его, и он упал на колени, когда жуткий взгляд будто клыками впился ему в череп.

И вдруг девочка оказалась прямо перед ним. Клыки продолжали терзать мозг, вырывая оттуда все потаенные желания. Он чувствовал холодное и безжалостное надругательство над своим сознанием, словно над трупом. Его окатило чем-то густым, как кровь, и полным презрения. Через мгновение Танакалиана отбросили за ненадобностью. Девочка перевела взгляд на Серых шлемов, и те, естественно, тоже пали на колени, жалкие и беспомощные, а храбрость в их душах сменилась ледяным ужасом.

У каждого в голове раздался голос, состоящий из тысячи завываний, ужаснее которого никто в жизни не слышал.

– Я глас Волков Зимы. Слушайте меня внимательно. Нас не будут судить. – Девочка посмотрела на Танакалиана. – Смертный, ты возденешь мечи ради меня? Ты ли тот самый, кто обратит тысячи миров в пустыню во имя меня? Думаю, нет. Тебя снедают мелочные мысли, тобой руководит тщеславие.

Смотри внимательно на это дитя. Ее зовут Сеток. Она Дестриант. Она наш глас. Она наша воля.

Девочка снова обратилась ко всему войску.

– Вы склонились перед форкрул ассейлами во дворце Коланса. Ассейлы принудили Серых шлемов Измора служить и отчаянно ждут, пока вы придете и присягнете им на верность.

Это… оскорбляет нас.

Когда сестра Преподобная призовет Дестрианта Сеток и попытается взять это войско в кулак, то познает гнев Волков.

Кто-то из лейтенантов вдруг набрался смелости и выкрикнул:

– Благословенные волки, вы желаете, чтобы мы уничтожили форкрул ассейлов? Смертный меч говорила правду?

– Вокруг нас, смертный, только враги. Однако мы теперь среди вас, и, когда начнется бой, призраки восстанут несметным числом, и всякая армия падет перед нами, а города запылают. Мы устроим бойню и восстановим равновесие.

Подумайте о своей вере, дети мои. Хорошенько подумайте о нарушенном равновесии. Тысячи лет вы, люди, истребляли волков. Но мы дадим ответ. Ни один мир не останется без нашего ответа!

Прекословить богам было нельзя. Танакалиан склонил голову, но только чтобы спрятать глаза. Он был вне себя от злости: его славу отобрали, мечты о власти разбили, а восхождение обратили в руины… И кто? Какая-то девчонка.

Она ушла, скрылась в рядах его солдат. Впрочем, нет, ему они уже не подчинялись.

– Это еще не конец, – прошептал Танакалиан. – Это еще не конец!

Истекая кровью, она отползла в сторону.

Остряк попытался встать, но одной воли, чтобы оторвать массивную тушу от земли, было недостаточно. Боль уступала место онемению, а окровавленные ноздри чувствовали только запах жженой шерсти и горелого мяса. Время медленно сжималось вокруг него, и сдержать его давление казалось невозможным. Оно было плотным, несгибаемым, и при этом Остряк отчетливо видел, как оно простирается прочь от него – только назад, но не вперед. Там, на расстоянии вытянутой руки, все застилал непроглядный туман.

Он бы засмеялся, если б мог. Ирония близкой смерти в том, что тебе вдруг открываются все истины, но поделать с ними ты уже ничего не можешь. Говорят, перед самой кончиной на тебя снисходит принятие, готовность покончить со всем, безразличие к горю оставшихся в живых. Если я смог отпустить, почему не можешь ты? Все дело в истинах и моей беспомощности. Я бы засмеялся, но смех мой будет искажен болью. Я бы радовался, но радость омрачена потерями. Такого никому бы не хотелось, но кто спрашивает.

Разве ты не видишь, Скалла? В каждое тяжелое мгновение – а бывают ли мгновения не тяжелые? – мы упускаем возможность пожить в мире. Какое спокойствие, когда перед смертью начинаешь все осознавать. Вот только ты уже ничего не можешь сказать. Или предложить.

На этот раз все в прошлом. Нет, это я в прошлом. И ничего с этим не поделать.

Они дрались отчаянно. Как долго – неясно. Два непобедимых зверя проливали жаркую, дымящуюся кровь, рвали друг друга, шатались от боли. Когти впивались глубоко. Клыки пронзали плотную шкуру и мускулы. Пол пещеры стал скользким, а воздух – горячим и затхлым.

А высоко над руинами дома Азатов пульсировала огромная рана – ее края пылали и шипели, словно сочась кислотой.

Остряк даже не заметил, когда появился первый дракон. Они с Килавой сцепились насмерть, раздирая друг другу бока до костей, и тут ураганный порыв ветра прижал их к жесткому полу. Всю пещеру заволокло каменной крошкой, а в стенах появились огромные трещины.

Оглушенный громовым сотрясением, Остряк оттолкнул Килаву. Однако ярость его не покинула; где-то в груди, продираясь наружу, выл бог. Слишком долго отрицание Килавы сдерживало его. Больше сил противостоять тому, что вот-вот должно было случиться, у нее не было.

Я предупреждал тебя.

Дракон, невообразимо огромный, заполнил собой пещеру, упираясь крыльями в стены. Остряк понял, что древние камни служат своего рода темницей. Чтобы вырваться и освободить проход сотням других драконов, толпящихся у врат, дракону нужно обрушить на камни всю мощь своей магии.

Если бить, то прямо сейчас.

Рев, который вырвался из его глотки, был ревом Трейка – божественным боевым кличем. Чувствуя переполняющую его болезненную мощь, Остряк весь сжался, присел и, оттолкнувшись, прыгнул.

Дракон выгнул шею и разинул пасть.

Остряк глубоко впился клыками и когтями ему в глотку. Посыпалась чешуя.

Чувствуя, как на горле сжимаются челюсти, дракон резко дернулся, и в пасть Остряку хлынула кровь. Не отпуская шеи, он стал тянуть дракона вниз. Крылья бессильно хлопали по каменному полу, когти оставляли в камнях борозды. От удара о землю Остряка чуть не отбросило, но он все же удержался. Мышцы в плечах, шее и челюстях были напряжены до разрыва. Слыша сиплые, слабеющие вздохи, он лишь крепче держал хватку.

Дракон вскинул шею еще раз и подбросил Остряка в воздух.

И тут в него с силой тарана влетела Килава. Из прокушенного горла у дракона хлестала кровь, а на спине Остряка остались глубокие порезы от клыков Килавы.

Они вдвоем ударились о каменный пол и разлетелись в стороны. Остряк вскочил на ноги, готовый убить соперницу – раз и навсегда…

Но и дракон еще не сдался окончательно. Пастью он схватил Остряка, оторвал от земли и швырнул в сторону. Зубы у дракона были длинные, как ятаганы.

От удара о стену затрещали кости. Оставляя багровые разводы, Остряк сполз наземь и теперь лежал, тяжело дыша, не в силах пошевелиться.

Дракон с трудом повернул голову, нашел его взглядом. Глаза чудища загорелись, и из раскрытой пасти хлынуло колдовство.

Остряк услышал предсмертный вопль Трейка, и вопль этот как будто воспламенился от драконьей магии. Огонь бушевал вокруг, впиваясь в истерзанное тело. И в один миг бог оставил Остряка, покинув этот мир. Видать, заполз в какую-то другую пещеру, где темно и можно спокойно умереть.

Снова. Проклятый глупец. Ничему ты не учишься. А теперь… уже слишком поздно.

Дракон сполз по дальней стене, истекая остатками крови и внутренностей.

Но в вышине из разрыва уже выбирался другой.

Элейнтская магия разбила последние барьеры, окружавшие Старвальд Демелейн, и пещера обрушилась. Снега вокруг нее обратились в обжигающий пар. Земля рассыпалась в прах, и не осталось ничего, кроме бушующего хаоса.

Клубы пыли и каменной крошки, безумные всполохи хаотической магии возвестили о возвращении драконов.

В своих снах я видел кошку – почерневшую, окровавленную, на последнем издыхании. Оказывается, я видел ее, а не себя.

Дорогая Килава, ты ведь предупреждала меня. А я не слушал.

И когда я предупреждал Трейка, Тигра Лета, бога войны, он не слушал. Дурак. Надо было выбрать кого-то помудрее, Трейк, а не очередное отражение себя. С теми же бесполезными и смертельными пороками.

Я оглядываюсь на все, что позади меня. Мое прошлое – твердое как камень, очертания которого, все выступы и впадины, стираются ветрами смерти. Видишь, Скалла, чего я добился? Точнее, не смог добиться. Правильно ты меня отвергла. Я всегда обещал больше, чем мог сделать. Всегда хотел иметь то, что не мог удержать.

Я видел это в твоих глазах, когда стоял перед тобой и обещал вернуться. Уже тогда ты знала, что больше меня не увидишь. Ах, любовь моя, как много истин мы постигаем слишком поздно.

И эта любовь – последнее, что у меня осталось, последнее, за что я могу ухватиться. Все, чего я когда-либо хотел, ускользает у меня из пальцев, ускользает прочь.

Женщина, тебе нельзя было меня отпускать. Я должен был дать тебе право удержать меня. Ты бы поняла. Ты бы поверила в то, как я тебя люблю. И если бы ты поверила… я бы тоже поверил. Да и как тут не поверить?

Это все моя вина. Я видел это тогда, вижу это теперь. Моя вина.

Скалла, любовь моя, прости меня.

Время, что бесконечно простиралось за ним, что обратилось в камень, что манило близкой, рукой подать, чернотой, вдруг оборвалось.

Когда она доковыляла к нему, Остряк был уже мертв. Приняв свой имасский облик, Килава обессиленно опустилась рядом с его трупом и посмотрела в пустое, запыленное небо.

Драконы ушли. Разлетелись по миру. Она знала, что их будут сотни, но все же зрелище этого исхода ошеломляло.

Под ней собиралась лужа крови, смешиваясь с кровью Остряка. Благородный дурак. Нет ничего более душераздирающего, чем смотреть на мертвого зверя, лишенного своей грозной силы и величия. А еще ужаснее, когда зверь этот – такой же охотник, хищник, как и ты. Соперник. Ты убиваешь его не ради пропитания. Нет. Ты убиваешь его, потому что иначе он убьет тебя. Хищники бьются до последнего. Они не сдаются. Выследить. Загнать в угол. Увидеть оскал, услышать рев, в котором смешивается ярость, страх и непокорность.

Ты все это понимал, Остряк. Понимал ту неизбежную трагедию, в которую попадает охотник, когда угрожает господству другого охотника.

Я не хотела отнимать у тебя жизнь.

Она тоже была сильно ранена. Возможно, смертельно. Даже без божественной помощи – Килаве удалось сдержать Трейка до появления драконов – Остряк был… выдающимся противником. Не затей он драку с элейнтами… да, он бы точно меня убил.

Остряк, я буду тебя помнить. Клянусь. Ты навсегда останешься в трещинах моего сердца. Я буду проклинать Трейка до конца своих дней, но память о тебе, брат по охоте, буду чтить.

Послышался стук камней, и Килава вскинула голову.

Эмлавы вернулись и украдкой шли к ней. От них исходило явное беспокойство. И горе.

– Он жив, – прошептала Килава. – Мой супруг жив. Пока что. А дальше…

Кабы я сама знала.

Мир вокруг погибал, рассыпался в пыль, как происходит со всяким сном, когда просыпается последний сновидец.

Она запрокинула голову и закрыла глаза. Мир под ней покачнулся. Мягко, словно корабль на волне. Супруг. Я поступила неправильно? Две саблезубые кошки тем временем улеглись рядом с трупом Остряка. Как будто хотели согреть.

Как будто хотели принять его к себе.

Глава девятнадцатая

«Даже мертвые не знают конца войне».

Сакув Арес

– Что ты делаешь?

Вифал застегнул оставшиеся пряжки и потянулся за чешуйчатыми наручами.

– Не могу больше сидеть здесь, – сказал он, пожимая плечами. – Все равно умирать.

Ее губы пересохли и растрескались, вокруг красных глаз обрисовались круги.

– А как же я? – прошептала она. – Ты бросишь меня… одну?

– Санд, на этом троне нет цепей…

– Нет, есть!

– Нет. И нет закона, который бы вынуждал сидеть здесь до конца. Зачем давать им повод для радости – стащить королеву на пол и залить подножие андийской кровью? Идем со мной! Погибнем бок о бок с теми, кто отдает свою жизнь за тебя.

Сандалат отвернулась.

– Я не умею сражаться.

– Все равно.

Вифал поднялся с каменных ступенек у основания трона, подобрал палицу, которую нашел вместе с загадочными доспехами в пыльном склепе глубоко под дворцом.

– Посмотри на меня. Я уже слишком стар, чтобы держать оружие.

Он поднял щит и продел руку в ремни.

Сандалат все-таки посмотрела в его сторону.

– Это не андийские доспехи.

– Ну конечно, андийские бы на меня не налезли. К тому же удобные, можно надеть без помощи. А ремни на удивление прекрасно сохранились.

– Почему я ничего не чувствую, думая об их смерти, Вифал?

– Санд, у тебя здесь идет своя война. Тебе не больно думать об их смерти, потому что ты не видишь крови, не слышишь криков. Ты боишься представить себе, какую цену они платят.

– Неужели я когда-то приписывала себе храбрость?

– Ты много что себе приписывала, но ничего похожего на храбрость, – устало ответил Вифал.

– Все, уходи! – прошипела Сандалат. – Ты мне надоел.

Вифал помолчал, затем кивнул.

И вышел из тронного зала.

Сандалат Друкорлат откинулась на спинку трона и закрыла глаза.

– Теперь у меня есть собственный призрак, – прошептала она. – Такое требует храбрости. Легкость этого поступка обманчива, но это незаметная ложь. Как поцелуй, которого никогда не было, как мгновение… которое пришло и ушло, не испытав ни единого касания.

В тронный зал вошел солдат, и его лицо было хорошо ей знакомо. Она видела, как под доспехами бьется большое, сильное сердце. Видела кости со множеством залеченных переломов, сквозь которые просвечивал пол. Этот солдат был здесь очень и очень давно, и тогда на троне сидела не Сандалат Друкорлат.

Солдат опустился на колени и чему-то засмеялся. То был теплый смех, полный любви и некоей непонятной печали.

– Нижние боги, – послышался голос из трона, словно из деревянного изголовья под затылком у Сандалат. – Почему я не могу вспомнить твое имя?

Солдат поднялся, не прекращая улыбаться.

– Владыка, когда в последний раз хранитель Внешнего Предела был в тронном зале Харканаса? Даже я этого не помню.

Аномандр не торопился принять эту отговорку.

– Я ведь видел тебя прежде? Твой командир не рассказывал мне о тебе?

– Возможно, Владыка. Просто похвала была незначительная, если вообще была. Следует ли мне избавить вас от затруднения?

С подлокотника, на котором лежала рука Сандалат, поднялась рука Аномандра. Хочет указать… хотя нет, просто взмахнул.

– Нет нужды, хранитель Спиннок Дюрав.

Солдат кивнул.

– Прибыл по вашему повелению, Владыка, как самый высокопоставленный офицер Предела.

– А где Калат Хустаин?

– Произошел инцидент у врат, Владыка.

– У врат Старвальд Демелейна? Я о нем не слышал.

– Он отправился туда всего неделю назад.

– Тебе известно, что это за инцидент?

– Мы получили весть от смотрящих. Никакой срочности или угрозы, Владыка. Возмущение чужеродных энергий. Незначительное, но обратить внимание стоит.

– Что ж, хорошо. Значит, Спиннок Дюрав, послужишь мне ты.

– Готов исполнить любую вашу волю, Владыка. Что прикажете?

Аномандр ответил, и от веселости на лице солдата не осталось и следа. Сандалат не помнила, чтобы он когда-либо потом улыбался.

В лесу было тихо, но за пределами этой тишины скрывался ужас. Вода сочилась из мха, ручейками стекала по стеблям плюща, оплетающего стволы деревьев, лилась дождем из туч где-то над пологом. Вифал радовался прохладным каплям, сладким поцелуям небес. Они напоминали ему, что есть места помимо тронного зала с женщиной, которую он оставил, и усеянного трупами, залитого кровью Первого Берега, который ждет впереди. Увы, радость была недолгой, ведь лес всего лишь узкая полоса между одним несчастьем и другим. Очень скоро Вифал заслышал звуки битвы, а из-за исполинских древних деревьев проступало сияние. Место, где кончается мир.

Для всех нас.

Вифалу надоело, что Сандалат влезает в его сны, надоело, что все вокруг требуют, чтобы он воспользовался своей любовью к ней как орудием угрозы и подкупа. Правильно Санд прогнала его. Пусть теперь с ней разбирается Мать Тьма.

Извилистая тропа сначала пошла вниз, потом поднялась на гряду, что возвышалась над Первым Берегом. Звуки сражения все нарастали. Цепляясь за выступающие корни, Вифал преодолел подъем, и его глазам предстало зрелище, от которого ноги подкосились, а сердце сжало ледяной хваткой.

Видел ли подобное хоть кто-нибудь? Ковер из семи тысяч трупов. Летерийцы. Шайхи. А у подножия Светопада, по обе стороны от разрыва, груды мертвых и умирающих лиосан. Сколько их? Десять тысяч? Пятнадцать? Количество казалось невероятным. Он мог сколько угодно повторять эти числа про себя как мантру, переводя взгляд с погибших на тех, кто еще сражается у самого разрыва, лишь бы не уступить лиосан ни пяди Берега, но это все равно было за гранью его понимания. Даже когда пришло осознание.

Это не что иное, как последняя битва. Они наступают. Мы погибаем. Остатки народа, которому грозит полное уничтожение.

Вифалу вдруг захотелось развернуться и пойти в Харканас, во дворец, в тронный зал… а что потом? Она не виновата. Здесь ей ничего не нужно. Нижние боги, Санд, теперь я начинаю понимать причину твоего безумия. Никто не отступит, что бы ты ни говорила. Ты можешь хоть вспороть себе горло прямо на троне – это ничего не изменит. Люди будут защищать твой труп. Мертвое тело на троне мертвого города. Им уже давно не нужна причина.

Я должен был это понять.

Между погибшими и умирающими бродили две девочки, с ног до головы выпачканные красным. Одна визжала, словно хотела исторгнуть из себя весь звук без остатка, убить его навсегда. Вторая просто шла, зажав уши руками.

Резервов не было. У разрыва сражались все, кто остался, во главе с Йеданом Дерригом. Но где же Йан Товис? Что стало с королевой шайхов? Если она жива, то в той жуткой мясорубке Вифал ее разглядеть не мог. А если она погибла, то ее тело давно погребено под телами подданных.

Вифал тяжело дышал, сердце бешено колотилось. Рукоять палицы стала влажной. Вифал опустил ее на землю и потянулся к шлему с забралом, который болтался на ремне. Повозившись с застежкой, словно пальцы вдруг забыли, как сгибаться, он натянул шлем на голову, ощутил его вес. Затем застегнул его под подбородком; железное кольцо больно цеплялось за бороду.

Шум битвы приутих, превратился в далекий шелест прибоя на невидимом берегу. С громким скрипом Вифал опустил забрало, и поле зрения стало мозаикой хаотично изогнутых прорезей. Пространство под металлом заполнило гулкое дыхание.

Вифал подобрал палицу, выпрямился и, прикрывая левый бок щитом, двинулся вперед.

Тело как будто подчинялось кому-то другому. Ни ноги, которые сами собой вынесли его на песок, ни глаза, ищущие путь между бледными неподвижными телами, ни руки, держащие щит и палицу, больше не слушались. Кто идет в такую бойню по своей воле? Нет, тебя захватывает какая-то сила, превращая в марионетку. А ты смотришь на себя, идущего вперед, и не веришь своим глазам. Страха нет – вместо него пустота. Рев снаружи стихает, его перекрывает рев внутри: сердце, дыхание. В горле такая сухость, что мать родную убьешь за глоток воды. Хотя нет, конечно, не убьешь, ведь так нельзя, – и от этой мысли хочется смеяться. Но и смеяться тоже нельзя: если начнешь, то прекратить уже не сможешь.

Так ли было в моем первом сражении? Может, поэтому я столь мало помню? Одни мгновения, и то лишь когда они хватают тебя за горло, заставляя видеть то, что ты не хочешь видеть, и вспоминать то, о чем мечтаешь забыть?

Так было или не так?

Теперь он шел не по песку, а по наваленным друг на друга телам. Они были холодные, твердые; подошвы и колени Вифала оставляли на них вмятины, как на глине. А потом он увидел нестройную шеренгу летери и шайхов – кто плелся, кто полз, кто пытался выбраться из-под груды тел. Все до единого зажимали свои раны. Вифал думал, что увидит слезы, отчаяние, но нет, глаза воинов были сухи, и в них было только мучение. Сквозь шум в шлеме он слышал не плач, а стоны боли. И все. Ничего лишнего.

Будь в мире только один бог и только один голос, он бы издавал именно такой звук – чтобы прекратить это безумие.

Впрочем, Вифал, взгляни правде в глаза. Мы бы не стали слушать.

Он прошел мимо изможденных и израненных соратников, протиснулся в кучу, которая то наступала, то откатывалась. От вони закружилась голова. Бойня, отхожая яма, пол в доме у рудомета. Можно задохнуться. Вифала чуть не вырвало, но нет, в шлеме он постарается сдержаться.

Со всех сторон его окружали лица. Все молчали, а взгляды были пустыми – самыми пустыми, какие Вифал только видел. И каждый воин стремился вперед, стремился заполнить собой брешь, которая всегда где-нибудь возникала. Этим он как бы говорил: Хотите убить нас всех, убейте и меня. Только не думайте, что это будет легко.

Вдруг Вифал почувствовал, что готов. Иди, пока не упрешься в препятствие. Затем стой, пока не упадешь. И кто сказал, что жизнь – сложная штука?

Скрытые течения вынесли его на левый фланг, далеко от неподвижного узла в центре, откуда доносился хохот меча, впитавшего в себя все безумие Берега до последней капли.

Вифал заметил Коротышку и не сразу ее узнал. Прежней красоты, озорного взгляда больше не было. Лицо покрывала жуткая маска: влажная кровь поверх запекшейся крови, поверх крови, которая превратилась в черную корку. Сквозь рассеченную щеку проглядывали стиснутые зубы. Коротышка командовала своим флангом – без былого задора, но расчетливо и эффективно.

Слева от нее упали двое шайхов, и в освободившуюся брешь стали пробиваться трое лиосан.

Вифал сглотнул, осознав свою простую и ясную задачу. А затем кинулся навстречу врагу.

Что-то новенькое. Йан Товис это чувствовала. Йедан Дерриг со своими воинами подошел вплотную к разрыву и там сдерживал лиосан, не давая ни на шаг закрепиться на Берегу.

Он ничего не объяснял, и бой шел у разрыва, из которого, как из открытой раны, продолжали сочиться лиосан. Йан Товис вдруг осознала, что на этот раз передышки не будет, что битва идет до последнего солдата, пока одна сторона не падет. Конец наступит только тогда, когда последний меч вонзится в последнее бьющееся в агонии тело.

Откуда он знал? Что́ он совершил по ту сторону врат? Что́ он там увидел?

Время от времени она могла разглядеть спину брата, а еще слышала жуткий громогласный хохот, когда очередной лиосан взрывался фонтаном крови и его тело добавлялось к груде остальных, а поверх него начиналась новая схватка. Иногда она видела лицо Йедана, почти неузнаваемое. Хустов меч заставлял брата преодолевать усталость, куда бо́льшую, чем в состоянии выдержать человек. Йан Товис успела заметить плотно обтянутые тонкой кожей скулы и все-все сосуды, а также кровавые слезы, льющиеся из глаз.

Для шайхов наступила ночь. Песок медленно и молчаливо отмерял мгновения, и вот наконец пришло то время перед рассветом, которое кажется вечностью, – время Дозора. И Дозорный стоял. Он сражался, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие на горе из трупов.

Смотрите на него. Вот он, посреди вечности перед рассветом. Когда дух смертных слаб, когда страх пускает когти в сердце, когда просыпаешься такой одинокий, что хочется вопить. А потом… у тебя перехватывает дыхание, и ты чувствуешь. Чувствуешь, что ты не один.

Дозорный стоит на страже.

Все те, кто сражался рядом с ним, не сдавались и не отступали. Вместо этого они умирали. Один за другим.

Йан Товис чувствовала себя фигуркой, слепленной из пепла и крови, которой придали человеческую форму, обваляли в толченых костях предков. Она не сдавалась, потому что ее брат не сдавался, потому что граница пролегала по Светопаду и разрыв в нем был местом, где все решится.

А лиосан шли и шли, вырывались из бушующего вихря. Многие даже не успевали понять, в какой кошмар угодили, – их тут же пронзали пикой или разрубали мечом. Так они и умирали, прямо на пороге, пачкая кровью тех, кто приходил следом.

Йан Товис не знала, сколько шайхов и летерийцев осталось. Ей снова, как и столетие, а то и больше назад, привиделось, будто Йедан Дерриг один – последний – стоит перед разрывом. Только теперь видение казалось не игрой воображения, а пророчеством.

И все потому, что я отказалась преклоняться перед Берегом.

Дракона в разрыве не было. Если бы он появился, она бы не стала мешкать. Она бы бросилась вниз, веря, что Йедан убьет чудовище, а ее кровь возьмет над ним верх и возведет на его крови новую стену, которая скроет разрыв.

Почему я ждала? Почему сопротивлялась?

Почему я считала, будто моя свобода чего-то стоит? Почему я вообразила, будто имею право выбирать свою судьбу или отрекаться от нее?

На колени встают только побежденные. Только рабы и те, кто отдают свою жизнь в чужие руки.

Однако теперь… я тоже встану на колени. Ради спасения своего народа – той горстки, что осталась. Где вы, девочки-ведьмы? Я готова. Выпустите мне всю кровь до капли.

Взмах мечом, и лиосан перед ней падает на колени, словно передразнивая ее внезапное желание. За его спиной Йан Товис увидела брата. Тот обернулся, и их взгляды встретились.

Она всхлипнула и кивнула.

Йедан Дерриг раскинул руки в стороны.

– Назад! – проревел он. – Десять шагов!

И приготовьтесь встречать дракона.

В тронный зал снова вошел Спиннок Дюрав. Он не улыбался, да и вообще его лицо напоминало плохо сидящую маску. Там, где оно должно быть гладким, откуда-то взялись складки. А еще он постоянно отводил взгляд, когда смотрел в сторону сидящего на троне.

От него пахло горелым деревом, будто он принес за собой смерть леса, и у его ног вился дымок – тоненькие змейки, видеть которые могла только она.

– Королева, – сказал Спиннок, опускаясь на колени.

– Расскажи, что происходит с моими легионами, – произнес напряженный, слегка срывающийся голос.

– Некоторые командиры поддались истинной природе своей души, – ответил Спиннок, глядя то ли на подножие трона, то ли на пару ног в сапогах. – В воздухе витает запах…

– Если огонь подойдет ближе, город сгорит.

– Остановить этот пожар можешь только ты, королева, ведь он начался по твоей воле. Мы видим, ты страдаешь, но пока не понимаем почему. Какой договор ты заключила с Силаной? Почему она выжигает все вокруг? Почему она надвигается на славный Харканас?

– Славный? – презрительно бросила Сандалат. – Здесь есть место только для призраков, и я теперь одна из них. Чтобы нас забыли, город должен пасть. Чтобы нас простили, город должен быть погребен вместе с нашими грехами. Чтобы со всем покончить, город нужно обратить в пепел.

– Королева, мы проделали долгий путь от Внешних пределов. Мы шли по сотне скрытых троп, запомнить которые удалось только вору. А потом наши командиры поддались хаосу. Крови элейнтов.

– Проклятая кровь!

– Королева?

– Нет! Однажды я уже была ею отравлена. Ты ведь знаешь, Спиннок Дюрав! Ты видел это!

Он еще ниже опустил голову.

– Да, я видел, что произошло. Видел, что ты пыталась скрыть.

– Я не просила их вернуться. Не просила!

Спиннок поднял глаза, склонил голову набок.

– Кажется… это что-то важное. Кого ты не просила вернуться?

Жесткие, холодные руки легли ей на лицо. Она чувствовала их как свои, пальцы решеткой закрывали глаза. Пахло растопленным свечным воском.

– Ты не слышишь?

– Что я должен слышать, королева?

– Крики. Крики умирающих. Ты их не слышишь?

– Да, вдалеке какой-то шум. Светопад…

– Светопад! – Сандалат выпучила глаза, но не могла ни говорить, ни думать.

– Что происходит? – с тревогой спросил Спиннок.

Что происходит? Все и сразу!

– Как твои войска? В боевой готовности?

Он кивнул.

– Да, королева. Они ждут на Дороге Слепого Галлана.

На Дороге Слепого Галлана? Такой дороги не было. Тогда. Когда Спиннок Дюрав приходил к своему владыке. Я сошла с ума.

Нервно всхлипнув, Сандалат опустилась на трон.

– Спиннок, сними эту маску. Не притворяйся старым.

– Кого ты не просила вернуться?

Она облизнула губы.

– Трон должен был достаться ей. Она – истинная королева. Королева шайхов и спасенных ею летерийцев. Я здесь чужая… я говорила им…

Спиннок Дюрав вдруг вскочил на ноги, взгляд его был полон ужаса.

– Королева! Сандалат Друкорлат! Что это за рев?

Сандалат раскрыла рот, но не смогла произнести ни слова. Попробовала еще раз.

– Разрыв. Они снова пришли. Скажи Аномандру… Кроме него, никто не может их остановить! Шайхи… умирают! Матерь благослови нас. Они умирают!

Ее вопль многократно прозвучал эхом в пустом зале, но Спиннок уже ушел. Из коридора доносились приказы – отчаянные, суматошные. На Спиннока Дюрава совсем не похоже.

Владыка Нимандр Голит Аномандарис, первенец от непрочного союза между Сыном Тьмы и старшей дочерью Драконуса, упал на колени. Дрожа всем телом, он боролся с бурлящей внутри кровью элейнтов, с ее настойчивой волей. Где же Клещик? Десра? Ненанда?

Скрипнули камни на речном дне, и чьи-то руки ухватили Нимандра за плечи.

– Сопротивляйся, Владыка. Остались только мы двое. Не поддавайся зову элейнтов!

Он затравленно поднял голову и встретил древний, мудрый взгляд Корлат.

– Что… кто?

– Она выпустила Силану, призвала Путь огня и внушила дракону собственное безумие. Ты понимаешь? Она решила превратить этот мир в пепелище!

Тяжело дыша, Нимандр покачал головой.

– Кто занимает трон? Кто готов сотворить такое во имя Матери Тьмы?

– Ты разве не чуешь кровь? Здесь идет война. Кто против кого – не знаю, но души отлетают в ужасающих количествах. А на Престоле Тьмы восседает королева… отчаявшаяся королева.

Нимандр вскинул брови. Королева?

– Где Апсал’ара?

Корлат посмотрела на другой берег реки.

– Ушла в город, Владыка.

– А Спиннок?

– Пошел следом, чтобы увещевать королеву и разобраться в происходящем. Нимандр, послушай. Твои родичи-одиночники не выдержали под напором Силаны – она теперь управляет Бурей. Если мы – я, ты, Датенар и Празек – сольемся, то нам придется биться с ними на смерть в небе над Харканасом. Нельзя этого допустить.

Нимандр с усилием поднялся.

– Нельзя. Силану нужно остановить.

– Только королева может ей приказывать.

– Тогда… отведи меня к ней.

Корлат отчего-то замешкалась. Нимандр посмотрел на нее с подозрением.

– Что такое? Кто эта Королева Тьмы?

– Боюсь… не важно. Иди туда, Нимандр. Убеди ее отпустить Силану.

– А куда пойдешь ты?

– На войну. Возьму с собой Датенар и Празека. Владыка, мне кажется, я знаю, где идет бой, хотя лучше бы я ошиблась… Иди. Пройди там, где прошел твой отец.

Как давно это было? Трудно вспомнить. Она была молода. Ночью накануне она возлегла с юношей, чтобы доказать себе, что есть не только боль. Да, потом она разбила юноше сердце, но не нарочно. Наступил новый день, а эта ночь как будто затерялась в веках.

Вместе с братом она пошла на охоту. Гнали тенага. Было тепло; солнце светило радостно и ярко.

Сначала они услышали смех – низкий, грохочущий. По звуку они спустились в овраг, густо заросший черемухой и кизилом. Там, привалившись к стене, кто-то лежал. Такой же имасс, как и они, только незнакомый. Это уже само по себе удивляло. И пугало.

Подойдя ближе, она сразу увидела, что раны на нем смертельны. Удивительно, как он до сих пор не умер, и еще более удивительно, как ему хватало сил смеяться и откуда в его глазах радость, просвечивающая даже сквозь боль.

Брат, как водится, заговорил первым.

– Что на тебе за камень?

– Камень? – умирающий улыбнулся кровавым ртом. – Это, друзья, металл. Доспехи. Подарок тел акаев.

– Откуда ты?

– Я бродяга. Без клана. Я встретил армию, друзья.

– Здесь нет армии.

– Яггуты. Тел акаи. Другие.

Они опешили. Яггутов ненавидели. И боялись. Целая армия? Невозможно.

Неужели война? Что будет с их кланом? Их народом? Они же все погибнут. Армия яггутов – от одной мысли в сердце будто открывались врата Омтоз Феллака.

– Я присоединился к ним, – сказал имасс, но тут же поднял перебитую руку и добавил: – Не спешите меня обвинять. Дело в том, что я последний. Они все погибли. Яггуты, тел акаи, дшеки… Все.

– Какой враг пришел к нам? – испуганно прошептал брат.

– Никакой, друзья. Он всегда был среди нас. Подумайте хорошенько. Вот вы загоняете зверя, как сейчас, проливаете его кровь. Когда вы подходите к нему, чтобы добить, вы же видите, что он борется до последнего? Видите, как он дергает лапами, вскидывает голову, как на его ноздрях выступает кровавая пена?

Они закивали. Да, все было именно так, но всякий раз у них сжималось сердце. Но таков ход вещей, нужно терпеть.

– Благословенны яггуты, – произнес умирающий, и голова его завалилась набок. Он засмеялся, но коротко и хрипло. – Зачем противиться смерти, если все равно проиграешь. Они бы вам рассказали зачем. Нет, они бы показали, будь у вас достаточно храбрости, чтобы увидеть, чтобы примкнуть к ним, чтобы познать истинного врага всей жизни.

Имасс встретился с ней взглядом, как будто рядом больше никого не было, и улыбнулся.

– Все, я умираю. Я… проиграл. Могу я попросить о последнем одолжении? – Его глаза заблестели и показались ей какими-то особенно красивыми. – Поцелуй меня. В молодости многие женщины проклинали меня, даже те, которые любили. Это было… замечательно.

Она увидела, как жизнь покидает глаза имасса, наклонилась ближе и поцеловала. От него пахло кровью. Растрескавшиеся губы были еще теплыми.

Она не отнимала губ, впитывая остатки тепла, наполняя собой последние мгновения жизни имасса.

Наконец брат оттащил ее и прижал к себе, как делал раньше, когда она была совсем маленькой и не так трепетно относилась к прикосновениям.

Они сняли доспехи, но тело бросили. Позднее она забрала доспехи себе. В награду за поцелуй.

И теперь она хотела их вернуть. Раздраженно сопя, Апсал’ара обыскивала пустой склеп. Она была в самых глубоких подземельях дворца. Именно здесь она оставила доспехи и палицу, когда ее впервые поймали. Тисте анди посмеивались над ней, как будто в Харканасе не было ничего ценного, как будто сама мысль о воровстве казалась бредом.

Однако кто-то украл ее доспехи!

Вне себя от гнева и возмущения, Апсал’ара отправилась на поиски.

Лицо владыки утратило всякую сдержанность. Брызжа слюной, он гневными выкриками отправлял шеренгу за шеренгой прямо в пасть врат. Апарал Форж явственно представлял себе смыкающиеся челюсти, которые пережевывают его народ, а потом выплевывают кровавые ошметки и обломки костей. И аппетит их ненасытен.

Лиосан никак не могли продвинуться, даже на шаг, чтобы создать плацдарм для легионов, расчистить пространство для господ одиночников, которые бы приняли свою чудовищную форму и смели всякое сопротивление.

Тот, кто командовал на той стороне, был готов. Откуда-то он знал, когда и как изменить тактику.

Апарал смотрел, как из вихря врат вытаскивают истерзанные тела и тащат на руках и плечах к длинным, глубоким ямам, которые и так доверху завалены трупами. Солдаты кончились, остались лишь элитные легионы.

Эта стальная пасть поглотила население целого города. Смотрите, родичи-одиночники, и задумайтесь, кем вы править-то будете? Где будете брать прислугу для своих поместий? Кто будет готовить еду, прислуживать за столом, шить костюмы, выносить ночные горшки?

Апарал чувствовал себя как в кошмаре. Иллюзия упорядоченного существования рассеялась, превратилась в кровавое месиво. Нечего было обсуждать, не о чем спорить, некогда остановиться и постоять перед древними гобеленами на стенах, испрашивая совета у героических предков.

Саранас был разрушен, и после этого его заполонили призраки. Как и Харканас. Свет видит лицо Тьмы и узнает в нем себя. Не к этому ли ты стремишься, Кадагар? Но когда ты обретешь то, чего хотел, кто, о Владыка Призраков, будет мести полы?

И вот наконец во врата отправились элитные отряды. Пешки кончились, в решающий бой вступили фигуры.

Апарал спустился к ямам, возле которых бросали раненых. Их крики сливались в невыразимо ужасный хор и могли свести с ума – Апарал был близок к этому. Расталкивая изможденных рудометов и лекарей, он искал одного воина и наконец нашел. Тот сидел спокойно, не плакал и не кричал, сохраняя остатки достоинства. Над обрубком левой руки вился дымок.

– Солдат, посмотри на меня.

Воин поднял голову и как будто съежился.

– Ты был там, за вратами?

Дрожащий кивок.

– Сколько их осталось? Какая численность у врага?

– Я… я не уверен, господин. Но… кажется… немного.

– Все так говорят, но что значит «немного»? Пятьдесят тысяч или полсотни?

Голова воина снова дернулась.

– Немного, господин. И еще… смех!

– Это Хустово оружие, солдат. Одержимые клинки. Еще раз, что значит немного?

Воин вдруг оскалился и смачно плюнул Апаралу под ноги.

Попомни мои слова, Кадагар, – те, кто вернулся с той стороны, больше не будут подчиняться.

– Больше, чем их? – Апарал показал на легионы, выстроившиеся перед вратами. – Посмотри, чтоб тебя!

Воин безучастно повернул голову, сощурился.

– Это, солдат, семь тысяч. Может, восемь. Сколько на той стороне? Больше? Меньше?

Воин молча смотрел пустым взглядом. Апарал достал меч.

– Ты был на той стороне, ты видел врага. Сколько там солдат? Говори!

Глядя на оружие в руках Апарала, воин усмехнулся.

– Ну, давай.

– Нет, солдат, тебя я не трону. – Апарал указал острием в сторону кучки раненых. – Я буду убивать их, одного за другим, пока не получу ответ.

– Господин, неужели ты не понимаешь, что мы тебе не подчиняемся? Вы убили нас всех. Всех и каждого. Даже если эти раны меня не доконают, я все равно мертв. Для вас. Для мира. А теперь проваливай в Бездну. Или еще лучше: отправляйся на ту сторону. Там уж…

Поддавшись внезапному приливу гнева, Апарал замахнулся и одним ударом снес воину голову с плеч. Голова отлетела, покатилась по земле, подскочила и уткнулась в другого раненого. Тот опустил взгляд, молча вздохнул и снова отвернулся.

Осознав содеянное, Апарал на нетвердых ногах отступил.

Откуда-то сбоку послышался усталый смех.

– Их не больше тысячи, господин. И все на последнем издыхании.

Апарал завертел головой, пытаясь разглядеть, кто говорит. Перед ним была яма, доверху засыпанная трупами.

– Неужели мертвые заговорили?

– Можно и так сказать, – отозвался голос. – Ты правда не понимаешь, почему мы не отвечаем? Потому что противник внушает уважение. Это не тисте анди. Это люди. Но бьются они как демоны.

Наконец Апарал его увидел. Тело воина лишь по пояс торчало из груды трупов. Видно, кто-то ошибся и посчитал его мертвым. А потом Апарал увидел, что у воина наполовину снесло череп, обнажив мозги.

– Но ведь Хустов Легион…

– Как было бы здорово, да? Но увы, никакого Хустова Легиона там нет. Лишь один человек с одним Хустовым мечом. Убийца драконов, убийца Гончих и тысячи лиосан… один человек. И когда вы окажетесь там, господин, пусть он всех вас убьет. Одиночники. Предатели. Все до единого.

Кадагар Фант, если бы… если бы ты был здесь, то увидел бы наконец, что мы натворили.

Апарал вернулся к вратам. Да, он пройдет через них и ступит на враждебный берег. Если получится, то убьет того воителя. И тогда все кончится. Все. Больше я ничего сейчас не хочу.

У ближайшего легиона он заметил отряд посыльных – около дюжины бегунов, передающих приказы.

– Сообщение моим родичам! – гаркнул Апарал. – На той стороне меньше тысячи. И всего один с Хустовым мечом. Передайте владыке – пора.

Конец. Сейчас все кончится.

Убрав окровавленный меч в ножны, Апарал направил взор на врата.

– Скоро… – прошептал он. – Сейчас.

На полпути через мост Нимандр остановился, рассматривая массивные ворота крепости. Все вокруг затягивало дымом, раздавались взрывы. Драконья магия. Элейнты делали то, что у них получается лучше всего. Разрушали все на своем пути.

Не так должны были вернуться тисте анди. Не в пламени разрушения. Нимандр чувствовал, как родичи уходят от него. Обратившись, они взмывают над Внешними болотами и присоединяются к Силане. Ей нельзя не подчиниться, ведь она теперь часть правящего дома – так захотел Нимандр. Еще одна глупая затея. В драконьем обличье она была любовницей отца – давным-давно. Однако Аномандр сумел обуздать в себе жажду пробуждения элейнтской крови. Он не поддался ей, даже когда Лунному Семени угрожало разрушение.

Нимандр не представлял, какая сила воли нужна, чтобы отказаться от такого… дара. Тогда, над Крепью, отец легко одолел бы Тайшренна – так сказала Корлат. Они с Силаной обрушили бы на малазанцев потоки испепеляющего пламени, и под таким натиском с неба враг бы не устоял.

Вместо этого Аномандр предпочел ждать. Позже он все-таки принял драконий облик, но ради совершенно другого города.

«Если бы не предательство, он бы поступил так же и ради Крепи».

«Корлат, но ведь клятву нарушили только маги. Жители города ни при чем».

Корлат кивнула и оглянулась на своих спутников: Празека Гоула, в прошлом – мастера мечей у Орфантала, и Датенар Фандорис, отвергнутую дочь Высшей жрицы, а впоследствии – личную Госпожу убийц у Корлат. Эти трое – все, что осталось от свиты одиночников владыки Рейка.

«Не в этом дело, – сказал Празек. – Так он избавил Крепь от полного разрушения. Обернись Рейк драконом, Тайшренн был бы вынужден направить на него всю мощь своей магии. К концу их поединка от Крепи осталось бы лишь пепелище. Вместо этого владыка сошел в город и истребил магов по одному. Так что, можно сказать, он и правда спас Крепь».

«Вот только он не ожидал, – добавила Датенар, – что жителям начнут мстить моранты».

«Малазанцы должны были этому помешать», – возразил Празек.

И все трое закивали.

Нимандр закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, отгоняя гложущую тягу обратиться, взлететь, слиться с Бурей. Затем он пересек мост и пошел к дворцу.

Из тени входной арки вышла Апсал’ара и преградила ему путь.

– Владыка Нимандр, там на троне тисте анди. Женщина.

– Корлат мне говорила. Она подчинила себе Силану. Мне нужно убедить ее…

– Это мать Корлат, Владыка. В прошлом Заложница, теперь Королева Высокого дома Тьмы. Ее обуяло безумие. Возможно, Владыка, тебе придется ее убить.

– Что?! Где Спиннок?

– Вернулся к твоим легионам. На Первом Берегу идет битва. Горстка солдат пытается сдержать вторжение тисте лиосан.

– Здесь есть другие тисте анди?

– Нет. – Апсал’ара покачала головой. – Это шайхи.

Шайхи? С острова-тюрьмы… Боги, нет. Нимандр почувствовал, как будто должен разорваться надвое.

– Заставь Королеву уступить, Владыка, – сказала Апсал’ара. – Спиннок поведет твоих воинов в бой.

Она подошла ближе и провела ладонью по щеке Нимандра.

– Ты справишься, любимый.

– Я не стану свергать Королеву Высокого дома Тьмы! Мы не для того вернулись, чтобы снова проливать кровь анди! – Он испуганно зажмурился и затряс головой. – Нет, я не стану!

– Тогда убеди ее освободить Силану. Без Бури элейнтов Харканас не защитить. И шайхов не спасти.

– Пойдем со мной.

– Нет, Нимандр. Я буду сражаться на Первом Берегу. Увидимся там.

Апсал’ара положила ладонь ему на затылок и, придвинув его лицо вплотную к себе, страстно поцеловала. Затем оттолкнула и побежала на мост.

Гром ярости Силаны приближался.

Нимандр поспешил внутрь.

Старики и дети остались в лагере на берегу реки, хотя, если Силану не остановить, вскоре им наверняка придется отступать в город. Небо за спиной, казалось, было целиком объято пламенем. Леса пылали, земля взрывалась фонтанами оплавленных камней. В дыму виднелся темный силуэт.

Спиннок натянул перчатки и повернулся к воинам. Все взгляды были направлены на него. Впереди лежал лес, за которым скрывался Первый Берег. Каждый знал, что их ждет. Можно было ничего не говорить.

И все же…

Аномандр, друг мой. Сидишь ли ты сейчас подле Матери? Взираешь ли на нас? У тебя нет возможности унять безумную ярость Силаны? Или просто наши беды стали тебе чужими?

И все же.

– Аномандр, друг мой. Сидишь ли ты сейчас подле Матери? Взираешь ли на нас? У тебя нет возможности унять безумную ярость Силаны? Или просто наши беды стали тебе чужими?

Спиннок расправил плечи, вгляделся в закрытые шлемами лица. Достал меч. Встретившись взглядом с капитаном Ириндом, он жестом приказал ему выйти.

– Подними щит, капитан, и стой крепче.

Мощный воин слегка сощурился, затем принял боевую стойку, выставил щит перед собой, уперся в него плечом, спрятал голову.

Отвернувшись вполоборота, Спиннок с размаху ударил по щиту. Раздался звон и лязг, капитан пошатнулся. Эхо удара ветром пронеслось над головами воинов и докатилось до леса.

– Когда владыка Аномандр Рейк увел вас и ваших предков из этих краев, – Спиннок повысил голос, чтобы его было слышно, хотя стояло абсолютное молчание, даже Буря, казалось, стихла, – увел от дыма, огня и разрушения, Матерь Тьма отреклась от тисте анди. У вас, и у него тоже не осталось… ничего.

Еще удар. Иринд снова пошатнулся, но с места не сдвинулся.

– Выступаем. Перестроимся, когда пересечем лес. – Он оскалился. – Больше ждать нельзя. Капитан, держись рядом.

Спиннок повел воинов за собой в древний лес. В чаще боевой порядок мгновенно рассыпался, солдаты обходили бурелом, деревья и овраги. Стоял густой туман. Вниз по стволам, по каждой ветке и листочку стекала вода.

Спиннок говорил громче, но знал, что его все равно услышат – Мать Тьма поможет. Ради ее детей. Ради этого, самого важного дня.

– Владыка Нимандр ушел во дворец, чтобы остановить Силану. К чему побеждать в битве, если проиграна война? И только поэтому он не здесь, не с нами. Он должен был говорить с вами, но говорю я. И наверное… сейчас, именно сейчас это к лучшему, ведь, как и многие из вас, я родился в этом мире.

Иринд стоял рядом, приготовившись. Меч с размаху ударил о щит; зазвенел металл.

– Владыка Аномандр Рейк отвел вас в другой мир. Он прилагал все силы, чтобы у вас появился смысл жизни. Многих он подвел. Однако здесь, передо мной, те, кого он не подвел.

Спиннок снова взмахнул мечом – от силы удара чуть не отнялась рука.

– Он просил вас биться в чужих войнах. Просил бороться за чужое дело. Сотни знамен, сотни городов. Одни союзники радовались нам, другие нет. Одни благодарили, другие боялись. И как много ваших сородичей погибли – отдали жизни за чужую борьбу.

Металл зазвенел вновь, и на этот раз ноги Иринда слегка подкосились. Спиннок тяжело и хрипло дышал.

– Все разные, но при этом одинаковые. Однако ваш истинный долг, который он открыл перед вами, оставался неизменным.

От очередного удара Иринд упал на колени.

Другой солдат оттащил Иринда назад и, приготовив щит, занял его место. Дыхание воинов за спиной, лязг доспехов, топот сапог напоминал еле слышный шорох.

– Все время ваш владыка думал лишь об одном… об этом мгновении.

Меч снова свистнул.

– Только об этом. Все время. О праведном долге.

Кр-рах!

– Он делал все, чтобы вы помнили. Помнили об этом дне!

Кр-рах!

– Сегодня мы не на чужой земле! Сегодня мы бьемся за свое дело!

Кр-рах!

– Тисте анди, сегодня мы сражаемся за себя!

Теперь и другие начали ударять оружием о щиты.

КР-РАХ!

– За свой дом!

КР-РАХ!

– За свой народ!

КР-РАХ!

Меч аж задрожал. Щит раскололся, и солдат упал в сторону.

Стиснув зубы, Спиннок Дюрав шел дальше. Аномандр Рейк, ты это видишь? Взгляни на наши лица, на лица тех, кто идет за мной!

– В этот раз чужаки воюют на вашей стороне! Чужаки умирают за вас! За ваше дело, не за свое!

КР-РАХ!

Звон и грохот подталкивал Спиннока вперед, наполнял каким-то почти священным рвением.

– Дети Тьмы, там за вас умирают люди!

КР-РАХ!

Удар сотряс сам воздух, и сверху – с веток, листьев и иголок – на воинов обрушился мощный поток воды.

До Спиннока донеслись звуки сражения.

Аномандр, ты это видишь? Видишь, друг мой?

Это наша война.

КР-РАХ!

Между деревьями мелькнул просвет. В небо поднималось нечто огромное. Послышался драконий рев.

О боги, что же они натворили?

КР-РАХ!

В тронный зал вошел Аномандр Рейк. Сандалат Друкорлат молча смотрела на него.

В его голосе слышались отзвуки грохота снаружи.

– Выпустите Силану.

– Где твой меч?

Сын Тьмы замер и нахмурился. Нащупал рукоять на поясе.

– Не этот. Тот, которым ты убил Драконуса. Покажи мне его меч!

– Королева…

– Прекрати! Это не мой трон, а твой. Не глумись надо мной, Владыка. Мне сказали, что ты убил его.

– Я ничего такого не делал, королева.

В голове возникла внезапная мысль.

– А где Орфантал? Ты взял его с собой. Где мой любимый сын? Говори!

Аномандр подошел ближе. Такой молодой, такой уязвимый… Не может быть. А, еще слишком рано. Он пока не убивал консорта. Но… кто тогда я?

– Выпустите Силану, Сандалат Друкорлат. Высвободите Бурю. Если Харканас рухнет, значит, все эти смерти были бессмысленными.

– Бессмысленными, да! Именно об этом я все время твердила! Все бессмысленно! И я это докажу!

Теперь он стоял прямо перед ней, глядя в глаза.

– Корлат…

Остальные слова потонули в крике. Сандалат отшатнулась и лишь потом поняла, что этот крик исторгла она.

– Нет! Где Орфантал? Где мой любимый сын?

Она разглядела в его лице нескрываемую муку. Никогда прежде она не замечала за Рейком подобной… слабости. Такой беззащитности.

– На колени, Аномандр, Сын Тьмы. – Она ехидно ухмыльнулась. – На колени перед Заложником.

Он опустился на одно колено, и Сандалат вдруг рассмеялась. От неожиданности. От удивления. От радости.

– Я нарекаю своего любимого сына Рыцарем Тьмы. А ты – прочь! Ты опустился на колени! – Она наклонилась к Рейку. – Теперь пресмыкайся.

– Выпустите Силану, королева, или никакому Рыцарю Смерти не бывать.

– Это еще почему?

– Потому что вы разрушаете Харканас!

Сандалат ткнула пальцем в его сторону.

– Как и ты, когда заставил Мать Тьму отвернуться от нас! Я могу это исправить, ты разве не видишь? Я сделаю то, чего не смог ты! – Она оскалилась. – Ну и кто теперь заложник?

Аномандр встал, и Сандалат вжалась в трон. По взгляду она поняла, что зашла слишком далеко. У Рейка дрожали руки. Он хотел что-то сказать, но не мог.

– Просто ответь мне, – прошептала Сандалат. – Где мой сын?

Этот вопрос как будто нанес смертельную рану. Аномандр Рейк пошатнулся и осел на пол.

И в это мгновение она поняла, что победила.

Десять шагов назад.

Освобожденное пространство между ними и разрывом было устлано растоптанными телами, сломанными копьями и мечами. Где-то еще дергались в судорогах руки и ноги. Окровавленные рты выглядели провалами в Бездну, а в глазах навсегда застыли ужас, боль и обреченность.

Шарл, которой не удалось уберечь братьев и точно так же не удалось последовать за ними, стояла рядом с капитаном Коротышкой. Она опиралась на меч, воткнутый в труп под ногами, и знала, что больше поднять его не сможет. Не осталось никаких чувств, кроме мучительной боли в суставах, мышцах и спине. В горле пересохло, а с каждым вдохом в ноздри бил тошнотворный запах смерти.

– Парни, девчата, соберитесь, – хрипло произнесла Коротышка. – Подозрительное затишье, будьте начеку. Скоро явятся.

Кто-то протиснулся мимо, гремя доспехами. Сержант Челлос – последний из личной гвардии князя.

Он встал по левую руку от Йедана Деррига, снял со спины щит, а в другую руку взял широкий меч. Отчего-то его одинокое, молчаливое появление заставило Шарл похолодеть. Она посмотрела налево – там стояла Йан Товис, вся покрытая кровью. Сколько, интересно, на ней крови врагов, а сколько – ее подданных?.. Впрочем, это уже не важно, как не важно и то, что именно она привела их всех сюда.

– Все мы когда-нибудь умрем, – прошептала она.

Коротышка оглянулась, сплюнула кровь.

– Да уж, с этим не поспоришь. Так и есть.

Шарл кивнула и вдруг почувствовала в себе силы снова взять в руки меч.

– Я готова, капитан.

– Мы все готовы, солдат.

Шарл слышала, как у нее за спиной воины шепчут «все мы когда-нибудь умрем», и эти слова будто заставляют их расправить плечи и поднять оружие.

Постепенно шепот дошел и до Йан Товис. Она дернулась, как от удара, потом окинула взглядом свой народ, увидела готовность и решимость в их измотанных битвой лицах.

Королева прошла между солдатами, сделала шаг, еще один. Все неотрывно смотрели на нее. За спиной струился Светопад. Он мог бы быть прекрасным чудом, а не символом ужаса и горя, но сейчас для нее он не существовал. Йан Товис внимательно разглядывала последних своих подданных.

На глазах у всех, даже у брата, королева преклонила колено. Не перед Первым Берегом, не перед ужасным побоищем, а перед своим народом.

Из светового завихрения в восьми шагах за ее спиной высунулись наконечники копий, несколько раз проткнули воздух. Следом показались глухо закованные в броню солдаты.

– Проклятье… – пробормотала Коротышка. – Вот и тяжелая пехота подоспела.

Йан Товис поднялась и посмотрела на древнего врага. Ей кричали вернуться, но она как будто оглохла. На мгновение Шарл показалось, что Сумрак сейчас кинется в бой, и вот уже один фланг подобрался, готовый последовать за ней в последний самоубийственный рывок. Погибнуть бок о бок с королевой. И Шарл полностью разделяла это желание.

Йан Товис снова повернулась спиной к противнику и встала в строй к солдатам.

Первая шеренга лиосан вышла из разрыва, за ней вторая, третья… Все они что-то скандировали – какое-то слово, но Шарл никак не могла разобрать какое.

Крик Йедана Деррига перекрыл их ликующие вопли.

– Строй! Пять шагов вперед!

В пятой шеренге, где стояли офицеры лиосан, кто-то взмахнул мечом, словно хотел порубить своих. Пехотинцы расступились, освобождая пространство. Такие же бреши появились справа и слева. Шарл глядела, не понимая, зачем они…

Трое воинов вдруг растворились в ослепительной белой вспышке. Она разрослась, и в ней обрело форму нечто большое и чешуйчатое. Сверкнули глаза. Расправились, словно паруса на галере, крылья.

Из средоточия вражеского войска в небо взмыл дракон.

Все мы когда-нибудь умрем.

Все мы умрем здесь.

Солдаты в центре схлестнулись с авангардом лиосан. Йедан Дерриг и сержант Челлос бок о бок пробивались вперед. От дракона Дозорного отделяли пять рядов, но то были элитные войска – прекрасно обученные и тяжело бронированные.

Еще двое одиночников заходили с флангов, но с ними Йедан ничего поделать не мог. Пока не мог.

Хустов меч отчаянно завывал, обрушиваясь на очередных противников. Он уже наглотался драконьей крови, вкусил густого вина из жил Гончих, оборвал жизнь тысяче воинов лиосан. Он вошел в неуправляемый раж.

Меч рубил и кромсал так быстро, что Йедан едва удерживал его в руках. Задыхаясь, он смотрел, как клинок вспарывает щиты, оружие, кольчуги, плоть и кости. Еще взмах – и из груди воинов по бокам хлещут фонтаны крови. Йедан и ближайшие к нему солдаты иглой прошивали ряды лиосан.

Уследить за мечом было почти невозможно. Он буквально тянул Йедана за собой. Тот спотыкался, но клинок поднимал его на ноги, оглашая округу радостными воплями и убивая всех, кто дерзал становиться у него на пути.

И вот Йедан сошелся лицом к лицу с одиночником. Белое пламя каскадом стекало по сияющей чешуе. Массивная туша заполонила Дозорному все поле зрения.

Проклятье. Не рассчитал. Он сбежит. Сестра, прости… Я опоздал.

Он увидел, как на него надвигается пасть.

Отпрыгнул в сторону.

Меч вонзился в грудь дракону почти по рукоять. Чудище взревело от внезапной боли и, замахав крыльями, взмыло в воздух. От мощных порывов ветра лиосан и шайхи разлетелись в разные стороны.

Уцепившись за меч, Йедан перебрался к дракону на плечи. Вырвал клинок. Замахнулся. Рубанул по шее.

Дракон, который успел подняться высоко над схваткой, накренился и врезался в Светопад.

Земля содрогнулась.

Йедан Дерриг сполз по правому плечу дракона и упал между ним и Светопадом.

Выгнув шею, чудище обрушило на Йедана распахнутую пасть.

Челюсти сомкнулись, и сквозь драконью переносицу пробился Хустов меч. Огромный змей замолотил крыльями по стене света, вскинул голову. В пасти, не отпуская меч, болтался Йедан Дерриг.

Левой лапой одиночник схватил его, могучие когти судорожно сомкнулись. Из тела Дозорного брызнула кровь.

Дракон снова завалился на Светопад и в этот раз сломал крыло. Извиваясь, чудище сползло по стене и ударилось оземь.

Йедан Дерриг, весь окровавленный и переломанный, отлетел в сторону. Он лежал не двигаясь, а Хустов меч вопил в бессильной ярости.

Идти через лес было все равно что плыть навстречу приливной волне. Последние трое одиночников Рейка – Корлат, Празек Гоул и Датенар Фандорис – изо всех сил сопротивлялись воле Силаны, которая раз за разом повергала их на колени. Силана, старейшая из всех живущих элейнтов, призывала их на свою сторону, каждого по имени. Корлат понимала, что обращаться в драконью форму нельзя – с пробуждением элейнтской крови хаос раскроется в их душах, словно смертоносный цветок. И в то же время она ощущала присутствие одиночников на Первом Берегу. Что могли шайхи противопоставить такому противнику?

Ничего.

Одиночники лиосан какое-то время были в состоянии сопротивляться зову Силаны. А если их Буря сильнее, то могли и посоперничать с ним. Корлат этого очень боялась. Там ведь не один одиночник и даже не два. Боги… Сколько же их?!

– Корлат! – сдавленно произнесла Датенар.

– Знаю. Но у нас нет иного выбора.

– Лучше сдохнуть в Харканасе, чем где-либо еще, – процедил Празек.

Корлат кивнула.

Поднявшись на холм, они увидели отчаянную схватку у Светопада. Из разрыва нескончаемым потоком выныривали все новые лиосан. Числом они явно превосходили обороняющихся. Кто-то боролся с взлетающим в небо драконом. Еще двое лиосан обратились в гигантских змеев.

Мешкать было нельзя. Чернота окутала их, будто клякса в воде, и вот уже над полем боя парили три черных дракона.

При их приближении еще восемь лиосан приняли чудовищную форму, и небо огласил жуткий рев.

Йан Товис ползла по трупам к телу брата, застывшему в жуткой позе. Ведьмы выдавливали из нее последние силы. Она ощущала каждую волну волшебства, что они обрушивали на драконов, слышала, как те визжат от боли и гнева, и знала, что этого все равно недостаточно.

И вместе с этим ведьмы лишали ее последней возможности выразить свою любовь и горе, и от такой несправедливости у Йан Товис ныло сердце.

Солдаты продолжали биться, защищая упавшую королеву, и тоже валились с ног. Такое ощущение, что повсюду одни лиосан – шеренги шайхов и летерийцев смяты, отряды разорваны и окружены.

Брат казался невыносимо далеко.

Драконы ответили собственным колдовством. Груда тел под Йан Товис разом подлетела, а затем с глухим стуком упала. Сумрак ощутила внезапную пустоту. Сквиш мертва.

Силы перестали утекать с прежней скоростью, и она продолжила ползти.

Кости дрожали от шума откуда-то издалека… или изнутри? Да, изнутри, но вместе с тем и… издалека. Шум призрачный, как надежда. Прибой у берега, до которого мне не добраться. Ее снова тряхнуло. Тряхнуло даже трупы под ней и рядом.

По бокам от Йан Товис стояли двое телохранителей – последние – и сражались.

Даже не нужно поднимать голову. Любовь, наполняющая все пустоты внутри, впитывает их, как ароматы. Это Коротышка, которая делает вид, что Умница по-прежнему рядом с ней и что они вместе бьются за честь, о которой всегда мечтали и которую когда-то хотели добыть обманом и подлостью. И это Шарл – милая, юная, древняя Шарл, которая ничего не знает о войне, а знает только, что не смогла защитить своих братьев и что больше такого не допустит.

Любовь приобретает самые разные формы, и Йан Товис с удивлением поняла, что познала их все.

Тело брата лежало перед ней, в каких-то пяти шагах. Если бы только она могла встать и дойти.

Еще один удар.

Пулли… Прости.

Впрочем, не так печально умирать молодым, когда уже побыл старым.

Больше ведьмы не тянули из нее силы. Йан Товис поднялась на четвереньки и поспешила к Йедану. Когда она подползла, то увидела, как его рука дернулась.

Она подтянулась ближе, привстала на колени, заглянула брату в лицо – в единственную часть, не изуродованную до неузнаваемости. Он едва-едва шевелил губами, и Йан Товис наклонилась ниже.

– Возлюбленный брат, это я, – прошептала она. – Йан.

– Я вижу… – проговорил он.

– Что?

– Я вижу… его… Он здесь. – Окровавленные губы расплылись в улыбке.

– Ты о чем, Йедан?

– Дом… – едва слышно произнес он. – Наконец я… дома.

Королева с телом князя образовали остров посреди моря, и шайхи из последних сил удерживали все уменьшающуюся береговую линию. В вышине три черных дракона воевали с десятью белыми. И вот их уже двое против десяти.

Со всех сторон на остров волной стали и ярости накатывали лиосан. Они напоминали океанскую пучину, чей голод неутолим.

Но тут земля содрогнулась. Еще раз и еще. И грохот все приближался.

Навалившись на пьедестал, словно пьяный, Нимандр отчаянно пытался найти выход. Очень скоро ему грозило слияние, а значит, надо было бороться с волей Силаны. Придется сразиться с ней, но он знал, что проиграет. Силана направит сородичей против него, и страшно представить, сколько крови прольется.

Сандалат Друкорлат по-прежнему восседала на троне и что-то еле слышно шептала. Можно было бы убить ее. Мне не впервой пачкать руки андийской кровью. И если мы каким-то чудом победим, что ж, я могу занять этот трон. Такое тоже случалось.

Из пепла убийства возродится новый Харканас. Да, я бы мог так поступить. Только взгляни, Нимандр, она не узнает тебя. В своем безумии она принимает меня за отца. Неужели ты не помнишь, Сандалат? Мы с Вифалом солгали тебе. Ужасная трагедия, самоубийство, которого не было.

Солгать тебе снова?

Нет, не могу.

Этот дворец, этот зал были полны призраков. Никогда раньше их присутствие не казалось таким осязаемым. Будто все мертвые из всех несчетных эпох вернулись именно теперь, чтобы посмотреть, как пресекаются грезы.

– Апсал’ара, – прошептал Нимандр. – Ты мне нужна.

В ответ послышался другой голос:

«Нет, не она».

Сандалат улыбнулась, глядя на лежащего перед ней Аномандра Рейка, и медленно достала кинжал. У него же нет меча. Он не сделал того, что обещал. Как мне теперь его убить?

Только посмотрите на это жалкое зрелище!.. Он – против могучего Драконуса? Невозможно. Так я и подозревала. Разбитое окно, тело на камнях. Горстка последователей, никакого лидерства.

Послышался новый голос.

– Если ты не выпустишь Силану, Орфантал умрет.

Сандалат подняла глаза и побледнела. Перед ней – там, где мгновение назад с вызовом стоял Аномандр, – возник призрак. Девушка, причем знакомая… нет, незнакомая. Я отказываюсь узнавать ее. Как мысли могут становиться материальными?

Силана? Кто говорил о ней? Я?

– Я не знаю тебя, – процедила Сандалат, обращаясь к призраку.

Девушка улыбнулась.

– А вот и знаешь. Причем очень хорошо, насколько я помню. Я Фейд. Мой брат, – она указала на Аномандра, – слишком благороден, чтобы мучить тебя. Он даже не станет угрожать тем, чего все равно не сможет сделать ни со своим народом, ни с обреченными людишками на Первом Берегу, чем бы это ни грозило. Он скорее решится убить тебя здесь и сейчас.

– Мне нужен только мой сын, – прошептала Сандалат. – Он забрал его, теперь пусть вернет!

– Перед тобой не Аномандр Рейк, а его сын, – сказала Фейд. – Неужели ты не помнишь? Там, на острове за океаном, ты приняла нас как родных детей. И вот Нимандр снова перед тобой, умоляет выпустить Силану, чтобы предотвратить разрушение Харканаса.

Сандалат фыркнула.

– Этот зал пропитан ложью, я чувствую ее привкус. Весь дворец сложен из нее, как из камней. Помнишь, у Галлана: «В основании всякой великой империи лежат десять тысяч обманов»? И тогда он еще не был слепым, кажется. Я никогда не доверяла тебе, Фейд.

– Зато Нимандру доверяла.

Сандалат удивленно вскинула брови. Нимандр?

– Да, ты права, он не врет. Весь в отца – упрямый и глупый. Погляди, к чему это привело.

– Сандалат Друкорлат, если ты не выпустишь Силану, твой сын Орфантал умрет.

– Орфантал?! Приведи его ко мне.

– Приведу, как только ты откажешься от трона и власти. И как только ты освободишь Силану.

Сандалат облизнула пересохшие губы и вгляделась в неприятно пустые глаза призрака. Я помню эти глаза. Она знала, что я вижу ее насквозь. Фейд. Злобная, беспринципная.

– А ты среди нас главный лжец!

Фейд склонила голову и улыбнулась.

– Ты мне никогда не нравилась, это верно, но я тебе ни разу не соврала. Итак, ты хочешь увидеть сына или нет? Свои условия я изложила.

Сандалат молча смотрела на девушку, затем перевела взгляд на Аноман… нет, Нимандра.

– Нимандр, ты мне никогда не лгал. Твоя сестра говорит правду?

– Он тут ни при чем! – повысила голос Фейд. – Разговор ведем только мы с тобой. Сандалат, кому, как не тебе, понимать, что тут творится. Ты знаешь, что́ значит быть Заложником.

– Орфантал не Заложник!

– Положение изменилось. Появились новые силы.

– Это несправедливо!

Смех Фейд ранил больнее ножа.

– Заложники, конечно, страшно опечалены.

– Не надо…

– Ах, мне пожалеть тебя, что ли?

– Хватит!

– Ладно, – произнесла Фейд. – Вот тебе мой… подарок. Поднимайся в башню, ты знаешь в какую. Запрись изнутри, никого не впускай и жди сына. А когда он вернется, открой дверь и заключи его в объятия.

Моя башня, мои прекрасные покои. Если я спрячусь там, все будет в порядке. По щекам Сандалат покатились слезы.

– Да… – прошептала она. – Мой сын.

– Но сперва ты должна уступить трон. Согласна? – спросила Фейд. – После этого иди к себе в башню. Там ты сможешь спокойно его дождаться.

Поток слез, казалось, не думал прекращаться. Кинжал выпал из руки Сандалат и со звоном ударился о каменный пол. Мои покои. Там безопасно. Я запрусь изнутри, и дверь меня защитит.

Силана, услышь меня! Я увижу сына! Они приведут его ко мне! Но сначала я должна тебя отпустить. Элейнт, ты свободна.

Скоро все мы будем свободны. Ни одного Заложника не останется.

Резво, будто дитя, Сандалат Друкорлат выбежала из тронного зала. Нимандр посмотрел на призрак Фейд.

Ее лицо ничего не выражало.

– Я поклялась мучить тебя, брат, до скончания дней твоих. Мой убийца. А ты взял и привел меня… домой.

Нимандр с подозрением покосился на нее. С Фейд всегда нужно держать ухо востро.

– Иди к своим, Нимандр. Времени мало.

– А что будешь делать ты? – спросил он.

Фейд слегка поблекла.

– Мать запрется в башне и будет ждать сына, пока не услышит его шаги на лестнице. Я побуду с ней, чтобы она не скучала.

– Фейд…

Девушка-призрак улыбнулась.

– Братец, давай считать это раскаянием.

Оружие со звоном отскакивало от его доспехов, но под полосками металла, чешуей и кольчугой оставались синяки и переломы. Наконечник копья угодил в прорезь забрала, отчего голова Вифала развернулась в сторону, однако он успел махнуть палицей. Послышался треск щита, крик боли. Кровь из рассеченного лба заливала левый глаз, затрудняя Вифалу обзор. И все же он продолжил натиск, чтобы добить лиосана.

Как раз из слепой зоны по нему приложились щитом. Запутавшись в мертвых конечностях, Вифал упал. Все, теперь мне крышка.

Лиосан встал над ним и опустил меч.

Внезапный черный росчерк остановил удар, затем повторился, и лиосан с отчаянным воплем рухнул на спину.

Теперь над Вифалом нависала женщина. Полуобнаженное тело блестело от пота, с обсидианового ножа капала кровь. Она наклонилась ниже, почти прижав лицо к забралу.

– Вор!

– Что? Кто – я?

– Мои доспехи! Ты их украл!

– Я… Я не знал…

– Но ты долго продержался. И битва еще не кончилась. Так что поднимай зад!

Женщина схватила Вифала за воротник хауберка и одной рукой поставила на ноги. Он чуть снова не упал, но устоял. Затем подобрал и перехватил палицу.

Лиосан окружили их и были готовы биться насмерть.

В небе кипела схватка: бело-золотые драконы схлестнулись с двумя черными. Эти-то откуда взялись?.. Те явно уступали, они все были иссечены и изранены, шипели, словно подранные коты, но продолжали яростно отбиваться.

Полуобнаженная женщина сражалась рядом с Вифалом. Движения ее были полны змеиной грации, а удивительные обсидиановые кинжалы извивались, подобно языкам, вкусившим крови.

Вифал никак не мог понять, что происходит. Он никогда прежде не видел эту женщину. Как она здесь очутилась? Невозможно.

– Кто ты, Худ побери, такая?! – прокричал он сквозь решетку забрала.

У Шарл подкосились ноги, и вот она уже лежала на земле. Над ней шла возня: искаженные злобой лица, древки копий, мелькание сапог. Меч куда-то запропал, из-под ребер лилась кровь. Немеющими пальцами она нащупала рану, которая оказалась очень и очень глубокой.

– Все, меня убили.

– Дышать можешь? Вдохни, женщина! Вдохни глубже, это приказ!

– К-капитан?

– Делай что говорю!

Шарл не видела ее: наверное, та стояла где-то за головой. Да и голос она узнавала с трудом, хотя кто еще это мог быть? Земля задрожала. Откуда эта дрожь? Словно бьются тысячи железных сердец. Удар. Удар. Шарл втянула ртом зловонный воздух. Глубже, еще глубже.

– Капитан! Я могу дышать!

– Значит, жить будешь! Поднимайся! Стой рядом со мной – до конца, поняла?

Шарл попыталась подняться, но со стоном упала обратно на спину.

– Меня проткнули…

– Поздравляю, теперь ты одна из нас! А ну поднимайся, живо!

Шарл перекатилась на бок – так было легче подтянуть ноги и встать на четвереньки.

– Девчонка без подруги… – тяжело дыша, проговорила Коротышка. – Нет ничего хуже! Знаешь, что делает девчонка, когда у нее нет подруг?

– Не знаю, капитан.

– Выходит замуж!

Шарл заметила у трупа рядом меч и подхватила его.

– Хорошо, капитан. Я буду вашей подругой.

– До конца?

– До конца.

– Клянись!

– Клянусь! Клянусь!

Коротышка подхватила ее под плечо и оторвала от земли.

– Держись, родная. Пойдем убивать.

Зевган Дроулс убил своего заимодавца, а затем и всю его семью, после чего сжег усадьбу вместе с хранившимися там записями о сотнях семей, обманом ввергнутых в бедность человеком, который считал, что имеет право в свое удовольствие порабощать других людей. Дальше Зевган сжег дотла банк и архив – точнее, только половину его, зато нужную.

Он был предусмотрителен, и никто ничего не смог доказать. Впрочем, чтобы сослать его на тюремные острова, хватило и подозрений. Там он и провел следующий двадцать один год своей жизни. До исхода. До марша. До этого проклятого Берега.

Из-за возраста Зевган уже не годился в солдаты, поэтому сидел на откосе над Первым Берегом, а вместе с ним еще дюжина бойцов «детской гвардии» – дряхлые, слепые, глухие и прочие калеки. Они защищали укрытых в лесном полумраке детей и беременных, а также тех, кто уже не мог сражаться, – стариков и раненых, которых прибывало все больше.

«Детская гвардия», а с нею еще порядка десяти взводов готовилась отдать жизнь, защищая детей шайхов и островитян-летери. Не только детей, конечно, но Зевган думал лишь о них.

Да, «защита» выходила жалкой – все это понимали, но сдаваться не собирались. Как можно? За нами прячутся дети, в их глазах испуг. Нужны ли еще причины?

Микстер Фрилл подобрался поближе, утер нос.

– Значит, сознаешься?

– Сам слышал, – ответил Зевган. – Да, это я. Все я. И сделал бы снова. Если бы меня не отправили на тот остров, я бы не прекратил. Я бы спалил все банки и архивы, все усадьбы с жирными ростовщиками, их жирными женами и мужьями да жирным потомством.

– Ты убивал невинных, Зев, ты в курсе? Тебя должны были повесить.

– Повесить, ага. Четвертовать, отрезать член и поджарить яйца. Странник свидетель, нет более страшного преступления, чем пойти поперек власть имущих. Спроси их, они первые тебе так скажут.

– Они там гибнут, Зев.

– Я вижу, Микс.

– Мы следующие.

– Ага. Именно поэтому я и сознаю́сь. Чтобы посмеяться в последний раз над всеми. Видите, меня не повесили, не выпотрошили, не накормили собственными яйцами!

Микс еще что-то сказал, но Зев не расслышал из-за шума. Он повернулся переспросить, но вдруг увидел, как мимо него проносятся какие-то фигуры. Мелькали мечи, шум звучал все ближе и ближе, пока не стало видно, откуда он исходит.

Микс закричал, а Зев лишь молча смотрел.

Высокие шельмецы, кожа чернильно-черная, много оружия. Грохоча по щитам, они шли через лагерь. Дети жались друг к другу, беременные закрывались руками. Но самое главное – взгляд. Я узнаю этот взгляд. Я видел его. Видел в зеркале.

Той ночью, когда я перебил всех.

Двум черным драконам оставалось недолго. Вообще удивительно, что они еще жили и отбивались. Оставив их на растерзание сородичам, Кадагар Фант спустился пониже к Берегу. Остатки ненавистных врагов гибли от клинков и копий элитных легионов лиосан. Жалкие убийцы сплотились вокруг своих предводителей – мертвого воителя и женщины, стоявшей рядом с ним на коленях.

Скоро он приземлится и обратится. Кадагар хотел оказаться рядом с женщиной, когда все ее защитники падут. Хотел своими руками отрезать ей голову. Стало быть, она – королева Харканаса? По всей видимости, да. И при этом лично сошла на Первый Берег биться бок о бок со своими солдатами. В храбрости ей не откажешь.

Не всякая храбрость, однако, достойна награды или даже признания. Единственное, чего заслужила эта женщина, – быстрая смерть. Быстрая, но позорная. Пожалуй, я просто задушу ее.

Мир был затянут густым дымом, лес вдалеке пылал. Неужели враг решил сжечь город дотла, лишь бы трон не достался Кадагару? От этого сброда иного было трудно ожидать. Ничего, я отстрою все заново. Я пролью свет на этот мир. Я изгоню тьму и проклятые тени. На пепелище родится нечто новое, и настанет эпоха мира. Благословенного мира!

Мимо него, вращаясь, пронесся черный дракон, за ним следом – двое одиночников-лиосан. Жить тому оставалось недолго.

Апарал, зря ты пошел первым. Ты ведь знал, что он будет тебя ждать. Теперь его брат, самый верный друг и слуга, лежал неподвижно, обращенный, у подножия Светопада. С высоты его тело казалось жалким и незначительным. Негоже. Кадагар воздвигнет в честь Апарала памятник – пусть все славят убийцу воина с Хустовым мечом. Именно там, у основания самого Светопада, он будет…

Из леса выкатилась черная, будто ночь, волна. Кадагар в ужасе смотрел, как она врезается в легионы лиосан.

Тисте анди!

Он развернулся, сложил крылья и, устремившись к ненавистным врагам, начал готовить колдовство. Убью! Всех убью!

Мимо пронеслось какое-то кровавое месиво – один из его сородичей. Кадагар вскрикнул, вывернул шею и посмотрел вверх.

Его брат-одиночник бился с красным драконом – истинным элейнтом, вдвое крупнее любого белого дракона. Он извергал пламя неостановимым потоком. Одиночник-лиосан превратился в шар огня и взорвался; дымящиеся ошметки мяса посыпались вниз.

В небе возникли новые черные драконы. Двое накинулись на его родича, что преследовал одинокую жертву, и все трое понеслись вниз, раздирая друг друга когтями и клыками.

Бывшая жертва тогда развернулась и, хлопая крыльями, поднялась навстречу Кадагару.

Его ей не одолеть. Слишком слаба, слишком изранена. Кадагар расправится с ней, потом кинется на подмогу родичам. Нельзя, чтобы все кончилось вот так! Нельзя!

На него словно обрушилась гора. Кадагар завопил от боли и гнева, а огромные когти разодрали ему спину. Мощные челюсти перегрызли крыло. Кадагар камнем полетел к земле.

Ломая кости и обдирая чешую, он прокатился по песку и ударился о непроницаемую стену света. Песчаные комки набились в открытые раны. Над головой раздавались предсмертные вопли родичей. В тысяче шагов шла ожесточенная битва. Он был один, раненый и сломленный.

Кадагар обратился и сел спиной к стене света. Черный дракон, который был готов встретиться с ним в воздухе, приземлился шагах в тридцати. С него ручьями стекала кровь.

Высоко в небе красный элейнт расправился с очередным одиночником: схватил его, будто пташку, оторвал крылья и раздавил череп массивными челюстями.

Черный дракон обратился в женщину, и та направилась в сторону Кадагара.

Он закрыл глаза. Мой народ. Мой народ. Шаги звучали все ближе, затем стихли. Он поднял голову. Женщина стояла перед ним, держа в руке нож.

– Мой народ, – произнес Кадагар.

Она улыбнулась окровавленным ртом.

– Твой народ.

Он затравленно смотрел на нее.

– Скажи свое имя, лиосан.

– Кадагар Фант, Владыка Света.

– Владыка Света, значит.

– Я требую соблюдения древнего обычая и отдаю себя в Заложники.

– Заложники нам не нужны. Твое войско уничтожено, Владыка.

– Я могу говорить от лица лиосан. Будет мир.

Женщина кивнула.

– Да, будет. Владыка Кадагар Фант, от лица тисте анди приветствую тебя во Тьме.

Острие ножа мелькнуло прямо перед его глазом.

Затем – резкая боль и…

Корлат посмотрела на труп, на нож, рукоять которого торчала из правой глазницы, отошла и обернулась.

Ее родичи-анди добивали остатки лиосан. Враг отступал в источающий пары́ разрыв, а отряды анди шли следом. Скоро все будет кончено. Кончено.

Сверху спускались Нимандр и его спутники, в том числе Празек. Датенар погибла. Корлат слышала ее предсмертный вопль – он до сих пор эхом отдавался у нее в сердце. Силана стервятником кружилась над полем боя. Из одиночников-лиосан не осталось никого.

Корлат окинула взглядом полосу песка, высматривая тут и там группки шайхов – всего три-четыре сотни, не больше. Поддерживая друг друга, едва держась на ногах, они окружили коленопреклоненную фигуру. Затем Корлат заметила тела, плотным ковром устилающие поле боя покуда хватало глаз. И постепенно она осознала весь масштаб битвы, которая случилась на Первом Берегу.

Нижние боги.

Корлат направилась к выжившим. Из несчетных ран капала кровь, проливаясь на землю багровой изморосью.

Сгустившаяся вокруг тишина казалась невозможной. Все звуки пропали. Вифал опустился на колени, силясь перевести дух, но, видно, ему переломали ребра, и теперь он боялся пошевелиться или слишком глубоко вдохнуть.

Полуобнаженная женщина села рядом, оперлась на него, причиняя боль.

– Да уж, вор, это была битва. И, возможно, для тебя она еще не окончена.

Вифал пытался проморгаться, но с засыхающей на глазах кровью это было сделать все труднее.

– Что значит «не окончена»?

– Если не вернешь доспехи, мне придется тебя убить.

Он стянул с головы шлем и уронил на землю.

– На, забирай. Видеть их больше не хочу.

– Ай-яй-яй, злые слова. Эти доспехи тебе не раз спасали сегодня жизнь.

В этом она права. И все же.

– Плевать.

– Подними голову. Хотя бы на это ты способен.

Но и это получилось с трудом.

– Нет. Ты не видела, какими они были вначале. Не видела, как они умирали. Как долго они сражались? Недели? Месяцы? Всю жизнь?

– В этом есть доля истины.

– Они не были солдатами…

– Не соглашусь.

– Они не были солдатами!

– Подними голову, старик. Во имя Падшего, подними.

И он поднял.

Они все – шайхи, летерийцы, сам Вифал и Сумрак, жалкие несколько сотен – снова были окружены. Только теперь вокруг были тысячи тисте анди.

И каждый из них стоял, преклонив колени и опустив голову.

Вифал попытался встать.

– Не мне нужно на это смотреть.

Женщина схватила его за руку и с силой опустила.

– Нет.

Как и Вифал, она смотрела на Йан Товис. Та по-прежнему сидела, склонившись над телом брата. Глаза у нее были закрыты, как будто ограждая ее от происходящего вокруг.

– Еще рано.

Рядом с королевой сидел сержант Челлос, у него на коленях Хустов меч. Он тоже не мог поднять голову и был весь погружен во внутреннюю скорбь.

Остальные, казалось, не видели ничего, кроме Йан Товис у тела Йедана. Боги, неужели никто не может поднять глаза? Посмотреть на тех, кто стал свидетелем вашего подвига? Увидеть, как они чтят его?.. Нет, им это не нужно. Больше не нужно.

По песку шла группа тисте анди. Было в них что-то знакомое. Приглядевшись, Вифал тихо выругался, а затем поднялся им навстречу. Нимандр. Клещик. Десра. Ненанда. Только не те хрупкие создания, которыми он их запомнил, – если они вообще такими были. Теперь-то они явно не скрываются. Вот только где же… Араната? Кэдевисс?

– Вифал, – произнес Нимандр хриплым, почти срывающимся голосом.

– Ты нашел свой народ.

Тисте анди склонил голову.

– А ты – свой.

Слова ранили Вифала где-то глубоко внутри, но он не стал обращать внимания.

– Нет, Нимандр, это шайхи и островитяне-летери. – Он покачал головой. – Посмотри, что они совершили.

– Они удержали Первый Берег.

Теперь Вифал понял, отчего в голосе Нимандра надрыв. И отчего на щеках слезы. Он определенно был среди черных драконов, а значит, видел и битву, и что творилось на песке.

Еще одна тисте анди – женщина в разорванной одежде, исполосованная ранами, – приковыляла к ним.

– Корлат, – обратился к ней Нимандр. – Она сделала то, что было необходимо. Она… все поняла. Ты пойдешь к матери?

– Нет.

Нимандр нахмурился.

– Она занимает трон Харканаса и должна увидеть, что дочь вернулась к ней.

Корлат медленно перевела взгляд на сидящую Йан Товис.

– Из всех своих детей моя мать ценила только сына. Она отдала мне всего одно поручение: защитить его. Я не справилась, Нимандр.

– Но ты все равно ее дочь!

– Сумрак, королева шайхов! – произнесла Корлат громче. – Посмотри на меня.

Йан Товис медленно подняла голову.

– Мне нет места во дворце моей матери, королевы Харканаса. В древние времена, Сумрак, тебя сопровождала Сестра Ночь. Примешь ли ты меня на эту роль? Примешь ли ты Корлат, дочь Сандалат Друкорлат?

Йан Товис задумчиво перевела взгляд с тисте анди, стоящей перед ней, на ее коленопреклоненных соплеменников, а затем на своих подданных – тех немногих, кто выжил. И вдруг словно какая-то сила подняла ее на ноги. Йан Товис смахнула песок, налипший на окровавленную одежду, и расправила плечи.

– Корлат, дочь Сандалат Друкорлат, место Сестры Ночь в Доме шайхов не для чистокровной…

– Прошу прощения, королева, но я не чистокровная.

– Кровь элейнтов… – продолжила Йан Товис, помолчав.

– Королева, я не чистокровная.

Вифал вдруг понял, что имеет в виду Корлат, и сердце его сжалось от ужаса. Да, для Корлат нет места во дворце Сандалат Друкорлат. Неужели после всего, что произошло на Первом Берегу, он еще способен переживать горе?

Снова.

Ох, Санд…

– Корлат, дочь Сандалат Друкорлат, я принимаю тебя в Дом шайхов. Сестра Ночь, подойди ко мне.

Снова.

– Что ты делаешь? – спросила Шарл.

Она снова очутилась на земле, причем совершенно не помнила как.

– Заделываю дыру у тебя в животе, – отозвалась Коротышка.

– Я умру?

– Ни за что. Теперь ты моя новая лучшая подруга, помнишь? Да, кстати, как тебя зовут?

Шарл попыталась встать, но силы оставили ее. Никогда еще она не ощущала такую слабость. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть.

Ее тряхнули.

– Не смей! Не смей бросать меня одну!

Тело будто обмотали цепями, и она хотела вырваться из них. Я никогда не умела сражаться.

– Нет! Я этого не вынесу, ты понимаешь? Я не вынесу, если ты умрешь!

Прости. Мне всегда не хватало храбрости. Знаешь, мои братья умерли давным-давно. Только из упрямства, из чувства вины я не смогла их отпустить и забрала с собой. А те двое мальчишек были не против, чтобы я их называла по-новому. Орат и Касель.

Я не смогла уберечь их от смерти. Все от голода. Когда нет ни земли, ни выхода, когда через тебя просто перешагивают… Нет, я старалась. Просто мы недостаточно хороши – так читалось во взглядах тех, кто перешагивал через нас. Недостаточно умны. Недостаточно храбры.

Касель умер, когда ему было четыре. Мы бросили его в переулке за лавкой Скадана. Я нашла кусок мешковины, накрыла ему глаза. Орат спросил зачем, я ответила, что так положено на похоронах. Орат снова спросил зачем, я ответила, что не знаю. Спустя месяц не стало и его. Я нашла другой кусок мешковины и накрыла глаза ему. Еще один переулок, еще одни похороны.

Братья были совсем маленькие.

Кто-то плакал, отчаянно и навзрыд. Шарл же не чувствовала ничего. Только бы спали цепи. И кусок ткани на глаза.

Так положено.

Йан Товис снова опустилась к телу брата, но на этот раз рядом с ней стояла Сестра Холодных Ночей. Сумрак смотрела на лицо Йедана, пытаясь понять, что в нем изменилось со смертью, отчего оно вдруг стало таким умиротворенным.

И тут ее осенило. Не было больше напряжения в скулах. Дозор даже как будто выглядел моложе.

Йедан Дерриг, ты прекрасен.

Со всех сторон доносился плач – шайхи и летерийцы скорбели по павшему князю. Йан Товис закрыла глаза и погрузилась в этот звук.

Добро пожаловать домой, брат.

Глава двадцатая

«Мы стояли и смотрели, как по широким ступеням катятся тела. Полгорода было объято пламенем, а перепуганные рабы тащили из усадеб чумные трупы и сваливали их в огромные кучи. Фонарщики, обмотавшись шарфами, поливали кучи маслом и поджигали. Вскоре над всей округой поднялись черные дымные столбы, словно ноги исполинских демонов.

Канал был тоже завален трупами, и какой-то мальчишка-оборванец решил перебежать его вброд, чтобы не толкаться на мосту. Увы, на середине он провалился. Мгновение, и последнее, что мы увидели, – это его ладошку, отчаянно тянущуюся к небу. Потом пропала и она.

Почти всех изуродованных, сморщенных младенцев прикончили – отчасти из сострадания, отчасти из-за глупого стыда. Впрочем, для стыда хватало и весомых поводов, никто бы не стал с этим спорить. Животные ушли, небеса опустели, вода осквернена, и там, где раньше был рай, теперь царило запустение. По нашей праведной воле.

Последние два политика упали, вцепившись друг другу в глотки. Вокруг них тут же столпились горластые лизоблюды и профессиональные апологеты, искавшие выхода, хотя никакого выхода не было. Скоро все они захлебнулись в собственных фекалиях.

Ну а мы прислонили окровавленные пики к основанию поваленной статуи, что стояла напротив той широкой лестницы, присели на обломки и стали обсуждать погоду».

Рассказ Садакара

«Падение Индераса»

Солнце село. Мальчик наконец проснулся и поплелся в лагерь к хундрилам. Руки у него были согнуты, как будто он в них что-то нес. Он слышал женские крики, а кто их не слышал! Хундрилы все до единого собрались у шатра, тогда как остальное войско полудохлым зверем готовилось к очередному ночному переходу. Мальчик остановился и прислушался. В воздухе пахну́ло кровью.

Военный вождь Голл слышал родовые муки жены, и от этих криков его переполнял ужас. Можно ли представить нечто более жестокое? Производить на свет дитя – в таком мире. Клянусь Падением Колтейна, разве мало слез было пролито? Разве недостаточно мы носим шрамов?

Хотелось завернуться в шкуры и ничего этого не замечать, но Голл не мог шевельнуться. Тело будто умерло, и душа сиротливо сжалась внутри. Кто сейчас стоит рядом с умирающей матерью? Шелемаса, последняя из женщин-поплечниц. И ни дочерей, ни сыновей с женами. Даже меня там нет. Впервые я не присутствую при рождении своего ребенка – последнего ребенка.

Щекой Голл ощутил острие ножа.

– Если ты прямо сейчас не пойдешь к ней, – прошипела ему на ухо Джастара, – я прикончу тебя.

Я не могу.

– Клянусь, такого труса убить не жалко. Слышишь меня, Голл? Твои вопли заглушат все звуки, даже крики твоей жены. Или ты забыл, что я семак? Я превращу эту ночь в бесконечную пытку. Ты будешь просить о пощаде, но не получишь ее!

– Ну же, давай, женщина.

– Разве не должен отец встать на колени перед матерью в момент рождения? Не должен ли он преклониться перед силой, которой не обладает? Не должен ли он смотреть в глаза любимой и увидеть в них незнакомую, ужасную мощь – мощь, которая не видит его, нет, но которая заглядывает в душу? Не должен ли мужчина ощутить себя посрамленным? Только не говори, Голл, что не желаешь присутствовать при этом – в последний раз! Иди и будь свидетелем!

Сглотнув, он посмотрел на Джастару. Нож проткнул щеку, уперся в скулу. Теплая струйка потекла по подбородку, коснулась уха.

– Этот ребенок не мой, – прошептал Голл.

– Твой и больше ничей. Неужели ты не понимаешь, глупец? Это последний ребенок хундрилов, последний из «Выжженных слез»! Ты, Голл, наш военный вождь. Он должен родиться и увидеть твое лицо. Как ты смеешь лишать его этой почести?

Ему стало трудно дышать. Где мне взять силы, чтобы сделать то, что она требует? Я… столько потерял. Ничего не осталось.

– Это последняя ночь, Голл. Хоть на сей раз поведи себя как вождь. Как муж. Как отец.

В шкурах слабо завозилась чья-то дрожащая рука. Не моя ли? – удивился он. – Да, моя. С кряхтением Голл поднялся и посмотрел на Джастару. Та убрала нож.

– Мой сын… был счастливцем, что нашел тебя.

Ее глаза расширились, лицо побледнело. Джастара отшатнулась.

Голл откинул шкуры и потянулся к ремню с ножнами.

Заслышав крики роженицы, Бадаль с другими детьми направилась к шатру. Рядом плелся Сэддик. Их тянуло туда, будто воздух за вдохом.

Армия готовилась к маршу. Бадаль не верила, что солдаты сумеют подняться и снова отправятся в пустоши. Она не понимала, откуда они черпают силу, что за стальная воля у них в глазах. И не понимала, отчего они так смотрят на нее, на Сэддика, на других детей из Змейки. Как будто мы святые. Как будто мы дар свыше. Хотя на самом деле это они – дар, потому что теперь детям не придется умирать в одиночку. Мы можем умирать на руках этих мужчин и женщин, которые стали нам отцами и матерями.

А в лагере хундрилов на свет был готов появиться еще один ребенок.

Родильный шатер окружили вооруженные воины. Бадаль увидела труп лошади неподалеку и встала на него.

Дети повернулись вслед за ней, ведь они знали, что сейчас будет. Бадаль посмотрела вниз на Сэддика; глаза его блестели.

Бадаль кивнула ему.

– Есть мама в этой ночи…

Воины повернулись к ней. Выхода нет, им придется ее услышать. Она поделится с ними единственным, что у нее осталось. С чего все началось, тем и закончится. Больше у меня ничего нет и никогда не было. Слова.

– Есть мама в этой ночи,

В пустыне из снов,

Под звездами, что ослепли,

А солдаты должны шагать

Следом за нею по мертвой тропе

Мимо трупов, оставленных позади,

Истиной этой связаны мы.

Поднимая глаза, над собой

Она видит бескрайнее небо.

Идите за ней и узрите чудо,

Чудо рождения.

Есть мама в этой ночи,

Что ведет за собою детей.

О чем вы попросите у нее,

Когда проснется рассвет?

Что вы потребуете,

Что бы она вам дала,

Если б могла отдать?

Есть мама в этой ночи

Для детей, пропавших во тьме.

Бадаль видела обращенные к ней лица, но не могла понять, что они выражают. И она едва помнила, какие слова произнесла только что. Опустив глаза, она увидела, что Сэддик кивает: он запомнил их все, будто сложил в мешок к остальным игрушкам. Когда он повзрослеет, то запишет эти стихи, каждую строчку, а однажды его – поэта, певца историй и повествователя песен – встретит незнакомец.

И пойдет искать павших.

Как новорожденное дитя, он пойдет искать павших.

Сэддик, ты не погибнешь здесь. Ты проживешь долгую, долгую жизнь. Откуда я это знаю? И кто та женщина, что спит в соседней комнате, – женщина, которая всегда тебя любила? Я хочу разглядеть ее, но не могу.

Мать продолжала кричать, но уже тише.

Сквозь молчаливую толпу двигался мужчина, и хундрилы расступались перед ним. Он вошел в шатер. Оттуда послышались всхлипы, а затем в мир прорвался звук, от которого у Бадаль заколотилось сердце. Тоненький, жалобный вопль.

Бадаль почувствовала, что рядом кто-то стоит. Подняв глаза, она увидела адъюнкта.

– Мама, ты должна вести детей.

– Ты правда думала, что я такое пропущу?

Бадаль со вздохом спустилась с дохлой лошади и взяла адъюнкта за руку.

Та отдернулась, будто ужаленная, и ошалело посмотрела на Бадаль.

– Не надо.

– Когда ты откроешься чувствам, Мама?

Адъюнкт попятилась и через несколько мгновений затерялась в толпе. Расступались ли хундрилы перед ней, Бадаль не видела.

– Есть мама в этой ночи, – прошептала она, – но звездам ее не видно почти…

Корик провел пальцем по деснам. Вынул изо рта, посмотрел – палец был в крови. Забавно, если подумать. Умираешь от жажды, как и все вокруг, но уже два дня пьешь свою кровь. Вытерев палец о штанину, Корик посмотрел на остальных.

Улыбка точно всех переживет. Ни один мужчина не решится это признать, но женщины во многом гораздо сильнее. Вполне объяснимо, впрочем.

Из носа в горло продолжала стекать кровь. Сколько бы Корик ни сглатывал, он никак не мог от нее избавиться. Вполне объяснимо. Шлюший дом. Я видел все, и мне хватило. Это лучше любого учителя, бесконечно нудящего об истории. Лучше любых мудрецов, пророков, агитаторов и повстанцев. Да, тех, кто потрясал кулаками против несправедливости и долбил ими в стены. Только стены-то были от тех ящиков, которые они сами себе построили и в которых поселились. Для многих весь мир был таким ящиком. Они даже не знали, что за его пределами есть жизнь.

А вот шлюхи знали. Можете смеяться, но посмотрите на них через призму лет, и ваше сердце кровью обольется. Женщина отдает свое тело, как мужчина – последний медяк: лишь когда отдать больше нечего. В глазах у шлюхи можно прочесть все, что мы творим друг с другом. Все.

Прошлой ночью Корик убил сослуживца. Такого же Охотника за костями, который пытался украсть пустой бочонок. Но Корик старался не думать ни об искаженном жаждой лице, ни о последнем вздохе умирающего. Нет, он думал о шлюхах.

Они могли воспитать меня в стыдливости, но не стали. И, боги помилуйте, теперь я об этом жалею. Может, тогда бы он понял, что́ заставляет товарищей раз за разом вставать, закидывать на плечи мешок со снаряжением, хоть под тяжестью сгибаются колени. «Малазанский солдат несет на себе все, что ему пригодится на войне» – так звучал девиз Дассема. А что, если войны нет? Что, если враг внутри? Что, если этот груз не на тебе одном, а на всем проклятом мире? Как быть тогда?

Корик слышал слова того капитана – Рутана Гудда. Лежа в невыносимой жаре, дрожа под последним одеялом, он слышал, как тот рассказывает о мальчике с девочкой и рассыпанных между ними игрушках. Они не могли вспомнить, что это такое. Игрушки. Впрочем, даже когда вспомнили, ничего не изменилось, ведь они забыли и как играть.

Есть тайна, о которой мало кто подозревает. В шлюшьем доме нет ничего более святого, чем любовь к детям. Всякая насмешка над этим сравни богохульству, ведь каждая шлюха помнит себя ребенком. Да, воспоминания могут быть и печальными, и горькими, но когда отдаешь себя, кроме них, у тебя ничего не остается. Так что они знают: священна только невинность.

И больше ничто.

По храмовым праздникам жрецы подбивали толпу забрасывать шлюх камнями. Никто в эти дни не выходил. Корик помнил, как женщины прятались по комнатам и разговаривали исключительно шепотом, лишь бы ни единого звука не вырвалось из-за ставен. И маленький Корик дрожал вместе с ними от страха. Вот из-за таких дней он возненавидел храмы, жрецов и тех, кто их слушал.

Увечный бог. Падший. Будь моя воля, я б убил тебя голыми руками. Клянусь, я б убил всех жрецов, всех богов и всех, кто ходит по улицам с камнями. За шлюх и за то, что вы у них отобрали. И еще за детей.

Корик встал, закинул на плечо мешок – бесполезное оружие, бесполезные доспехи – и посмотрел на остальных. Все уже были готовы и по сигналу Битума зашагали вперед.

Еще одна ночь. Во имя невинности.

Суставы у Флакона распухли и покраснели, отчего каждый шаг давался с болью. С каких пор человек соглашается жить ради простой истории, не важно, насколько душераздирающей или трагичной? И не важно, насколько глубоко она пробирает. Для нашего мира это слишком просто.

Флакон никогда не верил речам и вообще способности кого-либо воодушевлять словом. Да, можно было жарко говорить о мечтах и желаниях, которые затем передавались разгоряченным шепотом, но в конечном счете толпа расходилась, люди возвращались по домам и продолжали жить.

Какими бы рьяными ни были слушатели в первых рядах, когда огонь затухал и никто на них не смотрел, они куда-то прятались. Хотя, может, всем нам нужно время от времени залезать к себе в нору, чтобы передохнуть и не слышать ничьих голосов. Чтобы посидеть в тишине.

И посмотрите, что бывает с теми, у кого такой возможности нет, кто не может ни скрыться, ни отдохнуть, – посмотрите, как болезненно горят их глаза. Их жизнь превращается в пытку, а голос души – в один бесконечный вой.

Болезненно точно. Флакон и правда ощущал себя больным, и это мягко говоря. «Мы все равно что ходячие мертвецы». Так сказал Скрипач. Или еще кто-то. Может, Спрут. Неважно. Ходячие мертвецы такой боли не чувствуют. Они не несут на плечах груз тысячи вопросов – вопросов без ответов.

Флакону казалось, что рядом с ним волочит ноги его бабушка, хотя откуда бы ей взяться здесь, посреди пустыни? А может, это и не бабушка вовсе, а другая свечная ведьма, которая плетет негнущимися пальцами тростниковых куколок для деревенской ребятни. Подарки.

Обереги. Помню, как ты их раздавала. «Игрушки, берите даром!» – говорила ты и кивала. А детишки подбегали и смеялись.

Однако ты вплетала в куколок защитные чары, благословения, заговоры от болезней. Ничего мощного, что спасло бы от селя или лавины. Но если отец распускал кулаки, а дядя под покровом ночи лез в кровать – они получали по заслугам.

Порезы заживали, а лихорадка уходила.

Так что, бабуля, я пройду этот путь до конца. В твою честь. Только сделай мне куколку, что спасет от боли.

Возьми ребенка за руку и расскажи ему, как все в конце концов получат по заслугам.

Многие годы, еще до того, как до крови стесала себе ногти, Улыбка лелеяла мечту – вынашивала ее, словно побитая раковина жемчужину: когда-то в будущем она станет матерью и у нее будут двойняшки. Две девочки, которые визжат и таскают друг друга за волосы, как и положено девочкам. Играют на пляже под ее внимательным взором.

А потом, в темный, голодный сезон, когда небо серое, а море бурное, к ней придут старейшины. «Рыба ушла, – скажут они. – Нужно умилостивить духов. Выбери одну, мать, и преподнеси ее в дар от нашего народа страждущим водам». И тогда она подзовет дочерей и пойдет к себе в дом.

Они простолюдины, все семейство. Мужа, он же отец двойняшек, нет – наверное, умер. Решать предстоит ей. Одно дитя благословить, другое проклясть. Хотя, конечно, спорно, что считать благословением, а что – проклятием.

Ночью подуют суровые ветра, дождь затушит огни. И Улыбка с ножами отправится убивать старейшин – таких голодных, таких нуждающихся, когда сил ловить рыбу уже нет и остается только полагаться на страшилки о гневных и мстительных духах. О, она покажет им, что такое гневный и мстительный дух, а потом скормит их страждущему морю, чтобы умилостивить тех, кто обитает на глубине.

Такие мечты были медом на языке, дарили сладостное удовлетворение. У каждого в сердце наверняка есть подобные. Мечты о справедливости, о воздаянии, о расплате. И конечно же, горькое понимание, что мечты эти неосуществимы, что само мироздание готово встать у них на пути, сокрушить и раздавить. Однако даже это понимание не могло отнять приятного ощущения надежды.

Колодцы для монет, верстовые столбы для венков, курганы для хороводов – мир был полон волшебных мест, исполняющих желания. Империи проводили жеребьевки и игры, ища героев среди простого люда. И каждый бежал туда, исполненный мечтаний. Но постой. Оглянись. Боги, посмотри же вокруг! Если мы так стремимся убежать, что́ это говорит о нашем мире? О нашей деревне, городе, жизни?

Мы так отчаянно о чем-то мечтаем. О чем это говорит?

Те двое детей позабыли про игрушки. Улыбку это не удивляло. Она помнила, как сидела со своими последними куклами, а напротив нее – никого. Куда подевалась сестра? Ее забрали. С кем же мне теперь играть?

«Деточка, ее забрали уже давно. Ты не можешь помнить того, чего никогда не имела. А теперь иди поиграй со Скеллой».

«Скелла благородная, она просто помыкает мной».

«Так и положено, деточка. Тебе пора к этому привыкать».

И Улыбка мечтала, что убьет Скеллу последней.

Братья Спрута были на стене, когда та рухнула. Он помнил, каким это стало шоком. Город готовился пасть, и братья погибли, защищая его. Ли-Хэнские солдаты с демоническим ревом ринулись в пролом, перебираясь через обломки.

Вот вам урок: непробиваемых стен нет. И смерть стойкого духом ничем не отличается от смерти труса. Хотелось бы верить, что это не так и что дети могут играть, не волнуясь о будущем. Играть, как играл Спрут с братьями: кидаться друг на друга с деревянными мечами (какая ирония!), насмерть стоять за мусорную кучу у пристани и героически погибать, отдавая жизнь за тучи мух, кричащих чаек и горы ракушек. Представляя, что там прячется беспомощная дева – или хранится сокровище.

Дева, украденная корона, драгоценное око богини. Да уж, они умели красиво рассказывать о своих подвигах. Долгими зимами, когда тяжелое, серое небо, казалось, было готово навсегда придавить собой город, они жили и умирали в своих героических повестях.

Пинок под зад вырвал Спрута из воспоминаний о детстве. Впрочем, тех игр он не забыл. Они жили в нем и будут продолжать жить до конца – до конца этого треклятого дня. И вовсе не из-за ностальгии. Ностальгия – это болезнь, которая высасывает все краски из твоего сегодняшнего мира. Ею страдают озлобленные, опасные люди, мечтающие вернуть то, чего никогда не имели. И я даже не о невинности. Невинными мы никогда не были. Каждый день они воображали себя старше, чем на самом деле. Семья, кровные узы, родные лица и то спокойствие и заботу, которую они дарили, тоже ни при чем. Нет, он помнил те игры по другой причине – только теперь он понял, по какой.

Дева, украденная корона, драгоценное око бога. Если умирать, то за дело, вот и все. Спрут, ты последний из братьев, кому это под силу. Остальные не дожили до конца героической повести. Так что тебе нести их на закорках, этих мальчишек с раскрасневшимися лицами. Тебе нести их, чтобы дать им нечто большее, чем бессмысленную смерть в ничего не значащей войне. Дать им то, о чем они всегда мечтали.

Мы хотим умереть за дело. Не такая уж и большая просьба, правда?

Видели бы вы, как мы стоим насмерть. Это что-то.

Корабб думал о Леомане Кистене. Не потому, что хотел, просто этот лживый, злобный и жестокий ублюдок был как надоедливый друг, которого уже не хочешь видеть, но который постоянно приходит светить своей тупо улыбающейся рожей. И опять он рядом, тоже весь покрыт пылью – непонятно почему, да и все равно.

Вот что бывает, когда слишком веришь людям, особенно тем, чей лоб разгорячен, а поблизости нет ни глотка воды. Леоман спалил дотла целый город. Хотел погубить пятьдесят миллионов жителей, или сколько их было в И’Гхатане, когда в город вошло малазанское войско, храм объяло пламенем, а по полу, будто кожаный мяч с лицом, покатилась голова жреца.

Корабб хотел быть хорошим. С самого детства ни о чем другом не мечтал. Мир был злым, а он хотел сделать его добрым. Разве это глупо? Как там сказал учитель, когда выплакал все слезы и выдрал остатки волос?.. Как его звали, кстати? Гунявый?.. В общем, он посмотрел на юного Корабба и сказал: «Добрым? Да ты даже не знаешь, что значит это слово. Ты самый никчемный ученик, которого мне не посчастливилось развлекать».

Ничего страшного. Насколько Корабб помнил, развлекать у Гунявого тоже выходило не очень. Более того, это был самый занудный человек во всей деревне, поэтому его единогласно и выбрали поучать детвору, чтобы та не путалась под ногами. Пускай, решили взрослые, лысый старик заболтает детей, пока те не превратятся в неподвижные куски глины, а их глаза не вывалятся, как алебастровые шарики.

Однако кулаки с остатками волос – это было зрелище. Птицы могли бы свить из них гнезда. Может, Гунявый и правда развлекал их, когда багровел и подпрыгивал на своем табурете?..

Впрочем, Леоман был не лучше. Кораббу вообще везло на плохих учителей.

Он вспомнил день, когда довел маму до слез. Братья Гафан дразнили Корабба за что-то, поэтому он загнал их в угол, поколотил немного, а потом утащил веревку у какого-то нищего в рубище, связал братьев – всех четверых – по рукам и ногам и приволок домой. «На́ тебе, ма, готовь!» – крикнул он с порога. Лица Гафанов и впрямь походили на перезрелые тыквы.

Забирать своих детей пришел Грунтер Гафан. Ему даже хватило наглости угрожать маме Корабба. Отец все еще где-то воевал, поэтому давать отпор жирному борову пришлось сыну. Мама готовила в чане похлебку, и, когда там побывала голова Грунтера, на его детей места уже не осталось. Говорили потом, что от мужика разило луковой похлебкой еще несколько недель.

Ужин был испорчен, и поэтому мама заплакала. От чего же еще, решил в итоге Корабб. А что им пришлось уехать подальше от семейства Гафанов – так на новом месте оказалось даже лучше. Потом старик Гафан трагически погиб… А нечего было падать под колеса повозки! Несколько ударов по голове ногой тут совершенно ни при чем. Все равно Грунтера никто не любил, хотя использовать этот довод в свою защиту на суде явно не стоило.

Так юный Корабб угодил в жреческие ямы. Рубить известняк – сносная работа, если не считать случаев, когда кто-то попадал под обвал или выхаркивал кровь вместе с легкими. Тогда-то Корабб и начал слушать чужие истории. От нечего делать. Это было ошибкой. Конечно, если бы не бунт, он бы до сих пор трудился на каменоломнях, его бы там завалило или он бы выблевал легкие. Однако бунт случился; именно с него начался Коррабов собственный бунт, который и привел его в ряды настоящего восстания. А все потому, что он наслушался историй о свободе и жизни до малазанцев. Причем навряд ли даже правдивых.

Леоман. Леоман Кистень. Ша’ик. Тоблакай. Фанатики. Трупы. Ничего хорошего. Ничего хорошего в том, чтобы верить, когда тебе лгут.

Может, и адъюнкт такая же? Корабб уже не знал, как ему думать. Он так и не понял, что значит жить без свидетелей. Он всю жизнь против этого боролся.

А теперь у меня лысая, как кожаный мяч, башка, опаленная солнцем. И к рассвету мы все погибнем. Ляжем здесь, и никто нас не увидит. Не это ли она имела в виду? Но тогда… зачем мы столько терпели?

Он от рождения был упрямым. По крайней мере, все так говорили. Даже если порой упрямство создавало проблемы, Битум о них не задумывался. Этой ночью лишь это качество поддерживало в нем силы. Подумать только, дослужился до сержанта морпехов. Особенно когда есть Скрипач, умеющий все решать. Однако Скрипач больше взводом не командовал. Теперь взвод мой, и мне вести его прямиком в могилу. Мне смотреть, как солдаты мрут, словно мухи на подоконнике.

Битум пообещал себе, что упадет последним – чисто из упрямства. Он с детства привык давить и давить, пока не продавит.

Вспомнился день, когда образовался их взвод, – официально, в Арэне. Неразбериха, недоверчивые взгляды, нескончаемая ругань. Чуть было не рассорились сразу. Но тут появились ветераны: Скрипач, Спрут, Геслер, Ураган. И навели порядок. Вот тогда-то я понял, что буду солдатом до смерти. У меня перед глазами был достойный пример.

И до сих пор есть.

Скрипач где-то впереди, Спрут – рядом. Служил только под началом адъюнкта, и ничего – до сих пор жив. Приказывает совершить еще один переход – совершим. Без вопросов и жалоб.

Битум развернулся и строго посмотрел на свой взвод.

– Первого, кто упадет, я лично прокляну до самых Тринадцатых врат Бездны. Усекли?

– Выпить бы за это, – отозвался Спрут.

Остальные засмеялись – вяло, но Битуму хватило. До утра они протянут, а большего я у них не попрошу.

Если только вдруг не потребуется.

Химбл Фруп выбрал себе новое имя: Мосол. Ему нравилось. Оставшиеся Фрупы – длинная череда братьев, то бишь – пускай наслаждаются фамилией. А он свой шнур, который связывал его с тем, откуда он родом и кем был, перерезал. Кончено. Пусть все дерьмо остается там, вместе с пуповиной, которую до него ни один Фруп перерезать не решался. Чик, и готово. И хрен бы с ней.

А Мосол – это из-за рук, понятно? Огромный ящер их обкорнал. Нет, парни, я не вру. Там были огромные ящеры. Зовутся Шейными Шмалями, но мы называли их Куцехвостыми. Я тогда был тяжем. Да, знаю, на вид и не скажешь. Но у тяжей не размер главное. Я знавал одного далхонца – еще один тяж, но размером с жабу и на лицо такой же. Главное – отношение.

Вон, гляньте на тех, что тянут канаты, – там, впереди. Какого Худа им тащить на себе повозки? А не важно. Они ж тяжи. Им сказали «тащите повозки», вот они и тащат. Понятно? Отношение.

В общем, Куцехвостых мы остановили. Они били сверху, мы пригибались. Они нас клинками, мы их щитами. Так и справились. Врать не буду, многие полегли. Ну да мы и с самого начала были в меньшинстве.

Кем я сейчас? Работаю на мастер-сержанта лейтенанта квартирмейстера Пореса. Он как раз отошел проверить треснувшую ось у одной из повозок. Сейчас вернется. А я? Я жду морпехов, которые охраняют повозки. Той ночью они побывали в стычке. Кое-кого подрезали, но на том и кончилось. Сейчас ни у кого нет сил доводить дело до конца, если понимаете, о чем я. Зашивать, впрочем, пришлось. Сейчас они подойдут.

Мосол меня звать…

Что-то тяжелое и твердое как камень ударило его в висок.

Ракл опустил палицу, а Сталл с Бестером оттащили тело в сторону. Пара десятков регулярных пехотинцев безучастно покосились на драку и поплелись дальше, как будто ноги были у них единственной живой частью тела.

Худ свидетель, становиться похожим на них Ракл не собирался.

– Телохранитель готов, – сказал он.

– Тс-с! – шикнул на него Бестер и указал на тянульщиков. – Залезай на повозку, только медленно и осторожно. Они так и так почувствуют лишний вес.

– Эти олухи уже давно ничего не чувствуют, – отмахнулся Ракл, но спешить не стал: подкрался к повозке, поставил ногу на ступеньку, ухватился рукой, слегка протащился по земле и незаметно пополз наверх – все как просил Бестер.

Вместе со Сталлом напарник растворился в темноте.

Пока что шло гладко. Где-то на этой повозке – возможно в самой середине – стояли бочонки из Блистигова особого запаса. Пора бы глотнуть. Ракл продолжал карабкаться, прижимаясь к баулам, ища, за что бы ухватиться. Вода была близко. Он уже чуял ее запах.

– Целиком треснула, – сказал Порес, выползая из-под повозки, и обратился к солдату, стоящему рядом: – Что здесь?

Бывший взводный повар почесал бороду.

– Масло для фонарей. Подковы. Воск. Смазка…

– Смазка? А тебе не приходило в голову, что ось нужно иногда смазывать?

– Берегли, сэр, на черный день. Наверное, зря.

Порес вздохнул.

– Ладно, освободи тянульщиков и гони вперед. Я еще погляжу, что тут осталось.

– Слушаюсь, только сомневаюсь, чтобы кто-то пришел это забрать.

Порес огляделся. Колонна уже ушла далеко вперед. Проклятье.

– Не важно. Где-нибудь среди одеял могут быть дети, уставшие или больные. Они и не в такие места забираются.

– Я тогда пойду, сэр?

– Давай. Догоняйте остальных.

– Слушаюсь.

Порес посмотрел бывшему повару вслед и, стараясь не замечать костер, который кто-то развел у него в горле, а также растущее чувство беспомощности, залез на повозку.

Бочонки со смазкой были почти пустые, едва ли несколько горстей наберется, – на ось так и так не хватило бы. Порес попытался отодвинуть бочку с подковами, но сил уже не было. Перебравшись через нее, он постучал по ближайшему баулу.

– Эй, есть тут кто? Просыпайся или останешься тут!

Тишина.

Порес вспорол баул. Запасная форма? Нижние боги! Если тянульщики узнают, они меня живьем сожрут. Он продолжил вскрывать тюки. Тик для набивки матрасов. Свинцовые пули в шерстяных шариках для пращников. Но у нас нет пращников. Кто здесь квартирмейстер? Ах, ну да. Я.

– Ну что ж, – пробормотал Порес. – Мастер-сержант Порес, увольте квартирмейстера Пореса. Разрешите приступить, лейтенант? Разрешаю. Или мне отправить тебя к Кулаку Добряку? Прошу, сэр, не надо. Он меня ненавидит. Странно, а меня почему-то не ненавидит, мастер-сержант. Правда, сэр? Уверен, мастер-сержант. По крайней мере, надеюсь. Впрочем, к чему выгораживать старика. Он всех ненавидит. Вот что бывает, когда лысый начинает коллекционировать гребни…

– Квартирмейстер Порес?

Он поднял глаза. Возле повозки стоял Кулак Блистиг.

– Кулак?

– Мне нужно с вами поговорить.

– Слушаю вас. Чем могу помочь?

– Верни мне мои бочки.

– Какие бочки? Ах, те…

– Спускайся сюда, Порес. Я не в настроении говорить с тобой снизу вверх.

Он перебрался через задний борт и спрыгнул. От удара о землю подкосились колени, и Порес, кряхтя, согнулся.

А нож, который метил в сердце, угодил под шею.

Порес упал на спину, из раны брызнула кровь, дождем оросив пыльную землю. Прямо перед глазами висели Нефритовые путники.

– Артерия, – произнес Блистиг, наклоняясь сверху и закрывая собой небо. – Пусть так.

С этими словами Кулак ушел. Поресу было больно и смешно. Что ж, хотя бы дальше можно не идти.

Стало тихо, а мир вокруг как будто поблек. Порес почувствовал, что рядом с головой кто-то стоит. Он открыл глаза. Поглядите-ка. Серый человек, Мрачный жнец собственной персоной. Я знал, что заслужил особое внимание. Иссохший труп присел и заглянул ему в лицо пустыми глазницами.

Порес улыбнулся.

– Просто оставь под дверью…

Бальзам хмуро посмотрел по сторонам.

– Ну и где он?

Горлореза согнуло пополам от сухого кашля, он даже припал на колено. Отдышавшись, он просипел:

– Выполняет какое-нибудь поручение для Пореса, небось.

Смрад хмыкнул.

– Поручение? Из ума выжил, Горлица? Какие теперь поручения? Нет, он должен быть тут. Не нравится мне все это.

Бальзам снял шлем и почесал макушку.

– Горлорез, залезай наверх и осмотри повозку.

– Здесь нечего красть, сержант.

– Знаю. И знаю, что ты знаешь, но ведь остальные могут и не знать. Лезь, в общем.

Горлорез, застонав, распрямился и обошел повозку.

– Непоседа, а ты расспроси тянульщиков, – приказал Бальзам. – Может, видели чего.

– Разве что собственные ноги, сержант.

– Выполняй.

Маг пошел к тянульщикам.

– Еле ползет, – заметил Бальзам, глядя на проезжающие мимо колеса. – Чудо, если мы за эту ночь две лиги одолеем.

Горлорез подтянулся и перекинул ногу через борт.

Арбалетная стрела, вылетевшая из темноты, угодила ему прямо в правую ягодицу. Горлорез взвыл.

Бальзам развернулся, прикрываясь щитом. Еще одна стрела ударилась о дерево, отскочила и оцарапала сержанту щеку и ухо.

– Засада!

Повозка остановилась.

Горлорез упал на землю, цедя ругательства сквозь зубы. Смрад подскочил к нему и присел.

– Лежи, не дергайся. Нужно вырезать стрелу или на всю жизнь калекой останешься!

Однако Горлорез ухватил древко стрелы и выдернул ее, а затем отбросил, не издав при этом ни звука. Смрад смотрел на него с восхищением.

Горлорез махнул окровавленной рукой: на повозке кто-то есть.

Лекарь кивнул и обернулся. Бальзам сидел, укрывшись щитом и держа наготове гладий. Непоседа куда-то делся. Последний пехотинец на этом фланге растворился в ночи. Мертвенный свет Нефритовых путников окрашивал пустыню зеленым, но нападавших видно не было.

Смрад подобрал камешек и кинул его в Бальзама. Сержант резко повернул голову.

Они обменялись жестами.

Бальзам отошел спиной и прижался к переднему колесу повозки. Языком он пытался слизать кровь, что текла по щеке. Он несколько раз махнул рукой вправо, потом оглянулся на Смрада. Тот кивнул. Бальзам снова лизнул кровь.

Хвала Худу. Смрад переглянулся с Горлорезом и дернул головой вверх. Отвлеки его.

Горлорез вытащил ножи и приготовился.

Ракл замер и не шевелился. Такого они не ожидали. Пока что только один раненый, но Кулак будет недоволен. Впрочем, ситуацию еще можно исправить.

– Забирайся наверх, Смрад, – прошептал раненый, – и оглядись.

– С ума сбрендил, Горлица?

– Лезь уже! – тихо рявкнул сержант.

Повозка слегка накренилась. Лезет. Ну давай, Смрад, у меня для тебя подарочек. Ракл покрепче сжал палицу.

Сзади послышался шорох. Ракл развернулся – с той стороны к нему подползал раненый. Проклятье!

Повозка снова дрогнула. Сбоку появился Смрад.

Ракл встретился глазами с Горлорезом, тот хищно оскалился.

Пора уходить. Ракл встал, развернулся…

Непоседа с улыбкой вогнал свой гладий негодяю в живот и достал до сердца.

– Теперь не высовывайся! – прошипел сверху Горлорез.

Вместе с телом Непоседа завалился за баулы.

– Где второй?

– Их тут больше, – ответил Смрад, сползая рядом. – Еще минимум двое, похоже, арбалетчики. Залегли в канаве где-нибудь.

Повозку резко тряхнуло, и через мгновение над ними выросла сержант Хеллиан.

– Помощь нужна, парни?

– Сержант, пригнись! – зашипел Горлорез. – Стрелки!

– Правда? Где?

– В пустыне.

Хеллиан, сощурившись, посмотрела в указанном направлении, потом бросила через плечо:

– Взвод, рассредоточиться. Наступаем на укрепленную позицию. Будем выкуривать хорьков. А, да, и щиты приготовьте. У них арбалеты.

Смрад посмотрел на Горлореза, тот покачал головой.

– Сержант, послушай…

– У тебя здесь раненый, – перебила лекаря Хеллиан, потом вместе с двумя своими солдатами покинула повозку. Остальные медленно расходились на фланги.

Хеллиан присела.

– Бальзам, держитесь тут, лады? Мы разберемся.

– Вы их не найдете, – отозвался Бальзам. – Я видел, как два силуэта дали деру.

– Да? И куда?

– Обратно в строй. Мы их упустили, Хеллиан.

Сержант поникла.

– И чего им надо было?

– Худ их знает.

Смрад, наблюдавший за всем сверху, обернулся.

– Отличный удар, Непоседа, хотя лучше было бы взять его живьем, разговорить.

– Какие тут разговоры. Эти гады убили Мосла.

Смрад замолк. Об этом он не подумал.

– Нужно его найти.

– И бросить повозку? – возмутился Горлорез.

– Да нету ничего на этой повозке!

– Верно, прости. Запутался. В общем, идти я вряд ли смогу, так что останусь тут… буду сторожить.

– Куда тебя? – спросил Непоседа.

– Куда надо. Ходить не могу, чего непонятного?

– В задницу, – пояснил Смрад. – Только что-то крови нет. Стрела угодила в кость?

– Не думаю.

– С твоими тощими…

– Может, Мосла уже пойдешь искать?

Смрад кивнул Непоседе, и они вылезли из повозки.

Все это время остальная колонна просто обходила их. Подошел взвод сержанта Урба. Тот переговорил с Бальзамом и Хеллиан, затем двинулся дальше.

– Напали именно на нас, – сообщил Бальзам своим.

– Меченые бочонки, – догадался Непоседа. – Думают, что мы их до сих пор прячем, а мы все раздали детям.

– Блистиг, – заключил Смрад.

Бальзам скривился в отвращении, потом утер кровь со щеки и облизал пальцы.

– Убивать командиров – это одно… но Кулака? Не знаю.

– Думаешь, кто-то будет жаловаться? – спросил Смрад.

– Это бунт.

– Мы же не нарушаем приказ адъюнкта…

– Наоборот. Если задуматься, так оно и есть. Она сама назначила его Кулаком.

– А теперь он пытается убить собственных солдат!

– Вот именно.

– Сержант, – подал голос Непоседа. – Т’лан имассы идут.

– И что?

Мертвец подошел к Смраду.

– Лекарь, нужна твоя помощь.

– Вам-то уже зачем?

– Человек по имени Порес ранен и умирает. Ты идешь?

Смрад посмотрел на Бальзама.

– Иди, – сказал сержант. – А я разыщу Добряка.

Курноса высвободили из упряжки. Все проголосовали за него, и он пошел искать Смекалку и Поденку. Затем к ним примкнул Лизунец. Говорили мало, и по всему выходило, что Курнос за главного. Он сам не понимал почему, но настроения спорить не было.

Он повел свой отряд прямо в гущу регулярных пехотинцев. Солдаты расступались и провожали их пустыми, измученными взглядами.

Пускай их запрягли, будто волов, это не означает, что они ничего вокруг не видят. Да, по большей части ерунда, но порой можно услышать случайно оброненное замечание, потом еще одно – и вот уже складывается какая-то картинка.

Они не волы. Они – тяжи. И до них дошел слух, что Мослу пробили череп и что, возможно, до утра он не протянет, что на морпехов устроили засаду, что одного подстрелили, но, к счастью, не насмерть. Того, кто завалил Мосла, как будто пырнул мечом морпех, но еще минимум двоим нападавшим удалось уйти.

Только Курнос знал, что их не двое, а больше. Да, двое – с арбалетами, утащенными из повозки. Но с ними еще по меньшей мере семеро. Блистигова банда бузотеров.

Такие есть в каждом войске. Сами по себе безвредны, главное не давать им сбиться вместе. А Блистиг как раз дал.

Завалить тяжа? Да еще со спины? За это нужно отвечать. Мосол стал сучком на пути у пилы Куцехвостых. Много зубьев затупил. Пальцев жалко, но пилить дерево вообще опасно – почти так же опасно (Курнос наморщил лоб, задумавшись), как быть тяжем.

Блистига, увы, с бузотерами не оказалось. А то бы и его убили. Пускай бы посмотрел, как они окружили бандитов, обезоружили, переломали им руки-ноги, а Поденка со всей дури раздавила одному пах – так, что у него брызнуло из обоих отверстий. Или как Лизунец взял украденный арбалет и прикладом вперед затолкал его в рот другому бандиту. Арбалет в итоге сломался, но наполовину в горло вошел, а это уже что-то. Так его и бросили.

Курнос и Смекалка кулаками превратили лица остальных в кровавое месиво. Занятие небыстрое, но смотрели на это только пехотинцы – смотрели, да и продолжали идти. А чего им еще было делать?

Кто-то решил завалить тяжа. Такого раньше никто себе не позволял. Никогда.

Однако даже Курнос удивился, когда сержант из регулярных, проходя мимо со своим взводом, посмотрел на ближайшего дохлого бузотера и плюнул. Точнее, не плюнул – слюны не было, – просто дернул головой и причмокнул губами, но все все поняли. Курнос переглянулся со Смекалкой и Лизунцом. Те кивнули в ответ.

Не все тяжи – волы, как и не все регулярные пехотинцы – ослы. Они смотрят и слушают. А потом делают выводы. И это хорошо.

Всяко лучше, чем если бы пришлось их всех убивать, да? На это целая ночь нужна. А то и больше.

– Нашли его, Кулак, – сообщила капитан Рабанд.

– Все, отзывай своих, – приказал Добряк, обращаясь к Бальзаму. – С Блистигом я разберусь сам. Ясно?

Сержант кивнул, а затем уточнил:

– Кулак, вы ведь убьете его?

– К чему вопрос, сержант?

– Ну, сэр, если вы не можете… скажем, если вам мешают какие-то правила, то передайте весточку Горлорезу или, там, Улыбке из взвода Битума…

– Слушай меня внимательно, морпех. Тому из вас, кто тронет Кулака Блистига, светит казнь. Я понятно объясняю?

– Прошу прощения, Кулак, но до рассвета из нас все равно мало кто доживет, так что угроза казни не очень-то пугает, если вы понимаете, о чем я. У нас есть целый список во главе с Блистигом, а у вас – прекрасная возможность провести по нему жирную красную черту.

– Сержант, это бунт.

– Мерзкое слово, сэр. «Мостожоги», кажется, использовали другое. Выбраковка. Старая малазанская привычка. Ее завел аж сам Император, а потом Императрица подхватила.

– И в итоге дошла до виканцев. Или ты забыл, сержант?

– Ну да, увлекаться опасно. Впрочем, сегодня речь только об одном человеке.

Добряк оглянулся на ожидавшую неподалеку Рабанд.

– Капитан, Кулак сейчас один?

– Нет, сэр. С ним Кулак Сорт и капитан Сканароу, а также капитан Рутан Гудд. И еще, сэр, я хотела сообщить вам по дороге, но… – Рабанд покосилась на Бальзама. – Рутан Гудд говорит, что на ноже Блистига кровь. Кровь Пореса.

– Тогговы окровавленные челюсти! – выругался Бальзам. – Неужели сам?

Рабанд пожала плечами.

– Веди, капитан, – едва слышно произнес Добряк.

Бальзам смотрел им вслед.

Смрад старался поспевать за проводником. Еще один т’лан имасс впереди откинул полог. Там горели фонари: дверцы открыты, фитили подняты и пылают. Пришлось порядочно вернуться – шагов на полсотни. Рядом покоилась осевшая повозка. В ярком свете Смрад увидел тело Пореса.

Тут повсюду кровь. Он не выживет. Смрад прошел мимо т’лан имассов и забрался под полог, где принялся осматривать рану Пореса. Артерия, прямо над сердцем. Это смертельно. Однако пульсация еще была, судя по тоненьким струйкам крови, бьющим из разреза. Было слышно и дыхание – прерывистое, хриплое. Боги, только бы не легкое.

– У меня здесь нет магии. – Смрад поднял глаза, но видел только иссохшие, безжизненные лица. Проклятье, от них помощи не дождешься.

Он снова посмотрел на Пореса.

– Да уж, всяких внутренностей повидал, – бормотал он себе под нос. – Живых и мертвых. Как-то у меня был наставник. Жрец, приготовлял покойников к похоронам. У него были довольно радикальные приемчики… Боги, почему бы и нет? Ему все равно помирать.

Смрад достал нитки с иголкой.

– Наставник говорил, что можно пережать артерию внутри и там же заново ее сшить. Не очень поможет, если пробито легкое. С другой стороны, кровавой пены на губах нет. Пока… Что ж, попробовать можно. – Он посмотрел на т’лан имассов. – Так, вы двое, раскройте рану пошире… Боги, ну и жуткие у вас пальцы.

– На наших руках нет ничего живого, – сказал один из мертвецов.

– А это тут при чем? – спросил Смрад.

– Мы не занесем в рану заразу, лекарь.

– Она уже наверняка попала туда с лезвия ножа.

– Кровотечение все очистило, лекарь. Для него сейчас опаснее твои руки и инструменты.

Смрад продел кишку в иглу.

– Тот жрец говорил так же. Только что вы предлагаете мне сделать?

– Ничего.

У Смрада на мгновение поплыло перед глазами, потом четкость вернулась. Невероятно. Я умираю, но пытаюсь спасти другого от смерти. Есть ли в этом хоть какой-то смысл?

Т’лан имассы присели к телу и раскрыли рану.

– Так, давайте глубже, мне нужно хорошо ее рассмотреть. Нет, так не пойдет, теперь я вижу только ваши пальцы.

– Лекарь, пускай один из нас раскроет рану, а второй найдет перебитый сосуд.

– Отличная мысль! Как нащупаете концы, пережмите их, чтобы прекратить ток крови, и держите на виду.

– Мы готовы, лекарь.

– Он потерял много крови. Он без сознания. Ничего не выйдет. Если он каким-то чудом до сих пор не умер, я вполне могу его прикончить. Или он сам умрет позже. Кровопотеря, инфекция… – Безжизненные, пустые глазницы повернулись в сторону Смрада, и он замолчал. – Да я так, проговариваю возможные риски… Эх, была не была.

Они ждали в стороне от колонны. Солдаты уже проковыляли мимо. Блистиг смотрел на остальных, скрестив руки на груди.

Подошли Добряк и Рабанд.

В свете Нефритовых путников над головой все отбрасывали резкие тени, а пустынный воздух казался мутным и не таким холодным. Ветра не было, все вокруг застыло.

Блистиг смотрел в глаза Добряку без колебаний.

– Я казнил предателя. Только и всего. Я сделал запас воды, предвидя большую нужду.

– Это понятно, – кивнул Добряк. – Сколько бочонков? Четыре? Пять?

– Для офицерского состава плюс для морпехов и тяжей, если останется. Да, немного, но хоть что-то… на какое-то время. Морпехи и тяжи превыше всего, а на остальных плевать. Разве адъюнкт не это имела в виду?

– Лейтенант Порес тебе не подчинялся, Блистиг.

– Правом судить предателей обладает любой офицер, заметивший преступление. Я действовал в строгом соответствии с уставом.

– Твою воду раздали детям из Змейки, – произнес Рутан Гудд. – По личному приказу адъюнкта.

– Это бред, капитан Гудд. Адъюнкт ничего про воду не знала.

Фарадан Сорт хмыкнула.

– Блистиг, тут все знали про твой схрон. Мы лишь ждали, когда ты зашевелишься. Воды больше нет, но это не важно. Ты вообще не имеешь права требовать то, чем никогда не владел. Так что если среди нас и есть предатель, то только ты, Блистиг.

Тот фыркнул.

– Вот в чем вы – все вы – заблуждаетесь! «Мы в одной лодке»! Чушь! Выходит, всем положена одинаковая порция – хоть Кулаку, хоть капитану, хоть распоследнему копателю, хоть самому адъюнкту, будь она проклята? Нет уж, мир не так устроен, и неспроста! Мы, благородные, заслуживаем большего, потому что у нас больше ответственности, больше знаний и больше талантов. На этом держится мир, друзья мои.

– А с каких пор ты у нас благородный, Блистиг? – уточнила Фарадан Сорт.

Тот скривился.

– Достоинство определяется не только рождением, Сорт. Вот ты, например, дезертировала со Стены, а теперь погляди на себя: Кулак. А Добряк и вовсе поднялся из рядовых пехотинцев, причем не в одночасье. Сколько десятков лет ты прозябал на вторых ролях, пока всех не пережил?

– Все это лишь подтверждает твою неправоту, Блистиг, – заметил Рутан Гудд. – Среди нас нет ни одного благородного – ну, за исключением адъюнкта.

– Она изменила своему статусу, – произнес Блистиг с холодной усмешкой. – Как видите, Охотники за костями гниют с головы.

– И что дальше? Ты собираешься всех убить?

– А зачем, Добряк? Мы и так трупы. Все предостережения оказались правдивыми. Пустыню не пересечь. Мы проиграли, окончательно и бесповоротно. – Он покачал головой. – Порес может быть мне благодарен. Я избавил его от мучений.

– Ждешь, что кто-то из нас поступит так же? – спросил Рутан Гудд.

Блистиг пожал плечами.

– Да пожалуйста. Мне уже все равно. Правда. Она и так всех нас убила. Если это будет твой клинок, капитан Гудд, то окажи любезность, сделай его похолоднее.

– Убивать тебя никто не станет, – произнес Добряк и, расстегнув перевязь с мечом, откинул ее в сторону. – Нас не зря ведь называют Кулаками. Давай вспомним, что на самом деле значит этот титул. Ты и я.

– Ты шутишь, старик?

Фарадан Сорт встревоженно посмотрела на Добряка.

– Ты что делаешь? Давай просто отволочем его к адъюнкту. Добряк!..

Но Добряк уже пер вперед, а Блистиг ему навстречу.

Они слишком ослабели, чтобы серьезно покалечить друг друга. Драка была жалким зрелищем. Ни одной ссадины, ни одного синяка. Три-четыре обмена ударами, и оба уже сидели на земле, тяжело дыша.

Добряк поднял глаза, и Блистиг швырнул в них песок, затем схватил Добряка за голову и опустил себе на колено.

Сорт подалась вперед, чтобы вмешаться, но Рутан Гудд удержал ее.

Будь у него чуть больше сил, Блистиг сломал бы Добряку нос. Не вышло.

Добряк двинул кулаком Блистигу между ног, тот сдавленно крякнул и завалился на бок.

Добряк хотел было встать, но упал сам. Перекатившись на спину, он зажмурился и пытался отдышаться.

– Все. Оба готовы, – произнес Рутан Гудд.

– Два придурка! – Фарадан Сорт вырвала руку и подошла к горе-драчунам. – Ну и зачем все это? А если бы солдаты увидели?.. Тупицы! Блистиг, если бы нам всем не грозила скорая гибель, я бы сама тебя прикончила. Но нет, подобной милости ты не заслуживаешь. Будешь мучиться до конца вместе со всеми. – Она повернулась к Рабанд. – Капитан, помогите своему Кулаку встать.

Блистиг кое-как перевернулся и сел.

– Она всех нас убила. Просто так, – произнес он, злобно глядя на остальных. – И нет, вам нечего мне возразить. По глазам вижу, что нечего. Она нас убила. Не пытайтесь это отрицать. Хотите убить меня? Хотите довершить ее работу? – Не сразу, но он поднялся на ноги. – Нет уж, позвольте мне умереть достойно. Самому.

– Стоило подумать об этом, прежде чем зарезать Пореса, Кулак Блистиг, – сказал Рутан.

– Может, и так. Однако он соврал мне, а я этого не люблю. – Блистиг ткнул пальцем в Добряка. – Мы с тобой не закончили. До встречи у Худовых врат, старик.

– Трепло, – презрительно бросила Фарадан Сорт.

Они ушли, а Блистиг остался. Судя по его виду, догонять колонну ему придется нескоро. Сканароу пристроилась рядом с Рутаном Гуддом.

– Я так ждала, что мы прикончим его, – тихо произнесла она. – Он же убийца. Порес был даже не вооружен, его нож торчал из тюка с одеждой.

– Да уж, если кто-то и будет встречать Блистига у Худовых врат, так это лейтенант Порес.

Сканароу покачала головой.

– Никогда не верила в возмездие за вратами Смерти. Никто не сидит по ту сторону, взвешивая жизнь на весах.

Она вдруг оступилась и начала падать. Рутан подхватил ее, почувствовал, как она обмякает у него на руках.

– Проклятье. Могу до утра и не дотянуть.

– Нет, Сканароу, я не дам тебе умереть. Слышишь? Не дам.

– Выхода нет, любимый, и ты это знаешь. Не пытайся отрицать, я по глазам вижу.

Рутан промолчал, потому что сказать и правда было нечего.

– Ты ведь забудешь меня? Со временем. Как… как и остальных.

– Не говори так, Сканароу. И даже не думай. Мое… то есть наше… проклятие в том, что мы не забываем. Мы все помним.

С едва заметной улыбкой она высвободилась из его рук.

– Тогда прошу тебя, любимый, постарайся забыть меня. Избавься от всяких воспоминаний, чтобы они не преследовали тебя. Должно быть нетрудно: мы недолго пробыли вместе.

Сколько раз он слышал эти слова. Именно поэтому помнить – зло.

Блистиг оглянулся в направлении, откуда шло войско. Вдалеке, почти над самой землей, был виден свет фонарей. Нахмурившись, он ждал, пока процессия приблизится.

Она нас убила. Когда рассветет и мы не сможем ступить больше ни шага, я подойду к ней и всажу ей нож. Не насмерть, не сразу, нет. Я вспорю ей живот, чтобы желчь начала разъедать ее изнутри. А сам встану над ней, буду смотреть, как она мучается, и эта ночь будет самой сладкой в моей жизни. Ее страдания скрасят мне мою смерть.

Однако и этого будет мало за все, что она с нами сделала. Придется тебе, Добряк, потерпеть у Худовых врат, пока я не закончу с Тавор из Дома Паранов.

Это оказались т’лан имассы с самодельными носилками, на которых лежало замотанное в тряпки тело. Рядом шел морпех, чьи руки были по локоть в крови.

Блистиг прищурился, разглядывая их.

Т’лан имассы прошли мимо. Кулак успел увидеть белое лицо человека на носилках. Он хмыкнул.

Морпех остановился, отдал честь.

– Кулак.

– Порес еще жив? Зачем ему это, лекарь?

Вместо ответа Блистиг увидел перед собой костяшки пальцев. Хрустнула переносица, и он повалился на землю. Кровь заливала лицо, а он лежал, пытаясь прийти в себя.

Лекарь склонился над Блистигом.

– Понимаете, Кулак, – произнес он, потирая руку, – за все дерьмо, которое Поресу пришлось терпеть по вашей милости, мы приняли его в почетные морпехи. За то, что подняли руку на одного из нас, пощады не ждите. Вы поняли? Не ждите.

Лекарь удалился следом за т’лан имассами. Блистиг перевернулся на бок, сплюнул кровь и хохотнул. Да уж, скажи мне, кто твои враги, и я скажу, кто ты.

Мне главное – успеть добраться до нее, а дальше, морпехи, делайте со мной что хотите.

Нескоро он смог подняться на ноги, но, когда принялся догонять колонну, вдруг почувствовал просто нечеловеческий прилив сил. Он шагал широко, целеустремленно, а в голове мантрой звучали три слова. Добраться до нее. Добраться до нее. Добраться…

Хундрилы сворачивали лагерь, но делали это с болезненной медлительностью. Когти будто тянули их к земле, и Бадаль с парой десятков других детей Рутта смотрела, как собирают все, что пригодится в эту последнюю ночь, – все, кроме шатра матери. Та еще оттуда не выходила.

Повитухи и другие женщины уже разошлись; их лица выглядели озабоченными. По прикидкам Бадаль, внутри должны были остаться трое: отец, мать и дитя. Станет ли этот шатер их последним пристанищем?

К Сэддику подошел ребенок-хундрил и всучил ему очередную игрушку – то ли костяную юлу, то ли свисток. Бадаль не разглядела, а Сэддик быстро сунул безделушку в мешок и благодарно улыбнулся. Мешок был новый, большой и тяжелый. Дети-хундрилы приносили игрушки целый день.

Бадаль, наблюдавшей это паломничество, хотелось плакать. Хотелось, чтобы Сэддик тоже заплакал. Она не понимала почему, ведь дети вели себя так от доброты. А еще не понимала, почему воспринимает их лишь как исполнителей некой высшей воли, которую нельзя описать словами. Не по наущению взрослых или родителей. И не из жалости. Разве им не жалко расставаться с игрушками? О, она видела, как слезились у них глаза, когда они вручали Сэддику свои сокровища, как робко они заглядывали ему в лицо, а затем вдруг отворачивались и убегали в объятия друзей. Бадаль смотрела и не понимала, но сердце у нее все равно болело. Как ей хотелось, чтобы Сэддик заплакал; как ей хотелось, чтобы заплакала она.

Бадаль зашептала стихи:

– Змеи плакать не умеют.

Им многое ведомо,

им нужна темнота.

Им многое ведомо,

они чураются света.

Никто не дарит змеям подарков,

никто не дарит в подарок змею.

Им не дают,

но их и не получают.

И все же плакать не умеют

во всем мире только они.

Сэддик посмотрел на нее, и Бадаль поняла, что он услышал. Конечно же, стихи предназначались ему, хотя он, скорее всего, этого еще не понимал. Но человек, что отыщет его, поймет. И, возможно, заплачет там, где мы не смогли. Возможно, он расскажет эту историю так, что все заплачут, потому что у нас не получится.

К ним подошел пожилой хундрил и помог Сэддику погрузить мешок с игрушками в повозку. Затем Сэддик оглянулся на Бадаль, та кивнула. Мальчик уселся рядом со своим сокровищем, уверенный, что так и умрет.

Нет, он выживет. Но как? Ах, если бы я знала! В этом-то и кроется главный секрет.

Полог шатра роженицы распахнулся, и оттуда вышел отец. Глаза у него были красные от слез, но еще в них горел огонь. Он горд. Это воинственная гордость; он готов каждого вызвать на бой. Именно так должен выглядеть настоящий отец. Мне нравится. А следом вышла мать, усталая и ослабшая. В руках она держала крошечный сверток.

Бадаль ахнула, увидев, что навстречу им идет Рутт. Откуда он взялся? Где он прятался?

Со скрюченными руками и умоляющим видом на постаревшем лице он остановился перед матерью.

Сердце Бадаль сжалось от боли, ноги подкосились. Где же Ноша? Ноши больше нет. Ее нет уже давно. Все это время Рутт нес на руках нас. Он нес нас.

Мать посмотрела на Рутта, его пустые руки, изможденное лицо, и Бадаль увидела, что она стара, как и отец, а их ребенок мог бы приходиться им внуком.

Она не понимает. Откуда ей? Только Рутт никому не сделает больно. Он нес нашу надежду. Да, она погибла, но Рутт не виноват, не виноват. Мать, если бы ты была там… если бы видела…

И вдруг старая женщина сделала шаг вперед и положила своего последнего ребенка в протянутые руки Рутта.

То был бесценный дар. Потом мать обняла Рутта за плечи, и все трое – родители и Рутт с младенцем – медленно, насколько позволяли силы, пошли к ближайшей повозке. Хундрилы тронулись с места…

Бадаль стояла неподвижно.

Запомни, Сэддик, это хундрилы – те, кто дарят подарки. Запомни это, пожалуйста.

Рутт шагал гордо, как король.

Со своего места Сэддик видел, как матери и Рутту с ее ребенком на руках уступают место в повозке, а затем все двинулись вслед за войском. Отец надел головную упряжь и тянул так, словно повозка по плечу ему одному.

Потому что она не была бременем.

Как и всякий подарок.

Пустыня тянулась далеко вперед. Скрипач не видел ни конца ни края – и теперь был уверен, что не увидит. Он вспомнил береговую линию из старых костей, через которую они прошли уже, наверное, столетие назад. Трудно было представить более наглядное предостережение, и все же адъюнкт ни на мгновение не поколебалась.

Следовало отдать ей должное. Мир был против нее, но она не мигая смотрела ему прямо в лицо. Она вела войско к Увечному богу по дороге страданий. А какая еще могла быть? Она превратила армию в свою величайшую жертву – неужели все настолько просто и жестоко? Скрипач не верил, что Тавор на такое способна. Не допускал даже мысли.

И вот он шел на полсотни с лишним шагов впереди остальных. Дети-хундрилы и те отстали. За его спиной еле волочила ноги людская масса, напоминая зверя, что ползет с переломанным позвоночником. Всякое подобие строя было утрачено, каждый солдат шагал в меру своих сил. Каждый продолжал нести оружие, потому что не помнил себя без него. И одно за другим падали бездыханные тела.

Под потусторонним светом Нефритовых путников Скрипач вглядывался в далекий горизонт, а ноги шли сами собой. Мышцы давно перестали чувствовать что-либо, даже боль. Он слышал лишь собственное сиплое дыхание в опухшей, пересохшей глотке. Пустыня была бескрайняя, но мир вокруг с каждым шагом все сокращался. Еще чуть-чуть, и он сожмется до размеров сердца, которое будет биться все медленнее, без всякого ритма, пока не остановится совсем.

Это мгновение еще поджидало впереди, но очень скоро оно наступит.

Воспаленное сознание рисовало образы вокруг. Рядом возник всадник: только протяни руку и коснешься, ощутишь пальцами пегую, соленую шкуру лошади. И лицо человека в седле было почти родным.

Сломал ногу. Угодил под падающие обломки. Молоток – о, и он здесь! – хотел вылечить ее, пускай и ценой прямого неподчинения. Ты и слушать ничего не хотел. В этом вся твоя беда: слушаешь, только когда хочешь слушать.

Тротц. Самый уродливый из всех баргастов. Скажи, вас ведь нарочно таких выращивают? Чтоб враг боялся? А женщинам, небось, с детства портят глаза?.. Нужно равновесие, иначе здание стоять не будет.

Где же Быстрый Бен? И Калам? Хотел бы увидеть всех вас, друзья.

Вал, вот, оставил эту тропу. Не могу смотреть ему в глаза. Своим поведением он все портит. Поговорил бы ты с ним, сержант, убедил вернуться.

– Вал именно там, где он нам нужен, Скрип.

Что?

– Мы отправили его к тебе… точнее, сюда. Его обратный путь был одиноким, сапер.

– Уверен, он думал, что вернулся, когда увидел тебя, Скрипач, – произнес Молоток. – Вот только ты оттолкнул его.

Я… Боги. Вал. Надо бы его найти, все обсудить… На рассвете. Мы же доживем до рассвета, сержант?

– До рассвета – да, сапер. До рассвета.

А потом?

– Тебе так не терпится присоединиться к нам?

Скворец… прости, но… куда еще мне идти?

– Скажи на милость, солдат, за каким Худом нам ждать именно рассвета? Думаешь, мы просто хотим увидеть, как все кончится? Думаешь, мы отправили Вала к тебе, чтобы вы погибли бок о бок, что ли? Поцеловались, помирились и отошли? Нижние боги, Скрипач, не такая уж ты важная фигура в этом гнусном замысле.

– Не совсем, сержант, – возразил Молоток. – Он, между прочим, теперь капитан. Командует собственной ротой морпехов и тяжей. Жутко невыносимым стал старина Скрипач.

– Небо светлеет, – произнес Скворец.

Я не вижу. Вы на своих лошадях все загораживаете.

– Ложный рассвет, – процедил Тротц. – Скрип растворяется. Надолго мы здесь не задержимся, сержант. Стоит ему отвлечься от собственных переживаний…

Я был учеником каменщика. Мечтал стать музыкантом, жрать и пьянствовать вдоволь при дворе какого-нибудь правителя.

– Начинается… – проворчал кто-то. – Дайте ему уже скрипку, а мне – платочек.

Рад, что вы все здесь со мной. По большей части. «Мостожоги» были достойны лучшего конца…

Всадник насмешливо фыркнул.

– Не дури, сапер. Это только в ваших головах мы герои. Неужели ты так быстро забыл, что на самом деле мы не более чем оружие, и то лишь когда понадобимся? А все остальное время – да почти всегда – мы были готовы придушить друг друга. Офицеры бежали от нас сразу после назначения. Да, Скрипач, все было настолько плохо.

Послушай, сержант, это не я придумал такую легенду. Я ничего подобного не говорил.

– Конечно, не говорил. Так в том-то и дело: дай людям волю, они из жидкой кучи дерьма раздуют целую гору. Нужно только время, немного выдумки и немного молчания.

Я теперь охотник за костями. Меня с вами ничего не связывает. Именно это я и пытался объяснить Валу.

– Вот и славно. Иди, охоться.

Без проблем. Чьих костей вам добыть?

Скворец выехал немного вперед и перегородил путь Скрипачу. Выглядел бывший сержант неважно – как полуистлевший труп. Да и лошадь была не лучше.

– А ты как думаешь?

И все же этот голос не спутать ни с каким другим. Скворец.

– Почему вас так назвали, Скрип?

И Молоток – это Молоток, только весь израненный, в запекшейся крови.

Как назвали? Охотники за костями? Кажется, из-за отрубленных пальцев.

– У кого отрубленных?

Что? Ни у кого. Они все давно умерли, и их имен никто не помнит… Нижние боги, да обыкновенные кости!

Призраки «Мостожогов» начали блекнуть. Скрипач очень хотел, чтобы они остались. Кто, как не они, должен забрать его душу после смерти?

Скворец – он уже почти растворился – осадил лошадь.

– Кости павших… Да уж, Скрипач, и кто из нас пал сильнее?

Вместо фигур перед ним снова была далекая ровная линия. Горизонт и больше ничего. Скрипач протер глаза. Гребаные миражи. Могли бы хоть глотком воды поделиться.

Он продолжил идти. Зачем – непонятно. Впрочем, стоять на месте тоже смысла не было.

– И кто из нас пал сильнее. Да ты шутник, Скворец.

А может, так и есть? Может, она специально собрала нас и дала нам это имя, чтобы мы охотились за костями павшего бога? Может, она все это время говорила нам, чего хочет, а мы, тупые, не понимали?

Посмотрите на эту линию. Какая она идеально ровная. Ждет, когда мы не сможем идти дальше, чтобы сделать из наших костей берег.

Уже скоро.

Вал, я отыщу тебя, если смогу. Скажу тебе пару слов. Пожму руку или отвешу подзатыльник – как пойдет.

Охотники за костями. Да уж. Нарочно не придумаешь.

Лостара Йил мечтала, чтобы ее бог вернулся. Хотела почувствовать приток силы и воли, внушающих трепет. И чтобы он забрал ее отсюда. Пусть внезапным всемогущим порывом ее оторвет от земли, а она подхватит Хенара Вигульфа своим тенистым крылом. И остальных, если получится. Целое войско, не заслужившее таких страданий.

Хенар шел близко-близко, готовый в любой момент подставить плечо. Прежде он казался несгибаемым, а теперь сутулился, будто старик. Жажда исполинской дланью давила на всех. Адъюнкт шла немного впереди, Банашар держался справа от нее, а еще дальше в полном одиночестве шагал Скрипач. Лостаре чудилось, будто он играет музыку, что зовет всех за собой. Вот только инструмент сломан. И никакой музыки нет, что бы она там себе ни придумала, – лишь вялое биение сердца, хриплые вздохи да скрип сапог.

Нефритовые путники висели в небе на севере, создавая мешанину их теней. Жуткие росчерки весь день кружили над головой, и их не перекрывало даже яркое солнце, из-за чего дневной свет казался призрачным.

Адъюнкта временами заносило вправо, затем она снова забирала влево. Такое впечатление, что идти по прямой мог только Скрипач. Лостаре вспомнилась ночь чтения Колоды. Хаос, безумие – и ради чего? Море возможностей, но ничего из предсказанного так до сих пор и не сбылось. Поневоле задумаешься, что адъюнкт – единственная, кому не досталось карты, – решила лишить всех предназначения, отвести в бескрайнюю пустошь, где ждет лишь смерть, причем без славы и почестей. Если так, то чтение Скрипача оказалось самой дурной шуткой, какую можно представить.

Что заставляло его идти в одиночестве впереди всех? Отчаянное желание доказать истинность своих видений? Увы, пустошь продолжала оправдывать свое название. Даже детских костей больше не было видно. Никто не помнил, когда они потеряли этот след, который мог привести к мифическому Икариасу. Пытаться отыскать его снова бесполезно.

Лостара снова посмотрела на адъюнкта, следовать за которой поклялась, и не знала, что ей думать.

Горизонт, бледный, словно тропическое море, запылал рассветным огнем. Тени упали в другую сторону. Ночь подходила к концу, как и ночной переход.

Скрипач остановился и обернулся.

Не доходя до него десяти шагов, адъюнкт тоже остановилась и покачнулась. Банашар, как мог, поспешил поддержать ее, но Тавор устояла.

Хенар взял Лостару за руку, и они оба замерли. Лостара, опустив голову, стала разглядывать землю. Вот то место, с которого им больше не сойти. Ни ей, ни Хенару. Да, это моя могила.

Подтягивались Кулаки с адъютантами: Фарадан Сорт, следом Сканароу с Рутаном Гуддом. Лицо Добряка было красным и опухшим, будто кто-то протащил его по земле. Рабанд держалась рядом с мечом в руках и косилась на Блистига. Тому кто-то расквасил лицо: нос сместился в сторону и распух, вокруг растрескавшегося рта – бурые кровоподтеки. Под покрасневшими глазами – синяки. Взгляд, полный болезненной злобы, впился в спину адъюнкту.

Остатки войска медленно прекращали движение. Оглянувшись, Лостара разглядела лица ближайших к себе солдат: легион стариков и старух, бессмысленно уставившихся перед собой. Мешки со снаряжением попадали на землю. Некоторые – вместе с теми, кто их нес.

Значит, это конец.

Все взгляды были обращены к адъюнкту.

Тавор Паран вдруг показалась совсем крошечной. Пройдет мимо по улице – не заметишь. Мир полон таких людей. В них нет талантов, нет грации или красоты, нет храбрости и целеустремленности. Мир полон таких людей. Которых никто не замечает. Которые живут… без свидетелей.

Ее невзрачное лицо обгорело и обветрилось. Она так похудела, что походила на скелет, обтянутый кожей. Однако она терпела на себе эти взгляды, полные медленно закипающего гнева, – за все отвергнутые просьбы, за все надежды, оставшиеся без ответа.

Появились т’лан имассы. С каменными клинками в мертвых руках они плотным кольцом обступили адъюнкта.

– Телохранителей завела, сучка? – взревел Блистиг. – Ничего, всех не перебьют! Мы доберемся до тебя. Клянусь.

Адъюнкт лишь молча смотрела на Кулака.

Тавор, прошу, скажи что-нибудь. Хоть как-то… смягчи нашу смерть. Мы ведь старались, шли за тобой. Так выглядит долг. Так выглядит верность. Все, о чем ты ни просила: походы, битвы… мы исполняли. Посмотри, сколькие погибли за тебя. Остались только мы, и теперь мы тоже умрем. Потому что поверили.

Нижние боги, не молчи!

Адъюнкт оглянулась туда, где стоял Скрипач, потом повернулась к Рутану Гудду.

– Капитан, где находится Икариас? – тихим, сиплым голосом спросила она.

– К югу-востоку от нас, адъюнкт. Девять-десять дней пути.

– А сколько до края пустыни, если по прямой на восток?

Рутан почесал бороду и покачал головой.

– Еще дней десять-одиннадцать, если двигаться на северо-восток – по той самой впадине, по которой мы идем со вчерашнего дня.

– Есть ли вода за пределами пустыни? На равнине Элан?

– Сомневаюсь, что много, – так говорят дети.

Тавор посмотрела на т’лан имассов.

– Берок, вы сможете найти для нас воду на равнине Элан?

Один из мертвецов повернулся к ней.

– Адъюнкт, оказавшись там, мы попадем под влияние Акраст Корвалейна. Найти воду можно, но трудно, и наши усилия привлекут внимание. Нам не скрыться.

– Я поняла. Благодарю, Берок.

Она все еще считает, что мы дойдем. Десять дней! Она из ума выжила?!

Блистиг хрипло рассмеялся, будто кто-то ему царапал глотку.

– Мы пошли за безумицей! Куда еще она нас приведет?

Лостара не знала, где Блистиг берет силы для гнева.

– Малазанцы! – орал он, воздев кулаки. – Она ничего нам не дала! А мы просили, мы умоляли! Ради наших солдат, ради всех вас мы умоляли! – Он повернулся к войску: – Вы видели, как мы снова и снова заходим к ней в палатку, но выходим с пустыми руками! Мы делились с ней страхами и сомнениями – нас ведь предупреждали, что пересечь пустыню невозможно, – но ей было плевать!

Солдаты слушали его, но молчали.

Блистиг стал надвигаться на адъюнкта.

– Что за сила заключена в тебе, женщина? Что за сила заставляет их безропотно умирать?

Перед ним стеной встали Добряк, Рабанд, Сорт и Сканароу. Лостара поняла, что, решись Блистиг напасть на Тавор, он не дойдет и до т’лан имассов. Однако и верные офицеры смотрели на адъюнкта с нескрываемой мольбой.

Никто бы не выдержал такого давления, даже бог упал бы на колени. Адъюнкт же стояла прямо.

– Банашар, – произнесла она.

Бывший жрец, хромая, подошел к Лостаре.

– Капитан, ваш рюкзак, пожалуйста, – попросил он.

Лостара нахмурилась.

– Что?

– Дайте, пожалуйста, ваш рюкзак.

Хенар помог Лостаре снять его и поставить на землю.

Банашар присел и стал возиться с ремнями.

– Она посчитала вас самой сильной, – бормотал он. – Божий дар? Возможно. Или же, – он поднял голову, – вы упрямее всех.

Жрец раскрыл рюкзак и, покопавшись внутри, достал небольшую шкатулку.

Лостара ахнула.

– Это же не…

– Мы знали, что вы останетесь рядом, капитан Йил.

Лостара помогла Банашару подняться. Тот кивнул в знак благодарности и медленно направился к адъюнкту.

Лостара вдруг вспомнила… Тронный зал. Седа. Король… разве нельзя было выбрать подарок поприятнее? А что же сказал тогда седа? «Когда положение покажется безвыходным…»

Банашар открыл шкатулку, адъюнкт достала оттуда кинжал и вытянула перед собой.

– «Когда потребуется кровь. Когда без крови не обойтись».

Тавор посмотрела на Лостару. Та поняла, что произнесла это вслух.

– Адъюнкт, – сказал Банашар. – Королевский седа…

– …Старший бог, знаю, – перебила его Тавор.

Она помолчала, рассматривая кинжал, затем медленно обвела взглядом собравшихся. На ее лице что-то мелькнуло – треснула высохшая, непримечательная маска, а за ней… такая боль. Вдруг трещина исчезла, и Лостара даже задумалась, а не привиделось ли ей это. В ней есть только то, что бросается в глаза. А в глаза бросается немногое.

– Ваша кровь, адъюнкт, – произнес Банашар.

Далеко за спиной адъюнкта Лостара увидела Скрипача. Тот отвернулся, словно ему было стыдно.

Адъюнкт продолжала смотреть на каждого. Лостара поняла, что стоит рядом с ней, хотя не помнила, чтобы двигалась с места. И она видела, как все лица обратились к адъюнкту. Растрескавшиеся губы, блеск невыразимой мольбы в глазах.

И голосом, способным крошить камень, Тавор Паран произнесла:

– Вы что, еще не напились?

Скрипач слышал музыку – такую печальную, что сердце было готово оборваться. Он не станет поворачиваться, не станет смотреть. Но он и без того представлял, как адъюнкт разрезает себе ладонь кинжалом, словно это ему самому руку разреза́ли. Ярко-алая кровь покрыла простое лезвие с едва заметной гравировкой. Скрипач прекрасно себе это представлял, и не было нужды поднимать голову, чтобы увидеть, как все стоят и смотрят, а глаза у них горят от боли и жажды.

А затем, в невыразимо гробовом молчании, истекая кровью, адъюнкт упала на колени.

Когда она вонзила кинжал в сухую землю, Скрипач вздрогнул. Музыка стала более гулкой, резко стихла, и ей на смену пришел шепот.

У Скрипача похолодели колени.

Лостара Йил подняла голову. Это они забивают последних лошадей? Она и не знала, что еще какие-то остались, – но вот они, где-то в гуще солдат. Лостара сделала шаг вперед и чуть не поскользнулась.

Тихо выругался Хенар, но не от злости – от удивления.

Раздались выкрики, быстро распространяясь по войску.

Откуда-то снизу послышался шепот. Лостара опустила взгляд. Земля покрылась темными пятнами.

Влага.

Банашар подскочил к адъюнкту и помог ей подняться.

– Кулаки! – рявкнул он. – Прикажите готовить бочки! Быстро!

Из-под земли начала прибывать вода. Солнце светило ярче, и Лостара увидела, как во все стороны распространяется серебристая рябь. Сквозь дыры в сапогах она почувствовала холод, от которого занемели пальцы, а затем и лодыжки.

Что там говорил Рутан Гудд? Это впадина? Насколько глубокая?

Лостара упала на четвереньки, опустила голову и принялась лакать, словно дикий зверь.

А вода все поднималась.

Войском будто овладело помешательство. Солдаты смеялись, вопили, кричали что-то про богов. Среди них наверняка найдутся дураки, которые будут пить слишком быстро и слишком много, и вода их убьет. Впрочем, рядом офицеры и сержанты; они этого не допустят. Да и дураков в армии уже почти не осталось.

Наполнив бочонки и доверху залив бурдюки… смогут ли они продолжать поход еще одиннадцать дней? Теперь, когда можно есть и пить вдоволь? Когда к ослабевшим членам вернутся силы? Когда сознание пробудится от тягостной дремоты, в которой пребывало уже много дней?

Вода продолжала подниматься.

Зазвучали рожки, и Охотники за костями сорвались с места, стремясь забраться повыше. Не иначе, здесь очень скоро будет море.

Воздух наполнился густым, как кровь, запахом воды.

Книга седьмая. Твой личный берег

Замри!

Резкий, обжигающий жар

Запутанных поступков,

Таких неосознанных.

Я бежал от толпы,

Прорвал занавес и вытек в него

Под твоими ногами.

Мои слова не на день,

Не на год и не на столетие.

То, что скажу я, эхом откликнется

В тысячелетиях.

Насмешливые грабители

Бродят у отверстых пещер,

А вместе с ними вздымаются

Легионы пыли.

Ведут себя как победители.

Дрожащие тропы,

Мечущиеся вправо и влево,

Окрысившиеся и обозленные,

Мои слезы не утолят твою жажду,

Кровь моя не тебе предназначена,

Я бегу все еще

В одиночестве, как и был,

И ветер, целующий мне лицо,

Отсюда и навсегда

Свежий и чистый,

Как чудо.

«Легионы пыли»

Аталикт

Глава двадцать первая

«В скромности его было не упрекнуть. Замыслив самоубийство, он призвал дракона».

«Блажь Готоса»

Готос

«Даже если ты преуспеешь, Котильон. Вопреки всем ожиданиям, даже вопреки всем устремлениям. Все равно будут говорить о твоей неудаче».

Он стоял в месте, где ткань Тени нарушил всплеск. Рана постепенно затягивалась. Больше о битве и пролитой крови не свидетельствовало ничего. Однако дыхание хаоса по-прежнему чувствовалось близко-близко, еще мгновение, и оно прорвется. Безумие чародеев, амбиции страждущих… нас окружают глупцы – все знакомые, увы! – которым нужно больше, чем они имеют. А самое мерзкое – мы в этой толпе не кажемся лишними. Слова Идущего по Граням не отпускали. От масштаба приведенных в движение планов захватывало дух. Что ж, момент настал. Пути назад нет, и многое – очень многое – уже вне нашего контроля.

Он видел отпечатки на серой пыли, которые напоминали, что есть и другие побоища, другие места, где продолжается битва. Все сложно, и, когда проливается кровь, нельзя угадать, сколько лазеек она себе пробьет.

Престол Тени, друг, мы сделали все, что могли, но ставки в этой игре выходят за пределы наших самых смелых фантазий. Риск… боги, какой риск. Он потянулся к кинжалу на поясе, затем тряхнул головой и расправил плечи.

Вдох. Выдох. Терять нечего…

– Ты требуешь от меня слишком многого. Да, конечно, я осознаю необходимость. Какие бы угрозы я ни выдвигал, магия мне не враг. И никогда им не была. Более того, я завидую дарам этого мира. У меня на родине… Впрочем, не важно. Вера может прогнить. Чтобы перечеркнуть будущее, достаточно одного предательства.

Ты бы не узнал меня в гневе. В нем я пылаю ослепительным светом. Среди оставленных мной полчищ есть и те, кто, невзирая на смертное обличье, возомнил себя богами. Ни одному настоящему богу не под силу устроить такую тиранию. Они порабощали поколение за поколением – тех, кто ходил с ними по одной земле, пил одну воду, дышал одним воздухом. Они сделали все, чтобы те стояли на коленях, покорно склонив голову. И каждый из рабов, осмысливая свою жизнь, видел – если осмеливался – только правду. А потому почти весь мой мир, почти все мои дети живут в муках и отчаянии, постепенно наполняясь гневом.

Должно ли так продолжаться? С точки зрения тиранов – конечно. Иногда я мечтаю… да-да, знаю, что у тебя мало времени… я мечтаю вернуться и зажечь мечи священным возмездием. Я мечтаю, Престол Тени, убить тех мерзавцев, всех до единого. Не в этом ли смысл божественности? В том, чтобы стать неумолимым орудием справедливой кары?

Согласен, было бы прекрасно.

Но нет, я не настолько глуп. Ничего не изменится. И даже если ты совершишь невозможное: освободишь меня руками горстки смертных и отыщешь тропу… стоит мне ступить на родную землю, меня выхолостят. Обескровят. Выпотрошат, снимут кожу и растянут ее, чтобы укрыться в тени от жара огней, которые они сами и зажгли. В этом-то и беда с тиранами. Они всех переживают.

Я сделаю то, о чем ты просишь. Точнее, попытаюсь. Мне недостает многих частей, и я уже отчаялся когда-либо снова их увидеть. Насколько я понимаю, у Шкуродера, узурпировавшего престол моего Дома Цепей, много врагов. Теперь еще добавлюсь и я. Как думаешь, его мучает бессонница?

Нет, вряд ли. Предатели подобным не страдают.

Престол Тени, ты ведь не предашь меня?

Не предашь?

– Карса Орлонг, куда подевались боги мира?

Тоблакай, пригнувшись, вышел на улицу.

– Не знаю.

Хватка посмотрела на город. Сколько бед и тревог. Может, наконец, сейчас все пошло на лад? Хотя нет, бурление под безмятежной поверхностью никуда не делось.

– Знаешь, как туда попасть?

Карса смерил ее взглядом.

– Знаю.

Хватка глубоко вздохнула. В хижине за спиной великана послышалось шевеление. Хватка подняла голову и посмотрела в глаза тоблакаю.

– Карса Орлонг из теблоров, я призываю тебя исполнить давнюю клятву. По пути туда, куда ты идешь, тебе встретится увечный жрец – калека, уличный попрошайка. Он заговорит с тобой, и из его слов ты все поймешь.

– Я уже все понял, малазанка.

– Карса…

– Богов войны слишком много.

Он взял меч; из хижины донесся женский плач.

– И ни один из них не понимает истины.

– Карса…

– Женщина, – произнес он, оскалившись, – когда дело доходит до войны, кому нужны боги?

Хватка посмотрела ему вслед и тихо проговорила:

– Прошу тебя, Даруджистан, не становись у него на пути…

Над биваком в отдалении клубилась пыль. Паран откусил от незнакомого фрукта, который добыли фуражиры, и утер сок с бороды.

– Первый Кулак, вы бы очень мне помогли, если бы стояли неподвижно.

Паран повернул голову. Ормулогун отчаянно черкал обожженной веткой ивы по выбеленной доске. У его ног сидела толстая жаба и внимательно следила за работой.

– Твоей мазне уже ничто не поможет, – произнесла жаба со вздохом.

– Это для потомства! – воскликнул императорский художник.

– Какое, в задницу, потомство? – отозвался Гамбл. – Прошу прощения за грубость. Никто не ценит критиков.

– Ты про пиявок, что высасывают у других талант?

– Тебе не хватает моей беспристрастности, Ормулогун, вот ты и завидуешь.

– Иди ты со своей беспристрастностью знаешь куда, жаба?.. – проворчал художник.

Паран в последний раз откусил от фрукта, вытер руки о бедра и позвал Кулака Риту Буд.

Та отошла от парапета.

– Сэр?

– Прикажи взводам строиться. Пора.

– Слушаюсь.

Ното Бойл, рассевшийся неподалеку, вынул рыбий хребетик изо рта и встал.

– Точно пора?

– Оружие обычно держат в ножнах, – произнес Паран, – но приходит время, Ното, когда его необходимо обнажить. Настало время нам заявить о себе. – Он посмотрел на резчика. – Боги уже довольно долго помыкают нами. Когда мы скажем им «хватит»?

– А вы уверены, Первый Кулак, что без них мы справимся лучше?

– Нет, зато мы перестанем сваливать на них всю вину.

Сестра Скрытница присмотрелась к стенам в отдалении. Оттуда вдруг пропали все солдаты.

– Никого. Теперь вопрос: уйдут ли они тем же путем, что и пришли, или попытаются прорвать осаду?

Водянистый Экзигент, стоявший рядом, оглянулся на бивак.

– Если второе, то нам, возможно, не поздоровится.

Скрытница сделала вид, будто не слышит. Если семя сомнения нуждается во влаге, пусть его поливает кто-то другой. Еще неделя. Больше не нужно. Через неделю здесь будет брат Безмятежный с пятью тысячами тяжеловооруженных чужеземцев. Осадные силы серьезно пострадали во время последнего натиска. Половину перебили, а оставшиеся едва подчинялись. Незнакомое ощущение.

– Сестра Скрытница, я не вижу движения у ворот.

Им нужно разобрать баррикаду, а на это уйдет время. Однако… Я чувствую. Они идут за нами.

– Командуй построение, Экзигент. Эти ворота – узкое место. Зажмем врага там, измотаем, и тогда он не сможет прорваться.

– А если не зажмем?

Скрытница сурово посмотрела на него.

– Ты сомневаешься в силе моей воли? Думаешь, будто этот Господин Колоды может совладать со мной? Я не уступлю, Экзигент, знай. Даже если придется положить всех до единого Покаянных – и всех Водянистых-командиров.

Водянистый побледнел и отдал честь.

– Передам командирам, что мы наступаем.

– Пусть готовятся, Экзигент. Без моего приказа ни шагу!

– Конечно, сестра Скрытница.

Он ушел, и Скрытница перевела взгляд на крепость. У баррикад по-прежнему никого. Возможно, предчувствие меня обмануло. Возможно, он и правда предпочтет сбежать через Путь, и тогда осаде конец. Но он вернется, уверена. Эту занозу так просто не вытащить.

Она прищурилась и быстро заморгала, чтобы вернуть зрению четкость. Однако дело было не в глазах. Это расплывались стены по сторонам от забаррикадированных ворот, подергиваясь рябью, словно вода.

И сквозь них внезапно прошагали колонны воинов – стрелков и пехотинцев. Когда показались пять шеренг, они сомкнулись друг с другом перед воротами. На самом краю левого фланга загрохотала конница, устремляясь к возвышению на западе.

Раздались удивленные возгласы Водянистых; Покаянные в страхе попятились.

Он открыл врата в стенах. Знал, что мы будем следить за баррикадой и ждать, пока ее разберут. Знал, что мы не станем наступать раньше времени. И сумел застать нас врасплох.

Сестра Скрытница развернулась к солдатам.

– Построиться в линию! В линию!

Мой голос подчинит души Покаянных, и они пойдут вперед, как волки. Позабудут про раны и страх. Будут думать только о резне. Когда последний мой солдат падет, враг перестанет быть угрозой. Клянусь!

Водянистые тем временем утихомиривали свои взводы резкими, словно удары металлического хлыста, выкриками. Скрытница чувствовала, как набирает силу холодная, неумолимая магия Акраст Корвалейна, и это доставляло ей удовольствие.

Раздался чей-то вопль, заставивший сестру Скрытницу вздрогнуть. Что это?.. Погиб мой командир! Но как?

Солдаты в ужасе сбежались к тому месту, где только что стоял Водянистый-офицер.

В сорока шагах оттуда со вспоротой грудью упал еще один командир.

Они заслали убийц!

Скрытница пробудила в себе голос.

– НАЙТИ УБИЙЦ! НАЙТИ ИХ!

Солдаты пришли в смятение.

– СТРОЙ! ПРИГОТОВИТЬСЯ К СТОЛКНОВЕНИЮ!

Экзигент отчаянно пытался восстановить порядок среди мечущихся Покаянных. Она двинулась ему навстречу и, заметив вдруг за его спиной черную тучу, выкрикнула предупреждение, но поздно. Пронзенный кинжалами, Экзигент издал удивленный хрип и рухнул замертво.

Акраст Корвалейн, к твоей мощи взываю! Сестра Скрытница двинулась вниз по склону. Тьма рассеялась, однако обостренным магией зрением Скрытница увидела ее след. Теперь никому от нее не спрятаться. Маг! Да как он смеет?!

– НЕТ СИЛЫ, КРОМЕ МОЕЙ!

Туча содрогнулась, застыла на месте и испуганно затрепетала.

Шевеля пальцами в предвкушении, Скрытница двинулась к ней. Справа зазвучали вражеские рожки – трубили атаку. С этим она разберется позже. Я еще могу переломить ход битвы. И переломлю!

Тьма безуспешно пыталась выскользнуть из ее хватки.

До укрытого в туче мага оставалось всего шесть шагов.

– НЕТ СИЛЫ, КРОМЕ МОЕЙ!

Магия с грохотом рассеялась, и перед Скрытницей возник человек. Пошатнувшись, он упал на колени. Темнокожий, худощавый, лысый… Не Господин Колоды. Плевать. Она разорвет его надвое.

Четыре шага, хруст камней под сапогами.

Маг поднял голову и улыбнулся.

– Попалась.

Скрытница даже не услышала, как у нее за спиной возник убийца. Длинные лезвия пронзили ее насквозь, и она почувствовала, что отрывается от земли. Она задергалась, и убийца, крякнув, отшвырнул ее в сторону. Скрытница больно ударилась о землю, прокатилась по острым камням.

Ублюдок перерезал сосуды под обоими сердцами. Форкрул ассейл чувствовала, что умирает. Уронив голову набок, она увидела убийцу: мускулистый, темнокожий, с длинными, испачканными кровью кинжалами.

Все Водянистые были мертвы, и противник добивал смятенные силы форкрул ассейлов. Никакого сопротивления они не оказывали.

Словно издалека она услышала слова мага, который обращался к убийце.

– Калам, спрячь свой отатараловый клинок, и побыстрее.

– Уже, – буркнул тот в ответ. – Теперь сделай меня снова невидимым.

Голоса становились все тише, словно отдалялись.

– Думаешь, это так легко? Своим приказом она мне чуть спину не сломала.

Маг с убийцей и в самом деле отходили.

– Просто неуютно, знаешь ли, находиться в тылу врага.

– В тылу у кого?

Сестра Скрытница закрыла глаза. Отатарал? Ты обнажил здесь отатарал? Вот глупец… Это были ее последние мысли, но они подарили ей мрачное удовлетворение.

Враг был разбит. Вождь Маток въехал на западное возвышение, где расположился Паран, и натянул поводья.

– Первый Кулак! Воины противника бежали на восток, в долину. Их преследовать?

– Нет. – Паран смотрел, как со стороны побоища приближаются Быстрый Бен с Каламом. – Маток, запаситесь фуражом для лошадей. Если нужно, отправьте разъезды в долину, но только чтобы пополнить припасы, а не добивать. Боюсь, скакать нам придется долго и быстро.

– Куда?

– На юг, Маток. На юг.

Вождь выкрикнул несколько приказов своему телохранителю и помощнику Т’моролу, ожидавшему неподалеку с отрядом конников, а затем ускакал к налетчикам. Те дрались с задором и показали себя отменно. Глядя вслед Матоку, Паран потер шею.

– Неудивительно, что ты морщился при каждом шаге, Дуджек, – пробормотал он себе под нос. – Я просто груда спутанных веревок.

И все же враг сломался при первом же столкновении. Вместо кровавого месива мы получили избиение. Погибших всего ничего – и то в основном дураки, которые слишком увлеклись погоней и напоролись на свое же оружие. Волшебный голос – это, конечно, хорошо, но если без него храбрость и дисциплина отсутствуют… что ж, вот вам и слабое место.

– Первый Кулак, – окликнул его Быстрый Бен.

Маг шел прихрамывая, лицо него было напряжено, а глаза – сощурены, словно от боли.

Паран кивнул.

– Высший маг. Все правда так плохо?

– Нет. Просто сработал не так изящно, как привык.

Парану эти слова показались занятными. Калам выглядел очень довольным собой. По какой-то причине – не важно какой – Парану вдруг захотелось сбить с убийцы лишнюю самонадеянность. Ты только что отнял несколько жизней.

– Калам, жена хочет, чтобы ты уделил ей внимание.

Тот закатил глаза.

– Прямо сейчас?

Получилось без труда.

– Сперва, капрал, ты мог бы смыть с себя кровь.

Быстрый Бен прыснул.

– Калам, а я и забыл, что ты всего-навсего капрал! Я, стало быть, имею право тобой понукать.

– Только попробуй, Худом ужаленный змей.

Убийца ушел, а Высший маг обратился к Парану.

– Я тут, это… – он слегка замялся, – почувствовал кое-что, далеко на юго-западе…

– Я тоже, Быстрый Бен.

Маг вновь начал щуриться.

– Есть мысли, что это такое?

– А у тебя?

Высший маг вздохнул.

– Опять за свое?

Паран склонил голову набок.

– Когда я попросил у Престола Тени вернуть Калама, признаюсь, я не ожидал, что приведешь его ты. В последний раз я ощущал твое присутствие в армии моей сестры. Ты был взводным чародеем и старался не привлекать к себе внимания.

Быстрый Бен задумчиво кивнул.

– Ты и это можешь учуять? Да, Ганос Паран, я впечатлен. Ты уже не тот дерганый капитан, у которого вечно сводит живот, каким я тебя помню по Черному Кораллу.

– Живот у меня сводит по-прежнему, Высший маг. А что до чутья на расстоянии, то, увы, оно становится все ненадежнее. После того как мы вошли в поле действия Пути ассейлов, я, считай, ослеп. Впрочем, даже в лучшие времена с моей сестрой всегда было непросто…

– Из-за ее меча.

– Из-за меча, да. Но не только.

Быстрый Бен сочувственно закивал.

– Сестры – они такие… – Он вдруг посерьезнел. – Итак… Думаешь, она?

Паран нахмурился. Живот некстати снова свело, а потом боль сменилась навязчивой тошнотой. Надо же, по-прежнему продолжаем ходить вокруг да около. Хватит, Паран, это лишнее. Будь честен, а дальше как пойдет.

– Я не знаю. Но собираюсь узнать.

Быстрый Бен посмотрел на солдат, перебирающих вражеские припасы, затем потер глаза.

– Кто мы, Ганос Паран? Какова наша роль здесь?

Паран поморщился от очередного спазма в животе.

– Ничего не изменилось, Быстрый Бен. Мы были и остаемся солдатами Императора.

Быстрый Бен покосился на него.

– Ты был совсем ребенком, когда он правил.

Паран пожал плечами.

– Тем не менее.

– Да уж… – проворчал Высший маг, словно пытаясь смириться с плохими вестями. – Тем не менее. Вот только… той империи больше нет, Паран. Если она вообще была.

Меткое замечание.

– Ничто не вечно, Быстрый Бен. Кстати, об этом. Как думаешь, у Калама с Миналой есть будущее?

Бен хмыкнул – то ли лукаво, то ли сочувственно.

– Не-а. Да, они хорошая пара, однако никак не перестанут корчить из себя друг друга, если ты понимаешь, о чем я.

– Примерно.

– В общем, проблема не в любви.

– А во всем остальном.

Быстрый Бен кивнул и повел плечами.

– Расскажи-ка мне, о Господин Колоды Драконов, что ждет нас впереди?

– От многого зависит.

– Например?

– Нижние боги… С чего бы начать?

– Начни с худшего.

С худшего, говоришь?

– Что ты уже знаешь?

Быстрый Бен принялся яростно тереть лицо, словно желал от него избавиться. И стать кем-то другим.

– Не столь много, как тебе, наверное, кажется. Престол Тени все никак не простит мне какую-то прошлую обиду – убей не помню какую. В общем, секреты мы друг другу на ушко не шепчем.

– И все же? – надавил Паран слегка недоверчиво.

– Ладно. Только пойми: обычно я работаю один. Если я прошу кого-то о помощи, то предлагаю взаимовыгодные условия. Так меньше шансов, что тебе всадят нож в спину. Признаюсь честно, Первый Кулак, я никому не доверяю.

– Совсем никому?

– Чтобы доверять кому-то, я должен хорошо его знать. Да и тогда все упирается в то, готов ли я поверить, что этот кто-то поступит так, как я от него ожидаю.

– Довольно циничный подход к доверию, – заметил Паран.

– Так безопаснее всего. Не нужно большого ума, чтобы догадаться, что многие думают только о себе. Стоит понять, чего они хотят, и можно…

– Манипулировать ими?

Маг пожал плечами.

– Неужели я настолько загадочен? Впрочем, внутри меня целых двенадцать душ, и у каждой свои желания и обиды. Ты, скажем, вспоминаешь свою жизнь? Так вот, я прошел через это дюжину раз. И некоторые из моих душ… очень древние.

– И однако вы трудитесь сообща на благо общей цели.

– Можно сказать и так.

Паран внимательно вгляделся в Быстрого Бена. В чем же твоя загадка?

– Ладно, уговорил. Худший вариант, значит? Пожалуйста. Тисте лиосан вершат свое возмездие и подчиняют себе Куральд Галейн, оттуда проникают напрямик в сердце Тени, свергают Престола Тени и попадают в наш мир, где вместе с форкрул ассейлами начинают уничтожать все на своем пути, пока не останется ни одного города, ни одного засеянного поля, ни одной матери, способной родить человеческое дитя… Дальше продолжать?

– А есть куда?

– Старшие боги, высвободив отатаралового дракона, уничтожают магию, хотя и платят за это кровью. Другой вариант: Корабас погибает, но это значит, что ее убивают элейнты, которые или уже пришли в наш мир, или скоро в него попадут, и эти элейнты затем подчиняют себе все миры до единого, сея хаос и разрушение. То есть даже после нашего истребления ужасные силы продолжат оспаривать право на наше наследие. Боги погибнут, магия станет уделом безумцев… Дальше?

Быстрый Бен облизнул пересохшие губы.

– Тело Огни мертвеет. По дороге сюда, покидая очередной Путь, я чувствовал, как ее кожа высыхает, сжимается и становится… безжизненной.

– Это движется отатараловый дракон, да.

– Видимо, я и сам додумался до этого, – пробормотал Быстрый Бен, – просто загнал мысль подальше, притворяясь, будто ничего не происходит… Худов дух! Ганос Паран, скажи, что мы можем сделать, чтобы этому помешать?

Первый Кулак вскинул брови.

– А вот тут загвоздка. Я как раз собирался задать тот же вопрос тебе.

– Не смешно.

– А я и не шучу.

– Твоя сестра…

– Да, моя сестра. Ты был с ней. Она должна была рассказать тебе свой план.

Быстрый Бен опустил глаза.

– Она собирается освободить Увечного бога.

– И что дальше?

– Откуда мне знать? У вас что, все в семье такие? Вообще ни словом ни с кем не перемолвятся? Даже за обедом молчали? Таков был ваш способ ладить – если вы, конечно, ладили?

Паран скривился.

– Не особенно, признаюсь. В смысле, ладили.

– Что она недоговаривает?

– Кабы я сам знал.

Было видно, что Быстрый Бен с трудом сдерживается: размахивает руками, ходит туда-сюда, пучит глаза.

– Я думал, вы двое все спланировали!

– Спланировали что?

– Ты же Господин Колоды Драконов!

– Да, и что? Хочешь сыграть?

На мгновение показалось, будто у Быстрого Бена глаза выскочат из орбит. Затем в них вспыхнула надежда.

– Чтение! Ну конечно! Это именно то, что сейчас нужно!

Паран резко замотал головой.

– Поверь, Высший маг, чтение – это то, что сейчас совсем не нужно. Слишком много непредсказуемых игроков. Икарий. Драконус. Первый меч т’лан имассов. Олар Этил, Силкас Руин, Тулас Остриженный, Килава, даже Остряк, Смертный меч Трича. Кроме того, элейнты – сколько их там уже прошло или собирается пройти через врата? Сотня? Тысяча? Ах да, не забудь про Старших богов: Эстранн, бывший Господин плиток. Кильмандарос и ее сын…

Быстрый Бен смотрел на Парана как на сумасшедшего. Тот вздохнул.

– Что такое?

– И они… все здесь?

– У меня в черепушке вся Колода Драконов, если помнишь. Какое-то время назад я заметил первые признаки схождения. Поверь, ничего более масштабного этот мир еще не видывал – даже когда сковывали Увечного бога. Никто не обещал, что будет легко, Высший маг. Вопрос в том, можешь ли ты мне что-то предложить?

Быстрый Бен закатил глаза.

– Конечно же, только хорошие новости!.. А сам как думаешь?

– Поясни.

Высший маг всплеснул руками.

– К твоему перечню нужно добавить к’чейн че’маллей и яггутов – ах да, и самого Худа, который больше не прикован к Престолу Смерти. А еще тьма фанатичных последователей Волков Зимы! И Увечный бог, куда же без него. Думаешь, он будет стоять и смотреть? С чего бы вдруг? На его месте, даже если бы мне показали открытую дверь, я бы по пути к ней все равно перерезал всем глотки. В конце концов, я заслужил право на месть!

Паран хмыкнул.

– Что ж, значит, все немного сложнее, чем мне казалось.

Быстрый Бен словно подавился ответом. Откашлявшись и отплевавшись, он тряхнул головой, утер выступившие на глазах слезы, затем глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

– Паран, нам нужно секретное оружие.

– Да уж, печенкой чую…

– Жжет, аж дыру в животе прожигает?

Надеюсь, что нет.

– Я полагаю, Высший маг, у нас есть два секретных оружия.

– Об этом хотелось бы поподробнее.

– Скажи мне, Быстрый Бен, кто из «Мостожогов» самый стойкий? Вспоминай, не торопись. Забудь о гордости. Забудь о любимчиках и тех, кто строил из себя крутого. Я не о черствых ублюдках, не о тех, кто бьет в спину или рисуется. Самый стойкий, Быстрый Бен. Каждый день, в хорошие времена и в плохие. Кто это?

Высший маг прищурился, опустил голову, затем вздохнул и кивнул сам себе.

– Можно было не уточнять, Ганос, – произнес он, поднимая глаза. – Я был готов сразу ответить. Такого «Мостожога» все знают.

– И кто же это?

– Скрипач. Более стойкого человека на свете нет.

Паран отвел взгляд.

– Моя семья – то еще сборище, признаюсь, но одно я знаю наверняка. Помню, в детстве у сестры был специальный уголок во дворе, где она разыгрывала с игрушечными солдатиками сражения из всех исторических трактатов и свитков, которые находила. Ей тогда еще пяти не исполнилось. Когда к отцу приезжали Кулаки за лошадьми, он предлагал им, закаленным в боях командирам, поиграть в солдатиков с щупленькой Тавор. Не торопись смеяться, слушай дальше. Начиная с семи лет моя сестра, Быстрый Бен, не проиграла ни одному из этих стратегов. А когда они все умерли, она вновь углубилась в историю, только теперь выбирала сторону тех, кто потерпел поражение. И тоже не проиграла ни одной битвы.

– Значит, Тавор.

– Вспомни всех великих полководцев, которых знаешь: Дассема, Колтейна, К’азза, Дуджека, Сивогрива… Я бы не задумываясь выставил сестру против любого из них. Нижние боги, да против всех сразу! – Паран не сводил глаз с юго-запада. – Собственно, вот, Высший маг, наши два оружия. Скрипач и моя сестра.

Он оглянулся на Быстрого Бена и встретил его взгляд.

– Взошедшие «Мостожоги» стерегут Врата Смерти, – сообщил маг.

– Знаю.

– Все, кроме Вала. Скворец отправил его назад – к Скрипачу.

– А зачем?

– Помнишь Крепь, Ганос Паран?

– Очень слабо.

– Ах да… Тебя еще не было, когда мы обсуждали наши действия на холме за городом. Точнее, был, но Жаль уже всадила кинжал тебе в спину.

– Ближе к делу, Бен.

– В общем, мы все были там, пытались разобраться в происходящем. И теперь меня не покидает чувство… Мы снова встретимся. Чтобы покончить со всем.

– Так или иначе.

– Именно.

– Как бы ты оценил наши шансы, Высший маг?

– Как ничтожные.

– А наше оружие?

– Учитывая мою ставку на Скрипача и твою – на сестру, расклад выходит неплохой. – Он лукаво ухмыльнулся.

– Прибавь к этому еще опасную парочку – Калама и Быстрого Бена. Знаешь, не будь я реалистом, я был бы полностью уверен в победе.

Ухмылка сползла с лица мага.

– Да уж, господин Первый Кулак, умеешь ты подбодрить…

Калам почувствовал на себе ее взгляд, когда садился на лошадь. Устроившись в седле и подобрав поводья, он всмотрелся в широкую долину, которая ступенями спускалась направо. Наверняка очень плодородные земли.

– Чего тебе? – спросил он, поворачиваясь.

Минала вздохнула.

– Из-за него ты когда-нибудь погибнешь по-настоящему. Впрочем, ты и сам это знаешь, да?

Калам хмыкнул.

– Уж поверь мне на слово, Минала, ты совершенно не представляешь, из каких передряг мы с Беном выбирались.

– Ну давай, удиви меня.

– Это навряд ли, но попробую. Яггуты и Поклявшиеся из Багровой гвардии в Моттском лесу. Маги-убийцы тисте анди и первородные демоны в Даруджистане. Когтей – и не сосчитать.

Лицо Миналы не выражало ничего. Калам вздохнул.

– Мы и сами по себе не промах. Икарий, Паннионский Домин, к’чейн на’руки, драконы-одиночники – Бен одолел их всех. А что до меня… Если поднять каждого человека, каждого демона – каждого, кого я лично убил, то получится армия, при виде которой форкрул ассейлы захлебнутся собственной мочой.

– Вы оба невыносимы, – сухо произнесла Минала, не отводя глаз.

– Смело заявлять такое после всего, что я сейчас рассказал.

Войско Парана строилось, готовясь к маршу. Уже вечерело, но было видно, что передышку солдатам Первый Кулак давать не собирается. Торопится. Это плохо. Но бойцы достойные. Много с севера Генабакиса и континентальной Малазанской империи. А еще конница из Семи Городов – налетчики. Они меня всегда пугали.

Минала отпила из бурдюка.

– И что, все «Мостожоги» такие? Заносчивые, самолюбивые и самонадеянные?

– Да, причем по делу.

– Чушь.

– Кстати, именно поэтому нас, скорее всего, и решили истребить, – заметил Калам, пропустив слово «чушь» мимо ушей. – Ни один офицер, которого ставили нами командовать, не задерживался. Мы подчинялись сержантам, в первую очередь Скворцу, однако сержанты решали все сообща: какие приказы отдавать капитанам и лейтенантам, а какие – нам. Легко представить, что высшему командованию это не нравилось. Нет, кое-кого мы уважали и слушались – Дассема, Дуджека. Остальные не стоили своей соли.

– В общем, вы были неуправляемыми.

– Нет, просто мы всерьез подумывали свергнуть Императрицу. У Ласиин не было иного выхода, кроме как от нас избавиться. Да, убивать лучших солдат ей не очень хотелось, но мы сами подкинули ей несколько возможностей.

– Наконец-то, хоть чуть-чуть честности.

– И теперь я в Войске, жена. А отсюда возникает вопрос: что здесь делаешь ты? Там, куда мы отправляемся, небезопасно.

– Дети Престола Тени, те, которые выжили, – ответила Минала. – После всего, что случилось, я не могла смотреть им в глаза. Это было невыносимо. А еще я поняла: Котильон с Престолом Тени что-то замышляют. Однако дети – это главное. – Ее словно передернуло. – И то, что случилось у тронного зала. Скажу честно, Быстрый Бен ни мига не колебался, даже когда казалось, что он погибнет. Не колебался.

– Икарий, – проворчал Калам. – Однажды я, может быть, еще встречусь с ним, и посмотрим, кто кого.

Минала фыркнула.

– Он быстро поставит тебя на место, Калам Мехар.

Сигнальщик взмахнул знаменем, и авангард двинулся вперед. Калам взвесил последние слова Миналы и вздохнул.

Они пришпорили лошадей.

– Дорогая, – произнес Калам, – а расскажи-ка еще раз про того тисте эдур с копьем…

Эрекала, командующий Серыми шлемами, вошел в палатку. Брат Безмятежный стоял в дальнем углу, укрытый тенями, и смотрел на холщовую стену. Больше внутри никого не было.

– Чистый?.. – настороженно позвал Эрекала.

Безмятежный медленно повернулся.

– Тебя когда-нибудь хоронили заживо? Вряд ли, конечно, разве что в кошмаре… Не важно. Немногим ранее я почувствовал гибель сестры Скрытницы и всех ее офицеров. Осада прорвана, и враг теперь бесчинствует на наших землях.

Эрекала сглотнул, но промолчал.

– Сними шлем, – сказал Безмятежный. – Посмотри на стол. Заморское вино. Признаюсь, я его распробовал. Помогает развеивать… сомнения.

Он налил два кубка. Один взял себе, на второй указал Эрекале.

Держа шлем под мышкой, командующий мотнул головой.

– Сомнения? Разве наше дело не правое?

– Да, Эрекала, наше возмездие несет справедливость, однако в нем есть и преступление. Мы не щадим детей. Не просим их перестроить мир, чтобы создать в нем царство смирения, уважения и сочувствия. Не даем им шанса все исправить.

– Чистый, учение Волков гласит, что, хотя шанс дается каждому поколению, дети всякий раз лишь увековечивают преступления своих отцов и матерей. «Между убийством невинного ребенка и вырубкой целого леса большая пропасть по размаху, но не по намерению». Так бы сказала Природа, умей она говорить.

Глаза Безмятежного блеснули в полумраке.

– И ты не видишь в этом допущений?

Эрекала вздохнул.

– Чистый, у Серых шлемов Измора множество допущений. Но если мы откажемся понимать страдания невинных – хоть детей, хоть зверей, – значит, словами мы будем маскировать то, что не хотим слышать или не одобряем. Или же нам придется изменить себе, чего мы никогда не сделаем. Чтобы выступать от лица Природы, мы должны начать с голоса человеческой совести. Если же к нему не прислушиваются, то какой у нас остается выбор?

– Вижу, Эрекала, тебе очень нравится эта дискуссия. Ты напоминаешь мне о лучших днях… о спокойных днях. Что ж, попытаюсь представить, как бы выглядел мир, будь совесть не просто шепотом. Будь она способна поднять руку в гневе. А когда ударов было бы недостаточно, она могла бы схватить преступника за горло и лишить его жизни.

– Наше величайшее допущение, Чистый, в том, что мы считаем себя рукой совести.

– Рукой, которая держит меч.

– И в итоге обрушивает его на виновных.

Брат Безмятежный опустошил кубок и взял второй.

– Однако другие представители вашей расы – ваши жертвы – воспринимают вас как зло, как безжалостных убийц. С их точки зрения, ваши определения вины и невинности не имеют смысла.

– Если мы – зло, то лишь потому, что уравновешиваем другое зло.

– Дабы свести его на нет.

Форкрул ассейл улыбнулся.

– Сестра Преподобная заставила нас встать на колени. Однако в этом не было нужды. Мы не столь наивны, мы знали, на что идем. Знали, что вы воспользуетесь нами и не пощадите никого, зато мы отдадим свою жизнь за дело, в которое верим.

– Да, Эрекала, ты и твой народ меня немало восхищаете. Мне будет жаль отправлять вас на смерть. Впрочем, ты, надеюсь, понимаешь, что Природа, выпущенная на волю, представляет угрозу даже нам, форкрул ассейлам.

– Чистый, мои Престолы войны привезли на эти земли вашего самого страшного врага. Я прекрасно знаю, что будет дальше. Я предполагаю – и, уверен, Смертный меч с Кованым щитом меня поддержат, – что в этой войне проиграем мы все. Но наше поражение станет победой для Природы.

Безмятежный какое-то время молчал, немигающими глазами изучая командующего изморцев. Затем вздохнул.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, Эрекала. Вы пересекли поле боя… чтобы уравновесить силы?

– Обязательно отправь нас на смерть, Чистый. На той стороне встретимся.

Безмятежный сделал шаг к Эрекале.

– Я хорошо знаю малазанцев. И обеспечу им достойный прием!

– Смертный меч Кругава вручила свой клинок адъюнкту Тавор. Перед ней, Чистый, мы коленей не склоняли.

– Напыщенный дурак, сестра Преподобная заставила вас склониться!

Эрекала приподнял бровь.

– Неужели?

– Ты воспротивился!

– Зачем нам сопротивляться, Чистый? Не забывай, это мы пришли к вам, а не наоборот.

Безмятежный снова отвернулся к стене палатки. Запрокинув голову, залпом осушил кубок.

– Завтра идем ускоренным маршем, командующий. Будем выслеживать чужеземцев, убивших сестру Скрытницу. Вы со своими изморцами пойдете в бой и будете сражаться до последнего. Пускай вы все падете, но врага мы уничтожим.

– Именно так, – кивнул Эрекала.

– Свободны.

Эрекала надел шлем и покинул палатку.

Терпя боль в бедрах, сестра Преподобная шла по гряде, что возвышалась над высохшей пашней. Отсюда было хорошо видно, где брат Усерд приказал разместить насыпи, баллисты, брустверы и окопы, а также как он планировал заманить противника в ловушку и перебить. Здесь трудились только передовые эшелоны и инженерные подразделения Войска Покаянных. Остальные держались ближе к городу, где были необходимые припасы.

Какая армия! Пятьдесят тысяч в одном месте, если верить брату Усерду. И скоро присоединятся Серые шлемы Измора. Пять тысяч тяжелых пехотинцев – фанатики, полностью покорные моей воле и воле брата Усерда. А вокруг Шпиля неприступным кольцом стоят еще двадцать тысяч. Какой враг решится напасть?

Наконец Преподобная увидела главнокомандующего – тот стоял в окружении офицеров и адъютантов. Брат Усерд был стар, но в преддверии битвы вдруг словно помолодел.

– …будет голодать, – донеслось до нее. – Мы прекрасно знаем, насколько скудны южные земли. Ослабленный, противник поставит все на единственное, отчаянное наступление. Подкреплений врагу ждать неоткуда. Нам нужно лишь сдержать его, пока он не выбьется из сил. Тогда и только тогда мы нанесем удар… А, сестра Преподобная! Рад тебя видеть.

– Приветствую, брат Усерд. Должна сказать: то, что наблюдает мой взор, мне нравится.

Он склонил голову в знак признательности.

– Есть ли вести от сестры Тишь и сестры Доли?

– Нет, но я бы не стала переживать. На самом деле, мы вполне можем справиться и без них.

Усерд нахмурился.

Они отошли чуть в сторону от офицеров.

– Брат, – произнесла Преподобная, наблюдая за ходом работ, – у меня есть сведения об охране Шпиля и о главной армии. А что у нас с резервами?

– Двадцатитысячный корпус колансийской пехоты под командованием сестры Воли и брата Серьеза расположен в десяти лигах к западу. Их поддерживает ауксилия брата Небесного из пятнадцати тысяч Покаянных. При необходимости – которой я, признаться, не наблюдаю – обе группировки можно задействовать либо чтобы сдержать прорыв противника, либо для перехвата войска, движущегося с юга.

Усерд вдруг замолчал; его внимание привлек всадник, стремительно приближающийся к гряде.

– Вести летят, – заметила Преподобная.

– Гонец с южного рубежа, сестра.

Лошадь, вспененная и выдохшаяся, еле-еле плелась по склону. Когда гонец натянул поводья, животное припало на передние ноги и с трудом выправилось. Покаянный, тоже потный и уставший, спешился.

– Инквизитор, – обратился он к Усерду, тяжело переводя дух.

– Не спеши, Покаянный, – ответил тот. – Я вижу, насколько нелегко далась быстрая скачка твоему слабому телу. Приди в себя и, как будешь готов, докладывай.

Дюжину ударов сердца гонец ловил ртом воздух, затем кивнул.

– Донесение, переданное по эстафете, Инквизитор. С юга приближается войско, оно в шести днях пути.

– Размер войска?

– Около семи тысяч.

Усерд подозвал одного из офицеров.

– Водянистый Хестанд, берите конный батальон и полный обоз с едой и питьем минимум на три легиона. Поспешите наперерез войску, что движется с юга. Это наши союзники, Серые шлемы Измора, идущие по суше. Окажите им уважительный прием. Отвечаете головой.

– Слушаюсь. Что-нибудь передать?

– Достаточно обычного приветствия, остальное я сообщу лично. Однако у них наверняка будут важные сведения о перемещениях врага, направьте их мне немедленно. Обязательно возьмите с собой полный отряд гонцов с лошадьми.

Водянистый кивнул и ушел.

Сестра Преподобная вздохнула.

– Уже скоро. – Она немного помолчала, потом взглянула на Усерда. – Напоминаю, брат: сберечь Сердце важнее всего. Мы знаем, что здесь замешаны боги и что они попытаются вырвать его у нас, будь то силой или хитростью, а при неудаче захотят уничтожить.

– Им сюда не попасть, сестра. Мощь Акраст Корвалейна не пропустит их. Богам остается полагаться только на смертных прислужников.

И все же Преподобная тревожилась, будто что-то упускает. Что-то… важное.

– Я лично буду стеречь Сердце, – сказала она.

– Понял, сестра. Оттуда ты сможешь наблюдать за ходом сражения и поймешь, что мы побеждаем, даже раньше нас.

– Если же вы будете уступать, брат, я своею рукой уничтожу Сердце.

– Разумно.

Достаточно ли этого? Что еще я могу сделать? И отчего это внезапное беспокойство?

– Откуда, брат, взялись все эти противники? Почему именно сейчас? Еще год, возможно, два, и Акраст Корвалейн поработил бы этот мир, а мы обрушили бы на него всю очистительную мощь праведного гнева и осуществили бы свершение.

– Их направляет падший бог, сестра, хоть он скован и слаб. Мы так и не сумели определить, как ему это удается, однако не сомневаюсь, что за всем стоит именно он.

– Возможно, так и должно быть, – задумчиво произнесла Преподобная. – В конце концов, разве его вера не противоположность нашей? Ущербные, беспомощные, безнадежные… дерзают бросить вызов святой безупречности. Слабые духом против непоколебимых, сломленные против целых. Одно меня удивляет, брат Усерд: они действительно верят, что смогут нас одолеть! Они не видят, что их поражение предопределено взаимным недоверием и сомнениями!

На тощем лице Усерда появилась легкая усмешка.

– «Когда фанатики воюют со скептиками, выигрывают всегда фанатики».

Преподобная нахмурилась. Он пожал плечами и пояснил:

– В дворцовых хранилищах архивариусы нашли древние яггутские свитки. «Блажь Готоса». Я позволил себе ознакомиться с ними. Есть презанятные мысли.

Преподобная скривилась.

– Фанатизм, брат Усерд, – это прибежище глупцов. А мы не фанатики, пускай со стороны и может показаться иначе. Наша цель – справедливость, которая простирается даже за пределы нашей расы. Форкрул ассейлы всегда стремились к идеалу, а высший и неоспоримый идеал – это именно справедливость.

– «Когда мудрость истекает кровью, дураки торжествуют».

Взгляд Преподобной посуровел.

– Прикажи сжечь эти свитки, брат Усерд.

Он поклонился.

– Будет исполнено, сестра Преподобная.

– И чтобы больше я не слышала, о чем там блажил этот Готос. Ты меня понял?

– Понял, сестра Преподобная. Виноват.

Бедра ныли от застарелой боли. Мы так долго шли, но наконец заняли нужную позицию. Мы стали точкой опоры этого мира. А что такое справедливость, как не точка опоры?

До них докатились клубы пыли от рабочих бригад. Глаза защипало, на зубах заскрипело. Сестра Преподобная брезгливо отвернулась.

– Продолжай, брат Усерд.

Ураган лежал в зарослях увядшей травы и внимательно разглядывал лагерь в долине. Прошептав ругательство, он сунул руку под живот и вытащил оттуда больно впивавшийся под ребра камень. Лежащий рядом Геслер поскреб нос.

– Зловещее зрелище, да?

Отряд изморцев вел полдюжины своих товарищей – в одном исподнем и без оружия – к свежевырытой траншее. Там их выстроили в шеренгу и заставили опуститься на колени. Сверкнули клинки, в яму попадали головы, а следом и тела.

Геслер хмыкнул.

– Теперь ясно, чего это Кривой с Тараканом так и норовили раскопать давешнюю насыпь.

– Да уж, – Ураган вздохнул. – Будь у нас такой обычай, мы бы друг друга уже тысячу раз поубивали.

– Просто некоторые боятся заскучать.

– Именно.

– Ну что, мы догнали мерзавцев, – сказал Ураган. – Пора поступить как говорит Гу’Рулл: перерезать всех к Худу, начиная с Танакалиана.

– В худших своих припадках Кругава бы тебя поддержала. Не держи мы ее под стражей, она рано или поздно сама устроила бы резню, – прошептал Геслер. – И все же это будет ошибкой… с тактической точки зрения.

– Начинается! Великий Гарцующий Геслер, Высший Первый Мечекулак заговорил о тактике. Зуб даю, остальные изморцы уже засели в ассейльской столице. И вместо того чтобы порешить пять тысяч Серых шлемов здесь и сейчас, ты предлагаешь через неделю сразиться с десятью тысячами? В каком месте это правильная тактика?

– Кругава думает, что сможет переманить их на нашу сторону. Просто пока не время.

– Ага, а еще она думает, что солнце каждый вечер заходит ей в зад, а на рассвете восходит из ее рта. Она умалишенная, Гес, разве ты не видишь? Безумная, как пятиглазый одноусый кот…

– Погоди… кто там?

– Где?

– Вон та девчонка.

Ураган замолчал и посмотрел, куда указывал Геслер. К девочке подошел Танакалиан и встал перед ней на колени. Слов с такого расстояния было не слыхать, но судя по тому, как девчонка размахивала руками, указывая на траншею, она явно злилась. И решила устроить выволочку негодяйскому Кованому щиту.

– Похоже, это про нее нам рассказывала Фейнт.

– Дестриант, – буркнул Ураган. – Одно неясно: каким Худом ей удалось попасть сюда?

– Через Путь. Ее выплюнули Волки.

– Если Кругаве придется с кем-то сразиться, так это с ней.

– Скорее всего.

Геслер аккуратно сполз вниз по склону, через мгновение к нему присоединился Ураган.

– Что ж, – произнес Геслер, отряхивая руки от грязи. – Волки Войны, значит?.. Тогда почему это войско ведет себя так, будто и не подозревает, что мы в половине дня пути от него?

Ураган почесал бороду.

– Волки – охотники, а не добыча.

– Для других зверей, но не для людей.

– Видимо, им просто не приходило в голову оглядываться.

– Похоже, адъюнкт была права. Армия к’чейн че’маллей станет острием, которое вонзится в стол.

– Мы скорее змеи в траве, которые вот-вот захлебнутся собственным ядом. – Ураган невесело усмехнулся. – Ну как, Смертный меч, предвкушаешь резню?

У Геслера вспыхнули глаза.

– А ты?

– Не-а. Ты обязательно все испортишь.

– Ну спасибо, умеешь поддержать.

– Просто советую не терять головы, Гес.

Геслер аж утратил дар речи.

– От тебя, Ураган, такого глубокомыслия я никак не ожидал.

– Последние сражения закалили мои ум и волю.

– Поразительно, как тебе удается говорить это с серьезным лицом.

– Главный талант закаленных в бою ветеранов. Ладно, возвращаемся в лагерь. У меня слюнки текут, как представлю порцию грибов из подмышки и большую кружку железистого секрета.

Его сердце исполнено предательства. Сеток смотрела на обезглавленных братьев и сестер, с трудом сдерживая ярость Волков внутри себя. В который раз сущность богов-зверей огромной волной накатила на нее, грозя захлестнуть с головой. Я Сеток. Дайте мне быть вашим голосом! Слепая ярость бессмысленна. Ваше дело правое, но вести войну должен человек, обладающий сознанием.

Именно этого Танакалиан и не понимал. А может, именно этого он больше всего и боялся. Мы должны иметь право голоса – все мы. Мы должны иметь право спорить и возражать. Даже Волкам это недоступно. Взгляните на эти тела. Солдаты высказались против изнуряющего темпа… и не только. Их толкнул на это страх за товарищей по оружию. Войско измотано.

Сеток посмотрела на юг, как будто хотела увидеть, что происходит за поросшими травой холмами. Если воины-ящеры нападут сейчас, нас забьют, словно стадо миридов. Если они нападут сейчас, мне придется пробудить Волков… Только шаги богов по земле звучат как огромный барабан. Сила призывает силу – но пока еще слишком рано, слишком далеко.

И все же… Почему они не нападают?

Сеток обернулась и увидела, что к ней направляется Танакалиан. Опять хочет говорить. Надо ли снова унизить его, поставив на колени? Нет. Не сейчас. Она отошла в сторону, чтобы разговор состоялся подальше от лагеря.

И все же… Его сердце исполнено предательства.

Еще не дойдя до Сеток, Кованый щит заговорил:

– Дестриант, поймите, у нас, изморцев, строгий кодекс поведения. Наша сила зиждется на дисциплине.

– Кованый щит, ты уничтожаешь войско.

– К’чейн че’малли…

– …уже нас настигли.

Танакалиан широко распахнул глаза, но задавать лишних вопросов не стал.

– Дестриант, натравите на них Волков! Нам нельзя…

– Наши солдаты едва держатся на ногах, так что тут ты прав. Нельзя.

Он подобрался.

– Я ни на мгновение не забывал об угрозе. Я лишь надеялся, что к’чейн че’малли просто сопровождают летерийцев и болкандцев, однако было бы ошибкой допустить, что жизнь моих братьев и сестер зависит от предположений. Нам следует как можно быстрее оказаться под защитой форкрул ассейлов. Вот почему я так яростно гнал войско.

– И не справился, Кованый щит. Как ты думаешь, какого приема нас удостоят ассейлы, если мы приведем им полудохлую армию?

На бледном лице было отчетливо видно, что глаза Танакалиана полны яда.

– По-другому я не мог.

– Тебя губит нетерпеливость. Ты так упивался предательством, Кованый щит, что слишком рано выдал свою истинную природу. Бывшие союзники все поняли и придумали новую тактику.

– Во всем виновата Кругава! Во всем!

– Больше никаких казней, ясно, Кованый щит? Отказав им в последнем объятии, ты наплевал на свой титул. Теперь мне наконец видно, какой путь привел тебя к форкрул ассейлам.

– О чем это ты? – ошарашенно проговорил Танакалиан. – Я верен только Волкам Зимы!

– Ты слишком опьянен правосудием, Кованый щит. Думаешь, будто идешь по прямой, а на самом деле тебя мотает из стороны в сторону. Вот ты сейчас передо мной, помутившийся от осознания собственной праведности, а твой путь, – Сеток указала на яму с трупами, – усеян телами невинных.

– Нет, дитя, это у тебя помутился рассудок, – угрожающе прохрипел Танакалиан.

– Да? – Сеток улыбнулась. – Ну-ка, продолжай.

– Ты правда веришь, что сможешь противостоять воле форкрул ассейлов? Они зажмут нас в кулаке. Только так быть не должно. Их цели – пыль в сравнении с нашими. Что бы они ни говорили, Дестриант, это я планирую использовать их. Хотят, чтобы мы встали на колени? Пускай. Ничего страшного. Волкам не понять того, как мы думаем, а победить с помощью слепой ярости и разинутой пасти здесь нельзя. Против нас это никогда не работало. Нет, Волкам Зимы лучше отсидеться в чаще, подальше от света. Пусть дадут нам сделать свое дело, а когда противники ослабнут, тогда-то и настанет время нападать. Разве не так поступают волки на воле?

– Я согласна с тобой, Танакалиан, – сказала Сеток. – Беда в том, что не я выбираю, когда богам пользоваться моими устами. Я не смогу управлять их силой, если они решат меня подчинить. Их ярость всепоглощающа, а кровь застилает им взор.

– Так войны не ведутся.

– Я знаю.

Танакалиан сделал шаг к ней; его глаза вспыхнули надеждой.

– Так будем же заодно, Дестриант! Мы можем победить! Только следует предупредить Волков: если они явят себя в пределах досягаемости форкрул ассейлов, их убьют. Или, того хуже, поработят.

– Хорошо, тогда и ты веди себя как подобает истинному Кованому щиту. Ты не имеешь права судить, не имеешь права отказывать своим братьям и сестрам. И самое главное: ты не имеешь права отнимать у них жизнь.

Танакалиан указал на яму.

– Они собирались дезертировать, бежать к Кругаве, имея в руках очень ценные сведения. Это измена, а за измену положена кара.

– Они искали себе Смертного меча, потому что на поле боя ими должен командовать опытный ветеран. Ты же убил их из личной неприязни, Танакалиан.

– Все гораздо сложнее, чем ты думаешь.

Сеток покачала головой.

– Солдаты утратили веру в тебя, Кованый щит. Пойми, наконец, главное: если бы не я, они бы все уже переметнулись к Кругаве.

– Так обрушь гнев Волков на к’чейн че’маллей, выиграй нам время.

– Этого не будет.

– Почему?

– Волки против.

– Как?..

Сеток пожала плечами.

– К’чейн че’малли никогда не враждовали со зверями. Им незачем было доказывать свое превосходство, истребляя все вокруг. Ими не движут страх, невежество и… жалкая гордость. Мне кажется, Волки не считают, будто к’чейн че’малли заслужили быть уничтоженными.

– Изменят ли они свое мнение, когда ящеры на нас нападут?

Сеток обратила на него пронзительный взгляд.

– Что, по-твоему, увидят Волки? Они увидят, как к’чейн че’малли убивают… людей.

– Не просто людей, а изморцев!

– Значит, будем надеяться, что мы не сойдемся с к’чейн че’маллями на поле битвы.

– Теперь, Дестриант, ты понимаешь, какое бремя лежит на нас? Нам нужно держаться в тени форкрул ассейлов. Нам нужна возможность самим решать, где, когда и, главное, с кем сражаться. Пусть ассейлы верят, будто подчинили нас, и мы с радостью умрем за них.

– Ты идешь по очень тонкому лезвию, Кованый щит.

– Мы – Серые шлемы, и наша миссия – исполнить волю Волков.

– Так и есть.

– Именно поэтому нам следует двигаться на пределе возможностей, чтобы не дать ящерам времени решить, как с нами поступить. Так мы приведем их к армии ассейлов, а когда два древних врага кинутся друг на друга…

– Нам достаточно лишь отойти.

Он кивнул.

Сеток ненадолго отвела взгляд. Правда ли я чувствую в нем предательство? Должна ли я отвергать его намерения, даже если не согласна с его методами? Игра, которую он предлагает… свести двух смертоносных противников… осуществимо ли это?

Нет, Сеток, вопрос не в этом. Вопрос в том, можно ли поступить иначе?

Она снова посмотрела на Танакалиана. Он по-прежнему не отрывал от нее взора, исполненного надежды.

– Тебе хватит хитрости это провернуть?

– Иного пути нет, Дестриант. – Он помолчал, потом решился: – Каждую ночь я молю Волков Зимы, чтобы…

Теперь она отвернулась совсем.

– Твои слова уходят в пустоту, Кованый щит.

– Что?

– Они не понимают тех, кто им поклоняются. – Сеток закрыла глаза. – И никогда не понимали.

Снова один неизвестно где: кругом темнота, нестерпимо давит толща воды, бурные течения грозят сорвать плоть с костей и всюду обломки кораблей, торчащие из ила. Поросшие водорослями амфоры, оловянные и свинцовые слитки, сотни круглых бронзовых щитов. Окованные сундуки стоят раскрыты, вокруг них рассыпаны монеты и драгоценные камни. Недвижные останки морских тварей. И все новые обломки, не переставая, падают сверху.

Брис Беддикт шел, застревая ногами в прогнивших досках, отпихивал с пути кости, вокруг которых взметывался молочный туман из пузырьков. Он знал этот мир. Что это: очередной сон? Полузабытое воспоминание? Или его душа наконец вернулась в то место, которое станет ей домом?

Но сильнее толщи воды давило одиночество, и под таким напором не выдерживали ни плечи, ни ноги, ни воля. В смерти мы одиноки. На последнем пути нас никто не сопровождает. Мы напрягаем глаза, протягиваем руки… Где мы? Неизвестно. Ничего не видать.

Он хотел лишь одного. Того, чего хотели все. Чтобы кто-то взял за руку. Дотянулся сквозь темноту. Поприветствовал, уверил, что одиночество, против которого ты боролся всю жизнь, наконец кончилось.

И что смерть есть самый прекрасный из даров.

Тысячи мудрецов и философов отчаянно цеплялись за горло этой… этой тайны. И либо отшатывались в ужасе, либо самоотверженно кидались ей навстречу. Расскажи, пожалуйста, яви доказательства. Расскажи, что у забвения есть лицо и на этом лице благословенная улыбка узнавания. Неужели мы о многом просим?

И в этом кроется тайный страх, лежащий в основе любой религии. Вера возникает там, где отсутствие веры заставило бы ужаснуться перед бесцельностью жизни, отчаяться от осознания, что надежды бессмысленны, что они падают из рук – и тонут в густом иле, пока от них не остается и следа.

Некий мой знакомец изучал окаменелости. Всю жизнь этому посвятил. Готов был без умолку рассказывать, как собирается разгадать тайны далекого прошлого. Долгие десятилетия эта цель поддерживала его, пока однажды ночью он не покончил с собой. В предсмертной записке он рассказал, к чему на самом деле привели его поиски: «Я наконец раскрыл главную тайну прошлого, и вот она. В истории мира было гораздо больше форм жизни, чем мы можем себе представить. Они жили и умирали, и единственное, что напоминает об их существовании, – окаменелые скелеты, погребенные в земле. В этом-то и кроется ужасная истина. Все бессмысленно. От нас останутся лишь кости. Все бессмысленно».

Нетрудно понять, отчего он наложил на себя руки. Когда понимание дарует бескрайнюю пустоту, единственный выход – погрузиться в черную пучину.

Брис продолжал идти по мучительным воспоминаниям – или по стране грез? – и перед ним возник знакомый образ. Тегол. В его глазах было такое выражение, словно он вот-вот плюнет в лицо всем богам, когда-либо жившим и будущим, а потом пойдет утешаться к угрюмым мендикантам, философам и всклокоченным поэтам.

Будь они все прокляты, Брис. Никому не нужен повод, чтобы отказаться от жизни, и те, кто утверждает иначе, постоянно возникают словно ниоткуда. Сдаваться легко, сражаться труднее. Однажды я читал о смертоносных мечах, что постоянно смеются. Можно ли представить более удачную метафору борьбы?

Конечно, брат, я помню того собирателя костей. Между прочим, у него был выбор: либо отчаяться, либо восхититься. Ты бы как поступил? Вот я, например, глядя на тщету и бесцельность бытия, могу только восхищаться.

Все умирают, брат, тебе ли не знать. Бьюсь об заклад, те создания тоже боялись и тоже устремлялись в темноту, не зная, что ждет их впереди. Почему разумные звери вроде нас должны отличаться? В смерти мы сравнимы с тараканами, крысами и земляными червями. Верить, Брис, не значит тупо повернуться спиной к бездне и притвориться, будто ее нет. Так мы поднимаемся над тараканами, взбираемся на самый верх лестницы. Всего семь ступенек, а какая разница! Восемь? Ну пускай будет восемь. Уж оттуда-то боги наверняка нас увидят, да?

Помнишь другого мудреца, который говорил, что мухи забирают душу из тела? Убьешь муху – убьешь душу. Именно поэтому боги дали им крылья, чтобы они могли подняться к небу. Странная теория, но по-своему логичная, тебе не кажется?.. Так, погоди, о чем это я?

Ах да, точно: где ты, брат?

Лицо Тегола растворилось, и Брис снова остался один. Где я, Тегол? Я… нигде.

Он продолжал идти вслепую, на ощупь, сгибаясь под невыносимым весом, который невозможно было сбросить. И со всех сторон его окружала непроницаемая темнота…

Но что это?.. Свет? Неужели…

В отдалении возник огонек фонаря – мутный и мерцающий.

Кто там? Ты… ты меня видишь?

Рука из темноты. Благословенная улыбка узнавания.

Кто ты? Зачем ты здесь? Чтобы подарить мне откровение?

Незнакомец держал фонарь низко, как будто не нуждался в его свете, но Брис разглядел, что перед ним тисте эдур. Кожаный доспех обтрепался и щупальцами болтался у него за спиной.

Шаг за шагом серокожий воин подходил ближе. Брис ждал.

Наконец воин остановился и поднял голову. В темных глазах вспыхнул внутренний огонь. Он зашевелил губами, словно забыл, как разговаривать.

Брис протянул руку в знак приветствия.

Эдур схватил ее и вдруг навалился всем весом, так что Брис крякнул. Разложившееся лицо оказалось близко-близко.

– Узнаешь меня, друг? – произнес эдур. – Благословишь меня?

Когда Брис распахнул глаза, Араникт уже была готова к тому, какие безысходность и потрясение увидит на его лице. Она крепко обняла возлюбленного и сердцем ощутила, что теряет его.

Он уходит, и я не могу его удержать. Не могу. Брис дрожал в ее объятиях, кожа у него была холодная, почти сырая. И пахнет от него… солью.

Не сразу, но он совладал со своим дыханием, а потом снова заснул. Араникт аккуратно отползла в сторону, поднялась, накинула плащ и вышла из палатки. Еще не рассвело, и в лагере царила кладбищенская тишина. Нефритовые путники над головой рассекли чуть ли не половину неба и казались когтями, занесенными для удара.

Араникт достала трутницу и самокрутку. Курение перебивало голод.

Эти земли были бесплодными – даже хуже, чем Пустошь. При этом вокруг сохранились следы былого процветания. Теперь деревни пустовали, дома поросли травой, а брошенные предметы обихода покрывала пыль. От полей остались лишь глина да камни – почва вся выветрилась. Вместо деревьев – одни пни да ямы, откуда пни выкорчевали. Никаких животных, никаких птиц, а из колодцев и речных русел подчиненные Араникт маги смогли извлечь только жидковатую грязь. Лошади были на последнем издыхании; до Коланса не дойдет ни одна. Мы, впрочем, не лучше. Еды мало, все силы уходят на рытье колодцев… а впереди нас поджидает отдохнувший и сытый противник.

Араникт глубоко затянулась и посмотрела на восток, где разбили лагерь болкандцы. Костров не было. Даже штандарты напоминали поломанные мачты с оборванными парусами. Боюсь, нас не хватит, чтобы исполнить то, что задумала адъюнкт. Весь этот поход закончится поражением и смертью.

Брис вышел из палатки и встал рядом. Взял самокрутку у нее из пальцев и затянулся. Он пристрастился к растабаку в последние несколько недель, видимо, чтобы снимать напряжение после кошмаров. Араникт не возражала. Ей нравилось курить в его компании.

– Я почти чувствую, о чем думают солдаты, – произнес Брис. – Нам придется забить и съесть последних лошадей. И все равно не хватит, даже если мы не станем тратить воду на рагу… Эх, будь здесь чем поживиться, мы бы справились.

– Еще не все потеряно, любовь моя.

Прошу, умоляю, только не надо грустно улыбаться! С каждой такой улыбкой я чувствую, как ты отдаляешься от меня.

– Их больше всего тревожит нарастающая слабость. Они боятся, что станут бесполезны в бою.

– У изморцев ситуация еще хуже.

– Однако у них будет несколько дней, чтобы восстановить силы. К тому же опасаться следует армии ассейлов.

Она прикурила вторую самокрутку и обвела рукой окрестности.

– Если весь Коланс такой, то вряд ли у них вообще есть армия.

– Королева Абрастал уверяет, что Коланс кормится морем, да и провинция Эстобанс полна плодородных земель, надежно укрытых от засухи.

И каждую ночь тебя мучают кошмары. Каждую ночь я не сплю, глядя на тебя и думая, что все могло бы быть иначе.

– Почему мы подвели ее? – спросила Араникт. – С чем мы не справились?

Брис поморщился.

– Всегда есть риск, когда ведешь войско в неизвестность. Конечно, ни один командир в здравом уме не станет и помышлять о подобном безрассудстве. Даже перед вторжением на новые земли полагается все досконально разведать, завести связи с местными, собрать как можно больше сведений: об истории, о торговых путях, прошлых войнах…

– Значит, без болкандцев мы бы действительно шли вслепую. Если бы Абрастал не решила, что наш поход отвечает интересам ее королевства… Брис, а не заблуждаемся ли мы насчет адъюнкта? Может, зря мы полагали, будто она знает, на что идет? Зря поверили, будто ее задумка осуществима?

– С какой стороны посмотреть.

– То есть?

Он потянулся за еще одной самокруткой.

– Зависит от того, удастся ли ей пересечь Стеклянную пустыню.

– Пересечь которую нельзя.

Он кивнул.

– Именно.

– Брис, даже воли адъюнкта недостаточно, чтобы заставить малазанцев совершить невозможное. Мироздание задает определенные рамки, и ты либо подчиняешься им, либо погибаешь. Посмотри: у нас почти кончились еда и питье. Почва бесплодна; все земледельцы и поселяне кто сбежал, а кто умер от голода, и нас ждет та же суровая действительность. Эта страна несет смерть.

Брис уставился на небо.

– Мой отец не отличался широтой взглядов и никак не мог найти общий язык со мной и Теголом – особенно с Теголом. Халл, с другой стороны, казался идеальным старшим сыном, но отец отрекся от него. – Он немного помолчал, затягиваясь и выдыхая дым, затем продолжил: – В дополнение ко всем знаниям, что нам давали учителя, отец желал вдолбить нам, пусть даже через боль, самый главный урок – о ценностях прагматизма. А прагматизм в его понимании, как ты наверняка догадываешься, лишь рациональное принятие реальности со всеми ее ограничениями, трудностями и требованиями.

Араникт наморщила лоб, силясь понять, к чему клонит Брис.

– Любовь моя, из всех, кого я знаю, Тегол кажется мне наименее прагматичным.

Он посмотрел на нее.

– А я?

– Ты – другое дело. Ты все-таки мастер по оружию. Про Халла ничего не могу сказать, я его не знала.

– Значит, ты утверждаешь, что из троих братьев Беддиктов только я усвоил суровые уроки прагматизма?

Она кивнула.

Брис снова отвел взгляд и посмотрел на юго-восток.

– Как думаешь, далеко ли до побережья?

– Три дня скорого марша, если карты, которые предоставила Абрастал, точны.

– О, в этом можно не сомневаться, – пробормотал Брис.

– Уже почти светает.

– Сегодня мы никуда не пойдем.

Араникт вскинула брови.

– День отдыха? В нынешнем положении это… неразумно.

Брис щелчком выбросил самокрутку, проследил за тлеющим огоньком.

– До того как… пересмотреть свои взгляды, Тегол стал богатейшим человеком в Летере. Думаешь, ему бы это удалось, не усвой он ни капли прагматизма? – Он посмотрел на лагерь. – Сегодня мы доедаем остатки еды и допиваем остатки воды.

– Брис?

– А не прогуляться ли до лагеря болкандцев? Пойдешь со мной, любимая?

– Болотные боги, женщина! Ты что творишь?

Абрастал подняла голову.

– А на что, по-твоему, похоже, Спакс?

Огненно-рыжие косички усеивали пол шатра. Королева сидела, завернувшись в одеяло, судя по всему, голая. Не обращая внимания на баргаста, она продолжила срезать волосы ножом.

– Я смотрю на это и чувствую, как во мне умирает желание.

– Давно пора. Я вовсе не собиралась возлечь с тобой, дикарь.

– Дело в другом. Похоть доставляла мне удовольствие.

– Ты жалок.

Спакс пожал плечами.

– А какие еще радости жизни есть у уродливого мужчины?

– Ты трахаешь мою дочь.

– По ее прихоти. Так она хочет позлить тебя.

Абрастал замерла, не дорезав очередную косу.

– И как, успешно?

Спакс расплылся в улыбке.

– Конечно. Я каждую ночь рассказываю ей, как ты шипишь и брызжешь слюной от негодования.

– Уродливый и хитрый. Смертоносное сочетание для мужчины.

– Как и для женщины, осмелюсь предположить.

– Зачем ты пришел?

– С побережья вернулись мои разведчики. У них новости.

Наконец она почувствовала какую-то значительность – то ли в его взгляде, то ли в голосе, то ли в поведении.

– Нас окружают?

– Нет, королева. Врага не видно.

– Что тогда? Ты смотри, я вооружена, а терпение у меня не длиннее оставшихся волос.

– Корабли. Множество судов, торговых и военных.

– Корабли?! И под чьим флагом?

– Под летерийским, королева.

Абрастал вскочила на ноги и отбросила нож. Одеяло сползло на пол, и взгляду Спакса предстало ее восхитительное тело.

– Впрочем, с короткими волосами тебе тоже неплохо.

– Убирайся. И отправь гонца к Брису.

– Незачем, королева. Это я про гонца. Принц с Араникт уже приближаются к нашему лагерю.

Абрастал рыскала взглядом по шатру в поисках одежды, но вдруг замерла.

– Они это продумали заранее!

Спакс пожал плечами.

– Может, и так. С другой стороны, почему нас не предупредили?.. Все же я склонен полагать, что это целиком задумка короля.

Абрастал хмыкнула.

– Возможно, ты прав. Что еще видели разведчики?

– Высадку. Целый батальон летерийской пехоты и несколько ауксилий. А припасов у них на целую армию.

– И кто командует? Сам король Тегол? Там был имперский штандарт?

– Только батальонные стяги, насколько смогли разобрать разведчики. Еще они сообщили, что прошлой ночью на их след напали всадники. Скоро будут здесь.

Абрастал по-прежнему стояла перед Спаксом во всем нагом великолепии.

– И почему ты все никак не уйдешь?

– Отвечаю на твои вопросы, королева.

– Вопросов больше нет. Выметайся.

– Ах да, чуть не забыл, – произнес Спакс. – Думаю, тебе будет небезынтересно узнать, что среди ауксилий есть теблоры.

Абрастал и Спакс стояли у королевского шатра; оба, как заметила Араникт, при полном параде. Королева выглядела исключительно царственно, несмотря на остриженную половину головы, а вождь гилков был увешан оружием и облачен в длинный плащ из черепашьих панцирей. Что случилось? Какой повод?

Первой заговорила Абрастал:

– Принц Брис, похоже, скоро у нас будут гости.

– Предвосхищая ваш вопрос: нет, такой договоренности не было. Однако последние посланники, которых я отправил к брату, имели примерное представление о нашем маршруте. К тому моменту мы уже десять дней шли по Пустоши.

– И все же своевременность… поразительна.

– Седа моего брата способен даже на большом расстоянии чувствовать колдовство, связанное с водой. – Брис кивнул в сторону Араникт. – Как вы знаете, маги нашего легиона проводят ритуалы по поиску грунтовой воды с тех самых пор, как мы покинули Пустошь.

Взгляд Абрастал стал еще более подозрительным.

– То есть ваш седа сумел выследить нас по подземной воде… хотя сам находится во дворце в Летерасе? И вы полагаете, что я в это поверю, принц? Даже богу такое не под силу.

– Что ж. Вот.

С юго-востока донесся лошадиный топот. Лагерь болкандцев очнулся. Уставшие, изможденные солдаты вышли из палаток и выстроились вдоль центрального прохода. Послышались выкрики, и Араникт увидела отряд авангарда.

– Да, принц, это летерийцы, – сказала она Брису, вглядываясь в стяги. – Только я не узнаю́ символику. Какой это батальон?

– Рискну предположить, что совсем новый, – отозвался Брис.

Командир жестом остановил отряд и выехал вперед. Позвякивая доспехами, он спешился, снял шлем, затем подошел к принцу и опустился на колено.

– Идист Теннедикт, командующий Канцлерским батальоном, к вашим услугам, сэр.

– Встаньте, – сказал Брис. – Ваше прибытие – радостная весть. Фамилия Теннедикт мне знакома, только никак не соображу откуда.

– Так точно, сэр. Мой отец был одним из главных пайщиков компании вашего брата и потерял все в День убытков.

– Ясно. Однако, насколько я вижу, ваша семья сумела оправиться от этого… несчастья.

– Да, и король должным образом вознаградил нас…

– Прекрасно.

– …общественной службой согласно программе Долга перед народом, сэр. Будучи средним сыном без права на наследство, я избрал военную стезю, тогда как остальная часть семьи Теннедикт послана вытаскивать из бедности коренных островитян.

Абрастал издала звук, выражавший нечто среднее между отвращением и удивлением.

– Позволю себе перебить вас, командующий. Я правильно понимаю, что король Летера разорил вашу семью, а теперь еще и требует от вас общественной службы?

– Именно так, ваше величество.

– Разве это справедливо?

Идист позволил себе легкую улыбку.

– Если говорить о справедливости, то король Тегол многое может высказать моему отцу и всем тем, кто наживался на чужих долгах.

Абрастал хмыкнула.

– С высоты своего положения – еще бы!

– Ваше величество, думаю, в этом и смысл.

– Командующий, – вмешался Брис, – вы, я так понимаю, прибыли не один, а с подкреплением?

– Верно, сэр. Кроме того, я привез письменное послание от короля лично вам.

– Оно у вас с собой?

– Так точно, сэр.

– Тогда, прошу, зачитайте его.

Молодой командир удивленно вскинул брови.

– Сэр?.. Это, наверное, личное…

– Вовсе нет, командующий. У вас зычный голос, как у сержанта на плацу. Будьте добры, озвучьте им слова моего брата.

У Идиста на лбу выступил пот, и Араникт стало даже его жалко.

– Любовь моя, может, передумаешь? – спросила она, наклонившись к Брису. – Это ведь послание от твоего брата.

– Да, и?..

– Собственноручное.

Принц нахмурился.

– Хм, об этом я не подумал…

Однако Идист уже вскрыл свиток и начал читать:

– «Король Летера Тегол Единственный приветствует принца Бриса Беддикта. Дражайший брат, ну как, ты уже переспал с ней?»

Командующий мудро сделал паузу и посмотрел на принца. Абрастал, Спакс и все солдаты в пределах слышимости не проронили ни звука. Араникт со вздохом запалила самокрутку.

Брис прикрыл глаза ладонью и вяло махнул рукой Идисту, мол, продолжай, чего уж.

– «Впрочем, об этом поговорим в другой раз, однако помни, что как король я имею право истребовать от тебя все подробности вплоть до, кхм, мельчайших, естественно пообещав, что ни слова из этого не скажу своей супруге, поскольку, как ты, уверен, уже понял, кроватные беседы бывают смертельно опасны.

Так что я, пожалуй, перейду к скучной официальной части, а сочные подробности подождут до твоего возвращения. Думаю, мои ожидания оправданны, поскольку, как я узнал, женщины действительно с ужасающей скрупулезностью обсуждают мужской пол в компании своих наперсниц, а посему не вижу причины не обсудить их перси со своим наперсником».

Спакс громко гоготнул и тут же вжал голову в плечи.

– Прошу прощения. Это от неловкости.

– «Итак, к делу, – продолжил чтение Идист. – Бугг организовал собственный батальон, подобрал способного командующего и зафрахтовал флот, чтобы перевезти данные подкрепления вместе с таким количеством припасов, которое удалось распихать по трюмам. Затем я издал указ, провозглашающий независимость коренного населения Островов, и в летерийскую армию с намерением сопровождать Канцлерский флот вдруг хлынули теблоры. Между нами говоря, это, пожалуй, самый непоследовательный народ, который мне известен. В общем, пока Бугг все это организовывал, я, понятное дело, изрядно утомился и потому великодушно принимаю твое сочувствие. В итоге батальон подкрепления пополнился ауксилией из трех сотен теблоров. Кажется, за их воодушевлением стоит некое древнее пророчество.

И веря, что мое собственное пророчество о твоей любовной жизни исполнилось, я тоже испытываю огромное воодушевление, но, уверяю, в рамках приличия. Я не извращенец. Так что жду от тебя не рассказов о битвах и походах, а романтической истории! Думаю, ты в состоянии вообразить всю безысходность положения человека, который заключен во дворце и прикован к единственной женщине.

Всерьез собираясь ввести при дворе новый период воздержания, я внезапно осознал, что диктовать сие послание супруге было ошибкой. Посему, прежде чем позорным бегством покинуть комнату, я воспользуюсь моментом, чтобы передать теплый привет тебе и всем, кто вынужден сейчас слушать это неловкое излияние чувств.

С глубочайшей привязанностью, твой любящий брат, король Тегол».

– Принц Брис, мои соболезнования, – прошептала Абрастал.

Брис вздохнул и на удивление спокойным и ровным голосом обратился к Идисту:

– Командующий, когда прибудет батальон?

– Он уже в пути, сэр. Отстает от нас на два дня. Я приказал продолжать марш затемно и выдвигаться до рассвета. Если повезет, завтра к вечеру он будет на месте.

– Благодарю, командующий.

Брис направился обратно в летерийский лагерь. Идист со своими подчиненными держал почтительную дистанцию. Араникт взяла Бриса за руку.

– Все эти крики и смех означали благодарность, ты же понимаешь?

Он нахмурился.

– Брис…

– Он это нарочно. Считает меня чересчур серьезным… Но что поделать, если я веду солдат на войну. Мы проделали длинный путь, натерпелись лишений, а враг тем временем накопил сил, отдохнул и наверняка хорошо укрепился. Он навяжет нам место сражения, а что еще хуже – будет значительно превосходить нас числом.

– Он над этим и не смеялся, – возразила Араникт. – Наоборот, он показал, что очень беспокоится за тебя. А подкрепления дают нам шанс на победу.

– Знаю. И, конечно же, я весьма за это благодарен.

– И вообще, Идист тебя предупреждал.

Брис покачал головой.

– Дело не в письме, Араникт.

– А в чем?

– В том, что творилось в голове у Тегола, когда он надиктовывал жене эти строки. Он знал, что я захочу, чтобы мне прочли их вслух. Мой брат страшно коварен и совершенно бесстыден. Я всю жизнь наивно попадаюсь на его розыгрыши, так что меня это не смущает. Более того, я восхищаюсь его гениальностью. Каждый раз.

– Я не понимаю, Брис…

– Я не могу вспомнить – а я пытался! – чтобы Тегол хоть раз говорил, что любит меня. По одному этому ясно, насколько сильно он переживает. Я потрясен до глубины души.

– Брис…

– Тегол боится, что больше меня не увидит. При всей его неловкости и отсутствии такта он сумел попрощаться со мной, не используя слов прощания. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, отчего я тоскую. Мне очень его не хватает.

Араникт крепко сжала руку Бриса, хотя понимала, что это не поможет. Увы, ей было нечего ему сказать. В голове царила пустота, где носилось лишь одно осознание: он ждет смерти. Мой возлюбленный готов умереть.

В лагерь въехали повозки с припасами, и Кованый щит Танакалиан впервые увидел форкрул ассейла – так ему показалось. На самом деле это был полукровка. Водянистый. И все равно его внешность внушала ужас: бледная, как папирус, кожа, покачивающаяся походка, извивающиеся, словно змеи, руки, мертвенно-холодный взгляд.

Наши самые смертоносные союзники. Я не слеп, я вижу, с каким презрением вы смотрите на нас, измотанных и потрепанных. Но мы скоро восстановимся, и, когда придет час исполнить наше предназначение, мы будем готовы.

Сеток стояла в стороне, не обращая внимания на Водянистого с его офицерами, отрешенная от всего и всех. Ее разум захватили Волки? Взирают на мир через ее разноцветные глаза? Она – обуза. Это не ее вина. Волки овладели ею, она для них не более чем проход, и если боги решат явиться в мир, то прорвутся сквозь нее. После такого ей не выжить.

Если придется, я запечатаю проход и не дам Волкам прийти. Так я спасу им жизнь.

Его молитвы остались без ответа. Сеток явно дала понять, что жрецы Серых шлемов – тупицы, отчего-то убедившие себя, будто способны общаться с самой природой. А изморцы, поколениями отдававшие свою жизнь за Волков… Все зазря. Кровь, борьба за власть, вожделенные титулы Смертного меча, Кованого щита и Дестрианта – все это ничего не значит.

Здесь-то и кроется самое жестокое разочарование. В конечном счете наша вера ничем не отличается от какой-либо иной. Мы сами убедили себя, что наше дело правое, что одни мы владеем непререкаемой истиной, а остальные навеки прокляты.

Только все это лишь игра – повод для низменных амбиций и борьбы за власть.

Во что же тогда верить?

Мысли продолжали кружиться, образуя вихрь, который тянул и тянул Танакалиана… к Кругаве. Ты ведь тоже это поняла? Решила, что единственное, к чему стоит стремиться, – это личная слава? Вот за что ты предлагаешь бороться?

Что ж, борись. Умри по горло в совести, чести и долге – эти слова начертаны на знамени тремя оттенками красного. Ты радостно устремишься к нему, под ним и умрешь. Отлично, Кругава, теперь я тебя понимаю. Нет, за тобой я все равно не последую. Но хотя бы понимаю.

Сеток им не нужна. Серые шлемы сами могут нести гнев Волков без риска для них. Да, это война, но вам не стоит сюда приходить. Не сейчас. Иначе вас разорвут. На этой войне боги будут гибнуть.

Я этого не допущу.

Танакалиан вдруг осознал, что стоит между ними: между Кругавой и Сеток, между низменным и священным, – но не тяготеет ни к одному, ни к другому. Воистину я иду по тонкому лезвию. Я Кованый щит, и моя единственная добродетель – это благословение. Однако я не хочу дарить его никому из них.

Похоже, меня все же ожидает славная смерть.

– Кованый щит.

Танакалиан обернулся. Перед ним стоял Водянистый-командир.

– Да?

– Советую поесть и выспаться. На рассвете мы выдвинемся в сторону Благословенного дара…

– Куда-куда?

– Благословенный дар – древнее название равнины, где нас ждет армия Коланса. Когда-то там были тучные поля пшеницы.

Танакалиан с улыбкой отвернулся.

– Очень хорошо.

– Кованый щит.

– Что еще?

Водянистый наклонил голову.

– А я-то как раз хотел отметить впечатляющую обходительность твоих солдат.

– Прошу прощения. – Танакалиан напрягся. – Я… задумался.

– Конечно. Брат Усерд желает знать, стоит ли опасаться еще кого-то, кроме тех, кто вас преследует.

Кто нас преследует… Нет, о к’чейн че’маллях я ничего не скажу. Ничего и никому.

– Думаю, да. Хотя…

– Хотя – что?

– Была еще армия чужеземцев, но они пошли через Стеклянную пустыню. Скорее всего, никто не выжил.

– Согласен. Мы не чувствуем никакого движения с той стороны.

Танакалиан кивнул.

– Вы бы так и так ничего не почувствовали, но приятно слышать, с какой уверенностью вы говорите о том, что Стеклянную пустыню нельзя пересечь.

– Погоди, Кованый щит… Ты сказал, что мы бы так и так не почувствовали их приближения. Почему?

Танакалиан поводил взглядом по сторонам и снова задержался на Сеток.

– У их предводителя отатараловый меч. – Он пожал плечами. – Едва ли с его помощью…

Водянистый вдруг устремился к своей свите, на ходу выкрикивая приказы на колансийском. Тут же трое всадников вскочили в седло и пустили коней галопом на север.

Танакалиан почувствовал, что Сеток пристально смотрит на него.

Кованый щит покрылся по́том, сердце отчаянно заколотилось.

– Это же всего лишь меч… – пробормотал он, удивленный, отчего так встревожился Водянистый, и напуганный внезапным вниманием Сеток.

Так, успокойся. Ты идешь по лезвию. Дыши глубоко… Вот так…

Глава двадцать вторая

«Даже тот, чья жизнь была полна печали, все равно будет молить, чтобы ему дали прожить еще один день».

«Молитвы приговоренных»

Имперский архив Коланса

Неизвестный

Сестра Тишь стояла неподвижно. Небо на юго-западе было безоблачным, бледно-голубым с примесью зеленоватого. Пустым, но при этом… Грядет смерть. Я вижу дорогу из костей и праха, что рассекает плоть земли. Она приближается со скоростью ветра. Она пролегает в тени… Нижние боги! Смятение, которое охватило ее, сменилось ужасом. Корабас! На свободе! Но как? Кто додумался до этого? Кто выпустил такую силу в мир? Безумец! На мгновение Тишь вновь ощутила невыносимый вес камня, под которым когда-то была погребена. Удушье, невозможность пошевелить ни рукой, ни ногой, темнота и кошмарное, нескончаемое одиночество. Она помнила это ощущение животного страха и паники. Нет! Больше такого со мной не повторится!

Тело пробила дрожь; Тишь попыталась взять себя в руки.

Корабас. Ты на свободе… Я чувствую твою горькую радость. Возможно, лишь я в полной мере могу ее разделить.

За тобой придут. Ты их чуешь? Элейнты пришли в этот мир. Они найдут тебя и убьют.

Не ищи нас. Прошу, не пронзай плоть Акраст Корвалейна. Именно сейчас мы должны быть целыми, Корабас.

И все же Тишь понимала, что с чудищем не договориться. С момента сотворения отатараловый дракон был обречен на вечную боль и ненависть. Он обладает абсолютной мощью, но то мощь отрицания. Корабас может питаться только магией, а поскольку сама жизнь есть воплощение магии, прикосновение отатарала несет погибель. Лишь у элейнтов достаточно сил противостоять этому.

Такое… одиночество. И нескончаемая мука… существования. Да, Корабас, я смогла бы взглянуть тебе в глаза без содрогания. Ибо я понимаю, в чем твоя боль.

Тишь осознавала, что ей не заставить дракона свернуть с пути. Братья и сестры не подозревали, что на них надвигается… погибель. Преподобная, Усерд, Безмятежный… все мои Чистые родичи. Против отатаралового дракона не выстоять никому. И все наши стремления пойдут прахом.

Нет, остановить Корабас невозможно.

Однако я могу отомстить за гибель своих братьев и сестер.

Она была в трех днях пути от скованного тела Похитителя Жизни – единственного орудия, способного совладать с отатараловым драконом. Икарий. Я пробужу тебя. Если элейнты опоздают или не справятся, с Корабас сразишься ты.

Они отыщут друг друга, иначе и быть не может. Дракон есть отрицание, но Икарий – это открытая рана в теле самого хаоса. Когда его «я» разрушается, Похититель Жизни становится проводником, открытой дверью. Именно поэтому его так называемый гнев нельзя остановить. Как можно бороться с тем, кого нет? Как можно противостоять хаосу? Никак.

Они схлестнутся, и мир будет разрушен.

Прекрасно.

Даже сестре Преподобной невдомек, что к справедливости ведут несколько путей.

Тишь тронулась в путь.

Ступнями она ощущала, как вопит и корчится в муках земля. Внезапное иссушение, столбы пыли, разломы. Там, где пролетает Корабас, жизнь прекращается. На ее пути все живое гибнет.

Элейнты, настигните отатаралового дракона и убейте. Это все, о чем я прошу. А потом мы договоримся, ведь у меня будет Икарий – сила хаоса, не уступающая вашей. В мире, где больше нет богов, мы добьемся равновесия… Только представьте!

Мы дадим потомкам истинную свободу, и за каждый проступок они будут казнить себя сами. Никаких богов, чтобы перекладывать вину на них; ни отговорок, ни лжи. Каким прекрасным будет этот мир! Каким справедливым! Мир, где правосудие никогда не дремлет.

В нем, элейнты, мы сможем сосуществовать.

Поднявшись на вершину хребта, Тишь увидела на своем пути двоих.

Т’лан имассы.

Тишь охватил древний гнев. Затем снова накатил страх, но она быстро с ним совладала.

– Вы смеете мне мешать?

В ответ они достали свое каменное оружие.

– Он мой!

– Он ничей, форкрул ассейл, – произнесла женщина. – Уходи.

Тишь прощупала окрестности своей силой.

– Ха! Я не ощущаю больше никого ни в земле, ни на ветру. Только вы двое. Глупо надеяться, что вы сможете меня остановить. Я удерживала Каменные ступени под натиском сотен имассов, и для них война закончилась.

Т’лан имассы разошлись в стороны. Крупный мужчина перехватил обеими руками костяную палицу с кремневыми шипами, а женщина выставила перед собой каменное копье.

Тишь с ошеломляющей скоростью метнулась к последней, резко изогнулась, чтобы избежать копья. Одной рукой она пробила воительнице грудную клетку, другой – оторвала нижнюю челюсть.

Уклоняясь от обрушивающейся сзади палицы, Тишь скользнула за спину женщине, ухватила за позвоночник и швырнула в ноги мужчине. Тот запнулся, однако успел махнуть палицей. Форкрул ассейл поднырнула под удар, подставила запястья, вывернулась и резко распрямилась. Основаниями кистей она угодила мужчине под подбородок – шейные позвонки лопнули, и голова имасса отлетела.

Обезглавленный, огромный воин упал, и Тишь вновь направилась к женщине. Та с трудом пыталась подняться. Форкрул ассейл схватилась за ее правую руку и вырвала из ключицы, а затем замахнулась ею, словно дубиной. Плечевой сустав пробил женщине висок.

Т’лан имасс завалилась на бок.

Тишь ударила снова. Череп треснул, разваливаясь. Третий удар разбил женщине лицо. Она упала. Форкрул ассейл пинком перевернула ее на спину, затем принялась молотить костяной рукой по черепу. После девятого удара рука треснула. Тишь с отвращением швырнула бесполезный обломок в сторону.

Дух женщины уже давно покинул останки, а Тишь все продолжала давить ненавистное лицо каблуками.

Потом она двинулась дальше.

Каким прекрасным будет этот мир.

Кильмандарос бежала, спасаясь. Она уже не помнила, когда началось ее бегство и когда она ворвалась на первый из бессчетного множества Путей. Сейчас ее окружал блеклый, бесцветный мир; под ногами – глина, взрыхленная тысячами копыт. По ночному небу плыли две небольшие луны.

В полулиге впереди виднелись холмы из красного песка, волнами уходящие к горизонту. Спрятаться негде: ни пещеры, ни деревьев. Надо уходить отсюда, и поскорее. Кильмандарос оглянулась через плечо.

Непроницаемо черный вихрь охватил половину неба.

Это он! Он близко! Хриплое дыхание раздирало горло. Сердца громыхали, словно в разгар тысячи гроз. Ступни ее были разодраны в кровь, мышцы жгло кислотой.

Куда? Куда спрятаться?

– Я совершила ужасное и заплачу за это. Но во всем повинен Эстранн! Не я! Я не хотела освобождать ее, клянусь!

Склон, осыпающийся красным песком, был уже совсем рядом. Как же она ненавидела это место!

– Ужасный, ужасный поступок!

Чернота настигла ее. Кильмандарос закричала, останавливаясь, потом развернулась и закрылась руками.

И обрушился удар с неба.

Крылья как всполохи ночи. Пылающие змеиные глаза. Длинные когти, что пронзили ей плечи и оторвали от земли.

Кильмандарос с воплем замолотила кулаками по чешуйчатой груди дракона. Каждый удар отдавался гулким эхом.

Дракон выпустил ее, и она, обливаясь кровью, полетела вниз.

Тень накрыла Кильмандарос – огромное тело с извивающейся шеей. Взмах головой, и мощные челюсти сомкнулись вокруг нее. Клыки впились в бок, и она снова почувствовала, как взлетает. Переворачиваясь, она увидела, что укус содрал кожу и мясо с костей. Из левого бедра хлестала кровь. Воя от боли, она снова устремилась вниз.

На этот раз Драконус не стал ее подхватывать. Кильмандарос приземлилась на ноги, и те хрустнули, будто ломающиеся деревья. Кости бедер треснули, их осколки вонзились в таз и в живот. Она повалилась на грудь, затем перевернулась на спину. Беспомощная и неподвижная, Кильмандарос смотрела, как Драконус спускается с неба.

Нечестно.

Чья-то рука мягко коснулась ее щеки. Кильмандарос сморгнула пелену с глаз и увидела лицо сына.

– Нет! Уходи! Возлюбленный сын мой, беги!

Вместо этого он встал и вытащил меч.

– Сечул, где Эстранн? – донесся до нее голос Драконуса.

– Ушел, – ответил сын.

– Куда?

– Прятаться, куда же еще? Нескоро ты его найдешь. Нужно ли предостеречь тебя от лишних клятв, Драконус, или это будет слишком болезненно?

– Ты всегда ходил за ним на цепи, Сечул Лат. Если собираешься препятствовать мне, я убью тебя.

– Я защищаю свою мать.

– Тогда ты умрешь вместе с ней.

Сын грустно улыбнулся и повел плечом.

– Драконус, кроме нее, у меня никого нет. Если ты сейчас ее убьешь, то… мне больше незачем жить. Ты понимаешь?

– Слабак, – пророкотал Драконус. – Ты хотел всю вечность пробыть под материнским крылом? Вылезай из-под него, ищи свой собственный свет.

– Ах, значит, ты даришь мне шанс? Так ведь, Драконус? Тебе кто-нибудь объяснял, как нужно делать подарки?

По долгому молчанию Кильмандарос поняла, что они сцепились взглядами. Затем Драконус сказал:

– Поднимай свой меч.

Ей хотелось кричать, молить, чтобы Драконус пощадил сына, но стоило открыть рот, как горло наполнилось кровью, и она стала захлебываться.

А потом взвизгнул клинок, зашуршали сапоги и жутко затрещала раздираемая плоть. Со звоном упал меч, кто-то по-детски всхлипнул.

Кильмандарос услышала приближающиеся шаги.

Она не могла дышать и чувствовала, что умирает. Перед глазами висели две луны, такие крошечные на фоне бескрайнего ночного неба, а потом их скрыла собой фигура Драконуса. Он не оставил тебе выбора… но ты этого не скажешь. Да и зачем?

Его глаза сияли, как посеребренная луной вода, и было в них нечто по-своему красивое. Искрящиеся, словно слезы, окруженные тьмой. Но видно, во что они могут превратиться. Так ужасно…

Эстранн, ты нас погубил.

Острие меча коснулось углубления под горлом. Кильмандарос взглянула в глаза Драконусу, но ничего в них не увидела. Что ж, будем считать это милосердием.

Клинок, пронзивший ей шею, был одновременно ледяным и обжигающим. А затем перед глазами потемнело.

Я… я ухожу.

Сын мой. Даже в конце ты меня разочаровал.

Драконус выдернул меч из Кильмандарос и развернулся. Напротив него стоял сгусток теней, очертаниями напоминающий человека. По сторонам от сгустка сидели Гончие. Шорохи слева и справа подсказывали Драконусу, что чудища его окружают.

Драконус оперся на меч и сурово взглянул на привидение.

– Узурпатор, а Тулас знает, что ты украл его псов?

Блеснул и тут же скрылся серебряный набалдашник, словно поплавок мелькнул в темной воде.

– Тебе не хватает светскости, Древний. – Тень вдруг хихикнула. Голос у нее был высокий и надтреснутый. – Твой… наследник точно так же стоял передо мной. И тоже держал в руках проклятый меч. Или это и был твой? Следить надо за вещами.

– Не зли меня, – пригрозил Драконус. – Иначе я убью всех Гончих.

– Как там было в стишке? «Мальчик с собакой…»

Драконус поднял меч и сделал шаг вперед.

– Кто ты такой, азатанаи всевышние?

Тень взмахнула тощей рукой.

– Прошу прощения, я тебя чем-то обидел?

– Что тебе нужно?

– Всего один вопрос, Древний. – Из тумана снова возникла трость, указывая на труп Кильмандарос. – Куда дальше? А точнее, хи-хи-хи, кто следующий?

– Какое тебе дело?

– Никакого, но… Не трогай Корабас. Не трогай форкрул ассейлов. И элейнтов тоже. Не вмешивайся в эту историю, ты только все усложнишь.

– Значит, это ты. – Драконус опустил меч и отступил.

– Ну да, я – это я.

– Паук в центре паутины. Худ, Рейк…

– И оба сдержали свое слово. Большая редкость, должен сказать. Хотя важнее, кажется, другое. Аномандр Рейк высоко о тебе отзывался, Драконус. Представляешь? И более того, он также сказал, что и ты держишь слово. Это так?

– Не припомню, чтобы давал тебе какие-то обещания, – ответил Драконус.

Трость стукнула по земле.

– Вот и славно! Теперь к делу…

Вскоре Драконус ушел, и Гончие принялись обнюхивать трупы Кильмандарос и Сечул Лата. Престол Тени смотрел, как они, вздыбив шерсть, крутятся вокруг мертвых Старших богов, а потом заметил рядом с собой Котильона.

Бог-покровитель убийц выглядел… потрясенным.

Престол Тени вздохнул, и в его вздохе слышались нотки сочувствия.

– Старшие столь неумолимы. Взять хоть этих двоих. Сколько эпох они прожили, а умерли, – он повел тростью перед собой, – вот здесь. Еще бы знать, где это здесь. Гончие с трудом их вынюхали.

– Ты его уговорил?

Престол Тени сипло хихикнул и принялся рассматривать серебряный набалдашник.

– Он посчитал меня… смелым.

– Только тебя?

– Нас обоих.

– Боюсь, мы ее потеряли, – сказал Котильон. – Мы слишком много на них взвалили, друг, слишком много. Они смертные, они не прошли по нашему пути. Они не узрели. Необходимость действовать не томила их так, как нас.

– Путь? Необходимость? Томила? Пустые слова. Мы с тобой просто решили, что настало время перемен.

– Положение вынудило. А все остальное – и этот безумный план в том числе – было вызвано лишь нашим желанием обеспечить себе место в пантеоне.

– Именно.

– Но затем и это изменилось.

– Для меня – нет, – проворчал Престол Тени.

– Врешь.

– Тени никогда не врут.

Они оба помолчали, а потом Престол Тени, запрокинув голову, дико захохотал. Котильон, с трудом сдерживая улыбку, отвернулся.

– Ну что, приступ сомнений прошел? – спросил Престол Тени. – Отлично. Тебе не идет. Запомни: она женщина, и одно это делает ее самой страшной силой во всех мирах.

– Да уж, твой закоренелый страх перед округлым полом известен.

– Все из-за моей матери.

– Конечно, вали все на нее.

– Даже не знаю, кому наши встречи более неприятны.

– Она что, еще жива? Не пори ерунды, Амманас.

– Слушай, я не всегда был таким старым. В общем, всякий раз, когда мы оказываемся наедине, я вижу ее разочарованный взгляд и слышу ее разочарованный голос. «Император? Ах, ты про эту империю. Что, ты теперь бог? Только не говори, что ты бог Тени. Неужели нельзя было выбрать целый мир, не расколотый? Вон отец в твоем возрасте…» И так далее и тому подобное без конца! Неудивительно, что я сбежал из дома в девять лет!

Котильон слушал товарища с легким недоумением.

– Они выйдут из этой пустыни, – произнес Престол Тени. – Костями чую.

– Не знал, что у тебя есть кости.

– Хорошо, палками чую. Как тебе палки? По-моему, достаточно успокаивает.

– Успокаивает? Нет. Пугает? Да.

Престол Тени ударил тростью о землю и огляделся.

– Мы еще здесь? Почему мы еще здесь?

– Может, нужно как-то почтить память погибших?

– Так положено? Хорошо, пускай.

Котильон посмотрел на трупы и хмыкнул.

– Мало ему было хлопка по рукам?

– Если детей не наказывать, они становятся убийцами.

– И это твое напутствие? В нем никакого смысла, Амманас.

– Напротив! Старшие боги вели себя как избалованные дети, которых оставили без присмотра. Самое удивительное, как их до сих пор никто не убил. Сколько можно терпеть наглость и невоспитанность? Вот в чем главный вопрос. – Престол Тени указал тростью на тела. – А вот и один из возможных ответов.

– Пожалуй, хорошо, что Драконус все это время был скован внутри Драгнипура, – задумчиво произнес Котильон. – Если бы Рейк его не убил…

– Каждому провинившемуся ребенку полезно сотню жизней тащить повозку, заваленную мертвецами. – Престол Тени хмыкнул. – Кошмар, говорю прямо как моя мама. «Всего сотню, Келлан? Что, на тысячу силенок не хватило? Вот твой отец…» А-а-а! Да что ж такое!..

Сечул Лат почувствовал, что лежит на земле. Глаза у него были закрыты, и открывать их не хотелось. Пока что, во всяком случае.

Послышались приближающиеся шаги. Двое встали по обе стороны от Кастета.

– Ну вот, – произнес женский голос слева. – Впрочем, этим должно было кончиться. И все же… брат, скажи, ты что-нибудь чувствуешь?

– Нет, – отозвался мужской голос справа. – А должен?

– Ну, мы лучшее, что от него осталось, и мы продолжим жить.

– Думаешь, он нас слышит, сестра?

– Наверное. Помнишь, мы как-то раскрутили монету?

– Давно дело было.

– Если хорошенько прислушаться…

– Чудится тебе, дорогая. Некоторые игры, кончаясь, едва ли издают шорох. А участвовать в новой я совсем не хочу.

Она как будто рассмеялась.

– Неужели я слышу в твоих словах мудрость?

– Посмотри на отца, – сказал он. – Когда он откроет глаза и поднимется на ноги, пути назад не будет.

– Нет, не будет. Никогда.

Сын Сечула вздохнул.

– Предлагаю разыскать Странника, дорогая. В память об отце покажем ему, что случается, когда господин толкает.

– Драконус найдет его, можно не сомневаться.

– Я хочу при этом присутствовать.

– Нет, брат, лучше так. Встретим его у врат смерти. Поможем подняться, напомним, что по ту сторону его ждет наш отец.

– Можем даже подвести его к вратам.

– Именно.

– А потом…

– …подтолкнем.

Услышав, как смеются его дети, Сечул Лат и сам улыбнулся. Какой прекрасный подарок на прощание, о мои сын и дочь!

– Сестра… Я вижу монету с двумя аверсами, на обоих лик Странника. Раскрутим ее?

– Почему бы и нет, брат? Толкать и тащить – такова роль богов.

Когда Сечул Лат наконец открыл глаза, дети уже ушли.

И все было хорошо.

Там, где скользила ее драконья тень, земля взрывалась столпами пыли и камней. Открывались бездонные, изломанные расселины. Холмы осыпались, растения вяли и чернели. Там, где она пролетала, земля умирала. Свобода была даром, но наполняла ее отчаянным гневом, а ветер, касавшийся чешуи, причинял страшную боль.

У нее есть душа, в этом сомнений нет. Вот она – раздавленная, лежит глубоко внутри, где-то в потаенных пещерах. И от ее воя дрожат основания гор и волнуются океаны, замолкают ветра и сам воздух становится недвижим.

До ее рождения там было пространство, где содержалось все, что еще не существовало. Тогда она ничего не чувствовала, потому что сама еще не возникла. Пока не вмешались боги, не отделили свет от тьмы и жизнь от смерти, не возвели стены и не произнесли свои поганые слова. Это бытие, а это – небытие. В мирах, сотворенных нами, будет царствовать магия, и своею силой она сотворит жизнь, которая обретет мириады лиц, – в них мы увидим свое собственное лицо. Познаем, кто и что мы есть. Здесь будет магия, но здесь ее не будет.

Она не могла явить свое лицо богам – те всегда отворачивались. Разве что кричать изо всех сил: «Я здесь! Узрите меня! Я ваше забытое дитя! Признайте мое существование!» Только это ничего не изменит. Даже в глазах у богов есть слепое пятно. И что же в нем? Я – раздавленный камешек на полу самой глубокой пещеры.

Ее преследовали живые родичи. Сколько их, неизвестно, да и не важно. Они стремились ее уничтожить. Не сейчас… прошу. Оставьте мне свободу… чтобы я хоть что-то сделала. Чтобы я не разрушала, а созидала. Неужели я не могу быть больше, чем я есть? Не ищите меня. Прошу.

А под ней, там, где она пролетала, по земле тянулся ужасный шрам. Куда бы она ни направила свой взор, всякая красота увядала и сменялась запустением.

Вот что бывает, когда каждый дар – это проклятие.

Сзади ее настиг мощный порыв воздуха. Она выгнула шею, оглянулась, снова увидела след разрушения.

Элейнты.

Да еще так много!

Она издала вопль, полный гнева, и земля содрогнулась на лиги вокруг. Услышав разрушительное эхо, Корабас ужаснулась вреду, который причинила. Нет! Где же моя красота? Неужели она только для вас? Нет!

Я никому не отдам свою свободу! Я сохраню ее!

Чтобы сделать… сделать… хоть что-то.

Крылья болели от усилий, но лететь быстрее, чем сейчас, она, увы, не могла. Элейнты настигали, и Корабас чувствовала, как вспыхивает внутренним огнем раздавленная душа, как по жилам разливается весь накопившийся гнев. Гнев на богов. На создателей – ее создателей, – сотворивших с ней такое.

Элейнты! Вы убьете меня и назовете это освобождением? Ну что ж, попробуйте!

И она приготовилась обратить свой гнев против них.

Маток натянул поводья, и его конь затормозил, взметывая копытами облако пыли и камней. Неудачно вдохнув, вождь закашлялся и, выругавшись, сплюнул.

– Они заняли перевал, Первый Кулак. Как эти ублюдки пронюхали, что мы идем?

– Успокойся, – произнес Паран, оглядываясь на колонну. – Мы на территории Акраст Корвалейна. Ассейлы могут отслеживать каждый наш шаг. – Он снова обратился к вождю: – Надежно засели?

– Окопались, настроили рубежей. И это не местное ополчение, а хорошо защищенные и вооруженные солдаты. Ассейлы нашли наемников.

Кулак Рита Буд, державшаяся рядом – чересчур близко, Паран даже чувствовал специи в ее волосах, – спросила:

– А какие у них знамена?

Маток неприязненно скорчился.

– Волчьи шкуры. И волчьи черепа. Я близко не подбирался, но если у них на ушах тушки волчат, я не удивлюсь.

Паран вздохнул.

– Тогг и Фандерея. Это усложняет дело.

– Да чего тут сложного? – спросил Ното Бойл, вынимая рыбий хребетик изо рта и рассматривая покрасневший кончик. – Все очень просто, ведь так, господин Первый Кулак? Мы ускоренным маршем идем незнамо куда, но ясно, что не в самое приятное место, где должны соединиться с другой армией, которая неизвестно, сумеет ли туда попасть, чтобы воевать со Старшей расой и порабощенными ею людьми просто потому, что они вредные. И это сложно? Чепуха! Вот в Семи Городах… там было сложно.

– Ты закончил, Бойл?

– Ното Бойл, попрошу. И да, закончил. Пока что.

– Сложность в том, – пояснил Паран, – что мне не хочется воевать с последователями Волков Зимы. Более того, я сочувствую их делу, и хоть не вполне разделяю методы, которыми они пользуются, чтобы достичь своих целей… – Он посмотрел на Риту Буд. – Боги, кошмар, я заговорил, как Бойл!

– Ното Бойл.

– Суть в том, что нам нужно преодолеть этот перевал. Маток, есть ли способ обогнуть горы с другой стороны?

– А с какого Худа мне это знать? Я же здесь никогда не бывал!

– Да, прости, виноват. Зря спросил.

– Я предлагаю пойти напролом. На мой взгляд, там не больше пяти тысяч…

– Пяти тысяч?! – чуть не задыхаясь, произнесла Рита Буд. – Да еще и на укрепленной позиции? Боги, это будет бойня!

Ното Бойл кашлянул.

– Первый Кулак, позвольте высказать соображение.

– Валяй.

– Вы ведь Господин Колоды Драконов, так? Вот и поговорите с Волками Зимы.

Паран приподнял бровь.

– Поговорить? Хорошо, Ното, как только нам попадется яма с волками, прикажу тебя туда кинуть, и договаривайся сколько влезет.

– Ното Бойл.

– Можешь предложить обменяться костями, – подал голос Гамбл, растянувшийся на плоском камне. – Понюхай под хвостом – говорят, им такое нравится. Можешь еще лечь на спину.

– Кто-нибудь, найдите змею, да покрупнее, – прорычал Маток, злобно глядя на жабу.

Гамбл шумно выдохнул, и его раздутое тело уменьшилось вдвое.

– У меня складывается впечатление, будто мои замечания воспринимаются в штыки, из чего я делаю вывод, что кругом одни болваны. Впрочем, ничего удивительного.

Паран снял шлем и вытер грязный лоб.

– Пойдем трудным путем. Нет, Кулак Буд, не напролом. Передайте приказ офицерам: маршируем всю ночь. К рассвету мы должны предстать перед противником.

– И это называется не напролом?

– Я хочу, чтобы так казалось. Да, столкновение возможно, но, если повезет, большой битвы удастся избежать.

– И как вы собираетесь это устроить, командир?

– Я заставлю их сдаться, Кулак. Гамбл, оторви жирное пузо от камня и найди своего ретивого художника. Скажи ему: пора. Он поймет.

– Едва ли его можно назвать моим, Первый Кулак. А что до ретивости…

– А ну пошел, пока Маток не нанизал тебя на копье.

– Под всеобщее радостное улюлюканье, – проворчал Ното Бойл, не прекращая пожевывать хребетик.

– Только посмотрите, я и не думала, что он такой резвый, – заметила Рита Буд.

Паран вернулся к лошади, принял поводья у ребенка из числа тех, что теперь плелись вместе с Войском. Запрыгнув в седло, он обратился к перепачканному мальчишке:

– Хочешь награду?

Тот коротко кивнул.

Паран подхватил его и усадил за собой.

– Держись крепче, поскачем быстро. Может, даже галопом. Готов?

Ребенок снова кивнул и обхватил Парана за пояс.

– Что ж, давайте взглянем на этот перевал.

Паран ударил лошадь по бокам, посылая вперед. Вскоре его нагнал Маток.

– Ну? – спросил Первый Кулак.

– Что – ну? – пророкотал воин.

– Не вижу радости на твоем лице.

– У тебя острый глаз, Первый Кулак.

– Тебя что-то не устраивает?

– Меня не устраивает, что твой план может сработать.

– Неужели ты настолько жаждешь драки?

– Глаз острый, а рот тупой.

Паран усмехнулся.

– Ну, Маток, нельзя иметь все и сразу.

– Да уж заметил, Первый Кулак.

– Из него вышел бы достойный капитан, – заметил Калам, обращаясь к Быстрому Бену.

Они посмотрели, как Паран в сопровождении отряда налетчиков из Семи Городов отправляется к подножию изломанной, выветренной горной цепи. Убийца поплотнее запахнул плащ.

– Жаль, что его назначили к нам слишком поздно.

– Думаешь? – спросил маг. – Попади он к нам до Крепи, то оказался бы в тоннелях, когда они обрушились.

– Возможно.

– Кстати, почему ты идешь со мной? Где Минала?

Калам лишь прорычал что-то неразборчивое.

– Не хочешь – не говори. Хорошо, что мы вдвоем. Нам нужно обсудить дальнейшие шаги.

– Шаги куда? Мы здесь, чтобы убивать форкрул ассейлов. Тут обсуждать нечего, а других шагов просто нет.

– Послушай, та последняя Чистая едва не убила меня.

– Ага, рассказывай.

– Ну ладно, я преувеличил. Но было больно.

– Возьми себя в руки, маг. Мы снова воюем по-настоящему. По старинке. Опасная магия, уловки, враг перед носом. Только не говори, что разучился.

– Не разучился, но… Где Скрипач? Где Вал? Молоток, Тротц, Скворец? Где все те, кто должен прикрывать нам спину? Паран отправляет нас прямо во вражеский лагерь. Оступимся – нам крышка.

– Значит, устрой так, чтобы мы могли сбежать, если понадобится.

– Легко сказать.

Калам вздохнул и почесал щетинистый подбородок.

– Тогда, в Малазе, что-то произошло. В Паяцевом замке. В зале, где были Ласиин и адъюнкт. Точнее, потом. Тавор… попросила меня сделать выбор. Ласиин уже предложила мне все, чего бы я ни пожелал. Чтобы я просто не вмешивался.

Быстрый Бен, прищурившись, смотрел на друга.

– Прямо-таки все?

– Все.

– Даже скинуть Шика?

– Ага. Обещала сделать меня главой Когтей, хотя я уже тогда чуял, насколько там все прогнило… а позже ночью еще и убедился в этом.

– Значит, императрица была в отчаянии.

– Не то слово.

– Хорошо, а что предложила тебе Тавор?

Калам пожал плечами.

– Кабы я знал… И поверь, я думал об этом, много думал. Было что-то в ее глазах… какая-то мольба. Она знала, что Ласиин приказала убить ее по пути к кораблям. Мы все знали.

– Ну и что тут такого? Она хотела попросить тебя о помощи. Кому охота умирать?

– Думаешь, так все просто? Бен, она просила меня умереть за нее. Понимаешь?

– Значит, тоже отчаялась. По сути, обе просили тебя выбрать между двух отражений. Какое из них настоящее? Какому стоит служить? И ты, кстати, так и не объяснил, чем Тавор тебя проняла.

– Тем же, чем и всех остальных.

– Да уж, тайна, которую до сих пор никто не разгадал. Как и ты, все просто следуют за ней. Жалею, Калам, что не видел тебя в ту ночь. То, как ты сражался, наверное, внушало благоговейный ужас. Итак, ты, как и остальные, отдал ей все. Но почему? Что она такого сделала?

– Просто попросила, – сказал Калам.

Быстрый Бен хмыкнул.

– И все?

– Ну да. Никаких обещаний – богатства, там, титулы. Ничего, что можно счесть платой или наградой. Нет, она просто посмотрела мне в глаза и попросила.

– Слушай, Калам, у меня только что по спине пробежали мурашки, а я не понимаю почему.

– Не понимает он, как же. Так я и поверил.

Маг замахал руками.

– Ладно, ладно. Худ свидетель, дело не в галантности. Она ведь даже не строит из себя деву в беде. Не хлопает ресницами, не стреляет глазками…

Калам хохотнул, представив себе Тавор в подобном образе, но тут же тряхнул головой.

– Нет, она просит, и ты понимаешь: то, чего она хочет, – правильно, ведь это то, ради чего она существует. Она попросила меня умереть за нее, даже зная, что я ее недолюбливаю. Бен, я до конца жизни не забуду тот разговор.

– И при этом ты никак не можешь понять, что же случилось.

Убийца кивнул.

– Такое ощущение, будто из тебя вынули душу, и вот она, голая, дрожащая, беззащитная – бери, рви, терзай. Однако адъюнкт ничего такого не делает, Бен. Она просто смотрит, протягивает руку… и убирает. Как будто это все, что ей нужно.

– Ладно, кончай, – пробормотал маг. – То, о чем ты говоришь, происходит очень редко.

– В предложении Ласиин не было уважения, – сказал убийца. – Был лишь подкуп, взывающий к самым низменным инстинктам. Но в просьбе Тавор…

– …не было ничего, кроме уважения. Теперь я понимаю, Калам. Я все понимаю.

– Бен?

– Что?

– Она жива? Как думаешь, Тавор еще жива?

Быстрый Бен пнул попавшийся под ногу камешек.

– Даже ее брат не знает ответа на этот вопрос. Как и я.

– Но ты…

– Верю ли я? Это ты хотел спросить? Посмотри вокруг! – Маг взмахнул рукой. – Целое войско марширует на одной вере! Значит, и нам нужно.

– Вот и отлично, – прорычал Калам. – Вопрос только в том, сможет ли Паран довести дело до конца сам?

Быстрый Бен потер виски и поморщился.

– Послушай, – тихо произнес он. – Ты замечал?

– Что?

– Ну… когда он идет или едет через лагерь, солдаты кричат ему – колкости, шутки, остроты и прочее. Они идут за ним, потому что хотят идти за ним. С потерей Дуджека Однорукого армия должна была распасться, но этого не случилось. Наш бывший капитан теперь ведет за собой Войско. Ты говоришь, что Тавор просит, а вот ее брату достаточно захотеть.

Калам медленно покивал.

– Ставлю пять монет. И, Бен… – Он пристально посмотрел на мага. – Тебя ведь сюда прислал Престол Тени?

Быстрый Бен закатил глаза.

– Император тянет за старые нити. Признаться, меня поражает, что ему это до сих пор удается. Какими узлами он привязал нас к себе, а? Нижние боги…

– Ты ему доверяешь?

– Престолу Тени? С ума сошел?

Убийца замолчал и тряхнул головой.

– Ладно, – произнес он. – Вопросы от Калама закончились. Прикрывай мою спину, маг, и я прикрою твою. Пойдем убивать форкрул ассейлов. Чем больше, тем лучше.

– А я все ждал, когда ты вернешь себе свой истинный облик безмозглого медведя. Итак, наверху – за всеми линиями обороны – есть лагерь, в котором засели командиры. Водянистые, Чистые и прочие. Наша задача – найти Чистых и убрать их. Без них остальные будут не так опасны.

– Понятно. А почему мне нельзя доставать мой отатараловый кинжал? Что с ним не так?

Быстрый Бен пожал плечами.

– Как получают отатарал?

– Понятия не имею.

– Конечно, не имеешь! – выпалил маг. – Отатарал получают, вливая в одно место за раз как можно больше магии. Если порог будет преодолен, то возникнет огненный смерч, который пожрет все, оставляя после себя…

– Отатарал.

– Может, не будешь перебивать? Что получится, если то же самое решат сделать десять тысяч драконов и несколько сотен Старших богов?

– Отатараловый остров? Тот, который рядом с Семью Городами? Неудивительно, что там так много…

– Да помолчи ты! Нет. Отатараловый остров – это лишь осколок, образовавшийся миллион лет назад. А я говорю, Калам, об отатараловом драконе.

– Худ меня побери… Погоди, только не говори, что они такое сотворили.

– Ладно, не скажу. Суть все равно не в этом.

– А в чем же?

– В том, что этот дракон на свободе и направляется сюда, а самое главное – может чуять отатарал. Поэтому каждый раз, когда ты достаешь… Кх-х-х!..

Калам схватил мага за горло и подтянул к себе.

– Вал был прав насчет тебя, – прошептал он, глядя в выпученные глаза Быстрого Бена на синеющем лице. – Ты сумасшедший, да еще и наслаждаешься этим!

Тощими руками Бен пытался разжать пальцы Калама. Убийца с ревом отшвырнул друга в сторону.

Маг упал на колени, кашляя и задыхаясь.

Трое солдат подбежали к ним, но Калам жестом их остановил.

– Возвращайтесь к своим. Я не буду его убивать, может, пну разок. Или пару раз. – Увидев выражение на лицах солдат, он хмыкнул. – Да-да, это Высший маг. И я о том же. А теперь, – голос его посуровел, – кыш отсюда!

Солдаты ретировались.

Калам подошел к Быстрому Бену, сверля его грозным взглядом.

– Вал всегда держал про запас шрапнель с твоей рожей. Говорил, если твой очередной план приведет его к гибели, то он разобьет ее тебе об затылок. Раньше мне казалось, что это перебор.

Оставив мага на четвереньках приходить в себя, Калам двинулся дальше.

Брат не мог этого спланировать. Чтобы все, чего он добивался, рассыпалось в прах? Он понимал важность равновесия, но также понимал, какое чудо – жизнь. Нет, он не мог такого замыслить.

Силкас Руин оглянулся на Туласа Остриженного, который стоял на краю обрыва. Бегство от смерти всегда принимает неожиданную форму.

– Стал бы он так поступать? – крикнул он.

Неживой воин повернул голову, слегка склонил ее набок.

– Мы были молоды. Все возможно.

– Тогда один из нас плакал бы над телом другого.

– Не исключено.

– А теперь… Тулас, похоже, нам придется сражаться бок о бок, только никто над нами плакать не будет.

– Мои Гончие на свободе, я чувствую. Вынюхивают чужаков, мечтают о погоне. Бродят по осколкам Куральд Эмурланна.

Силкас Руин молчал, не вполне понимая, к чему ведет друг.

Тулас Остриженный вздохнул – длинно и хрипло.

– Знаешь, в чем я больше всего завидую своим Гончим? Их жизнь проста. Они лишены… необходимости выбирать.

Силкас покивал и отвернулся.

– Перед нами как раз стоит непростой выбор, да?

– Элейнты впадут в безумие. Все их существо будет алкать смерти Корабас. Разве ты не чувствуешь того же порыва в своей крови, Силкас?

Чувствую.

– Грядущее – вопрос веры, – продолжал Тулас. – Боюсь, даже Аномандр не ожидал, что Старшие боги окажутся столь отчаянными и мстительными.

– Это-то меня и беспокоит, – признал Силкас Руин. – Однако нельзя считать, будто все они согласились участвовать в освобождении отатаралового дракона.

– А это важно?

– Не знаю.

Тулас Остриженный отошел от края.

– Будет ли кто-то из них горевать о гибели богов? Сомневаюсь. Как только их детей не станет, они смогут возродиться.

– Возродиться ради чего, Тулас?

– Ах да, при условии, что элейнты убьют Корабас. Это непременная часть их плана.

– Должны ли мы им подыграть? – спросил Силкас.

Тулас Остриженный замолчал. Его мертвое лицо ничего не выражало, а глаза были непроницаемы, будто закрытые двери.

– А есть ли у нас выбор, друг мой? Если Корабас выживет, этот мир погибнет, а за ним и прочие.

– Останется земля, лишенная магии. Однако жизнь не прекратится.

– Уверенности в этом нет. Мы много копались в тайнах волшебства, но по-прежнему знаем очень мало. Но мы видели, что происходит, когда сущее лишают жизненной силы.

Силкас Руин молча посмотрел на друга, затем присел и обратил взор на долину к югу.

– Может, я обманываю себя?

– В чем?

– Мой брат был хорошо знаком со Старшими богами, – задумчиво произнес Силкас, не подозревая, что говорит вслух. – Им часто приходилось сталкиваться друг с другом.

– Возможно, осознавая исходящую от них угрозу, он и решил освободить Драконуса.

– Чтобы он сделал… что?

– Понятия не имею, но от одной мысли меня переполняет ужас. Мы с тобой прекрасно знаем, что бывает, когда в Драконусе пробуждается истинный гнев. Его решение часто оказывается куда страшнее проблемы. Бездна свидетельница, мой друг, мы сами это видели. Однако раз ты спросил, я подумаю. Итак, Драконус на свободе. Кто в силах ему противостоять? Не знаю. Твой брат погиб. Все так изменилось. Что в первую очередь сделает Драконус?.. Разыщет и убьет тех, кто освободил Корабас. К возмездию он всегда относился серьезно.

Все это время Силкас Руин кивал.

– А что потом?

Неживой воин пожал плечами.

– Убьет Корабас?

– И оставит мир на растерзание элейнтам?

– Ну, возможно, он будет наблюдать за битвой двух изначальных сил со стороны, пока не останется один победитель, ослабленный и разбитый, и добьет его стремительным, выверенным ударом. Твой брат вполне мог потребовать этого от Драконуса в обмен на свободу.

Силкас Руин закрыл лицо руками и покачал головой.

– Нет, брат ничего никогда не требовал. Он мог только давать.

– К чему ты клонишь, друг? – спросил Тулас Остриженный.

– Освобождение Корабас имеет более глубокий смысл, чем нам кажется, и служит некой далеко идущей цели, нам пока не известной. Отатараловый дракон здесь, потому что так нужно.

– Силкас, ты живой, а мои ощущения притуплены смертью. Сколько элейнтов пришли в этот мир?

Белокожий тисте анди отнял руки от лица.

– Все.

Тулас Остриженный отшатнулся и попятился, словно инстинкты внутри него кричали: беги, спасайся! Куда? Куда угодно! Наконец он совладал с собой.

– У Корабас нет шансов.

– Ни единого.

– Элейнты завоюют этот мир, и никто их не остановит. Друг мой, мы стали бесполезны. Ни цели, ни… смысла. Но я не стану покоряться Т’иам!

Гнев в голосе Туласа заставил Силкаса воспрянуть духом.

– Как и я.

– Что же нам делать?

– Надеяться.

– В смысле?

– Ты говоришь, что чувствуешь Гончих Тени…

– Где-то далеко…

– И ты упоминал, что у них новый хозяин – узурпатор Куральд Эмурланна…

– …у которого нет подчиненных.

– Пока нет. Идет игра, о которой нам ничего не известно. Ты сказал, что Гончие на свободе. Возникает закономерный вопрос: зачем? Какую роль во всем этом играет Тень?

Тулас Остриженный пожал плечами.

Силкас Руин достал Хустов меч.

– Вот этот клинок я получил из рук узурпатора. Видишь вязь? Она изображает драконов, но также самопожертвование моего брата и возвращение Матери Тьмы.

– А теперь еще и Драконуса. Силкас, твой брат просто не мог…

– Или все же мог, Тулас? Мы, дети, несем такую же ответственность за то, что произошло с Матерью Тьмой и ее консортом, как и все. Даже Оссерк. Друг мой, они что-то задумали. Аномандр, Престол Тени, а с ними Худ и наверняка другие боги, про которых мы никогда не узнаем.

– Драконус ни за что не вернется к Матери Тьме. Ты правда веришь, будто эти раны возможно исцелить?

– Тулас, элейнтов необходимо остановить и прогнать. Они – дети Хаоса, а кто всю жизнь с ним боролся? Что такое Драгнипур, если не попытка убитого горем мужчины спасти женщину, которую он потерял? Попытка не удалась – Бездна свидетель, – но зато Драконус свободен, цепи больше не держат его. Ты не понял? Мой брат заставил Матерь Тьму вновь вернуться к своим детям. Думаешь, на этом он остановится? Тулас! Драконуса тоже освободил мой брат.

– Думал, что заставит их забыть про старые раны? Вот это самоуверенность!

– Никого он не заставлял, Тулас. Он лишь открыл дверь, и теперь возможно… что угодно.

– А Драконус это понимает?

Вот в чем вопрос…

– Когда он убьет Старших богов, которые, по его мнению, заслуживают смерти, он остановится и спросит себя: что дальше? И тогда, возможно, в полной мере осознает смысл дара, преподнесенного ему Аномандром.

– Друг, если бы я в самом деле мог дышать, у меня бы перехватило дух… Откуда в тебе такая уверенность?

Силкас Руин поднял меч, рассматривая его.

– Кажется, я понял, кто засел в самом центре безумной паутины. Тулас, что станет с Хустовым мечом, когда я обращусь?

– Он сольется с твоей плотью и костями. Ты и сам прекрасно знаешь, Силкас.

– Это же меч – убийца драконов.

– Думаешь, узурпатор пытался тебе что-то таким образом сказать?

– Я начинаю подозревать, что подарком был не меч, а смысл этого меча. – Силкас убрал клинок в ножны. – Что ж, друг, настало время последней битвы. Мы вступаем в войну!

Тулас Остриженный исторг из гортани очередной хриплый звук – теперь это был смех.

– Какая сладкая ирония, мой дражайший брат по оружию. Что ж, пойдем убивать драконов. – Он помолчал, глядя на Силкаса. – Интересно… Корабас скажет нам спасибо?

– А сам-то как считаешь?

– Нет, навряд ли. Да и за что? Мы ведь все равно проиграем.

– Хмм… – протянул Силкас. – Ты дал мне повод задуматься. Все-таки никогда прежде ей не приходилось терпеть поражение не в одиночку.

– Друг мой, – помолчав, произнес Тулас, – наша смерть станет для нее подарком.

– Тулас, двое Древних могут создать Бурю?

– Нужно будет попробовать.

Аномандр, скоро мы с тобой увидимся. С тобой и Андаристом.

– Раз нам так и так помирать, Силкас, может, расскажешь, что произошло с Престолом Тени?

Силкас Руин улыбнулся и покачал головой.

– Пусть Престол сам тебе как-нибудь расскажет, если захочет.

– Престолы разговаривать не умеют.

– Это правда. И к счастью, надо сказать.

– Славно, что мы погибнем бок о бок, – пророкотал Тулас Остриженный. – Иначе мне пришлось бы тебя убить.

Они разошлись подальше друг от друга и обратились.

И в пустое небо взмыли два Древних дракона – живой и мертвый.

Олар Этил сидела в траве, словно заяц, укрывающийся от ястреба. Торант еще немного посмотрел на нее, с трудом пряча мрачное удовлетворение, затем оглянулся на детей. Те по-прежнему спали – видать, ведьма что-то с ними сделала. Перевалило за полдень, а с рассвета они так почти и не продвинулись. Заклинательница костей что-то бормотала себе под нос.

– Их слишком много – прятаться негде. Теперь я знаю, что они задумали. Не получится. Я сама хотела это совершить – и совершу! В небе много Древних, но я древнейшая. Я прогоню их обратно… но после того, как Корабас умрет. Они не должны преуспеть!

Торант подошел к лошади, осмотрел колчан с грубо выделанными стрелами, пристегнутый возле лука.

– Чего мы ждем? – спросил он у Олар Этил.

Она подняла мертвое лицо.

– Я не собираюсь участвовать в этой драке.

Торант огляделся, но равнина вокруг была пуста.

– В какой драке?

– Твои дни сочтены, щенок. Скоро надобность в тебе отпадет. У меня есть дары, и он меня простит. Вот увидишь, он меня простит.

– Как я это увижу, если мои дни сочтены?

Олар Этил поднялась и стала топтать траву. Две ящерки-скелета выскочили из зарослей, уворачиваясь от ее ног. Клацая челюстями, они юркнули мимо Торанта и прочь по склону.

– Вот и все, ушли, – прошелестела Олар Этил, провожая ящерок взглядом. – Хорошо. Никогда им не доверяла. – Проковыляв к обрыву, она крикнула им вслед: – Бегите! Найдите великую Бурю Т’иам! Если это вам поможет, ха!

Резко развернувшись, заклинательница костей ткнула крючковатым пальцем в Торанта.

– Я слежу за тобой, щенок!

Он вздохнул.

– Все идет не так, как ты хотела?

– Эстранн – дурак! Как и те Старшие, что к нему прислушались! Его безумие их всех погубит! Ну и славно! Главное, чтобы меня оставили в покое.

– Карга, ты сошла с ума.

– Буди их! – рявкнула Олар Этил. – Нам нужно идти на юг, и поскорее!

– Я чувствую в воздухе запах моря, – сказал Торант, глядя на восток.

– Конечно, дурень. Давай, поднимай детей. Пора!

Ты теряешь контроль, ведьма, и сама это знаешь. Ты думала, что исполнения твоего плана будет достаточно и все решится, а теперь узнала, что нет. Надеюсь, я проживу еще немного и успею постоять над твоим трупом.

– Следи за своими мыслями, щенок.

Ты слышишь только то, что я позволяю тебе услышать.

Олар Этил сурово посмотрела на него. Торант отвернулся и пошел будить детей.

Телораст гарцевала вокруг Кердлы.

– Мы будем здесь в безопасности? Цепи нашего проклятия разорваны Бурей! Так?

– Да, Телораст, как и планировалось с самого начала. Не будь ты такой тупой, сама бы давно догадалась.

– Это все жрец Червя, тот умный пьяница – гораздо, гораздо лучше, чем Не-Апсалар! Он все нам рассказал, поэтому мне не нужно ни о чем догадываться, Кердла, ведь из нас двоих я самая умная.

– Единственный твой умный поступок – обманом сдружиться со мной.

– Подруга, любовница, сестра, вторая половинка – какая разница? Все подходит. Вот что значит жить жизнью, полной тайн и приключений! А… У меня, что, отваливается нога? Кердла, выручай! Моя нога!

– Да нормально с ней все, просто разболталась. Ничего, еще недолго. Скоро у нас будут тела под стать нашему эго – аж до мурашек! Я даже чую, что у нас будет престол. А ты чуешь, Телораст?

Та вдруг замерла.

– Погоди, Кердла! Погоди! Эта Буря поглотит нас!

– И пускай, зато мы будем свободны. А Буря рано или поздно рассеется. Так всегда бывает.

– Скорее разорвется в клочья, – прошипела Телораст. – Надо быть осторожнее, Кердла.

– Конечно же, мы будем осторожны. Мы ведь коварны.

– И хитры.

– Именно поэтому такие твари, как мы, никогда не проигрывают. Мы полны талантов, аж через край плещется!

– Главное, чтобы у меня не отвалилась нога.

– Если что, я тебя понесу.

– Правда?

– Ну, поволоку.

– Это так мило, Кердла.

– Все потому, Телораст, что мы любим друг друга. Из любви я отволоку тебя куда угодно. Мы любим себя, а потому нам положено два престола – как минимум два! Мы их заслуживаем, и мы их получим, даже если ради этого придется убить десять тысяч детишек.

– Мы будем убивать детишек?

– А почему нет?

Они снова зашуршали в высокой траве.

– Я почти вижу их, Телораст! Орава детишек между нами и престолами. Пускай гремят своими костяными погремушками сколько хотят. Мы разгрызем их, как сыр!

– А с ними котят, щенят и мышат!

– Кердла, прекрати, из-за тебя в животе урчит! И побереги дыхание, оно нам понадобится, когда будем убивать Корабас.

– Дыханием мы Корабас не убьем. Она ведь из отатарала, не забыла? Так что придется потрудиться: рвать ее на части, пока ничего не останется!

– Будет здорово. Правда, Кердла?

– Лучше некуда, Телораст. Почти как поедать детишек!

– Долго еще? Мы уже близко? Клянусь, у меня сейчас ноги отвалятся.

– Хм… Наверное, нам стоит обратиться. Ненадолго. Чуть-чуть пролетим, потом спустимся и побежим, потом снова обратимся… Что скажешь?

– Скажу, что ты почти так же умна, как и я.

– А ты почти так же умна, как и я. Каждая из нас почти так же умна, как другая! Это ли не прекрасно?

Паран остановил лошадь и ссадил мальчика. Приказав всем остаться, он махнул Матоку, и они вдвоем поехали к подножию перевала. Старые горы слегка просели, образуя неровный склон. На нем хорошо было видно окопы, валы и редуты.

На каждой линии обороны суетились защитники.

– Нас заметили, – сказал Маток.

В пятистах шагах от начала склона Паран остановился, изучая обстановку. Мощеная дорога вела на самый верх. Земляные укрепления с частоколом полукругом обнимали ее. Прорываться здесь – значит попасть в смертельный капкан. А по сторонам от дороги все было в сплошных валунах и ямах.

– У меня была жена, – проговорил Маток. – Точно такая же.

– То есть?

– Чем ближе узнавал, тем уродливее она выглядела. Вот почему опасно напиваться при полной луне. Наутро ты воочию видишь ужас своих поступков и вынужден с ними жить.

Оборонительные сооружения образовывали два яруса, и над ближайшим реяли знамена Коланса.

– Ауксилии Покаянных, – произнес Паран. – Чтобы добраться до армии Волков, нужно пройти через них. Неожиданное усложнение.

– Однако я любил ту женщину пуще жизни – она оказалась лучшей из всех моих жен.

– Что с ней стало?

– Получила наследство и ушла к другому, покрасивее. Просто тем утром она ощутила тот же ужас, что и я, и чем ближе узнавала меня…

– Похоже, Маток, драки нам не избежать.

– Эти слова меня радуют.

– Нам нужно разбить Покаянных и обратить их в бегство, а после уже разобраться с наемниками. – Он подобрал поводья. – Думаю, этого будет достаточно, чтобы убедить их сдаться.

– Наверху наверняка есть кто-то из Чистых. Дополнительное развлечение Каламу и Высшему магу.

– Ночью подойдет остаток Войска. Маток, твоим воинам придется спешиться, иначе от них будет мало проку.

Вождь пожал плечами.

– Как думаешь, Первый Кулак, почему налетчики ездят верхом? Так быстрее всего уносить ноги.

– Вы больше не налетчики, Маток.

– Если нужно, мы можем выступить застрельщиками, только нам эта роль не по душе. Зато дорога здесь широкая, как раз для прохода армии. Очистите фланги, и мы промчимся до самого верха.

– Прямо в пасть наемникам? Да еще и вверх по склону? Нет, на такую жертву я не пойду. Прости, но как бы вы ни жаждали крови, я вынужден вас придержать.

Вождь скривился, потом повел плечами.

– Да, мы жаждем крови, но меньше всего – своей.

– Это хорошо, – буркнул Паран. – В общем, держи свою ораву в узде.

Маток задумчиво посмотрел на него.

– Первый Кулак, я всякого наслушался о малазанской армии. Мне доводилось уходить от боя с ней и потом неделями скрываться от погони. Но это… – Он указал подбородком на перевал. – Даже Покаянные на вид способны не только остановить нас, но и здорово потрепать.

– Это ты к чему?

– Я боюсь за Войско, вот и все.

Паран кивнул.

– Как рассветет, Маток, займи со своими воинами позицию с хорошим обзором. Тогда и увидишь, на что способна малазанская армия.

Спустя два поворота часов после захода солнца Войско достигло подножия перевала и разбило лагерь неподалеку. Под зеленоватым свечением Нефритовых путников солдаты разошлись по бивакам. Вылазок со стороны противника не ожидалось, но небольшую заставу все-таки соорудили. Наскоро поужинав, разошлись отдыхать. Многие спали, но некоторые ухаживали за оружием, доспехами, кожаным обвесом, щитами и сапогами. Паран в сопровождении Риты Буд ходил по лагерю, переговариваясь с теми, кому отчего-то – от излишнего возбуждения или страха – не спалось.

Он никогда не стремился командовать армией. И занимать место Дуджека Однорукого тоже не хотел. Паран часто его вспоминал и старался заимствовать самое лучшее. Нередко ему казалось, что, будь вместо него кто-то еще, Войску повезло бы больше, но, видно, такова командирская доля.

Когда они с Ритой Буд наконец добрались до штабной палатки, внутри уже ждали Калам и Быстрый Бен. До рассвета оставалось два поворота часов.

Убийца ходил из угла в угол. Он был закутан в черный муслин, на руках – потертые кожаные перчатки с застарелыми пятнами крови. Несмотря на то что под тканью была надета кольчуга, двигался он почти без звука. Быстрый Бен, скрестив ноги и прикрыв веки, сидел на земле, опершись спиной на приземистый сундук с ножками.

Паран встал перед магом.

– Ну?

– Что – ну?

– Вы готовы? Обычно я чувствую колдовство, а сейчас – ничего.

Быстрый Бен приоткрыл один глаз.

– Если не чувствуешь ты, Первый Кулак, то и Чистые наверху тоже. Поверь, мы готовы.

Паран оглянулся на Риту, та лишь пожала плечами. Он мотнул головой в сторону выхода из палатки.

– Идите спать, Кулак.

– Слушаюсь.

Когда она вышла, Паран заступил Каламу дорогу. Тот выругался и остановился.

– Вы начинаете меня раздражать, Первый Кулак, – произнес он, оскалившись.

– Карта у тебя? – спросил Быстрый Бен.

Паран кивнул и сдвинулся в сторону, чтобы Калам продолжил свое хождение.

– Хорошо, – сказал маг.

Выпрямившись, он положил на колени кожаную сумку, покопался в ней и вытащил кривую палку с мотком бечевки. Один конец палки был остро заточен. Быстрый Бен воткнул этот конец в земляной пол, затем достал два увесистых тканевых шарика – черный и золотой, обмотал их бечевкой и развел в стороны от палки, чтобы веревка натянулась.

– Калам, пора.

Убийца перестал ходить и по-медвежьи встряхнулся.

Быстрый Бен встал и подошел к Парану.

– Даже моргать не смей. Понятно?

– Буду бдеть неотрывно, Высший маг, – пообещал Паран. – Однако ты меня немного встревожил. С чем ты рассчитываешь там встретиться?

– Помимо одного-двух Чистых форкрул ассейлов? – Быстрый Бен хмыкнул, но сразу посерьезнел. – Не знаю. С чем-то.

– Хватит трепаться, – прорычал Калам.

Паран снял шлем и положил его на стол для карт. Перед битвой к шлему еще полагалось пристегивать забрало на лицо. Хитрая штука, из Унты, подарок от Риты Буд; Паран все никак не мог привыкнуть к весу.

– Думаю, нам нужно… – начал было он, поворачиваясь, но осекся. Маг с убийцей исчезли. – Нижние боги. А они хороши!

Сердце вдруг заколотилось быстрее, живот заныл. Паран вытащил деревянную карту, которую сделал для него Ормулогун. Поднес к фонарю, рассмотрел. Первая подлинно малазанская карта в Колоде Драконов. На черном поле посередине – бесформенная клякса, как будто полированная. Художник, я тобой горжусь.

– Узрите, – прошептал Паран. – «Бритая костяшка в дырке».

Невидимый для всех, даже для Чистых, Калам неслышно поднялся по мощеной дороге. Во всяком случае, я надеюсь, что Чистые меня не видят. Ничего, скоро узнаем. Слева и справа были вырыты ямы, откуда по грудь торчали часовые, высматривающие чужеземных лазутчиков. Тускло горели сигнальные фонари. Дальше шли первые валы: насыпи из земли и камней, которые защищали от стрел и арбалетных болтов, а также служили преградой для нападающих, чтобы тем трудно было перебраться.

За валами тянулись окопы, битком набитые колансийцами, закованными в доспехи и вооруженными пиками. Через семь шагов была вырыта ступенчатая траншея для лучников. Оттуда они могли стрелять почти в упор над головами защитников – прямо по малазанцам, если те взберутся на вал.

Калам надеялся, что карта в руках Парана правда работает и что Первый Кулак все это видит. Бойня будет жестокой. Здесь потрудился опытный стратег. Быстрый Бен, вряд ли это устроили форкрул ассейлы. Чувствуется рука человека, прошедшего не одну войну. Возможно, это командующий Волков. Надеюсь, ты тоже об этом подумал.

Погодите-ка… наемники в волчьих шкурах? Нет, не может быть. Это какие-то другие ублюдки.

Следующие два оборонительных рубежа устройством повторяли первый. Еще там были выровненные насыпи для отступления, на случай если первую линию прорвут. А на самом верху – три укрепленных лагеря с резервами. По прикидкам Калама, Покаянных насчитывалось порядка шести тысяч. Не хотел бы оказаться на твоем месте, Паран.

Наконец взгляду Калама открылась высшая точка перевала, после которой начинался спуск. Дорогу преграждали массивные каменные ворота, от них в обе стороны расходилась стена со рвом. Обходного пути не было. Здесь горели фонари и дежурила целая рота тяжелых пехотинцев. Разбившись на группки по десять человек, они стояли в круг лицом к центру – и молились.

Фанатики. Беда. Такое мы уже проходили. Заставить их сдаться – невозможно. Постойте-ка… Нет, пока слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Калам высматривал знамена, но все они были опущены. А вот солдат в полном обмундировании у ворот… Нижние боги! Гребаные изморцы! Калам в смятении остановился. Под одеждой вдруг выступил пот. Нас предали? Кругава?.. Глазам не верю – солдаты Волков. Боги, ну а кто же еще? Ты болван, Калам, Худ тебя побери. Худ всех нас побери.

Да, если Кругава здесь, то понятно, кто организовывал оборону.

Ну все, женщина, – убийца двинулся дальше, – ты заплатишь за предательство.

Из ворот торчали железные шипы. Нижний ряд на уровне щиколоток был на ладонь длиннее верхних – кроме того ряда, что метил в глаза. Снаружи стоял одинокий часовой-изморец: забрало опущено, на плече тяжелое копье.

Не доходя десяти шагов до ворот, Калам соскользнул с дороги, прошел вдоль сточной канавы и спустился в ров. Дно было устлано острыми камнями, между которыми торчали короткие деревянные колья. Противоположный стене берег был густо залит смолой. Огненный вал. Жуткое место. Жуткое. Быстрый Бен, надеюсь, ты рядом и понимаешь, что мне нужно сделать.

Калам осторожно пересек ров, подождал немного и прошептал заклинание, которому его научил маг. Он вдруг ощутил себя невесомым и, цепляясь за камни, перелез через стену. Как только он коснулся земли по ту сторону, невесомость пропала. Тревогу никто не поднял. Хорошо. Пока что Бен успешно справляется с обещанием скрывать колдовство. Во дворе стражи было больше, но они стояли не очень плотно, и убийца проскользнул между ними.

Он прошел мимо очередных молитвенных кружков, через пустой плац посреди форта – к двум командирским палаткам. Центральный столб той, что справа, венчал волчий череп. Серые шлемы, теперь никаких сомнений. Однако… это точно не все. Если только Тавор не заставила их заплатить за предательство. Но тогда это значит, что она мертва и выбраться из пустыни ей не удалось.

Ну что ж, если, кроме мести, нам ничего не осталось… приступим.

Вторая палатка была крупнее и походила на те, что стояли в лагерях на подступах. Внутри горел свет, а у входа дежурили двое часовых – оба колансийцы.

Калам достал метательные ножи и стремительно двинулся к часовым. Не доходя пяти шагов, он метнул оба ножа одновременно. Каждый впился в основание шеи. Хлынула кровь, но прежде чем часовые упали, Калам подскочил к ним, придержал за рукояти ножей, а затем аккуратно усадил на землю.

Не нашумел? А впрочем, какая разница?

Оставив ножи, убийца достал длинные кинжалы, перерубил веревки, удерживающие входной полог, и вломился внутрь.

Скрытным такое появление не назовешь, но оно явно застало Чистого врасплох. Калам врезался в форкрул ассейла и всадил нож ему точно под сердце. Вторым он хотел вспороть горло, но Чистый блокировал лезвие твердым, как железо, предплечьем. Даже заваливаясь назад, он успел еще несколько раз взмахнуть руками.

Первый удар пришелся в правое плечо и сбил Калама с ног. Второй угодил слева в грудную клетку, пробил кольчугу, сломал два ребра и задел соседние. Убийца отлетел назад и врезался в стену палатки сбоку от входа.

Не в силах пошевелиться от боли, он беспомощно смотрел, как ассейл вытаскивает кинжал из груди и отбрасывает в сторону.

– Эй, ты что, обиделся? – с трудом выговорил Калам.

Ассейл, злобно оскалившись, надвигался на убийцу.

Земля под ногами Чистого вдруг исчезла, и он с воплем провалился. Послышался глухой удар.

На краю ямы возник Быстрый Бен, в руках у него был черный глиняный шарик.

– Привет от морпехов! – крикнул он в дыру и сбросил шарик туда.

Маг резко отпрянул, потому что из-под земли вырвался столп пламени и потолок палатки мигом занялся. Сам Быстрый Бен уже куда-то испарился.

Цедя проклятия, Калам забрал кинжал (второй по счастливой случайности остался у него в руках) и выскочил наружу.

Перекатившись в сторону, он застонал от пронзительной боли в груди. Отовсюду к горящей палатке спешили изморцы. Некоторые обнажили мечи.

– Быстрый Бен! Я ведь невидимый? Бен!

– Спрячь свой гребаный кинжал! – прошипело из темноты.

Худов дух! Калам вскочил и побежал, на ходу убирая кинжалы в ножны.

– Давай! – рявкнул он.

Споткнувшись, он упал и ударился о землю. Сплюнул кровью. Плохо дело.

На спину легла чья-то рука.

– Не шевелись, – прошептал Быстрый Бен.

Изморцы отступали от бушующего пламени. Оно полыхало близко-близко, протяни руку и обожжешься, но Калам жара не чувствовал.

– Говорить можно? – спросил он.

– Теперь можно, да.

– Ты говорил про «шрапнель»!

– Передумал. Хотел, чтоб наверняка. К тому же «шрапнель» чересчур громкая.

– А Худом траченный «огневик», по-твоему, тише?! Чистые еще есть?

– Нет. Тс-с… Есть кто-то еще. Вынюхивает нас.

– Как?

– Не знаю.

– Я хотел бы прикончить командующего изморцами – Кругаву или кто там вместо нее.

– Калам, ты через слово харкаешь кровью, какие тебе еще подвиги?

– Всадил ублюдку нож в сердце, а он даже не почувствовал.

– Почувствовал, не волнуйся. Просто у них по два сердца.

– Спасибо, что предупредил. – Калам поморщился, душа кашель. – Это ведь изморцы, я не ошибся?

– Не ошибся. Теперь помолчи, я тебя оттащу. А то огонь начинает пробиваться через мой щит.

Маг, впрочем, сделал лишь два рывка, потом замер, вцепившись в руки Калама.

– Проклятье. Оно здесь.

Калам, моргая, повертел головой.

– Я никого не вижу…

– На запах как энкар’л, по ощущению как тоблакай.

Мы пропали… Нижние боги, откуда оно здесь взялось? Теперь Калам почувствовал чужое давящее присутствие.

– Что оно делает? – шепотом спросил он.

– Ну, это… обнюхивает тебя.

Калам поежился.

– Почему я его не вижу?

– Потому что оно не хочет тебе являться.

Убийца чуть не заорал, когда острый коготь легонько прополз по его щеке и остановился под самым глазом. Лишь мощным усилием воли он заставил себя лежать неподвижно.

– Слуга Волков, я полагаю.

Да-да. Без тебя бы не догадался.

Рука надавила Каламу на сломанные ребра, но боли не было – только внезапный жар. Через мгновение давление пропало. А потом…

– Худ меня побери, – наконец выдавил из себя Быстрый Бен. – Оно ушло. Никогда такого не видел. Оно исцелило тебя, Калам! Почему?

Еще ощущая слабость и тошноту, убийца медленно поднялся на ноги. Вокруг полыхающей палатки царила суматоха. Среди мечущихся изморцев стоял офицер – один из подчиненных Кругавы, вспомнилось Каламу. Он смотрел на палатку странным, почти довольным взглядом.

– Ну что, готов? – спросил Быстрый Бен.

– Нет. Изморцев трогать не будем.

– Почему это?

– Иначе та тварь вернется, и настроение у нее будет не ахти.

– Понял.

– Уверен, что Чистых здесь больше нет?

– Уверен.

– Тогда сваливаем.

Невидимые, они просочились между солдатами. У самой стены убийца замер и оглянулся. Затем кивнул.

– Услуга за услугу…

Только не помню, что же такого хорошего я ему сделал.

Сидя в палатке, Паран медленно выпрямил спину и аккуратно положил деревянную карту. Он мог вытащить их сразу же, как только возник демон, но почему-то не стал. Избранный слуга Волков Зимы. Я почувствовал его гнев, а потом… заботу? Даже не думал, что демоны на такое способны.

Он подошел к палке, схватился за нее и рванул вверх. Шарики на бечевке подлетели и ударились друг о друга. Грохот сотряс палатку, поднимая клубы пыли с земли, и перед Параном возникли Калам и Быстрый Бен. Маг с искаженным от негодования лицом кинулся к нему.

– Ну спасибо, Первый Кулак, очень вовремя! Мы уже были на полпути назад!

Паран, кашляя, отгонял руками пыль. Снаружи послышались шаги.

– Все в порядке! – крикнул он.

– Слыхал, Геббла? – прошептал какой-то солдат. – Когда Первый Кулак пердит, земля сотрясается.

– Тс-с, дубина!

Шаги удалились и стихли.

Паран вздохнул.

– Простите, устал ждать. Понятия не имел, что возвращение выйдет таким грубым.

– Этот способ был на крайний случай. Нижние боги, меня будто наизнанку вывернули.

– Та же история, – буркнул Калам, тяжело опустившись на сундук.

Мощные ножки хрустнули, и сундук осел на землю. Убийца поморщился.

– Самое то для моей старой кривой спины.

Он начал снимать перчатки.

– Значит, это союзники сестры. Я прав, Калам?

– Хорошая догадка.

– Больше не союзники, – уточнил Быстрый Бен и принялся мерить палатку шагами. – Только там был Эрекала, не Смертный меч. Кованого щита я там тоже не увидел. Эта армия пришла со стороны моря – солдаты, которых отправили с флотом.

– Значит, Кругава, возможно, не подозревает, что они переметнулись, – сказал Калам.

– Этот союз меня всегда смущал, – произнес Быстрый Бен. – Фанатики, мечтающие о мире без людей… Зачем с ними связываться? Даже если Кругава не переметнулась, это лишь вопрос времени. Им просто нужно довести свое дело до конца. Я предупреждал Тавор…

– Ври, да не завирайся, – прорычал Калам.

Маг резко повернулся к нему.

– С чего ты взял?

– Просто догадался. Я же тебя знаю, не забывай. Ты коришь себя, потому что не предвидел такого развития событий.

– Ладно, пусть будет по-твоему. Суть в том, что Тавор угрожает опасность. Ей могут в любой момент всадить нож в спину, а у нас нет никакой возможности ее предупредить.

– Кое-какая все же есть, – возразил Паран. – Как только преодолеем перевал, вы с Каламом садитесь на лошадей и во весь опор скачете вперед искать мою сестру.

– Первый Кулак, вы вообще видели их оборону? – спросил Калам. – Как вы собираетесь заставить изморцев сдаться? Они хоть сейчас могут раздавить все Войско.

Парана, однако, заботило другое.

– Почему тот демон не разорвал тебя на части?

Убийца отвел взгляд и пожал плечами.

– Мы с ним встречались. Чем-то я ему помог. Наверное. Кажется. Точно не помню. Это было еще в Семи Городах, в самый разгар Вихря. Тогда много чего случилось.

– Складно рассказываешь, Калам, – заметил Быстрый Бен.

– С удовольствием уступаю возможность потрепать языком тебе, маг.

– Очень мудрое решение. А на будущее ограничивайся выжимкой.

Шестеро высших Водянистых нервно переминались перед Эрекалой. В двадцати шагах за ними чернел каркас палатки брата Безмятежного. Угли еще мерцали – будто горящие глаза открывались и закрывались посреди пепла. Черной завесой тянулся дым.

До этого, когда командующему изморцами доводилось пересекаться с офицерами-полукровками, те смотрели на него с пренебрежением. Теперь их высокомерие куда-то исчезло, будто сгорело в пламени. Брат Безмятежный погиб, хотя даже сама мысль об этом казалась дикостью. Уступая лишь Преподобной и Усерду, он обладал огромной силой, и сравниться с ним могла только Тишь – так, по крайней мере, убеждали Эрекалу.

И этой ночью Безмятежного убили двое малазанцев. А на рассвете нам предстоит сразиться с восемью тысячами. Что мешало Чистому прислушаться к моему предостережению?..

– Мы нашли следы крови, ведущие от палатки брата Безмятежного, – сообщил командующий. – Надо полагать, он оказал достойное сопротивление нападавшим и серьезно их ранил, а одного, возможно, даже убил.

Его слова, впрочем, не возымели ожидаемого воздействия.

– Вы должны выбрать кого-то, кто будет командовать Покаянными, – продолжил Эрекала, вздохнув. – Или вы можете поступить в подчинение мне. Скоро рассветет, и нас ждет битва.

Один Водянистый сделал шаг вперед.

– Командующий, в вопросах тактики брат Безмятежный наказал подчиняться вам.

Эрекала кивнул.

– Как вы и делали.

– Сэр… – начал было Водянистый.

– Говори.

– Гибель брата Безмятежного коснулась всех Чистых. Они чувствуют боль и смятение и не могут нами руководить. Даже Акраст Корвалейну этой ночью был нанесен серьезный удар.

– Удар? – Вот неожиданность. – Как?

– Здесь материализовалась другая Обитель.

Эрекала вгляделся в лица офицеров.

– Похоже, вы недооценили силу молитв семи тысяч изморцев.

– Речь не об Обители Зверей, сэр.

Теперь был черед Эрекалы потрясенно замолкнуть.

– И вы узнали, что это за Обитель? – притихшим голосом спросил он.

– Мы – нет. Однако сестра Преподобная… По смятению ее мыслей мы почувствовали, что эта Обитель ей… знакома.

– Продолжай.

Водянистый опустил голову.

– Это все, что нам известно.

– Значит, вы полагаете, что очередная древняя Обитель выступила против Акраст Корвалейна?

– Мы хотели больше узнать о малазанцах.

Эрекала нахмурился.

– Вы сомневаетесь в надежности обороны, которую я подготовил?

– Нет, командующий. Сегодня мы разобьем врага, возможно, даже разорвем в клочья. Однако мы пытаемся понять, чем малазанцы отличаются от обычных людей.

– В смысле, от нас, изморцев?

– Они… тоже служат Старшему божеству?

– Малазанская империя давным-давно искоренила все военные культы в своей армии… хотя, конечно, тайные последователи там наверняка остались. – Эрекала снова вгляделся в лица собравшихся. – Форкрул ассейлы разве не думали о том, что растущая сила Акраст Корвалейна привлечет внимание других Старших Обителей?

– Мы исходили из того, что в этом мире Обители уступили свое место более юным Взошедшим.

Эрекала приподнял бровь.

– А как же изморцы?

Офицер наконец позволил себе легкую ухмылку.

– Вас посчитали недоразумением.

Командующий усмехнулся.

– Продолжим эту дискуссию в другой раз. А пока возвращайтесь к вверенным вам подразделениям.

Офицеры отдали честь и разошлись.

Эрекала подозвал к себе адъютанта.

– Сестра Осталок, передайте солдатам, что сегодня мы можем столкнуться более чем с одним противником.

Адъютант – молодая женщина – нахмурилась.

– Сэр?..

– А затем убедите их, что Волки уберегут нас от всех угроз.

– Слушаюсь.

Эрекала направился к смотровой площадке, которую соорудили в полусотне шагов слева от ворот. Оттуда как на ладони были видны подступы к перевалу и все оборонительные рубежи. Малазанцы… Одного их упоминания достаточно, чтобы вселить ужас в самых бывалых солдат – особенно тех, кому довелось против них воевать. Что же такого необычного в этих чужеземцах, верных клинках Империи?

Перед лестницей он остановился, вспоминая все, чему стал свидетелем во время бегства из Малаза. Адъюнкт Тавор, ты знала, что в этих землях тебя будут ждать другие малазанцы? Это твои союзники или очередная хитрость Императрицы Ласиин? Они охотятся за тобой? Или просто армия, расширяющая владения империи? Его вдруг пробрал холодок. Если союзники, значит, все было спланировано. От этой мысли становилось не по себе.

Эрекала быстро взобрался наверх и подошел к перилам с северной стороны. Свежевыструганные доски источали душистый сосновый аромат. Небо постепенно светлело, но подножие перевала еще оставалось в тени. Вражеские солдаты выстроились пятью отдельными клиньями. Неужели они не видят, что их ждет? Допустим, они возьмут первый вал. А второй? Немыслимо. Серым шлемам даже не придется доставать оружие. Тревога Эрекалы усилилась. Малазанцев можно называть любыми ругательными именами, только не дураками.

Так он и стоял в одиночестве на платформе, ожидая, что произойдет дальше.

Зевая и потирая глаза от недосыпа, Ганос Паран вышел к разношерстной толпе. Управляться с неряшливыми, недисциплинированными морпехами всегда трудно, а когда их четыре сотни… Суровые взгляды, обветренные лица. Полудикие псы, которые вечно рвутся с цепи. А что еще хуже, все до единого, кто стоял перед ним этим прохладным утром, были саперы.

Паран бросил взгляд на деревянные ящики. Караула не видно. Он специально устроил сбор в двухстах шагах к северу от лагеря. И правильно. На спине выступил холодный пот.

Оглянувшись на Ното Бойла, затем на капитана Речушку, которая стояла в стороне, Паран откашлялся и произнес:

– Я прекрасно понимаю ваше нетерпение. Вас держали в тылу, заставляя заниматься ремонтом. Полагаю, мечи у вас в ножнах уже заржавели… – Он помолчал, ожидая реакции, однако не увидел ни улыбки, ни кивка. Он продолжил чуть громче: – Дело в том, что я решил в тактических целях как можно дольше скрывать от противника ваши… специфические таланты.

Саперы во все глаза смотрели на Парана, по-прежнему не издавая ни звука. Он снова оглянулся на Ното Бойла. Резчик стоял чуть позади, пожевывая очередной рыбий хребетик.

– Теперь я думаю, что, возможно, стоило еще повременить с налетом на морантский склад. Не из соображений безопасности – моранты, как вы наверняка знаете, прекрасно следят за боеприпасами. Тем не менее перевозить их по пересеченной местности чревато определенными рисками. К счастью, обошлось. Теперь это все, – он обвел ящики рукой, – ваше.

Он ожидал какого-то шевеления, возгласов, может, улыбок, а то и того, что кто-нибудь вытянется по стойке смирно. Вместо этого… Паран прищурился… Ничего.

Как будто я рассказываю им о погоде. Да что с ними такое?

Думал, они уважают меня. Думал, что наконец заслужил доставшееся мне звание. Выходит, я заблуждался?

– Поздравляю, ваше терпение вознаграждено. Сейчас вы разберете снаряды и вернетесь к своим взводам. Морпехи возглавят наступление. Ваша задача – пробить брешь в обороне и, если получится, закрепиться на второй линии. Натиск должен быть стремительным… – Что-то привлекло внимание Парана, и он не договорил.

В первом ряду, с самого края, куда светили лучи утреннего солнца, стоял почти седой капрал. Его широкое, приплюснутое лицо целиком состояло из шрамов. Паран пригляделся.

– Ното Бойл, – тихо позвал он.

Резчик подошел, вынимая хребетик изо рта.

– Кулак?

– Подойди к тому капралу – вон там, с краю, – присмотрись к нему хорошенько, потом вернись и доложи.

– Это что, какая-то проверка?

– Выполняй.

Ното Бойл снова закусил хребетик и подошел вплотную к капралу. Постоял немного, затем вернулся.

– Ну? – спросил Паран.

Резчик вынул кость из зубов.

– Он плачет, господин Первый Кулак.

– Плачет?

– Похоже на то.

– Почему?

Ното Бойл снова оглянулся на капрала.

– Всего одна слеза. Мало ли, может, солнце.

Тихо выругавшись, Паран сам подошел к капралу. Тот смотрел прямо перед собой. След от слезинки, прокатившейся по правой щеке, уже покрылся пылью и грязью.

– Что-то в глаз попало, капрал?

– Нет, сэр.

– Ты болен?

– Нет, сэр.

– Тебя трясет.

Капрал коротко встретился взглядом с Параном.

– Да? Прошу прощения, сэр. Не заметил.

– Солдат, я закрываю тебе обзор?

– Да, сэр. Так точно, сэр.

Паран медленно сместился в сторону. Еще полдюжины ударов сердца вгляделся в его лицо, затем снова… Нижние боги!

– Капрал, ты, кажется, говорил, что не болен.

– Так и есть, сэр.

– Позволю себе не согласиться.

– Ваше право, сэр.

– Капрал.

Он снова стрельнул глазами в Парана.

– Сэр?

– Держите себя в руках. Не поднимите нас всех на воздух. Понятно?

Тот коротко кивнул.

– Так точно, сэр. Хвала вам, сэр.

Паран вздрогнул и резким тоном переспросил:

– Хвала мне?

Нестройным тихим хором саперы повторили благословение капрала. Паран растерянно отступил на шаг, но быстро совладал с собой.

– Не толкайтесь, здесь на всех хватит. – Он услышал тихий всхлип и снова замолчал, потом продолжил: – Через один поворот часов вы должны вернуться к своим взводам. Сержанты знают о боеприпасах, так что утаить ничего не удастся. К вашему возвращению они уже закончат молитвы, жертвоприношения и прочие ритуалы. Короче, они будут готовы встретить вас. Приступ начинаем через два поворота часов. У меня все.

И, не оглядываясь, он ушел.

Ното Бойл нагнал Парана.

– Господин Первый Кулак.

– Что тебе?

– Вы уверены, что поступили разумно? Многие из них в жизни столько снарядов не видели.

– В тех ящиках лишь «шрапнели», «огневики» и «дымари». Про «ругань» я даже не упоминал, не говоря уже о «красноперках»…

– Простите, Кулак, что вы сказали?

– Как я узнал, Ното, есть тип боеприпасов, который моранты держат специально для себя. Не отдают на сторону, если ты понимаешь, о чем я. Через карту я видел, как они работают. «Красноперки» похожи на снаряды для баллисты, только их можно запускать с земли.

– Хм, интересно. Но если вы ничего о них не упоминали, откуда саперы узнают, как ими пользоваться?

– Если придется сражаться с изморцами, устроим быстрое обучение. А пока не хочу забивать им голову.

Они подошли к краю лагеря, где уже собрались два взвода пехотинцев и тяжей. Между ними на мощеной дороге стояла в ожидании Кулак Рита Буд.

– Еще один вопрос, командир, – произнес Ното Бойл.

Паран вдохнул.

– Ну?

– А где вы спрятали «ругани» и «красноперки»?

– Не волнуйся, я устроил для них отдельный Путь – если точнее, огородил участок Пути. Только я могу в него попасть через карту.

– Ормулогун?

– В смысле, кто нарисовал карту? Он, конечно.

– А на ней был такой красный росчерк? Как будто молния, но кровавого цвета?

Паран нахмурился.

– Символ «красноперок», да. А откуда ты узнал?

Ното Бойл пожал плечами.

– Не знаю, Кулак. Видел где-то, наверное. Ладно, не важно.

Капрал Хмур вытер глаза. Саперы деловито вскрывали ящики. Оглядев содержимое, он тихо выругался.

– Манкс, подойди-ка сюда.

Шаман-далхонец приковылял к нему.

– Как мы и думали, только всякая мелочь! Этот гад нам не доверяет.

– Придурок, – проворчал Хмур. – Это я нам не доверяю. Послушай, если мы…

Манкс выставил ладонь прямо перед носом Хмура.

– Все схвачено. Видишь?

Капрал слегка отклонился назад, чтобы получше рассмотреть татуировку на ладони шамана: кроваво-красный зигзаг.

– И что, этого хватит?

– Должно. Мы потребовали у жабы самого подробного описания.

– Понятно. Она жива?

– Ну, поджарили мы ее немножко, но жить будет. Все пошло как-то не по плану. То есть мы скрутили их обоих, а потом решили угрожать жабе, ожидая, что художник расколется. Не тут-то было! Больше того, сам Ормулогун предложил нам ее поджарить. Никогда не видел этого психа таким счастливым. А мы-то думали, они друзья…

– Хватит, голова от тебя уже болит. Мне все равно, что вы там сделали. Главное, никого не убили.

– Да говорю же, оба живы. Пока связаны и с кляпами во рту. Попозже отпустим.

Хмур развернулся и крикнул:

– Саперы! Оставьте место для пары «руганей»!

– Так нету их!

– Не волнуйтесь, все схвачено. Теперь за работу – но аккуратно. Чуть ошибемся – и не захватим с собой ни одного плохиша, а души наши попадут в саперский ад на вечные муки. Кто этого хочет?

Все притихли и принялись работать с повышенной осторожностью. Кто-то осенял себя знаменем против саперского ада.

Капрал удовлетворенно кивнул.

– Так, Манкс, теперь держись рядом со мной.

– Хмур, мы никогда раньше не пользовались «красноперками».

– Покажи мне взрывчатку, с которой я не разберусь, и я засуну тебя в ноздрю Богу-кобре, – пригрозил ему Хмур.

– Так и знал, что в тебе течет кровь северных далхонцев.

– Моя кровь тут ни при чем. Просто саперы знают, что на поле боя разумно призывать на помощь любых знакомых богов.

– Аминь и в глаз плюнь.

Хмур, помешкав, кивнул.

– Аминь и тебе туда же. Ну что, готов? Отлично. Пойдем, разыщем наш взвод. Сержант будет доволен.

– Не-а, не будет!

– Если я скажу ему быть довольным, будет, Манкс. Кредо саперского кулака.

– «Где зажата «шрапнель»? – В саперском кулаке». Точно… Эй, Хмур.

– Чего?

– Понимаешь, что это значит? – спросил шаман, улыбаясь. – Мы саперы, мы наконец стали теми, кем никогда не были, но могли быть. Это ли не счастье?

– Счастье, если не облажаемся. Теперь смотри под ноги. Я видел сусличьи норки.

– Это не суслики, Хмур, а луговые собачки.

– Не в том суть. Угодишь в норку, и мы все взлетим в воздух.

Командующий Эрекала почувствовал, как с севера задул прохладный ветер, усиливаясь в ущелье, ведущем к перевалу. Он нес с собой запах железа, кожи, пота и лошадей. Сестра Осталок стояла рядом, а сзади ожидали полдюжины посыльных на случай, если нужно будет передать приказы на какой-нибудь из постов вдоль стены.

Во вражеском стане наметилось шевеление. Плотно сомкнутые ряды средней и тяжелой пехоты немного разошлись, и вперед нестройной толпой выходили другие солдаты. У них не было знамен, почти все несли щиты на спине. Насколько Эрекала мог разглядеть, вооружены они были арбалетами и гладиями.

– Застрельщики? – спросила Осталок. – Кажутся не больно шустрыми. У многих кольчуги. И стоят не шеренгой. Что это за солдаты, командующий?

– Морпехи.

– Выглядят… недисциплинированными.

– Вот только армии Семи Священных Городов, сестра Осталок, не смогли им ничего противопоставить. Морпехи ведут себя на поле боя совсем не так, как другие солдаты.

Она озадаченно посмотрела на командующего.

– Разрешите вопрос? Что еще вы слышали об этих морпехах?

Эрекала оперся на перила.

– Слышал? Да, пожалуй, самое подходящее слово.

Разбившись на группки по восемь-десять человек, морпехи двинулись вперед по неровному склону к первой линии окопов, где стояли Покаянные – регулярная пехота Коланса. Достойные воины, умелые. Грозная сила, когда находятся под контролем волшебства форкрул ассейлов. Правда, ввести их в истинную боевую горячку способны только Чистые, но даже под началом полукровок дрогнуть они не должны.

– Не понимаю вас, командующий.

Эрекала покосился в ее сторону.

– Где ты была, сестра, во время ночного отплытия адъюнкта из Малаза?

– На внешнем рейде.

– Ясно. Не помнишь, доносился ли той ночью со стороны острова гром?

Осталок задумалась, потом мотнула головой.

– Полночи я крепко спала в койке.

– Что ж, сестра, боюсь, скоро ты сама услышишь ответ на свой вопрос.

Не доходя тридцати шагов до первого вала, морпехи рассредоточились. Часть припала на колено, взяв заряженные арбалеты на изготовку.

Покаянные выставили пики, чтобы встретить противника, как только тот преодолеет вал. Получилась сплошная стена из железных наконечников. Из второго окопа высунулись лучники; стрелы они уже положили, но тетиву не натягивали. Едва малазанцы окажутся в поле обстрела, луки запоют. Опрокинув первый ряд, лучники станут стрелять навесом все дальше и дальше, и наступление захлебнется. Солдатам придется искать укрытие от смертоносного ливня.

Двадцать шагов. Наступающие замерли – всего на мгновение, – а потом дружно взмахнули руками. Что-то крошечное полетело вперед.

Не достали.

Преодолев две трети подъема, предметы ударились о землю, и обзор загородила стена густого черного дыма. Подобно туману, непроницаемая волна перекатила через вал.

– Магия? – выдохнула Осталок.

Эрекала мотнул головой.

Из черноты вылетели еще предметы и угодили в гущу ощетинившихся пиками Покаянных.

По всей линии обороны вспыхивали огоньки, слышались взрывы. Колансийцы дрогнули, воздух окрасился красным от крови и ошметков мяса.

Второй залп.

Эхо от взрывов прокатилось вверх по склону, а следом – крики боли. Дым заполнил окопы. Временами его прорезали новые вспышки, но потом он снова сгущался, дополняясь пылью и кровавыми брызгами.

Лучники за вторым валом мешкали.

– Стреляйте вслепую, – пробормотал Эрекала. – Сейчас!

Водянистые, к счастью, сами пришли к тому же выводу. Послышались выкрики: «Готовься! Целься!»

Из-за толщи дыма и пыли просвистели арбалетные болты. Наконечники многих из них были начинены взрывчаткой. Первые ряды лучников отбросило на заряжающих.

Следом за стрелами полетели еще гранаты – точно в окопы. Бой шел ближе, и теперь Эрекала мог различить в воздухе оторванные руки и головы.

Выше по склону зашевелились резервы и волной хлынули к третьей линии, защитники которой уже перемахнули через вал и двинулись вниз. Даже лучники влились в общий поток.

– Что они делают? – спросила Осталок.

– Окопы и валы не защищают от гранат, – объяснил Эрекала. – Командиры-полукровки верно рассудили, что необходимо сойтись с морпехами вплотную. Они выше, их больше – этого должно быть достаточно.

Дым быстро рассеивался, и стало видно, как морпехи что-то роют в окопах, где до этого сидели лучники. Однако Эрекала проследил, чтобы укрепления не давали защиты от натиска сверху, поэтому морпехи стремительно начали отступать.

– Все, кончились игрушки. Они паникуют, – победоносно зашипела Осталок.

Вытянутой шеренгой колансийцы, подобно лавине, гнались за отступающими морпехами.

– Закрепитесь на нижнем валу, – молил Эрекала. – Дальше не преследуйте!

Покаянные прогрохотали мимо позиций лучников и первой линии окопов.

Эрекала видел, как офицеры авангарда пытаются осадить солдат…

Земля изверглась сразу в нескольких местах – словно под Покаянными рванул целый склон. Сотрясение докатилось до самой вершины. Каменная стена пошла трещинами, ворота покосились. Деревянную платформу под Эрекалой, Осталок и посыльными тряхнуло так сильно, что все повалились с ног. Перила треснули, и народ с криками полетел вниз.

Эрекала успел ухватиться за угловую опору и выдержал еще несколько толчков. Волки, защитите нас!

Обзор с севера закрыло плотное облако пыли и грязи, из которого на двор внутри стен жутким дождем посыпались обломки доспехов и мечей, окровавленные лохмотья.

Не обращая внимания на ливень, Эрекала поднялся. Кроме него, на покосившейся платформе никого не было – Осталок тоже валялась где-то внизу.

Обломки и ошметки продолжали падать. Кусок клинка вонзился между деревяшками. От удара железо задрожало.

Эрекала пытался разглядеть, что происходит. Весь склон вплоть до самой высокой линии обороны был изрыт воронками и дымящимися кратерами, тут и там валялись изуродованные тела. От колансийской армии, можно сказать, не осталось ничего.

Однако кто-то там шевелился. Те самые морпехи снова взбирались вверх по склону, через рытвины и выбоины. Одни продвигались вперед, другие сбивались в группки, что-то сооружая.

Немногочисленные колансийцы, израненные и окровавленные, отступали в сторону форта. Многие побросали оружие.

Вот так, в одночасье с армией Коланса было покончено.

Со стороны морпехов что-то затрещало, и Эрекала с удивлением увидел, как оттуда вылетели росчерки пламени. Шипя и искрясь, они двигались по дуге наверх.

Из десятка жутких снарядов только два ударили по остаткам разбитой армии.

Платформа под Эрекалой зашаталась и начала крениться. Он не смог удержаться за опору, прокатился мимо воткнувшегося в дерево меча, а затем полетел вниз. Звуки исчезли. Эрекала понял, что его оглушило, и в идеальной тишине устремился навстречу земле. Какая-то тень закрыла собой утреннее солнце.

Осталок едва успела подняться, превозмогая боль, как очередной взрыв – теперь ближе – снова опрокинул ее на землю. Стена впереди пошла волной, отбрасывая солдат, которые решили за ней укрыться. На ворота справа обрушился огненный шар. Вспышка – и камень обратился в пыль. Грохот от удара, казалось, был способен раздавить. С трудом она принялась отползать от пылающих ворот и шагах в десяти заметила какое-то шевеление. Под обломками платформы лежал командующий Эрекала.

– Брат Эрекала! – крикнула Осталок.

Его глаза были открыты. Белки́ покраснели от крови. Рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.

Осталок подползла ближе, и вдруг Эрекала резко вздохнул, перевернулся на бок и закашлялся.

– Командующий!

Он ее не слышал. Осталок подняла глаза: взрывы продолжались, опрокидывая взвод за взводом.

Нет, это не война.

Это бойня.

Где-то в голове у Осталок завыли ее боги, и вой их был полон недоумения.

Кто-то дернул Хмура за плечо и развернул. Тот с рычаньем схватился за меч, затем вдруг замер.

– Кулак?

– Немедленно прекратите обстрел!

Капрал оглядел неровные позиции «красноперок». Ящики со снарядами были вскрыты, шерстяные свертки выпотрошены и брошены между пусковыми установками. Он быстро сосчитал их.

– Еще осталось на четыре-пять залпов, командир!

– Велено же: прекратить! Первый Кулак не хочет жертв среди изморцев!

– Так мы их и не убиваем, – удивился Хмур.

– Вы знаете, на какое расстояние летят снаряды?

Капрал отвернулся сплюнуть набившуюся в рот грязь. На языке появился новый горький привкус.

– Кулак, мы просто ломаем стену, и ничего больше. Клянусь!

– Прекратите обстрел! И передайте приказ остальным.

– Слушаюсь! И да, Кулак, вы видели «барабан» имени Скрипача и Вала? Нижние боги, до конца дней не забуду…

Лицо Риты Буд почернело от гнева, и Хмур осекся.

– Мы хотели сломить их сопротивление, сапер, а не поубивать!

– Простите, Кулак, следовало сразу предупредить.

Сейчас она меня ударит, подумал Хмур, но Рита Буд в молчаливом негодовании удалилась. Поперек склона она прошла к месту сбора регулярных и тяжелых пехотинцев, спотыкаясь об остатки развороченного мощеного тракта. Да уж, нам придется все это восстанавливать. Видимо, таков смысл войны: сначала разрушай, а потом чини. Эх, тяжела ты, саперская доля…

Рядом присел Манкс, лицо у него было опаленное и черное от сажи.

– Почему перестали стрелять? Снарядов еще полно!

– Приказ Кулака. Передай остальным, пусть убирают остатки в ящик, только чтоб шерстью не забывали прокладывать.

Хмур выпрямился, потянул затекшую поясницу и огляделся. Огромные дыры в земле, дымящиеся кратеры, удушающий дым вперемешку с пылью, грязью и кровью.

– Похоже, здесь мы закончили, – произнес капрал со вздохом.

Осталок помогла Эрекале подняться. У него в голове бушевала буря, словно небеса разверзлись и оттуда загрохотал ливень, к которому примешивался надрывный стук сердца. Вглядываясь сквозь пелену дыма и пыли, он увидел осиную возню солдат. Офицеры выкрикивали приказы, пытаясь хоть как-то восстановить порядок.

– Что… что происходит? – спросил Эрекала, и его собственный голос звучал очень далеким шепотом.

Осталок тоже как будто перекрикивала расстояние в тысячу шагов.

– На другой стороне перевала – малазанцы. Числом не менее четырех рот.

– Это невозможно.

– Они появились ниоткуда и теперь мы окружены!

Эрекала потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок. Как? Нам же говорили, что другого пути через горы нет.

– Постройте солдат в каре, раненых разместите в центре.

Осталок пошла выполнять приказ, а сам Эрекала, шатаясь, двинулся к южному склону перевала.

Проталкиваясь между смятенными солдатами, которые вдруг позабыли про дисциплину, командующий Серых шлемов пересек лагерь. Слух и зрение прояснялись, дым и пыль постепенно оседали. В воздухе пахло обожженным мясом, горелой тканью и кожей. При воспоминании об увиденном в окопах командующего передернуло. Что с нами стало? Как мы могли такое сотворить?

Завидев малазанцев, он остановился. Никакой ошибки быть не могло: это были те же самые солдаты, которых он видел ранее на северном склоне. Путь. Ни у кого нет такой силы. Даже боги не в состоянии создать подобные врата. Но как я могу спорить с тем, что вижу своими глазами? Эрекала разглядел среди солдат тяжей, морпехов с арбалетами, простых пехотинцев и застрельщиков. В отдалении стояла небольшая палатка, окруженная караулом.

Сзади к Эрекале подбежал посыльный.

– Командующий! Враг добрался до верхних окопов и продолжает наступление!

– Спасибо, – ответил Эрекала.

Он увидел, как из строя малазанцев выходят двое – один высокий, а второй еще и широкий в плечах. Их темная кожа ярко выделялась на блеклом фоне окружающей местности. Далхонцы или уроженцы юго-восточных Семи Городов… Да я же их знаю! Тот худой стоял на носу корабля, когда мы сошлись с флотом тисте эдур. Быстрый Бен, Высший маг. А второй с ним, значит, убийца. Их тут быть не должно, но при прочих проблемах глаза-то мне пока не изменяют. Забыв про гонца, командующий заковылял навстречу парочке.

– Что мы тут делаем? – пробормотал Быстрый Бен.

– Что-что… – проворчал в ответ Калам. – Идем на переговоры с их командиром. Вот и он, кажется. Эрекала, да? Солдаты за ним в полном раздрае.

– Я думал, это невозможно, – произнес маг. – Открыть двое врат одновременно, да такие большие! Нижние боги, он и вправду Господин Колоды.

Калам поглядел на спутника.

– А ты сомневался?

– Я всегда сомневаюсь.

– Зрелище, конечно, впечатляющее, но Парана выжало подчистую. Значит, и у его могущества есть пределы.

– Минала сейчас вовсю его выхаживает. Не ревнуешь?

Убийца повел плечами.

– Такого органа в моем теле нет, Бен.

– Причем на пару с Ритой Буд. Интересно, отчего женщины к нему так и липнут?

– Просто он моложе, – сказал Калам. – Этого достаточно. Нам, старым пердунам, с ним не тягаться.

– Говори за себя.

– Убрал бы ты эту ухмылку со своего лица, или я сам это сделаю.

Они уже почти сошлись с Эрекалой – как и положено, на полпути между двумя армиями.

– И все-таки что мы тут делаем? – снова пробормотал Быстрый Бен. – Мы же ни хрена не смыслим в переговорах.

– Так положись на меня, – отозвался Калам. – Я все быстро улажу.

– О, я с удовольствием посмотрю.

Переговорщики остановились в шести шагах друг от друга, и убийца сразу перешел к делу.

– Командующий Эрекала, Первый Кулак Паран передает свое приветствие и предлагает вам сдаться, чтобы избежать ненужных жертв.

Эрекала выглядел так, будто угодил аккурат между «руганью» и «шрапнелью». Лицо все в мелких порезах и ссадинах, доспех покрыт пылью, одной кольчужной перчатки нет. Командующий несколько раз открыл и закрыл рот, не зная, что сказать.

– Сдаться? – наконец произнес он.

Калам скривился.

– Саперы только-только размялись. Понимаешь, к чему я?

– Что вы устроили?

Калам со вздохом закатил глаза, потом упер руки в боки.

– Старые способы ведения боя отмирают, на смену им приходят новые. Будущее, Эрекала, только что отхватило тебе пол-лица.

– Будущее?.. – переспросил Эрекала в явном недоумении.

– Отныне так и будет. Забудь про животных. Они вымрут, а мы останемся и продолжим убивать друг друга, но только теперь в ужасающих количествах.

Командующий покачал головой.

– Когда все звери вымрут…

– Останется самый жестокий. Ура! – Калам вдруг обнажил зубы. – И насилие не кончится. Никогда.

Эрекала медленно расширил глаза, потом перевел взгляд на выстроившихся в ожидании малазанцев.

– Когда все звери вымрут… – снова прошептал он и, уже громче, обратился к Каламу: – Твои слова убедили меня. Передай Первому Кулаку, что Серые шлемы Измора сдаются.

– Отлично. Сложите оружие, мы соберем его по пути. Увы, не поможем раненым. Спешим.

– А как вы намерены поступить с моими братьями и сестрами?

– Никак. Главное, не идите за нами. Ваше участие в этом Худом проклятом бардаке окончено. Все просто, – добавил убийца. – Нам нужно было преодолеть перевал. Вы встали у нас на пути. Ассейлов и их Покаянных не жалко – в конце концов, мы здесь именно затем, чтобы их убивать. А изморцев нам велели не трогать. Первый Кулак отчетливо дал понять, что мы с вами не враги. И никогда ими не были.

По пути назад Быстрый Бен покосился на Калама.

– Откуда ты знал?

– Знал – что?

– Что его устроят твои слова о людях, вечно истребляющих друг друга?

Убийца пожал плечами.

– Я просто сказал, и он сразу понял: так и будет. Фанатик фанатиком, но это не значит, что он дурак.

Быстрый Бен хмыкнул.

– Ну, тут позволь не согласиться.

– Хорошо. – Калам кивнул. – А если так: даже фанатик чувствует дерьмо, в котором увяз. Подойдет?

– Не совсем. Дурак еще и убеждает себя, будто оно прекрасно пахнет. Ты ведь, по сути, сказал ему, что его священным зверям конец.

– Ага. А потом еще и подсластил.

Быстрый Бен обдумал эти слова и наконец вздохнул.

– Знаешь, не один Эрекала здесь за дурака.

– Чуешь, чем пахнет? А я-то думал, маг, что ты умный. Ладно, давай я доложу Парану, а ты найди нам лошадей.

– Поедем за Тавор?

– Да. Если она жива, мы ее найдем.

Издав разъяренный вопль, Корабас впилась клыками в плечо элейнту. Хрустнули, крошась, кости. Ногой она вспорола дракону брюхо, потом вонзила когти глубже и с фонтаном крови вырвала ему кишки. Взмахнув шеей, швырнула безжизненное тело в элейнта, надвигающегося сбоку.

По спине процарапала чья-то лапа. Корабас развернулась, схватила недруга, притянула к себе, вгрызлась ему в глотку и отпустила. Другой дракон вцепился зубами в лодыжку. Изогнувшись, она обхватила пастью его голову и, резко сомкнув челюсти, раскрошила череп. Очередной элейнт навалился сверху. Острые как бритва когти оставили царапины под левым глазом, клыки содрали кусок чешуи с шеи. Корабас сложила крылья и рухнула вниз, высвобождаясь из хватки. Дракон под ней ощутил всю огромную мощь ее веса. Со сломанным крылом и хребтом, он, кружась, упал на землю.

Корабас снова взмыла ввысь. Элейнты вились вокруг нее, будто вороны вокруг кондора, то подлетая, то отлетая. Воздух звенел от их хриплых воплей и яростного рева Древних.

Счет погибших шел на десятки – трупы драконов тянулись за ней по земле, будто след. Но число их не убывало. Корабас истекала кровью, почти задыхалась, а натиск с каждым разом становился все мощнее.

Однако что-то менялось. Она чувствовала это во внутренностях, что застряли между зубами и когтями, в шумно выдыхающих ноздрях, в воздухе. Слишком много элейнтов. Слишком много Древних. Пока что бури сталкиваются, но скоро сольются воедино.

Скоро пробудится Т’иам.

Ударила очередная Буря. Корабас взвыла и стала отбиваться, ломая ребра, выдирая ноги, отрывая крылья. Отгрызая головы. Вспарывая животы. Тела падали, продолжая собой след разрушения. Воздух наполнился кровью, и в нем было много крови Корабас. Слишком много моей крови.

Т’иам! Мать Т’иам! Ты поглотишь меня? Поглотишь свое дитя, такое нежеланное, ненавистное и брошенное?

Мать, ты видишь сгущающуюся тьму? Слышишь в ней мои крики?

Боль была сильна. Слепая ярость вокруг сама по себе была Бурей, что беспрестанно трепала Корабас. Она не просила, чтобы ее боялись. Не хотела всего этого яда, которым ее одаривали родичи. Не просила, чтобы ей давали жизнь.

Как больно.

Ты убьешь меня?

Мать, ты убьешь свое нежеланное дитя, когда явишься?

Вокруг непроницаемым вихрем вились драконы. Слабея, Корабас продолжала драться. Она уже не видела, куда летит – глаза ей застили боль и ненависть.

В этом вся моя жизнь. За что? Чем я ее заслужила?

Бури элейнтов рвали ей шкуру, раздирали крылья. Только сила воли удерживала ее в воздухе, в этом истерзанном небе, а далеко-далеко позади за горизонт медленно погружалось солнце.

Узри тьму. Услышь мои крики.

Глава двадцать третья

В серый день в глубокой каменной долине,

Где, как тени из мертвого двора,

Печали налетают мельтешащими саванами

И лишь немного листьев, серых как мошки,

цепляются за ветви на склонах горы,

дрожа под ветром с ночного перевала,

Я один встал на колени и возвысил голос,

взывая к богу.

Ожидая в отголосках угасающего дня,

Когда тишина обретет форму,

И пальцы легки, как пыль,

И стая ворон, усевшихся на деревья,

Чтобы рассмотреть человека на коленях,

Напомнила мне звезды, которые только что

Глядели, как часовые,

С небесной стены, больше не закрывающей

мои глаза,

И все слова, которые я говорил всерьез,

И весь гнев, и страстная воля сурово

Встанут, как солдаты в ощетинившихся шеренгах,

Нависая в сезон отлета птиц,

И песни не позовут в полет,

Где мои руки, расправленные как крылья,

Окровавлены в страстной молитве

И лежат, умирая,

на моих коленях.

Моему богу нечего сказать мне в серый день,

Мертвенно-бледная пыль служит невероятным ответом,

Немая, как листья в тихую погоду,

И даже небеса забыли о солнце.

Дай мне благо тишины, чтобы не ждать ответов

От этого дразнящего безразличия, – не важно,

Я покончил с предрассветными молитвами,

И печали растают

на свету.

«Щепотка моих ответов»

Рыбак кель Тат

Он подтащил завернутое тело так близко, как только осмелился, и теперь оно лежало рядом на земле. Обветшалая одежда в пятнах приобрела цвет высохшей грязи. Сидя верхом на мертвом коне, Ток оперся на луку седла, изучая одним глазом далекий Шпиль. Слева, за утесами, громадный залив бурлил, как во время прилива. Но ко всей этой ярости прилив не имел отношения. Собиралось колдовство, и больной воздух наливался силой.

Невозможно сказать, чем все кончится. Впрочем, он сделал, что мог.

Услышав за спиной стук копыт, Ток обернулся и отсалютовал.

– Сэр.

Лицо Скворца словно пародировало то, каким оно было раньше, у живого. Борода цвета стали под худым, высохшим лицом напоминала корни давно мертвого дерева. Глаза прятались в тени кустистых бровей.

Мы уходим. Отрываемся от любимого края.

– Тебе нельзя здесь оставаться, солдат.

– Я знаю. – Ток показал иссушенной рукой на лежащую на земле завернутую фигуру. За спиной Скворца молча и неподвижно ждали на своих конях «Мостожоги». – Я понятия не имел, сэр, что их так много.

– Война – великий пожиратель, солдат. По пути мы стольких потеряли…

Скворец говорил спокойно, без эмоций, и от одного этого могло разорваться то, что осталось от сердца. Так не должно быть. Мы увядаем. Так мало осталось. Так мало…

Когда Скворец, развернув коня, отправился дальше и «Мостожоги» двинулись за ним, Ток какое-то время ехал за всадниками; затем что-то резануло внутри, будто нож провернули в ране, и он, вновь остановив скакуна, проводил воинов взглядом. Тоска разрывала душу. Когда-то я мечтал стать «Мостожогом». Если бы получилось, сейчас я ехал бы с ними и все было бы гораздо проще. Увы, моя мечта, как и многие другие, не сбылась, и все сложилось иначе. Он развернул коня и посмотрел на уже далекий силуэт на земле.

Падший, я тебя понимаю. Ты искалечил меня у Крепи. Вырвал глаз, оставив пещеру в моем черепе. Духи то и дело искали там укрытие. Пользовались пещерой. Пользовались мной.

Но теперь они покинули меня, остался только ты. И шепчешь обещания в пещере моей раны.

– Неужели ты не видишь правды? – пробормотал Ток. – Я держусь. Держусь, хотя чувствую, что хватка моя… слабеет. Слабеет, Падший. – И все же надо держаться последнего обещания и единственным оставшимся глазом видеть все.

Если смогу.

Он ударил коня пятками, посылая вперед, следом за Стражами Врат. Деревушки стали серыми, заброшенными, все было засыпано пеплом от Шпиля. Изрезанные бороздами поля покрылись белой рябью, словно припорошенные снегом. Повсюду валялись ребра и тазовые кости. Ток ехал в туче пыли, поднятой «Мостожогами». А далеко впереди торчал из тумана Шпиль.

Собирайтесь в моей пещере. Уже почти пора.

Однажды, давным-давно, по голой равнине бродили многочисленные стаи мохнатых животных – мигрировали, подчиняясь сезонному зову природы. Брат Усерд вспоминал громадных существ, глядя на фургоны с провизией, ползущие вверх по насыпным дорогам, прочь от траншей и редутов. Необходимость кормить пятьдесят тысяч солдат уже начала истощать запасы. Еще неделя ожидания – и закрома города опустеют.

Впрочем, неделя и не понадобится. Враг уже строится на юге, всадники-разведчики разъезжают по хребту на противоположном краю широкой долины.

Рассветный воздух звенел от накапливаемой энергии. Акраст Корвалейн закручивался так густо, что был уже почти видим. Но Усерд ощущал и глубокое возбуждение, чуждые потоки, вливающиеся в проявление Старшего Пути; это беспокоило.

Усерд стоял на продолговатой платформе, немного возвышающейся над защитными укреплениями; пока светало, он заново оглядывал сложную систему насыпей, траншей, навесных бойниц и редутов внизу. В уме он уже представлял атаку врага, видел, как обновленные защитные сооружения заставляют нападающих скучиваться, попадать под обстрел онагров и лучников в редутах на флангах. Видел, как вражеские солдаты в беспорядке мечутся под обстрелом и отступают, окровавленные.

Его взгляд скользнул к центральному высокому валу, где он разместил изморских Серых шлемов – они были заперты на равнине, и путей для отхода было мало. Слишком уж охотно пал на колени этот Кованый щит. А девица… Усерд не доверял злобному взгляду ее глаз. Впрочем, они готовы сражаться и умереть на месте; и будут держать центр столько, сколько нужно.

По всем прикидкам, его защитники превосходили числом нападающих, сводя шансы врага к нулю. Атака уже обречена.

Доски под ногами заскрипели и прогнулись. Брат Усерд, повернувшись, увидел, что на платформе появился Кованый щит Танакалиан. Бледное лицо блестело от пота. Он приблизился к форкрул ассейлу, словно с трудом заставляя себя держаться прямо, и Усерд усмехнулся, представив, как человек падает ниц к его ногам.

– Кованый щит, как поживают ваши братья и сестры?

Танакалиан вытер пот с верхней губы.

– У болкандской армии есть стальной кулак – Эвертинский легион, брат Усерд. Командует сама королева Абрастал. А еще баргастские гилки…

– Баргасты? А раньше вы не говорили, – вздохнул Усерд. – Значит, они все же вернулись в дом древних предков? Очень кстати.

– Они считают себя ударным войском, сэр. Вы узнаете их по лицам, покрытым белой краской.

Усерд застыл.

– Лица, покрашенные белым?

Танакалиан прищурился.

– Да, они называют себя «Белолицые баргасты».

– Давным-давно, – проговорил Усерд, – мы создали баргастскую армию, чтобы она служила нам. Они хотели быть похожими на форкрул ассейлов и выбелили лица.

Кованый щит хмуро покачал головой.

– Было некое пророчество, которое привело их через моря к северным берегам Летера. Ожидалась священная война – или что-то вроде. И мы думаем, что остался только клан гилков.

– Они предали нас, – сказал Усерд, пристально глядя на Танакалиана. – От их руки пало много Чистых. Скажите, эти гилки носят доспехи?

– Да, из черепашьих панцирей – очень странные.

– Гилланкаи! На их руках кровь Чистых!

Танакалиан отшатнулся перед такой внезапной яростью.

– И сколько воинов у этих гилков?

– Тысячи три. Или четыре.

Зарычав, Усерд снова повернулся лицом к долине.

– Оружие форкрул ассейлов – наши руки и ноги; гилланкаи придумали броню от наших ударов. Кованый щит, когда они пойдут, сосредоточьтесь на этих баргастах. Разбейте их!

– Сэр, я не могу приказывать вражеским силам. Я пришел сообщить о своих подозрениях: думаю, на Серых шлемов пойдет Эвертинский легион – тяжелые пехотинцы. Мы сцепимся с ними и победим. И в таком случае, сэр, мы оставим гилков, сафийцев и прочих союзников вашим колансийцам. И плюс, конечно, летерийцев.

– Не забыли сообщить еще о каких-то угрозах, брат?

– Сэр, ваше войско значительно превосходит врага в численности. Думаю, мы быстро разделаемся с ними.

– Это вас огорчает, Кованый щит?

Танакалиан снова вытер вспотевшую верхнюю губу.

– Если вы не хотите воспользоваться своим голосом, сэр, чтобы принудить противника сдаться, мы будем рады пролить столько крови, сколько прольется.

– Разумеется. Вот сеча, которой вы желали. Возможно, побалую вас. А может, и нет.

Кованый щит на мгновение отвел глаза и поклонился.

– Как пожелаете, сэр.

– Возвращайтесь к своим солдатам, – сказал Усерд. – И глаз не спускайте с Дестрианта. Она не та, за кого пытается себя выдавать.

Танакалиан напрягся и поклонился еще раз.

Усерд посмотрел, как торопливо убегает идиот.

Водянистый Хестанд протопал по платформе и отсалютовал.

– Благословенный Чистый, разведчики докладывают о выдвижении противника. Скоро он преодолеет хребет и окажется на виду.

– Хорошо.

– Сэр… их маловато.

– Вот как?

Хестанд медлил, и Усерд взглянул в глаза офицеру.

– Ваши соображения?

– Сэр, наверняка их разведчики уже оценили нашу численность и плотность обороны. И если у них не припрятано тайное оружие, они не могут рассчитывать превзойти нас. Сэр…

– Продолжайте.

– Высшие Водянистые среди нас ощутили внезапное исчезновение брата Безмятежного – далеко на северо-западе. Очевидно, силы, вышедшие из крепости, продвигаются вперед и – каким-то образом – в состоянии противостоять даже самым могущественным Чистым.

– Хестанд.

– Сэр?

– Сейчас не время беспокоиться о далеких событиях, даже самых тревожных.

– Сэр, а вдруг у врага, который собирается перед нами, есть такая же мощь, что касается форкрул ассейлов?

Подумав, Усерд кивнул.

– Хорошо сказано. Я ценю вашу настойчивость. Ваша смелость – упрек мне. Хестанд, вы проявляете мудрую осторожность. Как вы заметили, враг не может надеяться задавить нас и не настолько слеп, чтобы не видеть, какая участь его ожидает. Возвращаясь к вопросу, что за секрет они таят?

– Сэр, что мы можем сделать?

– Только ждать и наблюдать, Хестанд. – Усерд снова повернулся к долине, посмотрел на пути к центральному редуту и на волчьи знамена изморцев. – Возможно, я прижму Кованого щита. Теперь ясно: он что-то утаивает. Я списывал странности в его поведении на возбуждение перед битвой… вероятно, я неправильно понял.

– Мне отозвать изморского командира, сэр? Или послать команду арестовать его?

Усерд покачал головой.

– И спровоцировать мятеж среди войск, защищающих центр? Нет, этим я займусь лично.

– Сэр, а времени хватит? – Хестанд указал на южный хребет.

Враг выстроился плотной линией. Усерд какое-то время смотрел, а потом кивнул.

– Хватит. Ждите меня здесь, Хестанд. Я ненадолго.

Она поднялась на Шпиль и стояла – спиной к алтарю и сокрытому в нем Сердцу, лицом к заливу. Корабли изморцев болтались на якорях, как щепки в кипящем котле, и она увидела, как три мачты сломались под треск поломанных стоек. Пена с огромных бурунов взвивалась в воздух.

Сестра Преподобная почувствовала, что дрожит. Там что-то есть, в глубинах залива. Что-то, копящее ярость.

Среди нас появились чужие.

Повернувшись, она посмотрела на равнину, оглядывая огромные ряды защитников, закрывающих подход к узкому перешейку. Двадцать тысяч элитных тяжелых пехотинцев Коланса, чьи пики торчали густым лесом на нисходящих террасах. Полторы тысячи онагров, собранных в фортах среди траншей; каждый способен одним залпом выпустить двенадцать тяжелых стрел, а время перезарядки – меньше сорока ударов сердца. Батареи на перешейке гарантировали уничтожение любому врагу, попытайся он приблизиться к нижним укреплениям.

Во рту сохранялся горький металлический привкус. Кости ныли, несмотря на потоки горячего, прогорклого воздуха из трещин в камне со всех сторон. Я боюсь. Обратиться к брату Усерду? Открыть ему все мои неясные ужасы? Но какого врага я ему покажу? Беспокойный залив – скопище тумана или пыль на юге? Все это ерунда. Он готовится к битве. У него на уме реальные дела, а не невнятное воображение старухи!

Не нужно было отсылать брата Безмятежного прочь. А теперь он мертв. Она видела его последний миг его же глазами: в яростном пламени чернеет когда-то белая кожа, горит плоть на лице, вскипают слезы и лопаются глазные яблоки… А его крики! Бездна под нами, его крики! Пламя заполняет рот, огонь ныряет вглубь сквозь почерневшие губы, воспламеняет легкие! Какая ужасная смерть!

Эти люди омерзительны. Их жестокость потрясла ее до глубины души. Нет конца их готовности к злобному разрушению, нет конца их желанию нести ужас и смерть. Мир вздохнет свободно, когда их наконец не станет. Вздохнет с благословенной невинностью.

Акраст Корвалейн, посети меня! Сегодня нам брошен вызов! Мы должны победить!

Преподобная подошла ближе к алтарю и вгляделась в узловатый объект, впечатанный в поверхность камня. Пробудив колдовское видение, Преподобная изучала ставшие видимыми цепи, приковывающие Сердце… Увиденное ее успокоило. Никто не отнимет его у нас. А если придется, я сама уничтожу его.

Путь, окружающий Сердце, хранил его скрытым для всех. Что же изменилось? Как его обнаружили? Даже боги не могли ощутить его, сокрытое здесь, в сердце нашего Пути. И все же на нас готовится атака. Готовится осада. Я чувствую это. Кто мог найти его?

Внезапная мысль поразила ее, сжавшись кулаком в груди. Падший!.. Но нет, он слишком слаб! Скован собственными цепями!

Что за игру он затеял? Бросить нам вызов! Это безумие! А разве Увечный бог не безумен? Замученный, сломленный, разорванный на части… они усыпали полмира. Но только у меня – его сердце. Я украла его. Ха, поглядите, как глубока, как велика моя любовь! Смотрите: я выжимаю из него жизнь до капли!

Союз справедливости и боли. Разве это не пытка для мира? Для всех миров?

– Нет, – прошептала она, – я не отступлюсь от своей… любви. Никогда!

Настоящее поклонение. Я держу в руке сердце бога, и мы вместе поем тысячу песен страдания.

Далекий грохот заставил ее обернуться. Изморские корабли! Сорванные с якорей, громадные суда поднимались на громадных волнах – белая пена вздымается к небесам, под оглушительный треск корабли сталкиваются, ломаются, волчьи головы падают в море, – она видела, как корабли Коланса внизу, пришвартованные у молов и за волнорезами, мечутся, как звери, в слепом замешательстве. Волны били в каменные волнорезы, вздымаясь в воздух стеной. Хотя… Ветра нет.

Ветра нет!

Свищ почти потерялся в громадном седле за плечами Ве’гата; и все же, когда зверь рванулся вперед, мальчик не вылетел, как из конского седла. Чешуйки продолжали изменяться, прикрывая ноги Свища, и он с удивлением наблюдал, как седло становится броней. Сбоку чешуйки окружали его бедра. Свищ даже на мгновение испугался: не окружит ли эта броня его целиком? И отпустит ли обратно?

Свищ повернул голову на соседнего Ве’гата, посмотреть: не растет ли у того шкура, чтобы так же окружить седока; нет, седло оставалось прежним. И Смертный меч Кругава сидела в нем с привычной уверенностью ветерана. Свищ завидовал таким людям, у которых все получается запросто.

Мой отец был не таким. Он не был прирожденным бойцом. И не было у него талантов, скажем, Калама Мекхара. Или Урагана, или Геслера. Обычный человек, вынужденный быть больше, чем он есть.

Хорошо, что я не видел, как он умер. И хорошо, что в памяти я вижу его живым, всегда живым.

Наверное, я могу с этим жить.

Выбора у меня нет.

Они покинули войско к’чейн че’маллей ночью и теперь быстро приближались к армиям летерийцев и болкандцев. Если Свищ вытягивался – насколько позволяло обнимающее его бедра седло, – прямо впереди он мог видеть кипящее пятно, поднимающиеся на гребень горы войска. Свищ снова взглянул на Кругаву. Она ехала в шлеме, опустив и закрепив забрало. Плащ из волчьей шкуры, слишком тяжелый, чтобы развеваться за спиной, несмотря на большую скорость Ве’гата, изящно стекал по крупу к’чейн че’малля и прикрывал мышцы задних ног; шкура блестела и покрывалась рябью при движении.

Она была бы страшной матерью, эта Кругава, решил Свищ. Пугающей, и все же если бы отдала ребенку свою любовь, то уж без остатка. Свирепая как волчица.

Но у меня нет матери. А может, и не было никогда – не помню. Даже размытое лицо не всплывает в памяти… ничего. А теперь нет и отца. Нет никого, и впереди вижу только как я еду, всегда один. И от этой мысли, сколько он ни возвращался к ней, словно пробуя на вкус, ничего не колыхалось в душе. Он хотел понять, что с ним не так; хотел знать, найдет ли когда-нибудь в долгой жизни эту неправильность, как труп на земле по пути вперед. Хотел представить, что почувствует тогда.

Возвращаясь к тому, как покинул армию к’чейнов, Свищ пытался вспомнить, почему решил оставить Синн. Что-то потянуло его к Брису Беддикту, к летерийцам и болкандцам – смутная вера в то, что там он принесет больше пользы, хотя и понятия не имел, что может сделать, чем может поделиться. Просто думать так было легче, чем подозревать, что он бросил Синн, сбежал от того, что она может натворить.

«Никто не сможет меня остановить, Свищ. Никто, кроме тебя». Так она говорила, снова и снова, но эти слова не звучали утешением, не убеждали, что он что-то значит для нее. Нет, было больше похоже на вызов, как вопрос: «Что ты прячешь внутри, Свищ? Давай-ка посмотрим». А он и сам не хотел знать, что у него внутри. В день, когда они вышли на битву Лун, когда были огонь, камень, земля и что-то холодное в центре всего, Свищ чувствовал, что пропадает, что рядом с Синн шагает другой мальчик, носящий его кожу, его лицо. Это было… жутко.

И вся сила, которая текла сквозь нас. Мне она не понравилась. Не понравилась.

Я не убегаю. Пусть Синн делает что хочет. Я действительно не могу ее остановить и не хочу, чтобы она это доказывала, не важно, что она говорит. Не хочу слышать ее смех. Не хочу видеть в ее глазах огонь Теласа.

Несущие их звери-воины приняли в сторону, приближаясь к небольшой группе. Принц Беддикт. Араникт. Королева Абрастал и Спакс; и еще трое, не знакомых Свищу, – две женщины и высокий нескладный мужчина с длинным лицом. А за ними стояла в одиночестве невероятно высокая женщина, завернутая в длинный, до щиколоток, плащ из кроличьих шкур; шатеновые волосы спутались в дикую гриву, а лицо казалось вырезанным из песчаника.

Топот ног Ве’гатов затих, когда они приблизились. Взглянув вниз, Свищ увидел, что броня образовала что-то вроде высокого воротника вокруг его бедер, доходящий до ребер. А за спиной вздыбленные чешуйки образовали что-то вроде спинки, защищающей позвоночник.

К’чейн че’малли остановились, и Свищ обратил внимание, как пристально Брис Беддикт смотрит на Кругаву.

– Чрезвычайно рад вас видеть, Смертный меч.

– Где расположены мои изморцы? – спросила Кругава – словно гравий посыпался.

Королева Абрастал ответила:

– По центру, в ближайшей линии обороны и чуть шире. Смертный меч, их позиция непригодна для обороны: у них нет путей для отхода. Мы можем атаковать их с трех сторон.

Кругава хмыкнула.

– То есть нас должен истрепать этот шипованный кулак, господа. А если все мои изморцы погибнут, форкрул ассейлы и не заметят.

– Мы об этом уже вроде бы говорили, – сказал Спакс. Военный вождь гилков облачился в черепаховый доспех, лицо покрыто белой краской, а вокруг глаз – охряно-красные круги.

Смертный меч на мгновение замолчала, переводя взгляд с одного на другого, а потом посмотрела на громадную женщину, стоявшую в пятнадцати шагах от них.

– Вы нашли новых союзников, принц. Тоблакаи?

Брис поморщился.

– Нижние боги, никогда не встречал такой застенчивой женщины. Она из теблоров и командует тремя сотнями сородичей. Зовут ее Гиллимада.

– Куда вы их поставите? – Голос Кругавы прозвучал даже резче, чем мгновения назад.

Свищ увидел, как все смутились, и удивился. Что не так?

Араникт, зажигая новую самокрутку от догоревшей и отбрасывая окурок, говорила:

– Смертный меч, на другом краю долины больше сорока тысяч воинов Коланса.

– Сорок тысяч?

– У нас трудная задача, – сказал Брис Беддикт. – Мы должны приложить все силы, чтобы сдерживать все их войско как можно дольше.

Заговорила королева Абрастал:

– Как только Чистый, командующий здесь, узнает о настоящей атаке – на Шпиль, – он постарается отвести всех воинов, сколькими сможет управлять. По нашему мнению, быстрый марш до перешейка займет три часа – иными словами, они поспеют туда вовремя, Смертный меч, и ударят Геслеру во фланг. И мы пока не можем придумать, каким образом это предотвратить.

– Я разверну изморцев, – объявила Кругава. – Вытяну их с позиций и разверну, чтобы они блокировали проход на восток. Нам ведь нужно только замедлить врага, господа, а не остановить.

– Если вы уверены в своей власти над Серыми шлемами, – сказал Брис, – то готовы составить компанию теблорам?

Кругава, прищурившись, посмотрела на командиршу теблоров.

– Господа, – сказала она громко, чтобы слышно было всем, – сражаться бок о бок с теблорами будет величайшей честью в этот день.

Свищу стало интересно, какова будет реакция, но Гиллимада осталась совершенно безучастной.

– Смертный меч, – сказала королева Абрастал, – вы уверены, что сможете взять командование над Серыми шлемами? И прежде чем ответить, вспомните, что сейчас не время для нереалистичной бравады.

Кругава застыла.

– Вы полагаете, что я не понимаю всей серьезности положения, ваше величество? Скажу прямо. Я не знаю, справлюсь ли. Но отдам жизнь за попытку – можно ли требовать от меня больше?

Абрастал покачала головой.

– Однако, – сказал Брис, – нужно предстать перед врагом и быть готовыми к любому варианту.

Внезапно раздался громкий голос:

– Они говорят плохие вещи!

Гиллимада внезапно оказалась среди них – глаза в глаза с сидящими верхом.

– Простите?

Гиллимада уставилась на принца, наморщив лоб.

– Рыбомордые. Их слова ранят. Если битва пойдет не так, рыбомордые начнут говорить и поставят нас на колени. Заставят подавить нашу собственную ярость. Вы… вы должны быть стойкими! Должны отвечать «нет» и трясти головой! Должны увидеть рыбомордого в своей голове и вытолкнуть его или ее наземь и присесть, и насрать на рыбью морду! Я сказала!

На время повисло смущенное молчание, и тут Свищ заметил, что Араникт смотрит прямо на него.

По спине поползли мурашки.

– Я не знаю, – тихо сказал Свищ.

Глаза всех присутствующих обратились на него, и он почувствовал, как съеживается внутри своей брони.

Заговорила Араникт:

– Свищ, мы слышали, чего ты добился, вступив в битву между к’чейнами. Командир теблоров говорит о силе Акраст Корвалейна – магии голоса, – и мы не знаем точно, столкнемся ли с ней сегодня. И если столкнемся, то не знаем, как ей противостоять.

– Насрать! – взревела Гиллимада. – Я сказала!

Свищ покачал головой.

– В битве Лун… все сделала Синн. Почти все. Меня она только использовала. Как нож в левой руке.

– Будем разбираться с этой угрозой, если она появится, – объявил Брис Беддикт. – А теперь хотелось бы выслушать предложения по атаке. Королева Абрастал, что думаете?

Болкандка нахмурилась. Расстегнула и сняла шлем, открыв обритую голову.

– Полагаю, мы можем не обращать внимания на изморцев – и если они будут сидеть в своих норах, и если, – она бросила взгляд на Кругаву, – развернут знамена, когда Смертный меч заберет власть над ними. Так или иначе, оставим центр в покое.

Брис кивал.

– Согласен. Совсем не хочется проливать изморскую кровь, и спасибо командиру ассейлов, что поставил их отдельно. Значит, мы должны усилить правый фланг… и как только увидим, что враг строится, чтобы двинуться к Шпилю, нужно помешать их движению со всей возможной яростью. Поэтому считаю, что теблоры должны встать в центре заслона.

– Оставшимся хватит и горстки, чтобы не подпускать нас к траншеям.

– Так вступим в бой с горсткой, – возразил Брис, – и будем сдирать шеренгу за шеренгой как можно быстрее.

– Так и придется сделать, – сказала Абрастал. – Не обижайтесь, принц, но я поставлю Эвертинский легион справа от центра.

– Никаких обид, ваше величество. Вы правы, оценивая ваш легион как элитный отряд. Как только мы начнем переброску резервов, враг может усилить натиск, чтобы прорваться и преградить нам дорогу на восток.

– Я бы так и поступила, – ответила Абрастал. – Мы должны быть готовы.

– Очень хорошо. – Брис обвел всех глазами. – Значит, решено? Так тому и быть. И всем удачи.

Кругава сказала:

– Принц, я поднимусь с вами на хребет.

Брис кивнул.

Когда все разошлись, Свищ позволил своему Ве’гату пристроиться рядом со скакуном Кругавы и посмотрел на небо. Прямо над головой сияли Нефритовые путники; острия когтей горели ярче солнца. Их было очень много, и Свищ вдруг понял, что еще до завершения дня их станет еще больше.

– Что за хрень?

– Тише, – пробормотал Ураган. – Твои слова оскорбляют Дестрианта.

Негромко зарычав, Геслер вытащил ступни из чешуйчатых стремян и забрался, балансируя, на спину Ве’гата.

– Точно, Худом проклятая армия, только я не вижу лагеря, и выглядят они… грубо.

– Нижние боги, Гес, сядь, пока не грохнулся и не свернул тощую шею! – Ураган повернулся к Калит. – Останови их, девочка, всех, кроме Саг’Чурока, – охотник К’елль пойдет с нами, мы проверим, что там и как.

Женщина кивнула.

Громадная армия к’чейн че’маллей остановилась, а Геслер, махнув рукой, повел за собой Урагана и Саг’Чурока легким галопом.

Таинственная армия неподвижно стояла на лесистом холме, на краю заброшенной деревни. Геслер пытался разглядеть обычный блеск доспехов и оружия, но ничего не видел.

– А может, вовсе и не армия, – пробормотал он, когда Ураган подъехал ближе. – Может, и беженцы.

– Глаза тебя подводят, Гес.

– Ты о чем?

– Старичок, ты слепой, как Худова задница. Это же т’лан имассы!

Ох, дерьмо.

– И кто позвал сюда древних ублюдков? – Он взглянул на Урагана. – Ты, что ли, о Носитель Гребаных Кремневых Мечей?

– Я тут ни при чем, Геслер, клянусь!

– Ясно. Заигрывал с ними на кораблях – и вот на тебе! Ты никогда не мог удержаться, чтобы не влезть в чужие дела, Ураган. Душа застряла в небесах… ну так давай, я исправлю!

– Да это не они, Геслер. Не может быть. Тот долг уже оплачен. Еще в Малазе – ты же был там! И я вернул меч!

Саг’Чурок внезапно звякнул массивными клинками; Геслер с Ураганом обернулись.

Геслер хмыкнул.

– Кажется, он говорит, чтобы мы заткнулись, Ураган.

Они быстро приближались к холму с серой молчаливой массой немертвых воинов. Этот холм – кладбище. Ну так где еще им собираться? Геслер увидел, что один из воинов спускается по бугорчатому склону, таща каменный меч, как ребенок – большую ветку.

– Вон тот, – сказал Геслер, – хочет с нами поговорить.

– Всяко лучше, чем возникнуть у нас из-под ног и порубить на куски.

– Да уж, гораздо лучше. Что думаешь, Ураган? У нас появились неожиданные союзники?

– Если так, то ассейлов можно пожалеть.

Геслер сплюнул.

– Не время для жалости. Саг’Чурок, не делай никаких глупостей типа атаковать, ясно?

Они замедлились шагах в тридцати от т’лан имасса. В пятнадцати шагах охотник К’елль остановился и вонзил острия клинков в землю. Геслер и Ураган двинулись дальше и остановились в пяти шагах от немертвого воина.

Геслер спросил:

– Какой клан?

На мгновение показалось, что т’лан имасс не собирается отвечать, но затем тяжелым, скрипучим голосом он произнес:

– Логросовы, малазанец. Я Онос Т’лэнн.

– Онос… – начал Геслер, но потом захлопнул рот.

Ураган тихо выругался.

– Быть не может. Первый Меч? И сколько приятелей давно почившего крысиномордого императора в этом завязаны?

С холма спускались, медленно и неуклюже, другие т’лан имассы, как будто лавина камней; Геслер почувствовал какую-то неправильность, что-то… жуткое. Да что тут творится?

Онос Т’лэнн заговорил:

– Логросы изгнали меня – и напрасно, малазанец. Я преклонил колени перед смертным человеком на Троне Костей и больше никому служить не буду. Этого Олар Этил не поняла. Снова связанный с Ритуалом Теллана, я вернулся в тень Императора.

Геслер почувствовал дурноту. Он только догадывался о смысле сказанного, но чувствовал, что сердце вот-вот разорвется.

– Он послал тебя, Первый Меч?

– Я приглашен на собственную смерть, малазанец. Какой она будет – еще предстоит решить. Если бы сидящий на троне мог заглянуть в мою душу, понял бы, что я сломлен.

– Сломлен, говоришь? – прервал его Ураган. – А вот это интересно, Онос Т’лэнн.

Древний воин склонил голову набок.

– Я не понимаю, о чем ты.

Ураган показал на север.

– Видишь этот каменный шпиль, Первый Меч? На самой его вершине есть еще кое-что – такое же разбитое, как и ты. Его охраняют форкрул ассейлы… но мы собираемся забрать его у них. Ты сказал, что пришел сюда по приказу Келланведа – и мы должны знать, Первый Меч: ты пришел сражаться? И если да, то против нас или с нами?

– Вы малазанцы.

– А армия за нашей спиной – нет.

Онос Т’лэнн помолчал и сказал:

– К’чейн че’малли время от времени охотились на нас.

– Как и вы охотились на бхедеринов, на лосей, на кого угодно. Что из того?

– Когда мы были смертными, у нас были основания бояться их.

– А лось убежит, завидев вас. Но вы же больше не смертные, так ведь?

– Малазанец, я пришел сюда, желая войны. И только сейчас понимаю, что все время шел в тени – с того мгновения, как поднялся из пыли у Крепи. Я думал, что меня забыли. И каждый раз, как отыскивался новый путь, эта тень следовала за мной. Она находила меня, как и должна. Я Первый Меч т’лан имассов, и от этого не скрыться.

Геслер откашлялся, сморгнул воду с ресниц.

– Первый Меч, правильно ли я понимаю? Ты отдаешь себя под наше командование просто потому, что мы пришли из Малазанской империи? Прежде чем отвечать, пойми: Келланвед давно мертв, а империя давно объявила нас вне закона. Мы здесь не ради какого-то трона и не по воле того, кто на нем восседает.

– Тогда скажи, человек, почему вы здесь?

Гелер оглядел сотни т’лан имассов на склоне холма, выплескивающихся на улочки и проулки деревни. На него глядели безжизненные лица, и взгляд их был сокрушающе тяжел. Нижние боги.

– Знаешь, звучит… тупо. – Он посмотрел на Урагана. – Когда просто говоришь вслух.

– Продолжай, – прорычал Ураган; Геслер видел, как побагровело лицо громадного воина от нахлынувших чувств, он и сам ощущал их, и от них словно закипал воздух.

– Продолжай, Геслер, а если будем выглядеть дураками… пусть, как-нибудь переживем. – Вздохнув, он посмотрел на Оноса Т’лэнна. – Почему мы здесь? Честно говоря, мы и сами не уверены. Но… думаем, что пришли, чтобы исправить старую ошибку. Потому что так надо, вот и все.

Воцарилось молчание.

Геслер обернулся к Урагану.

– Так и знал, что глупо прозвучит.

Заговорил Онос Т’лэнн:

– Что ты ищешь на шпиле, Геслер из Малазана?

– Сердце Увечного бога.

– Почему?

– Потому что мы, – ответил Ураган, – хотим освободить его.

– Он скован.

– Мы знаем.

Онос Т’лэнн помолчал и сказал:

– Хотите бросить вызов воле богов?

– Как нечего делать, – ответил Ураган.

– Зачем вы хотите освободить Падшего?

Ураган замешкался, и Геслер, неловко двинувшись в чешуйчатом седле, сказал:

– Худ нас побери, мы хотим отправить его домой.

Дом. От этого слова Онос Т’лэнн чуть не рухнул на колени. Что-то ревело внутри черепа. Он-то думал, что это голос его собственной ярости… но теперь различал множество голосов в этой какофонии. Не только освобожденные мысли т’лан имассов преследовали его; не только далекий пожар отатаралового дракона и элейнтов; его оглушали нескончаемые отголоски ужасной боли… жизнь, которая когда-то процветала на этой земле, а затем после долгих страданий увяла. А на каменной скале, на треснувшем шпиле – сердце беспокойного вулкана, – где кровь земли течет так близко к поверхности, на вьющихся вокруг потрескавшегося, изъеденного основания тропах – разбитый кусок разбитого бога, существа, которое извивалось в муках тысячи лет. Совсем как т’лан имассы. Совсем как мы.

Тень трона – разве не холодное, пугающее место? И все же Келланвед… ты и вправду предлагаешь помощь? Бросишь тень, которая защитит нас? Скроет? Унизит во имя человечности?

Когда-то я назвал вас нашими детьми. Нашими наследниками. Простите мою иронию. При всей корыстности вашего рода… Я думал… думал… не важно.

Мыслями он обратился к своим последователям и нашел среди них ту, которую искал. Близко – почти за его плечом.

– Заклинательница костей Горькая Весна со Второго Ритуала, слышишь меня?

– Слышу, Первый Меч.

– Тебя зовут провидицей. Ты видишь, что ждет нас?

– У меня нет дара прорицательницы, Первый Меч. Я только умею читать людей. Больше ничего. Я так долго прикидывалась, что не знаю другого способа зарабатывать на жизнь.

– Горькая Весна, мы все прикидываемся. Что нас ждет?

– То, что ждало всегда, – ответила она. – Кровь и слезы.

Честно говоря, не было оснований ждать чего-то другого. Онос Т’лэнн провел кремневым мечом по земле, прочертив круглую борозду через грязь и камни. Потом посмотрел на малазанцев.

– Даже сила Теллана не может проникнуть через заградительные заклинания форкрул ассейлов. Так что мы не сможем возникнуть среди врага в его траншеях. Придется атаковать в лоб.

– Мы знаем, – сказал тот, кого звали Геслер.

– Мы будем воевать за вас, – сказал Онос Т’лэнн и замолчал, смущенный тем, как подействовали его слова на этих двоих. – Я огорчил вас?

Геслер покачал головой.

– Нет, ты нам очень помог, Первый Меч. Ну, не то чтобы. Просто… – И он снова покачал головой. – Моя очередь спрашивать. Почему?

– Если наша жертва – ваша и моя, – сказал Онос Т’лэнн, – сможет прекратить боль одной жизни; если наша смерть поможет кому-то вернуться домой… мы сочтем это стоящим делом.

– Этот Увечный бог… он чужой для нас всех.

– Достаточно того, что в том месте, которое он называет домом, он не чужой.

Почему от этих слов у двух закаленных солдат появились слезы на глазах? Не понимаю.

Онос Т’лэнн открыл разум своим поклонникам.

– Вы слышали. Вы поняли. Этот путь выбирает ваш Первый Меч… но я не заставляю вас, а спрашиваю: будете ли сражаться со мной сегодня?

Ответила Горькая Весна:

– Первый Меч, меня выбрали говорить от имени всех. Мы видели восход солнца. Может статься, что мы не увидим закат. Значит, у нас только один день, чтобы узнать, чего мы стоим. Возможно, времени осталось меньше, чем у многих; но зато мы знаем заранее – и это больше, чем есть у многих. Один день – узнать кто мы и что мы. Один день, чтобы понять смысл нашего существования. Первый Меч, мы благодарны за возможность, которую ты дал нам. Сегодня мы будем твоими сородичами. Сегодня мы будем твоими сестрами и братьями.

Онос Т’лэнн не знал, что ответить. Он молчал очень, очень долго. И тогда из глубин души возникло странное чувство… узнавания.

– Значит, будете моими сородичами. А среди сородичей – разве я наконец не дома? – Эти слова он произнес вслух и, повернувшись, увидел удивленные лица малазанцев. Онос Т’лэнн шагнул вперед. – Малазанцы, сообщите вашим к’чейн че’маллям. Наши два народа каждый в свое время воевали с форкрул ассейлами. Сегодня впервые мы будем сражаться как союзники.

В пятнадцати шагах позади малазанцев охотник К’елль выпрямился и поднял оба клинка; Онос Т’лэнн почувствовал, что глаза рептилии устремлены прямо на него, и тоже поднял свой меч.

Вот и еще один подарок в этот день. Я вижу тебя, к’чейн че’малле, и называю тебя своим братом.

Ураган вытер глаза – он не мог понять буйства собственных чувств.

– Первый Меч, – сказал он, стараясь говорить строго, – сколько здесь твоих воинов?

Онос Т’лэнн помедлил.

– Я не знаю.

Тогда заговорил стоящий рядом т’лан имасс:

– Смертные, нас восемь тысяч шестьсот восемьдесят четыре.

– Черный Худов дух! – выругался Ураган. – Геслер, т’лан имассов по центру? По бокам – Ве’гаты, а охотники К’елль прикрывают фланги?

– Точно, – кивнул Геслер. – Первый Меч, тебе известны Неровные Зубы…

– Геслер, – прервал Онос Т’лэнн, – я, как и ты, ветеран кампании Семи Городов.

– Ну, понятное дело, – улыбнулся Геслер. – Ураган, насоси масла и гони наших ящерок обратно. Не вижу смысла дальше терять тут время.

– Ладно, а ты?

– Я и Саг’Чурок едем вперед. Хочу сориентироваться на местности, особенно у подножия Шпиля. Догонишь нас?

Ураган кивнул.

– Конечно. И как это опять змеюки с крылышками тут нет?

– Откуда мне знать? Давай, буду ждать на какой-нибудь высотке. И обязательно боевым порядком – не хочу выделываться перед ублюдками.

Калит стояла рядом с Матроной Гунт Мах. Дестриант сложила руки на груди – жест, конечно, защитный, но толку от него никакого – перед лицом того, что грядет. Войны не входили в наследие эланов; стычки, драчки, рейды – да. А войны – нет. А она уже побывала в самом центре одной, а теперь вот-вот вступит в новую.

Хрупкая женщина, робко покинувшая лагерь так давно, при этой мысли беспомощно заплакала бы от страха.

А ароматы к’чейн че’маллей сделали ее стойкой и решительной…

«Ты ошибаешься, Дестриант».

Удивленно обернувшись, она посмотрела на голову рептилии, нависшую так близко, что можно погладить.

– Это ваша храбрость, – настаивала Калит. – Точно. Своей у меня нет ни капли.

«Ошибаешься. Это твое мужество придает силы нам, Дестриант. Твоя человечность ведет нас в поджидающей тьме битвы».

Калит покачала головой.

– Но я не знаю, зачем мы здесь… не знаю, почему мы собираемся участвовать в этой битве. Надо было увести вас прочь – подальше от всех. Туда, где не надо воевать и умирать. Где можно жить. В мире.

«Нет такого места, Детриант. Даже в изоляции нас атаковали – наши собственные сомнения, ароматы горя и отчаяния. Ты, Смертный меч и Кованый щит привели нас в мир живых – мы покинули место смерти, но теперь заняли место среди народов этого мира. Мы сделали правильно».

– Но очень многие из вас сегодня умрут!

«Мы должны сражаться, чтобы завоевать право на все, на что претендуем. Это борьба всей жизни. Есть те, кто отказывает нам в этом праве и считает, что оно принадлежит только им. Сегодня мы возразим. Будь сегодня свободна, Дестриант. Ты сделала то, что нужно: привела нас сюда. Смертный меч и Кованый щит поведут нас в бой… и, судя по ароматам ветра, к нам присоединятся т’лан имассы, которым тоже не чужда надежда на искупление».

Подумав об Урагане и Геслере, Калит затрепетала.

– Защитите их, умоляю.

«Они поведут нас. Это их предназначение. И это свобода».

Краем глаза Калит заметила, как Синн сползла со своего Ве’гата и пробежала несколько шагов, совсем как беззаботное дитя. Потом крутанулась, как танцовщица, и повернулась к Калит.

– Червяк горит – не чувствуешь? Горит!

Калит покачала головой.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Синн.

Но девушка улыбалась.

– Нельзя уйти от огня. Как найдешь, так и будешь носить его всегда… Он в мече. В доспехах, которые носишь, в пище, которую ешь; он греет ночью и позволяет видеть во тьме. И не успокаивается; он всегда в движении. Он ушел от имассов, когда они отвернулись от него. Но теперь они увидят, что огонь, который они знали когда-то, не покинул их; он просто распространился. Хотя они все равно могут не понять – они ведь даже не живые. Когда перестаешь жить, так о многом забываешь. – Синн взволнованно взмахнула руками. – Вот что было не так с лагерями ящериц! Не было огня! – Она ткнула пальцем в Матрону и прошипела: – Тебе нужно вспомнить об огне.

Слова были обжигающими, как лед, и Калит вдруг поняла, что еще крепче обхватила себя. А из-за спины вдруг донесся аромат Гунт Мах… и Дестриант узнала его.

Она боится. Матрона боится.

Сестра Преподобная пристально смотрела на юг. Наконец-то появился враг. Он еще очень далеко и видится плотной темной массой. Но числом невелик. Им нужно пятьдесят или шестьдесят тысяч воинов, чтобы хотя бы надеяться прорвать защиту. И по виду, похоже, есть и кавалерия… сколько же им пришлось тащить фуража!

Она посмотрела налево, но буря в заливе продолжалась – яростный котел по-прежнему бурлил, но поразил ее странным… бессилием. Тот, кто внутри, не может подойти ближе. Акраст Карвалейн слишком мощен, питаясь от сердца Падшего. Они все опоздали: мы стали слишком сильны. Мы достигли чего хотели.

Снизу по ступеням поднимался Водянистый, помогая себе руками и тяжело дыша. Сестра Преподобная нетерпеливо ожидала. Даже с нашей благословенной кровью – их человечность делает их такими слабыми!

– Возлюбленная Сестра!

– Слушаю, – ответила она.

– Разведчики вернулись! На юге появилась армия!

– Да, я вижу.

– Это гигантские ящерицы! Тысячи гигантских ящериц!

Сестра Преподобная отступила на шаг. Потом, в порыве внезапной лихорадочной силы, ринулась навстречу этой армии… разум тянулся, тянулся… Вот! Присутствие… еще дальше… есть.

– Матрона!.. Но ведь матрон не осталось! На’руки обещали! К’чейн че’малли уничтожены! – Она поняла, что кричит, и посмотрела в глаза стоящего на коленях человека на краю лестницы. – Возвращайтесь к защитникам. Пусть заряжают онагры. Че’малли не станут терять времени – они никогда не тянут. Вперед!

Снова оставшись в одиночестве, Преподобная закрыла глаза, чтобы унять двойное биение сердец, словно зашедшихся в панике. Брат Усерд, услышьте мой крик. Нас предали! Враг перед вами – всего лишь уловка, не обращайте внимания. Призываю вас и столько воинов, сколько можете забрать; перед нами к’чейн че’малли!

Высвободив силу, она ждала, затаив дыхание, ответа брата.

И… не дождалась.

Прикрыв глаза, Сеток прижалась к гребню бруствера и наблюдала, как спускается брат Усерд.

– Это не ваше место, – прошептала Сеток. – Чувствуете? Это логово принадлежит Волкам – логово, которые вы так мило для нас приготовили. И здесь мы будем ждать назначенного времени.

Сеток повернулась, чтобы рассмотреть братьев и сестер. Она чуяла запах их страдания, поднимавшийся из лабиринта траншей, из пыльных ям, выдолбленных в камне и в мертвой почве. Многие поглядывали через широкую долину туда, где армии болкандцев и летерийцев уже начали спускаться по склонам. Сеток видела тревогу солдат, видящих, что враг не выстраивается напротив центра. И не только тревогу – она видела скрытое облегчение, хотя этот запах еле ощущался.

Когда волк становится тобой, начинаешь слышать, ощущать вкус и запах гораздо сильнее, а зрение слабеет и слепнет перед правдой. Нет, хорошо, что во мне собрались призраки, очень хорошо.

Брат Усерд спускался, и Танакалиан, появившись, повернулся к форкрул ассейлу, а затем взглянул на Сеток. Подошел ближе к ней – но не так близко, чтобы она могла прыгнуть и вцепиться клыками в глотку. Она заметила его осторожность – и не удивилась.

– Дестриант Сеток, мы ожидаем атаку.

Она оскалилась.

Его лицо скривилось.

– Послушайте! Бесполезно топорщить загривок и рычать! Он использует Акраст Корвалейн, понимаете?

– И что здесь вас так пугает, Кованый щит?

– Ассейлы не знают о к’чейн че’маллях, понятно? Я скрыл от них…

– Почему?

– Нам не нужно, чтобы ассейлы победили сегодня, так ведь?

Сеток склонила голову набок.

– Разве?

– Мы идем по лезвию ножа – вы забыли? Все, что мы делаем, что говорим или не говорим, – падет на нас. Здесь и сейчас.

– Кованый щит… – Она зевнула. – Кованый щит, почему вы отказались от Смертного меча?

– Она нарушила нашу священную клятву, Дестриант. Я уже рассказывал.

– Поклялась в верности адъюнкту.

– Да.

– А эти летерийцы и болкандцы – ее союзники? Союзники адъюнкта? – Сеток ощущала растущую тревогу Танакалиана и осталась равнодушной.

– Я же рассказывал!

– Боитесь брата Усерда? Вижу, что боитесь. Чтобы он не… принудил нас. Вот только, Кованый щит, я хочу знать, кого вы боитесь больше? Адъюнкта или брата? Если поможет, представьте, что это соревнование. Кого?

Танакалиан снова обернулся на склон, по которому Усерд спускался все ближе к земляному форту, и снова посмотрел на Сеток.

– Адъюнкт мертва.

– Этого вы не знаете, и, кроме того, это не имеет отношения к моему вопросу.

Он презрительно скривил губы.

– Если говорить об этом мгновении, то брата Усерда. – Его тон сочился ядом, и Сеток его понимала. Понимала все его мотивы и чувства.

Сеток кивнула и выпрямилась. Выгнула спину, потянулась.

– Это мгновение – такая ложь. Один близко, другая далеко. Так… бойся того, кто ближе. Вот только у этого мгновения – две стороны. Видишь мгновение, которое есть, но будет и другое, оно ждет в конце.

Танакалиан прищурился; Сеток ощущала его замешательство и видела, как мечутся его мысли.

– Так что, – продолжила Сеток, – давайте забудем про сейчас и перейдем сразу к концу. В конце, Кованый щит, кого вы будете бояться больше? Этого вот брата Усерда или адъюнкта?

Услышав голоса из траншей – удивленные и будто обрадованные, – она улыбнулась и добавила:

– Или нашего Смертного меча – она как раз скачет к нам?..

Внезапно побледнев, Танакалиан вскарабкался на ближайший бруствер и взглянул на долину Благословенного Дара. С дюжину ударов сердца он не шевелился. Потом повернулся к Сеток.

– И где вы будете стоять, Дестриант?

– Я буду с Волками.

Ее глаза блеснули торжеством.

– Но это ведь, – продолжила она, – только половина вопроса, да?

Он нахмурился.

– Теперь спросите: а с кем Волки?

Он тихонько зарычал – и все звери внизу пробудились! – и сказал:

– Мне хорошо известна их позиция, Дестриант.

– Вернее, – поправила Сеток, – думали, что известна.

Она спрыгнула вниз и подошла к задней стене форта – к узкой ступенчатой тропинке, по которой спускался форкрул ассейл. Подняв глаза и раскинув руки, она крикнула:

– Брат! Больше ни шагу! Тебя здесь не ждут!

Усерд был еще шагах в пятидесяти, но он остановился, явно удивленный.

Сеток почувствовала, что он пробуждает колдовство голоса.

И в то мгновение, когда он отпустил его, Сеток распахнула глотку, дав выход вою десяти тысяч волков-призраков.

Страшный вой, словно взрыв, повалил Усерда на спину – на земляные ступени. В последовавшей оглушительной тишине Сеток снова крикнула:

– Тебя здесь не ждут! Возвращайся к своим рабам, брат!

Форкрул ассейл словно ничего не слышал. Он неподвижно распростерся на тропе. Покаянные бросились к нему с боков и сверху. Через мгновения они подняли его и понесли вверх по ступенькам.

Довольная Сеток отвернулась.

На нее смотрели все изморские солдаты. У тех, что были поближе, кровь капала из ушей и текла из ноздрей. Сеток видела синяки на лицах и покрасневшие глаза. Она снова раскинула руки, и все попятились.

– Никакая чуждая магия не может принудить нас, – сказала она и показала рукой. – Приближается Смертный меч. Приветствуем ее. И сегодня узнаем свою судьбу.

– Дестриант! – крикнул кто-то из траншеи. – Кого мы выбираем? За кем следуем?

Танакалиан повернулся, но определить, кто кричал, не смог.

– Я Дестриант Волков, – ответила Сеток. – Я не из Серых шлемов и не ваша сестра. Я не из вашей стаи, так что не мне указывать вам, кто вожак.

– С кем мы воюем? Дестриант! С кем мы воюем?

Сеток бросила взгляд на Танакалиана и ответила:

– Порой даже волки знают, что правильно вовсе не воевать.

Танакалиану, похоже, были очень нужны такие слова в преддверии предстоящего. Потому что Сеток ощущала Смертного меча, а эта женщина… эта женщина принадлежит войне.

Внутри Сеток волки сгрудились ближе, даря ей несметное тепло. Эхо волчьего воя еще металось туда-сюда… волков самих поразила его сила. А меня – нет. Это мое логово, и мы его защитим.

В ушах еще звенело от праведного крика, и Кругава придержала скакуна. Перед ней на гребне переднего бруствера стояли ее братья и сестры – те, кого она знала и любила долгие годы. Она была еще далеко, чтобы понять выражение их лиц, чтобы решить: радует их ее появление или вызывает ярость. Но даже если второе – это ее не остановит. Она пришла бороться за свой народ, и как бы ни подтрунивал Танакалиан над ее верой в героизм – а только в героизм она верит безусловно, – Кругава знала, что ближайшие мгновения станут таким испытанием, какого не было ни в одном бою.

Если мне суждено стать героем и если я способна на это, пусть будет так.

Она остановила коня у самых траншей. Спешившись, Кругава зацепила поводья за луку седла, развернула коня в сторону долины и хлопнула по крупу, отправляя вперед. Поняли зрители этот жест? Наверняка поняли.

Сняв шлем, Смертный меч Кругава повернулась и посмотрела на своих заблудших братьев и сестер. Громким голосом она сказала:

– Я хочу поговорить с Кованым щитом Танакалианом.

Ей ответил старый воин, который ровным голосом произнес:

– Он ждет вас внутри. Проходите с миром, Кругава.

Они не выбрали нового Смертного меча… но и меня не называют старым титулом. Значит, все еще только предстоит решить. Да будет так.

По крутому склону скользнул канат с узлами. Она ухватилась за него и начала спускаться.

Наперсточек подошла ближе к Фейнт. Они остались на гребне и смотрели, как ряды летерийцев маршируют в низину. Далеко справа спускался Эвертинский легион с приданными частями. Столько маршировать ради этого. Только ради этого. Никогда не пойму солдат.

– Фейнт?

– Что случилось, Наперсточек? Хочешь сказать мне, что можешь использовать всю эту силу, чтобы протащить нас через врата домой? – Она вгляделась в бледное круглое лицо. – Похоже, нет.

– И что ты чувствуешь?

Фейнт пожала плечами.

– Вся кожа чешется, а я ведь не маг.

– Именно! Ты понятия не имеешь, каково это! Даже Амба Валун – комок нервов, хоть и не разговаривает больше со мной. Думаю, он не в себе…

– Да он никогда и не был в себе, – отрезала Фейнт. – Так чего ты от меня хочешь?

– Тот мальчик…

– Какой мальчик?

– Которого чуть не проглотила гигантская ящерица… а про кого еще я спрашиваю, как думаешь?

Фейнт расправила спину, поморщившись.

– Ладно. И что с ним? Он, конечно, миленький, но…

– Думаешь, колдовство, которое нас мучит, от ассейлов? Вот и нет.

– Что? – Фейнт уставилась на Наперсточка. – Это он?

– А нам плохо просто потому, что он не знает, что со всем этим делать.

– Он же малазанец, нет?

– Думаю, он вообще никто.

– И что это значит?

Однако ведьма широко распахнула глаза, уставившись непонятно на что.

– Может, идея обрести плоть? Кость? Есть у нее лицо – возможно ли такое? Могут люди создать спасителя – из глины и сухих палочек? Если им так жутко, во что бы то ни стало требуется голос – могут люди создать собственного бога, Фейнт? Скажи, когда-нибудь слышала о таком? Кто-нибудь вообще от этом думал?

Фейнт притянула Наперсточка к себе.

– Во имя Худа, о чем ты вообще? Что ты видишь в этом мальчике?

Наперсточек поморщилась.

– Я не знаю! – крикнула она, отшатываясь.

Фейнт повернулась и оглядела войска – так где он, этот странный мальчик? Но пыль, поднявшаяся стеной, скользила, как занавес, под ветром, несущимся по долине. Фейнт посмотрела налево от себя, на командную позицию принца, но видела там только верховых посыльных, сигнальщиков и штабных офицеров. Прищурившись, она разглядела атри-седу Араникт.

– Наперсточек, идем со мной.

И пошла.

Рядом внезапно появился призрак Сладкой Маеты.

– Послушай ведьму, милая.

Фейнт взглянула на призрачный силуэт, потом бросила взгляд через плечо – Наперсточек, как пьяная, шла за ней в дюжине шагов.

– Сладкая, – прошептала Фейнт, – как я могу ее слушать? Она городит чепуху!

– Я только говорю, что у нее интересные идеи. Может, она не так далека от истины – даже сомневаюсь, что у мальчика есть пупок. Ты проверяла? Может, он достаточно взрослый, чтобы в траве покувыркаться, поучиться немного у госпожи Фейнт – что думаешь? Можно, посмотрю? Просто чтобы убедиться, что пупок есть.

Фейнт тихонько зашипела.

– Нижние боги. Да я даже смотреть на мелкого не могу. И потом, если ты не заметила, скоро вся долина превратится в кровавую баню – а ты хочешь, чтобы я щекотала его проклятое пузо?

– Тогда забудь. Просто мысль мелькнула. Я уверена, что пупок есть. У всех же есть. Наперсточек просто паникует, вот и все. Когда форкрул ассейлы высвободят Акраст Корвалейн, когда пробудят свой смертельный голос – кто здесь будет сражаться? Вон, атри-седа и сама Наперсточек – и все. Что же удивляться, если она заговаривается?

– Замолчи, Сладкая. – Фейнт уже почти дошла до атри-седы, которая стояла на самом краю спуска в долину, затягиваясь самокруткой из растабака с такой силой, как будто высасывала кровь бессмертия и вечной юности. И Фейнт не удивилась бы, окажись это правдой.

– Атри-седа…

Араникт повернулась, и ее взгляд почти сразу перешел с Фейнт на Наперсточек.

– Приветствую, ведьма. Сделай милость, очерти круг вокруг нас… и попрошу всеми своими талантами помочь мне в предстоящей обороне. – Араникт крепко затянулась самокруткой. – А иначе мы падем еще быстрее.

Наперсточек всхлипнула.

Лицо Араникт помрачнело.

– Крепись, дитя. Где твой приятель? Он нам здесь понадобится – он от природы не боится колдовских атак.

Облизнув сухие, пыльные губы, Фейнт откашлялась.

– Атри-седа, в ваших словах нет уверенности в исходе боя.

Араникт зажгла следующую самокрутку и смущенно махнула рукой. Пустив струю дыма, она сказала:

– Я бы посоветовала бежать, но ведь бежать некуда. – Она показала вниз дрожащей рукой. – Видите принца, на коне за последней шеренгой? Я люблю этого человека, а он скоро умрет. Послушай меня, Наперсточек. Защищай эту позицию всеми своими силами, потому что мои силы будут внизу, с ним. А как только Чистый найдет меня, он разорвет меня на части живьем.

Фейнт отступила на шаг, пораженная душераздирающей откровенностью стоящей перед ней женщины, открытой, обнаженной для всех. И все же… все же… если бы только найти такую любовь. Только найти такую любовь.

– Араникт, – сказала она мягко, и атри-седа обернулась. – Если можно, я останусь с вами.

Глаза Араникт расширились, но она снова отвернулась, словно не в силах видеть лицо Фейнт. Атри-седа посмотрела на север.

– Он еще не открыл свою силу. Но это вопрос времени.

– А может, ему и не потребуется, – сказала Фейнт, посмотрев вслед за Араникт на север. – Я не много понимаю в битвах, но не вижу, как мы можем победить в этой.

– Мы здесь не для того, чтобы победить, – ответила Араникт. – А только для того, чтобы умирать долго.

Наперсточек прошла мимо Фейнт, еле слышно что-то бормоча. А там, в трех шагах справа, стоял Амба Валун с каменным лицом, сжав покрытые шрамами кулаки.

Заговорил призрак Сладкой Маеты:

– Фейнт, я слышу эхо… чего-то.

– Это ничего, – пробормотала в ответ Фейнт. Всего лишь отзвук всего, что мы скоро потеряем. Как это звучит? Когда услышишь, поймешь.

Брис Беддикт скакал позади последней шеренги. Он хотел, чтобы его солдаты слышали за спиной стук копыт его коня, чтобы знали, что он здесь. Что стоит им замешкаться, он окажется рядом; когда им потребуется сила воли командира, он отыщет их. Двигаясь вдоль строя, он изучал шеренги. Роты стояли ровными прямоугольниками, с четкими широкими промежутками между ними. Солдаты сохраняли строгий порядок. Атака предстоит нешуточная, но они не дрогнули.

В первых шеренгах прокричали горны – до первых вражеских укреплений оставалось всего пятьдесят шагов. Этот безнадежный звук пронзил Бриса, и он чуть не заколебался. Жива ли она? Отдаем ли мы жизнь за уже проигранное дело? И мой последний жест останется напрасным? Ох, милый брат, сейчас мне пригодились бы твои слова одобрения.

А еще лучше – насмеши меня. Что может быть более кстати в миг, когда падаешь на колени, чем свободный милый смех? Тот, который поднимает тебя в воздух, над мрачным насилием земли и ее отвратительной жестокостью?

Он снова скакал вдоль шеренг – войска были по левую руку – и приближался к промежутку напротив центра, который держали изморцы; сейчас он увидит Эвертинский легион, приближающийся к порядкам колансийцев. Королева Абрастал, каким благородным союзником вы стали. Если бы только мой брат знал… если бы ваш муж был свидетелем… порой будущее дает такие обещания, которые не могут быть ничем, кроме грез, иллюзий, порожденных непомерными желаниями.

Идешь по жизни, и мечта все время манит, мечта ждет. И не знаешь, станет ли она явью. Не знаешь, и даже если вдруг случайно наткнешься на нее, она не окажется меньше, чем была, меньше, чем может быть, – если только сможешь удержать ее на расстоянии, на расстоянии вытянутой руки. Вечно сияющую. Не запятнанную всеми слишком реальными твоими ошибками.

Араникт. Как ты смогла дать мне такое? Как позволила принять, почувствовать в руках, такое теплое, такое настоящее?

Когда мечты в недостижимом будущем внезапно встанут вокруг тебя, как можно не увидеть истину? Все истины сразу. Вот они, все, и ты в самом центре. Так зачем же отстраняться?

Он скакал, ожидая рева, звона оружия, ожидая пробуждения силы форкрул ассейлов… Я должен ответить так, как умею. А в конце, я знаю, от меня ничего не останется.

До сих пор он не понимал, что же должен сделать, но теперь, когда силы потрескивали в воздухе, все стало ясно.

Араникт, любимая, теперь все лучшее, что есть во мне, у тебя. Молю, ради тебя, чтобы этого было достаточно.

Брис натянул поводья и развернул коня к массивному земляному форту, где поджидали изморские Серые шлемы. Что происходит за земляными стенами, он видеть не мог.

В центре лабиринта траншей и брустверов был расчищенный круг утоптанной земли с узкими канавками – для сбора крови раненых, которых принесут с поля боя. У носилок ждали лекари с лицами, намазанными пеплом, – чтобы пот не капал в открытую рану. Пилы и ножи лежали наготове на расстеленных шкурах рядом с кожаными ведрами горячей воды. В траншеях, которые Кругава успела рассмотреть, ее благословенные солдаты стояли не сводя с нее глаз, пока она шла к центру, где поджидали Кованый щит Танакалиан и, в дюжине шагов от него, молодая женщина, которую Кругава прежде не видела.

Что-то странное было у незнакомки с глазами, но Смертный меч не могла понять, что внушает ей беспокойство. Девушка, едва достигшая зрелости, была одета в рваные оленьи шкуры; длинные волосы слиплись от грязи, а губы кривились в чуть ироничной улыбке.

Кругава поднялась по гребенчатому пандусу и ступила на твердую землю. Сняла шлем и стащила с рук перчатки.

Заговорил Танакалиан:

– Мы надеемся, Кругава, что вы решили вернуться к своим. Что будете сегодня сражаться с нами. Что поведете нас в бой.

Она выпрямилась и положила руку на эфес меча.

– Да я готова вести Серых шлемов в бой, Кованый щит Танакалиан. Но не против летерийцев или болкандцев. Я хочу, чтобы наши солдаты покинули эти траншеи. – Она подняла взгляд, изучая тропы, ведущие на склон, и нахмурилась. – Разве не видите, что они устроили? Ассейлы не оставили Серым шлемам надежды.

Танакалиан вздохнул, глядя на Кругаву.

– Можно взглянуть и по-другому. Коротко говоря, брат Усерд нам не доверяет – и вы хотите стать доказательством, что изморцы коварны, как он и подозревал.

– Коварны? Это же смешно, Кованый щит. И не удивительно, что ассейлы вам не доверяют, учитывая ваше прошлое.

Кованый щит покраснел.

– Это было ваше предательство, а не мое – и разве мы все это уже не обсудили? Серые шлемы выслушали вас. Выслушали меня. И сделали выбор.

Кругава огляделась. Вокруг – жесткие, непреклонные лица.

– Сегодня, братья и сестры, наши союзники постараются свергнуть тиранию форкрул ассейлов. Но это не единственная причина войны – и на деле далеко не главная. Слушайте меня все! Давным-давно чуждый бог упал на эту землю. Он был разорван на куски, но умереть ему не дали, а заковали, как дикого зверя. Как приковывают волка. И этот скованный цепями бог не знал ничего, кроме нескончаемой боли и мучений. И боги кормились от него! И презренные смертные пили его кровь в молитве! А форкрул ассейлы держат его сердце в своих холодных злобных руках!

Мои братья и сестры! Сегодня мы постараемся разбить эти цепи. Мы хотим освободить Падшего бога! Но главное – мы всеми силами постараемся вернуть его в его владения! – Она показала вверх по склону. – И где же вы стоите? На стороне мучителей; и все слова о справедливости, что они упорно нашептывали вам в уши, – только ложь!

Тут вперед вышла молодая женщина, и Кругава наконец поняла, чем так странен ее взгляд. Волчьи глаза. Один серебряный, другой янтарный. Благословенный престол… она наш Дестриант! Ее глазами глядят Волки Зимы! Откуда она явилась?

Дестриант заговорила на летерийском торговом наречии:

– Смертный меч, нас тронули ваши слова. Вот только что мы знаем о милосердии? Мы, кто никогда не чувствовал его на себе? Мы, за кем охотятся и будут охотиться всегда? Рассказать, какие воспоминания терзают меня? Хотите послушать?

Кругава почувствовала, как отливает от сердца кровь, как остывает жар ее страсти. Она похолодела под тяжелыми доспехами. Эта женщина мой враг. Танакалиан по сравнению с ней – никто.

– Дестриант, я выслушаю вас.

Девушка огляделась.

– Представьте себе стадо – огромное! Крупные, сильные животные… они видят нас, видят, как мы бежим мимо или стоим в отдалении. Видят, как опущены наши косматые головы. Но мы пока не обращаем внимания на их пристальные взгляды. Только следим. Изучаем запах на ветру. И когда наконец гоним стадо, кого мы стараемся отделить? Кого выбираем из этих громадных, ужасных животных?

Танакалиан ответил с непритворным возбуждением:

– Дестриант Сеток, волки всегда выбирают слабейшего в стаде. Старого, раненого.

Кругава уставилась на Сеток.

– Волки будут кормиться сегодня, Дестриант? Сердцем Увечного бога?

Сеток небрежно махнула рукой.

– Скажите союзникам: в этом бою можете не обращать на нас внимания. Мы не покинем логово. А когда все завершится, посмотрим, кто останется. И не важно, кто из вас победит – вы будете истекать кровью с поникшей головой. Будете стоять, опустившись на одно колено.

– Тогда и ударят Серые шлемы! – воскликнул Танакалиан. – Вы не хотите видеть правды, Кругава? Так слепы, что не желаете отказаться от глупого тщеславия?

Кругава молчала долгое время; слышны были только приближающиеся по долине армии. Потом Кругава подошла вплотную к Кованому щиту.

– Танакалиан, – тихо прохрипела она, – мы не волки. Понимаете? Когда мы делаем что-то, наша привилегия или наше проклятие – понимать последствия; а у Волков Зимы нет никакого чувства будущего. Невозможно поклоняться природе, Кованый щит, не зная, что хорошо и что плохо.

Танакалиан покачал головой.

– Вы проиграли, Кругава. Вам не победить – ведь теперь перед вами не только я. И даже не только изморцы. Теперь перед вами Дестриант, а через нее – наши боги.

– Девчонка свихнулась, Танакалиан.

– Я ее не боюсь, Кругава.

Такие слова поразили ее. Потрясенная, она подняла взгляд на Сеток.

– Дестриант! Волки играют только в эту игру?

– Они ее прекрасно знают.

Кругава шагнула мимо Танакалиана, отпихнув его как ненужного.

– Прекрасно знают? Славная охота, да? Теперь я буду говорить с богами волков и лучше им меня послушать!

Вокруг зазвенели негодующие крики оскорбленных изморских Серых шлемов, однако Сеток только пожала плечами.

Кругава набрала воздуху в легкие; земля под ногами уже дрожала: вот-вот столкнутся силы за пределами форта.

– Вы, волки, считаете себя мастерами охоты – но неужели не видите? Мы, люди, лучше. Мы так хороши на охоте, что загоняли и убивали вас уже полмиллиона лет. Нам недостаточно убивать слабых или раненых. Мы убиваем каждого из вас. Это единственная игра, которую вы знаете, но послушайте меня. Вы плохо знаете даже ее! – Она наступала на Сеток и видела, как та отступает. Я правильно выбрала момент. Я вижу понимание в ее глазах – Волки Зимы услышали меня. И наконец поняли.

– Я покажу вам другой путь! Дайте мне снова стать вашим Смертным мечом!

Ее поняли не боги волков. Только Сеток, и за мгновение до того, как боги волков хлынули через нее, она передумала. НЕТ! Прислушайтесь к ней! Разве не видите: здесь нельзя охотиться! Но они уже были внутри нее, рвали на части, безумно пытаясь прорваться, сомкнуть челюсти на ненавистном человеке.

Нет! Я любила вас! Я плакала о вас!

Она вскрикнула – и больше звуков не издавала.

Глаза Кругавы округлились, когда она увидела, как лицо Сеток превращается во что-то нечеловеческое. Плоть на руках рвалась – кости словно стремились вылезти наружу, черные сухожилия извивались подобно змеям. Тело вытянулось, плечи поникли. Глаза сверкали. Завизжав, она бросилась на Смертного меча.

Клыки в кипящей крови и густой слюне… надвигающаяся огромная масса в черной шкуре… и вдруг мимо Кругавы мелькнула фигура – Танакалиан, забытый Танакалиан, мелькнул нож, и лезвие глубоко вонзилось в грудь Сеток.

От оглушительного воя Кругава отшатнулась.

Кровь залила глаза Сеток… она отпрыгнула и начала вслепую махать руками. Снова воздух задрожал от воя. Темная кровь текла изо рта и ноздрей Сеток, она упала навзничь на земляные ступени и свернулась как дитя.

Кругава неуверенно шагнула вперед.

– Танакалиан! Что вы наделали?

От предсмертного крика он повалился на землю, но теперь встал, все еще держа нож. Он повернулся к Кругаве, и она ужаснулась, увидев его лицо.

– Это должен был быть мой день! Не ваш! Не ее! Это я герой! Я!

– Танак…

– Это мой день! Мой! – Он бросился на нее.

Она выставила руку, однако окровавленный клинок, скользнув снизу, прорезал горло.

Кругава упала, не сумев удержаться на ногах, но, извернувшись, приземлилась на одно колено. Щека, по которой ударила рукоятка ножа, пульсировала. Одной рукой она нащупала обмотанную кожей рукоять. Нож еще торчал в ее горле, и в легкие текла кровь. Кругава открыла рот, но вдохнуть не получалось.

Танакалиан закричал:

– Они прорывались! Я не мог им позволить! Ассейл! Ассейл! Он должен был их забрать! Должен был убить их!

Кругава с трудом поднялась на ноги и достала меч. Танакалиан отшатнулся.

– Я спас наших богов!

Идиот – ты убил одного из них! Ты не слышал предсмертный крик? Мир темнел со всех сторон. В груди образовалась тяжесть – словно кто-то залил ей в легкие расплавленный свинец. Благословенные Волки! Этого я не хотела! Сегодня столько грязи; как это… по-человечески. Выпрямившись, Кругава, по подбородку которой струилась кровь, шагнула вперед.

Танакалиан, застыв на месте, выпучил на нее глаза.

– Ее нужно было убрать с дороги! Разве не видите? Разве…

Первый удар пришелся ему в правый бок, раздробил ребра и, прорезав легкие, пробил половину грудины. От удара Танакалиан отлетел на три шага вправо.

Как ни удивительно, он приземлился на ноги, уронив ножи; кровь с какими-то кусками мяса хлынула из разреза в груди.

Кругава снова приблизилась. Хватит еще на один. Хватит… Второй удар снес ему полголовы, лезвие прошло прямо под глазами. Расколотый череп, перекатившись через клинок, отлетел в сторону, из него выпал мозг с глазами, качающимися на нервах. То, что осталось от Танакалиана, рухнуло, приземлившись на подбородок.

Кругава опустилась на колени. Она уже не дышала. Мир ревел в черепе.

Кто-то рядом с ней нащупывал нож, все еще торчащий в шее. Она слабо отпихнула руки и упала ничком. Лицом она попала в узкую борозду в жесткой глине, прямо перед ее глазами. Кругава видела, как борозда наполняется кровью.

Я желала… хотела лучшей… лучшей смерти… Но кто же не желает?

Над позициями изморцев разнеслись один за другим два громоподобных воя – и от их свирепости конь Бриса Беддикта впал в слепую панику. Бриса чуть не выбросило из седла, но он сумел удержаться в стременах и вцепиться в поводья.

Конь взбрыкнул, а затем неожиданно поскакал прямо к высокому валу форта.

Брис посмотрел на край высокого вала – но ни один изморский солдат не смотрел на него, никто не готовился к его появлению… не было видно никого.

Брис ослабил поводья – сдерживать скакуна не было необходимости – и приподнялся в седле, когда конь поднимался по насыпи. Подъем был крутой, неровный, и от усилий конь позабыл о своих страхах.

Достигнув гребня насыпи, Брис натянул поводья, заставив коня снова встать на дыбы. Брис привстал в стременах, чтобы удержать равновесие, а глаза уже оглядывали ряды лиц, обращенных теперь к нему.

Но где Кругава? Где все офицеры?

Он заметил, как ближайшие Серые шлемы – в первой траншее, почти прямо под ним – подняли пики. Выругавшись, Брис развернул коня, еще стоящего на задних ногах, и послал вниз по насыпи. Бешеный спуск вызвал обвал камней и тучи грязи. Боги, они же могли меня тут и прикончить!

И никто не наблюдал? Нет, они все стояли лицом в другую сторону. Я захватил их просто врасплох… да что случилось в этом лагере?

Он подозревал, что никогда этого не узнает. Он снова скакал по ровной земле, копыта его коня стучали по пыльным бороздам; а справа от него летерийские солдаты подошли к первым вражеским укреплениям. Позади них обслуга выкатывала на позиции тяжелые онагры и подбивала клннья под передние полозья, чтобы увеличить дальность полета стрел.

Враг уже начал залпы тяжелых стрел из фортов на флангах траншей.

Смертоносные стрелы оставляли глубокие пробелы в рядах наступающих.

Его солдаты начали умирать. Потому что я просил их. Умирать во имя несбыточной мечты. Я привел их к этому.

Но… зачем? И почему они пошли за мной? Они же не глупее меня. И знают: мой титул ничего не значит. Это иллюзия. Даже хуже – просто ложь. Благородство нельзя носить, как проклятую расписную мантию. Его нельзя купить. В нем нельзя родиться. Благородство, о котором мы говорим, – всего лишь насмешка над всем, что оно означало прежде.

Никакой я не благородный.

Так почему они пошли?

Боги, с какой стати я веду их? Во все это?

Брис Беддикт обнажил меч, но во рту ощущался вкус пепла. Сколько тщеславия скопилось здесь, сейчас и в том, что будет дальше. Давай-ка, встряхнись, Брис. Пришло время нам… обрести имя.

Он развернул коня и по промежутку между ротами поскакал навстречу врагу.

Высший лекарь Синдекан еще стоял на коленях перед телом Кругавы, глядя на ее бледное безжизненное лицо. Вокруг собрались все офицеры и ветераны, со всех сторон доносились яростные споры. Ужас, шок и замешательство; изморцы были готовы развалиться на части.

Синдекан был старшим из всех по возрасту. Ветеран многих кампаний, воин в долгой, безнадежной битве, который залечивал раны, вдыхал жизнь в умирающие легкие. И вот он снова сидел, глядя на очередную неудачу.

Она пришла к нам. Храбрая-храбрая женщина. Мы все знали: гордость была ее вечным врагом. Но посмотрите, она пришла к нам… только представьте, как уязвил ее гордость такой поступок. И все же, преодолев свой недостаток, она восторжествовала.

Можно ли представить что-то более героическое?

Когда он наконец выпрямился – прошло не больше тридцати ударов сердца с момента падения Кругавы, – все замолкли. Он был ветеран. На него теперь смотрели все, отчаянно ожидая указаний. Ох, вы, дураки. И что нам делать? Что теперь делать?

Он откашлялся.

– Не знаю, что тут произошло. Не знаю, убил ли Кованый щит молодую женщину или бога. И не могу понять причины – это… это непостижимо для нас всех.

Молодой солдат крикнул:

– Брат Синдекан! Мы будем сегодня сражаться?

Об этом он думал с момента падения Кругавы – глядя на изувеченный труп Танакалиана, он думал: «Только это мы и заслужили».

– Братья, сестры, да, сегодня мы должны сражаться!

Ответом было молчание.

Синдекан не ожидал такого. Они больше не пойдут слепо следом за кем-то – больше не пойдут. После такого.

– Братья, сестры! Среди нас произошло убийство – мы были свидетелями! И тем самым участвовали в преступлении. Мы должны очиститься. Сегодня мы должны сражаться, чтобы восстановить свою честь!

– Но кто наш проклятый враг?

И тут старый ветеран оказался в тупике. Волки, помогите, я не знаю. И не мне же решать. Ветеран? Да, но мудрые ветераны оставили войну и убийство за спиной. Нет, я просто самый большой дурак среди вас всех. Ну ладно! Пора обратиться к бесполезным суевериям. Разве не так поступают старые солдаты, когда больше ничего не остается?

– Братья, сестры! Нам нужен знак! Нужно посмотреть на мир – здесь и сейчас! Нужно…

И тут его глаза расширились.

Все обернулись, вытаращив глаза…

…когда принц Летера появился на высоком бруствере. Он взлетел на узкий гребень… и конь удержался на месте просто чудом. Встал на дыбы, молотя передними копытами воздух, а принц сверху оглядел всех. И в это мгновение над всей долиной разнесся звон начавшейся битвы.

Боги меня поберите! Кажется, я обмочился.

Абрастал уселась верхом на боевого коня – скакун рядом с ней казался худеньким, но трепетал от возбуждения. Ему нравится – запах крови, крики, – он рвется туда. Боги, война – это лихорадка! Она взглянула на Спакса и его воинов.

– Придержи их, вождь! Погоди!

Баргастский гилк поднял на нее взгляд.

– Но сколько? Твои проклятые солдаты умирают впереди… хотя бы дай нам захватить один из фортов. Онагры косят вас!

Она знала… она видела, какие ужасные потери наносят удачно размещенные орудия ее легиону, который пытался преодолеть первую линию обороны.

– Я сказала ждать, Спакс! Тебе и теблорам придется пошевеливаться, когда ассейл обнаружит нас…

– Но если на Шпиле все пошло не так? Огневолосая! Мы можем смять этот фланг – да просто позволь, проклятье!

Но она что-то заметила уголком глаза; развернув коня, она смотрела в центр.

– Дшековский толстый член! Изморцы покидают траншеи! Спакс!

– Вижу! А Кругава там?

Абрастал покачала головой.

– Они слишком далеко… слушай, построй шеренгу, чтобы прикрыть внутренний фланг, вождь. На их месте, увидев нашу позицию незащищенной, я бы сделала именно то, что они и делают: выходят, чтобы напасть на наши открытые бока.

Спакс подошел ближе, держа в одной руке тяжелый топор, а в другой – копье. Лицо было наполовину прикрыто украшенным черепаховым шлемом.

– Они увидят нас и развернутся, чтобы укусить фланг летерийцев, – у Бриса нет резерва для защиты от них.

– Если они так поступят, – прорычала Абрастал, – ты знаешь, что делать, Спакс.

– Да, вцепимся им в волосатые задницы. Но…

– Просто подготовь воинов, – прервала она и ударила шпорами коня. – А я взгляну поближе.

– Только не слишком близко!

Она пустила коня галопом; доспехи коня гремели, как в оружейной. Четыре телохранителя поскакали было следом, но она махнула рукой, заставив их остановиться. Она ненавидела этих идиотов – хуже птенцов. Но подъехавшей ближе вестовой она сделала знак следовать за ней.

За изморцами летерийская армия уже сцепилась с первой линией обороняющихся, но летерийцы были сильно потрепаны онаграми Коланса. Абрастал видела, что принц разместил свою артиллерию, и ее огонь превосходил вражеский. По крайней мере три батареи сосредоточились на ближайшем форте, и редут был утыкан тяжелыми стрелами. Пешие лучники и стрелки продвигались под прикрытием плотного обстрела и уже атаковали позиции.

Принц знал свое дело. Но поможет ли это? Потери уже были громадны – и она знала, что ее Эвертинский легион за ее спиной тоже несет потери.

А теперь изморцы… отчасти она хотела вонзить зубы в глотку Серым шлемам. Хоть в дворцовых интригах королевства Болкандо процветали предательства и измены, здесь терпимость была бы гораздо смертоноснее. Будет мне урок. Об ударах в спину, лжи и коварстве, чтобы добиться своего.

Нет, сколько ни старайся, мне этого не изменить. Дворец – мой мир, и я буду править, как захочу.

Под грохот копыт она приближалась к изморцам; солдаты, покинув форт, неторопливо строились, повернувшись лицом к ней.

– Значит, хотите сначала нас? Спакс будет доволен!

Но дело было не в тактике – им бы следовало развернуться лицом к летерийцам. И, подъезжая ближе, Абрастал заметила, что передние шеренги даже не пытаются приготовить оружие. Как такое может быть? Кругава взяла над ними власть? И где она? Где Танакалиан? Толчок Странника, кто командует этой армией?

Абрастал махнула вестовой.

– Держись рядом, потом остановись, чтобы слышать все. Я поеду дальше. Слушай внимательно наш разговор, солдат, – от этого, возможно, зависят тысячи жизней, если я не смогу одержать чистую победу.

Молодая женщина, выбранная за навыки верховой езды, побледнела под краем шлема, но кивнула.

– У тебя глаза позорче – видишь где-нибудь командира?

– Ваше величество – вон там есть один, с серым лицом. Он машет рукой – отдает приказания. Вон он, – она показала.

– Вижу. А что за краска на лице?

– Это лекарь, ваше величество. Полевой медик.

Ну, хоть кто-нибудь.

– Не важно. Похоже, он хочет говорить… и мне это не нравится. Что случилось с Кругавой?

Они притормозили коней, на нужном расстоянии вестовая вовсе остановилась, а королева рысью двинулась дальше, изучая лекаря. Старик, по крайней мере по меркам Серых шлемов. Лицо хранило отпечаток горя и потерь; и не похоже было, чтобы что-то изменилось в его взглядах. Тревога королевы усилилась.

Лекарь поднял руку.

– Ваше величество, Серые шлемы приветствуют вас. Я Синдекан, избранный командиром после трагической гибели Смертного меча и Кованого щита.

Абрастал почувствовала, как сжались челюсти. Слова подействовали как удар в грудь.

– Вы строитесь. Каковы ваши намерения, Синдекан? Сам видишь, идет бой, и мне некогда ждать, пока вы решите, откуда подует сраный ветер.

Старик отпрянул, как от пощечины, потом глубоко вздохнул и медленно выпрямился.

– Изморские Серые шлемы смиренно отдают себя под ваше командование – ваше и принца Бриса. – Он слабо повел рукой в сторону солдат за его спиной. – Мы выстроились перед вами, потому что не можем определить, где принц. Ваше величество, Чистый форкрул ассейл был ранен в столкновении с нашим Дестриантом. Однако следует полагать, он придет в себя. И тогда… мы ожидаем пробуждения ужасного колдовства.

– Вы сможете от него защититься?

Старик покачал головой.

– Боюсь, что нет, ваше величество. Мы больше не оружие богов волков. Вот мы перед вами – простые солдаты, желающие восстановить честь. И только.

– Как только Чистый узнает об атаке на Шпиль, он уведет отсюда столько солдат, сколько сможет.

– Это мы понимаем, ваше величество.

– Твои солдаты отдохнули, Синдекан? Они смогут быстрым маршем пройти по долине и найти незащищенный склон? – Она повысила голос, обращаясь к солдатам, ждущим за спиной лекаря. – Серые шлемы! Вы можете преградить путь солдатам Коланса, которые скоро двинутся на восток к Шпилю?

В ответ солдаты, забросив щиты за спину, принялись подтягивать ремешки.

Абрастал хмыкнула. Да, к чему слова?

Заговорил Синдекан:

– Вы хотите, чтобы мы задержали врага или совсем остановили его?

– Вас недостаточно, чтобы остановить их, командир, и ты это знаешь. Если смогу, я пришлю на подмогу своих баргастов и теблоров, но они могут не успеть.

– Мы продержимся до их появления, ваше величество.

Абрастал помедлила и затем крикнула:

– Изморцы, до сих пор я видела только, как вы четко и строго маршируете, и все. Что ж, теперь вы можете показать миру, чего стоите в настоящем бою. – Они проглотили эти слова то ли со смирением, то ли со стыдом. Она ждала вспышки гнева, но не заметила ни одной искорки.

Королева снова перевела взгляд на лекаря.

– Синдекан, тебе нужно постараться, чтобы воодушевить их, – они сломлены.

– Да, ваше величество, мы сломлены. Но сегодня, думаю, это не наша слабость. Мы ответим миру.

Она еще какое-то время всматривалась в него, потом подобрала поводья.

– Надеюсь, простите моих баргастов, если они будут смотреть подозрительно, когда вы будете проходить мимо.

Старик только кивнул.

– Тогда счастливого пути. Если действительно есть справедливость, возможно, ваш Смертный меч будет с вами, пусть только духом. Будьте достойны ее, все вы, и, возможно, снова обретете честь.

Развернув коня, она отправилась прочь.

Вестовая скакала рядом. Абрастал посмотрела на нее.

– У тебя меньше груза. Скачи вперед и сообщи вождю Спаксу, что изморцы маршируют, чтобы загородить возможный путь прохода силам Коланса. Они быстро пройдут к югу от наших позиций – но пусть воины Спакса все время следят за ними. Повтори.

Вестовая повторила приказ без запинки.

– Тогда скачи. Вперед!

Абрастал смотрела, как уносится прочь молодая женщина. А я была когда-нибудь такой молодой? Проклятие благородных – приходится взрослеть слишком быстро. Но, с другой стороны, посмотри на себя: сиськи еле проклюнулись, а ты уже посреди проклятой войны.

А я даже имени твоего не помню.

Но если обе выживем, отправлю тебя учиться вышиванию, годик-другой пофлиртуешь с художниками, музыкантами и прочими никчемными типами.

Тихо зарычав, королева Болкандо покачала головой. Поднявшись в седле, она смотрела на передние шеренги любимого легиона.

Им еще предстоит захватить первую траншею, а склон уже покрылся мертвыми и умирающими, и с каждым мгновением их становилось все больше. Толчок Странника… нас взяли за яйца. Нужно поднажать… продолжать давить. Пора пускать сафинандцев – надо полагать, у них у всех пожелтели глаза от храброплюя, которым они нажираются перед боем. Они, должно быть, на взводе.

Но ведь они просто отбывают номер. Четырнадцатая дочь, слышишь ли ты меня?.. Думаю, нет. Как мне нужны сейчас твои глаза, просто увидеть, что происходит. Ты сейчас, видимо, в проклятом заливе. Там, откуда хорошо видно… все.

Абрастал снова покачала головой – слишком много роится в черепе!

Конь начал уставать, и королева попридержала его: ему еще могут потребоваться силы. Королева берет меч и показывает лицо под маской. Но мир не дрожит, как положено, ведь маска спадет только перед лицом смерти. Муж мой, на сей раз твоя жена зашла слишком далеко.

Она обнажила меч, приближаясь; командир сафинандцев стоял справа от королевской свиты, не сводя глаз с королевы, как и почти все. Она показала мечом на него – и он вдруг восторженно вытянулся, поднял копье и помчался к своим войскам.

Его воины тоже подпрыгивали и пританцовывали в безумном возбуждении. Колансийцы, вы не представляете, что поразит вас.

Капитан Феверен из девятой когорты Эвертинского легиона с проклятиями соскользнул по массе тел до самого низа, где уткнулся в ноги солдат, пытавшихся последовать его примеру. Солдат своего подразделения он уже не видел – тех, кто остался в живых, – но сейчас это вряд ли было важно. Теперь солдаты делились только на живых и мертвых.

Это была бойня. Дважды им на мгновение удавалось захватить первую траншею – и тут же их отбрасывал назад ураганный залп онагров; громадные копья протыкали сразу по несколько тел, кровь лилась потоком, мужчины и женщины отлетали, как тряпичные куклы. От ударов раскалывались щиты, ломая плечи солдатам, падающим на колени. Склон первого бруствера был покрыт бесконечным грязевым потоком: все, что вытекало из человеческих тел, растекалось по бледным рукам и ногам, застывшим лицам с невидящими глазами, по искореженным доспехам и переплетенным объятиям.

Ругаясь, капитан пытался подняться на ноги. Он почувствовал, как толкают его солдаты, и хотел встать, чтобы направить этот прилив вверх. Они возьмут эту проклятую траншею, что бы ни…

Но эвертинскую пехоту оттеснили в сторону; стройные шеренги развалились… и Феверен снова выругался, увидев, как вперед рвутся высокие сафинандцы с глазами, ярко-желтыми от проклятого зелья, принятого перед боем, а по губам течет густая пена.

– Дорогу! – проревел капитан. – Дорогу!

Но команда была не нужна: ничто не могло остановить сафинандских копьеносцев, увидевших врага.

В легкой броне, гибкие и быстроногие, воины лезли, словно пауки, по склону бруствера. В одной руке каждый держал копье, а в другой – что-то вроде кирки с похожими на когти крючьями, которые солдаты втыкали в мертвых и умирающих, подтягиваясь все выше.

За несколько мгновений первая шеренга сафинандцев достигла гребня, перевалила через него и скрылась с глаз.

Крики из первой траншеи усилились.

– За ними! – взревел Феверен. – За ними!

И солдаты полезли вверх.

Кое-как его удалось поднять на ноги. Но разум все еще был затуманен оглушительным ревом. Брат Усерд поднял голову, пытаясь сохранить равновесие. Вокруг стояли офицеры, ближе толпились лекари, а воздух над долиной был пронизан непрекращающимся грохотом битвы.

Он пытался понять какофонию в голове. Он слышал крики, ужасные крики, накатывающие волнами паники и страха, но все это было далеко. Далеко, да. Тот голос – далеко. Внезапно он отпихнул лекарей и покачнулся; наконец он понял слова – источник отчаянных криков.

Сестра Преподобная!

Ее ответ хлынул диким потоком. «Брат Усерд! Ваша битва – уловка! Нас атакуют! К’чен че’малли! Т’лан имассы! Мы не можем держаться… боги, здесь бойня!»

Он заставил ее замолчать жестко, как пощечиной. Вы должны держаться, сестра! Мы идем!

Оглядевшись, он прочитал панику в глазах Водянистых – они почувствовали ее, услышали ее неистовые крики.

– Внимание! – проревел он. – Оставить оборону на двух нижних уровнях; остальные уходят по верхней дороге: марш к Шпилю на полной скорости! Оружие, доспехи и один мех воды – больше ничего! Через колокол двадцать пять тысяч воинов должны быть в пути!

– Благословенный Чистый, изморцы нас предали!

Он небрежно махнул рукой.

– Бросьте их. Я пробужу Акраст Корвалейн… я сокрушу врага перед нами! Погодите! Пусть солдаты на левом фланге контратакуют – пусть свяжут вражеский фланг; выбейте болкандцев и баргастов с поля боя! А теперь дайте мне дорогу на второй уровень!

Земля словно дрожала под его шагами. Спускаясь к правому флангу, он быстро оглядел поле боя. Проклятые летерийцы сражались, словно не боялись поражения… а они будут побеждены, тут сомнений быть не может. Даже и без его голоса им ни за что не преодолеть оборону.

Но я хочу поставить их на колени, с пустыми руками, с поникшей головой. А мои солдаты выберутся из траншей и пойдут через них, крутя мечами. Ни один летериец не уйдет с этого места – ни один!

А когда покончу с ними, повернусь к другому флангу – он сильнее, я вижу, Белолицые пока в резерве… но пусть и не надеются остановить меня. Их остановит контратака. Я покончу со всеми.

А прямо почти под Усердом была плотная масса летерийцев, над ними развевалось знамя, а рядом он с удивлением увидел двух к’чейн че’маллей. Солдаты Ве’гат, на одном ехал кто-то в кольчуге, седло второго было пусто. Ве’гаты сопровождали одинокого верхового летерийца, который направлял острие клина на первый бруствер.

К’чейн че’маллей придется вырезать напрочь – а ведь сестра Преподобная столкнулась с армией этих существ!

Нас подвело самодовольство. Мы сглупили, посчитав, что им неведома хитрость… но ведь разве они не люди?

Я вижу тебя, командир. Тебя я возьму первым.

Сначала встать на колени. Сначала согласиться на казнь.

Он продолжал быстро спускаться к укреплениям, чувствуя, как внутри него пробуждается Путь.

Внизу летерийская магия серой волной с хрустом смела редут с онаграми. Тела защитников взорвались алым туманом. В ярости Усерд отыскал горстку взводных магов. Единым словом он раздробил им черепа.

Дойдя до помоста, он пересек его и занял позицию над вторым уровнем. На расстоянии не больше полета стрелы летерийский командир добрался до гребня бруствера, а его Ве’гаты расчищали путь яростными взмахами алебард, от которых в воздух взлетали тела.

– Я вижу тебя! – заревел Усерд.

Брис Беддикт чувствовал, что конь под ним шатается; высвободив ноги из стремян и развернувшись, чтобы не попасть под скакуна, он увидел, что из груди животного торчит громадная стрела. Припав к земле, Брис приготовил окровавленный меч.

В траншее скучилась пехота Коланса, подняв пики в ожидании врага. Справа и слева от принца два Ве’гата отбивали атаки с флангов, яростно расширяя брешь.

Когда принц выпрямился, три громких слова ударили его, словно кулаком, откинув голову назад, и он оказался словно в осаде.

Форкрул ассейл нашел его. Наконец-то. Ты увидел. Увидел и захотел расправиться со мной первым. Что ж, приятель, добро пожаловать.

Он поднялся под обстрелом, поднял голову и посмотрел в глаза Чистому.

– Я вижу тебя! На колени! ПОДЧИНИСЬ МОЕЙ ВОЛЕ!

– Видишь меня? Скажи, ассейл, кого ты видишь?

– Я буду приказывать… Я заберу все, что есть в тебе…

Брис Беддикт, королевский поборник и принц Летера, раскинул руки и улыбнулся.

– Так возьми меня.

И из глубины его души, из темного мира ила и раздробленных костей внезапно поднялась взбаламученная темная туча, а из ее водоворота… имена. Поток, взрыв.

– Саэден Тар – лорд-протектор Семи, Хараватан из речных людей, И’тин Дра – Гора глаз, Небесная женщина над Эреститиданом, Благословенный Хайлар Двурогий из Элананаса, Хорастал Нех Эру Носитель солнца и податель урожая в долине Санатал, Итковас Повелитель ужаса среди К’оласских к’чейн че’маллей гнезда Этил… – Имена звучали непрерывно, всплывая в мозгу Бриса одно за другим. – Тра Телор рек-близнецов, Сеятель Весны среди гралланов. Адаст луноликая среди корсонов…

Все-все забытые боги; и когда каждое имя, прозвучав, вливалось в горячий поток Пути форкрул ассейла – его ужасную силу голоса, слов и магии, – Брис чувствовал, как часть его отрывается и тонет в бурлящем потоке.

И конца этому не было. Чистый отыскал его так, как Брис и хотел, – пока он скакал во главе армии, пока сражался между двумя к’чейн че’маллями, пока возглавлял беспощадную резню. Найди меня, молил он. Найди меня… Я жду. Найди!

Однажды начавшись, поток между ассейлом и принцем остановиться не мог. Сила питала силу, и двигала ею справедливость. Пусть их знают. Всех забытых богов. И их забытые народы. И все прошедшие века, все потерянные тайны. Этот нескончаемый поток взлетов и падений, грез и отчаяния, любви и капитуляции.

Их имена должны прозвучать еще раз. Последний раз.

Возьми их, возьми меня. Твоя сила в словах, моя – в именах. Без меня твои слова не значат ничего.

Давай проглотим друг друга.

Теперь он видел Чистого с небывалой ясностью: высокий древний мужчина, вытянув руку, указывает пальцем на Бриса; вот только ассейл неподвижен, застыл на месте… нет… Брис прищурился. Ассейл крошится. Его лицо – вытянутая маска на странном скелете. Из глаз текут кровавые слезы, рот открывается все шире – челюсть опускается, – как будто имена, льющиеся в глотку, топят его.

И душа самого Бриса разрывалась на части. Мир… эта долина, эта битва… все пропало. Теперь он чувствовал давление моря, ноги словно завязли в грязи по щиколотку, а поток мчался мимо, срывая плоть с костей его души; но у него еще много было в запасе.

Тучи ила клубились вокруг – он видел все хуже, – что-то ослепляло его душу, что-то новое, неожиданное.

Не важно. Я почти покончил с ним… нет, имена не пропадают, они не могут пропасть, а когда мой голос затихнет, появится другой. Однажды. Чтобы хранить то, что иначе сгинет навеки. А для тебя, форкрул ассейл, я припас одно последнее имя – чтобы забрать твою жизнь и унести во тьму.

Это имя твоего бога, форкрул ассейл. Ты думал, что оно забыто.

А я помню. Я помню их все.

Ослепленный, оглушенный каким-то непонятным ревом, чувствуя, как остатки души рвутся на свободу, Брис Беддикт улыбнулся и произнес последнее имя. Имя убитого бога форкрул ассейлов.

Брис услышал, как вскрикнул Чистый, которого достигло и крепко ухватило имя. Ибо только этот бог не лишился своего народа. Он влился в души своих детей.

Нехорошо бросать своих богов: когда они неожиданно вернутся, они будут очень мстительны.

Поток выдрал Бриса из ила и потащил в тьму такую плотную, такую абсолютную, что он понял: это и есть сама Бездна.

Я спас свой народ, своих дорогих солдат – пусть сражаются дальше. Пусть дышат, пусть живут. Я поступил как настоящий принц… Тегол, можешь гордиться мной. Араникт, не проклинай меня.

Вековые печали сомкнулись вокруг него. Из этой реки не выбраться. Не печальтесь. Мы все здесь будем.

Друзья, пора прощаться…

И вдруг он почувствовал на плечах руки, ухватившие его стальной хваткой. И резкий голос прохрипел на ухо:

– Не так быстро.

Фейнт стояла рядом с Араникт. Атри-седа склонила голову, расставила руки – и ладони, и предплечья исчезли в клубящемся серо-буром облаке, а с локтей стекала вода. Воздух вокруг нее пропитался запахом затопленных низин.

Фейнт видела вздувшиеся вены на худой шее Араникт, напряженные мышцы плеч. И еще атри-седу медленно тянуло вперед: что-то внутри этой бурлящей тучи словно затягивало ее в утробу.

В стороне Наперсточек, стоящая на коленях, непрерывно визжала.

Они видели Бриса Беддикта на первой насыпи… видели, как вокруг него из земли вырастали менгиры, протыкая грязь и камни, почти черные от слизи и грязи. Видели, как тают броня и одежда принца, а на бледной коже появляются темные татуировки и руны – и тут же слетают, закручиваются и несутся, втыкаясь в форкрул ассейла.

А потом Брис Беддикт исчез, словно в вихре, в закрученной мгле – густой и непроницаемой. Она расширялась, поглощая громадные менгиры.

Араникт завыла – ее тянуло вперед, – и Фейнт внезапно поняла. Она держит его. Держит принца. Нижние боги…

Фейнт попыталась приблизиться к атри-седе… но какая-то холодная сила не пускала, и она отлетела назад, чуть не задохнувшись, и сплюнула кровь. Встав на четвереньки, она подняла голову и посмотрела.

Руки Араникт почти целиком исчезли в туче. И теперь Фейнт разобрала, что кричала атри-седа.

– Маэль! Проклятье! Помоги мне!

Фейнт подползла к Наперсточку.

– Прекрати визжать, ведьма! Смотри на меня! Сюда, на меня смотри!

Но на Фейнт глядели безумные глаза.

– Я не могу помочь ей! Ты что, не видишь? Она зашла слишком далеко… слишком глубоко… да как она еще жива? Невероятно! – Наперсточек отползла по-крабьи, боком. – Его больше нет! Он потерян навсегда!

Фейнт уставилась на ведьму; до нее постепенно доходило услышанное. Но так нечестно. Не такую любовь… нет! Не смейте забирать… не смейте убивать ее!

– Наперсточек! Что я могу сделать? Как помочь? Говори!

– Никак!

Ну так иди к Худу.

Фейнт повернулась и достала кинжал. Маэль – Старший бог… но Араникт должна это понимать. Он не ответит на такую молитву. А я не буду стоять и смотреть, как умирает их любовь. Лезвие прорезало блестящую полосу на левой руке, а потом Фейнт, перехватив нож левой рукой, полоснула по правому предплечью. И с усилием двинулась к Араникт.

Маэль… прими мою кровь, как подношение. Просто возьми ее, засранец!

Сопротивление было велико, но Фейнт нажала сильнее… и с трудом протиснулась… дышать было невозможно, холод сковывал… кровь растекалась и закручивалась завитками, как будто под водой… как много крови… она почти не видела Араникт.

Отчаянно, чувствуя, как трещат кости, Фейнт продвинулась ближе, дотянулась и обхватила атри-седу.

Маэль… не смей… не смей говорить, что этого недостаточно.

Наперсточек, не веря глазам, смотрела, как Фейнт пыталась дотянуться до Араникт. Кровь густо клубилась, изливаясь из Фейнт, закручивалась в темном облаке. И казалось, конца ей не будет.

Кто-то обнял ведьму – сильные руки подняли ее с земли. Извиваясь, она подняла глаза.

Лицо Амбы Валуна было не узнать.

– Это плохая магия, – сказал он.

– Спаси Фейнт! Спаси ее!

Но он покачал головой.

– Там никто не может выжить.

– Спаси ее, Амба! Ради моей любви… спаси ее!

Амба еще больше нахмурился, его веки задрожали, и он посмотрел ей в глаза.

– Что?

– Хочешь меня? Я твоя, проклятье… только спаси Фейнт!

Валун бросил ее на землю, лицо его потемнело.

– Веселье кончилось! Я не хочу тебя, ведьма! Я даже видеть тебя больше не хочу!

Наперсточек уставилась на него и зарычала:

– Я буду тебя преследовать, Амба! Я не оставлю тебя в покое, куда бы ты ни шел! Год за годом я буду тебя преследовать, клянусь! И ты нигде не спрячешься, понял? Нигде!

– Ненавижу!

– Только в одном месте ты можешь попытаться спрятаться от меня – там! – И она показала на клубящуюся тучу крови, скрывшую Фейнт и Араникт.

Амба взревел по-звериному, повернулся и тяжело затопал – прямо в алую тучу.

Наперсточек отшатнулась. Нижние боги… этот парень свихнулся.

– Погоди, любимая, – прошептал голос у самого уха Фейнт. – Есть законы, с которыми и Старшему богу трудно справиться. Но он пытается.

Фейнт чувствовала, как жизнь покидает ее. Она лежала у ног Араникт – холодных, как ледяные столбы. Открыты ли у нее глаза? Фейнт видела только красноту собственной крови.

– Сладкая, это ты?

– Всегда знала, что у тебя есть романтическая жилка. Сотворить такое!

– Я умираю.

– Похоже. Жалеешь о своей глупости?

Фейнт покачала головой… вернее, попыталась.

– Только если не получится.

– Ну да, часто ли мы жалеем об успехе?

– Этого хватит, Сладкая? У меня больше нет.

– Дурочка, ты в воде, вот и кажется, что крови много… и если останешься там еще на какое-то время, истечешь кровью. Хотела бы я тебе помочь… хотела бы помочь вам обеим, но я всего лишь призрак. И даже не так. Может, я просто голос в твоей голове, Фейнт, рожденный ложным чувством вины.

– Спасибо тебе за такие слова.

Нога, стукнувшая ее по голове сбоку, наполовину оглушила Фейнт, и она слабо сопротивлялась, когда чьи-то руки ощупывали ее тело, одна ладонь задержалась на груди, потом двинулась дальше… вернулась и снова сжала.

Вдруг этот кто-то выдернул ее из грязного ила и забросил на костлявое плечо. Фейнт почувствовала, как ладонь сжала и отпустила ее бедро, потом пальцы погладили ее колено.

Глубокое рычание словно пронзило Фейнт, и она почувствовала, как незнакомец вдруг поскользнулся, словно его тянула какая-то неодолимая сила… а потом пятки прочно уперлись… невероятно… он тащил ее против потока. Шаг, потом другой. Еще…

Из алой тучи появился Амба Валун с Фейнт, повисшей на его плече. Второй рукой он что-то тянул с огромным усилием… и вытащил из тучи Араникт за шкирку, а за ней голого Бриса Беддикта.

Туча взорвалась брызгами ледяной воды. Все четверо повалились на землю, Фейнт докатилась почти до колен ведьмы. Наперсточек, застыв, смотрела, как кровь еще течет из порезанных рук.

Она прижала дрожащими ладонями оба запястья, произнося непослушными губами целительные заклятия.

К ним бежали солдаты. Крики наполнили воздух.

Наперсточек прижимала ладони к запястьям, хотя под ее ладонями раны УЖЕ затянулись рубцами и ощущался пульс. Но… боги, бьется… есть. Он такой фейнтестически слабый. Она хихикнула… просто с облегчением. Шутки она всегда ненавидела. Как достойная женщина. Наперсточек хмуро посмотрела на шрамы. Погоди-ка, а где я взяла столько силы? Взглянув на Амбу, она увидела, что он неподвижно лежит на грязной земле. За ним солдаты столпились вокруг Араникт, баюкающей голову принца у себя на коленях.

И тут Наперсточек заметила легкое движение руки Бриса под плащом, которым кто-то укрыл его.

Поверить не могу…

Фейнт встрепенулась, застонала, открыла глаза и постепенно сосредоточила взгляд на ведьме.

– Я не умерла?

– Нет. Я только что вылечила тебя. Атри-седа тоже выжила. И принц. Твоя кровь пробила проход… хотя как твоя водянистая моча, которую ты называешь кровью, оказалась достойной в глазах Старшего бога, мне никогда не узнать.

– Что? Но как? Кто спас нас? Кто вытащил наружу?

Внезапно оттуда, где лежал Амба Валун, донесся кашель. Наперсточек покачала головой.

– Единственный, кому это было под силу, Фейнт. Один идиот с Чернопесьего Болота.

Дюжина менгиров, вырвавшихся из земли вокруг принца Бриса Беддикта, разрушили бруствер на шестьдесят шагов, повалив сражающихся солдат на дно траншеи; а горы земли и камней сыпались сверху, похоронив десятки воинов заживо.

Ве’гат Свища, решив избежать хаоса, перескочил через траншею и приземлился недалеко от места, где стоял форкрул ассейл. К’чейн че’малле в бою уже сломал алебарду и теперь держал в одной руке топор с двумя лезвиями, а в другой – фальшион.

Форкрул ассейл стоял с вытянутым, будто от боли, лицом, с откинутой головой, зажмурив глаза и разинув рот. Когда к нему приблизился Ве’гат, форкрул ассейл никак не отреагировал. Два быстрых прыжка, и удар фальшиона рассек неподвижного Чистого между правым плечом и шеей. Лезвие прорезало грудь, и разбитые кости брызнули фонтаном осколков.

Второй Ве’гат последовал за собратом и теперь появился слева. Сразу после первого удара его тяжелый топор с одним лезвием врезался сбоку в голову ассейла, разбив ее на куски.

Форкрул ассейл рухнул кровавой грудой.

Свищ пытался развернуть своего скакуна – и тут две тяжелых стрелы просвистели между ним и головой Ве’гата и ударили второго Ве’гата в бок. Гигантская рептилия покачнулась и повалилась на землю, кося задними ногами воздух.

– Назад! В сторону!

К’чейн че’малле помчался вдоль бруствера – пятнадцать, двадцать шагов, а потом, развернувшись, врезался в толпу солдат Коланса в первой траншее. Взмахнув клинками, он прорубил проход на другую сторону.

Пики били в броню, защищавшую ноги Свища, но Ве’гат уже взбирался на то, что осталось от переднего бруствера.

Свищ огляделся в поисках принца… или хоть какого-нибудь офицера… но со всех сторон царил хаос.

Брис погиб? Узнать никак нельзя.

Но Свищ видел, как летерийские солдаты, подняв головы, следили за его передвижениями через линию столкновения войск, следили, как Ве’гат расчищает путь от противника ужасными ударами оружия.

Они смотрят на меня.

Но я ничего не знаю.

Дурак! Ничего, кроме жизни на войне! Оглядись: реши, что можно сделать! Повернувшись в седле, он осмотрел склон слева и ряд укрепленных террас – и увидел, как с верхних рядов спускаются солдаты.

Но между ними и летерийцами… четыре траншеи. Нет, это невозможно. Мы потеряли треть армии, только на этой первой траншее!

Свищ снова повернулся к рядам летерийцев.

– Отходим! – закричал он. – По приказу принца, отходим!

И увидел, как по всему фронту летерийские солдаты, прикрываясь щитами, отходят, подбирая раненых товарищей.

Новая стрела просвистела совсем рядом. Выругавшись, Свищ ударил пятками в бока Ве’гата.

– Спускайся с гребня – вдоль фронта, отложи оружие и собирай щиты! А лучше подбери раненых – сколько сможешь унести!

Зверь соскользнул с насыпи, выпрямился, прячась за первым бруствером, и начал прокладывать путь через горы трупов.

Свищ во все глаза смотрел на ужасную бойню. Я помню городскую стену и того человека, и всех, кто пал рядом с ним… он сражался, сражался, пока его не задавили, не повалили, а потом был крест, а его прибили, а стаи ворон кружили, кричали и падали с небес.

Я помню старика на коне, который подобрал меня… и как он, выехав за ворота, обернулся, словно видел весь пройденный нами путь – кровавую дорогу, где я родился, где выжил.

Я помню этот мир. И других не помню.

Бравые солдаты, я ваш. Я всегда был ваш.

Контратака солдат Коланса из двух следующих траншей встретила нападавших сафинандцев и летерийцев лавиной железной ярости. Скатываясь по склону, по широким тропам и перелезая через брустверы, они врезались в строй болкандцев, как шипастый кулак. Сафинандцы, при всей своей дикой ярости, были недостаточно защищены доспехами против тяжелых пехотинцев, эвертинские солдаты не могли построить плотную стену из щитов среди сафинандцев.

Первые шеренги были сметены и повержены на землю, и весь болкандский фронт откатился назад, снова отдав второй бруствер, потом первую траншею и, наконец, первые укрепления. Враг, набрав обороты, теснил легион все дальше.

К тому времени сафинандцев почти не осталось, и воины Коланса выкатились на ровную землю, чтобы столкнуться с легионерами. Их встретила плотная стена щитов. От удара в воздух взлетали тела и оружие; обе стороны откачнулись друг от друга и тут же снова сцепились в жестокой схватке.

Королева Абрастал, все еще верхом, меч и рука залиты кровью, направила коня от внутреннего края эвертинского строя; с морды коня капала кровь после того, как он укусил чье-то лицо под забралом, а бедра, прорезанные через доспех, истекали кровью при каждом движении. Но Абрастал чувствовала биение его сердца и знала, что конь жив как никогда, – она не удержалась от улыбки, чувствуя жуткую радость скакуна. И чувствуя, что радость их общая.

И все же они достигли ключевого момента… и, посмотрев на запад, она увидела, что летерийцы прекратили наступление, хотя онагры продолжали обстрел.

Чистый поступил так, как она и ждала: попытался пробить заслон здесь, не дав летерийцам никакой возможности отправиться к Шпилю, перегородив долину, – но только если удастся справиться с Эвертинским легионом.

Абрастал поскакала к своему легиону.

Все еще в резерве, баргасты готовили оружие, и Абрастал увидела вождя Спакса: он стоял на кучке сваленных припасов и тянулся вверх, пытаясь разглядеть эвертинцев на переднем крае. Услышав стук копыт коня Абрастал, Спакс обернулся.

Она остановила коня рядом с ним.

– Никогда не купался в море крови, Огневолосая. Каково это?

Королева оглядела себя – всю в кровавой пене. Она стряхнула кровь с меча.

– Изморцы двигались быстро? – спросила она.

– Неслись вовсю – почти как банда Белолицых во время налета. Если остались силы после крутого склона, то должны быть уже на позиции… но, величество, ты же видела, сколько движется на них. – Он покачал головой.

– Они смогут их хотя бы замедлить?

Вождь пожал плечами.

– Думаю, зависит от местности. Если придется держать широкий фронт… то даже задержать вряд ли получится.

Абрастал еле слышно выругалась, разворачивая коня. Мгновение что-то соображала и кивнула.

– Хорошо. Вождь, бери своих воинов и теблоров; спешите во всю прыть на помощь изморцам – сделайте все, что сможете, понятно?

– Ты посылаешь нас на смерть, величество.

– Так точно. – Она оскалилась. – Я тебе – монету. Ты мне – любовь.

– Да я не жалуюсь, просто к слову.

– Мы прикроем вас здесь.

– Величество, тебе не сдержать эту контратаку – это же ясно.

– Мы будем прикрывать вас сколько понадобится, – твердо сказала Абрастал. – Теперь ступай, вождь.

– Если мы больше не встретимся, Огневолосая, скажу тебе сейчас. – Спакс спрыгнул с горы припасов. – Я обрюхатил твою дочь.

– Нижние боги!

– Долгие годы ты будешь любить это дитя… И будешь знать, что оно мое, потому что у него будут мои глаза.

– Да отправляйтесь уже, ради Странника!

Захохотав, Спакс крутанул топор над головой.

И тут же Белолицые, как один, пришли в движение – на восток.

Не в силах сдержать восхищения, Абрастал несколько мгновений наблюдала за ними.

Спакс перехватил ее взгляд.

– Да, мы живем ради этого, Огневолосая. Мы покажем себя, обещаю. – Он посмотрел на нее. – Сложите о нас песни, и не забудь сказать придворным поэтам: гилк пишется через одно «к».

Она нахмурилась.

– А через сколько еще может быть, дурачок?

– Счастливого пути, моя королева, – сказал Спакс и поклонился, поворачиваясь.

Он уже пробежал несколько шагов, когда Абрастал крикнула:

– Спакс!

Вождь оглянулся.

– Будь то мальчик или девочка, я назову дитя твоим именем – но это единственное, что ты получишь.

Улыбнувшись, баргаст помахал оружием и побежал дальше.

Она посмотрела, как теблоры выстраиваются рядом с Белолицыми, а потом повернулась к своему легиону.

Нет сомнений, они отступали – тяжелые пехотинцы Коланса были не слабаки. Абрастал покрепче перехватила меч и снова подобрала поводья. Пусть они запомнят нас.

Она уже готова была послать коня вперед, но тут слева появился всадник.

– Ваше величество!

Абрастал уставилась на посыльного. Летериец, чтоб его!

– Долгий путь… есть новости?

Посыльный – синецветский копейщик – отсалютовал.

– Принц передает поздравления, ваше величество…

– Поздравления? Боги меня поберите… Ладно, дальше.

– Ваше величество, Чистый форкрул ассейл мертв. Командуют теперь полукровки. Принц сообщает, что отвел свои войска от позиций Коланса. И что приказал окопаться перед линией онагров в долине и там будет треть оставшихся у него сил…

– Прошу прощения, треть?

Летериец кивнул.

– Принц просит принять во внимание, что он движется к вашим позициям.

Абрастал огляделась и выругалась.

– Дайте коню немного отдохнуть, сэр, и скачите как можно быстрее к принцу Брису. Сообщите, что ему лучше поторопиться.

Но посланник и не собирался отдыхать; он развернул усталого коня и пустил в галоп.

Проклятье, эти копейщики умеют ездить верхом. И будь я проклята, молодой человек… если оба выживем, я устрою тебе незабываемую скачку.

Абрастал вздохнула и встряхнулась. Тихо зарычав, она ударила коня пятками, отправляя вперед.

– Мой штандарт – вперед! Держитесь. Вперед, за королевой!

Кто-то нашел одежду и доспехи для принца. Он стоял рядом с Араникт на возвышении и смотрел, как его солдаты окапываются перед линией онагров. Цепочка солдат уносила раненых на носилках, а другие собирали на поле пригодное оружие. И за всем этим наблюдал юноша верхом на к’чейн че’малле.

Брис все еще не до конца пришел в себя – он не понимал, как Араникт удалось спасти его, как сама она выжила, спустившись в тот безжизненный Путь. В полубессознательном состоянии он слышал обрывки разговора; похоже, три чужеземца – Фейнт, Наперсточек и Амба Валун – приложили руку к его воскрешению. А потом он уловил имя Маэль.

Старик, мы так многим тебе обязаны. Почему тебе так важны Беддикты? Но… ведь ты сделал это не ради меня? Ради Тегола. Избранного тобой смертного, которого ты хотел бы считать сыном.

Не подумай, я не жалуюсь.

Кто-то подал ему шлем, Брис благодарно кивнул. Надел шлем и застегнул пряжку.

К нему подошел офицер.

– Сэр, мы нашли вашего коня… было бы хорошо, чтобы войска увидели вас как можно скорее.

Брис покачал головой.

– Наш малазанский гость прекрасно управляется, лейтенант.

– Он распоряжался именем принца, сэр!

– Очень разумно, учитывая обстоятельства. Пусть он молод, но выглядит солидно на спине этой ящерицы. Отныне он – мой заместитель; сообщите об этом всем офицерам.

– Слушаюсь, сэр.

Брис взглянул на коня, которого вели к нему.

Араникт сказала:

– И все же, любимый, хорошо бы им тебя увидеть.

– Очень хочется поставить Свища командовать отрядом прорыва, – ответил он.

Араникт шагнула к нему, но он поднял руку.

– Я еще не поправился… я, похоже, и на коне не удержусь. Ладно, я заберусь в седло и, если конь замрет, буду очень вдохновляющей фигурой. – Он взглянул на имперский штандарт и поежился. – Если только никто не станет вглядываться. – Он взял Араникт за руку. – Араникт… я счастлив, что ты боролась за меня.

– Это все Маэль, – сказала она. – И кровь Фейнт. А если бы не Амба Валун, мы все равно не справились бы.

– Ты будешь думать обо мне хуже, если я останусь здесь, командовать обороной?

– Брис, если бы пришлось, я связала бы тебя, чтобы оставить здесь. Со мной. Мы не для того спасли тебя, чтобы ты погиб от случайной стрелы… нет, оставайся тут, отдавай приказы и оставь прочее другим.

Он улыбнулся.

– Вы начали проявлять упрямство, атри-седа.

– Идиот. – Она прикурила самокрутку с растабаком. – Просто ты начал его замечать… но именно тем и опасен первый яркий всплеск любви; когда он угасает, снова начинаешь видеть яснее – и все.

Продолжая улыбаться, Брис взялся за поводья и поставил ногу в стремя; подтянулся в седло, тихо застонав. Со всех сторон раздались крики увидевших его. Поморщившись, Брис выпрямился и поднял руку в перчатке. Рев вокруг усилился.

Брис увидел, что Свищ поднимается по склону к нему. Юноша больше не выглядел мальчиком. Весь забрызганный кровью, он держал в руке где-то найденное синецветское копье; наконечник совсем недавно купался в крови.

– Принц Брис… я не знал… то есть…

– Не будем терять время, – прервал его Брис. – Я поставил тебя командиром над силами прорыва. Они почти готовы… собственно, – он посмотрел на восток, – они могут встряхнуться на марше – болкандцы отступают. Веди, командир, и немедленно.

Свищ отсалютовал.

– Сэр, когда доберемся, я поеду впереди.

– А кто ждал иного? – спросил Брис. – Только не дай себя убить.

Кивнув, юный малазанец ударил пятками в бока Ве’гата; громадный зверь развернулся и помчался вперед.

Фейнт изучала защитников на другом краю долины: как они перегруппируются, как с верхних рядов спускается подкрепление.

– Пойдут на прорыв, – пробормотала она. – Они нас атакуют.

Наперсточек взглянула на нее.

– Что? Зачем им это?

– Потому что большинство наших отправляется на восток по долине – а они не могут нам позволить преследовать их собственное подкрепление. Им нужно уничтожить и летерийцев, и болкандцев.

Ведьма быстро оглядела торопливо возводимые летерийцами укрепления.

– У них ужасный численный перевес.

– Ты не обратила внимания? Атака дорого стоит… вскоре мы возьмем реванш, и им не понравится.

– Да их заставляют сражаться только полукровки, – тихо сказала Наперсточек.

– Что? Что ты сказала?

– Только полукровки, кормясь от этого проклятого Пути… и подчиняя армию Коланса своей воле. А иначе они вряд ли бы стали так сражаться.

– И ты только сейчас об этом говоришь! – Фейнт огляделась и увидела в двадцати шагах принца верхом на коне; он смотрел вслед уходящим войскам. Шагнув вперед, Фейнт покачнулась, выпрямилась. Голова кружилась. – Что это со мной?

– Потеря крови, – отрезала Наперсточек.

Зашипев от расстройства, Фейнт пошла – медленно – к Брису Беддикту. Найди проклятых полукровок. Нацель на них онагры. Разорви на куски. И битва окончена.

– Принц Брис!

Он повернул голову.

Фейнт подошла нетвердой походкой.

– На одно словечко, ваше высочество…

После быстрого подъема в полном облачении по склону долины изморцы, пошатываясь, достигли гребня. С колотящимся в груди сердцем Синдекан отошел от остальных и, остановившись, принялся изучать обстановку. Дерьмо. Полное дерьмо.

В сорока шагах проходила, параллельно краю долины, насыпная дорога, укрепленная по бокам галькой. Перед дорогой тянулась полоска распаханных полей, оставленных под паром на год или два. В сотне шагов справа возвышались строения: фермерская усадьба лицом к полю, общественные конюшни и придорожная гостиница.

Синдекан пошел дальше, мрачно разглядывая крутую насыпь дороги. Дойдя до нее, он убрал меч в ножны и полез наверх.

За дорогой почти на треть лиги тянулись незасеянные поля, порезанные живыми изгородями на лоскутное одеяло.

– Так-то лучше, – хмыкнул Синдекан. Ни одной армии не понравится преодолевать такое: одни только изгороди, высотой в рост человека, задержат их. А изморцы могут разбиться на полукогорты и вступать в бой по очереди, и к тому времени, как колансийцы прорвутся, битва на Шпиле уже закончится.

И все же остается дорога и полоска поля с этой стороны. Узкая, конечно, но где мне строить оборону? Дорога или поле? А эта каменная насыпь? Удержать ее не получится. И все же пытаться преодолеть ее – сплошной кошмар. Поставлю когорту в пяти шагах за линией, поджидать врага. Удержим их по центру, не давая расползтись в стороны. Сработает. Должно сработать.

Уперев руки в боки, он повернулся к Серым шлемам. Утомленные, согнувшись пополам или встав на колено, они жадно глотали воздух, разевая рты, как вытащенные на берег карпы. Синдекан указал на строения.

– Раненых – туда. Лекари – работайте как можно быстрее. Остальные – пейте последнюю воду, если до сих пор еще не выпили. Жуйте всю еду, какая есть. Будем держать дорогу на этой стороне… в основном. Две когорты будут на той стороне, на случай если кто-то пойдет там. Тогда заставьте их заплатить, братья и сестры. А теперь постройтесь в двадцати шагах от строений.

Без единого стона изморцы собрались и пошли по неровному, заросшему бурьяном полю.

Развернувшись, Синдекан посмотрел на дорогу.

Это что – блики на остриях пик?

Он снова взглянул на Серых шлемов.

– Живее! Враг уже на дороге!

Храните нас волки сегодня.

Высший Водянистый Фестиан махнул рукой, глядя, как его колонны сходят с дороги на поля, перегороженные живыми изгородями. Бригады с кирками побежали вперед, чтобы обеспечить проходы для солдат.

Шагах в семистах по дороге Фестиан видел проклятых изморцев, которые не обращали внимания на огороженные поля.

Фестиан собирался жестоко сцепиться с Серыми шлемами, обрушив на них пятнадцать тысяч тяжелых пехотинцев Коланса, а потом отправив восемь тысяч через поля, чтобы захватить дорогу позади них. Сначала они сокрушат защитников на самой дороге, а потом погонят оставшихся через поле, до самого края долины, а там единственным спасением будет падение по крутому склону долины.

Фестиан собирался проделать все очень быстро.

Далеко на востоке он видел только верхнюю треть Шпиля. Все остальное, ниже, над перешейком, тонуло в туче то ли пыли, то ли дыма. Зрелище заставило его похолодеть.

А теперь и брат Усерд мертв. Погиб от какой-то злобной колдовской ловушки. Теперь все в ваших руках, сестра Преподобная. Но мы победим. Меч справедливости не знает равных. Молю вас, сестра. Мы идем.

Гиллимада умеряла шаги, стараясь не обгонять вождя, который поглядывал на громадную женщину, стараясь отдышаться.

– Я отправила разведчика вперед, по дороге – там солдаты.

Спакс кивнул, но не смог ничего сказать. Он не мог припомнить, когда в последний раз возглавлял рейд; его воины топали вперед со всей демонической легкостью юности, а его ноги зудели, в боку кололо, пот обжигал рану на пенисе – дочка Абрастал укусила его прошлой ночью. То, что она пыталась зубами оторвать член, было вызвано только ее яростью от наступившей беременнности – никак не ненавистью к Спаксу, – а если подвернулся именно чемпион Спакса, так просто не повезло.

– Мы можем атаковать, – предложила теблорка громовым голосом. – Внезапно!

– Можем… а мы можем одолеть их?

– Теблоры могут… вы нет. Они на дороге. Дорога – вот она. Мой разведчик ее видел, и на ней солдаты. Бегут.

– А твой разведчик… разведчик видел… изморцев?

– Нет. Солдаты Коланса. На дороге. Бегут!

О, проклятые боги баргастов, я валяюсь вместе с вами в грязи? Похоже на то! Да еще в компании с безмозглой лесной ведьмой!

– Валила недавно деревья, женщина?

– Что? Нет тут деревьев! Я бы головой билась, будь здесь деревья. Хорошо, что деревьев нет! – И она громогласно расхохоталась, а потом покачала головой. – Ваш язык такой неуклюжий!

Неожиданно она глубоко вдохнула и разразилась потоком звуков, которых Спакс не ожидал услышать от теблорки.

– Что это было? – спросил он, когда она умолкла.

– Я пишу песни на своем языке. И в этом я знаменита, ха-ха!

– Можешь перевести, что сейчас сказала?

– Нет. Бесполезно. У вас одно слово для одной мысли. У нас много мыслей в одном слове! Вы все говорите очень медленно, и нам приходится тормозить; и с вами, людьми, говорить скучно.

Ахнув, Спакс замотал головой.

– Вот прямо сейчас – от меня больше ни слова… совсем!

– Понести тебя?

О, и посмотреть, как я выживу… на глазах у всех моих воинов? Да они со смеху помрут, а не от вражеских пик и мечей!

– И прикасаться ко мне не смей! – взревел он.

– Ха-ха-ха!

Колансийцы не теряли времени, и, спускаясь с дороги, строились напротив изморцев на поле, и, сомкнув щиты и обнажив мечи, двинулись вперед, шаг за шагом сравниваясь с войсками, оставшимися на дороге.

Синдекан стоял в шаге позади первой шеренги. Как ни хотелось ему быть со своими друзьями, лекарями, среди строений, теперь он командир и его место здесь, с братьями и сестрами.

Они стояли, утомленные, со слабыми ногами – он знал эти признаки истощения; а времени восстановиться не было. Будет неприятно.

Колансийцы приблизились на шесть шагов и ринулись в атаку.

Гиллимада снова притормозила.

– Там сражение!

– Ради Худа, теблорка… мы, может, и медленные, но не глухие!

– Ударим отсюда?

– Нет, если не хочешь наступать вверх по проклятому склону! Нет, обойдем всю заваруху и подойдем к изморцам сзади, тогда и атакуем.

– А я хочу убить полукровку!

– У тебя еще будет такая возможность…

– Нет! Я хочу убить его сейчас! Это важно!

– Прекрасно! Возглавь контратаку, как только поднимемся туда, ладно?

Гиллимада широко улыбнулась, сверкнув ровными белоснежными зубами.

– И срубим все деревья, какие увидим!

Он смотрел ей в спину, когда она помчалась вперед. Сердце готово было разорваться… а вдруг так и случится, когда он бросится в бой: внезапно сожмется в груди или как это бывает. Наверняка больно. И очень.

Слева, вверх по склону, он видел тучу пыли, в которой поблескивали копья, пики или даже мечи. Впереди закричали теблоры – и вниз по склону заскользили тела, мотая руками-ногами, теряя оружие.

– Обходите! Обходите!

Его воины давили его в спину. Спакс зарычал:

– Обходите меня, проклятье! Я догоню!

Гремя доспехами и оружием, воины обтекали его справа и слева.

Ах вы, милые дурачки.

Еще пятьдесят шагов вверх, еще десять, пять… посмотрев вверх, он увидел, как его баргасты поднимаются по склону вслед за теблорами, помогая себе руками. А еще выше – отступающие изморцы уворачивались от ударов и падали, скользя, прямо в гущу лезущих вверх воинов.

Проклятье всем нам!

– Лезьте! Вверх!

Спакс увидел, как теблоры добрались до края и, ринувшись вперед с поднятым оружием, пропали из виду. За ними устремились и первые из гилков в серых от пыли доспехах, с залитыми потом белыми лицами.

Спакс вскарабкался на уступ, полез дальше. Ноги почти отнялись. Волдыри на лодыжках и пятках ревели от боли. Он откашлялся пылью, и тут его чуть не повалил падающий сверху труп – изморец, у которого наполовину было срублено лицо. Спакс полез еще выше.

Кончится когда-нибудь этот проклятый склон?

И тут сверху протянулась рука, ухватила его за запястье и подтянула на ровную землю.

Они оказались среди фермерских строений, а вокруг были солдаты Коланса, которые спускались с дороги и теснили разрозненные кучки изморцев к обрыву.

Спакс сразу понял, что Серые шлемы подверглись атаке с фланга и, хоть и продолжали сражаться с яростью, достойной их богов, умирали десятками. Гилки пришли на помощь, но все равно колансийцы давили, окружая обороняющихся… и только край склона оставался последней возможностью для отступления.

Темная ярость захватила Спакса; он рванулся вперед, готовя оружие. Мы проиграли, Огневолосая. Пусть все болотные боги сгниют в Худовой трясине! Нужно было отправляться раньше… нужно было идти с изморцами!

Теблоры построились в могучий квадрат и давили врага, но даже их было недостаточно.

А по дороге, как увидел Спакс, уходила громадная часть войска Коланса; уходила на восток, не обращая внимания на последний рубеж защиты.

Мы даже не замедлили их.

– Отходить! Баргасты! Изморцы! Теблоры! Отходим – вниз по склону! По склону!

Сердце вождя похолодело и покрылось пеплом при виде воинов и солдат, сыплющихся с обрыва. Геслер, следи за флангом. Мы не смогли их сдержать. Просто не смогли.

Масса отступающих воинов, окровавленных и отчаявшихся, подхватила его, и они все заскользили по склону. Он не пытался сопротивляться. И весь поход – ради этого? Мы же могли сделать больше. Но он знал, что любое сопротивление обречено: колансийцев слишком много и они сражаются с демонической силой.

При спуске он потерял оружие, и душа выла, понимая, как это символично. Задрав голову, он посмотрел на солнце.

Еще даже не полдень.

Глубокой ночью в Даруджистане лил дождь. Карса Орлонг вошел в город и теперь стоял, ожидая, под потоками воды. Перед ним возвышался храм; и клятва, которую Карса принес давным-давно, в дикой страсти юности, теперь горела в его плоти жаром таким яростным, что Карса буквально видел пар, поднимающийся от рук.

Почти пора.

После сумерек он не видел никого на улице, а в течение дня, что он стоял на этом месте, жители города пробегали мимо, не задерживая на нем взгляд. Отряд городской стражи с сомнением по широкой дуге обошел место, где стоял Карса, уперев громадный каменный меч в мостовую и обхватив обмотанную кожей рукоять. Немного подумав, стражники просто двинулись своей дорогой.

Ему бы очень не хотелось убивать их, да и наверняка поднялась бы тревога, прибежали бы еще стражники, а значит, снова убивать. Но широкая мощеная улица осталась без кучи трупов, совершенно пустая.

Прикрыв глаза, он вспоминал отголоски жизни, мелькавшей перед ним весь уходящий день. Он удивлялся, как редко горожане смотрят друг другу в глаза, словно толпа требует анонимности, когда на деле они все вместе – все эти люди, с одними и теми же заботами и страхами. И все же каждый, похоже, решил выживать в одиночку или с ближайшими, мало-мальски преданными родственниками и друзьями. И разумеется, каждый считал себя уникальным, осью жернова Вселенной, но на самом деле лишь немногие могут претендовать на такую важную роль.

В конце концов, Карса Орлонг только один. И стоит здесь, напротив скромного храма с грязными стенами и бледными фризами, и держит судьбу мира в своих руках.

Он знавал времена в цепях. Он жил в жалком доме, сжав кулаки, протестуя против рабства, к которому так многие его приговорили – робкого, безмолвного, принявшего свою судьбу. Карса снова подумал о виденных сегодня горожанах. Так многие тащили цепи. Так многие под их тяжестью гнулись и скручивались. Так многие собственными руками заковали себя в тугие кандалы, считая, что так и положено. Потели по воле другого человека, отдав ему свои мышцы и волю, чтобы ими владел кто-то иной, кто заявляет, что лучше их во всем. И так год за годом, рабская жизнь.

Это был разговор цивилизованных людей, и Карса Орлонг возмущался до глубины души.

А кто же рабовладелец? Всего лишь скопище жестоких идей. Всего лишь фальшивые аргументы. Ловкость рук в игре с ценностями, в которой один выигрывает, а другой всегда проигрывает. Карса слышал о сделках, о торговле, где всегда создается иллюзия справедливости и все подается как необходимый ритуал, железный, как закон природы.

Но где радость нескончаемой борьбы? Где праздность хищника и сколько клыков нужно вырвать, чтобы создать такую драгоценную цивилизацию?

Разумеется, не каждый подвергается подобной кастрации, и вот где таится главная ложь. Самые голодные пасти, с окрашенными кровью клыками, прячутся в прохладных верхних комнатах поместий, в садах с фонтанами богачей, и уж они-то, да, они наслаждаются любой праздностью, какой пожелают. А толпы угнетенных смотрят на них, широко распахнув глаза, и с интересом ждут подробностей.

Из головы не выходил разбитый, страдающий в цепях бог. Он разбрасывал оружие на пути. Он нашептывал всевозможные соблазны. Он, несмотря на отчаянную боль, исследовал тысячи путей, но не нашел ни мгновения благословенного отдыха.

Теперь Карса понимал этого бога. Будучи когда-то скованным, он сам чувствовал эту ужасную панику, звериное желание бежать. Ни один смертный не должен испытывать такие чувства. И даже бог, как понимал теперь Карса.

– Тот не может сострадать, кто сам был лишен сострадания. Тот не может любить, кому отказано в любви. Но тот познает боль, кому была дана только боль.

Сострадание. Любовь. Эти дары породила не цивилизация – пусть ее защитники и говорят об обратном. И сама цивилизация – не сладостный сад, где они могут процветать, сколько бы пойманные в ее ловушку ни уверяли себя. Нет, насколько видел Карса, цивилизация – это созданный безумцем механизм, который, при всех благих намерениях, хватает эти нежные дары и душит их, заставляя блуждать в лабиринте, чтобы погибнуть во тьме и одиночестве.

Механизм, клетка, и в ее хаосе рабы плодились как мухи… пока сам мир не застонал от груза их аппетитов.

– Ты давал много клятв, Карса Орлонг.

Благодаря цивилизации очень многие люди могут уживаться, несмотря на взаимную ненависть. И в те мгновения, когда процветали любовь и общность, налетали, подобно стервятникам, циники, жаждущие покормиться, и небо мрачнело, и мгновение угасало.

– Во имя моего сердца, Карса Орлонг. Ты слышишь меня? Во имя моего сердца!

Заморгав, Карса посмотрел вниз и увидел увечного человека, подползшего к его ногам. Дождь хлестал его, и из слепых глаз на поднятом лице, казалось, струятся слезы всего мира.

– Пора? – спросил Карса.

– Ты убьешь все?

Тоблакай оскалился.

– Если смогу.

– Оно снова вырастет, как сорняк из пепла. Хоть нас заставляли стоять на коленях, Карса Орлонг, мы жаждем летать.

– Да, редкие, благородные и прекрасные, как голуби. Я видел статуи древних героев на площади, старик. Они стоят в коронах из птичьего помета.

– Я… я был когда-то художником. Эти руки теперь изуродованы, кривые и отмороженные… понимаешь? Есть талант, и у него нет выхода, его нельзя воплотить. Может быть, у всех так, и только немногие счастливцы способны свободно применить свой талант.

– Сомневаюсь, – ответил Карса.

За озером прогремел гром.

Увечный человек закашлял.

– Я тону. Меня порадовала наша беседа о преимуществах цивилизации, Карса Орлонг, но теперь я должен капитулировать. Я должен умереть. Больной. Лихорадочный. Потребности слишком жгут. Я дал тебе слова, которые тебе понадобятся. Ради моего сердца. Ради моего сердца.

Карса смотрел на скрюченное тело у своих ног. Потом прислонил меч к стене и нагнулся.

Увечный человек поднял лицо, слепые глаза блестели, как начищенные монеты.

– Что ты делаешь?

Карса поднял похожего на скелет человека на руки и выпрямился.

– По дороге сюда я переступал через трупы, – сказал тоблакай. – Люди, до которых никому нет дела, умирали в одиночестве. В моей дикой, варварской деревне такого быть не может, а в этом городе, бриллианте цивилизации, случается на каждом шагу.

Изуродованное лицо повернулось к нему; Карса укрывал его от дождя, и по лицу стекали последние капли. Губы шевелились, но ничего не было слышно.

– Как тебя зовут? – спросил Карса.

– Мунуг.

– Мунуг. Этой ночью, прежде чем подняться и пойти в храм, я – деревня. А ты здесь в моих руках. Ты не умрешь, никем не замечаемый.

– Ты… ты сделаешь это для меня? Для чужака?

– В моей деревне чужаков нет; вот от чего отвернулась цивилизация. Однажды, Мунуг, я создам мир деревень, и век городов закончится. И рабство умрет, и цепей больше не будет – скажи своему богу. Сегодня я – его рыцарь.

Мунуг почти перестал дрожать. Старик улыбнулся.

– Он знает.

Не так уж много – держать на руках хрупкую фигуру в последние мгновения жизни. Лучше, чем койка или даже кровать в комнате, где собрались любимые. И точно лучше, чем пустая улица под холодным дождем. Умереть в чьих-то руках – есть ли что-то великодушнее?

Любому дикому варвару в мире это известно.

Закрываясь тяжелыми щитами, Ве’гаты из к’чейн че’маллей продвигались под градом стрел из арбалетов и онагров. Ве’гаты пошатывались от ударов, тяжелые стрелы разбивались о щиты. Или втыкались в голову, шею и грудь; солдаты падали, и кто-то из сородичей занимал их место. Атака рептилий приближалась к траншеям и редутам.

В центре атаки т’лан имассы подвергались такому же обстрелу, но никаких щитов у них не было; если тяжелая стрела пробивало тело, кости дробились на осколки. Тот, кто мог после этого собрать себя заново, продолжал движение. Но многие были слишком разбиты, чтобы подняться, и лежали грудами костей.

Снова и снова губительные залпы накрывали атакующих. Десятки Ве’гатов лежали, суча ногами, колотя хвостами по земле. В шеренгах т’лан имассов зияли широкие пробелы. Но не было стонов, ужасных криков боли и страха.

Сестра Преподобная стояла высоко над битвой, под струями горячих и ледяных ветров, и наблюдала, как враг надвигается все ближе к ее солдатам, ждущим в траншеях и редутах. Колдовство Акраст Корвалейна истекало из нее, она крепко держала тяжелую пехоту Коланса, не оставляя места для страха, и чувствовала, как они ощетинились, накормленные ее голодом. Не уступать! Убейте их всех! Не уступать! Они продержатся – должны, – а потом появится высший Водянистый Фестиан и ударит к’чейн че’маллям во фланг, чтобы нанести глубокую смертельную рану этим ненавистным врагам из прошлого.

Она негромко выругалась, увидев, как масса охотников К’елль прорвалась по усеянному камнями склону к позициям онагров и защитники отчаянно размахивают тяжелым оружием. Солдаты успели дать один залп, и десятки стрел вонзились в ряды охотников, прежде чем остальные добрались до холма и помчались вверх, воздев ужасные клинки.

Когда беспомощные солдаты были уничтожены и машины разбиты в щепки, сестра Преподобная забыла про них. Она видела, что погибли с десяток или больше охотников К’елль; и если каждый форт принесет хотя бы такую же жатву, оно того стоит. Приходилось вести войну на истощение – другого выбора нет.

Теперь, когда битва шла полным ходом, паника Преподобной утихла, хотя смерть брата Усерда еще вызывала дрожь. Она еще не знала подробностей его смерти, и это беспокоило; и если отпустить поводья, страхи вернутся. Люди двуличны и наглы – не следовало недооценивать их коварную, лживую природу. Сила Усерда обернулась против него самого. Каким-то образом. Он утонул в потопе слов, и невозможно представить, как такое было возможно.

Но в битве внизу она видела только двух людей. Верхом на Ве’гатах, во имя Бездны. Они командуют? Нет, невозможно. К’чейн че’малли никогда не покорятся власти людей. Ими всегда командует Матрона, и больше никто. Так было и так будет.

Однако ужасная Матрона принесла так много Ве’гатов. И прячется. Скрывается от моих розысков. Одно это говорит о впечатляющей силе.

Но когда все кончится, когда ее армия будет разбита, я отыщу ее. Выпотрошу. Сегодня – последний вздох к’чейн че’маллей. Других Матрон не осталось – я уверена. Должно быть, они узнали о союзе, который я заключила с на’руками, и пришли сюда, думая о мести.

Хотели шлепнуть меня по руке, как маленькую девочку?

Из четырех древних рас кого всегда боялись больше всего, как не форкрул ассейлов?

Она знала, что на далеких континентах есть другие Чистые. И как только сила Акраст Корвалейна станет непререкаемой здесь, она разыщет их. И пригласит разделить эту силу, тогда чистка начнется всерьез. Мы спустим с привязи такую справедливость, что…

Ее окатил внезапный порыв холодного воздуха, и сестра Преподобная отвернулась от битвы внизу. Она пошла навстречу ледяному ветру на край площадки, нависающий над морем.

И увиденное ошеломило ее.

Залив Коланса был забит льдом. Из глубин поднимались горы, сверкающие изумрудными и сапфировыми искрами, и бурлящая вода становилась белой, Волны застывали. Изморские корабли, раздавленные и поглощенные морем, теперь снова являлись на свет – обломки, скованные льдом; и появлялись другие корабли, давным-давно погребенные под илом на дне. Прямо внизу пришвартованные галеры и триремы Коланса, скованные льдом, трещали, корпуса начали разваливаться. Звук разрушения, достигший ушей Преподобной, был похож на треск ломающихся в бурю деревьев.

Весь залив, скованный льдом, превратился в безумный пейзаж зазубренных полупрозрачных скал, глубоких трещин, полос грязного снега. Клубящимися тучами наползал туман.

И под грохот скрежещущих гор лед начал подниматься выше, ближний край, наклонившись, пополз вверх. Мол и волнорезы в гавани разом были уничтожены, разбиты в щебень; а лед все поднимался, достигнув основания Шпиля, и сестра Преподобная ощутила, как дрожит камень под ногами.

Этого не может быть!

Омтоз Феллак… какой яггут осмелился? Нет! Их не осталось! Они вымерли… не осталось ни единого с подобной силой – мы обнаружили бы угрозу и ликвидировали ее!

Сестра Преподобная отшатнулась от обрыва, словно почувствовав, что Шпиль качается под ее ногами. Сердца колотились, бедра болели, и она нетвердо двинулась по площадке. Дойдя до места, где стояла прежде, она снова посмотрела на битву.

И увидела, как солдаты Ве’гат взбираются на защитную насыпь.

Вставайте! Колансийцы… мои благословенные дети… встречайте врага!

Сжав кулаки, она отправила людей на к’чейн че’маллей.

После столкновения с павшим Ве’гатом Геслер старался удержаться в седле своего покачнувшегося скакуна. Он видел, что первая шеренга ворвалась в траншею… а с верхних террас сотни солдат Коланса неслись на поддержку своим осажденным товарищам.

Он увидел, как Ураган поднял топор с застрявшим на лезвии расколотым шлемом. Лицо Урагана раскраснелось под стать рыжей бороде, им овладела бешеная ярость. Его Ве’гат стоял на гребне бруствера, алебарды непрерывно опускались на пытавшихся атаковать его солдат Коланса.

Идиот нарывается на то, чтобы его убили. Это он специально, мне назло!

Геслер послал своего Ве’гата вперед. Посреди бурлящих в мозгу ароматов он приказал к’чейн че’маллю: «В траншею! Дави! Все – вперед!»

Справа от него т’лан имассы прорубались через защитников, захватывая редуты. Битва, перейдя врукопашную, превратилась в бойню. Геслер увидел, как Онос Т’лэнн, от которого отскакивало вражеское оружие, продвигается вперед, вращая кремневым мечом. Казалось, он бредет сквозь кровавый туман.

Ублюдки красуются перед нами. Ну конечно, мы-то из плоти и крови, а они – нет. Ничто так не раздражает, как нечестное преимущество на поле боя. Ну, они хотя бы на нашей стороне… боги, да чего я жалуюсь?

– Дави!

Ве’гаты хлынули в траншею. Огромная масса тел в доспехах преграждала путь громадным рептилиям – оружие прорубало врагов, но тут же появлялись новые. Поднявшись на бруствер, Геслер увидел, что во втором ряду укреплений солдат не осталось – все бросились атаковать к’чейн че’маллей. Но выше по склону пехота оставалась на своих позициях. Он видел высокие редуты по углам, видел заряженные и готовые к бою онагры.

Потратим весь день.

Хуже того. Можем и проиграть.

Т’лан имассы захватили траншею по центру и теперь пытались расширить прорыв. По их рядам ударил залп тяжелых стрел.

«Охотники К’елль… Саг’Чурок… вы нужны в центре… необходимо уничтожить эти онагры! Т’лан имассы расступятся. Пройдите за ними, постройтесь по центру и атакуйте в прорыв!»

По его левому плечу скользнула стрела. Выругавшись, он ударил пятками Ве’гата, посылая в траншею, ближе к Урагану.

Бойня была ужасной; взлетали тела, вздымалось и звенело оружие. Ве’гат Геслера приземлился на трупы – они заполняли траншею наполовину; ноги скользили по раздавленным конечностям и телам, и для опоры он вонзал в них когти.

Полдюжины укрывшихся за щитами колансийцев держали наготове топоры с короткими рукоятками; они атаковали Ве’гатов снизу – рубили ноги, резали животы. Так поступали малазанцы. Ну что бы колансийцам не быть потупее?

Зарычав, Геслер послал Ве’гата вперед.

«Мы убиваем снова и снова, но они не поддаются. Дестриант, эти солдаты под действием какого-то гейса. Их душами командует чистокровный форкрул ассейл».

Калит медленно кивнула. Она и сама это видела: ни одна армия не смогла бы выдержать такую бесконечную бойню. Пали уже тысячи солдат Коланса. Сражение за первую траншею длилось почти половину утра, а теперь, когда солнце поднялось в зенит – посреди Нефритовых путников, – к’чейн че’малли и т’лан имассы сумели сокрушить последних защитников только третьей траншеи.

Только полпути через оборону.

Рядом Матрона Гунт Мах заговорила смесью ароматов:

«Мои Ве’гаты начинают уставать, Дестриант. Тысячи пали навсегда. А теперь Гу’Рулл сообщает, что сюда движутся еще колансийцы – по дороге с запада».

Калит обхватила себя руками. Что делать, что ответить?

– Значит, летерийцы и болкандцы побеждены.

«Нет. Они преследуют врага, но их мало и они утомлены – и не успеют вовремя нам на помощь. Дестриант, мне трудно добраться до Кованого щита и Смертного меча. Они в безумной схватке… снова и снова я слышу, как они взывают к кому-то, кого я не знаю, но каждый раз, как звучит это имя, что-то дрожит в воздухе. Аромат острый и звериный».

«Дестриант, нужно отвести часть наших войск, чтобы встретить угрозу с запада. Достучитесь до наших людей-командиров; нужно пробиться через их ярость и говорить голосом разума. Используйте разум Ве’гатов – они помогут добраться до них».

Калит глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Татуировки на предплечьях Геслера горели, словно облитые кислотой, но он этого даже не замечал, нагнувшись над плечом шатающегося Ве’гата. Никогда еще Геслер не ощущал такой усталости, такой деморализованности. Враг не сдавался. Враг сражался с яростью, не уступавшей гневу Геслера и Урагана; колансийцы умирали и умирали, но на их место вставали новые.

Топор глубоко вонзился в живот Ве’гата, и ящерица уже умирала, хотя и оставалась на ногах, хотя и продвигалась вперед, сметая клинками врагов со своего пути.

Они приближались к центру; там т’лан имассы все еще продвигались вперед; не знающие устали руки с оружием поднимались и опускались. Никогда прежде Геслер не был так близко к немертвым воинам в разгар сражения, не видел этой уничтожающей… неутомимости.

А в распоряжении Императора их было двадцать тысяч. Он мог завоевать весь мир. Он мог устроить такую бойню, чтобы сокрушить любое королевство, любую империю на своем пути.

А он их почти не использовал.

Келланвед… как такое возможно? Неужели ты сам испугался резни, которую могли устроить эти существа? Сам видел, как победа может уничтожить тебя, уничтожить всю Малазанскую империю?

Нижние боги, думаю, так и было.

Ты командовал т’лан имассами… чтобы удержать их от поля боя, чтобы они не втянулись в войны людей.

И теперь я вижу, почему.

Он еще держал в руке тяжелый меч, но не оставалось сил, чтобы просто поднять его.

Жажда битвы таяла… что-то разрушало ее, красная пелена спадала с глаз.

И он услышал голос Калит:

«Геслер, по дороге движется еще одна армия Коланса. Они идут быстро… нужно защитить наш фланг».

– Защитить фланг? Чем? – Он развернул своего скакуна, покачнувшись в седле. – Да чтоб тебя… моему Ве’гату конец.

Он выдернул ноги из стремян и соскользнул по жирной спине рептилии. На земле колени подкосились, и Геслер упал на бок. Пытаясь восстановить дыхание, он уставился на странное – и странно переполненное – небо.

– Ясно. Слушай, Калит. Отправь туда всех охотников К’елль. Скажи Саг’Чуроку: я отправляю ему т’лан имассов. – Он с трудом поднялся на ноги. – Слышишь меня? – Он вздрогнул, когда Ве’гат упал на землю, молотя ногами, из живота выпадали кишки. Глаза ящерицы погасли.

«Слышу. Гу’Рулл говорит, что тебе надо поторопиться. Времени мало».

– Так этот проклятый ризан все-таки вернулся, да?

«Гу’рулл говорит, что идет буря, Геслер. Говорит, ты призвал ее».

– Да Худа с два я призывал! – Геслер огляделся, но Урагана нигде не было видно. Буря? Да о чем она вообще? В любом случае, это все рыжебородый виноват.

Выругавшись, Смертный меч отправился на поиски Оноса Т’лэнна. И тут с тревогой заметил, что на предплечьях выступили капельки кровавого пота.

Онос Т’лэнн разящим ударом наискосок разрубил тело колансийца, рывком высвободил меч и перешагнул через смятый труп. Слева по ребрам его ударил топор, отскочил; а Онос Т’лэнн, повернувшись, перерубил противнику шею и посмотрел, как голова падает с плеч. Еще пара шагов, и он оказался на четвертом бруствере; воины следовали рядом.

Бросив взгляд в траншею, он увидел массу поднятых вверх лиц, искаженных нечеловеческой ненавистью, и оружия, поднятого ему навстречу.

– Первый Меч!

Онос Т’лэнн остановился, шагнул назад и повернулся. К нему шел малазанец по имени Геслер.

– Геслер, – сказал Онос Т’лэнн, – осталось всего два уровня, и на тех позициях число врагов уже уменьшилось. Мы победим. Веди Ве’гатов за нами…

– Первый Меч… нам грозит атака с фланга – с запада. Я отправил туда всех оставшихся охотников К’елль, но этого мало.

Онос Т’лэнн опустил меч.

– Понимаю.

– Здесь мы продолжим давить без вас, – сказал Геслер. – Вы раскололи оборону пополам, и, когда все будет сделано, Ве’гаты смогут задавить людей; мы доберемся до подножия лестницы. И атакуем Шпиль.

– Акраст Корвалейн ранен, Смертный меч. Пробудился Телланн… Олар Этил где-то рядом. Похоже, это будет день древних сил. Малазанец, берегись голоса Чистой, которая ждет тебя на Шпиле.

Геслер оскалил окровавленные зубы.

– Когда я доберусь туда, у нее не хватит времени сказать хоть одно проклятое слово.

– Желаю успеха, Смертный меч. Скажи к’чейн че’маллям: сражаться бок о бок с ними сегодня – честь для нас.

Онос Т’лэнн дал знак соратникам, и все разом рассыпались в пыль.

Сестра Преподобная слышала, как слева лед с хрустом поднимается по Шпилю, и видела, как к’чейн че’малли постепенно приближаются к основанию лестницы. Т’лан имассы исчезли, но она знала, куда они направятся… И высшему Водянистому Фестиану придется с ними столкнуться. Ему нужно найти способ окружить их и победить к’чейн че’маллей.

Потом она взглянула на небо, где почти прямо над головой собирались черные тучи, образуя столбы, покрытые синими и зелеными пятнами. Преподобная видела вспышки молний в тучах… и молнии угасали медленно. А две так и не погасли, а продолжали гореть, словно становясь ярче и гуще.

И Преподобная вдруг поняла, что она видит.

Среди нас бог. Бог призван!

Демоническим огнем блеснули глаза, тучи росли и обретали форму, такую огромную, такую ошеломительную, что сестра Преподобная вскрикнула.

Серебристый отблеск клыков, тучи скручиваются в завитки темной шерсти. Растут, бурлят, превращаясь в мускулистое существо невероятной ярости; глаза – словно два губительных солнца в пустыне. Заслоняя все небо над Шпилем, появился Фэнер, Вепрь Лета.

Это не знамение. Он сам здесь. Бог Фэнер здесь!

Когда рассвет просветлил серое небо над головой, когда вода бежала ручьями по канавам, Карса Орлонг посмотрел на спокойное лицо старика, лежащего у него на коленях. Потом просунул ладонь под голову, чуть приподнял и снова положил старика на твердые булыжники мостовой.

Пора.

Карса поднялся и взял меч. Глядя на храм, он двинулся к запертой двери.

Город просыпался. Ранние пташки замирали, увидев, как он пересекает им путь. А те, кто видел его лицо, отшатывались.

Он крепко ухватил тяжелый медный засов и оторвал его от деревянной двери. Потом ударом ноги разбил доски двери в щепки; эхо пронеслось, словно гром, по проходам храма. Раздались крики.

Карса вошел в храм Фэнера.

По некогда роскошному коридору, между жаровен… Появились два жреца с намерением преградить ему путь, но, увидев Карсу, убрались прочь.

В алтарную палату. Густой сладкий дым благовоний, жар поднимается от самих камней под ногами, а по сторонам краска фресок трескается, пузырится, начинает чернеть и сползать со стен; изображения пропадают.

Жрецы завывали от ужаса и горя, но тоблакай не обращал никакого внимания. Он глядел на алтарь, грубо обтесанный кусок камня, на котором покоился усыпанный драгоценными камнями клык кабана.

Приблизившись к алтарю, Карса поднял каменный меч.

– Во имя его сердца.

Клинок, опустившись, прорубил клык и дальше с грохотом пронзил алтарь, развалив камень пополам.

Онос Т’лэнн слышал плач, но плакал кто-то невидимый, давно сокрытый в душах т’лан имассов. Он и представить не мог, что это пробудится. Внутренним взором он видел ребенка, облаченного в смертную плоть, поднявшего к небу лицо; и лицо это было его собственное – это было так давно… Бывали сны, но, едва проснувшись, мальчик плакал навзрыд.

Вещи умирают. Грезы рассыпаются пылью. Невинность истекает кровью, пропитывающей землю. Любовь рассыпается холодным пеплом. У нас было так много. Но мы отказались от всего. И это… непростительно.

Он снова поднялся на широкую ровную полосу земли, где когда-то стояла деревня. Дома, в основном деревянные, давно были разобраны для постройки орудий войны. Остались только камни фундаментов. Насыпная дорога понижалась здесь до уровня мощенной булыжником улицы на краю деревни.

Сородичи собрались вокруг него и построились широким фронтом на дороге, в ожидании армии, которая уже была видна на западе. Звук тысяч топающих по булыжнику сапог отдавался глухой дрожью под ногами.

Будем сражаться здесь. Потому что сражения и убийства будут всегда. И ребенок будет лить слезы до скончания ВРЕМЕН. Я помню столько любви, столько потерь. Я помню, как был сломлен. Снова и снова. И не должно быть этому конца – нет никакого закона, что нельзя сломать кого-то еще раз.

Он поднял меч, и сородичи последовали его примеру. Семь тысяч четыреста пятьдесят девять т’лан имассов. Новая битва, но та же война. Война, в которой мы не проигрывали, хотя и не знали, как победить.

Гром, прогремевший среди туч позади них, заставил т’лан имассов пошатнуться; грохот пронзил их кости. Обернувшись, Онос Т’лэнн поднял глаза и увидел каменный меч – имасский меч, – свисающий, словно в руке Нефритовых путников, невероятно огромный, рассекающий громадную звериную фигуру… которая покачнулась.

Два алых уголька – глаза – внезапно вспыхнули, словно окрасившись кровью.

Прогремевший рев наполнил воздух такой яростью и болью, что вся армия т’лан имассов отступила на шаг, потом еще.

Крик умирающего бога.

И небеса взорвались.

Онос Т’лэнн увидел, как на землю падают кровавые волны. Алые полотнища катились по земле, все ближе… и под следующий рев дождь ударил по т’лан имассам, повалив их на колени.

Склонив под красным потоком голову, Онос Т’лэнн ахнул. Вдохнул. Еще раз. И глаза, уставленные на лежащие на коленях ладони, медленно расширились.

Он видел, как смягчалась, набухая, кожа. Как наливались мышцы.

Еще один вдох – глубокий, до боли в легких.

Внезапные крики сородичей. Шок. Удивление.

Мы вернулись. Кровь убитого бога возродила нас.

Онос поднял взгляд и посмотрел на ряды колансийцев, быстро приближающихся к их позициям.

И это… это очень некстати.

Кровь убитого бога падала дождем с неба. Лилась потоком из разрезанных, потерявших форму туч. Воздух был наполнен ужасным ревом больших капель, падающих, как расплавленный свинец. Ливень накрыл армии, сражающиеся на высшей точке перешейка. Громадный шельф льда, поднимающийся к вершине Шпиля, покрылся алыми потоками.

Согнувшись под красным ливнем, сестра Преподобная нетвердой походкой подошла к алтарному камню. Через карминную завесь она видела, как Сердце Увечного бога – уже не высохший кусок камня – пульсирует и наполняется жизнью.

Но колдовские цепи еще приковывали его к алтарю.

Это… это ничего не меняет. Мои солдаты будут держаться. Их души еще у меня в руках. У меня цепи их павших товарищей, их убитые души – они кормят мою силу. У подножия лестницы они встанут живой стеной. И я возьму эту неожиданную силу и сделаю ее подарком. Скормлю эту кровь душе Акраст Корвалейна.

Опираясь на алтарный камень, она медленно выпрямилась и подняла лицо к небу, чтобы почувствовать льющуюся горячую кровь. А затем, смеясь, открыла рот.

Сделай меня снова молодой. Прогони это скрюченное тело. Сделай меня снаружи такой же прекрасной, какой я всегда была внутри. Сделай меня цельной и идеальной. Кровь бога! Смотри, как жадно я пью!

Словно сами небеса получили смертельную рану. Калит вскрикнула от непереносимого ужаса, когда на землю обрушился поток, заливавший все вокруг, словно поглощающий целый мир. Кровь на лице и руках казалась огнем, но не обжигала. Тяжелые капли стучали о безжизненную землю, почва чернела, по склонам потекли потоки густой грязи.

Калит едва могла дышать.

– Гунт Мах! Что… что теперь будет?

«Дестриант, я не знаю ответа. Развернулся бессмертный ритуал. Древняя сила тает… исчезает. Но что это значит? Что решит? Никто не скажет. Бог умер, Дестриант, и эта горькая смерть наполняет меня печалью».

Калит увидела, как к’чейн че’малли, на мгновение оцепенев, продолжили атаку на верхние укрепления колансийцев. Увидела, как защитники встают навстречу Ве’гатам.

Бог умирает. А битва просто продолжается, и к дождю крови мы добавляем свою. Я вижу историю… прямо здесь, перед моими глазами. Вижу ее всю, век за веком. Такую… бесполезную.

За ее спиной, прорезая оглушительный рев, раздался тихий смех, и Калит обернулась.

Синн, раздетая догола, окрасилась кровью.

– Чистая создала блестящий кулак, – сказала она, – чтобы преградить путь наверх. Ящерицам не преодолеть его – их масло истощилось от усталости. – Она подняла взгляд на Калит. – Скажи им отходить. Пусть отходят.

И пошла дальше.

Имассы отступали. Тяжелая пехота Коланса давила вперед, шла по трупам имассов. Щиты и доспехи защищали их от ударов каменного оружия. А железными мечами, топорами и копьями они пробивали незащищенную плоть, и во все стороны брызгала кровь – остывшая, безжизненная.

Отходящих через остатки деревни имассов становилось все меньше, они не могли сдерживать врага. Тот обходил имассов с обеих сторон, стремясь окружить малочисленных, дезорганизованных воинов. Онос Т’лэнн пытался держать центр первой шеренги… он единственный помнил, что значит защищать собственное тело – такое беззащитное, такое хрупкое теперь. А его сородичи… забыли. Они атаковали, не думая о защите, и умирали.

Возродились, чтобы прожить всего несколько мгновений. Острая тоска грозила разорвать пополам Первого Меча. Но он всего лишь человек, такой же смертный, как его братья и сестры, и осталось совсем немного, прежде чем…

Он увидел, как колансийцы перед ним вдруг подались назад, замерли… Онос Т’лэнн не понял почему.

Откуда-то справа послышался тихий глубокий смех, и, едва Онос повернулся, он услышал голос:

– Имасс, мы приветствуем тебя.

И, растолкав всех, вперед вышел… яггут.

В доспехах, в шлеме, ощетинившись оружием, с которого капала кровь.

Яггут рядом с Оносом Т’лэнном громко сказал:

– Сувалас! Ты так же прекрасна, какой я тебя помню?

Женский голос прокричал в ответ:

– Ты помнишь только то, что я говорила, Хаут! А я все врала!

Под смех яггутов тот, кого звали Хаут, наклонил голову, разглядывая Оноса Т’лэнна.

– Вдохнуть полной грудью было неожиданно. Мы-то хотели сразиться с вами – два безжизненных, но вечно несгибаемых народа. День бойни, ха!

Яггут за спиной Хаута сказал:

– И бойня будет! Увы, не в ту сторону! А нас только четырнадцать. Айманан, ты хорошо считаешь! Составят ли четырнадцать мертвых яггутов бойню?

– С пятью тысячами имассов, думаю, да, Гедоран!

– Тогда разочарование нам не грозит, какое облегчение!

Яггуты взяли оружие на изготовку. Стоящий рядом с Оносом Т’лэнном Хаут сказал:

– Присоединяйся, Первый Меч. Если умирать, то не на заднем же крыльце. – Его глаза блеснули в тени под шлемом. – Первый Меч, только посмотри. Форкрул ассейлы, к’чейн че’малли, имассы, а теперь и яггуты! Веселая компания! – хмыкнул Гедоран. – Нам бы еще несколько тел акаев, Хаут, и можно обмениваться старой ложью ночь напролет!

И с бычьим ревом яггуты ринулись на колансийцев. Онос Т’лэнн бросился следом, а за ним последовали имассы.

Гиллимада, которую выбрали в вожди за красоту, оглянулась на пройденный ими путь. Баргастов было еле видно.

– Ну как они медленно!

– Будь ты повыше, Гилли, – пророкотал ее брат Ганд, – ты бы, посмотрев вперед, увидела бы сражение!

Нахмурившись, Гиллимада повернулась лицом вперед.

– Да я и собиралась… коротышка нетерпеливый, Ганд! А ну-ка, хватит отдыхать – нужно еще пробежаться. Вы все видите?

– Конечно, видим! – проорал один из горластых приятелей ее брата. – Мы все выше тебя, Гилли!

– Но кто самая красивая? Вот то-то!

– Гилли… там ягутты с имассами!

Гиллимада пригляделась… но она и вправду была ниже всех.

– Убивают друг друга?

– Нет!

– Хорошо! Все старые истории лгут!

– Только эта, Гилли…

– Нет! Раз одна лжива, значит, и прочие тоже! Я сказала! Все отдохнули? Хорошо! Присоединимся к драке, как в древней истории про войну против самой Смерти!

– Но это неправда, Гилли… ты же сама сказала!

– Ну а может, это я лгала, не подумал? Все, хватит воздух расходовать, бежим сражаться!

– Гилли… кажется, там идет дождь из крови!

– Не важно… делайте как я говорю, потому что я все еще самая красивая, разве нет?

С оставшимися охотниками К’елль – раненными и изрезанными, у многих из тела торчали обломки стрел – Саг’Чурок торопливо продвигался вперед. Впереди он видел имассов – получивших горький дар смертности – в жестокой схватке с превосходящими силами колансийской тяжелой пехоты. А в первых рядах он видел яггутов в доспехах.

Увидев двух древних врагов, сражающихся бок о бок, охотник К’елль ощутил прилив странных ароматов, смывших усталость. Он чувствовал, что эти ароматы охватывают его сородичей, чувствовал, как восстанавливаются их силы.

Что это, от чего встрепенулось мое сердце?

Это… слава.

Мы спешим к своей смерти. Мы спешим сражаться рядом с древними врагами. Спешим, как само прошлое к настоящему. И ради чего? Что ж, ради самого будущего.

Любимые сородичи, если сегодня дождем должна литься кровь, добавим и свою. Если нынешний день должен познать смерть, сомкнем челюсти на его горле. Мы живы и во всем мире нет силы больше!

Братья! Поднимите клинки!

Достигнув ровной земли, охотники К’елль из к’чейн че’маллей расправили плечи, высоко подняли клинки и пошли в атаку.

Двести семьдесят восемь теблоров ударили во фланг колансийцам, у линии соприкосновения войск. Внезапно раздались древние песни – по большей части о неожиданных свиданиях и нежеланных рождениях, – теблоры ввязались в бой, размахивая оружием. Тела колансийцев взлетали в воздух. Целые шеренги валились на землю, под ноги врагу.

На появление теблоров яггуты ответили ужасным диким смехом. Каждый из четырнадцати вел отряд имассов и каждый был островом посреди бойни – никто не мог противостоять.

Но их было всего четырнадцать, а имассы рядом с ними продолжали падать, хотя сражались как безумные.

Охотники К’елль ударили по врагу, закрутив его в яростном водовороте. Промчавшись по пастбищу и огороженным участкам, они развернулись и вонзились во фланг колансийцам, почти напротив теблоров.

И в ответ высший Водянистый Фестиан направил в бой резерв. Четыре легиона, почти восемь тысяч тяжелых пехотинцев, бросились на врага.

Горькая Весна после удара меча, пронзившего ей левое бедро, лежала среди павших сородичей. Атака прошла над ней, но теперь завязла, и Горькая Весна видела, как шаг за шагом воины сдают позиции.

Ничто в прошлом не могло бы сравниться с этим мгновением – таким коротким, таким сладким, когда она снова почувствовала дыхание, когда ощутила мягкость собственной кожи, почувствовала слезы в глазах… они затуманивали зрение… такое забытое ощущение. Если это и означает жить, если это реальность смертности… невозможно представить, чтобы хоть кто-то по своей воле отказался от такого. И все же… все же…

Кровь еще текла с неба, хотя и слабее, остывая на коже… больше даров не будет. Ее собственная кровь, гораздо теплее, собиралась под ней, на бедрах; и жизнь, такая свежая, такая новая, медленно утекала.

Лучше ли это, чем неумолимое движение в тыл врага? Лучше, чем убийство сотен, тысяч, не способных оказать сопротивление ей и ее бессмертному роду? Разве это не было, на самом деле, нарушением равновесия?

Она не будет горевать. Пусть дар и оказался столь недолговечным.

Я снова познала ее. Не многим так повезло. Очень не многим.

Корабль Смерти лежал на боку, вмерзший в лед. Капитан Шурк Элаль поднялась, отряхая с одежды снег. Рядом Скорген Кабан, Красавчик, все еще на коленях, собирал пригоршнями снег и сосал его.

– Красавчик, это для зубов вредно, – сказала Шурк Элаль.

Скорген широко улыбнулся ей, и Шурк вздохнула.

– Прости. Я забыла, что их у тебя совсем мало.

От носа корабля подошла, в сопровождении камеристки, принцесса Фелаш.

– Я нашла его, – объявила она, выдохнув густой клуб дыма. – Он действительно движется этой холодной дорогой, и, тщательно изучив направление его следов, с уверенностью могу предположить, что он пройдет весь путь до того Шпиля. Через этот неестественный дождь.

Шурк Элаль посмотрела на то, что совсем недавно было заливом. Омтоз Феллак пробудился, как удар кулака в висок, и только капитан осталась в сознании после высвобождения силы. Только она стала свидетелем того, как замерзает море, и внимательно следила, чтобы никто из экипажа и гостий не соскользнул за борт, когда корабль выполз на берег и начал крениться на левый борт.

И она единственная видела, как Худ отправился в путь.

Вскоре над шпилем разразилась буря, пролившаяся потоками дождя, который как будто поблескивал красным, как кровь.

Шурк Элаль рассматривала Фелаш.

– Принцесса… что-нибудь чувствуете о судьбе вашей матери?

– Увы, эфир слишком взбаламучен. Похоже, – добавила она, затянувшись трубкой и поворачиваясь в сторону суши, – что нам тоже придется отправиться через проклятое ледяное поле… и надеяться, что лед не начнет вскоре ломаться, раз Омтоз Феллак снова спит.

Скорген нахмурился.

– Извиняюсь… спит? Капитан, она говорит, что лед растает?

– Красавчик, – сказала Шурк Элаль, – он уже тает. Так что, значит, нам нужно поторопиться?

Но принцесса подняла пухлую ладошку.

– Сначала я думала идти по следам Худа, но тогда нас ожидал бы крутой и, без сомнения, опасный подъем. Поэтому могу ли я предложить иной вариант? То есть пойти отсюда прямо на запад?

– Не знаю, – ответила Шурк Элаль. – Будем полдня обсуждать?

Фелаш нахмурилась.

– И чем же я вызвала подобный сарказм? А, капитан?

– Мои извинения, ваше высочество. Путешествие было слишком утомительным.

– Путешествие еще не закончено, дорогая, и вряд ли мы можем сейчас позволить себе роскошь жаловаться, правда?

Шурк Элаль повернулась к Скоргену.

– Приготовь все. Нам действительно нельзя терять времени.

Старпом повернулся, но потом снова взглянул на Шурк.

– А раз так, почему же, во имя Маэля, она…

– Достаточно, Красавчик.

– Есть, капитан. Виноват, капитан. Так точно, бегу.

Королева Абрастал, я доставлю вашу дочь под ваше крылышко. Очень постараюсь. Заберите ее, умоляю. Пока я не ухватила ее нежную шейку и не начала давить, чтобы мозг полез из всех отверстий в башке. А потом камеристке придется порубить меня на мелкие кусочки, а Скорген отмочит какую-нибудь глупость, и ему разрубят голову пополам – уж таким-то шрамом можно будет хвастаться?

Она могла разглядеть следы Худа, ведущие к Шпилю, и поймала себя на том, что не сводит с них глаз. Не дури, женщина. О некоторых судьбах лучше слушать за кружкой эля в таверне.

Удачной дороги, Худ. Если увидишь новое лицо, почему бы просто его не укусить?

Он прошел через Врата Смерти, и этот дождь – в короткие мгновения магии – ничем не мог навредить привидениям. Никакого возрождающего поцелуя, никакой завесы, скрывающей то, что я вижу сейчас.

Ток сидел верхом на мертвом коне и с давно исчезнувшего холма – от него за века вспашки осталось лишь небольшое возвышение – в ужасе наблюдал, как гибнут его самые заветные грезы.

Так не должно было случиться. Мы чувствовали запах крови, да; мы знали, что она еще будет.

Но, Онос Т’лэнн… это были не твои войны. Не твои сражения.

Он видел старого друга – среди меньше чем тысячи оставшихся имассов. Четырнадцать яггутов были отделены от сородичей и сражались в изоляции; но вперед вышли лучники, и яггуты уже были утыканы стрелами, хотя и продолжали биться.

Охотники К’елль отступали, их оттеснили от имассов; Ток видел тоблакаев – их осталось едва пять десятков, – прижатых к самому краю обрыва. На дальнем фланге были баргасты, но совсем мало, и они шатались, полумертвые от усталости.

Ток осознал, что держит в руке скимитар. Но моя сила ушла. Я отдал ее всю. Что держит меня здесь, если не какое-то проклятие… я должен увидеть собственное поражение? Онос Т’лэнн, друг. Брат. Я не буду ждать тебя у Врат… мне слишком стыдно. Ток подобрал поводья. Я не буду смотреть, как ты умираешь. Прости. Я трус… но не буду смотреть, как ты умираешь. Пора уезжать. Он развернул коня.

И остановился.

На высоком гребне перед собой он увидел армию верхом на мертвых боевых конях.

«Мостожоги».

Увидев в центре Скворца, Ток пустил коня кентером, и тот помчался по склону, взрыхляя копытами землю.

– Вы будете просто смотреть? – крикнул Ток, когда конь добрался до гребня, и натянул поводья прямо перед Скворцом.

Пустые глаза старого солдата, казалось, уставились на сражение, как будто он не слышал слов Тока.

– Пожалуйста! – взмолился Ток; гнев и разочарование разрывали его. – Я знаю: я не «Мостожог»… знаю! Но прошу, как малазанец! Скворец, не дай ему погибнуть!

Безжизненное лицо повернулось к Току. Пустые глаза уставились на него.

Ток чувствовал, как слабеет. Он снова открыл рот, чтобы снова умолять – чем угодно…

Скворец заговорил несколько удивленным тоном:

– Ток Младший. Ты в самом деле мог подумать, что мы откажемся?

Он поднял руку в перчатке, и к нему подъехали два солдата его взвода: Молоток – слева, Тротц – справа.

Когда он махнул рукой вперед, армия «Мостожогов» двинулась лавиной по склону – мимо Тока, который, развернув коня, послал его следом.

В последний раз «Мостожоги» шли на битву.

Громовой удар от смерти бога повалил коня, и Торант вылетел из седла. Лежа на земле, он слышал топот копыт коня, который, поднявшись на ноги, поскакал на север, прочь от водоворота.

А затем хлынул дождь, и со стороны ледового шельфа за мысом раздались оглушительные взрывы: ломались ледовые поля. Мокрый снег, срывавшийся со скалы, закручивался алыми вихрями… и земля под ногами сдвигалась, наклоняясь в сторону моря.

Полное безумие! Мир не таков. Торант с трудом поднялся на ноги и посмотрел на испуганных, сбившихся в кучу детей. Он двинулся к ним.

– Слушайте меня! Бегите вниз, слышите? Вниз и подальше отсюда!

Холодная кровь лилась с неба. Ветер донес до него смех Олар Этил. Оглянувшись, он увидел, что она смотрит на Шпиль.

Абси внезапно заныл.

Стори крикнула:

– Не бросай нас, Торант! Ты обещал!

– Я догоню!

– Торант!

– Бегите!

Взяв Абси на худые руки, Стави вцепилась в грязную тунику сестры. И они побежали, сразу скрывшись за пеленой усиливающейся красной метели, катящей волны над землей.

Повернувшись на восток, Торант застыл в изумлении. Весь край мыса опускался в залив… а лед поднимался все выше, уже сравнявшись с вершиной утеса. А справа Шпиль терялся в завесе ливня.

Снова услышав смех ведьмы, Торант повернулся туда, где стояла Олар Этил.

Но древней карги больше не было – под ливнем стояла молодая женщина.

– Возродились! – взвизгнула она. – Мои сородичи… все возродились! Я поведу их… мы поднимемся снова! – Она повернулась к Торанту, покрытая кровью, как краской, и вдруг по-птичьи встрепенулась. – Где они? Дети! Мои дары ему… Я дам ему больше! Больше детей! Мы станем править вместе… Заклинательница костей и Первый Меч… где они?

Торант глядел на нее, потом, словно поскользнувшись на ледяной земле, взял лук и колчан.

– Они соскользнули, – сказал он. – Перепугались… поехали по склону, на льду… я не успел их поймать…

– Идиот!

Она побежала по ледяному полю, и Торант двинулся за ней.

Ветер с залива, завывая, нес замерзшую кровь, царапающую лицо. Защищая предплечьем глаза, Торант ковылял за Олар Этил.

Дашь ему больше? Так в этом все дело? Любишь его? Ты украла его жизнь, превратив в существо из кожи и костей… украла его детей… может быть, даже убила его жену, их мать. Все это сделала ты… думаешь, сможешь завоевать его сердце?

Но он видел ее, по крайней мере видел достаточно. Возрожденная, вернувшая молодость, она стала недурна собой, крепкая, полногрудая и с широкими бедрами; волосы, пока не пропитались кровью, были почти белые, а глаза – цвета зимнего неба. Теперь она не немертвая. А значит, и Онос Т’лэнн? Возродился? Она забрала у него все, и теперь взамен хочет предложить себя… в мире, который создаст.

Ток Анастер, ты знал это? Понимал ли, ради чего она все затеяла?

Какая разница?

Он добрался до льда; ведьма была далеко впереди, быстро, как заяц, пританцовывая, спускалась по неровному, разбитому склону. И Торанту казалось, что она зовет детей.

В ломающемся под собственным весом льду открывались трещины, и спуск становился круче; а справа Торант еще мог видеть, как лед ползет вверх, словно намереваясь достичь вершины Шпиля. Что это там – какое-то пятнышко, на полпути? Кто-то поднимается? Торант не мог точно сказать.

Нога подкосилась, и Торант заскользил, ударяясь о выступы твердого, как камень, льда. Промелькнул мимо Олар Этил, услышав ее удивленный вскрик. Голова стукнулась обо что-то, развернув его, и нога уперлась в твердый выступ, который вдруг поддался. Торанта бросило вперед, верхняя половина туловища развернулась, а ноги и бедра оказались словно зажаты между громадными челюстями.

Он услышал – и почувствовал, – как хрустнули обе бедренные кости.

Торант заорал. Края трещины, в которой он застрял, доходили до бедер, и он проваливался глубже. Торант чувствовал, как течет, замерзая, кровь.

Он не мог дотянуться до лука и кожаного колчана, которые выронил.

Неожиданно рядом – прямо над ним – оказалась Олар Этил.

– Я слышала, как треснули кости… правда? Это правда, щенок? – Она нагнулась и, ухватив за волосы, повернула его лицо к себе. – Правда? И ты больше мне не нужен?

– Нет, послушай… кажется, я слышал их – детей. Я слышал плач Абси.

– Где? Покажи… это-то ты можешь. Где?

– Вытащи меня, ведьма, и я покажу.

– Идти сможешь?

– Конечно, могу, женщина… просто застрял в трещине. Вытащи меня, и мы их найдем! Только быстрее: все ледовое поле крошится!

Она закудахтала.

– Омтоз Феллак во всей своей славе… и кто же осмелится противостоять? Заклинательница костей, вот кто! Я уничтожу его. Прямо сейчас я разрушаю его… дурак думает, что сможет забрать несчастное сердце? Я брошу ему вызов! Иного он не заслуживает… он яггут!

– Вытащи меня, ведьма.

Она нагнулась.

Сила ее была неимоверна, и Торант чувствовал, как ломается корка застывшей крови, как отрываются куски кожи и плоти, пока она тащит его из трещины.

– Лжец! Ты солгал!

Торант лежал на спине. Красная метель утихала: уже были видны Нефритовые путники и само солнце. Он не чувствовал ног ниже бедер. Замерзли. Кровь вытекла. Мне осталось недолго.

– Где они?

Он с трудом приподнялся на локте, показал в правую сторону, вниз по склону.

– Там, вон за тем уступом; встань на него, ведьма, и увидишь их.

– Больше мне от тебя ничего не нужно… подыхай теперь, щенок. Я ведь говорила – помрешь?

– Говорила, Олар Этил.

Засмеявшись, она пошла на уступ из плотного снега и льда. До него было шагов двадцать пять или тридцать.

Торант, извиваясь, подтащил себя ближе к луку.

– Я обещал, – прошептал он. Онемевшие пальцы ухватили лук. Одной рукой Торант вытащил из колчана стрелу с каменным наконечником. Перекатившись на спину, полежал, стараясь отдышаться. Было трудно – трудно делать хоть что-то.

Лед заскрипел и затрещал, и Торант скользнул на полшага ближе к трещине – она расширилась и теперь могла проглотить его целиком.

Торант приложил выемку стрелы к тетиве.

Ведьма уже почти дошла и взбиралась на неровный уступ.

Торант, двигая локтями и плечами, пристроился к груде побитого льда. Натянул тетиву. Невозможно. Я плохо лежу. Она слишком далеко! Его охватила дикая паника. Оглушенный стуком собственного сердца, он старался успокоить дыхание.

Олар Этил поднялась на уступ, выпрямилась и посмотрела вниз.

Торант увидел, как вжались ее кулаки, услышал яростный вой.

Мышцы дрожали, а он, прищурившись, смотрел на ее плечи… ждал, ждал… и заметив, что она поворачивается, выпустил стрелу.

Он у меня заплатит за ложь! Олар Этил, старшая среди заклинательниц костей и возрожденная, повернулась к Торанту…

Стрела угодила ей в левый глаз.

Каменный наконечник пробил глазное яблоко, тонкую, как кожа, кость за ним; вращаясь, острие проделало кровавый туннель в мозгу и разбило изнутри затылочную кость.

Он видел, как откинулась назад ее голова с торчащим древком стрелы, и по тому, как она упала – рухнула, как мешок с костями, – понял, что она мертва… Скончалась мгновенно. Тяжело дыша, он откинулся на спину. Ты видел, Ток? Видел, какой выстрел?

Ах, боги. У меня получилось, брат.

Получилось. Я Торант, последний воин Оул’дана.

Скользя к трещине, он уже не мог сопротивляться. Торант. Последний воин…

Ураган ревел от боли, когда Геслер тащил его прочь. Рыжеволосый фаларец был ранен в правое бедро. Но кровь текла медленно, усиливаясь, только когда он напрягал мышцы; и Геслер понимал, что дурачок не истечет кровью до того, как его удастся унести.

Ве’гаты отступали и отступали… Потому что она приближается. Потому что теперь она вступит в битву. Помогите нам, боги.

Втащив Урагана на пропитанный кровью бруствер третьей траншеи, Геслер оглянулся на склон.

Она шла одна к огромному войску колансийцев. Всего лишь ребенок, худая как щепка, как будто недокормленная. Жалкая.

Геслер, увидев, что она воздела руки, вздрогнул.

С ужасным ревом стена огня обрушилась на верхнюю траншею. Обжигающие порывы ветра неслись по склону… Геслер увидел, как трупы рядом с девушкой чернеют, конечности вытягиваются и сворачиваются в горьком чреве жары.

А потом Синн пошла вперед, гоня стену огня перед собой.

Калит рухнула на колени рядом с Геслером.

– Верни ее! Нельзя просто жечь их живьем!

Геслер откинулся назад.

– Поздно, Калит. Теперь ее не остановить.

Калит закричала – грубо, надрывно – и поднесла ладони к лицу… но не могла оторвать глаз от зрелища.

Огонь пожирал армию, прижавшуюся к основанию Шпиля. Тела взрывались, кровь кипела. Тысячи солдат вспыхивали, плоть таяла. Все в пламени чернело и разваливалось. А огненный шторм продолжал яриться.

Гунт Мах склонилась над Ураганом, масло стекало с ее когтистых рук и покрывало рану на ноге, но он уже отталкивал ее руки.

– Геслер, нам надо добраться до лестницы…

– Знаю, – ответил Геслер. Через огонь. Ну конечно, кому, как не нам.

– Ее не остановить, – сказал Ураган, поднявшись на ноги и слегка покачиваясь. – Она заберет всю силу себе.

– Знаю, Ураган! Знаю, будь ты проклят! – Геслер заставил себя подняться и посмотрел на равнину. – Нижние боги… а это что?

– Армия призраков, – ответила Калит. – Матрона говорит, они просто спустились с неба.

– Отправь Ве’гатов туда… всех, Калит! Пойми: их надо убрать как можно дальше. Если Синн доберется до сердца, огонь выжжет всю эту драную землю на целые лиги вокруг!

Она вцепилась в него.

– Тогда вы ничего не сможете поделать. Разве не видишь… не сможете…

Геслер обхватил ее лицо ладонями и крепко поцеловал в губы.

– Учи этих ящериц, Калит, только лучшему в нас, людях. Только лучшему.

Он повернулся к Урагану.

– Ладно, пошли. Про оружие забудь; оно будет обжигать руки. Доспехи сбросим по дороге.

– Хватит мне приказывать!

Два старых морпеха, бок о бок, пошли вперед.

Они перелезали через маслянистые тела, шли по земле, от которой поднимался пар, шли через воздух, горячий, как в кузнице.

– Поверить не могу, Гес, – ахнул Ураган. – Ты призвал Фэнера!

– Не я один, Ураган! Я слышал, как ты…

– Это не я… наверняка кто-то другой. Ты призвал его, а какой-то засранец его убил! Геслер, ты убил нашего бога!

– Пошел ты к Худу, – прорычал Геслер. – Кто скрещивал пальцы, присягая этому культу? Разве не ты? Думаю, ты.

– Ты же говорил, что то же самое сделал!

– Верно, так что давай просто забудем… Мы оба убили Фэнера, лады?

Еще пять шагов, и разговор прекратился: каждый вдох обжигал, а кожаная одежда – единственная, которая на них осталась, – начала чернеть. Теперь будет плохо.

Но это Телас. Я чувствую его… мы уже переживали такое. Он поискал глазами Синн, но нигде ее не видел. Вышла из пламени у И’Гхатана. Вошла тут. Здесь ее мир, всегда был ее. Но мы же это знали?

Клянусь, я слышу ее смех.

Два воина продвигались вперед.

Калит закричала, когда Геслер и Ураган исчезли в пламени. Она не могла понять. Смотрела и смотрела, не веря, как они перешагивали через тела, сгоревшие дотла… как загораются их рубахи.

– Матрона, что это за дар? Какой силой они обладают?

«Дестриант, мне это недоступно. Но теперь мне ясно, как и всем нам, что твой выбор был чрезвычайно мудрым. Если бы могли, то последовали бы за этими людьми и в огненную бурю. Если бы могли, пошли бы и на край самой Бездны. Ты спросила, что это за люди… Дестриант, я собиралась задать этот вопрос тебе».

Калит покачала головой и беспомощно пожала плечами.

– Я не знаю. Малазанцы.

Пламя отталкивало его. Именно это злило и разъяряло. Он пробовал снова и снова, но любимый хозяин оставался недоступен. Рыча, он метался взад-вперед по третьему брустверу; едкий запах его же паленой шерсти щипал ноздри.

И тут он увидел щенка со свалявшейся шерстью и визгливым голосом; щенок, который так и не вырос, бежал к холодному, застывшему морю.

Что, щенок нашел, как обойти горячий воздух?

Виканский пастуший пес с покрытой шрамами мордой бросился в погоню.

Должен быть обходной путь… Он снова найдет хозяина. Чтобы сражаться рядом с ним. А иначе Кривому и жить незачем.

Основание вокруг Шпиля сократилось до выжженного камня – не осталось ни куска доспехов, ничего, кроме полосок расплавленного железа на почерневшем камне.

И все же Геслер и Ураган шли через пожар. Кожа одежды, расплавившись, облепила их тела, жесткая и хрупкая, как яичная скорлупа; когда морпехи добрались до подножия лестницы, остатки одежды трескались, образуя безумные узоры, как на змеиной коже.

Геслер посмотрел на ступеньки… ее здесь не было. Он перевел взгляд выше. Проклятье. Она прошла уже четверть пути. Геслер хлопнул Урагана по плечу и показал.

Они дошли до основания и ступили на обгорелый, крошащийся камень.

Ураган встал перед Геслером и начал двигать руками – он говорил на языке жестов морпехов.

«Оставь ее мне: я постараюсь ее придержать, как-нибудь затормозить. А ты проходи мимо. Иди быстро, как только сможешь, – доберись до вершины».

«Послушай, это почти чересчур, даже для нас. Она прожарит тебя до костей…»

«Забудь. Я придержу ее… а ты там даже не лезь, Гес! Сбрось ведьму с обрыва. Добудь проклятое сердце!»

Ноги Геслера болели при каждом шаге; он слишком устал. Целый день сражения. Муки командования. Словно нескончаемая бойня. Когда доберется до вершины – даже если минует Синн, – сил уже не останется. Без оружия, лицом к лицу с проклятым форкрул ассейлом.

Синн не оглянулась ни разу. Ей и в голову не приходило, что ее преследуют. Она поднималась размеренным шагом, неуклонным, но неспешным, как на прогулке.

Они поднялись выше огня, который уже наконец начал утихать.

Девчонка сейчас заберет его – придержит для форкрул ассейлов. Телас воюет с Путем ассейлов. Это все древнее, древнее дерьмо. Почему бы им всем не убраться? Не вернуться в свои позабытые могилы? Нечестно, что мы должны участвовать в войнах, которых даже не затевали, – в войнах, которые длятся так долго, что уже вовсе ничего не значат.

Вы забрали раненое сердце чуждого бога. Я вижу кровь на ваших губах. Это неправильно. Просто неправильно.

Адъюнкт. Я знаю, что ты не мертва. Ну, нет, не знаю. Но отказываюсь верить, что ты проиграла. Не думаю, что хоть что-то в этом мире может остановить тебя. Мы сделаем свое дело. И ты будешь знать… будешь знать.

Поступи правильно. Сделай все правильно.

Ураган шел на ступеньку впереди Геслера. Он увидел, как его друг потянулся и ухватил Синн за лодыжку.

А потом, явно зарычав, Ураган оторвал ее от ступеньки, поднял в воздух и отпустил.

Геслер увидел, как она падает… как широко открылся от шока рот и как потемнело ее лицо.

Ты ее разозлил, Ураган.

Но Ураган ухватил Геслера за руку и потянул вперед.

– Иди, Геслер! Тащи свою жалкую задницу наверх!

Рывок чуть не повалил Геслера на ступеньку, но он устоял и пошел, оставив Урагана за спиной.

Не смотри вниз… не смотри на него, Геслер. Ты знаешь, почему… не надо…

И все же он остановился, повернулся и встретился глазами с другом.

Они глядели друг на друга.

А потом Ураган кивнул и изобразил полубезумную улыбку.

Геслер ответил неприличным жестом и потом, прежде чем разорвалось сердце, повернулся и продолжил подъем.

Худ подтянулся на покрытый трещинами край ледяного поля и снова посмотрел вверх. Уже недалеко. Ледяная дорога стонала, трещины расползались, похожие на молнии. Он чувствовал атаку Олар Этил… ее ненависть к Омтоз Феллаку высвободила силу, которая вонзалась в Худа, подобно острым когтям… и вдруг исчезла. Он понял, что она мертва. Но повреждения остались. И велика вероятность того, что лед раскрошится под его ногами, сбросив вниз, навстречу смерти.

Смерть. Это даже интересно. С ней он должен быть знаком куда больше остальных, но на самом деле он не знал о ней ничего. Яггуты воевали со смертью. Многие не верили и смущались. Не могли понять. Кто враг? Враг – капитуляция. Где поле боя? В сердце отчаяния. Как победить? Победа достижима. Нужно только узнать ее. А не получится, всегда можно сжульничать. Как я и сделал.

Как я победил смерть?

Заняв ее трон.

А теперь кровь умирающего бога одарила его смертной плотью… И смертностью. Неожиданной. И возможно, нежеланной. И потенциально… смертельной. Но кто может выбирать в таких вопросах?

Ну да. Я мог.

От этой мысли из глубины его груди вырвался раскат смеха. Худ продолжил восхождение.

Впереди его путь прорезала наискосок широкая трещина. Придется прыгать. Опасно и несолидно. Короткая радость угасла.

Он почувствовал неподалеку высвобождение Теласа, видел, как воздух вокруг Шпиля стал серым от дыма, а порыв ветра с равнины донес вонь горелой плоти. Это дело рук не имассов. Что-то… новое. Охваченное безумием.

И оно может победить всех нас.

Он подошел к трещине и прыгнул. Ударился грудью о край, чуть не потеряв сознание, и вцепился пальцами в тающий лед. Подождал немного, накапливая силы, чтобы подтянуться наверх. И тут слева от него мелькнула большая фигура и, приземлившись с хрустом, вонзила когти в снежный наст… Пес.

Пес?

Худ уставился на пса, карабкающегося выше, как демон, убегащий от Бездны.

С другого края трещины Худ услышал яростный лай и, обернувшись, увидел еще одну собаку… вернее, сморщенную пародию на собаку со свалявшейся шерстью, затормозившую на краю трещины.

Не вздумай…

И отчаянным прыжком жуткое существо взвилось в воздух.

Но не далеко…

Худ выругался, когда челюсти вцепились в его левую лодыжку и зубы прокусили гнилую кожу сапога. Шипя от боли, он покрутил ногой, стараясь отцепить рычащее животное. Он мельком увидел жуткую морду – как у крысы, которую шмякнули головой о стену, – и животное мелькнуло мимо него, по следу большого пса.

Худ какое-то время глядел вслед; потом яггут поднялся и продолжил восхождение.

Прихрамывая.

Ураган видел, что падение повредило ей; теперь она с большим трудом поднималась по ступеням. Левая рука явно была сломана, плечо вывихнуто, а кожа содрана там, где она ударилась о твердый камень. Будь они еще на дюжину ступенек выше, она бы не выжила.

Морпех вполголоса выругался и повернулся посмотреть на Геслера. Тот добрался до своего рода площадки, от которой до вершины оставалось ступенек двадцать пять. Да что он делает? Нет времени, идиот! Поднимайся!

– Я убью тебя!

Услышав крик, Ураган посмотрел вниз. Десять ступенек между ним и Синн. Она подняла к нему лицо, казавшееся демоническим от ненависти и гнева.

Порыв обжигающего ветра ударил Урагана. Он начал отступать вверх по ступенькам. Две, три, пять.

Синн догоняла.

Воздух вокруг нее воспламенялся красным и оранжевым пламенем… и белым – у самого тела Синн. И все же в этой ярящейся, раскаленной сердцевине Ураган видел ее глаза – устремленные на него.

Нижние боги, она даже не человек! Да и была ли человеком когда-нибудь? Что она за существо?

Огонь ревел: «Я убью тебя! Никто меня не тронет! Сожгу тебя… сожгу всех, кто ко мне прикоснется! Сожгу вас всех! Узнаете, как это больно!

Ты говорил, что тебе нужен огонь во мне… говорил, что поцелуешь его… но ты лгал! Ты сделал мне больно! Больно!

Хотел огонь во мне? Получи!»

Огонь вырвался из нее, метнулся по ступенькам и охватил Урагана.

Он завыл. Это не Телас… Оно жжется. Дотянулось до него, прожигая кожу, впиваясь в плоть, прорываясь до костей. Крик замер в распахнутом рту, голова откинулась назад от ошеломляющего удара огня… Бесполезные легкие горели. Глаза лопнули и вытекли.

Ураган чувствовал, что она приближается… чувствовал, что она прямо под ним. Ощущал спиной каменную ступеньку, чувствовал, как плавится и тает тело.

Ее рука, сомкнувшись на его лодыжке, раздавила ее в прах.

Но Ураган ждал этого прикосновения. Он ухватился за что-то – сам не зная за что – и с беззвучным всхлипом, словно разорвавшим его душу, бросился вперед. И обхватил Синн остатками рук.

Ее визг наполнил его череп… и они полетели вниз.

Не как в первый раз – тогда он сбросил ее почти с середины лестницы, – и он чувствовал ее тело в этом пламени; или представлял, что чувствует.

Они падали.

Гес… прими… все, что могу…

Он был уже мертв, когда они ударились о землю, но тело Урагана придавило Синн к камню, хотя необходимости в этом не было. Удар расколол ее череп, разбросав горящее мясо, кровь и плоть по раскаленным камням. Позвоночник сломался в четырех местах. Ребра согнулись и сломались, пронзив легкие и сердце.

Ярящийся огонь набросился на нее, пожирая все клочки, прежде чем угаснуть в блестящих лужах на скале.

Геслер не мог сдержать слез, когда добрался до последней ступени, – он не мог взглянуть, не хотел признать, зная, что тогда сломается. Яростный жар, охватывавший его несколько мгновений назад, утих. Он смог. Каким-то образом. Он убил ее.

Но сам не выжил. Я чувствую… дыру в душе. Любимый брат, тебя больше нет.

Надо было велеть тебе держаться сзади.

Не то чтобы ты слушался приказов… в этом всегда была беда с тобой, Ураган. В этом… ох, боги меня поберите!

Он подтянулся на вершину, перекатился на спину, посмотрел на хаос в небе: дым, Нефритовые путники, угасающий день… И, вздохнув, преодолевая оцепенение, Геслер поднялся на ноги, выпрямился и осмотрел площадку.

Напротив него стояла женщина – форкрул ассейл. Молодая, буквально сияющая силой. За ее спиной костяные цепи были навалены на нечто, пульсирующее пунцовым светом. Сердце Увечного бога.

– Где твой меч? – спросила форкрул ассейл. – Или надеешься победить меня голыми руками?

Моими руками.

– Однажды я сломал человеку нос, – сказал Геслер, продвигаясь вперед.

Она фыркнула.

– Слишком поздно, человек. Из-за смерти твоего бога… это ведь был твой бог? Своими молитвами ты призвал его… на смерть. Своими молитвами ты проиграл войну, человек. И каково теперь тебе? Не хочешь преклонить колени передо мной?

От ее слов Геслер замедлился и остановился в трех шагах от нее. Он чувствовал, как улетучиваются последние силы. В ее голосе нет магии, по крайней мере, как мы ее понимаем. Нет, единственная сила ее голоса в том, что она говорит правду.

Я убил Фэнера.

– Когда начался этот день, – продолжала форкрул ассейл, – я была старухой, хрупкой и скрюченной. Ты бы легко сбросил меня, просто подтолкнув… Только посмотри на себя. Солдат. Ветеран множества битв, множества войн. Я знаю это не по твоим шрамам, а по бесконечным потерям в твоих глазах.

Потери. Да. Как много потерь.

Женщина показала себе за спину.

– Можно прекратить боль, солдат, если пожелаешь. Могу пообещать тебе… глоток.

– Я… я ищу выход, – сказал Геслер.

Она кивнула.

– Понимаю, солдат. Хочешь, дам его тебе? Выход?

– Да.

Она склонила голову набок, лоб вогнулся, словно сложившись пополам.

– Я не чувствую в тебе двуличности… это хорошо. Я стану твоим спасением.

– Да, – ответил он. – Уведи меня отсюда, Чистая.

Она подняла костлявую ладонь с длинными пальцами и потянулась к его лбу.

Кулак Геслера мелькнул молнией и ударил ее в лицо. Затрещали кости.

Форкрул ассейл отшатнулась, из разбитого носа вылетели брызги… и продольная складка на лице словно углубилась. Покачав головой, она выпрямилась.

Геслер знал, что быстр… но она была быстрее. Блокировав его второй удар, она контратаковала, сломав Геслеру левое плечо и отбросив на шесть шагов. Он грохнулся на каменную поверхность, скользнул и перекатился на сломанное плечо… Пронзившая его боль отняла последние силы, последнюю волю. Оглушенный, беспомощный, он слышал ее шаги.

А потом услышал странный скользящий звук и удар столкновения двух тел.

Услышал, как она оступилась. Услышал звериный рык.

Геслер заставил себя повернуться на бок. И взглянул.

Кривой врезался в форкрул ассейла сбоку с такой силой, что она опустилась на одно колено. Челюсти пастушьего пса сомкнулись на ее лице, клыки раздирали плоть и кость. Один глаз уже пропал, оторванная скула упала на окровавленный камень.

Геслер видел, как форкрул ассейл, пытаясь подняться, сомкнула пальцы на горле Кривого. Она старалась оторвать зверя от искусанного лица.

Пастуший пес отчаянно вертелся в зажавшей его глотку мускулистой руке.

Нет.

Геслер сумел подняться на ноги. И бросился на форкрул ассейла.

Она уставилась на него единственным глазом и улыбнулась.

Он увидел, как она сгибает свободную руку – и отводит ее назад для удара. Можно блокировать этот удар и повалить ее… но Кривой умирает в ее хватке. Нет. Перед глазами мелькнуло поле боя, заваленное трупами, Истин, вытаскивающий хромого пса из кучи тел. Геслер услышал удивленный вскрик парня… и увидел его взгляд. Такой безнадежный. Такой… молодой.

Нет!

Не обращая внимания на кулак, несущийся к голове, Геслер ударил сам, но не в лицо, а в плечо руки, ухватившей пса.

Ударил со всей силы, как никогда.

Два сокрушающих удара, и…

Удар солдата развернул Преподобную, раздробил плечо, а ее кулак пришелся Геслеру в лоб, пробил его, откинул голову назад и сломал шейные позвонки.

Геслер умер, еще не упав на землю.

Но ее правая рука уже не действовала, Преподобная рухнула на колено, а пес вырвался из ее удушающих пальцев.

Неважно. Убью его потом. Сейчас… пусть боль пройдет… Пусть прояснятся мысли.

Кривой высвободился и отковылял в сторону. Воздух наполнил легкие. Жизнь возвращалась. В мозгу – красный туман, непреодолимое желание, и только. Подняв голову, зверь снова повернулся к врагу его хозяина.

Хозяин лежал такой тихий, такой безжизненный.

Виканского пастушьего пса ценят не за голос. Он редко лает и не воет никогда.

Но теперь плач, вырвавшийся из глотки Кривого, мог бы пробудить самих волчьих богов.

А белокожая женщина выпрямилась и засмеялась, медленно поворачиваясь к зверю.

Кривой поджал ноги для прыжка. Губы на покрытой шрамами кошмарной пасти оттянулись, обнажая бесформенные, неровные клыки.

И тут кто-то шагнул мимо него.

Худ шагнул к Чистой, когда она поворачивалась к псу. Увидев его, она вскрикнула и отступила на шаг.

Он приближался.

Кулак ее левой руки метнулся навстречу, но Худ одной рукой перехватил его и раздавил кости запястья.

Она завизжала.

Яггут поменял хватку на запястье и пустил в ход вторую руку. Диким рывком он повалил форкрул ассейла на жесткий камень.

Пес, завыв, отступил.

Но Худ еще не покончил с ней. Он снова приподнял ее и грохнул на камень.

– С меня… – проревел яггут, снова вздымая ее и снова бросая оземь, – хватит… – разбитое, поломанное тело опять взмыло в воздух, – твоей… справедливости!

Когда незнакомец бросил оторванную руку, которую держал, Кривой подполз ближе к хозяину. И лег, положив тяжелую голову на грудь человека.

Незнакомец посмотрел на него, но ничего не сказал.

Кривой оскалил зубы, чтобы ясно показать свои притязания. Он мой.

Шум тяжелых крыльев заставил Худа обернуться. Он увидел, как к Великому Алтарю спускается убийца Ши’гал. Пригнувшись, но все равно возвышаясь над яггутом, тот рассматривал Худа холодным взглядом.

Худ взглянул на сердце Увечного бога.

Цепи из костей предков Чистой пропали, уничтоженные ее смертью. Сердце, наконец свободное, слабо пульсировало в луже крови.

Появилась маленькая собачка, чтобы заняться разбитым лицом форкрул ассейла.

Хмыкнув, Худ показал на сердце, а потом повернулся и посмотрел на западную равнину. За поля, усеянные трупами, за строящиеся армии, почти неподвижные от утомления. А по лестнице поднимались фигуры.

Худ услышал, как крылатый убийца поднялся в воздух; и Худ знал, что ящер держит в когтях жалкое сердце. Тень Ши’гала скользнула по яггуту, потом тот увидел, как Ши’гал поднимается все выше, улетая в сторону заходящего солнца. Потом Худ снова перевел взгляд на разрушения внизу.

Когда-то я сидел на Троне Смерти. Когда-то я приветствовал тех, кому пришлось в конце сдаться, костлявыми руками и скрытым во тьме лицом из кожи и кости. Сколько полей битвы я прошел? Должен ли пройти еще одно?

К этому времени остались только они.

Стражи Врат, скажете ли тем, кто придет к вам, что это уже не имеет значения? Или у вас есть что подарить им? Что-то большее, чем мог я?

Появились другие. Худ услышал, как рыдает от горя женщина.

И вспомнил, что на деле во все мирах нет звука печальнее.

Горькая Весна, Лера Эпар из имассов, лежала, прижавшись к холодным телам. Кровь больше не текла из перевязанной раны. Вокруг ходили выжившие: одни безо всякого дела, другие высматривали на земле знакомые лица.

Она видела сородичей. Видела тел акаев. Видела к’чейн че’маллей и яггутов.

И видела Оноса Т’лэнна, который, покинув всех, нетвердой походкой шел на север, к полоске ровной земли, ведущей к огороженному стенами портовому городу, когда-то бывшему столицей империи форкрул ассейлов.

Никто из имассов не окликал его. Никто не спрашивал, куда он направляется. Он – Первый Меч, но он и просто человек.

Лера Эпар опустила голову и посмотрела на процессию, поднимающуюся по обожженным ступеням на Шпиль. Принц Брис Беддикт, Араникт, королева Абрастал, Спакс из гилков, жрица к’чейн че’маллей. Одиннадцать оставшихся яггутов тоже поднимались наверх.

Все кончено. Наверняка все кончено.

Наступил мир. Наверняка мир… а как еще назвать эту ужасную тишину?

На закате снова пошел дождь, но теперь чистый и ясный. Лера Эпар закрыла глаза, подставив лицо дождю, чтобы умыться.

Онос Т’лэнн прошел мимо города на мыс, поросший утесником и вереском. День угасал, но Оносу было все равно; земля под ногами, пропитанная кровью, теперь стала скользкой от простого дождя.

Солнце заливало золотом западный горизонт.

И вот, на растоянии Онос Т’лэнн увидел три фигуры и прищурился. Они, как и он, похоже, просто бродили. Потерянные, как и он. Онос направился к ним.

Меч в правой руке, густо покрытый кровью, теперь омывался дождем, очищаясь до блестящего камня. Онос уронил меч и побежал. Сердце словно распухло, не вмещаясь в грудную клетку.

Когда они увидели его, раздались детские крики, и Онос помчался к ним; одна девочка неслась впереди, другая отставала, потому что несла на руках мальчишку. Все трое плакали, подбегая к нему.

Онос упал на колени и обхватил всех троих.

Близняшки тараторили без перерыва. Спас их оул’данский воин, которого они потеряли в ливень. А ведьма, которая их украла… а они убежали… а он обещал, что найдет их, но не нашел, а…

Подняв взгляд, Онос Т’лэнн увидел кого-то еще.

Неясная фигура, сидящая на земле, согнувшись.

Онос поднялся; девочки схватили его за руки, а мальчик вцепился в голень. И он пошел вперед с ними со всеми. Когда мальчик захныкал, Стори взяла его на руки. Но Онос Т’лэнн шел вперед, ускоряя шаг.

Невозможно. Это же…

И он снова побежал.

Видимо, она его услышала; подняла взгляд и сидела, глядя, как он несется к ней.

Он почти упал на нее, крепко обнял и поднял на руки.

Хетан ахнула.

– Муж мой! Я скучала. Я… я не знаю, где я. Не знаю, что произошло…

– Ничего не произошло, – прошептал он, а за спиной завизжали дети.

– Онос… мои пальцы… пальцы на ногах…

– Что?

– У меня на ногах чужие пальцы, муж мой, клянусь…

Дети налетели на них.

Далеко впереди, на небольшом возвышении Онос Т’лэнн увидел фигуру верхом на коне. Тьма не давала разглядеть, картинка расплывалась.

А потом он увидел, как всадник поднял руку.

Выпрямившись, Онос Т’лэнн повторил жест. Я вижу тебя, брат.

Я вижу тебя.

Когда наконец свет над возвышением совсем угас, видение пропало.

Глава двадцать четвертая

Я слышал голоса, полные горя,

Я видел смятые печалью лица,

Смотрел, как встают сломленные мужчины

И как из могилок поднимаются женщины,

А ты еще говоришь мне о слабости,

О неудачах, достойных лишь презренья,

Ты только показываешь свой страх,

Наглый, как трофеи бессмысленной войны.

Но в чем твоя победа, когда приближается ночь

И твоя решимость среди теней становится голой,

Когда в этом мире для нас все закончено,

Когда мы не стоим, не падаем, но лишь цепенеем

И нас ждет безмолвная неизвестность?

Я слышал горе в собственном голосе,

Чувствовал, как мое лицо искажает печаль.

Сломленный, отвернулся от могил,

Крепко сжал руку слабости

И двинулся рядом с привычными неудачами.

Презренье валяется в пыли, а трофеи

Тают вдали за моей спиной,

Ночь впереди тянет меня к себе,

Ибо когда я закончу с этим миром,

То стану в неизвестности слушать безмолвие,

Ожидая то, что грядет.

А если этого тебе мало,

Найди меня здесь

Перед самым восходом.

«Конец путешествия»

Рыбак кель Тат

В памяти Банашара запечатлелось: она стоит, а меч в ножнах лежит перед ней на столике с картой. Единственная масляная лампа внутри палатки источает блеклый свет, отбрасывающий еще более блеклые тени. В спертом влажном воздухе все кажется покрытым тонкой кожицей. Незадолго перед тем она беседовала с Лостарой Йил, стоя к своему оружию спиной. Банашар не был уверен, слышал ли от Тавор прежде что-либо подобное, и неопределенность эта сейчас самым загадочным образом его грызла.

Если бы адъюнкт часто говорила такое, какие трагические истины она тем самым открывала бы о себе? Но нет, она этих слов не произносила – никогда! – тогда отчего же в его ушах они прозвучали эхом, пришедшим из какого-то отдаленного в пространстве и времени места?

Лостара вернулась от Ханават, куда ходила взглянуть на новорожденного. Глаза капитана покраснели от слез, и Банашару сделалась ясной потеря, ощущаемая обеими женщинами, которым предстояло вот-вот лишиться будущего. Напрасно он здесь оказался. Напрасно услышал слова адъюнкта.

– Желать своим детям лучшего мира недостаточно. Укрыть их от всего за легкой и спокойной жизнью – еще не все. Если мы, Лостара Йил, не пожертвуем ради грядущего лучшего мира своей собственной легкой жизнью, собственным покоем, мы обрушим проклятие на головы своих детей. Мы оставим им лишь незаслуженные страдания, лишь множество уроков, которые им не нужны. У меня нет детей, но мне достаточно лишь взглянуть на Ханават – и я обретаю необходимую силу.

Слова эти врезались ему в память. Услышанные от бездетной женщины, они потрясли и ранили его больше, чем можно было ожидать.

Вот за это они и сражались? Само собой, то всего лишь одна из множества причин, и, если честно, Банашар не очень-то понимал, каким образом избранный адъюнкт путь мог послужить достижению подобной цели. Он не сомневался ни в благородстве ее мотивов, ни даже в остроте сострадания, котоое заставляло ее добиваться того, что большинству казалось практически невозможным. И однако имелось что-то еще, доселе остававшееся скрытым.

Как часто самое великое сострадание происходит из темного источника? Из потайного средоточия личных неудач?

Отослав Лостару, Тавор вновь повернулась к мечу. Некоторое время спустя сидевший на сундуке с доспехами Банашар зашевелился, сполз с него и подошел к ней.

– Адъюнкт, я больше не пытаюсь бежать.

Она не ответила, взгляд ее был по-прежнему прикован к оружию в потертых, поцарапанных ножнах.

– И я… я хотел бы вас за это поблагодарить. За очередное доказательство, – добавил он с горькой улыбкой, – вашего дара совершать невозможное.

– Жрец, – сказала она, – Чал’Манага, та Змейка, в ней ведь проявила свое присутствие Д’рек, верно?

Он обнаружил, что неспособен встретиться с ней взглядом, но пожать плечами все же сумел.

– Думаю, что да. На какое-то время. Ее дети заблудились. Во всяком случае, с ее точки зрения. А это, наверное, означало, что заблудилась и она. И ей, и им требовалось отыскать дорогу.

– Эти подробности меня не интересуют, – сказала она более резким тоном. – Банашар, ответьте мне – что ей нужно? Почему ей так важно быть здесь? Она намерена мне противостоять?

– Почему вы решили, адъюнкт, что у меня найдутся ответы на эти вопросы?

– Потому что и вас она никогда не покидала. Ей было нужно, чтобы остался в живых хотя бы один из верующих в нее, и она по неизвестной мне причине избрала вас.

Ему снова захотелось сесть. Куда угодно. Пусть даже на пол.

– Адъюнкт, как гласит пословица, червяк в луже эля сперва хмелеет, потом тонет. Я размышлял на эту тему и, признаться, начал подозревать, что годится любая лужа, что хмель тут совершенно ни при чем. Эти бедолаги где угодно утонут. И однако, как ни странно, если луж нет, червяки наружу не выползают.

– За спиной мы оставили новое озеро, жрец. И никто в нем не утонул, даже вы.

– Теперь это просто обычные дети.

– Я знаю.

Банашар вздохнул, потом кивнул в сторону меча.

– Она будет его защищать, адъюнкт.

Он услышал, как у нее перехватило дыхание, а потом…

– Но это может ее убить.

Он кивнул, не доверяя собственному голосу.

– Вы уверены, Полудрек?

– Полу… Нижние боги, адъюнкт, вы и в теологии тоже сведущи? Вот Тайшренн, тот действительно…

– Вы, Банашар, последний оставшийся в живых жрец Осеннего Червя, так что и титул – ваш.

– Хорошо, но где в таком случае мои расшитые золотом одеяния и сверкающие перстни?

За спиной у них в палатку вошел адъютант, кашлянул и отрапортовал:

– Адъюнкт, три лошади оседланы и ждут снаружи.

– Спасибо.

Банашара вдруг обдало холодом, руки застыли и оцепенели, словно он опустил их в ведро с ледяной водой.

– Адъюнкт… мы даже не знаем, удастся ли освободить сердце. Если вы…

– Они справятся, Полудрек. Ваша собственная богиня явно уверена…

– Нет!

Она осеклась и замолчала.

– Все куда проще, адъюнкт, – продолжил Банашар, и во рту его от слов оставался привкус золы. – Д’рек безразлично, воссоединится Увечный бог или нет; будь он хоть лишившимся рассудка идиотом, хоть выпотрошенной тушей с дырой в груди, ей неважно. Что бы именно вам ни досталось, она хочет от этого избавиться.

– Значит… – Ее глаза сузились.

– Верно. Прислушайтесь к последнему Полудреку, уж он-то способен понять, что его богиня утратила свою веру.

– Они не сдадутся, – прошептала Тавор, снова впившись глазами в меч.

– А если их предадут изморцы? Что тогда?

Она затрясла головой.

– Вы не понимаете!

– Адъюнкт, все наши предполагаемые союзники – достаточно ли они сильны? Целеустремленны? Упрямы? Когда начнут падать тела, когда хлынет кровь – услышьте меня, Тавор! – мы должны будем соотносить свои поступки – все, что мы здесь делаем, – с вероятностью того, что их постигнет неудача.

– Я не стану.

– Думаете, я не отношусь с должным уважением к принцу Брису или королеве Абрастал? Но, адъюнкт, им предстоит нанести удар там, где Акраст Корвалейн наиболее силен! Где находятся самые могущественные форкрул ассейлы – неужели вам ни разу не приходило в голову, что ваши союзники могут не справиться?

Она снова затрясла головой, и Банашар почувствовал, что внутри него закипает гнев – так и будете, как ребенок, зажимать ладошками уши, раз вам не нравится, что я говорю?

– Вы не понимаете, Полудрек. И богиня ваша, похоже, тоже.

– Тогда сами скажите мне! Объясните! Откуда у вас такая уверенность, Худа ради?

– К’чейн…

– Адъюнкт, для треклятых ящериц это последний шанс! И не важно, кто по-нашему ими командует – все равно это Матрона. Она обязана командовать. Если она увидит, что гибнет слишком много ее потомства, она прикажет отступать. Ей придется! Речь о выживании расы!

– Ими, Банашар, командуют Геслер с Ураганом.

– Нижние боги! Сколько у вас этой веры в способности парочки разжалованных морпехов?

Она твердо взглянула ему в глаза.

– Столько, сколько мне нужно. Надеюсь, свою потребность в сомнениях вы удовлетворили. Нам пора двигаться.

Он задержал на ней взгляд и вдруг почувствовал, что напряжение уходит. Даже сумел криво улыбнуться.

– Я, адъюнкт, Полудрек Осеннего Червя. Возможно, она слышит вас моими ушами. Возможно, в конце концов мы сумеем преподать Д’рек урок истинной веры.

– Неплохо бы, – отрезала она, берясь за меч.

Они вышли наружу.

Там их ждали три лошади, два седла оставались пустыми. Сгорбленная фигура в третьем… Банашар поднял взгляд и приветственно кивнул.

– Капитан.

– Жрец, – откликнулся Скрипач.

Они с адъюнктом взобрались в седла – тощие животные под ними беспокойно шевельнулись, – и все трое сразу же поскакали прочь. Из малазанского лагеря на поросшую травой равнину.

Где двинулись к северо-западу.

В пути почти никто не разговаривал. Они ехали в ночной темноте, переходя с рыси на шаг и обратно. Западный горизонт время от времени озаряли молнии, бледные с кровавым оттенком, но выше их ночным небом безраздельно владели Нефритовые путники, достаточно яркие, чтобы затмить звезды, так что трава на равнине приобрела оттенок свежей зелени, которому с рассветом предстоит оказаться фальшивым. Местность уже много лет не знала дождей, травинки разлетались из-под копыт, словно срезанные косой.

Когда они оказались поблизости от одинокой высоты, доминирующей над местностью, адъюнкт направила коня в ее сторону. На холмиках поменьше, которые они один за другим миновали по пути, виднелись следы древних стоянок – неровные круги булыжников, которыми придавливали края шатров. Еще в тысяче шагов к северо-западу местность понижалась, образуя широкую, но неглубокую долину, на ее дальнем склоне виднелись длинные насыпи из камней и валунов: барьеры, засады и загоны для степных животных, исчезнувших так же давно, как и охотившиеся на них племена.

Опустошенность этого места давила на Банашара, свербила под кожей ползучим напоминанием о том, что все смертно. Все проходит. То, что мы делаем, как мы видим, все эти утраченные способы жить. И все же… будь я способен шагнуть в ту эпоху, незримо присутствовать среди этих людей, я и сам был бы таким же, как они – таким же внутренне… боги, сумей я все это объяснить хотя бы самому себе, у меня был бы повод когда-нибудь претендовать на звание мудреца.

Миры, где мы живем, такие крошечные. Они лишь кажутся бесконечными, поскольку сознание способно одновременно вмещать их тысячами. Но если мы остановимся, перестанем меж ними перемещаться, вдохнем поглубже и оглянемся вокруг… окажется, что все они одинаковы. Если не считать отдельных подробностей. Утраченные эпохи не более и не менее значительны, чем та, где мы сейчас живем. Нам-то свойственно видеть некое поступательное движение, будто мы постоянно оставляем что-то позади и рвемся вперед. Но истина в том, что, где бы мы ни оказались, какие бы сверкающие побрякушки там ни обнаружили, мы всего лишь ходим по кругу.

И у меня от этих мыслей слезы наворачиваются.

Они остановили лошадей у подножия холма. Склоны его были неровными, сквозь тонкую оболочку почвы тут и там торчали покрытые ржавыми пятнами камни скального основания, бесчисленные столетия сменяющихся жары и холода покрыли их множеством трещин. Ближе к вершине теснилась куча бело-желтых доломитовых валунов, их сравнительно мягкая поверхность была испещрена вырезанными в камне причудливыми рисунками и геометрическими орнаментами. Пространство между валунами заросло шипастыми деревьями и чем-то вроде кустов степной розы, от которых остались сейчас лишь ощетинившиеся колючками скелеты.

Адъюнкт спешилась, стянула кожаные перчатки.

– Капитан?

– Да, – ответил он, – подойдет.

Когда Скрипач тоже соскользнул с лошади, Банашар последовал его примеру.

Следом за адъюнктом они поднялись по склону. Оказавшись ближе к гнилым камням, Банашар смог разглядеть выбеленные фрагменты человеческих костей, застрявшие в трещинах и расщелинах, насыпанные кучами на плоских поверхностях и в нишах. Когда он ступал по узким извилистым тропкам, проложенным между камнями, под ногами хрустели бусины из отполированных орехов, почва вокруг была усыпана хрупкими обломками плетеных корзин.

Достигнув вершины, они увидели, что доломитовые валуны образуют там грубое кольцо диаметром в десяток шагов, почва внутри него была относительно ровной. Когда адъюнкт, пройдя между двух валунов, вышла на открытое место, ее левая нога соскользнула, и она отдернулась назад. Устояв на ногах, осмотрелась вокруг, потом присела на корточки и что-то подняла.

Банашар подошел поближе.

В руках у нее был наконечник копья из обколотого кремня в добрый кинжал длиной, и жрец увидел, что вся ровная поверхность усеяна тысячами подобных наконечников.

– Побросали их здесь, ни один даже не сломан, – пробормотал Банашар, когда к ним присоединился Скрипач. – Зачем, спрашивается?

Капитан хмыкнул.

– С этими святилищами никогда не разберешь. Но выполнены орудия замечательно. Такой работе даже имассы бы позавидовали.

– Я бы вот что предположил, – сказал Банашар. – Они изобрели технологию, оказавшуюся слишком успешной. И в результате перебили всех животных вокруг, ни единого не осталось. А почему? Да потому, что все мы одинаково бестолковы, столь же близоруки – сейчас или двадцать тысяч лет назад, разницы никакой. Соблазн же убийства сродни лихорадке. Когда они поняли наконец, что наделали, когда начали вымирать от голода, они обвинили во всем свои орудия. И однако, – он скосил глаза на Скрипача, – мы до сих пор полагаем, что эффективность есть благо.

Скрипач вздохнул.

– Иной раз мне кажется, мы и войну-то изобрели оттого, что зверья, которое можно убить, не осталось.

Адъюнкт выронила наконечник – врезавшись в слой своих сородичей, он переломился надвое – и двинулась вперед. Каждый ее шаг сопровождался каменным треском. Оказавшись посередине, она повернулась к ним.

– Святость тут ни при чем, – сказала она. – Поклоняться здесь нечему, разве что прошлому, которое никогда уже не вернется, а название этому другое – ностальгия. В невинность предков я тоже не верю.

– Тогда отчего здесь? – удивился Банашар.

Ответил ему Скрипач:

– Потому что, жрец, здесь можно держать оборону.

– Полудрек? – спросила Тавор, положив руку на эфес меча.

Он огляделся, подошел к одному из доломитовых валунов. Вихрящиеся орнаменты, канавки в камне напоминают завитки волос. Демонические, лишь отдаленно напоминающие людей фигуры, лица – сплошь вытаращенные глаза и широко разинутые рты, полные острых зубов. Вздохнув, он снова повернулся к адъюнкту и кивнул.

– Она могла бы, не знаю… обвиться вокруг основания холма, словно легендарный змей, что ли.

– Зачем?

– Сдерживать то, что внутри.

– Как долго?

Пока не умрет. Он лишь пожал плечами.

Адъюнкт Тавор еще некоторое время вглядывалась в него, а потом обнажила отатараловый меч. Ржавого оттенка клинок в глазах Банашара словно полыхнул огнем, и он отшатнулся.

Стоявший рядом Скрипач негромко выругался.

– Адъюнкт, он… проснулся.

– И готов, – прошептал Банашар, – призвать.

Тавор носком сапога расчистила участок почвы, установила там меч острием вниз. Потом навалилась на него всем своим весом.

Клинок легко, словно сквозь песок, скользнул вглубь на половину своей длины.

Тавор отступила на шаг, казалось, готовая упасть.

Банашар со Скрипачом одновременно оказались рядом и подхватили ее – боги, как же в ней мало веса осталось! Кожа да кости! Она обмякла у них на руках и лишилась сознания.

– Так, – выдохнул Скрипач, – надо бы оттащить ее в сторонку, только место почище выбрать.

– Нет, – возразил Банашар, – я отнесу ее вниз, к лошадям.

– Тоже верно. А я вперед пойду, воду приготовлю.

Банашар поднял Тавор на руки.

– Скрипач…

– Ну да, – проворчал тот. – Под броней там словно ребенок на грани голодной смерти. Когда она очнется, жрец, мы заставим ее поесть.

С тем же успехом солдат мог сказать: «Мы пойдем на приступ луны», будучи при этом в полной уверенности, что так оно все и произойдет и что от луны в результате останутся лишь дымящиеся руины. Так они, солдаты, приучены думать. Этот треклятый морпех уж точно. Ничего не сказав, Банашар двинулся следом за Скрипачом вниз по извилистой тропке.

Они уложили ее на протертой почти до дыр попоне. Банашар расстегнул и снял с нее шлем, а под голову пристроил старенькое седло с ее собственной лошади. Сбоку от них Скрипач колол щепу для костра.

Жрец взял бурдюк с водой, намочил пару бинтов, нашедшихся в мешке у сапера, и начал осторожно обтирать грязь и пот со лба Тавор, с ее ничем не примечательного лица. Когда глаза ее были закрыты, он мог разглядеть ребенка, каким она когда-то была, – серьезного, целеустремленного, стремящегося поскорей вырасти. И однако сейчас лицо было слишком истощенным, выглядело старше и изможденней, чем следует. Он убрал с ее лба налипшие пряди мокрых волос. Потом кинул взгляд на Скрипача.

– Как по-вашему, это просто переутомление или… нижние боги! Скрипач!

Тот при помощи кинжала разламывал сейчас свою Колоду Драконов, от карт оставались лишь щепочки. Прервавшись на мгновение, он поднял глаза на жреца.

– Ей нужна горячая пища.

На глазах Банашара щепки отправились в костер. Краски подсветили пламя причудливыми оттенками.

– Вы не рассчитываете выжить?

– Даже если и выживу, с меня достаточно. Этого вот всего.

– От армии так просто не отделаться, хотите вы этого или нет.

– В самом деле? Я намерен убедить вас в обратном.

– И чем думаете заняться? Ферму купите, овощи станете выращивать?

– Храни меня боги от этого! Слишком много работы – никогда не понимал солдат, вынашивающих подобные планы на тот день, когда отложат меч. Земля сама знает, чему на ней расти, и тратить остаток жизни на то, чтоб ее разубедить, – это все равно что еще одна война, чтоб ее.

– Понятно. Значит, напиваться и рассказывать одни и те же истории в занюханной таверне…

– Как вы сами в Малазе?

Банашар сухо усмехнулся.

– Я как раз собирался, капитан, вам отсоветовать. Может быть, отсюда это выглядит привлекательно – жизнь, состоящая из бесцельных мгновений, когда ничто над тобой не довлеет. Но, поверьте моему слову, с тем же успехом вы могли бы самому себе башку срубить – оно и быстрее, и не так позорно.

Скрипач налил в котелок воды и пристроил его над огнем. Потом стал подбрасывать туда ломтики сушеного мяса.

– Да нет, о такой… бестолковщине я не думал. Скорее насчет рыбной ловли.

– Я и не подозревал, что в душе вы моряк.

– Вы сейчас про лодку и сети? По морям, по волнам? Нет, жрец, я не про такую рыбалку. Это что-то вроде работы получается, да еще и опасной вдобавок. Нет, я уж так, с бережка. В виде хобби, а не для заработка.

Банашар невольно взглянул на покрытое морщинками лицо Тавор и вздохнул.

– Нам всем следовало бы заниматься своими хобби. Делать лишь то, что нас радует, что доставляет невидимое другим удовольствие.

– Мудрые слова, жрец. Вы нынче прямо-таки кладезь сюрпризов.

Банашар скосил на него глаза, увидел, что тот чуть улыбается, и расслабился.

– Я и в жрецы-то пошел в поисках мудрости, – хмыкнул он, – а уже потом обнаружил, что двигаться следовало в прямо противоположном направлении.

– Благочестие – вовсе не то, каким его малюют, верно?

– А воинская служба?

Капитан присел, не переставая помешивать варево кинжалом.

– У меня был друг, и он как-то попытался отговорить одного целеустремленного мальчугана от того, чтобы идти в солдаты.

– И как, удалось вашему другу?

– Не важно, удалось или нет. Речь не об этом.

– А о чем же?

– Никого нельзя свернуть с пути, на который он намерен ступить. Если только показать ему, что существует множество других путей, – это и правда возможно. А дальше-то? Человек все равно отправится туда, куда сочтет нужным.

– Вашему другу следовало напугать его до потери пульса. Могло сработать.

Скрипач покачал головой.

– Чужой ужас, Банашар, точно так же невозможно почувствовать. Ужас понятен нам только тогда, когда мы сами с ним лицом к лицу оказываемся.

Тавор негромко вздохнула, и жрец опустил к ней взгляд.

– Вы упали в обморок, адъюнкт.

– А… меч?

– В порядке.

Она не без усилия приподнялась, чтобы сесть.

– Значит, нам нужно ехать отсюда.

– Обязательно, адъюнкт, – сказал Скрипач, – но сперва следует поесть.

Тавор оттолкнула руки пытавшегося ее удержать Банашара и с трудом выпрямилась.

– Болван несчастный, ты хоть понимаешь, кого этот меч должен призвать?

– Так точно. Собственно, я эту карту только что спалил.

Банашар кожей ощутил пронизавший адъюнкта шок, как если бы заискрился сам разделяющий их воздух. Жрец фыркнул.

– Вы ее, сапер, дара речи лишили.

– Вот и хорошо. Разговаривать и есть одновременно все равно не получится. Идите-ка сюда, адъюнкт, а иначе нам со жрецом придется вас держать, а суп силком в горло пропихивать. Если вы снова свалитесь в самый неподходящий момент, ничего хорошего для всех нас их этого не выйдет.

– Ты… тебе не следовало этого делать, Скрипач!

– Не переживайте, – ответил тот и похлопал по мешочку из-под карт. – Один Дом я сохранил – единственный, который для нас сейчас хоть что-то значит.

– Наш дом, капитан, все еще разделен.

– Вы про Короля в Цепях? Забудьте про него – болван слишком занят расшатыванием устоев своего собственного трона. Что же до Рыцаря, он на нашей стороне.

– Ты уверен?

– Да. На этот счет не беспокойтесь.

– Когда тот бог наконец проявит себя, Скрипач, это произойдет над полем битвы – на корм ему пойдут тысячи душ. Речь о боге войны – явившись, он займет собой полнеба.

Скрипач бросил быстрый взгляд на Банашара и пожал плечами.

– Берегись клятвы тоблакая. – Затем, чуть улыбнувшись, он наполнил супом оловянную миску и вручил ее адъюнкту. – Поешьте, дорогая Консорт. Все остальные на нашей стороне. Грабитель, Дурак, Семеро… Прокаженный… – Произнося этот титул, он на мгновение опустил взгляд, но потом вновь поднял голову и ухмыльнулся Банашару: – Калека.

Калека. Ого. Ну да. Похоже, я это давно уже и сам ясно видел. Только принимал это привычное отражение в зеркале за собственный ужас. Вот сюрприз – так оно и оказалось.

Они ели, а память Банашара бродила в прошлом, все возвращаясь к тому мгновению в ее палатке, к словам, сказанным ей Лостаре Йил, и ко всему, что последовало.

Дети, подойдите поближе. Вашей матери осталось совсем недолго. Вы ей нужны. Мы все ей нужны.

Он глянул на Тавор и перехватил ее изучающий взгляд.

– Банашар, это вы сняли с меня шлем? Обтерли лицо, расчесали волосы?

Он опустил глаза.

– Да, адъюнкт.

Она издала какой-то непонятный звук, потом сказала:

– Прошу простить меня… я, наверное, ужасно выглядела.

О, Тавор.

Скрипач вдруг вскочил на ноги и произнес сдавленным голосом:

– Пойду оседлаю вашу лошадь, адъюнкт.

Вал смотрел на трех всадников, возвращающихся в лагерь.

– Раздать взрывчатку, Баведикт.

Обернувшись к нему, алхимик изумленно произнес:

– Всю?

– Всю. И пусть разгрузятся – вода, немного еды, доспехи, оружие и ничего больше.

– Я передам сержантам.

Вал кивнул и двинулся прочь.

Скрипача он нашел уже спешившимся, сразу за палаткой адъюнкта. Тот стоял в одиночестве и смотрел в землю.

– Мы идем с тобой, – сказал ему Вал.

Скрипач поднял взгляд и нахмурился.

– Никуда вы не идете.

– «Мостожоги» идут с тобой – и этого не изменить.

– Все давно в прошлом, Вал. Забудь.

Он отвернулся. Но Вал ухватил его за плечо и развернул обратно.

– Я уже получил разрешение адъюнкта – еще прошлой ночью, когда понял, что происходит. Скрипач, я тебе там буду нужен. Ты просто еще не понял – ты и половины всего не понимаешь, так что просто поверь моему слову. Я тебе буду нужен.

Скрипач, с потемневшим от гнева лицом, шагнул к нему вплотную.

– Зачем? За каким еще хреном?

Проходившие мимо солдаты остановились и обернулись на них, вытаращив глаза.

– Нужен, и все! Если ты откажешься – и я клянусь тебе, Скрип, клянусь! – то будешь горько об этом сожалеть до конца своих дней. Послушай меня наконец! Дело не только в нас двоих, как ты не поймешь! Тебе нужны «Мостожоги»!

Скрипач оттолкнул его обеими руками, так что Вал чуть не упал.

– Никакие они не «Мостожоги»! Это тебе не просто засранное имя какое-нибудь! Нельзя собрать банду старых бесполезных идиотов и назвать их «Мостожогами»!

– Почему нет? – возразил Вал. – Мы и сами такими были, разве не так? В самом начале? Молодые, дурные на всю голову, но желавшие сделаться лучше? – Он махнул рукой, очертив ей весь лагерь. – Такими же, как вот эти Охотники за костями – сам не видишь, что ли?

– Не ходи со мной!

– Ты меня не слушаешь! Я там уже был – и вернулся! У меня и выбора-то нет, чтоб тебя!

В глазах Скрипача заблестели слезы.

– Просто не ходи, и все.

Вал лишь покачал головой.

– Выбора нет. Ни малейшего.

Когда Скрипач ринулся прочь, Вал не стал его останавливать. Он обвел вокруг себя взглядом и нахмурился.

– Уже полдень скоро – пошли бы и сожрали хоть что-нибудь, ротозеи хреновы.

Потом направился к палаткам своего отряда.

Скрипач срезал дорогу между двух штабных палаток, но, не дойдя до середины, остановился и медленно опустился на одно колено, закрыв лицо ладонями. Хлынули слезы, по всему телу волна за волной прокатывалась дрожь.

Мы умрем – неужели он не понимает? А я не могу еще раз его потерять, не могу, и все.

Он все еще чувствовал ладонями его плечи, видел перед собой потрясенный взгляд Вала, когда его отпихивал – не надо, зачем? Ладони жгло, ладони пылали. Он сжал их в кулаки, опустил голову и заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, отгоняя прочь это саднящее чувство и вместе с ним ту чудовищную боль, что грозила сейчас его растоптать, вдавить в землю.

Нужно идти к солдатам. Сержанты должны были свернуть лагерь. Они ждут. Морпехи и тяжи – все, что осталось от тех и других. Одно последнее дело, и с нами покончено. Насовсем.

Боги, Вал, нужно было нам с тобой умереть в тех тоннелях. Все вышло бы куда быстрей и легче. Не осталось бы времени горевать, времени шрамам зарубцеваться настолько, чтобы почти ничего уже не чувствовать.

А потом появился ты и снова все разбередил.

Скворец, Калам, Тротц – никого уже нет. Почему ты не остался там вместе с ними? Почему не мог просто дождаться и меня?

Слезы продолжали струиться по его лицу, борода сделалась мокрой. Он едва мог различить пожухшую траву прямо перед собой.

Заканчивай. Осталось одно последнее дело – они попытаются нас остановить. У них нет выхода. И мы должны быть к этому готовы. Мы должны… я должен… быть капитаном, тем, кто командует. Тем, кто скажет своим солдатам, где им умереть.

Он медленно вытер лицо и выпрямился.

– Боги, – пробормотал он, – сперва адъюнкт, а теперь еще вот это. – Он вздохнул. – Ладно, будем считать, что день не удался, и пес с ним. Готов, Скрип? Готов с ними говорить? Лучше б тебе быть готовым.

Он двинулся дальше.

Как это все-таки здорово – ссать, решил Корабб, глядя на то, как струя загибается в воздухе и падает на землю с одновременно знакомым и незнакомым звуком.

– Две-то руки тебе для этого зачем? – поинтересовалась сидевшая неподалеку Улыбка.

– Сегодня я даже тебе готов посочувствовать, – объявил он, закончив и поплевав на ладони, чтобы они сделались почище.

– Посочувствовать? Я что тебе, собачка хромая?

Привалившийся к собственному вещмешку Флакон хохотнул, удостоившись за это от Улыбки злобного взгляда.

– Мы куда-то отправляемся сражаться, – сказал Корабб, обернувшись к ней и к остальным, рассевшимся на земле рядом. – Сегодня вы все для меня как семья.

– Тогда, конечно, есть чему посочувствовать, – пробормотал Корик.

– И я встану с тобой рядом, Корик-сетиец, – сказал ему Корабб.

– Чтобы не удрал ненароком? – хмыкнула Улыбка.

– Нет. Потому что в этот раз он тоже встанет с нами рядом. Он опять будет солдатом.

Над собравшимся взводом повисло молчание, потом Корик поднялся и отошел немного в сторонку.

– У него в мозгах демоны поселились, – негромко проговорил Спрут. – Их шепот его, надо думать, с ума сводит.

– Сержант идет, – заметил Корабб. – Пора. – Он подошел к своему мешку, заново проверил лямки, взял арбалет и на мгновение задержал на нем восхищенный взгляд, прежде чем приторочить сверху. Потом еще раз пересчитал стрелы и с удовлетворением нашел, что их по-прежнему двенадцать.

– Грузитесь, – скомандовал Битум, приблизившись. – Идем на северо-запад.

– Мы ж чуть ли не оттуда и пришли? – возмутилась Улыбка. – И далеко нам? Если я только снова завижу ту пустыню, я себе сразу глотку перережу.

– Там, Улыбка, теперь огромное озеро, – уточнил Флакон.

– Будем на месте завтра к полудню, – сообщил Битум, – по крайней мере, капитан так считает. Еды каждый берет на два дня, а воды – сколько сможет унести.

Корабб поскреб покрытую бородой челюсть.

– Сержант, регуляры тоже лагерь сворачивают.

– Они, капрал, уходят на восток.

– И когда мы снова встретимся?

Единственным ответом сержанта был суровый взгляд, после чего он занялся собственной экипировкой.

К Кораббу бочком приблизилась Улыбка.

– Тебе, капрал, этой твоей штуковиной не только для ссанья надо было пользоваться, а теперь-то поздно уже.

А. Понимаю. Нам не вернуться.

– Значит, мы идем навстречу славе.

– Худов дух, – вздохнула Улыбка.

Но он успел поймать ее взгляд – который она тут же спрятала. Ей страшно. Она еще такая молодая.

– А ты, Улыбка, встанешь от меня по другую сторону.

Та что, чуть ли не привалилась сейчас к нему? Или показалось – а она, так и не подняв головы, отвернулась и принялась возиться с собственным мешком.

– У тебя волосы отросли, – сказал он ей. – Ты теперь почти красотка.

К Кораббу приблизился Спрут.

– Ты, Корабб, что, так и не научился разбираться, когда лучше помолчать?

– Становись, – скомандовал Битум. – Мы впереди всех идем.

Спрут поймал взгляд сержанта и чуть заметно кивнул. Битум повернулся и взглянул вперед, туда, где их ждал Скрипач. Капитан казался больным, однако взгляд Битума встретил твердо. Затем Скрипач сделал разворот кругом и двинулся в путь.

Направление их марша пролегало через весь лагерь регуляров, прямо по центральному, самому широкому проходу, мимо неровных рядов палаток, шатров и навесов. Сапер бросил взгляд на небо и тут же снова опустил глаза – сияющие царапины казались ближе, чем когда бы то ни было, и это давило на нервы.

Спрут махнул рукой товарищам по взводу, чтобы тоже двигались вперед, потом оглянулся через плечо – там во главе своих солдат уже шагал Бальзам, еще дальше – Урб. А за ними – остальные. Хеллиан, Бадан Грук, Уголек, Суровый Глаз и тяжи, присоединявшиеся к строю там, где им в голову взбредет.

Сам он оказался за спиной у Курноса – тот постоянно норовил куда-то убрести, словно забывая, к какому взводу отныне принадлежит, но вот сейчас оказался на месте и вышагивал, согнувшись под весом массивного свертка из кольчуги, оружия и щита. К бороде тяжелый пехотинец привязал фалангу пальца на’рука, которая барабанила ему по грудной клетке при каждом шаге. Его искалеченную левую руку охватывали кожаные ремни.

По мере продвижения по обе стороны от прохода впереди них начали собираться регуляры, словно чтобы разметить им маршрут, словно желая в Худом проклятом молчании насладиться зрелищем минующих их морпехов и тяжей. Его беспокойство лишь усилилось. От этих – ни слова, вообще ничего. Словно мы им чужие. Отряд уже достиг самого широкого участка прохода, но единственным источником звука оставался сам марш – тяжелые удары сапог, дребезжание амуниции, – и Спрут, помимо все нарастающего гнева, исполнился странным чувством, будто шагает сквозь армию призраков. Регуляров по обе стороны все прибывало, но он не видел среди зрителей ни одного молодого лица. И хоть бы кивнул кто, хоть бы башку наклонил.

Но ведь и мы выглядим такими же безнадежными стариками, верно? Что они сейчас видят перед собой? Что думают?

Тавор, тебе с этими солдатами особо не позавидуешь. Я их вообще не чувствую. Они хоть что-то понимают? Успели сообразить, что к чему?

Они направляются на восток – преградить путь армии, которую послали на нас ассейлы, и тем купить нам достаточно времени. Но если они не справятся, если не остановят сукиных детей – все пропало. Тогда пойдет прахом и вся наша хренотень.

Вы идете на битву. А нас там не будет, чтобы вам помочь – никому из вас. Ни ударного кулака тяжелой пехоты. Ни кучек морпехов тут и там вдоль линии. Так что если вид у вас сейчас такой, будто вас предали, если вы думаете, что мы вас бросаем, то, Худ меня забери…

Мысль осталась неоконченной, а обуявший Спрута гнев исчез в одно мгновение.

Регуляры начали салютовать им, подняв кулак к груди. Застыв по стойке смирно – как вдруг оказалось, в идеально ровных шеренгах.

Негромкие разговоры среди морпехов и тяжей утихли, и оказалось, что тишина все еще давит, но уже совершенно по-другому. Спрут скорее почувствовал, чем услышал, что рота уже шагает в ногу, во взводе перед ним солдаты за спиной капитана Скрипача становились попарно, впереди – Корабб и Битум, за ними – Улыбка и Корик, дальше – Флакон и Курнос.

– Оставить бы тебя без пары, да и все, – негромко прорычал Бальзам, пристраиваясь справа.

– Притормози, и все дела.

– И заново весь взвод перестраивать? Вообще не помню, когда последний раз был на параде – нет уж, сапер, держимся вместе и молимся Худу, чтобы ни один Худом деланный идиот не споткнулся.

– Я такого не ожидал.

– И я не рад. Тошнит меня что-то. Вообще, куда это мы собрались?

– Спокойней, сержант.

– И собственно, сам-то ты кто, солдат, ради Белого Шакала?

Спрут вздохнул.

– Просто шагай, сержант, и все. Когда все закончится, можно будет снова расслабиться. Обещаю.

– Мы медали получим или что?

Нет. Кое-что другое. То, чего, как сказала адъюнкт, у нас не будет. Взгляни на этих регуляров.

Вот наши свидетели.

– Ты это все видела? – спросила Целуй.

Уголек продолжала смотреть прямо перед собой, но нахмурилась.

– О чем ты сейчас?

– В этих своих видениях – видела? А насчет того, что дальше случится – завтра или послезавтра?

– Оно не так работает.

Сестра вздохнула.

– Забавно. Я и то прекрасно вижу, что с нами будет, прямо до самого конца.

– Нет, не видишь. Это страх в тебе говорит.

– И ему есть что мне сказать.

– Хватит уже об этом, Целуй.

– Нет. Не хватит. Поведай-ка мне о своем видении будущего, где для нас найдется местечко. Я вот могу. У тебя на руках младенец, а впереди мальчонка бежит. Утро, и мы идем к имперской школе – ее как раз начали строить, когда мы поступили в армию. У меня дочка, точь-в-точь как я сама была, только непослушная, прямо демон в человечьем облике. Обе мы уставшие, как оно матерям и положено, а я еще и толстеть начала. Хвастаемся друг дружке детишками, жалуемся на мужей, клянем свою усталость. Жарко, мухи жужжат, гнилыми овощами воняет. Мужья. Когда они, спрашивается, крышу починят, а то ведь эти лентяи вместо того, чтобы заняться чем-то полезным, валяются целый день в тенечке да в носу ковыряют. И если это не то будущее…

– Целуй, прекрати!

К огромному удивлению Уголька, сестра действительно умолкла.

Это у меня первый раз тогда было? Похоже. С сыном Соридо-лесопильщика. Проснулась утром и поняла, что сиськи-то выросли. Мы с ним забрались за старую таможенную пристройку, на горелую стерню, где каких-то несколько дней назад пауков выжигали, я рубаху задрала и показала ему, что у меня есть.

Как же парнишку звали-то? Рильт? Раллит? Как он глаза тогда выпучил! Я из дома флягу уволокла. Персиковое бренди. Такого если глотнуть, потом все равно что огнем дышишь. Я сообразила, что ему нужно будет раскрепоститься. Видит Худ, сообразила. Ну, мы выпили, и я дала ему поиграть сиськами.

А вот пипиську достать насилу уговорила.

Так вот оно и случилось в первый раз. И я б была согласна еще на тысячу, да не вышло. Погиб он через год у папаши на лесопилке – пришел срочный заказ для флота, по слухам, решили опять заняться картулийскими пиратами, дескать, у малазанских правителей прибыли падают или вроде того.

Никакие они были не пираты. Просто такое название для тех, кто не стесняется пограбить.

Могли бы быть и другие парни. Парней-то хватало. Только вот кому охота мять траву на острове, кишащем ядовитыми пауками?

Раллит, или Ральт, или как там тебя, я рада, что мы успели потрахаться, пока ты был жив. Рада, что хоть это у тебя было.

Как годы-то летят. Нечестно оно, вот что.

Я люблю тебя, Хеллиан. Неужто оно так трудно, взять вот эти слова да произнести вслух? И однако стоило Урбу их лишь подумать, как у него челюсть каменела, слово проволокой обмотанная. Тело под доспехами вдруг все в поту, сердце из груди выскакивает, а в глотке тошнотное чувство. Она еще никогда так здорово не выглядела. Нет, она просто прекрасна сейчас. И почему это не он пьянчужка? Мог бы выпалить тогда все то, что хотел, пьяные, они ж не стесняются. Вот только зачем бы он ей такой понадобился? Разве что и она была бы так же пьяна. Но теперь-то она совсем не такая. Взгляд чистый и все время такой живой, словно она наконец-то начала видеть окружающее, лицо тоже больше не вялое, она теперь, наверное, любого мужика способна заполучить, а на него и глядеть не станет.

Он твердо смотрел прямо перед собой, стараясь не замечать всех этих салютующих регуляров. Проще сделать вид, что их здесь нет, что никто на тебя не смотрит, так что им обоим можно просто покинуть армию и отправиться прочь, заниматься чем-нибудь необходимым, а никто ничего и не заметит.

Чужое внимание заставляло его нервничать, поскольку по-настоящему ему хотелось лишь внимания от нее. Хотя, обрати она на него внимание, он бы, пожалуй, сквозь землю провалился.

Я хотел бы заняться с ней любовью. Один-единственный раз. Прежде, чем умереть. Я сжал бы ее в объятиях и почувствовал, что мир, плавно скользнув, принял наконец правильную форму, так что все стало бы замечательно. И я прочитал бы все это прямо в ее глазах.

Потом поднял бы взгляд… и увидел всех этих салютующих мне солдат.

Нет, это неправильно! Не поднимай взгляда, Урб! Сам-то себя слышишь? Идиот!

Непоседа обнаружил, что шагает рядом с Горлорезом. Воинского марша он как-то не ожидал и уже успел натереть босые ноги в потертых сапогах. Он сроду терпеть не мог печатать шаг, ударяя в землю каблуками, так что отдавалось по всему позвоночнику, а от необходимости задирать колени выше обычного быстро уставал.

Впереди он уже мог разглядеть конец, границу треклятого лагеря. Когда эти несчастные регуляры, вдруг ударившиеся в формальности, потеряют их из виду, снова можно будет расслабиться. Он-то уже успел счастливо позабыть все это дерьмо, те первые несколько месяцев службы, после которых ему удалось ускользнуть к морпехам, у которых дисциплина не подразумевала движения в ногу, расправленных плеч и тому подобной чуши. Где она означала лишь «делай свое дело и ни на что не отвлекайся».

Он вспомнил первых офицеров, с кем ему довелось столкнуться, и как их злили «Мостожоги» и тому подобные подразделения. Ленивые, безалаберные разгильдяи – в шеренгу выстроиться не сумеют, даже если от этого их жизнь будет зависеть, и никогда не знаешь, станут они выполнять приказ или просто командиру глотку перережут. Ну, не совсем так. Если приказ хорош и разумен, они его и выполнят со всем усердием. Если же приказ идиотский, такой, от каких солдаты лишь гибнут безо всякой нужды, так и выбор-то небольшой – или отказаться и быть наказанными за неподчинение, или потихоньку организовать кое-кому безвременную кончину на поле боя.

Может, «Мостожоги» среди них всех были худшими, но и лучшими тоже. Нет уж, Непоседе нравилось быть морпехом, Охотником за костями, блюдущим традиции безалаберных предшественников. Во всяком случае, подобным маршам у них места не было.

Пятки в сапогах уже начали кровоточить.

Смрад прощаться не хотел – вообще ни с кем. Даже с хромавшим на один ряд впереди Горлорезом, из которого он всегда мог удачной фразой-другой извлечь этот его смех, похожий на визг раздавленной утки. Смрад не переставал забавляться, когда люди каждый раз дергались при этом звуке. И мог вызывать его так часто, как только захочет.

К слову, давненько его что-то не было слышно, хотя сейчас не время – по обе стороны от них регуляры. Мужчины и женщины, пришедшие с нами попрощаться. Охотники за костями доживали последние деньки. Измученная армия могла наконец видеть конец своим мукам – но конец этот казался неожиданным, стремительным и был пугающе близок.

Только нет. Мы прошли полмира. Гонялись за Вихрем. Выбрались из пылающего города. Оборонялись от своих в Малазе. Мы повергли Летерийскую империю, отбили атаку на’руков. Пересекли пустыню, которую невозможно пересечь.

Теперь я понимаю, что чувствовали «Мостожоги», когда все, что от них осталось, разорвали на части и растоптали. Вся история – исчезла, просочилась алым в почву.

Дома, в империи, мы уже числимся по ведомству потерь. Еще одна армия, вычеркнутая из списков. Так оно все и проходит, так вот просто и исчезает. Доходишь маршем до края света, и вот ты уже за его пределами.

Я не хочу прощаться. Хочу только слышать маниакальный хохот Горлореза. Снова и снова, без конца.

Вал построил своих «Мостожогов» сразу за северо-западной оконечностью лагеря. Поджидая морпехов и тяжей, он разглядывал собственных солдат. Нагруженных под завязку и чуть ли не стонущих под весом снаряжения. Слишком много котяток.

Сержант Бутыли встретилась с ним взглядом, и он кивнул. Она переместилась, чтобы встать рядом, а он обернулся на лагерь Охотников.

– Вы, сэр, такое когда-нибудь видели? Как по-вашему, кто насчет всего распорядился? Сама адъюнкт?

Вал покачал головой.

– Распоряжений, сержант, не было – источник тут другой. Сами регуляры, начиная с рядовых. Сказать по правде, не думал, что в них это есть.

– Сэр, до нас дошли слухи насчет морпехов и тяжей… что они вроде как нас брать с собой не хотят.

– Это не важно, сержант. Когда настанет время решать, мы даже адъюнкта слушаться не станем.

– Но разве она уже не…

– Я солгал, – перебил ее Вал. – Ни с кем я не разговаривал. Решение – мое собственное. – Он скосил на нее глаза. – Тебя это смущает, сержант?

Она лишь расплылась в улыбке. Вал какое-то время ее поразглядывал.

– Тебе это смешным кажется? А почему?

Она пожала плечами.

– Сэр, до нас ведь и еще слухи дошли, другие – что мы вроде как ненастоящие «Мостожоги». Вы их вот сейчас и опровергли, так ведь? Мы никому не принадлежим – только друг дружке и вам, сэр. Солгали вы – ха!

– Прошлой ночью, сэр, – добавила Сальцо у них за спиной, – я к себе в койку мужика забесплатно пустила, и знаете почему? Он спросил, сколько мне лет, я сказала – двадцать шесть, а он поверил. Ложь, она ведь штука сладкая, верно?

– Идут, – перебил их Вал.

На краю лагеря показался Скрипач во главе своего отряда. Даже на расстоянии Вал прекрасно видел, что лица у морпехов с тяжами мрачные и кислые. Никаких проводов они не ожидали. И не знают теперь, что с этим делать. Скрипач хоть отсалютовал в ответ? Да нет, он не стал бы.

Скрип, я тебя вижу. И выглядишь ты не лучше остальных. Словно вы на казнь направляетесь.

У нас, солдат, есть лишь одна хоть чего-то стоящая валюта, и зовется она уважением. Мы ее копим, прячем от остальных, и уж транжирами нас никто не назовет. Мотовство нам не свойственно. Но есть чувство еще менее приятное, чем когда приходится расставаться с монетой, – это если кто-то выйдет и швырнет ее нам обратно.

Мы себе места не находим. Прячем глаза. Внутри нас будто что-то ломается, мы начинаем сами себя грызть, а для посторонних все это выглядит непонятным. Им представляется, что мы должны улыбнуться, сделать ручкой, напустить на себя гордый вид. Но мы-то ничего подобного делать не хотим, даже если приходится. Потому что мы оставили на полях сражений множество друзей и знаем, что все уважение причитается именно им.

Мы можем сидеть на куче монет под стать королевской сокровищнице и даже их не замечать. Поскольку иное богатство застревает в глотке, захочешь проглотить – подавишься насмерть.

Когда Скрипач поднял взгляд и увидел его, Вал поспешил навстречу.

– Не надо так, Скрип.

– Не надо как? Я тебе уже сказал…

– Я не про то. Сейчас ты остановишь отряд. И развернешь его лицом к регулярам. Ты теперь капитан, на тебя смотрят. Это монета, Скрип. Ее нужно вернуть.

Капитан надолго уставился на Вала.

– Не знал, что это будет так трудно.

– Думал просто сбежать, да и все?

Скрипач покачал головой.

– Нет. Я не знал, что делать. Не был уверен, чего им нужно.

Вал склонил голову набок и уточнил:

– Не смог себя убедить, что они того достойны?

Капитан ничего не ответил. Вал покачал головой.

– Скрип, мы с тобой, ты и я, для такого не годимся. Мы – саперы. Когда я сам во всем этом начинаю путаться, я просто думаю – а что сделал бы Скворец на моем месте? Слушай, тебе нужно, чтобы эти регуляры выстояли, чтобы выиграли нужное тебе время. За которое они заплатят собственной кровью, собственными жизнями. Не важно, пусть даже ты думаешь, что они ни хрена еще не заслужили. Нужно отплатить им той же монетой.

Увидев, что Скрипач по-прежнему колеблется, Вал повернулся к своим «Мостожогам», подал им знак и развернулся обратно.

– Мы, Скрип, строимся лицом к лагерю – а ты со своими морпехами и тяжами так и будешь тут толпиться, ни хрена не понимая, в какую сторону глядеть?

– Нет, – ответил Скрипач сдавленным голосом. – Вал, кажется… я только что сделал неверный шаг. Только и всего.

– Лучше уж сейчас, чем несколько дней спустя, а?

Вал направился к своим взводам, но Скрипач окликнул его:

– Обожди.

Он обернулся.

– Чего еще?

– Всем им, мне кажется, еще кое-что нужно увидеть. – Скрипач сделал шаг вперед и протянул руку.

Вал с сомнением поглядел на нее.

– Думаешь этим отделаться?

– Для начала хоть так, идиот!

Вал улыбнулся и схватил протянутую руку.

А Скрипач подтянул его поближе и сжал в объятиях.

Бадаль стояла на повозке рядом с Сэддиком и смотрела на разыгравшуюся у края лагеря сцену.

– Что там происходит, Бадаль? – спросил Сэддик.

– Раны заживают не сразу, – ответила она, глядя на двух обнимающихся мужчин и чувствуя, как чудовищное напряжение со всех сторон от них начинает улетучиваться.

– Это любовники?

– Братья, – сказала она.

– Тот, с рыжей бородой, – ты, Бадаль, назвала его Папой. Почему?

– Потому что оно и означает быть солдатом. Я это видела с тех самых пор, как мы их нашли. Семью себе не выбираешь, и в той семье иногда случаются всякие неприятности – но ты ее не выбираешь.

– Но они-то выбрали. Стать солдатами – их собственный выбор.

– А после того, Сэддик, повстречались со смертью лицом к лицу. Это – кровные узы, и завязываются они так плотно, что не разрубить даже смерти. – Потому-то остальные и салютуют. – Скоро, – добавила она, – очень скоро мы ощутим, как в семье пробуждается гнев.

– Но этих Мама отсылает прочь. Доведется ли нам еще их увидеть?

– Это просто, Сэддик. Нужно всего лишь закрыть глаза.

Порес приковылял на окраину лагеря, чтобы взглянуть на морпехов и тяжей, которые строились сейчас лицом к регулярам. Он повертел головой, разыскивая адъюнкта, но нигде ее не обнаружил. Не было видно и Кулака Блистига – того, кто пытался меня убить.

Самое опасное в этой жизни – люди, напрочь лишенные чувства юмора.

Когда Скрипач и Вал наконец разорвали объятия, чтобы направиться каждый к своей роте, рядом с ним появилась Фарадан Сорт, а чуть позже, по другую руку – Кулак Добряк.

Порес вздохнул.

– Кулаки. Вы все это и организовали?

– Я пыталась отдавать распоряжения, но тут они просто встали и пошли, а я осталась стоять, – ответила ему Фарадан Сорт. – Эти регуляры, они еще хуже морпехов.

– Вот скоро и увидим, так ли оно на самом деле, – уточнил Добряк. – А вы, мастер-сержант лейтенант Порес, вижу, восстановились?

– Как только мы покинули пустыню, стало возможно ускорить лечение. Как видите, сэр, я уже на ногах.

– Осталось только с вашей прирожденной ленью разобраться.

– Так точно, сэр.

– Это что, мастер-сержант лейтенант Порес, вы со мной соглашаетесь?

– Я с вами, сэр, всегда соглашался.

– Так, вы оба, хватит уже, – перебила их Фарадан Сорт. – Нам вот-вот салютовать будут.

Регуляры уже сгрудились неровной массой по эту сторону лагеря. Во всем была какая-то расслабленность, как показалось Поресу, не вполне… характерная – можно было подумать, что воинская структура с ее твердо заученными, но внутренне пустыми ритуалами уже никого не волнует. Регуляры салютовать перестали и попросту глазели, больше всего напоминая толпу, собравшуюся в гавани по случаю отплытия флота, а капитан Скрипач, выйдя перед строем своих морпехов, повернулся к этой толпе лицом. Вскинул в салюте руку – его солдаты как один сделали то же самое, – подержал какое-то мгновение и снова уронил.

Вот и все. От регуляров – никакой реакции.

– Все та же старая штука насчет монеты, – хмыкнул Порес.

– Именно, – отозвался Добряк неожиданно хриплым голосом. Прокашлялся и добавил: – Традиция эта родилась на Сетийской равнине, где конные кланы вели меж собой нескончаемую войну. За честной схваткой обязательно следовал обмен трофейными монетами. – Помолчав какое-то время, он вздохнул: – А гребни сетийские, так те вообще произведение искусства. Кость и олений рог, отполированные до блеска…

– Сэр, я чувствую приближение очередного приступа лени. Не желаете отдать мне приказ-другой?

Остряк уставился на него моргая. После чего совершенно поразил Пореса, положив тому руку на плечо.

– Не сегодня.

И направился обратно в лагерь.

Фарадан Сорт чуть задержалась.

– Порес, если б он только мог выбирать себе сына…

– Кулак, он от меня однажды уже отрекся, и потом, что бы вы там ни думали, я не слишком-то люблю, когда меня шпыняют.

Она внимательно в него вгляделась.

– Он с вами прощался.

– Сам знаю, – отрезал Порес, морща лицо, и поспешно отвернулся от нее. Она попыталась взять его за руку, но он отмахнулся. От резких движений заболела грудь, но подобной боли он в последнее время был скорее рад. Она помогала забыть о другой.

Не успел его поблагодарить. Смрада. Теперь уже слишком поздно. Да еще Добряк что-то расчувствовался. Вот только радости почему-то мало.

– Возвращайтесь в свой фургон, – сказала Фарадан Сорт. – Я отряжу три взвода, чтобы его тянули.

Тяжей-то не осталось.

– Лучше бы все четыре, Кулак.

– Я так понимаю, – ответила она, – сегодняшний переход будет недлинным.

Порес, сам того не желая, обернулся к ней.

– В самом деле? Она объявила, куда мы идем?

– Да.

– И куда же?

Она встретила его взгляд.

– К ближайшему подходящему месту для битвы.

Порес быстро обдумал сказанное.

– Значит, они знают, что мы здесь.

– Да, лейтенант. И двигаются маршем нам навстречу.

Он перевел взгляд на удаляющуюся колонну морпехов и тяжей. В таком случае… эти-то куда направляются? Вот тебе и расплата за то, что несколько суток провалялся полутрупом, а потом день за днем кормил с ложечки старину Мосла, ожидая, что тот скажет хоть слово. Хотя бы словечко. Не лежал бы, просто глядя в пространство, – слишком уж печальная кончина получилась бы.

И вот теперь я понятия не имею, какого Худа тут вообще творится. Это я-то!

За его спиной сворачивался лагерь. Солдаты разбирали все, готовясь к маршу, но при этом не обменивались буквально ни единым словом. Он никогда не видел столь тихой армии.

– Кулак.

– Да?

– Они будут драться?

Она шагнула ближе и смерила его ледяным взглядом.

– Не задавайте подобных вопросов, Порес. Чтоб я больше их не слышала. Вам ясно?

– Так точно, Кулак. Просто не хотел оказаться единственным, кто решит обнажить меч.

– Вы для этого в неподходящей форме.

– А это, Кулак, вряд ли сейчас важно.

Лицо ее скривилось, и она отвернулась.

– Согласна.

Кулак направилась к лагерю, а Порес смотрел ей в спину.

Собственно, меч-то мне очень даже может пригодиться. На случай, если Блистиг вдруг очутится поблизости. В схватке от него все равно особой пользы не будет – как бы даже не наоборот. А уж я-то свой момент улучу. Главное – правильно его выбрать. Главное в жизни – правильный выбор момента, а ведь в этом отношении я как раз весьма талантлив.

В сущности-то я добрый малый. И всю жизнь избегал крови, драк и прочих неприятностей. Казалось бы, армия для этого не самое подходящее место. Но… все вышло даже проще, чем можно подумать.

Ну и неважно. Я ведь не то чтоб войны боюсь. Меня неразбериха пугает. Добряк с его гребнями… вот их-то я как раз вполне понимаю. И самого Добряка понимаю. Насквозь вижу. Я – его единственный непослушный гребень и разве оно не здорово?

В основном, повторяю, я добрый. Но Блистиг пытался меня убить из-за нескольких пустых бочонков.

И доброте моей, похоже, наступил предел.

– Кулак, вас желает видеть адъюнкт, – объявила Лостара Йил.

Блистиг поднял голову, поймал ее взгляд, но предпочел на него не реагировать. Кряхтя, приподнялся со своего места, где сидел посреди ненужной экипировки.

Следуя за женщиной через весь лагерь, он не обращал особого внимания на кипящие вокруг сборы. Регуляры успели в них поднатореть – в конце концов, у них было достаточно времени для тренировки да и пройти они за время нынешнего марша успели больше лиг, чем иные за всю жизнь проходят. Вот только зарубки на ножнах от маршей не возникают, верно? Несмотря на весь их профессионализм – внезапно к ним вернувшийся после чуда Воды-за-Кровь, и не просто вернувшийся, а возродившийся с таким энтузиазмом, что у дисциплины появился маниакальный оттенок, – Блистиг полагал регуляров слабаками.

Стоит врагу чуть-чуть на них надавить, и они рассыплются. Он видел, как они собирались вдоль дороги, по которой шагали морпехи и тяжи, видел их претенциозный салют. Верно, в жестах эти солдаты поднаторели, вот только лица у них пустые. Как у мертвецов. У всех до единого, мужчин и женщин.

Достигнув входа в палатку адъюнкта, Лостара посторонилась, сделав ему знак проходить внутрь.

Он миновал ее и вошел.

От палатки остался лишь один отсек сразу за входом, остальную ткань уже сняли с растяжек, и она висела плотными складками за спиной стоявшей к нему лицом Тавор. Больше внутри не было никого, даже вечно ухмыляющийся жрец куда-то подевался, и Лостара Йил тоже осталась снаружи.

– Что вы от меня хотите, адъюнкт? Я должен распоряжаться войском, если только вы надеетесь, что к полудню все будет готово для марша.

– Кулак Блистиг, я назначаю вас командовать центром. Кулак Добряк будет от вас по правую руку, Кулак Фарадан Сорт – по левую. Военный вождь Голл с хундрилами, а также рукопашниками и лучниками остается в резерве.

Он ошарашенно уставился на нее.

– Вы сейчас описываете диспозицию для битвы. Но только это будет не битва, а разгром. Нам противостоят форкрул ассейлы – а вы отдали свой меч. Их магия нас попросту сомнет.

Она все так же твердо смотрела ему в глаза.

– Вы, Кулак, будете держать центр. В нынешнем столкновении это ваша единственная задача. Атаковать вас будут простые солдаты, колансийцы – обычная армия. Хотя будьте готовы, что они окажутся хорошо подготовлены и дисциплинированны. Если в рядах противника случится тяжелая пехота, можете быть уверены, что ее направят именно против вас. Но вы не отступите ни на шаг. Вам все ясно?

Блистиг стянул с головы шлем, борясь с желанием запустить им в стоящую перед собой женщину. Вместо этого он лишь провел рукой по редеющим волосам. Я мог бы ее убить. Прямо сейчас, здесь, в палатке. Вот только она сумела вновь завладеть их душами, верно? Живым мне отсюда будет не выбраться. Лучше обождать, выбрать более подходящий момент. Хотя кого это ты сейчас обманываешь?

– Если вы поставите меня туда, адъюнкт, я получу нож в спину еще до того, как на горизонте появится первый колансиец.

Что-то в ее взгляде заставило его усомниться – она что, читает сейчас его мысли? Понимает, насколько близка к гибели от его руки? И ей это столь безразлично, что она и страха никакого не испытывает?

– В Арэне мне рекомендовали оставить вас во главе гарнизона. Более того, поговаривали о том, чтобы присвоить вам в этой должности звание Кулака, что открыло бы вам возможность последующего повышения до Первого Кулака, командующего всеми силами юга Семи Городов. Вас все описанное, насколько я понимаю, вполне бы устроило. Во всяком случае, до очередного восстания.

– К чему вы это все, адъюнкт? – охрипшим голосом спросил Блистиг.

– Однако ваши доброжелатели – арэнские офицеры и чиновники – не способны были видеть ничего за пределами городских стен. Им даже не пришло в голову, что джистал Маллик Рэл не собирается до конца своих дней гнить в тюремной камере или лишиться головы, чтобы ее насадили на пику над главными воротами. Иными словами, они даже не представляли себе, сколь обширно его влияние, не подозревали, что он успел подкупить Когтей и что его агенты уже тогда находились совсем рядом с троном Ласиин.

Соответственно, они не понимали, – продолжала она, не отводя от Блистига взгляда, – что его ненависть к вам лично и к вашему… предательству в Арэне, последовавшему за гибелью Колтейна, более или менее гарантировала, что вас очень скоро убьют. Вы вполне могли не знать, что между Погибелью и моим прибытием в город на вашу жизнь уже было три покушения. Все их удалось предотвратить – ценой потери четырех ценных агентов.

Ваш перевод под мое начало был, Кулак Блистиг, по сути единственным способом сохранить вам жизнь. В четвертый раз вы были спасены в Малазе – не сумей мы вырваться оттуда, вас бы арестовали и казнили. Вы, конечно, можете полагать, что я пошла на все эти усилия, поскольку ценю вас как командира, – и, будьте уверены, я впечатлена вашей сообразительностью и решимостью в день, когда вы отказались сдавать Арэн повстанцам. Но эта причина – не главная. Маллик Рэл, Первый Кулак Корболо Дом и их интересы потребовали бы и пересмотра арэнских событий – когда виканцев объявили вне закона и начали преследовать, это было всего лишь началом.

Правда об этих событиях, Кулак Блистиг, известна лишь немногим. Я спасла вам жизнь, чтобы сохранить эту правду.

Он выслушал всю эту речь в глухом молчании. Какая-то его часть не желала верить ни единому слову, хотела бы объявить ее наглой лгуньей, преследующей в своей лжи лишь собственные интересы. Вот только… в чем тут ее интерес-то заключается? Она назначает его командовать центром – в который, вероятно, ударит тяжелая пехота, – среди презирающих его малазанских солдат. Спасти ему жизнь лишь ради того, чтобы так бездарно ее растратить, – смысл-то во всем этом какой?

– Вы, адъюнкт, ожидаете от меня благодарности?

– Мое единственное существенное ожидание, Кулак, заключается в том, чтобы вы как можно лучше командовали центром.

– Они не станут мне подчиняться!

– Станут.

– С чего бы?

– Поскольку другого командира у них не будет.

Не будет…

– А вы, адъюнкт?

– Я буду противостоять форкрул ассейлам с их магией. Буду сражаться против могущества их воли. И не дам ему достичь моих солдат.

– Женщина, вы ж своего треклятого меча лишились!

– Обладание подобным оружием, Кулак, дает остаточный эффект. И это в любом случае не ваша забота.

– До тех пор, пока вы не потерпите неудачу. Не умрете.

– Даже после того, Кулак.

Он сощурился на нее.

– Это возможно только в том случае, если вы и их с собой заберете. В этом, адъюнкт, и заключается план? Последняя жертва во имя спасения армии, которая вас даже и не любит? Которая не желает здесь находиться? Которая не понимает, за что ей сражаться? А вы ожидаете, что я и прочие Кулаки сумеем удержать ее в подчинении? Когда с вами будет покончено?

Она склонила голову набок.

– По-моему, вы себе противоречите.

Он отмахнулся от нее – рубящим воздух жестом. Тавор, казалось, чуть отдернулась, но на тоне ее последующих слов это никак не сказалось.

– Держите строй вместе с флангами, Кулак.

– Нас там в куски изрубят!

Отвернувшись от него, она потянулась за кожаными перчатками.

– Даже если и так, Кулак, пусть это займет как можно дольше времени.

Он вышел из палатки, даже не пытаясь салютовать, шлем так и остался болтаться в руке.

Три сорванных покушения? Подкупленный Коготь?

Кто же в таком случае их сорвал?

Банашар неподвижно стоял в двадцати шагах от палатки, мимо него двигались солдаты, торопливо, но уверенно, а он мечтал оказаться в этом потоке тяжелым камнем, местом, куда можно поставить ногу, чтобы мгновение-другое передохнуть. Остров его, однако, оставался необитаем – до тех пор, пока Банашара не обнаружила Лостара Йил, взяла за руку и потянула с собой. Бывший с ней Хенар Вигульф, ухмыльнувшись, отошел в сторонку.

– Что происходит? – запротестовал Банашар, слабо сопротивляясь, – он только что видел, как из палатки Тавор походкой, больше подобающей мертвому т’лан имассу, вышел Блистиг, и подумывал уже, чтобы вернуться к адъюнкту и попытаться разузнать, что там такое произошло между ней и Кулаком. Вместо этого его уводили прочь.

Туда, где впереди стояла небольшая кучка офицеров. Сканароу, Рутан Гудд, Рабанд и Фарадан Сорт.

Банашар попытался высвободить руку.

– Вы опять забываете, что к армии я не принадлежу.

– Это последний совет, – заверила его Лостара. – Можете все принимать в шутку, можете всерьез, это на ваше усмотрение. Но в совете вам, жрец, придется принять участие.

– Зачем?

Они присоединились к остальным. Банашар увидел ожидание на их лицах и пожалел, что у него нет щита, за который можно спрятаться.

Первым, запустив пальцы себе в бороду, заговорил Рутан Гудд.

– Жрец. Мы свои приказы получили. А вы, пока все происходит, будете рядом с адъюнктом?

Пока что происходит? Пока все не умрут?

– Не знаю. Не уверен.

– Почему? – резким, обвинительным тоном спросила Фарадан Сорт.

Он пожал плечами.

– Полагаю, ей тоже придется сражаться. Рано или поздно.

В наступившей тишине Лостара Йил, кашлянув, произнесла:

– Она приказала, чтобы я, Хенар и Рутан Гудд ни на шаг от нее не отступали.

– Разумно, – согласился Банашар.

– Потому что мы ждем форкрул ассейлов?

На этот вопрос Лостары Банашар просто еще раз пожал плечами.

– Она где-то лишилась своего меча, – сказала Фарадан Сорт. – И как она теперь собирается защищаться от магии ассейлов?

– Не знаю.

Рабанд грубо выругалась и, похоже, собралась уже их покинуть, но Сканароу покачала головой, и та хмуро подчинилась.

Лостара поймала взгляд Банашара – и он увидел испуг в ее глазах.

– Жрец, я не думаю, что смогу исполнить Танец Теней. Во всяком случае, не так, как раньше. Если она ожидает от меня Танца – быть может, против форкрул ассейлов…

– Капитан, я не знаю, что она ожидает, – тихо ответил Банашар. – Вы с Рутаном Гуддом оба успели проявить исключительные способности. Потому-то она и хочет иметь вас рядом? Вероятно, да. А когда наступит крайняя необходимость, будет ли она на вас рассчитывать? Отчего нет?

– Я больше не смогу!

Банашар перевел взгляд на Рутана Гудда.

– А вы, капитан? Вас мучает такая же неуверенность? Или дар Буревсадников все же пробудится, чтобы вас защитить?

– Адъюнкт явно полагает, что да, – ответствовал он.

– Вы же пытались ее переубедить?

– Тут все сложно.

– Но разве вы здесь не поэтому? – спросил Банашар. – Разве не в этом смысл дара?

Остальные тоже уставились сейчас на Рутана Гудда, чему он был явно не рад.

– Всякое может быть. Никто тебе ничего не объясняет так, как хотелось бы. Знали ли они, что находится в Колансе? Вероятно, да. Заинтересованы ли… в освобождении?

– Вряд ли, – прорычала Фарадан Сорт, рука которой уже лежала на рукояти висящего на поясе меча.

Рутан Гудд бросил быстрый взгляд на это оружие, потом поднял глаза на Фарадан Сорт и сухо усмехнулся:

– Думается, у вас имелись веские причины, чтобы отречься от Стены.

– Я сражалась в трех звеньях цепи от Сивогрива.

Рутан Гудд кивнул, но ничего на это не ответил.

Лостара Йил с шипением выдохнула:

– Так нечестно. Рутан, вы что – боитесь использовать полученное от Буревсадников?

– Буревсадники – народ, который не терпит компромиссов, – произнес Банашар, когда стало ясно, что Рутан Гудд отвечать не собирается. – Капитан чувствует неоднозначность того, что должно произойти. И риск, связанный с неудачей. Он подозревает, что мощь Буревсадников, если ее высвободить, может прийти к выводу, что упомянутый риск слишком велик – что потери в случае поражения адъюнкта окажутся неприемлемы.

– Рутан, – спросила Лостара, – вы эту мощь не контролируете?

Тот в конце концов ответил, нахмурясь:

– Задайте себе тот же самый вопрос, Лостара Йил, относительно Танца Теней.

– Но им руководит воля бога!

– А Буревсадники кому служат? Это хоть кому-нибудь известно? Вам, Фарадан? Они кто – существа без разума и чувств? Вы стояли на Стене. Скажите вы ей – опишите, что видели собственными глазами.

– У них есть цель, – медленно ответила она. – И стремление к ней. Больше мне сказать нечего.

– Так мы ничего не добьемся, – объявила Рабанд. – Факты заключаются в следующем: мы с тобой, Сканароу, командуем ротами. Что-то еще нам требуется знать? Нет? В таком случае я предлагаю вернуться к своим солдатам, а начальство пусть себе дальше дискутирует.

Банашар смотрел, как она за руку тянет Сканароу прочь – та бросила взгляд на Рутана Гудда, но он его либо не заметил, либо предпочел не замечать и потому не увидел, как лицо ее исказилось от скорби.

Фарадан Сорт вздохнула и вытащила из-за пояса рукавицы.

– Удачи вам, капитаны.

Жрец поднял глаза к утреннему небу, сощурился на Нефритовых путников. Так близко они еще не были. Остался какой-то день или два. Никак не больше.

– Котильон мне поклялся, что больше никогда в меня не вселится, – сказала Лостара Йил.

Банашар бросил на нее внимательный взгляд.

– А хотелось бы, наверное?

– Одно обретаешь, жрец, другое теряешь.

Он понял, что она имеет в виду, и кивнул.

– Я рассчитывал, что все это переживу, – заметил Рутан Гудд. – Но уже не столь уверен.

– Значит, начинаете понимать, что чувствуют остальные, – отрезала Лостара Йил.

Рутан, однако, попросту повернулся к Банашару.

– Если вы будете не рядом с ней, жрец, тогда где же? И зачем вы вообще здесь?

– Меня преследует один вопрос, – ответил он под звук первых горнов, объявляющих построение колонны. – Как может смертный переубедить бога? Да и вообще, случалось ли такое доселе хоть единожды? Что, прежнему порядку вещей конец? Или у нас тут… особый случай? Уникальный момент во всей истории?

– Вы что же, жрец, убедили Осеннего Червя занять ее сторону?

Услышав вопрос Лостары, Банашар нахмурился. Вгляделся в нее, потом снова перевел взгляд на Рутана Гудда.

– Похоже, вы шокированы, – сказал он. – Тем, что я обладаю подобным могуществом? Или самой идеей, что наши поступки на этом свете – наша жизнь, наша воля – способны заставить бога преклонить перед нами колени? – Он покачал головой. – Только вы оба меня не поняли. Я вообще не про себя говорил. Я не способен переубедить богиню, пусть я и последний жрец в ее Доме. Как вы не поймете? Это все она. Она это сделала. Не я.

– Она говорила с вашей богиней?

Банашар фыркнул.

– Да нет же, Лостара. Она вообще говорит редко, уж вам ли не знать. Нет. Она попросту отказалась отклоняться от избранного пути и уже этим одним устыдила богов. Вы меня понимаете? Устыдила их.

Рутан Гудд покачал головой.

– Боги слишком самоуверенны, их не устыдишь.

– Год назад, валяясь пьяным на койке, я бы, капитан, с вами согласился. А теперь ответьте мне – станете вы сами за нее сражаться?

Он, сузив глаза, разглядывал Банашара, потом наконец ответил:

– От всего сердца.

Лостара резко вздохнула – почти что всхлипнула.

Охотники за костями выстроились в колонну. Адъюнкт, распорядившаяся оставить ее одну, неподвижно сидела в седле, пока мимо не прогромыхал последний из фургонов, после чего взялась за поводья и развернула лошадь на запад.

Она видела утоптанную тропу, оставленную морпехами и тяжелой пехотой, которая немного забирала на север, но в целом вела западнее. Сами они уже исчезли из виду, затерялись в обманчивых складках равнины. Рука ее скользнула по пустым ножнам на поясе и снова отдернулась. Она поправила ремешок шлема и опустила глаза на свою поношенную, неоднократно штопанную малазанскую униформу. Малиновая ткань выцвела, серая местами протерлась до белизны. Кожа перчаток потрескалась и покрылась разводами пота и соли. Защищающие бедра стальные полосы кое-где глубоко въелись в подкладку.

Плащ свой она прикрепила застежками к кожаному ремню, идущему поверх груди, теперь черная шерстяная ткань тяжело оттягивала плечи назад. Поправив его, чтобы равномернее распределить нагрузку, она распрямилась, пробежала рукой вдоль тех застежек, которые удалось достать, и подтянула те, что того требовали. Потом рука поднялась выше и убрала со щек непослушные пряди жидких волос.

Она вновь развернула лошадь и пустила ее медленной рысью.

Минуя солдат по левую руку, адъюнкт смотрела прямо перед собой.

К ней поворачивались лица.

Все молчали. Ни ободряющих выкриков, ни единой шутки, ни даже вопроса, на который она могла бы откликнуться парой слов, лишь топот сапог и шуршание снаряжения.

Она, все такая же прямая, медленно ехала вперед, направляясь к голове колонны. Из всех путешествий, что она когда-либо предпринимала, это – от хвоста колонны к ее голове – оказалось самым долгим. И совершила она его, как и всегда, в одиночестве.

Трое форкрул ассейлов натянули поводья белесых яггских коней и остановились примерно в трети лиги впереди своих армий. В сознании у них слышался отдаленный рев, так что было ясно – атака на Великий Шпиль началась. Однако Акраст Корвалейн дрожал под ударами чуждой магии, как древней, так и новой, поэтому подробности ускользали. Cгустившееся вокруг них беспокойство было поэтому, увы, вполне ощутимым.

– Все это не важно, – объявил наконец брат Небесный. – Перед нами одна-единственная задача, и мы должны в ней преуспеть. Если впоследствии выяснится, что нам нужно будет вернуться и вновь отвоевать Судный Алтарь, значит, так тому и быть.

Заговорила сестра Воля:

– Братья, я ощущаю три ожидающих нас угрозы, но одна не успеет нас настигнуть так скоро, чтобы повлиять на грядущую битву, поэтому ее можно временно сбросить со счетов. Беспокоит же меня меньшее из двух подразделений, что ждет нас впереди. Очевидно, перед ним стоит какая-то определенная задача, а двигающиеся навстречу главные силы имеют целью перекрыть нам дорогу. Из этого я делаю вывод, что задача второго отряда жизненно важна.

Брат Небесный медленно кивнул.

– И что вы предлагаете, сестра?

– Братья, каждый из нас руководит армией. Если мои чувства меня не обманывают – в чем я вполне могу вас уверить, – даже поодиночке любой из них более чем достаточно, чтобы справиться с главными силами. Однако если принять во внимание, что враг может располагать могуществом, доселе нам неизвестным – в конце концов, ему удалось пересечь Стеклянную пустыню, – я предлагаю отрядить на их уничтожение две армии. Третья же, скажем ваша, брат Серьез, ускоренным маршем отправляется на перехват малого отряда, чтобы помешать им выполнить задание, в чем бы оно ни заключалось.

– А отряд этот, – уточнил брат Серьез своим тонким голоском, – улепетывает сейчас к северо-западу?

– Не уверена, брат, что это можно назвать бегством, – нахмурилась Воля. – Я по-прежнему чувствую в вас уверенность, брат Серьез, которая в нынешних обстоятельствах представляется несколько чрезмерной.

Пожилой Чистый лишь фыркнул.

– Нам предстоит сражаться с людьми. До сих пор за все мои долгие тысячи лет эти существа как-то не сумели произвести на меня особого впечатления.

– И однако, брат, я требую, чтобы вы действовали с надежностью, основанной в первую очередь на осторожности.

– Я выполню свою задачу ровно так, как требуется, сестра Воля. Эта кучка людей будет выслежена и уничтожена.

– Ваши слова вселяют уверенность, – ответила она. – Брат Небесный, ваш совет относительно последующих событий я буду рада услышать не меньше, чем совет брата Серьеза. Третье подразделение, успевшее продемонстрировать тревожащую эффективность против наших сил на севере, находится, как я уже отметила, слишком далеко, чтобы как-то повлиять на ход предполагаемых действий. Имеется, однако, небольшой риск – как известно, среди них есть и кавалерийские отряды, – что им удастся перехватить брата Серьеза, если он двинется отсюда к северу с намерением как можно быстрее настичь противника. Понимаете ли, инстинкт мне подсказывает, что противник этот, несмотря на его более чем скромный размер, значительно опаснее всех остальных.

– Я понимаю вас, сестра Воля. В таком случае позвольте мне предложить следующее. Брат Серьез разделит свою армию, исходя из скорости передвижения. Затем лично поведет легкую и среднюю пехоты, но не к северу, а к юго-западу, огибая те силы, с которыми нам предстоит сразиться; в свою очередь, его тяжелая пехота двинется коротким северо-западным маршрутом – тяжелые пехотинцы вполне способны противостоять атакам кавалерии, если события развернутся неожиданным для нас образом. Если поставить в их главе чистейшего из Водянистых, отряд тяжелой пехоты будет способен координировать свои действия так, чтобы прибыть к цели одновременно с войсками брата Серьеза, поскольку возможность для рудиментарной связи между ними сохранится.

Сестра Воля повернулась к брату Серьезу.

– Брат, подобный план вас устраивает?

– Легкой и средней пехоты у меня лишь немногим более двух тысяч – в этой армии преобладают более тяжелые подразделения, поскольку изначально она предназначалась для осад и позиционных битв. Насколько точно вы способны определить размер малого отряда, сестра Воля?

– Уверена, брат Серьез, что их не более сотни.

– Что ж. – Серьез улыбнулся, отчего складки на лице сделались еще заметней. – Две тысячи против сотни. Надеюсь, вы готовы простить мне определенную уверенность?

– Поскольку мы знаем, что местность не располагает узкими проходами и тому подобными чертами, которые могли бы представлять сложности для атакующих, вашу уверенность, брат Серьез, я вполне разделяю, – кивнул брат Небесный. – В самом лучшем для себя случае противник будет обороняться на холме – возможно, на одном из древних эланских курганов. Тем самым атаковать его можно будет со всех сторон. И разумеется, даже если легкие и средние подразделения потерпят неудачу, к вам затем, чтобы принять участие в последующих атаках, присоединится тяжелая пехота. С учетом всего этого полагаю, что вопрос меньшего вражеского отряда нами решен. – Он вновь повернулся к Воле: – Говорите, не более сотни? Возможно, дезертиры?

– Не исключено, – согласилась она. – Однако инстинкт говорит мне, что это не так.

– И как громко он это говорит?

Она бросила на него косой взгляд.

– Очень громко, брат Небесный.

– Тогда, если позволите, я хотел бы обсудить еще одну проблему, – продолжил Небесный. – Третье соединение, до сих пор столь успешно противостоявшее нашим попыткам его уничтожить или хотя бы сдержать, находится сейчас на марше с явным намерением принять участие в грядущей битве – хотя, как вы, сестра Воля, утверждаете, им не успеть. Думаю же я сейчас вот о чем: не слишком ли опасно полагать, что между силами противника отсутствует координация? Началось с того, что пала самая мощная из крепостей Эстобанса, это поставило под угрозу весь север и, что еще важнее, наш основной источник продовольствия, поскольку провинция находится в долине. Мы отправили против этого вторжения войска, но они были уничтожены. В настоящее время, насколько мы в состоянии слышать сестру Преподобную и брата Усерда на Шпиле, нас атакуют с юга, причем две отдельные армии. Мы же сами, как вы прекрасно знаете, движемся на перехват сил, вторгшихся с запада. И, насколько известно, в залив Коланс прямо сейчас входит чужой флот. – Он вгляделся в выражения лиц собеседников и медленно кивнул. – Все происходит в соответствии с планом, согласитесь? И главная цель этого плана – развести во все стороны наши действующие армии – уже достигнута. В каждом случае мы вынуждены не определять повестку, но лишь реагировать.

– Следовательно, у них способное командование, – заметила сестра Воля, кивнув.

Небесный лишь покачал головой.

– Сказать по правде, за всем этим чувствуется общая стратегия, и если ваши инстинкты, сестра Воля, громко говорят вам нечто относительно малого отряда, то и мои инстинкты вопиют сейчас, что все вторжение – как та стратегия, так и все до единого тактические решения – есть продукт одной-единственной воли. – Он кивнул брату Серьезу: – В целом с вашей оценкой людей я согласен. Но разве не верно и то, что в отдельных редких случаях из множества посредственностей, которое представляет собой человечество, выделяется одна личность, сочетающая в себе грандиозные замыслы с волей, позволяющей их достичь, и что могущество подобной личности воистину огромно? И способно определить ход истории?

Брат Серьез лишь хмыкнул.

– Вы про харизматичных тиранов? Это верно, такие время от времени появляются, ярко вспыхивают смертоносным пламенем, но и тухнут столь же быстро. Среди людей подобные личности с неизбежностью подвержены саморастлению, и даже если они и формируют историю, то чаще всего просто в силу своей тиранической страсти к разрушению. Брат Небесный, вы можете быть правы в том, что именно подобная личность за всем этим сейчас и стоит. Но какая, в конечном итоге, разница? Разве необузданные амбиции не гарантируют того, что болвана ждет неизбежное падение? Я рискнул бы предположить, что именно мы в данном случае представляем собой фатальную недооценку событий тираном, и это не может не забавлять. – Он глянул в лицо сестре Воле. – Вы ведь подтвердили, что угроза с севера от нас слишком далеко. Грандиозный план по координации вторжения фактически провалился.

– Возможно, так оно и есть, – согласился брат Небесный. – Но что, если наши глаза нас обманывают? Если мы видим именно то, что хочет от нас противник?

– Ну, это слишком уж щедрое допущение, – пожурила его сестра Воля. – Со временем они в данном случае просчитались, а обусловлено это, вероятнее всего, тем, что мы обнаружили угрозу с запада непосредственно в момент ее появления из Стеклянной пустыни, находясь при этом в благоприятной позиции, чтобы немедленно нанести удар.

– Сестра, я принимаю всю мудрость ваших слов.

– А я не стану укорять вас, брат, за то, что прислушиваетесь к своим инстинктам. Хотя всем нам известно, что инстинкты, если их не ограничивать, склонны провоцировать панику – они залегают там, где разум не имеет над ними власти, и это кратчайший путь к страху.

Трое форкрул ассейлов умолкли, погруженные каждый в свои мысли.

Затем сестра Воля произнесла:

– Я намерена поработить тех солдат, что встанут против нас. Из них может выйти толк.

– Но не ту сотню, за которой я гонюсь, – уточнил брат Серьез.

– Нет, не ту, – согласилась она. – Этих, брат, можете перебить всех до единого.

Бен Адаэфон Делат резко натянул поводья, копыта его лошади заскользили по выгоревшей траве.

Калам, выругавшись, развернул собственную лошадь, которая и так уже чуть не падала от усталости. И гневно воззрился на приятеля.

– Что там еще, Быстрый?

Маг лишь поднял руку и покачал головой.

Откинувшись в седле, чтобы чуть расслабить ноющую спину, Калам огляделся вокруг, но не увидел ничего, кроме пустой холмистой равнины. Зеленоватый оттенок от нефритовых царапин над головой придавал окружающему миру болезненный вид, но он уже начал привыкать.

– Адъюнкт нам не нужна, – произнес Быстрый Бен.

Калам встревоженно уставился на него.

– Что? Но ее брат…

– Сам знаю – думаешь, мне легко было? Я чувствую, что они разделяются. Все утро об этом думаю. Я знаю, зачем Ганос хочет ее найти, знаю, зачем он выслал нас вперед. Но так не пойдет, Калам. Прости меня. Так не пойдет.

Убийца еще какое-то время смотрел на своего друга, потом обмяк в седле и сплюнул, чтобы избавиться от вкуса золы во рту.

– Значит, она остается одна.

– Да. Таков ее выбор.

– Так, Быстрый, давай-ка без этих штучек. Таков твой выбор.

– Она меня вынудила, чтоб тебя!

– Как? Что она такого сделала? Кто там еще разделяется? Худа ради, о чем ты сейчас вообще?

Лошади Быстрого Бена, похоже, передалось возбуждение всадника, она дернулась в сторону, так что он с трудом ее сдержал. Животное, описав полукруг, вернулось на место, маг негромко выругался.

– Послушай. Он уже не с ней. Она предназначила себя в жертву – как я, по-твоему, вообще про это узнал? Калам, меч больше не с ней!

Калам вытаращил глаза.

– Что?

– Но я его чувствую – оружие. В моем поле зрения это пустое место. И нам нужно туда.

– А она, выходит, умрет? Вот так все просто?

Быстрый Бен принялся тереть лицо.

– Нет. Мы слишком много на себя взяли – каждый из нас. Причем с самого начала.

– Опять долбаные загадки.

– Мы ее недооценивали! С самого моего первого дня среди Охотников за костями, чтоб его, я только и слышал, как все гадают о причинах ее поступков, каждого ее треклятого шага. Видит Худ, я тоже этим занимался. Но ведь не я один! Ее офицеры. Морпехи. Любой сраный кашевар – что ты мне там недавно рассказывал? Про тот момент в Паяцевом Замке, когда она попросила тебя ей помочь. И ты сам сказал, что сделал это просто потому, что она попросила – без торговли, без причин и объяснений. Она просто попросила тебя, Калам. Тебе было трудно ответить ей «да»? Скажи мне! Трудно?

Калам медленно покачал головой.

– Только мне раз-другой подумалось… может, мне ее просто жалко стало?

Быстрому Бену словно пощечину отвесили. Вкрадчивым голосом он спросил:

– И ты до сих пор так думаешь?

Убийца помолчал, размышляя. Потом вздохнул:

– Мы знаем, куда нас хочет отправить Ганос. И знаем почему – Худа ради, она ж ему сестра!

– А еще мы, Калам, знаем, куда она нас хочет отправить.

– А мы знаем?

Быстрый Бен лишь кивнул.

– И кого из этих сраных Паранов мы послушаемся?

– А с кем из них ты готов встретиться – здесь или по ту сторону Врат – и сообщить, что потерпел неудачу, что сделал неверный выбор? И я не про пререкания сейчас. Просто встать напротив и сказать то, что есть.

Мать вашу.

– Чувство такое, что я опять в Паяцевом Замке, – произнес он хрипло. – Чувство такое, что я так оттуда и не вышел.

– А она смотрит тебе в глаза.

Убийца вдруг всхлипнул – как если бы его неожиданно и очень больно ударили.

Друг его молча ждал, не произнося ни слова, – и не произнесет, понял Калам, ведь они через все это вместе прошли. Настоящие друзья знают, когда нужно помолчать, и терпения им не занимать. Калам попытался разобраться с эмоциями – он ведь даже и не понял толком, что́ именно на него накатило. Может, все дело в постоянном давлении. В бесконечном вое, который больше и не слышит никто.

Я стою и гляжу сверху вниз на город. Стою и знаю, что мне предстоит пролить реки крови.

Само предательство вообще ничего не значило, во всяком случае для меня; Когти мне всегда говнюками казались. А для нее? Для нее тоже. Она про него уже забыла. Просто еще один кинжал у нее в груди, а их к тому времени и так было достаточно, начиная с того, который она вонзила собственными руками.

Калам встряхнулся.

– Направление то же?

– Сейчас – да, – ответил Быстрый Бен. – Пока не окажемся рядом. А там – на юго-запад.

– К мечу?

– К мечу.

– С ним там кто-нибудь нянчится?

– Надеюсь, что нет.

Калам подобрал поводья, глубоко вдохнул – и медленно выпустил воздух.

– Быстрый – как ей пустыню-то пересечь удалось?

Маг покачал головой, криво улыбнулся.

– Думается… мы ее недооценивали.

И они снова двинулись в путь.

Силкас Руин выгнул крылья и скользнул к земле. Мгновение спустя за ним последовал и Тулас Остриженный. На юге они уже могли видеть что-то вроде тучи – или роя. Свистящий в крыльях воздух казался хрупким, пронизанным отдаленной болью, волнами распространявшейся по всему небу.

Силкас Руин тяжко приземлился, почти сразу же изменил форму и сделал несколько шагов, шатаясь и зажав уши.

Тулас, тоже принявший форму эдура, смотрел на друга, но близко не подходил. Одна из нефритовых царапин у них над головой медленно наползла на солнце. Вокруг словно сгустилась внезапная тень, необычная и очень плотная.

Силкас застонал и наконец выпрямился, двигаясь неловко, словно старик. Поднял взгляд.

– Хустов меч, – произнес он. – Его вой меня с ума сводит.

– Я ничего не слышу, – сказал Тулас.

– Прямо внутри черепа – клянусь, у меня там кости лопаются.

– Обнажи его, друг мой.

Силкас Руин вытаращил на него глаза с выражением крайнего ужаса.

– Пусть он будет у тебя в руке, когда ты обратишься.

– И что тогда?

– Я не знаю. Но не могу поверить, что назначение дара – мучить тебя. Единственная альтернатива, Силкас, – избавиться от него. – Он махнул рукой на юг. – Мы почти их настигли – я, если честно, поражаюсь, что она до сих пор жива. Но если мы промедлим еще немного…

– Тулас, я боюсь.

– Смерти? Поздновато ты спохватился.

Силкас улыбнулся – улыбкой, похожей на гримасу.

– Легко тебе говорить.

– Я провел многие века в Доме Смерти, терзаясь пониманием, что не смог добиться того, к чему стремился всю жизнь. Это чувство, ощущение собственной жуткой бездарности, не раз поглощало меня без остатка. Но сейчас я с тобой рядом, брат мой, и готов умереть за тебя в предстоящей битве, если только смогу. Забытье меня не страшит – я вижу в нем лишь благословение.

Силкас Руин вгляделся в него, вздохнул и взялся за меч. Охватил рукой простую рукоять – и выдернул его из ножен.

Меч в его ладони задергался, издал оглушительный взвизг.

Тулас отшатнулся и с ужасом увидел, как из покрытого орнаментом клинка проявились, извиваясь, огромные призрачные цепи. Другим своим концом цепи уходили глубоко в землю, почва под ногами вдруг затряслась, стала швырять обоих из стороны в сторону, словно мироздание вдруг решило пожать плечами. Внизу загрохотало, все громче и громче…

Слева от Туласа Остриженного ударила в воздух туча песка и камней, и он, заорав от неожиданности, увидел, что из-под земли выбирается дракон. Потом еще один взрыв, справа, а затем и третий – они поднялись в воздух и замолотили крыльями по пыльному воздуху, но каждого удерживала цепь.

Их рев – рев освобождения – сотряс равнину.

Силкас Руин стоял, сжимая меч уже обеими руками, а призрачные цепи натянулись у него над головой и принялись резать воздух, словно волокна расплетшегося на сильном ветру шнура.

Элот. Ампелас. Кальсе.

Тулас с трудом шагнул ближе.

– Обращайся! Силкас Руин – обращайся! Вот наша Буря! Он даровал нам Бурю!

Силкас Руин с громким криком начал расплываться, от него поплыли по сторонам облака острого запаха. Меч и цепи исчезли – однако трое драконов все так же держались у них над головой.

Тулас Остриженный тоже обратился и взмыл в небо. Череп его заполнил голос Элот:

– Братья! Все как обещал Котильон! Мы снова свободны!

– Только чтобы умереть, – откликнулся еще один голос, Ампеласа, – но ничего похожего на разочарование в нем не было.

– Но, если мы победим, – Силкас Руин, поклянись, что ты разорвешь наши цепи!

– Клянусь, Элот! – ответил ей Силкас.

– Значит, нам есть за что сражаться! Он не обманул. Слово этого бога – слово чести!

Пятеро Древних драконов развернулись, поднимаясь все выше, и устремились к югу. Тень, отбрасываемая небесным разрезом когтя, указала им путь – верный, как стрела, нацеленная в самое сердце битвы.

– Моя нога! – взвизгнула Телораст. – Кердла! Я не могу двигаться! Помоги мне!

Вторая скелетообразная ящерка остановилась так резко, что полетела кувырком, перевернулась раз-другой и снова оказалась на ногах.

– Ай-яй-яй! Видишь эту тень? Она нас преследует! За нами охотится! Все небо в паутине! Телораст, тебе не спастись!

– Я вижу элейнтов! Они летят к нам! Это была ловушка! Ложь! Обман! И еще невезение! Помоги мне, Кердла!

Кердла прыгала вверх-вниз, словно пытаясь ловить мух на лету.

– Они только прикидывались! Те двое узурпаторов – они жадные, злые, просто эгоисты! А Не-Апсалар, она ведь им служила, разве нет? Да! Они с самого начала это планировали – Телораст, я буду тебя оплакивать. Моя сестра, моя любовь, моя просто знакомая – обещаю, что буду тебя оплакивать!

– Ах ты, сучка лживая! Подними меня! Спаси! Я бы на твоем месте меня спасла, будь я тобой, а ты мной, и это я хотела бы убежать, потому что умные так всегда делают – но только не когда я – это я, а ты – это ты. Тогда в этом ничего умного нет! – Она судорожно билась на земле, царапая ее одной ногой и пытаясь достать Кердлу, маленькие передние лапки хватали воздух, зубастые челюсти лихорадочно щелкали. – Подойди ближе, умоляю! Клац-клац-клац. Я только попрощаться хочу, клянусь тебе! Клац-клац-клац.

– Тень! – взвизгнула Кердла. – Я слишком задержалась! Помогите! – Она кинулась прочь, перепрыгивая через пучки мертвой травы, огибая валуны и камни помельче. Вверх взвился перепуганный кузнечик, и она перекусила его пополам, даже не замедлившись. – Ты видела? Телор…

Оба существа обратились. Цепи с сухим, словно от молний, треском потянули их кверху.

– Буря! Пятеро Древних – а теперь семеро!

– Элот приветствует вас, предатели! Телораст Антрас! Керудас Керосиас!

– Элот! Ампелас! Кальсе! Они все еще на нас злятся! Видишь, Телораст, что ты наделала?

Отатаралового дракона, Корабас, гнали вниз, к земле, – дракон за драконом обрушивались на нее сверху, их когти царапали ее шкуру, раздирали крылья. Она успела убить не одну сотню, но уже не справлялась. Земля под ней казалась все ближе, подробности ландшафта, словно бы записанные горьким языком смерти, – все различимее. Она больше не была способна возвестить голосом свою ярость, свое тяжкое разочарование, сил не хватало даже на то, чтобы наносить ответные удары наседающим со всех сторон драконам.

Кровь струилась по ее бокам, проливалась кислотой на безжизненную землю внизу.

Зов гнал ее вперед, но в чем его цель, она не знала. Возможно, это не более чем приманка. Однако повеление было неукоснительным, и она сделает все возможное, чтобы его исполнить. Даже при последнем издыхании она будет стремиться к обетованному месту. Западня – или обещание? Ответ на мои молитвы – или мой погребальный курган? Не важно. У меня ничего не выйдет. Я согласна даже на цепи, но подобного милосердия мне не дождаться. Я чувствую, как пробуждается Мать, чувствую, что Т’иам уже совсем близко – Бури собираются вместе, мощь нарастает. Она грядет – и она убьет меня.

Ее тряхнуло – сверху врезался очередной элейнт. В последнем усилии она выгнула назад шею, широко распахнула изрезанную пасть…

И увидела, как с большой высоты к окружающему ее рою опускаются семь драконов. Еще одна Буря. Значит, мне конец.

Вцепившееся в спину существо наконец оторвалось, метнулось в сторону, уворачиваясь от ее челюстей, – она все же успела вцепиться в заднюю ногу, сорвать с костей кусок плоти.

Семеро Древних нырнули в бушующий водоворот – и элейнты вдруг завопили от боли и ужаса, вниз посыпались извивающиеся тела, в воздухе расцвели облака крови…

Они сражаются за меня! Но почему? Не приближайтесь ко мне, друзья! Я – отрава.

А главное – не умирайте за меня!

Я, чье прикосновение – смерть, умоляю вас – не умирайте за меня!

Но они продолжали сражаться, только противник их пришел в себя, десятки драконов взлетели выше, чтобы на них накинуться.

А если проявится Т’иам – она заберет и вас.

Зов с востока тянул ее к себе. Корабас, роняя из пасти ошметки мяса, сосредоточила взор на манящем горизонте. Ее союзникам удалось отогнать нападавших, дать ей передышку своей смертельной жертвой. Она этого не понимала, но готова была воздать им честь единственным оставшимся ей способом.

Если вы даруете мне судьбу, я принимаю ее. Я встречу ее лицом к лицу и, если смогу, буду говорить с миром.

Если же в том месте меня ждет смерть, так тому и быть.

Я была свободна, пусть и совсем недолго.

Я была свободна.

Он гнал их со всей возможной скоростью, половину ночи и без передышки почти весь следующий день. Когда они наконец увидели холм, морпехи и тяжи уже едва держались на ногах. Скрипач, у которого тоже мускулы словно свинцом налились, направил колонну в его сторону. Вдоль ландшафта все еще лежали длинные полосы тени, отбрасываемые занявшими все небо Нефритовыми путниками, так что капитану казалось, будто мир распадается на части прямо у него на глазах.

Он изо всех сил старался не думать об оставленной за спиной армии и о судьбе, что ее ожидает. Все, что имеет значение, находилось сейчас прямо перед капитаном. Одинокая вершина холма, окруженная прерывистым кольцом, и отатараловый меч, глубоко погруженный в землю в самой ее середине.

Он опасался, что этого будет недостаточно, – все они опасались, все те, кто понимал, чего она здесь пытается достичь. Цепи, которыми связан Увечный, выкованы богами. А разобьет их один-единственный меч? Тавор, вы могли в это поверить? Или же здесь пробудится иная сила, чтобы даровать нам свою благословенную помощь?

Поскольку без этого – если цепи не удастся разбить – все наши усилия будут насмарку.

Тавор, я вам доверяю. Доверяю жизни своих солдат – и смысл их гибели. Знаю, требовать от вас такого несправедливо. Вы – всего лишь смертная, и не более того. Но я знаю, я чувствую, что взвалил эту тяжесть на ваши плечи. Как и каждый из нас, готов он сам себе признаться или нет.

И меня эта несправедливость без ножа режет.

Он бросил взгляд налево. Там шагал Вал во главе собственного отряда – остатки летерийцев и хундрилов, а также полукровки из дюжины с лишним племен, порабощенных Летерийской империей. Солдаты, нагруженные до предела, еле за ними поспевали – Худ знает, с чего им взбрело в голову тащить с собой столько барахла. Надо полагать, пресловутые котятки. Надеюсь, они того стоят.

Вал держался от него на расстоянии, и Скрипач понимал почему – он чувствовал, как меняется его собственное лицо, если друг случайно оказывался поближе, как оно превращается в маску, кривую и тусклую, в то время как беспокойство и страх грызут его так, что невозможно сопротивляться. Слишком много всего несправедливого. Слишком много. Однако сейчас Вал изменил направление и приблизился.

Он ткнул рукой в сторону холма.

– Вот этот вот? Уродство, Скрип, какое-то.

– Но мы сможем его оборонять.

– Нас даже для этого пупырышка слишком мало. Послушай, я сейчас разделю свою роту. Ничего совсем уж из ряда вон не обещаю, но один секрет у моих «Мостожогов» есть…

– Котятки, так точно.

Вал нахмурился.

– Шпионил за мной? Я так и знал!

– Нижние боги, Вал, я в жизни не встречал никого, кто бы хуже тебя хранил секреты.

– Можешь думать все, что пожелаешь. Но сюрприз тебя все же ждет, гарантирую.

– Все, что мне нужно знать, так это насколько они соответствуют морантской взрывчатке.

Вал лишь покачал головой.

– Это другое. Но не важно. – Потом пожал плечами, словно решив не обращать на что-то внимания. – В прошлый раз тебе, наверное, было не до того, но короткохвостым мы знатно всыпали.

– И после этого у вас еще что-то осталось? Я тебя, Вал, не узнаю́.

– Баведикт новых наварил, он у меня гений. Безумный и маниакальный, то есть самой лучшей разновидности. Короче, мы все с собой захватили.

– Я заметил.

– Само собой, сил у нас после этого нисколько не осталось. Скажи-ка, Скрип, отдохнуть-то мы хоть успеем, прежде чем начнется?

– Раньше надо было спрашивать.

– Что с того? Я вот сейчас спрашиваю.

– Если честно, не знаю. Видно будет.

– В зависимости от чего?

– От того, удалось ли нам захватить Шпиль. От того, осталось ли сердце неповрежденным. От того, получилось ли разбить его собственные цепи или те заклинания, что его удерживают, – там на страже вполне могла оказаться пара десятков демонов кенилл’ра, сам подумай, что за заваруха вышла бы.

– Двадцать демонов кенилл’ра? Ты мне сказочки решил порассказывать? Почему сразу не князь демонов? Не трехголовый великан, у которого каждый палец что скорпионий хвост, а вместо хера, для верности, – еще один, побольше? И пламенем из жопы дышит.

– Отлично, мое воображение меня подвело. Извини, Вал, сказочник из меня еще тот.

– Это уж точно. А чего еще я не знаю? Когда получим сердце, нужно будет на хрен его поцеловать, чтобы проснулось? Шляпу на него надеть? И хоровод вокруг водить, чтоб его? Только, боги, можно без жертвоприношений? Я от вида крови в обморок падаю.

– У тебя, Вал, словесный понос. Как и всегда перед боем – отчего бы это?

– Само собой, чтоб тебя отвлечь. А то ты будешь себя грызть, пока лишь пара мослов не останется, да еще волосы из жопы, на которые мне смотреть не больно хочется. А еще зубы, которыми грыз.

– Знаешь, Вал, – сказал Скрипач, бросив на него косой взгляд, – не будь тебя и так здесь, мне пришлось бы тебя выдумать.

– Это ты к чему?

– Да так, выражаю благодарность.

– Отлично. Разрешишь еще немного поноса? А то мне страшно до усрачки.

– Разрешаю, Вал. А своих метателей котяток распредели между моими взводами, и вот тогда мы тем, кто тут на нас полезет, сможем всыпать как следует.

– Точно. Отличная мысль. Как я только сам не догадался.

Вал двинулся обратно, а Скрипач смотрел ему вслед, пока тот не занял свое обычное место во главе колонны «Мостожогов». Будь благословен, Вал. Он повернулся кругом к своим солдатам.

– Это здесь, бойцы. Вот этот холм. А теперь давайте поторапливаться – до заката осталась пара колоколов, а мне нужен сплошной периметр из траншеи и каменных насыпей.

– Так точно, капитан, – выкрикнула одна из тяжей. – Размяться нам сейчас ни хрена не помешало бы.

– Вот я как знал, что зря тебя на руках тащить собрался, – отозвался другой солдат.

– Если б ты, Релико, меня на руки взял, я бы уже залететь успела – ты ж, крысоед, дерьмо слоновье, ни единой возможности не упустишь.

– Коли глаза закрыть, то пожалуй. Только обожди, разве у человека с бородавочником потомство бывает?

– Если кто и знает ответ, так это…

– Дыхание поберегите, чтоб вас! – взревел Скрипач.

Выбирая сравнительно пологие склоны, они вскарабкались на холм. Обогнав Корабба, Флакон оказался рядом с Битумом.

– Послушайте, сержант…

– Чего тебе еще, Флакон? Лопату доставай – нам работа предстоит.

Солдаты побросали по сторонам свои мешки, что-то бормоча и сетуя, что, дескать, плечи болят и спину ломит.

– Здесь, в земле, – сказал Флакон, приблизившись к нему вплотную. – Мне нужно поговорить с капитаном.

Битум нахмурился, но потом кивнул.

– Давай, только поскорей. Не хочу, чтоб тебя убили лишь потому, что окоп недостаточно глубок оказался.

Флакон вытаращил на него глаза, потом принялся вертеть головой.

– Они что, так близко?

– Я почем знаю? А ты готов свою жизнь поставить на то, что далеко?

Флакон негромко выругался и направился туда, где в последний раз заметил Скрипача – у самой вершины холма. Вал тоже вроде бы направлялся в ту сторону.

Взбираясь по узкой извилистой тропке, петляющей между каменных выступов, он услышал за спиной стук сапог и обернулся.

– Смрад. Ты за мной по делу устремился или тебе моя задница приглянулась?

– Задница, само собой, а еще мне со Скрипом нужно поговорить. От двойного-то удовольствия кто откажется?

– Вокруг этого холма…

– Кургана.

– А, ну да. Кургана. Вокруг него что-то…

– Лежит глубоко в земле, так точно. Непоседа, когда ступил на склон, чуть не обосрался.

Флакон пожал плечами.

– Мы в других взводах его Непосерой зовем по причине слабого кишечника. Что тут удивительного?

– Серьезно? Непосерой? Вот здорово. Обожди, пока это Горлорез услышит. Вот только как это вы можете от нас такое в тайне держать? И прозвища еще подобные выдумывать? Мы по отношению к вам себе такого не позволяем.

– Нелыба и Крюк? Спирт и Коряб? Битюг и Пузырек?

– А, ты их тоже слышал.

Они достигли вершины и ступили на ровное пространство. Впереди, рядом с воткнутым в землю мечом – Скрипач и Вал. Оба обернулись навстречу, услышав хруст камней у солдат под ногами.

– Что, позабыли, как землю копать?

– Нет, капитан. Дело в том, что мы здесь не одни.

– Объясни-ка, Флакон. И постарайся на этот раз без лишних слов.

– Здесь, с нами – бог.

Вал, похоже, чем-то подавился и, отвернувшись, принялся кашлять и перхать, пока наконец не сплюнул.

– Идиот, – проговорил Скрипач. – В этом-то весь хренов план и заключается.

– Но это не он, капитан, – сказал ему Смрад.

– Что значит – не он? Само собой, он здесь – то есть все то, что от него имеется в наличии. Адъюнкт сказала, тут правильное место.

Смрад встретился взглядом с Флаконом, и тот почти сразу же отвернулся. Во рту у него вдруг пересохло.

– Капитан, – сказал он, – Увечного бога здесь нет. Будь он тут, мы бы знали.

Скрипач указал на меч.

– Это – адъюнктов. Отатараловый, если забыть не успел. С чего ты вдруг решил, что способен здесь что-то почувствовать?

Смрад принялся тереть шею, словно намереваясь содрать несколько слоев кожи и проверить, на месте ли еще позвоночник. Потом поглубже вдохнул для храбрости и произнес:

– Он чужой – мы его, капитан, в любом случае почуем.

Из Скрипача будто воздух выпустили.

Вал хлопнул его по плечу:

– Расслабься, Скрип, это просто наша обычная херня. Поэтому просто делаем все, что требуется, – ты, чтоб тебя, все еще сапер, сам ведь знаешь. Кто это решил, что тебе еще и думать полагается? Мы в любом случае понятия не имеем, как оно сейчас должно было быть. По сути, мы вообще ни хрена не знаем. Как оно всегда и было. В чем проблема-то? – Он обернулся к Флакону: – Ну и что ж это за сраный бог, которому хватило наглости совать свой нос в наши дела?

Первым, однако, ответил Смрад:

– От него пахнет застарелой смертью.

– Худ? Ерунда. Невозможно.

– Я такое разве говорил? – возразил Смрад, хмурясь. – Просто пахнет старым и мертвым, так? Все равно что сухие листья на ветру. Все равно что каменная яма на вершине кургана. Все равно что первое дыхание зимы. Все равно что…

– Червь Осени, – прошипел Флакон.

– Я к тому и подводил, чтоб тебя!

– Что Д’рек от нас нужно? – требовательно спросил Вал.

– Не важно, – сказал Скрипач, повернувшись и снова уставясь на меч. – Мы этого жреца за собой с самого Малаза таскаем. Припоминаю, что, когда мы здесь были, он и вправду что-то там говорил про свою богиню. Что она должна обернуть себя вокруг основания холма. Они с адъюнктом считали, что нам потребуется помощь. В любом случае мы по этому поводу мало что способны предпринять. Ладно, что ты там, Вал, говорил? Делаем, что требуется. Смрад, это место – могильный курган?

– Да, но он больше не освящен. Гробница разграблена. Разбита.

– Разбита, вот как?

– Адъюнкт никогда не подведет, – заметил Вал.

Скрипач резко развернулся к нему.

– Это ты мне сейчас сказал?

Вал пожал плечами.

– Отчего не надеяться-то? – Потом вдруг нахмурился. – Это еще что за запах?

– Вероятно, Непоседа, – ответил Флакон.

– Боги, ниже по ветру, чтоб его, – и никак иначе!

Масан Гилани резко уселась рядом с Угольком и Целуй.

– Бальзам мне только что в штаны попытался залезть. Сказал, что забыл, где находится. Сказал, что даже на меня не смотрел. Сказал, что думал – в свой вещмешок лезет.

Целуй лишь фыркнула.

– С такой смекалкой немудрено, что далхонцы империю сумели основать.

– Лучше б я с кавалерией осталась.

– У нас нет кавалерии.

– Тогда с хундрилами.

Уголек медленно выпрямилась, вглядываясь в темнеющее небо.

– Тучу никто не видит? – спросила она, медленно поворачиваясь, чтобы охватить взором всю небесную сферу.

– Тучу? Что случилось, сестра?

– Не знаю точно. Но ожидаю…

– Тучу?

Уголек скорчила гримасу.

– Если еще не забыла, это ведь ты меня допрашивала, что я там такое вижу. Вот я сейчас тебе и говорю, когда кое-что почувствовала.

– Тучу.

– А, да ну тебя. – Она снова улеглась вдоль узкой траншеи, которую успела выкопать в каменистом склоне кургана. – Но если кто-нибудь заметит…

– Тучу, вот именно, – откликнулась Масан Гилани, протирая глаза.

Вернувшись во взвод, Флакон обнаружил там Курноса.

– Снова с нами, да?

– Я щит принес, – сказал тяж.

– Это ты здорово сделал.

– Надо, чтоб мне его к руке привязали.

– Чтобы что?

– Ты так привяжи, чтоб он не отвалился. Узлами и все такое.

– Я его ремнем прихвачу.

– А еще узлами и все такое.

– Ты его так разок послушаешься, – заметила Улыбка, – а на следующий он тебя попросит помочь ему с конца стряхнуть.

– Ты, главное, это делай, когда он чуть вздрогнет, – посоветовал Спрут. – Иначе и самому промокнуть недолго.

– Я один раз так вздрогнул, – сообщил Курнос, – что аж обосрался.

Все взгляды обратились к нему, но вот ответа на эту реплику, похоже, ни у кого не нашлось.

Корик извлек из ножен свой меч и принялся водить вдоль лезвия точильным камнем.

– Пускай кто-нибудь костер разожжет, – сказал он. – Мы с восточной стороны. Коли на нас полезут на рассвете, для глаз будет лучше, если на уголья смотреть.

– Звучит разумно, – прокряхтел Спрут, поднимаясь на ноги. – Рад, Корик, что ты снова начинаешь мыслить как солдат.

Сетиец-полукровка ничего не ответил, но поднял меч и стал, сощурясь, глядеть вдоль лезвия.

– Когда с этим закончите, – сказал Битум, – всем поесть, попить и отдыхать. Капрал, назначить караульных.

– Так точно, сержант. Эй вы все, слышите! Я чувствую в воздухе запах.

– Это Непоседа.

– Нет! Это запах славы, друзья мои. Славы!

– Если слава так пахнет, Корабб, – сказал Корик, – то я знаю одну малокровную кошку, которая была королевой вселенной.

Корабб нахмурился.

– Не понял юмора. Эту кошку что, Славой звали?

Капрал Римм присел рядом с Милым.

– Щит я держать могу, – сказал он. – Так что прикрою тебя с одного боку.

– Если тебя из-за этого убьют, то ну его.

– От солдата, потерявшего руку, в которой он меч держит, толку мало. Просто позволь мне, и все.

Милый наморщил лоб.

– Слушай, ты после ящеров не в себе. Причина-то ясна, но все равно, мог бы нам хотя бы разок улыбнуться, что ли. Если ты здесь и умрешь, так не один.

– Ну тогда если я и умру, тебя прикрывая, то в чем проблема?

– В том, что это вроде как моя вина будет, понятно?

Римм поскреб бороду.

– Ну и ладно. Я их тогда щитом херачить буду.

– Уже лучше. Ладно, мне в караул пора, а вы, сэр, поспали бы, что ли.

Скрипач принялся обходить вершину холма и сделал полный круг, изучая, как его солдаты зарылись в землю, устроив дополнительные укрепления из камней и валунов. Он пришел к выводу, что Вал прав. Их слишком мало, да и позиция у них, мягко выражаясь, не самая надежная. Надо было копья захватить – «Мостожоги» вот догадались.

Признайся, Скрип, иметь Вала рядом больно, словно в тебя нож воткнули, – и все равно в радость.

Он вгляделся в небо – закат миновал практически незамеченным, столь ярко сияли над головой Нефритовые путники. Вздохнув, капитан отправился искать, где бы присесть, – кончилось тем, что он привалился спиной к резной стеле. Закрыл глаза. Он знал, что надо бы поспать, но еще лучше знал, что ничего из этого не выйдет.

Никогда он этого не хотел. Один-единственный взвод и тот был тяжкой ношей. А теперь все здесь на меня смотрят. Если б они только знали, болваны несчастные. Я в такой же неуверенности, как и они сами.

Озаренный могильным сиянием, он извлек из кармана Дом Цепей. Лакированные деревянные карты скользили в ладонях, будто покрытые смазкой. Он сощурился и начал перебирать их одну за другой, задерживаясь взглядом на каждой. Семь карт. Шесть – холодные на ощупь. И только одна блестит от пота.

Прокаженный.

Эх, Вал. Мне так жаль.

Убийца Ши’гал успел оставить то место, где полыхало пламя, далеко позади. Пламя – и кровь убитого бога, дождем льющаяся с измученных небес. Он стал свидетелем того, как погибли многие тысячи. Люди, к’чейн че’малли, имассы. Он видел, как падали форкрул ассейлы и воины-яггуты. Тоблакаи и баргасты. Все ради искалеченного куска плоти, который он сжимал в руках.

С него капало алым, и кровотечение, похоже, не собиралось прекращаться – кровь сочилась у Гу’Рулла между пальцев, окрашивала когти, покрыла брызгами бедра, а ритмичные взмахи крыльев несли его к западу, словно он пытался догнать солнце, готовое уже нырнуть за горизонт. Сердце – снова живое, куда тяжелее камня аналогичного размера. Столько весят лишь звездные камни, упавшие с небес. Впрочем, так, наверное, и должно быть – ведь сердце принадлежит Павшему богу.

Память Гу’Рулла вернулась к последней сцене, свидетелем которой он стал на верхушке Шпиля, сразу после того, как вырвал сердце из распадающихся цепей. Тело Смертного меча, неподвижно лежащее на залитой кровью платформе. И пес, охраняющий того, кто уже покинул этот мир.

Потребность в напрасных жестах понятна лишь глупому животному – это та холодная необходимость, с которой встречают тяжкую истину. Мы же, претендующие на высокий интеллект, сдаемся слишком быстро. И однако, глядя на собаку, которая и не знает ничего, кроме верности и храбрости, мы обоняем ароматы, которые режут душу.

Что это мы такое чувствуем – неужели зависть?

Он недооценил выбор Матроны. Дестриант Калит, Кованый щит Ураган, Смертный меч Геслер – разве не достойные они представители человеческого рода? Они показали нам дорогу, всем детям Гунт Мах. Двое из них мертвы. Двое отдали свою жизнь, но одна осталась.

Вряд ли мне доведется еще ее увидеть. Но в своих мыслях, в этот самый момент и во все те, что мне еще остались, я буду чествовать ее так же, как чествую Геслера и Урагана. Они жили как братья и умерли как братья. Я считаю их своими сородичами, и из тех дел, что мне еще предстоит исполнить, к этому, нынешнему, приложу все силы.

Дестриант, ты горюешь, ты скорбишь – я это ощущаю даже сейчас, – но я сделаю все, чтобы их смерть не оказалась напрасной.

Он чуть шевельнул крыльями, реагируя на внезапное изменение воздушного потока, – и в этот миг воздух вокруг убийцы Ши’гал будто уплотнился, наполнился странными шорохами. Тяжкий шепот и внезапно сгустившаяся тьма, которая вилась и вихрилась, заполнив собой все небо.

Гу’Рулл понял, что дальше полетит не один.

Уголек села, потом встала. Вгляделась в небеса – вот же, на востоке! Черная туча, огромная и кипящая, и она растет. Растет! Нижние боги.

– Эй, вы все! – заорала она. – Прячьтесь под щиты! В укрытие! Все до единого!

Возлюбленные дети мои! Слушайте свою мать! Внемлите ее словам – словам Карги! Мы приняли в себя его плоть! Всю, что смогли найти! Поддерживали в ней жизнь, омывая кровью волшебства! Все ради этого мгновения! Возрадуйтесь, дети мои, – Павший бог возрожден!

Карга закричала, давая выход своей радости, и со всех сторон ее дети, числом в десятки тысяч, издали ответный крик.

Крылатого к’чейн че’малля, сжимающего в руках драгоценный приз, оглушило какофонией, и Карга хихикнула от удовольствия.

Она уже чувствовала впереди себя разбросанные по вершине бугорка осколки костей, принадлежащих не одной дюжине людей, некогда захороненных в могильниках под курганом. Хватит ли их? Выбирать не приходится. Время настало, и они воспользуются тем, что есть. И сделают мужчину. Слабого. Жалкого. Но мужчину – кости станут домом для плоти бога, который они затем наполнят собственной кровью, и этого обязано хватить.

Великие Вороны вихрем закружились над вершиной – и обрушились вниз.

Скрипач бросился под прикрытие резной стелы. Шум крыльев оглушал, давил тяжким грузом, воздух сделался горячим и словно хрупким. Камень, в который он вжался спиной, трясся.

Потом в землю словно бы начали бить кулаками, удары, от которых все содрогалось, сыпались один за другим. Он охватил голову руками, попытался зажать уши, но не помогло. Мир исчез в вихре черных крыльев. Он задыхался, перед глазами метались какие-то мелкие предметы, направляясь в сторону меча. Щепки и еще что-то белесое – кости – взмывали в воздух, выдирались из-под травы и корней. Одна глубоко процарапала тыльную сторону его ладони, и он поспешно спрятал руки под себя.

Кто выкрикнул предостережение?

Кто бы это ни был, оно, похоже, спасло всем жизни.

Кроме меня – я оказался слишком близко к мечу. Следовало спуститься ниже, к своим солдатам. Но я остался здесь. Я не хотел видеть их лица, не хотел чувствовать прилив той страшной любви, которой командир одержим перед боем, – любви к собственным солдатам, к каждому из них, что все нарастает и нарастает, готовая разорвать сердце.

Мне не хватило храбрости – и вот сейчас…

Гу’Рулл кружил высоко вверху. Он видел, как Великие Вороны устремлялись к холму, видел яростные вспышки магической энергии. Создания приносили себя в жертву, одна за другой, чтобы дать своему богу живую плоть – смертный дом для его души.

Одна из птиц пролетела совсем рядом, он проводил ее нижней парой глаз.

– К’чейн че’малль! Я – Карга, мать всех этих благословенных детей! Ты принес дар! – И она рассмеялась.

Гу’Рулл потянулся к ее сознанию, но тут же отдернулся – такой чужой, такой холодной оказалась его мощь.

Карга хихикнула.

– Берегись! Для этого мира мы – проклятие! А теперь слушай внимательно, поскольку дела твои еще не завершились. Помимо несомого тобой дара, ты еще потребуешься завтра. И вот что я тебе говорю – в миг крайней необходимости снова взгляни в небеса. Ты меня понял? Я обещала благороднейшему из владык. Любимейшую из моих дочерей пришлось отослать далеко, но она вернется. Ты сам увидишь – вернется!

Огромная ворона спикировала к нему еще ближе.

– Взгляни вниз! Их уже почти не осталось. Мы этого всю свою жизнь дожидались – видишь теперь, что мы сотворили? Видишь?

Он видел. Фигуру, распростертую рядом с отатараловым мечом, прикованную цепями к земле. Но в груди ее зияла огромная дыра.

Гу’Рулл выгнул крылья и устремился вниз. Карга с безумным кудахтаньем последовала за ним.

Последняя ворона под ними нырнула в тело и исчезла вспышкой бледного пламени.

Громко хлопая крыльями, чтобы замедлиться, Ши’гал приземлился поверх тела, вгляделся в него – и чуть не отдернулся от отвращения к созданной Великими Воронами пародии на человека. Кривые кости, перекрученные мускулы, болезненная бледность, лицо словно изуродовано болезнью.

Яма в груди была заполнена черной кровью, в ней отражалось вытянутое лицо Гу’Рулла, блеск его глаз.

Держа сердце обеими руками, он осторожно нагнулся и опустил его в дыру с рваными краями, словно камень. Кровь проглотила его.

Плоть начала затягиваться, кости прорастали сквозь нее подобно корням.

К’чейн че’малль еще раз расправил крылья и взмыл в небо.

Карга следила за этим сверху. Возрожден! Возрожден! Вы, души в небесах, взгляните вниз – узрите того, кого лишились! Он уже совсем рядом с вами, ваши одинокие блуждания скоро подойдут к концу, ибо искра жизни вернется к нему, глаза снова откроются!

Будьте же свидетелями тому, поскольку искра – это я.

Он пал на землю. Он был разорван. Разбросан по всему миру. Он создал нас, чтобы выжить, – мы питались его плотью, ибо такова была его воля.

Вы, души в небесах, – ваш бог не утратил веры! Не утратил!

К’чейн че’малль поднимался вверх, Карга же устремилась вниз, чувствуя, как внутри разбухает сила. Вся, что в ней содержалась. Вперив взгляд в тело под собой, она издала последний – триумфальный – крик. И вернулась домой.

Заключительный взрыв был такой силы, что Скрипача отшвырнуло к самому краю площадки, за которым уже начинался склон. Тяжело дыша, жадно глотая оказавшийся неожиданно холодным ночной воздух под затихающие отголоски, он заставил себя подняться на четвереньки. Удивляясь, что вообще жив.

Холм окутала тишина – хотя нет, повернув голову, он обнаружил в поле зрения морпехов и тяжей, в ошарашенном изумлении медленно поднимающихся на ноги. Звон в ушах понемногу утихал, сквозь заключительные аккорды уже пробивались голоса.

Заставив себя встать, он обнаружил, что наполовину врытый в землю камень, за которым он прятался, силой взрыва почти опрокинуло набок – точно так же накренились и остальные окружающие вершину стелы. На всей площадке не осталось ни одного копейного наконечника, лишь выжженная земля.

Увидев рядом с мечом распростертую фигуру, Скрипач неловко шагнул вперед.

Мужчина – слабый, искалеченный. Увечный бог.

Прижатый к земле тяжелыми цепями.

Нам их не разбить. Уж точно не этим мечом. Мы ничего не добились, лишь сделали его уязвимей, чем когда-либо. Теперь его действительно могут убить.

Возможно, в этом и заключается милосердие.

Потом он увидел, что лежащий смотрит на него.

Скрипач приблизился еще.

– Мне так жаль…

Но выражение изуродованного лица сделалось мягче, и Увечный бог неуверенно произнес:

– Это ни к чему. Подойди поближе – я все еще… слаб. Мне нужно тебе что-то сказать.

Скрипач подошел совсем близко и опустился на корточки.

– У нас есть пища. Вода.

Бог лишь покачал головой.

– Во времена, когда я был сплошной му́кой, когда из меня исходили лишь злоба и жажда сделать больно этому миру, я считал малазанцев ничем не лучше всех остальных. Детьми ваших собственных жестоких богов. Их инструментом, их оружием. – Он помолчал, хрипло вдохнул. – Мне следовало еще тогда почувствовать, что вы другие – разве это не лучший боец вашего императора осмелился во время последнего Сковывания возражать самому Худу? Разве не он объявил во всеуслышание, что творится несправедливость? Разве не заплатил ужасную цену за свою дерзость?

Скрипач лишь покачал головой.

– Я ничего об этом не знаю, Господи.

– Когда он – ваш император – пришел ко мне, когда предложил выход… я ему не слишком поверил. И однако… однако кого я сейчас вижу? Здесь, передо мной? Малазанца.

Скрипач ничего не ответил. До него сейчас доносились разговоры со всех склонов кургана, голоса звучали громко и изумленно, хотя ругательств тоже хватало.

– Вы не такие, как остальные. Почему? Я хочу это понять, малазанец. Почему?

– Я не знаю.

– И при этом вы собираетесь драться, чтобы меня защитить.

– Нам не разбить эти цепи – она ошиблась.

– Это неважно, малазанец. Даже если я останусь лежать здесь, скованный, до скончания дней, – вы будете за меня драться.

Скрипач кивнул.

– Хотел бы я это понять.

– Я тоже хотел бы, – поморщился Скрипач. – Но, может быть, когда начнется заваруха, вы… даже не знаю… как-то приблизитесь к пониманию.

– Вы собираетесь сражаться за меня, за чужого вам бога.

– Боги способны жить вечно и осуществить любое свое желание. Мы – нет. У богов есть власть целить и разрушать, даже возрождать самих себя. У нас – нет. Господи, для нас любые боги – чужие.

Скованный вздохнул.

– В таком случае, когда вы станете сражаться, я буду слушать. Чтобы услышать вашу тайну. Я буду слушать.

Скрипач вдруг ощутил такую усталость, что у него задрожали ноги. Он пожал плечами и отвернулся от скованного.

– Осталось не так уж долго, Господи, – сказал он и зашагал прочь.

Вал дожидался его, сидя на одном из покосившихся камней.

– Худ нас всех забери, – сказал он, вглядываясь в приближающегося Скрипача. – У них получилось – у ее союзников. Получилось то, чего она от них ожидала.

– Так точно. А сколько человек погибли ради этого треклятого сердца?

Вал склонил голову набок и стянул с нее поношенную кожаную шапочку.

– О том, Скрип, жалеть уже поздновато.

– За этим стоит Келланвед – за всем этим. Он и Танцор. Они использовали Тавор Паран с самого начала. Вал, они всех нас использовали!

– Боги, они такие. Ты этим, я вижу, недоволен. Имеешь право, но послушай-ка меня. Иногда то, чего они хотят, – то, чего от нас добиваются, – с этим все в порядке. Ну, то есть именно так и следует поступать. Иногда мы от этого лучше становимся.

– И ты сам во все это веришь?

– А если мы становимся лучше, то и богов своих лучше делаем.

Скрипач отвернулся.

– Тогда все безнадежно. Мы можем запихнуть в богов все свои добродетели, лучше мы от этого все равно не станем. Потому что с добродетелями у нас, Вал, дела так себе обстоят.

– Бо́льшую часть времени – да, верно. Но, может быть, в свой самый худший миг мы могли бы поднять взгляд, могли бы увидеть того бога, которого создали из всего лучшего в себе. Не злобного, не мстительного, не наглого и не завистливого. Не эгоиста и не жмота. Просто такого вот, ясноглазого, которому нет дела до всего нашего мусора. Бога, готового нас отшлепать за то, что мы такие говнюки.

Скрипач устало опустился на землю. Наклонился вперед, закрыл сначала глаза, а потом – ладонями – все лицо.

– Неисправимый оптимист.

– Когда умрешь, любые перемены только к лучшему.

Скрипач хмыкнул.

– Послушай, Скрип. Они свое дело сделали. Теперь наш черед. Наш и Тавор. Кто бы мог подумать, что мы вообще добьемся того, чего уже добились.

– В голову сразу приходит парочка имен.

– С каких это пор, Скрип, их империя перестала требовать от нас самого в нас лучшего? С каких пор?

– Ошибаешься. Она, как и любая другая, такая же растленная и заботится лишь о себе. Полмира с говном сожрала.

– Не совсем. Мир, он куда больше.

Скрипач вздохнул, отнял одну руку от лица и отмахнулся ей от Вала.

– Шел бы ты уже спать, что ли.

Тот поднялся на ноги.

– Не хочешь, чтобы тебе мешали себя самого жалеть?

– Себя самого? – Скрипач поднял голову, покачал ей, взгляд его скользнул мимо Вала туда, где его солдаты наконец-то снова начали укладываться, пытаясь урвать еще хоть сколько-то сна.

– Мы еще не закончили, – сказал Вал. – Ты собираешься обратиться к ним ко всем? Прежде, чем начнется?

– Нет.

– Почему?

– Потому что сейчас их время, отсюда и до самого конца. Пусть они и говорят, Вал. Что до меня, то я лучше послушаю. Как и вон тот бог.

– И что ты рассчитываешь услышать?

– Понятия не имею.

– Бугорок у нас неплохой, – сказал Вал. – Обороняемый. – И с этими словами удалился.

Скрипач снова закрыл глаза и стал слушать хруст его подошв, пока он не утих. Цепи. Дом Цепей. Мы, смертные, все про него знаем. Мы там живем.

Тишь уже видела тот откос, где его оставила, видела лежащую на самом верху темную фигуру. Все еще скованную цепями ее предков. По коже ее касаниями холодных пальцев пробегали отдаленные смерти. Преподобной больше нет. Как и Усерда. Сердце Увечного бога утрачено.

Когда здание износится до такого состояния, что никакой ремонт уже невозможен, его следует снести. Теперь все ровно к этому и свелось. Пускай враги в этот самый миг стоят, распираемые триумфом, на самой вершине Великого Шпиля, под дуновениями свежего ветра с моря. Они могут считать, что победили, что ассейлам никогда уже не сжать кулак неумолимого правосудия – чтобы ударить по их растленной самоуверенности, их безудержной наглости. Могут воображать, что будущее у них в руках, что они свободны пожирать этот мир, одно животное за другим, дерево за деревом, пока небеса и океаны окончательно не опустеют.

И, раз уж у их нынешней победы вкус крови, значит, так тому и быть – вкус этот им знаком, отвыкнуть они от него не успели, да и не собираются, пожалуй.

Вот только природа располагает собственным оружием праведности. Оружием, которое наносит удар даже тогда, когда никто его не держит. Ему не нужен ни бог, ни направляющая сила или воля – если не считать воли к слепому разрушению. Все, что ему требуется, – это свобода.

Настало время Похитителя Жизни.

Смотрите же на море, болваны. Смотрите на восходящее солнце, воображая, что настает новый день.

Вы не увидите того, что явится из мрака на западе. Убийца пробужден. Всех вас ждет уничтожение.

Невинность и незнание. Он столько времени пытался разобраться с этими двумя понятиями, и каждый раз, глядя в лицо Икария, Маппо ощущал внутри себя, в собственном сознании эту нескончаемую войну. Они были двумя состояниями бытия, не более того, и мудрецы уже не одно столетие пережевывали вопрос о том, в чем именно разница. Но в битве, которую вел трелль, мудрецы мало что понимали. Он оборонял невинность, а незнание служило ему одновременно оружием и щитом. Поскольку верил, что невинность драгоценна, что она – добродетель, состояние чистоты.

До тех пор, пока он… не знает.

Знание – враг. И всегда было врагом.

Он неуверенно пробирался сквозь полумрак, окружающую равнину пересекали теневые дороги, хотя солнца, чтобы отбрасывать эти тени, уже не было. Потом он поднял голову, увидел вдалеке фигуру, приближающуюся с юго-востока.

И ощутил внутри что-то вроде холодного шепота.

Он близко. Я чувствую… он так близко. Он заставил себя шагать быстрее – этот чужак, то, как он двигается, то, как в этом призрачном сиянии напоминает цветом выбеленную кость, – Маппо понял.

Он негромко застонал и перешел на бег.

Она его увидела, когда, почувствовав, что тяжкие, неуклюжие шаги приближаются, повернулась в его сторону. Кожа цвета мореного дерева, мрачный облик, звериный по своей природе и измученный лишениями. Существо было истощено, сгибалось под тяжестью огромного мешка, одежда на нем полусгнила. Словно призрак – но самого жалкого и прискорбного вида.

Тишь смотрела на него и ждала.

Когда она поняла, что он увидел тело Похитителя Жизни, – когда он издал негромкий животный вскрик, когда, весь перекосившись, изменил направление и заковылял к Икарию, – Тишь заступила ему дорогу.

– Слишком поздно, трелль. Теперь он мой.

Измученный взгляд остановился на ней, и трелль застыл, не дойдя до нее нескольких шагов. Очевидно, бежать ему было больно – судя по тому, как вздымалась сейчас его грудь, как он согнулся, поскольку трясущиеся ноги не держали. Потом он осел наземь, стянул с плеча мешок. Неловкое движение – и оттуда посыпались какие-то мелкие предметы. Осколки разбитого горшка. Трелль воззрился на них словно в ужасе.

– Мы их склеим, – пробормотал он, с видимым усилием отрывая глаза от осколков. И яростно уставился на Тишь.

– Я тебе не позволю, ассейл!

– Не будь идиотом.

Вытащив из мешка тяжелую палицу, он с трудом поднялся на ноги.

– Я убью тебя, если ты не уйдешь с моей дороги, – сказала она. – Я все понимаю, трелль. Ты последний из его защитников – но ты его потерял. Те, что до тебя – а их было много, – тоже в конце концов все его теряли, после чего их ждала смерть. Вот только никто из вас так ничего и не понял. Икарий Безымянных не интересовал. Тот же, кого они каждый раз выбирали, – он-то и был по-настоящему опасен. Военный вождь, угрожавший их тайным союзникам. Бунтарь, обладавший чудовищным потенциалом. Руководствуясь всякий раз самыми низменными, преходящими потребностями – политической необходимостью, – они изымали смутьяна из оборота, давали ему или ей невыполнимое задание и сковывали этим заданием на всю оставшуюся жизнь. Ты, трелль, последний из них. Из… обезвреженных.

Тот затряс головой.

– Икарий…

– Икарий Похититель Жизни – тот, кто он есть и кем всегда был. Неуправляемый, обреченный на то, чтобы раз за разом пробуждаться посреди им же самим произведенных разрушений. Его нельзя ни остановить, ни спасти. – Она шагнула вперед. – Так не мешай же мне, трелль, освободить его.

– Нет! – Палица в его руках взмыла в воздух. – Сначала тебе придется меня убить.

Она вздохнула.

– Ты и так давно мертв, трелль.

Он с ревом кинулся на нее.

Тишь уклонилась от неуклюжего замаха, шагнула ближе и выбросила вперед руку. Пришедшийся в правое плечо удар вышиб кость из сустава, разорвав мускулы. От удара трелля развернуло. Она ударила локтем ему в лицо, разбив его. И пнула сбоку в голень, сломав обе кости.

Палица глухо стукнулась о землю.

Уже падая, он попытался схватить ее левой рукой. Она перехватила запястье, сильно сжала и вывернула, так что кости треснули. Резко подтянув его поближе, Тишь погрузила другую руку ему в грудную клетку, снизу вверх меж ребер, стараясь, чтобы пальцы ушли поглубже. Потом отшвырнула назад – рука вышла наружу в фонтане крови, в пальцах осталась половина легкого.

После очередного толчка он опрокинулся на спину. Тишь навалилась сверху, обеими руками ухватив его за горло.

Маппо смотрел на нее снизу вверх. Все ложь. Я был никем. Своими руками собственную жизнь вышвырнул прочь. Они дали мне цель – а что еще нужно? Она лишила его воздуха, грудь пылала огнем. Он был искалечен и понимал, что это конец.

Икарий! Она что-то тебе сделала! Навредила!

Снизошла тьма. Я пытался. Но… оказался слишком слаб. Слишком бездарен.

Они все хотят тебе навредить.

Я был никем. Юный трелль среди вымирающего народа. Никто.

Друг мой. Прости меня.

Она раздавила ему трахею. И все кости в шее. Пальцы нажимали на обмякшую морщинистую кожу, напоминавшую вытертую оленью шкуру, из вмятин сочилась кровь.

Мертвые глаза смотрели на нее с почерневшего лица, застывшего в непонятно скорбном выражении. Задумываться об этом она не стала. Очередной воин, изначально обреченный на неудачу. Мир полон таких, как он. Они устилают собой бранные поля. Маршируют прямиком в схватку, отбивая ритм мечами по щитам. Но недолго им осталось.

Он мой. Сейчас я его пробужу – освобожу его, чтобы он мог уничтожить этот мир.

Слева раздался какой-то звук, потом голос:

– Нехорошо все это.

Она извернулась, чтобы отпрыгнуть в сторону, но в голову ударило сбоку что-то тяжелое – с такой силой, что ее оторвало от земли и кубарем швырнуло в воздух.

Тишь приземлилась на правое плечо и вскочила на ноги. Ее лицо, вся ее голова казались перекошенными, свернутыми набок.

Удар на обратном замахе пришелся ей в левое бедро. Из таза брызнули зазубренные осколки костей. Сложившись пополам, она рухнула головой вперед, еще раз жестко ударилась о землю. С трудом поднялась на колени и, вперясь перед собой единственным еще зрячим глазом, увидела рядом тоблакая.

Ты же освободил меня!

Нет. Ты – это не он. Это было давно. В другом месте, в другое время.

– Не люблю я, когда дерутся, – сказал тоблакай.

Следующий удар снес ей голову с плеч.

– Брат Серьез?

– Обожди. – Форкрул ассейл вглядывался в отдаленные холмики. Это туда спустилась стая птиц. И я вижу там, вокруг эланского могильника… фигуры.

– Ты их тоже видишь, Хагграф? – обратился он к высшему Водянистому рядом с собой. – Сейчас мы окружим их, но сохраняя дистанцию. Нам лучше будет отдохнуть перед боем.

– Возможно, нам стоит дождаться тяжелой пехоты, Чистый? Там, на кургане, они подготовились к обороне.

– Ждать мы не станем, – ответил Серьез. – Холм недостаточно велик, чтобы укрыть мало-мальски серьезные силы. Перед рассветом строимся и атакуем.

– Они бросят оружие.

– Даже если и так, я прикажу казнить их всех.

– Заставишь ли ты их встать на колени перед нашими клинками, Чистый?

Брат Серьез кивнул.

– Закончив здесь, мы вернемся к брату Небесному и сестре Воле – может статься, противник, с которым они уже должны были войти в соприкосновение, окажется более серьезным. Если же нет, мы снова строимся в колонны и маршируем всеми тремя армиями к северу, чтобы устранить нависшую оттуда угрозу. А потом… мы вернем себе Великий Шпиль.

Хагграф удалился, чтобы передать распоряжения ротным командирам.

Брат Серьез продолжал разглядывать отдаленный курган. Наконец-то со всем этим будет покончено.

Большой Простак слез с валуна и присел, чтобы поправить защищающие голени кожаные обмотки.

Скрипач хмуро глядел – сперва на него, потом перевел взгляд на Бадана Грука.

Сержант пожал плечами.

– Так уж вышло, капитан, что самый острый глаз из всех именно у этого.

– Солдат, – позвал Скрипач.

Большой Простак поднял голову и улыбнулся ему.

– Капитан хочет знать, что ты там увидел, – пояснил Бадан Грук.

– Нас окружили. – И он принялся ковырять сломанный ноготь на ноге.

Скрипач сжал ладонь в кулак и уже занес было, но снова уронил руку.

– Сколько их?

Большой Простак снова поднял голову и улыбнулся.

– Может, тысячи три. – Подняв руку с большей частью ногтя, который ему удалось-таки оторвать, он принялся его разглядывать, отирая кровь.

– И?

– В основном кожаная броня, капитан. Есть со стальными накладками. Кольчуг немного. Круглые щиты, копья, дротики, кривые мечи. Сколько-то лучников. – Кровь он в основном вытер, но ноготь все равно остался пятнисто-бурым.

– Готовы атаковать?

– Пока нет, – ответил Большой Простак. – Я запах пота чую.

– Что?

– Длинный марш.

– Нюх у него тоже лучший, – вставил Бадан Грук.

Большой Простак сунул ноготь в рот, послышались хлюпающие звуки. Скрипач вздохнул и зашагал прочь.

Небо на востоке начало светлеть, почти лишенное цвета, только у самого горизонта различались серебристо-оловянные отблески. Со всех сторон их окружало негромкое позвякивание – звуки, издаваемые колансийскими солдатами. Противник выдвигался на позиции, держа на изготовку щиты и оружие. Напротив холма выстроились ряды лучников.

Сержант Урб слышал, как командир Вал говорит что-то собственным лучникам, числом около дюжины, но слов разобрать не мог. Он шевельнул тяжелым щитом и придвинулся чуть поближе туда, где сидела Хеллиан. Он не мог оторвать от нее глаз. Какая она сейчас красивая. Такая чистая, безупречная, вот только весь ужас заключается в том, что она мне больше нравилась, когда была похожа на птичку, с размаху влетевшую в стенку. Тогда у меня хоть шансы какие-то были. Пьяная женщина любого примет, лишь бы он прибирался за ней и заботился, да еще чтоб у него деньги на новую выпивку были.

– Всем укрыться – они накладывают стрелы!

Он снова заполз подальше под щит.

Услышал голос Скрипача.

– Вал!

– После первого залпа!

Отдаленное теньканье. Глухой свист, и вдруг по земле застучали стрелы, ломаясь, отскакивая от камней. Кто-то взвыл от боли, ему ответил хор ругательств.

Урб перевел взгляд на нее – убедиться, что с ней все в порядке. В щите застряли две стрелы, а на лице – такое милое изумленное выражение.

– Я люблю тебя! – закричал Урб.

Она вытаращила на него глаза.

– Чего?

В этот момент воздух заполнился густым шуршанием. Она снова поспешно пригнулась, только это были не стрелы. Он, изогнувшись, выглянул из-за укрытия и обнаружил, что отряд вражеских лучников извивается на земле, а назад к кургану несется один из «Мостожогов» Вала – на плечах дерн, мундир серо-коричневый от грязи.

В землю зарылся, да? А потом накрыл лучников гранатой, чтоб ее.

– Лучники готовы! – прокричал Вал.

– Нижние боги! – взревел кто-то. – Что это за хрень синяя была? Они там до костей прогнить успели.

Вглядевшись, Урб убедился в точности этой оценки. То, что выплеснулось на лучников, разъедало сейчас их плоть. Даже от костей и колчанов со стрелами осталась лишь вязкая масса.

Из кольца колансийской пехоты вперед выступил офицер – высокий, белокожий.

К Урбу подползла капрал Пряжка.

– Это ведь один из тех отсосейлов, да?

– Эй, ты! – заорала Хеллиан, тыча в Урба пальцем. – Что ты там такое сказал?

И тут взревел форкрул ассейл – невообразимо громко, звуковая волна молотом ударила в холм. Оглушенный, Урб рухнул наземь. Принялся царапать собственные уши. Рев раздался снова…

И тут же сделался тише, словно его приглушили.

Из окопа неподалеку взвился дрожащий голосок:

– Червь просила передать, чтобы ты, ассейл, проваливал на хер.

– Непоседа, это снова от тебя воняет?

Свернувшийся в клубок Урб распрямился, хотя и не поднимаясь с колен. Он мог видеть форкрул ассейла. И как тот ревет в третий раз – но звука почти не было слышно.

В воздух взмыл камень, упал довольно далеко от Чистого, отскочил, запрыгал. Вражеский командир тем не менее отдернулся от него, а потом поспешно двинулся обратно к строю.

– Ага, получили?

– Что ты там такое сказал? – Голос Хеллиан был куда ближе и куда громче.

Он извернулся к ней. Лежащая между ними капрал Пряжка вращала головой то на одного, то на другую.

– Что на вас двоих, Худа ради, нашло?

– Я люблю тебя! – заорал Урб.

Увидев у нее на лице радостную улыбку, Урб полез к ней прямо через недовольно крякнувшую Пряжку. Хеллиан качнулась ему навстречу и впилась губами в его собственные.

Прижатая весом Урба Пряжка извивалась и брыкалась.

– Идиоты! Враг наступает! Слазьте с меня сейчас же!

Спрут глядел на приближающиеся шеренги. Шагах в двадцати оттуда полетели дротики, ударяясь в выставленные навстречу щиты, потом раздались команды и колансийцы бросились вперед, наступая вверх по склону.

Сапер наполовину приподнялся над окопом. Арбалет бумкнул, толстая тетива низко загудела у щеки, словно по ней прошлись мягкой щеткой. Его стрела попала взводному командиру в горло. Остальные морпехи тоже выпустили стрелы в наступающего врага. Среди камней и скальных выступов покатились вниз тела.

Сапер отложил арбалет за спину, развернул щит, скользнув рукой между держащих его ремней и обнажил короткий меч. Все четыре движения завершились еще до того, как взводный рухнул наземь.

– Держись и бей! – заорал он, выскакивая из окопа, когда перед ним возник первый колансиец.

Левую ступню Лизунца пришило стрелой к земле, вот только двигаться он все равно не собирался. Появившийся перед ним солдат в последний момент обо что-то запнулся. Лизунец прижал его сверху щитом и ударил по голове эфесом меча, пробив шлем и проломив кости черепа. Когда он выдернул меч, шлем так и остался на эфесе.

Его попытались поразить копьем. Удар он отбил тем самым шлемом и, как следует размахнувшись щитом, расквасил им нападающему лицо. Тот отшатнулся, и Лизунец пырнул его мечом в низ живота. Вытянул оружие и принялся рубить еще одного колансийца – они, похоже, были теперь повсюду.

Копья, которое прошило ему шею и вырвало гортань, он даже не увидел.

Корик выругался и дернул левой рукой, чтобы стряхнуть с нее остатки разбитого щита. Вытянул из-за пояса длинный сетийский кинжал, отпихнул ногой противника, о череп которого и разбился щит, и успел как раз вовремя поднять голову навстречу следующему.

Вспыхнули клинки, тяжелым он отбил удар копья, а легкий, прошив кожаные доспехи колансийца, вонзил ему на ладонь в грудь и тут же выдернул обратно. Солдат отшатнулся, оседая, и Корик обрушил свой длинный меч ему на шею с такой силой, что перерубил ключицу и еще три ребра у самой грудины.

Извернувшись, чтобы уклониться от очередного копья, он услышал смех и увидел, как Улыбка в полуобороте снова уходит в сторону, оставив за собой падающее тело.

Тут на них обрушилась следующая волна колансийцев.

Синий летерийский клинок словно вскрикнул, рассекая шлем боковым ударом, пробившим сперва нащечник, а следом и кости, которые он должен был защищать. Из разинутого рта солдата выплеснулась кровь, он выпучил глаза, и Корабб пинком отправил его назад, увидев, как тот сталкивается со следующим колансийцем.

Эхо вскрика заметалось у него внутри черепа. Корабб взревел в ответ, поднял оружие и скрестил его со щитом в ожидании очередного болвана.

Я – морпех! Герой в день славы! Все сюда, кому жить надоело!

Выругавшись, Горлорез отсек руку справа от себя, потом сразу же другую, слева. С обеих сторон на него брызнуло кровью, так что он выругался еще раз. Сместился, уклоняясь от выпада копьем, пнул еще одного противника ногой в подбородок с такой силой, что голова откинулась назад, и полоснул его по открывшейся шее.

Смрад рядом с ним покачнулся, когда на его щит обрушилась череда ударов от колансийца, вооруженного тяжелым шипастым топором. Горлорез сделал боковой выпад длинным кинжалом поверх плеча нападавшего, в щель между челюстью и отогнутым наружу краем шлема, направив удар чуть вверх, чтобы перерезать спинной мозг у самого основания черепа.

Смрад, восстановив равновесие, резко выбросил вперед щит, чтобы остановить противника, пытавшегося достать Горлореза сбоку. От столкновения солдат крякнул, колени его подкосились. Смрад, чей меч сломался, подхватил шипастый топор и обрушил его на врага, расщепив круглый колансийский щит и вогнав один из шипов ему в плечо.

Низко присев, Горлорез перерезал сухожилие на правой ноге колансийца, тот с воплем рухнул наземь, и Горлорез вогнал ему кинжал в глазницу, чтобы тот заткнулся.

– Не поднимайся! – заорал сзади Непоседа.

Над Горлорезом с шипением прошла арбалетная стрела, ударив в грудь очередного противника.

По другую руку от Горлореза заорал уже Бальзам:

– Солдат, ты где этот идиотский топор отыскал? Меч найди! И поскорей, замешкаешься – хана тебе!

– Да ищу я, чтоб тебя! Ищу!

Целуй упала на спину. Услышала над собой звук отбитого выпада, а потом – как Уголек выругалась, обратным ударом рубанув колансийца поперек физиономии. Отпихнув ногами оседающее тело, рукой она нащупала дротик. Подхватила его, вскочила на ноги и снова ринулась в схватку.

Уголек, не успевшая восстановить равновесие после бокового выпада, спасшего Целуй, отбивала сейчас удары щитом. Потом на того, кто на нее нападал, бросился Бадан Грук и всадил свой короткий меч глубоко тому в бок.

Сзади на голову сержанта опустился топор, расколов шлем и швырнув Бадана Грука лицом в землю. Лезвие в форме полумесяца со всхлипом высвободилось, на нем остались волосы, кожа и осколки костей.

Уголек взвыла и отсекла держащую топор ладонь, следом – бессильно дергающуюся руку, потом диким ударом вспорола солдату живот. На труп Бадана Грука посыпались кишки.

Выть Уголек не перестала.

Пронзившее Вертуна копье оттолкнуло его к покосившемуся стоячему монолиту. Лекарь-фалариец взвизгнул, когда железный наконечник, пройдя насквозь, заскреб о поверхность камня. Рубанув коротким мечом, он отсек пальцы на ближней из сжимавших копье рук. Давление сразу же ослабло. Протолкнув себя вперед по скользкому древку, чтобы оказаться ближе к колансийке, он до середины рассек ей шею, перерезав яремную вену.

Когда женщина упала, лекарь, бросив щит и меч, обеими руками ухватился за древко. Почувствовав, что наконечник под углом ушел в землю рядом с основанием камня позади него, он выбросил вперед ноги и упал. Древко переломилось сразу у него за спиной. Оставив все остальное торчать, он привстал на колени, вытер руки о сухую траву и снова поднял меч со щитом.

Выплюнул изо рта кровь от прокушенного языка и выдохнул:

– Могло быть и хуже.

Карабкаясь между камнями, в поле его зрения появились новые колансийцы. Вертун переступил через труп Фитиля и двинулся им навстречу. Еще на несколько врагов его хватит. Хотелось бы надеяться.

Мертвоголов, прыгнув боком, проплыл по воздуху прямо над сгорбленной спиной яростно рубящегося с Релико колансийца. Ег о клинок вылетел вниз и впился в шею под отогнутым краем шлема, перерубая позвоночник. Мертвоголов развернулся, приземлился на корточки и с воплем бросился вперед. Увидел прямо перед собой лицо – с выпученными глазами. Колансиец нырнул за круглый щит, тыча перед собой скимитаром, но Мертвоголов, высоко подпрыгнув, коснулся одной рукой шлема противника, используя его как опору для разворота. Ударил мечом вниз, перерезав оба подколенных сухожилия.

Упав наземь, степной принц перекатился…

Услышал, как закричала Уголек… как выругалась Целуй…

Оказавшись на ногах, Мертвоголов понял, что окружен. Он завертелся, рубя, пригибаясь, отвешивая пинки и стараясь сблизиться с противником. Рухнуло несколько тел. Брызнула кровь.

Потом что-то тяжко стукнуло его в поясницу, подняв в воздух. Он попытался извернуться, чтобы смягчить удар, но в теле что-то застряло – твердое лезвие, скребущее по позвоночнику. Он упал на землю лицом вниз, и его принялись молотить сразу несколько человек, рассекая мускулы и кости.

Один удар пришелся по затылку, наступила тьма, а следом – забвение.

Вал стоял над трупом Баведикта – треклятый болван был убит наповал при первом же залпе лучников, получив стрелу в глаз. С верхней точки Вал видел, как сжимается кольцо обороняющихся по мере того, как противник продвигается все выше по склону. Он заметил, как Скрипач кинулся вниз, чтобы помешать неизбежному прорыву там, где взвод полег почти целиком.

– Эй, лучники, – быть наготове! Если они прорвутся здесь, им откроется дорога к Увечному.

– Есть, сэр!

– Теперь остальные – мы должны облегчить давление. Хватайте вон те, которые медного цвета, и швыряйте, целясь между пятым-шестым рядами. Расходуйте все, не жалеть! Если мы их сейчас не оглоушим, нам конец.

– А что медные котятки делают, сэр?

Вал покачал головой.

– Я уже забыл, а алхимик мертв. Не важно, действуйте – рассредоточились и вперед!

Когда метатели разбежались по местам, сапер поднял свой арбалет – стрел в колчане осталось всего около полудюжины. По воздуху все еще изредка проплывали отдельные вражеские стрелы, но саперы, которым он приказал зарыться в землю у подножия, либо все погибли, либо израсходовали свои запасы. Если шальная стрела найдет сейчас его или Скрипача – что ж, не повезло.

Зарядив оружие, он миновал своих четырех оставшихся лучников, посылавших стрелу за стрелой в направлении прорыва. Там он мог видеть Скрипача рядом с сестрами-далхонками и одиноким тяжем ростом ниже всех троих. Пытавшиеся обойти их с фланга колансийцы валялись, утыканные стрелами.

– Неплохо сработано, – крикнул Вал лучникам. – Гляньте, где вы еще сможете пригодиться.

Из-под ноги вывернулся камень, левую лодыжку Скрипача пронзила острая боль. Он выругался, припадая на ногу. Поднял голову и увидел набегающего колансийца – глаза под кромкой шлема дикие и безумные, а над головой занесен тяжелый топор.

Арбалетная стрела отбросила колансийца на шаг назад, он опустил взгляд и с изумлением уставился на торчащее из груди древко.

Чья-то рука ухватила Скрипача за воротник, оттащила в сторону. На колени ему плюхнулся металлический арбалет, а следом – колчан.

– Заряжай, Скрип, – скомандовал Вал, обнажая короткий меч. – И не давай им слева ко мне подобраться, ладно?

– Что, Вал, звереть начал?

– Так точно.

– Помогай им боги.

Нападающий пронзил копьем правое бедро Флакона, пригвоздив его к земле, на что Флакон возразил, полоснув того мечом по животу. Когда колансиец, дико вереща, осел, Флакон решил, что победа в споре вроде как осталась за ним.

То есть просто спор? Только и всего? Но ты же видишь – это рабы. Они такого не заслужили.

Рядом опустился на корточки Битум – из пореза у него на лице хлестала кровь.

– Выдернуть копье, Флакон? Сейчас кровь почти не течет, но уж если выдернуть…

– Сам знаю, – ответил Флакон. – Но оно насквозь прошло, лучше уж без него, сержант. Я туда тряпки затолкаю.

– Кровью истечешь…

– Не истеку, сержант. Подумаешь, дырка хренова.

Битум повернул его на бок и быстро извлек копье.

– Течет, – сказал он, приглядываясь, – но не хлещет. Увижу Смрада – отправлю к тебе.

Флакон, у которого начала кружиться голова, кивнул, с усилием сел прямее и начал шарить в поясном мешочке, где обнаружился рулон бинтов. Он уже успел заткнуть дыру с одной стороны, когда снизу по склону полыхнуло чем-то горячим, затем послышались вопли, от которых кровь стынет.

Пораженный брат Серьез смотрел, в ярости от собственной беспомощности, как со стороны защищающихся полетели медного цвета гранаты, ударяя в колансийские порядки у подножия кургана и на близлежащей равнине. Там, где они разбивались, вспыхивало изумрудное пламя, казавшееся почти демоническим, с такой ненасытной жадностью оно охватывало войска.

Атака захлебнулась – он видел, как солдаты отшатываются, пытаясь уйти от огня.

Все займет дольше, чем предполагалось.

Он взглянул на северо-восток, надеясь увидеть на горизонте характерную тучу пыли. Да где же они?

– Хагграф, трубите отход. Подождем, пока потухнет пламя. А потом ударим еще раз и еще, пока не перебьем их всех.

Вонь горелой плоти имела странный привкус, что-то между серой и известью.

Увечный бог вслушивался в грохот битвы со всех сторон от себя. До него доносились крики боли и гнева, но это как раз неожиданностью не было. Помимо звона железа и треска деревянных щитов, помимо свиста стрел – некоторые ударяли совсем близко – и хруста, с которым древки ломались о бесчувственный камень, он слышал, как солдаты перекликаются между собой, слышал их тяжкое дыхание, когда они изо всех сил старались выжить сами и убить тех, кто встает против них волна за волной, и им, кажется, конца не будет.

Небо над головой, заполненное душами, которые после его падения в этот мир остались в одиночестве, казалось почти ослепительным. Он также надеялся их услышать, но они, затерянные в небесах, были для этого слишком далеко. Пытаются ли они сохранить веру, несмотря на столь долгое отсутствие своего бога? Или поддались жестокой злобе, так часто постигающей духовно опустошенных? И блуждают сейчас без цели, обуянные ужасом бессмысленного существования?

Вокруг него стало вспыхивать пламя – хотя не настолько близко, чтобы ощутить жар. Почти сразу воздух заполнился воплями.

Со всех сторон – звуки смерти. Ему уже доводилось их слышать раньше. Ничего нового, и никак не способствует пониманию. Смертные столь охотно прерывают собственное существование во имя благородных причин и побуждений – и разве это не самая всеобъемлющая, самая поразительная из жертв? Такая, про которую все боги давным-давно забыли; такая, какую они в своем закостенелом безразличии и понять-то не способны.

Все, что эти женщины и мужчины знают, – их собственная плоть. Такая же, что и та, в какую я сейчас облекся. Это наша граница, ужасная граница. Хрупкая, недолговечная. Вспышка света, короткий вздох.

Я слышу, как вы с ней расстаетесь. С единственным даром, что вам дарован, – вы его возвращаете небесам. А мир движется мимо, почти ничего не замечая.

Неужели заметить некому?

Я не останусь слеп к вашим смертям. Я буду помнить.

Увечный бог слушал – звуки трубящих отступление рогов, крики, призывающие лекарей, шум стычек, означающий, что на осажденных накатывается новая волна. Увечный бог слушал – и ждал.

Семеро т’лан имассов, Семь Мертвых огней, стояли на голом склоне к востоку от малазанских регуляров. Теперь к ним присоединились Ном Кала и Кальт Урманал, сделавшиеся им ближе кровных родичей, и Ном Кала решила, что это правильно. Она больше не чувствовала себя чужой. И одинокой.

Заговорил Уругал Сплетенный.

– Она готовится встретить врага. Мы слышали ее молчание и знаем, что в душе ее нет лжи. Но она – смертная.

– Многие из тех, кто ее видит, – сказал Берок, – считают ее слабой – слаба не ее воля, но плоть. Меч свой она тоже оставила. Я пытался предложить мой, но она отказалась.

– Мы знаем, сколь могущественна может быть воля, – заметил Кальб Бесшумный Охотник.

– И все же, – не уступил Берок.

– Я решил, что мы остаемся с ней, – сказал Уругал. – Не разделим судьбу морпехов, но встанем здесь. Если Увечный бог и вправду возродится снова, мы этого даже не увидим. – Он обернулся к остальным: – Вы были со мной не согласны – с моим приказом остаться с ней.

– Дело в том, чего мы рискуем лишиться, – сказал Тэник Разбитый. – Мы не увидим, как он восстанет.

– Для нашей веры обязательно все видеть своими глазами?

– Я мечтал о доказательстве, – ответил Разбитый. – Тому, что все наши поступки имели цель. Разве не это обещал нам Павший? И однако наши мечи не станут защищать нашего бога.

– Сделанный мной выбор, – возразил Уругал, – именно это и означает.

Тогда неуверенно заговорила Ном Кала:

– Сородичи, я прислушивалась к тому, что говорят солдаты – эти малазанцы. На привалах, у костра. – Все головы повернулись к ней. – Беседуют между собой они не так много, но если завязывается разговор, то он – о словах, сказанных ей уже давно. О том, что им предстоит остаться без свидетелей. Похоже, они ее не вполне поняли – как и я сама. Только когда я их слышу, когда вижу при этом их глаза… слова эти что-то в них пробуждают. Возможно, не более чем дерзость. Вот только разве не в собственной дерзости смертные сильней всего о себе заявляют?

Повисла тишина, которую нарушало лишь негромкое подвывание утреннего ветерка.

– Без свидетелей, – сказал наконец Берок. – Пусть тогда это станет и нашим девизом.

– Который никто из нас не понимает? – возмутился Тэник.

– Да. Который никто из нас не понимает.

– Очень хорошо. Ном Кала, твои слова пробудили во мне… дерзость. – Тэник повернулся к Уругалу. – Мы для них были призраками. Мы очень мало им предлагали, поскольку у нас мало что было предложить. Отдадим же сегодня ей все, что у нас осталось.

– Павший, – сказал Берок, – возложил на нее свои надежды. Свою веру. Уругал, я почитаю тебя. Сородичи, я почитаю вас всех. – Помолчав, т’лан имасс продолжил: – Один из нас должен быть принесен в жертву. Влияние Акраст Корвалейна сохраняется и не исчезнет, пока не падет последний из форкрул ассейлов. Но если один из нас, находящихся здесь, откажется от Обета, мы получим то, что ищем. Я готов стать этой жертвой.

– Тихий Глас, – возразил Уругал, – ты могуч в бою. От Обета должен отказаться кто-то послабее. Это буду я.

– Вы оба неправы, – сказал Тэник. – Меня не зря назвали Разбитым. Решение наше не должно основываться на сентиментальности. Как и на храбром упрямстве – тем более что в ком из нас его нет? Берок. Уругал. Кальб и Халад. Знающая мудрые слова Ном Кала. Кальт Урманал, трелль по крови. Я открою путь для нас всех – во имя дерзости. Разговор окончен.

Т’лан имассы умолкли.

И в молчании обратились в пыль.

Врага заметили. Враг приближался. Лостара Йил стояла рядом с Тавор в палатке адъюнкта и смотрела, как та готовится к битве. Адъюнкт выбрала для себя из оставшихся скудных запасов обычный длинный меч. Предыдущий владелец выжег по всей длине деревянных с кожаным подбоем ножен неровный орнамент. Таланта в том было незаметно, зато явно присутствовали безграничные дисциплина и терпение. Работа не художника. Но солдата.

Капитан спросила Тавор, отчего та остановила выбор именно на этом оружии – ее привлек сложный орнамент на ножнах? Хорошая заточка? Надежного вида гарда и удобная рукоять? Ответом ей послужил лишь недоуменный взгляд. Когда мгновение спустя Тавор скосила глаза на ножны, Лостара поняла, что ничего из этого она даже не заметила.

Ее кольчуга поджидала на деревянном сундучке, в котором обычно хранилась, поверх поблескивающих железных звеньев лежали аккуратно сложенные боевые рукавицы с кожаными отворотами. Сейчас Тавор была одета лишь в простую рубаху, местами уже протертую насквозь, так что делались видны бледная, почти бескровная кожа и выступы костей – слишком близко под ней. Шлем с решетчатыми нащечниками пока что пристроился на столе с картой.

Закончив шнуровать сапоги, Тавор подошла к стоявшей рядом со шлемом деревянной шкатулке, крышка которой была инкрустирована серебряным гербом Дома Паран. Коснулась крышки кончиками пальцев правой руки и на мгновение закрыла глаза.

Шкатулка открылась со скрипом, заставившим Лостару вздрогнуть.

Изнутри она достала кулон – простой кожаный ремешок, а на нем орлиный коготь, золотой или же бронзовый. Повернулась к капитану.

– Не поможете завязать, будьте добры.

Лостара не могла отвести глаз от кулона. Перст?

– Капитан?

Она подняла взгляд, встретилась с взглядом Тавор.

Та вздохнула.

– Я – дитя Императора. Что здесь непонятного, Лостара Йил?

– Ничего, адъюнкт.

Шагнув вперед, она приняла кулон у нее из рук. Приблизившись еще, чтобы повесить его на шею Тавор, Лостара почувствовала исходящий от ее жидких прямых волос слабый аромат духов, и от нахлынувшей невыразимой печали у нее чуть было не подкосились колени.

– Капитан?

– Один момент – прошу прощения, сэр. – Она принялась возиться с узлом, но завязать его оказалось сложнее, чем следовало, поскольку глаза мало что видели. – Готово.

– Благодарю вас, – ответила Тавор. – Теперь, если не трудно, кольчугу.

– Разумеется!

Банашар держал поводья лошади адъюнкта. Хундрильская порода, сильная и выносливая, но сейчас животное отощало, одряхлело от лишений, шкура сделалась блеклой и тусклой. Даже «Выжженные слезы» в последние дни перехода через пустыню перестали следить за животными. Запаса сил у лошади не осталось совсем – может статься, когда Тавор выедет для обращения к армии, несчастное создание рухнет прямо под ней.

Обращение к армии? На адъюнкта непохоже. Когда она в последний раз обращалась сразу ко всему войску? А, припоминаю. На кораблях. Непонятная речь, впервые озвучившая ту мысль, которую мало кто и осознать-то сумел.

Будет ли этот раз лучше?

Он понял, что переживает за нее – хуже того, что ему тошно от волнения. Потому и стою здесь, у ее палатки, держа лошадь в поводу. Я сейчас… боги, единственное подходящее слово – «жалок». Только какая разница? Я ведь еще и жрец богини, что вот-вот умрет.

Однажды я дал обет, что встречу этот день трезвым как стеклышко. Хуже не мог придумать.

Полог палатки откинулся, наружу ступила Лостара Йил, поискала глазами Банашара и сделала ему знак рукой.

Он подвел животное ближе.

Появилась Тавор, встретилась с ним взглядом и кивнула.

– Полудрек, вам, похоже, пришлось изрядно постоять, меня дожидаясь. Я думала, лошадью займется кто-то из моих помощников, им к ожиданию не привыкать. Прошу меня извинить.

Он моргнул.

– Вы не поняли, адъюнкт. Это я сам прогнал бедолагу. – Он вручил ей поводья. – Для меня, Тавор Паран, это было и всегда будет честью.

– Будь это в моей власти, – сказала она, – я бы отослала вас отсюда.

– Но я не ваш солдат, чтобы мной распоряжаться, – ответил он с улыбкой, – и буду поступать так, как мне заблагорассудится.

Она пристально на него посмотрела и сказала:

– Хотела бы я знать.

– Адъюнкт?

– Разве не в этом истинное предназначение жреца? Взять веру из одних рук и передать в другие? Быть посредником между богом и такой, как я?

У него перехватило дыхание.

– Таких осталось немного, – сумел выговорить он. – Большинство соблюдают обряды, но чувствуют себя привилегированными… в обоих смыслах. Поскольку находятся ближе к богу, чем к своей невоцерковленной пастве.

– Но к вам это не относится, верно?

– Адъюнкт, я перед вами на колени встать готов.

В глазах у нее что-то мелькнуло, живое, но мгновенно подавленное. Она поставила ногу в стремя и оказалась в седле.

Банашар отступил на шаг. Обернувшись, он увидел ряды солдат, глядевших в их сторону – теперь, когда Тавор пустила лошадь вперед, их головы начали поворачиваться. Достигнув юго-восточного края строя, она развернула животное, объезжая его сзади. Держась в седле прямо – наездница в драной кольчуге верхом на голодной, полумертвой лошади.

Картину эту в сознании Банашара словно выжгло каленым железом.

Достигнув другого края, она снова развернулась, чтобы выехать перед своими тремя изрядно поредевшими легионами. Теперь она будет говорить со своими солдатами. И как бы ему ни хотелось услышать эти слова, Банашар знал – предназначены они не ему.

Грудь сдавило болью, и жрец отвернулся.

Выезжая перед войсками, Тавор могла видеть тучу пыли, поднятую приближающейся армией, и туча эта была огромной. Развернув лошадь, она пустила ее вдоль строя, замедлив шаг настолько, чтобы иметь возможность переводить взгляд с одного лица на следующее за ним.

Когда адъюнкт наконец заговорила, ветер разнес по рядам ее твердый голос:

– Вас кто-нибудь знает? Вас, вечно стоявших в тени тяжелой пехоты и морпехов? Кто вы? Что о вас известно? Многие видели, как вы маршируете мимо. Видели, как вы стоите – молчаливые, незнакомые. Даже сейчас ваших лиц под шлемами почти не разглядеть. – Она надолго умолкла, переводя глаза с одного лица на другое.

И вдруг застыла, вперив взгляд в одного из солдат. Фаларийца.

– Капрал Грид Ффан, третий взвод, одиннадцатая рота. Охотник за костями. Ты нес на своей спине Пробу, стоящую сейчас слева от тебя. В последний день перехода через пустыню. И единственное, что помогло ей – и тебе тоже – дожить до Воды-за-Кровь, было твоей к ней любовью.

Услышав ее, капрал, казалось, пошатнулся. Она пустила лошадь дальше.

– Где Кривой Глаз?

– Здесь! – раздался голос в дюжине рядов в глубь строя.

– Когда Лостара Йил рухнула без сознания, защищая меня в день битвы с на’руками, ты повел свой взвод нас выручать. Меня. Хенара Вигульфа. Капитана Йил. Ты потерял брата и по сей день не находишь сил его оплакать. Не мучай себя. Его оплакивают за тебя в твоем взводе. По ночам, когда ты спишь.

Еще несколько шагов лошади, еще одно лицо.

– Сержант Просто Серый. Когда взвод морпехов сержанта Сурового Глаза взбунтовался, готовый убить его и бежать самим, ты вместе с Как Завою их остановил – вы их всех перебили, спасая самого Сурового Глаза. Поскольку когда-то давно, в Священной пустыне Рараку, тот по-доброму к тебе отнесся.

Достигнув конца строя, она развернулась и поехала обратно тем же путем.

– Кто вы? Я знаю кто. Что вы свершили? С самого начала оставались со мной. Слушайте меня, солдаты! День этот уже утрачен для истории, и то, что случится здесь, навеки останется в безвестности. Сегодня у вас нет свидетелей.

Если не считать солдат справа и слева от каждого из вас. Они – ваши свидетели. И я хочу сказать вам вот что – эти солдаты по обе стороны от вас, они и есть единственное, что имеет значение. В свитках историков для таких, как вы, места нет – я это знаю, я их сотни прочла. На победу или поражение там отводится жалкая кучка слов. Быть может, если это потребуется, они могут упомянуть великую доблесть, чрезвычайную храбрость, но веса у таких слов не больше и не меньше, чем у тех, что описывают резню и убийство. Поскольку все мы знаем, что один и тот же солдат может одновременно быть героем и злодеем.

Для нас в истории места нет. Оно мало для кого есть, но они – это не мы. Они никогда нами не были, и мы никогда ими не будем.

У вас нет свидетелей, но я видела то же, что и вы. Я пережила то же, что и вы. И для истории я такая же чужая, как и любой из вас.

В самом центре адъюнкт вновь натянула поводья и развернула лошадь лицом к своему войску.

– В день на’руков они приняли на себя удар, предназначавшийся вам. Сегодня вы примете удар, предназначенный им. И я вместе с вами, мои возлюбленные солдаты. – Она подняла вверх руку в боевой перчатке. – Ничего не нужно говорить. Я и вы – две стены молчания. Мы с вами – идеальное отражение того, что видим перед собой, и мы уже очень давно смотрим друг на друга. Врагам незачем знать, в чем смысл этого молчания.

Она слышала, как земля у нее за спиной дрожит от топота тысяч сапог, но не собиралась разворачиваться лицом к противнику. Взгляд ее принадлежал сейчас ее солдатам, и она могла видеть, что и их взгляды принадлежат одной лишь ей.

– Охотники за костями. Одолеть вас сегодня сможет только смерть.

Она направилась к своей позиции на южном фланге, а Кулак Блистиг провожал ее глазами, как и все солдаты вокруг него.

Нижние боги. Это что теперь, считается за воодушевляющую речь? Спасай ситуацию, Кулак, пока не поздно. Он резко развернулся:

– Передние ряды! Ору…

Он не закончил. Мечи уже выскакивали из петель и ножен, щиты поднимались на плечи.

И в окружающих лицах он видел такое холодное железо, которого не встречал за всю свою жизнь.

Сестра Воля обозревала позицию противника. Они использовали все, что им предоставлял скудный ландшафт – выстроились вдоль невысокого гребня, полоса земли перед ними была относительно ровной, лишь к северу вздымались невысокие холмы. Разведчики доложили, что за холмами все изрезано оврагами – несомненно, если бы не подобное препятствие для организованного отступления, именно на этих высотах вражеский командир и расположил бы войска. Но здесь это ограничило бы возможности для маневра, а в битве такое могло оказаться смертельным.

Среди чужих солдат перед собой она не видела ни тяжело бронированной пехоты, ни кавалерии. Отряды лучников на каждом из флангов выглядели весьма жалкими.

– Это и на армию-то мало похоже, – заметил едущий рядом брат Небесный. – Готов поверить, что они и вправду пересекли Стеклянную пустыню – стоит только взглянуть, какие они разношерстные и потрепанные, как их мало. Должно быть, путь у них за спиной усыпан трупами.

– В этом я не сомневаюсь, – ответила Воля, сощурив глаза на одинокого всадника, что обращался сейчас к строю воинов, его худенькую, хрупкую фигурку. – Однако, – добавила она, – пересечь пустыню представлялось невозможным.

– Враги, уничтожившие наших сородичей у Великого Шпиля, были знакомы брату Усерду. Болкандцы. Летерийцы. Но этих знамен я не узнаю.

– Как и я, брат Небесный. Хотела бы я знать, из какой земли они явились. – Она озадаченно обвела взглядом вокруг. – Чтобы умереть. Вот здесь.

– Брат Серьез сближается сейчас с малым отрядом.

Она кивнула. До нее тоже дошло его сообщение, пусть и совсем слабое. Акраст Корвалейн в беспорядке – неспокоен, слабеет и истончается. Грядет что-то еще. Я его чувствую. Она подняла взор к небу, но увидела там лишь нефритовые царапины. Ледяные миры, брошенные сквозь небеса. В прошлый раз они появлялись, когда на этот мир рухнул чужой бог.

Вот и вся истина – всего, что происходит. Они хотят вернуть его на небо.

Но судьбу Павшего надлежит решать богам, а не людям. А мы могли бы отобрать у богов эту судьбу – с помощью своей древней силы, своего Старшего Пути, – но этой возможности нас лишили. Временно.

– Чья же эта игра? – задумалась она вслух, снова вглядываясь в хрупкого командующего, явно обращающегося сейчас к его войскам. Ее. Это женщина.

– Сестра?

Она покачала головой.

– Наглость положено наказывать. – Она остановила коня. – Путь к югу открыт. Брат, я хочу, чтобы вы направились туда – у меня больше нет уверенности, что мы способны заставить этих чужеземцев сдаться.

– Но… почему?

– Да, мы нанесем удар, но рабов из них делать не станем. Слов в вашем голосе, брат, быть не должно. Просто обдерите им с костей все мясо. Более тонким методам у меня сейчас доверия нет.

– Слушаюсь.

– Ведите свои силы к югу, чтобы обойти противника, – без сомнения, позади этого строя скрываются резервы, мне нужно знать, сколько их. Я, в свою очередь, оставлю центр на высшего Водянистого Мелеста и двинусь к северу, чтобы направить элитную пехоту покойного короля в зазор между вражеским флангом и холмами.

– Но это, сестра Воля, весьма рискованно.

– За холмами, брат, никого нет. Кроме того, если я возглавлю атаку, мы сможем смять весь фланг. Вы подавите сопротивление на своем фланге, я уничтожу свой, и тогда окончательный разгром много времени не займет.

Небесный обернулся на север.

– Вы что-нибудь ощущаете от высшего Водянистого Кессгана? Нашел он оставшуюся армию? Брат Серьез ее не видит.

– Как и я. Если он вступил в битву, следует полагаться на то, что враг будет задержан или даже отброшен.

Командующая чужеземцами женщина уже скакала, чтобы занять позицию на правом фланге. Что бы она там ни сказала своим солдатам, за этим не последовало ни криков одобрения, ни боевого рева.

– Она ими не управляет! – воскликнул брат Небесный.

– Похоже на то. Брат, вы видите, куда она направилась? Она понимает, что этот фланг недостаточно силен. Когда будете атаковать, направляйтесь прямо к ней. И убейте ее.

– К тому моменту она может оказаться в одиночестве – армия, похоже, готова кинуться врассыпную.

– Для им подобных это характерно, – ответила Воля. – Люди мало отличаются от грызунов – они так же кишат повсюду и при этом разделяют веру в то, что от угрозы лучше всего спасаться бегством. Нам нужно будет выследить всех до единого и избавиться от них – раз и навсегда.

– Я отправляюсь к своему авангарду, сестра. Мы встретимся снова, попирая трупы этих злосчастных выскочек.

– Да примет земля их кости, – кивнула она.

Военный вождь Голл окинул взглядом свой жалкий отряд всадников и, держа шлем под мышкой, подошел к Ханават. Рядом с ней, с безымянным пока ребенком на руках, стоял найденыш Рутт. Его худое лицо побелело от страха.

– Жена, – обратился к ней Голл.

– Муж.

– Сегодня я умру.

– Я знаю, – ответила она.

– Готова ли ты бежать от битвы? С нашим ребенком?

– Нет, – сказала она.

– Пожалуйста. Я прошу тебя.

– Муж, деваться нам некуда. Мы найдем друг друга под теплым солнцем в Холмах Предков, и цветы пустыни заполнят наш взор весенними красками.

Услышав старинные хундрильские слова прощания, Голл медленно закрыл глаза.

– Я низко пал, – сказал он, снова открывая их, чтобы встретиться с ее спокойным взглядом. – Ты видела меня слабым.

– Я видела лишь то, что можно найти в каждом из нас, любимый. Разве военный вождь хундрилов не ходит по той же земле, что и остальные? Твоим даром были храбрость и сообразительность на поле брани. Этот дар никуда не делся. Да пребудет он с тобой и сегодня, во имя Колтейна и ради виканцев, величайших конных воинов из всех, кого видел этот мир. Разве не это мы объявили во всеуслышание? Разве не твой собственный голос вознес к небесам их имена – так, что даже в Холмах Предков пробудились их тени?

– Да, любовь моя.

– Мы выжгли слезы на собственных лицах, когда они покинули сей мир. Но я вижу у тебя за спиной, муж мой, хундрильских воинов. Лучших из тех, кто остался. Веди их. Я дарю тебе отвагу собственного сердца, чтобы объединить с твоей. Сегодня я горжусь тобой.

Охваченный трепетом, он шагнул вперед и сжал ее в объятиях.

Кулак Фарадан Сорт смотрела, как на равнине перед ними выстраивается огромная армия. Если исходить из численности, мощнее всего был ее центр. Средняя пехота, рукопашники и полумесяцы из лучников: она оценила их число в семь или восемь тысяч. На флангах же преобладала тяжелая пехота, и каждым командовал чистокровный форкрул ассейл. Она остановила свой взгляд на Чистой прямо напротив – та сейчас спешивалась со своего белесого коня.

– Их голос обладает силой! – выкрикнула Фарадан Сорт. – Они станут требовать, чтобы вы не сопротивлялись. Чтобы побросали оружие. Не слушайте их, малазанцы! – Сказать-то легко. А вот достигнуть вряд ли получится. Все может обернуться ужасно, и очень скоро. Она обнажила меч. Клинок его был запятнан старинными шрамами от магии Буревсадников, словно покрыт сетью неровных трещин и оплавленностей.

В сознании ее ширилось еле слышное эхо – грохот огромных волн, от которых сотрясается обледеневший, опасный камень под ногами. Резкий холод, с которым кандалы жалят перебинтованные лодыжки. Султаны пены – и из-под сине-белого вала возникает фигура в ледяной броне. Во рту вдруг сделалось сухо, и она заставила себя встряхнуться.

Сейчас тепло. Поскользнуться здесь не на чем. Руки не онемели до бесчувственности. Кожа не содрана от постоянного трения о металл.

Бывало и похуже. Помнишь – именно это тебя и вело от битвы к битве.

Форкрул ассейл уже вышла перед своими солдатами, двинулась к небольшому подъему.

Фарадан Сорт вдруг опустила взгляд, принялась вглядываться в ломкую желтую траву, в бесчисленные норы каких-то грызунов.

– Солдаты, скорпионов тут никто не замечал?

Ей ответил целый хор отрицательных возгласов.

– Вот и хорошо. Поднять щиты – похоже, она намерена к нам обратиться!

Боги, вот и начинается самое хреновое.

Сестра Воля с улыбкой разглядывала вражеские ряды. А ведь мы ошиблись. Бежать они вовсе не собираются. В лицах перед собой она видела ярость и стойкую уверенность, только все это им не поможет – сейчас уж точно. Щиты и доспехи способны противостоять той силе, которую она готова продемонстрировать, способны их защитить, вот только ненадолго. Разве что на несколько ударов пульса. Затем ее голос прорвется сквозь защиту, раздерет кожу и мускулы, наполнит воздух кровавыми брызгами. Кости затрещат, черепа начнут лопаться.

Всем им предстоит умереть, и противостоять тому они не способны.

Как вскорости и весь остальной мир.

Бросив взгляд налево, она увидела, что центр наступает – до неподвижного строя защитников им оставалось уже не более тридцати шагов. Лучники выпускали стрелу за стрелой, кое-где внутри строя им отвечали вражеские лучники. Солдаты начали падать, хотя в основном щиты все же защищали их от смертоносного дождя. Двадцать шагов – и бегом. Столкновение отшвырнет их назад, в передовой шеренге появятся разрывы, туда-то мы и устремимся, рассекая строй. А дальше – резня.

Снова обратившись к противостоящему ей флангу, она воздела руки вверх, набирая полную грудь воздуха.

Вырвавшийся из-под земли прямо под ногами форкрул ассейла кремневый меч впился изнутри в левое бедро, вскинул ее в воздух, с треском пронзив острием берцовую кость. Из земли вместе с фонтаном песка, камней и корешков вырос и сам обладатель меча, следом за ним, кольцом вокруг форкрул ассейла, – остальные.

На нее обрушились удары оружия.

Она взвыла, все еще извиваясь на мече, и взмахнула рукой. Тыльная сторона ладони ударила в лоб Уругала Сплетенного, смяв лобную кость и сбив т’лан имасса с ног.

Костяная палица Кальта Урманала угодила ей в левую подмышку, развернув вверх тормашками – и тем сорвав с пронзившего ее меча.

Взревев, она ударилась о землю, тут же вскочила на ноги.

Ее прошило копье Берока, обсидиановый наконечник вырвался наружу снизу живота. Ассейл развернулась, ухватилась за древко и подняла его вверх, а вместе с ним и самого Берока. Выпустив копье, она поймала ладонями голову падающего на нее воина.

И с низким воплем раздавила Бероку череп.

Мысленно сестра Воля выкрикивала сейчас команды своим офицерам.

– Атакуйте врага – сомните их, окружите! И перебейте всех до единого! А с этими костяными мешками я сама разберусь!

К ней уже снова приближался т’лан имасс с продавленным лбом. Она с рыком кинулась на него.

Блистиг чувствовал, как внутри нарастает яростное отчаяние, и когда вражеские ряды вдруг словно бы вздыбились, подобно набегающей волне, и с воем бросились к нему, он в вопле дал выход своему собственному бешенству.

Соударение подбросило солдат в воздух, оторвав их ноги от земли. Все подернулось кровавой дымкой, вздетое над головами оружие обрушилось вниз, передние ряды малазанцев чуть подались – и застыли. Звуки битвы – лязг и крики – оглушали, мир перед глазами Кулака словно обезумел: дикая суматоха, мелькают отдельные лица, зубы оскалены, из ртов и рассеченных глоток вдруг выплескивается кровь. Чьи-то тела пихали его в голени. Оступаясь, отмахиваясь мечом, принимая удар за ударом на щит, Блистиг дрался, словно бешеный пес.

Он вот-вот умрет. Они хотят его убить – все эти стервецы до единого хотят его убить, повалить наземь, попрать ногами его тело. Только такой конец его не устраивает. Он будет сопротивляться, да еще как. Ему еще рано умирать – он не позволит. Я не позволю!

Сумасшедшее коловращение хаоса, со всех сторон его подпирают солдаты.

Их заставили отступить еще на шаг.

Лостара Йил догнала адъюнкта и пошла сбоку, обнажая мечи. Еще один танец. Все, что смогу. Танец ради этого мира – этого жалкого, сраного, смертоносного мира. Она увидела, как Рутан Гудд занимает место по другую сторону адъюнкта, а за спиной услышала голос Хенара Вигульфа – болван напевал какую-то идиотскую моряцкую песенку на синецветском.

Впереди на них уже надвигался форкрул ассейл – наклонившись вперед и переставляя негнущиеся ноги с безумной скоростью. Глаза его хищно сверкали, и взгляд свой он вперил в адъюнкта.

Когда он взревел, звук отшвырнул их назад, словно удар молота.

Воздух заполнился кровавыми брызгами, ничего не видящая за ними Лостара едва удержалась на ногах. Чья это кровь? И что… Тут она почувствовала, что у нее течет по щекам, увидела, как грузно валится наземь Хенар, обратив к ней окровавленное лицо. Боги, это моя кровь – мы все…

Адъюнкт, непостижимым образом устоявшая против сокрушительного напора бессловесного звука, выпрямилась, обнажила меч и продолжила сближение.

До форкрул ассейла все еще оставалось шагов сорок.

Мы не справимся. Даже Тавор – мы не…

Адъюнкта догнал Рутан Гудд в ледяной броне – но и она была покрыта трещинами, осыпалась с него ливнем осколков. Казалось, он пытается до нее дотянуться, чтобы увести прочь отсюда, – только против подобного никакое отступление не спасет.

Ассейл взревел снова.

Лостара Йил не смогла расслышать даже своего собственного крика. Она чувствовала, как ее тело волочит по растрескавшейся, искалеченной земле.

Против этого – нам конец. Даже адъюнкту. Даже Рутану Гудду. Он нас просто убивает. Котильон…

Но даже богу было сейчас не расслышать ее мольбы.

В пятидесяти шагах за ними Банашар, которого мощь Акраст Корвалейна бросила на колени, отер кровь с глаз. Он пытался приблизиться, пытался догнать адъюнкта и тех, кто с ней, – но не сумел.

Поражение. Мне это слово знакомо, я с ним за одним столом столько ночей провел…

Кто-то ступил мимо него.

Бадаль негромко напевала себе под нос, и тихий этот звук отбрасывал прочь все, что швырял в нее Визитер. Она видела впереди, как Маме больно от его мощи – не помогали ни неподвластная магии кровь, ни ее исключительная воля, Маму буквально раздирало на части.

Тогда она дала своей бессловесной песенке слова. Совсем простые, три – чтобы отыскать четвертое, а значение имело лишь оно.

– Опалы самоцветы алмазы осколки. Опалы самоцветы алмазы осколки. – Ты столько всего забыл. Остались лишь боль и голод. Мне известно и то, и другое. Очень хорошо известно. И это нас с тобой объединяет.

– Опалы самоцветы алмазы осколки. Опалы самоцветы алмазы осколки.

Однажды я тебя прогнала. Велела забрать свою боль, свой голод и нас не трогать. Мы ни того, ни другого не заслужили.

Давным-давно кто-то причинил тебе боль. Давным-давно кто-то причинил боль Рутту. Сэддику, Ноше и остальным. И мне тоже.

– Опалы самоцветы алмазы осколки. Опалы самоцветы алмазы осколки.

Я прогнала тебя. Теперь я тебя призываю. Вот он, причиняющий боль. Вот он, приносящий голод. Визитер. Я знаю его. Я его помню. Он явился к моему народу. Он приказал им умереть. Чтобы расплатиться за древние преступления.

Возможно, он был прав.

Но это не означает, что он имел право.

– Опалы самоцветы алмазы осколки. Опалы самоцветы алмазы осколки.

Тебе знакомы такие, как он? Думаю, да. Ты вспомнил про древнюю боль? Думаю, да. Я призываю тебя. Они обожают свое правосудие. Сверши же его, друг мой.

– Опалы самоцветы алмазы осколки. Опалы самоцветы алмазы осколки.

Небо над форкрул ассейлом потемнело.

Банашар уставился на нисходящий рой саранчи – откуда тот взялся, кто его призвал, он не знал. Звук, клокочущий шепот, сменился какофонией бурлящего воя. Форкрул ассейл прекратил атаковать, поднял взгляд к небесам.

Рой обрушился на него, окутал плотным облаком, вихрем шелестящих крыльев – который вдруг окрасился багряным.

Брат Небесный закричал, а саранча заползала ему в разинутый рот, набивалась все плотней, работая челюстями. Существа покрылись слоем крови – тем легче им стало проскальзывать в глотку. Задыхаясь, ослепнув и оглохнув, он пал на колени. Они грызли его изнутри – трахею, а потом и желудок. Забили ему ноздри, пытались протиснуться в уши. Они прокусили ему веки, глаза лопнули. Насекомые уже кишели в глазницах.

Бог форкрул ассейлов вернулся домой.

Саранча образовала бурлящий столб. Когда тело внутри него рухнуло набок, упал и он сам. Мелькнули алые хрящи, розовые кости, потом насекомые снова взмыли в воздух и обрушились на колансийскую пехоту – но солдаты в тяжелой броне, спрятав лица за щитами, пробились сквозь рой. Саранча завертелась на месте, жужжание крыльев сделалось пронзительней, словно рой давал выход своему разочарованию.

Потом он резко взмыл вверх, закружился над головами.

Бадаль чувствовала жажду роя – ненасытимую жажду – и понимала, что, останься рой здесь, она утратит над ним контроль и он пожрет всех вокруг.

Уходи. Здесь нельзя оставаться.

Рев достиг такой высоты, что самый воздух содрогнулся от этого вопля бессилия – и вихрящееся облако отлетело прочь.

Наступающая колансийская пехота уже почти достигла костей форкрул ассейла, а против них стояли лишь четыре покрытые кровью фигурки.

Мама, когда все кончится – когда погибнешь и ты сама, и все твои дети, – я снова призову их вместе со своим последним вздохом. Чтобы свершить отмщение.

Военный вождь Голл, верхом на коне, смотрел, как тяжелая пехота наступает совсем рядом со связанной боем форкрул ассейлом. Ряды пришли в беспорядок – мешали как резкий уклон холма по правую руку, так и то, что солдаты пытались держаться подальше от пригорка, где их командир сражается с т’лан имассами. Валуны, скатившиеся в незапамятные времена с вершины холма, тоже не способствовали продвижению.

Он увидел, как малазанский фланг разворачивается, готовый отразить атаку, – но также видел и то, что атакующие намерены пробиться защитникам за спину.

Шелемаса рядом с ним произнесла:

– Командир, южный фланг…

– Мы должны выбрать что-то одно, – оборвал ее Голл. – Видишь тех, что перед нами? Они смяли строй, но, оказавшись позади малазанцев, смогут разойтись по сравнительно ровной поверхности. Тогда они построятся вновь.

– Вождь, но адъюнкт…

– Мы не сможем ей помочь, – ответил он. – Будь нас три тысячи, тогда да, мы могли бы ударить на том фланге. Но сейчас перед нами вот эти, что вот-вот выйдут на ровную почву. Там мы их и встретим.

Он обнажил тальвар, выехал перед своей до боли маленькой армией и развернул коня.

– Во имя Колтейна и Погибели!

Других слов не понадобилось. Засверкало оружие, лошади вскинули головы, почувствовав охватившее всадников возбуждение.

Голл дернул поводья, снова разворачивая коня. Животное поднялось на задние ноги, замолотило копытами по воздуху.

И военный вождь расхохотался.

Фарадан Сорт проталкивалась на самый край своего фланга – когда колансийцы прорвутся, ей следует быть там, чтобы удержать солдат, не дать им утратить решимость – вот только нужна ли я им? Видишь их лица? Враг хочет ударить нас в мягкое подбрюшье, а встретит железо. Но я буду там – это моя битва, до самого конца.

Потом она услышала грохот копыт. Подняла голову, развернулась – и увидела, как хундрильские «Выжженные слезы» атакуют во всю свою мощь. Не успели первые колансийцы показаться из узкого прохода между холмами, как конные воины с Голлом во главе обрушились на них.

От удара сотряслась земля, по телам прошла дрожь – до самых малазанских рядов.

– Приготовиться! – закричала Фарадан Сорт. – И – вперед! На врага! Вперед!

Колансийское наступление остановилось – как она понимала, ненадолго. Но этого должно хватить. Теперь пусть расплачиваются за неудачную позицию.

Северная сторона малазанской фаланги ринулась вперед, увлекая за собой Фарадан Сорт, колансийская тяжелая пехота развернулась им навстречу. Но она нетвердо держалась на ногах – скользя на мелких камнях, спотыкаясь о крупные.

А охваченные боевой яростью хундрилы все глубже врезались в их порядки.

Боги! Что за битва!

Ухватив капрала за куртку, сержант Просто Серый подтянул его поближе.

– Грид Ффан – где твой взвод?

Глаза у фаларийца были бешеные, физиономия раскраснелась.

– Да вот они, здесь, корм ты паучий картулийский!

– А сержант?

– Убит! Твой-то сраный взвод где?

– Там же, где твой сержант, – отрезал Просто Серый. – Один семак вот остался…

На них продолжали наседать, так что они отступали шаг за шагом. Грид Ффан перевел взгляд сержанту за спину – и выпучил глаза:

– Ему ж кто-то рот на хрен зашил!

– Ему так больше нравится. Теперь послушай меня – на южном фланге…

– Нет у нас никакого южного фланга!

– Она там – вместе с Танцором Теней и тем капитаном, у которого мороженые ссаки в бороде. С ассейлом покончено, но тяжелая пехота вот-вот нас накроет. А она тебя, Ффан, по имени назвала! И меня, и Как Завою. Ты меня понял?

Грид Ффан завертел головой.

– Хейр Равадж! Проба! Отыщите остальных – мы выходим из схватки!

Гигант, бывший во взводе кем-то вроде стального кулака, обернулся к капралу.

– Замахнуться-то толком ни разу не успел. А я такой драки, капрал, хрен уже знает сколько жду!

– Будет тебе твоя Худом клятая драка, крабоед ты канский, – мы на целую армию тяжей нацелились!

– И сколько всего нужно? – поинтересовалась Проба, чья голубоватая кожа посерела от пыли.

Ффан повернулся к Просто Серому, который ответил:

– Человек десять.

Напанка сверкнула белозубой ухмылкой и заорала пронзительным голосом:

– Тень, Брутан, Асп, Утопленник, Гниложабр! За нами! Шевелитесь, чтоб вас!

Порес осел наземь рядом с Добряком, который улучил мгновение, чтобы яростно на того воззриться:

– Убирайся отсюда! Тебя тут только не хватало!

– Просто… отдышаться… хотел.

За спиной Пореса, в кипящей давке, Добряк успел разглядеть дюжину или около того пехотинцев, проталкивающихся сквозь ряды прочь от боя.

– Что это вы творите, Худа ради?

Однако паники в лицах окружающих их солдат видно не было – те перекликались между собой, освобождая идущим дорогу.

Порес снова поднялся и проследил взглядом за гневным взором Добряка.

– Просто Серый… Ффан, Проба. И еще этот жуткий семак – все те, сэр, кого она по имени назвала.

– В самом деле?

Спереди снова нажали, и они отступили еще на шаг.

– Возвращайся в лагерь, Порес, – сделай хоть что-то полезное. Детей защищай.

– Откуда у нас… а, ну да. Сэр…

– Я пошел вперед – а ты проваливай!

– Сэр!..

– Так, солдат, – это что, неповиновение? Прочь, пока я тебя собственной рукой не зарубил!

Низшая Водянистая Триссин миновала останки брата Небесного, пытаясь не смотреть вниз, но все равно не удержалась. Там до сих пор копошилась саранча, выползала из-под костей и пустых оболочек кишок, плотно набилась между разинутых челюстей.

Она чувствовала боль и ярость сестры Воли, когда раненая Чистая принялась отбиваться. Т’лан имассам ее не одолеть – однако все внимание форкрул ассейла уходило сейчас на них. По существу, атакой командовал сейчас высший Водянистый Мелест, находящийся в центре.

Она увидела впереди выстроившихся в линию четырех солдат и вытаращила глаза – это все, что они против нас выставили? С ума посходили?

Справа от вражеской фаланги отделилось еще около дюжины средних пехотинцев.

Она не смогла сдержать хохота.

– Больше у них никого не нашлось?

Она взмахнула рукой, мысленно командуя своим солдатам рассредоточиться, расширяя фронт.

Этих придурков они пройдут, даже не заметив, а потом, развернувшись, ударят сзади во фланг.

Битву можно считать оконченной.

– Адъюнкт, – произнес Рутан Гудд, – нам надо вернуться к фаланге. Здесь нельзя оставаться – нам их не задержать…

Тавор Паран, похоже, ничего уже не слышала. По лицу ее струилась кровь, как будто все, что она в себе держала, что отказывалась выпускать, наконец хлынуло наружу.

Нижние боги.

– Лостара, прикрой ее слева вместе со своим Хенаром. Я справа прикрою. Адъюнкт! Хрен ли нам тут ждать – атакуем!

Она резко дернула головой, обвела вокруг себя диким, саднящим взглядом.

И все четверо двинулись вперед.

Триссин вскрикнула от неожиданности – они пошли в атаку!

Теперь она видела, что один из солдат покрыт льдом, весь, вплоть до длинного меча в правой руке. Другая двигалась с грациозностью текущей воды, пара клинков словно бы лилась у нее прямо из рук. Если не считать закованного в лед, все были в крови – они ведь вышли против брата Небесного. Эта женщина – она же командует этой армией!

Что она такое сейчас творит?

Что они все творят?

Грид Ффан исторг из себя поток ругательств сразу на нескольких языках, потом заорал:

– Бегом, болваны! Догоняем их!

Десять регуляров бросились вперед, догоняя адъюнкта с ее офицерами, а капрал, переведя дыхание, начал выкрикивать команды:

– Хейр Равадж – двигай на самый край и сразу бей! Проба – за ним! Тень Элар и Брутан Харб – поддержите Танцора с синецветцем. Утопленник и Как Завою, со мной – мы к адъюнкту. Просто Серый, ты тоже!

– Я тебя старше по званию!

– И что с того?

– Ничего, – выдохнул тот. – Эй, все, – выполнять, что Ффан велел! Капрал, командуй дальше!

– Скользкая Асп, магия у тебя осталась? А у тебя, Жабра?

– Возвращается помаленьку, – прошипел Гниложабр.

Скользкая же Асп лишь сдавленно хихикнула, словно полузадушенный лебедь.

– Сейчас увидишь! – каркнула она.

– Нет! – заорал Ффан – им осталась какая-то дюжина шагов. – Придержите ее, вы оба! Найдите их сраного командира и уделайте говнюка всем своим дерьмом сразу, ясно вам, засранцы?

Картулийская волшебница хихикнула еще раз и сместилась к нему поближе.

– Нет, сэр. Что это вы сейчас такое сказали?

Как Завою выплюнул наружу странный булькающий звук. Ффан смерил его взглядом.

– Недурно смеешься!

Они врезались в переднюю шеренгу колансийцев подобно вихрю. Клинки в руках танцовщицы были едва различимы, но там, где они касались препятствия, выплескивалась кровь и падали тела. Одетый в лед солдат медленно продвигался вперед, врезаясь в ряды все глубже, удары отскакивали от него, не причиняя вреда, а меч, казалось, был в нескольких местах одновременно. Высокий солдат слева от танцовщицы обрушил оружие на одного колансийца, тяжелым щитом сбил с ног другого, оба, падая, увлекли за собой еще нескольких. Командующая же сражалась с головокружительной точностью, каждым движением либо уклоняясь, либо убивая, а от выражения ее лица сердце Триссин пронзил холод.

Потом появились остальные солдаты, четверо из которых присоединились к командующей, – трое завывали как демоны, у четвертого же рот был зашит. Они с безумной яростью бросились в схватку, отшвырнув колансийцев назад.

Она увидела, как огромный солдат столкнулся с тяжелыми пехотинцами, сомкнувшимися за одетым в лед воином, и сразу трое вдруг рухнули наземь. Он несколько раз выбросил вниз свой короткий меч, казалось, просто касаясь краешков шей, – из трех глоток хлынули фонтаны крови.

– Окружай их! – выкрикнула Триссин, которую от схватки отделяло три ряда пехоты. – Руби их!..

Колансийского командира окутал огненный, дико полыхающий шар, с безоблачного неба обрушилась молния, раздался громоподобный удар, пошвырявший солдат на землю, посреди строя образовалась огромная дыра. Сверху посыпались горелая плоть и куски тел.

Из-под земли рядом с горящей женщиной выбрались три демона, тела их были покрыты длинными пастями, полными клыков с добрый кинжал длиной, когти на лапах – длинные, словно сабли, головы усыпаны угольно-красными глазами. Демоны с ревом бросились прямо в пламя и принялись раздирать командира на части.

Увидев все это, Грид Ффан бросил на магов у себя за спиной очумелый взгляд – и обнаружил, что те задыхаются от хохота. Иллюзионисты хреновы!

– Потише, идиоты! Хотите, чтобы они все поняли?

Гниложабр и Скользкая Асп подняли на него неожиданно посерьезневшие взгляды.

– Что-то еще у вас есть? – вопросил Ффан.

Оба покачали головами.

– Тогда вперед, драться!

Пришедшие в себя колансийцы снова начали наседать. Все больше их стало заходить во фланг, так что Проба и Хейр Равадж начали пятиться.

Ффан выругался и протолкался поближе к адъюнкту.

– Сэр! Нужно возвращаться в фалангу! Адъюнкт!

Когда она не ответила – и, похоже, даже его не услышала, – он снова выругался и обратился к сержанту рядом с собой:

– Слушай, Серый. Сейчас обходим ее с обеих сторон – и встаем стеной, чтобы она дальше не прошла. Ты, Утопленник, давай сюда, а ты, семак, туда – оттаскиваем ее назад и внутрь строя, всем все ясно?

– Это у нее, сэр, боевая лихорадка! – заорал, шатаясь словно пьяный, Утопленник – в мгновения наивысшего возбуждения давало себя знать его поврежденное внутреннее ухо.

– Сам знаю, болван ты засранный! Теперь приступаем!

Лостаре Йил пришлось оторваться от адъюнкта – Хенару Вигульфу было нелегко, он отбивался сейчас от нападающих сразу с двух сторон. Неожиданное появление регуляров ослабило давление, но ненадолго – сукиных детей попросту было слишком много.

Покрытая множеством ран Лостара, всхлипывая, пробивалась к любимому.

Не умирай. Прошу тебя. Не умирай.

По голове Хенара чиркнуло острие меча. Оглушенный, он пошатнулся.

Лостара вскрикнула, перестав уже замечать угрозы себе самой, все ее внимание было приковано сейчас к Хенару.

Вокруг Хенара сомкнулись двое регуляров, отражая нацеленные на того удары. Женщина и мужчина, натийка и житель Семи Городов, – она никогда их не видела, но они остановили атакующих на подступах к ее возлюбленному, который стащил с себя треснувший шлем – из пореза на голове хлестала кровь – и пытался снова подняться на ноги.

Лостара срубила колансийца слева от себя, перескочила через оседающее тело. Никакой грации уже не осталось. Только смертельная жестокость. Она перерубила глотку еще одному.

Натийка взвизгнула – грудь ее пронзил меч. Выронив собственный, она ухватилась за держащую оружие руку и, падая, потянула противника за собой. Короткий меч ее товарища, скользнув змейкой, наполовину разрубил тому шею; регуляр что-то заорал, пытаясь помочь Хенару встать, но тут ему сзади в голову ударил топор, пробив шлем вместе с черепом и швырнув его вперед с бессильно выброшенными руками. Хенар, однако, снова уже был на ногах – а Лостара с ним рядом. И вереница лиц, совсем неподалеку: малазанские регуляры на краю своего фланга, вопящие и размахивающие руками. Сюда! Скорей! К нам!

Лостара развернулась, взмахнула перед собой клинками.

– Хенар! Обратно в строй! Быстро!

Она увидела, как от схватки отделяются другие регуляры, сформировавшие кольцо защиты вокруг адъюнкта, которую они тянули назад к строю. Рутан Гудд и еще один великан-регуляр бились сейчас, чтобы эту группу не могли отрезать и окружить, но даже им приходилось постепенно отступать.

Котильон, возьми меня! Умоляю! Возьми меня!

Но от ее бога-покровителя… ничего. Она развернулась влево и шагнула вперед, чтобы задержать врага.

К ней устремилась дюжина колансийцев.

Хундрилы пробились внутрь строя тяжелой пехоты так глубоко, как только смогли. Глубже, чем мог надеяться военный вождь Голл. Но все кони пали, а следом за ними и последний из его воинов. Атаку, однако, удалось остановить, одной уже груды тел было достаточно, чтобы не дать врагам окружить крыло малазанцев, так что те теперь просто напирали, а строй регуляров сжимался все больше и больше.

Самому ему удар меча вскрыл тело под грудной клеткой. Он лежал на спине, поверх тел, своих и чужих, а вывалившиеся кишки опутали ему ноги.

Воздух словно пульсировал – только он не мог понять, происходит это снаружи или глубоко внутри. Нет. Снаружи. Голоса что-то ритмично выкрикивали, но он не мог разобрать, что это за слово. Раз за разом звук делался громче и вновь затихал – где-то справа от него.

Он обнаружил, что его сердце бьется в унисон с этой пульсацией, по телу пробежала теплая волна, хотя он и не понял ее причины.

Мрак сгущался.

Этот звук. Это звук… голосов. Это голоса. Со стороны малазанцев. Только что они говорят? Что они такое выкрикивают не переставая?

Кровавый сгусток в одном ухе вдруг лопнул, открывая проход, и он наконец смог разобрать звуки бесконечно повторяющегося крика.

– Хундрилы! Хундрилы! Хундрилы!

Слово для угасающего сердца, песнь для заканчивающейся жизни. Колтейн, я встану перед тобой. Мы поскачем рядом с твоими виканцами. Я увижу ворон над Холмами Предков…

Огромный имасс рухнул, и сестра Воля шагнула вперед. Пинком перевернула его на спину, резко выбросила вниз израненные руки, прошила пальцами драную ломкую кожу, изорванные сухожилия и ухватилась за позвоночник. Ненадолго задержалась, смерив взглядом ту, с утыканным кремневыми шипами гарпуном, что поднималась сейчас на ноги в нескольких шагах от нее.

Форкрул ассейл почти целиком состояла сейчас из ран и переломанных костей, но, чтобы ее убить, этого было совершенно недостаточно. Она с ревом подняла т’лан имасса над землей и переломила ему хребет, словно сухую ветку, выкручивая его с хрустом и треском. Отшвырнув труп в сторону, она шагнула к последней из неупокоенных.

– Пора заканчивать!

Женщина-воин отступила на несколько шагов.

Они успели спуститься с вершины холма и стояли сейчас среди груды тел – под ногами холодная плоть, загустевшая кровь и конечности, которые приходилось отшвыривать при каждом шаге.

Волю переполнял гнев. Она злилась на убийство брата Небесного. На убогое и наглое упорство т’лан имассов. На армию чужестранцев, которая отказывалась обращаться в бегство, которая попросту умирала здесь на месте, убивая и ее солдат, одного за другим.

Она их всех уничтожит – как только расправится с последней из т’лан имассов и разорвет ее в клочья.

Она переступила через мертвого всадника, задев сапогом его голову.

Удар отдался в черепе громким звоном, и Голл открыл глаза. Заморгал на небо. Я должен быть мертв. Почему я не мертв?

Рядом с ним кто-то заговорил.

– Сдавайся, т’лан имасска. Твоих сородичей больше нет. В этой драке тоже нет смысла. Если ты станешь сопротивляться, я тебя уничтожу. Но я даю тебе время уйти. Заканчивай – это не твоя битва.

Протянув руку, Голл ухватил в горсть свои кишки – и оторвал их. Зашарил рукой вокруг, пока не порезал ладонь о брошенный меч – колансийский клинок, прямой и заточенный, чтобы колоть. Детская цацка. Не то что мой тальвар. Но что тут поделаешь. Он поднялся на ноги и чуть не сложился вдвое, когда из-под грудины выскользнуло что-то тяжелое – он подхватил это свободной рукой.

Обернувшись, он увидел перед собой спину форкрул ассейла. Дальше стояла т’лан имасска, которую, как он знал, зовут Ном Кала. Ее левое бедро было сломано, неестественно выгнуто, оттуда торчали осколки костей – но она все же стояла с копьем наготове.

Голл шагнул вперед и вонзил меч в спину форкрул ассейла, пробив позвоночник. Та выгнулась от неожиданности, резко выдохнула.

Хундрил упал назад, его легкие выскользнули из растопыренных пальцев и шлепнулись на колени.

Когда его голова ударилась о землю, он был уже мертв.

Ном Кала шагнула вперед. Форкрул ассейл глядела прямо на нее широко открытыми глазами. Казалось, т’лан имасска смотрит в эти глаза уже целую вечность, с того самого мгновения, как все они выросли из земли рядом с ней.

Она успела изучить злобу и жестокость этого нечеловеческого взгляда. Замечала в глазах огоньки удовольствия и торжества всякий раз, когда ассейл уничтожала кого-то из сородичей. Видела наслаждение, с которым та переломила хребет Кальту Урманалу.

Но сейчас из груди форкрул ассейла торчал меч, его железо поблескивало красно-синим, а взгляд не выражал ничего, кроме изумления.

Ном Кала сделала еще шаг вперед. И вонзила свой гарпун суке прямо в глаз.

С такой силой, что он прошел насквозь, выбив заднюю стенку черепа.

Малазанская армия таяла. Медленно отступала, сжимаясь все тесней, и с каждым шагом оставляла за собой пестрые груды тел. Банашар, к которому присоединился с трудом ступающий Порес, отвел тех, кто не мог сражаться, – детей из Змейки и хундрилов, – так далеко, как смог решиться, но было уже ясно, что колансийские солдаты хотят лишь уничтожить всех до единого Охотников за костями. Тяжелая пехота, завершающая сейчас окружение с юга, не обращала никакого внимания на кучку невооруженных зрителей.

Блистиг еще держался – твердый, несгибаемый узел сопротивления в первых рядах центральной фаланги. Здесь, справа, Банашар мог видеть, что держится и Добряк. Как и Фарадан Сорт слева. Трое избранных адъюнктом Кулаков попросту отказывались умирать.

Тавор бывший жрец теперь не видел, но что-то подсказывало ему, что жива и она – и находится где-то среди войск, обращенных к югу. Та ее атака, к которой присоединился взвод регуляров, представляла собой… нечто особенное.

А магия была воистину… смехотворной. И однако вон их командир – мертва. Вполне по-настоящему. Не слишком-то много в ней было крови ассейлов, раз поддалась всего лишь вымышленной иллюзии. Недурно вышло, регуляры.

Только все было напрасно. Все, что он здесь видел, все, чему стал свидетелем.

Он почувствовал, что справа кто-то есть, и, повернувшись, увидел Ханават, а в шаге поодаль – Рутта с ребенком на руках.

– Ваш муж – мне очень жаль, – сказал он.

Она лишь покачала головой.

– Он их остановил. Все они. А теперь – видите? Мертва и сама форкрул ассейл.

– Атака была великолепной, правда?

Она кивнула.

– Скажите, вы уже придумали имя младенцу?

Ханават встретилась с ним взглядом.

– Я полагала… какой в том смысл? До этого мгновения. Пока вы не спросили. – Она опустила глаза. – Но и сейчас я, как ни стараюсь, не могу ничего придумать.

– Голл?

– Голл в моей жизни только один, так было и будет. Жрец, я не знаю, что делать.

Ответить ему было нечего.

Никто из нас не знает.

Банашар снова повернулся лицом к жуткой битве, по одну его сторону – Ханават с мальчиком и младенцем, по другую – Порес. Они молча смотрели.

На то, как умирают малазанцы. Все до последнего.

Первый Кулак Ганос Паран, воздух вокруг которого буквально дрожал от ярости, выехал на гребень холма, рядом с ним – Кулак Рита Буд. За спиной у них медленной рысью тащилось войско – ему не нужно было ни оборачиваться, ни прислушиваться к тяжелому дыханию Буд, чтобы понять, насколько они измотаны.

Легион тяжелой пехоты изрядно их потрепал. В отсутствие смертельных штучек Калама и Быстрого Бена командовавший колансийцами высший Водянистый проявил себя упорным противником, до конца отказываясь признавать неизбежное – им пришлось перебить всех до единого, прежде чем удалось зарубить и командира.

Теперь его истекающая кровью армия вползала на холм, словно раненый пес.

Достигнув спуска, они остановили коней.

Перед ними Охотники за костями образовали тающее ядро обороны, что сдерживало атаки с трех сторон, готовые вот-вот сделаться атаками со всех четырех. Ганос с трудом сумел осознать масштабы резни у себя перед глазами – вокруг сражающихся громоздились валы из трупов, похожие на аккуратно выстроенные фортификационные сооружения.

Боль и ужас словно кулаком сжали его сердце.

От армии его сестры осталось не больше полутысячи, и они умирали один за другим.

– Первый Кулак…

Рита Буд сразу же закрыла рот, как только он резко обернулся к ней и она увидела его лицо. Паран развернул коня – на вершине как раз показались первые ряды солдат.

– На край! Сюда, на край! Ближе, чтоб вас! Там сейчас умирают такие же малазанцы! Посмотрите на них! Все до единого, посмотрите на них!

Конь под ним метнулся в сторону, он сдержал его, жестоко натянув поводья, потом поднял руку, чтобы опустить забрало.

– Вдохните поглубже, стервецы! И – В АТАКУ!

Они с Кулаком Ритой Буд пустили коней вниз по склону, Ганос Паран чуть отклонил своего, чтобы с ней сблизиться.

– Вон на тот фланг – к югу не соваться!

– Слушаюсь, сэр!

– Старайтесь не пропускать полукровок!

Она одарила его ядовитым взглядом.

– Да что вы говорите, сэр?

Почва у них под ногами затряслась – вниз по склону ринулось Войско.

– Первый Кулак! А когда уничтожим их командиров? Пощада?

Он яростно уставился вперед, направляя коня в сторону от женщины, к пустому участку равнины между сражающимися и теми, кто не принимал участия в битве.

– Сегодня, Кулак, это слово мне неведомо!

Но он знал, что еще передумает. Эта его проклятая мягкотелость. Она мне целиком перепала. Своей сестре Тавор, что вся из холодного как лед железа, ничего не оставил. Лучше б нам было поделить ее между собой. Как монеты. Боги, нам столько всего нужно было сделать. Неужели уже поздно? Жива ли она?

Сестра, ты жива?

Высший Водянистый Мелест, не успевший еще оправиться от потрясения, вызванного смертью Чистых, обернулся к правому флангу, услышав доносящиеся оттуда вопли ужаса и отчаяния, и вытаращился, обнаружив, что с холма накатывается еще одна армия чужестранцев. Прямо у него на глазах она ударила в тяжелую пехоту – но и атакующие были тяжело вооружены, а инерция спуска позволила им смять крыло подобно лавине.

Взвыв от ярости, он принялся проталкиваться сквозь ряды – ему нужен конь одного из Чистых, чтобы лучше все видеть сверху, из седла. Центр пока за ними, южная половина поля битвы тоже целиком под их контролем. Победа еще возможна.

И он ее одержит.

Зачерпнув в своем сознании из Акраст Корвалейна столько силы, сколько был способен, он зажег в своих войсках боевое бешенство.

– Убивайте их! Всех тех, кто посмел оказать нам сегодня сопротивление, – уничтожьте их!

Конь под ним ослаб, начал шататься, Паран выругался и приостановил его. Пошарил в левой седельной сумке, вытащил лакированную карту. Уставился на изображенного на ней одинокого всадника.

– Маток! Я знаю, что ты меня слышишь! Сейчас я открою тебе врата. Но послушай! Сразу же атакуй, ты меня понял? Ты, клянусь яйцами Худа, хотел такую драку, чтоб кровью уссаться, – так я тебе ее дарю!

Вновь пришпорив коня, Паран пустил несчастное животное в галоп. Сосредоточил зрение на месте, где отверзнет врата, привстал на стременах.

– Вот здесь, – сказал он карте и швырнул ее вперед.

Карта, словно выпущенная из арбалета стрела, полетела, разрезая воздух с такой скоростью, что казалась размытой.

Конь под Параном оступился. И рухнул.

Он успел выброситься из седла, врезался в землю, покатился и остался лежать.

Рутан Гудд бился, пытаясь предотвратить окружение, но даже с помощью сражающегося с ним бок о бок незнакомого гиганта не мог остановить сотни колансийцев, обходящих стычку далеко за пределами досягаемости их мечей.

Он почувствовал, как у него за спиной по регулярам прошло какое-то волнение, заставившее всех сделать шаг вперед. Извернувшись, Рутан попытался разглядеть, чем оно вызвано, но воздух застилала пыль, он мог видеть лишь колышущуюся массу малазанцев, которые сейчас разделялись, рассыпались по сторонам, словно, одержимые боевой лихорадкой, решили атаковать, – вот только колансийцев перед ними не было.

Они не выдержали. В конце концов они…

Грохот заставил его обернуться, и он, не веря своим глазам, уставился на появившиеся из огромных врат тысячи конных воинов – вот только эта драная дыра в ткани мироздания вряд ли заслуживала столь благородного имени, как врата. Она была гигантской, оттуда с воем вырывался ветер – и от рядов противника ее отделяли какие-то тридцать шагов.

Всадники были вооружены копьями, их лошади несли на груди и шее тяжелую броню. Они ударили в беспорядочную массу тяжелой пехоты – у тех не было времени перестроиться или хотя бы развернуть щиты, – и сотрясение от удара прокатилось сквозь колансийцев. Крыло раскололось, распалось – вся структура в одно мгновение оказалась утрачена, всадники сеяли смерть во все стороны от себя.

Тогда пехотинец-регуляр рядом с Рутаном Гуддом покачнулся и тяжко привалился к его бедру. Рутан вздрогнул, глянул вниз и увидел, что тот прижимается лбом к его покрытому льдом боку.

Канец закрыл глаза и тяжело выдохнул:

– Нижние боги, хорошо-то как!

Лостара Йил увидела, как Тавор, шатаясь, отделяется от строя. Давление на них исчезло – у тяжелой пехоты появился другой противник, который гнал ее сейчас прочь от Охотников за костями. Лостара смотрела ей вслед.

Адъюнкта было трудно узнать. С ног до головы в крови, шлем слетел и потерялся, волосы тоже сделались красными – она выбралась на открытое место. Сделала с десяток дерганых, почти неуправляемых шагов, все еще сжимая в руке отведенный в сторону меч, словно рука забыла, как расслабляться.

Лостара, тоже выбравшись из строя, двинулась следом, но ее ухватили за плечо, потянули обратно, и голос Хенара над самым ухом произнес:

– Нет, любимая. Оставь ее. Просто… оставь.

Ее шаги постепенно замедлились, движение остановилось, и она застыла в одиночестве спиной к собственной армии. Звуки битвы, казалось, отодвинулись куда-то далеко, на мир словно отовсюду опустились плотные тяжелые занавеси, отрезав все картины, любое взвихривающее пыль движение.

Она осталась одна.

Меч все еще неловко держался на отлете, а голова медленно отклонялась назад, подставляя лицо небу.

Все смотрели сейчас на нее, но она никого не видела.

Рот Тавор открылся, и оттуда вырвался страдальческий крик, в котором не было ничего человеческого.

Он отдался эхом над полем битвы. Пробился мимо ставших свидетелями этому Охотников за костями, потянулся к бесчисленным трупам, чтобы их приласкать. Вступил в схватку с пылью и наконец взмыл ввысь, чтобы исчезнуть в призрачном зеленоватом сиянии угасающего неба.

Потом голос ей изменил, но по ее искаженному лицу всем было ясно, что крик продолжается. Умолкнув, она уже ничего не бросала в небеса, но в этом ничто заключалось все.

Паран, полуоглушенный после падения, заковылял к ней. Его сестра не могла издать подобного звука. Он был слишком жутким, слишком болезненным, слишком жестоким, и однако звук этот потянул его к ней, словно его захватил бурный поток.

Слева от него несколько сотен оставшихся в живых Охотников за костями стояли неподвижно, не в силах даже осесть на землю. Они смотрели на его сестру, и он не мог понять, что им нужно, чего еще они от нее хотят.

Разве этого недостаточно? Единственной слабости, что вырвалась наружу – так болезненно, так пугающе.

Почему этого всегда недостаточно?

Я не… я не понимаю, чего еще вы от нее хотите? Чего еще вы ждете?

Он видел ее впереди себя сквозь железную решетку забрала – все еще в плену.

К ней кто-то приближался. Очередной враг. А она даже глаз не могла открыть, была не способна к нему повернуться. Казалось, еще одна смерть будет уже излишней, но она знала, что дожидается сейчас у нее внутри. Эта потребность. Потребность… закончить.

Не нападай. Пожалуйста. Кто-нибудь, остановите его. Пожалуйста.

Не то я его убью.

Она услышала его совсем близко, упала в полуприсед, развернулась, открывая глаза – тяжелый шлем, тело в броне, стремится к ней.

Клинок размытой тенью прорезал воздух.

Он перехватил ее запястье, но сила замаха отбросила его назад.

Подтянул ее, сопротивляющуюся, ближе.

Замешкался, пытаясь расстегнуть шлем.

– Тавор! Прекрати! Это я – Ганос!

Шлем наконец подался, выпал у него из руки и хлопнулся оземь – она уставилась на него, не веря глазам, и лицо ее словно разлетелось вдребезги.

– Я ее потеряла! О Ганос, я ее потеряла!

Она обмякла в его руках, хрупкая словно ребенок, и Ганос крепко прижал ее к себе. Одна его ладонь оказалась у нее на тусклом от пота затылке, ее окровавленное лицо вжалось ему в плечо. Она заплакала, и он обнаружил, что опускается на колени, увлекая ее за собой.

Когда он поднял голову и посмотрел на Охотников за костями, то понял – они нашли то, чего ждали.

Как и он, как и она, они опускались сейчас на колени. Они… сдавались.

Тому, что еще в них осталось.

Уткнувшись ему в плечо, приглушенным всхлипами голосом она повторяла его имя. Раз за разом.

В дальнем углу поля высший Водянистый Мелест развернул яггского коня, пытаясь бежать, но копье Матока поразило его в висок.

Так закончилась последняя битва регулярной пехоты Охотников за костями.

– Капрал, займись-ка вон той толстухой.

– Мертвей мертвого, сержант!

– Тогда другой займись, чтоб тебя!

– Я ж говорю, оба капрала мертвые.

Хеллиан выругалась, шагнула в сторону, чтобы избежать выпада низом, и влепила нападающему коленом в челюсть. Голова у того откинулась назад, тело осело. Она проткнула ему шею и обернулась, чтобы яростно воззриться на последнего в ее взводе солдата.

– То есть толку от тебя ни хрена никакого? Зовут-то хоть как?

– Может меня звать, коровища безмозглая! Я в этом взводе с самого начала!

– И до сих пор со мной – вот уж не везет так не везет. Ладно, я буду тут тропу удерживать, а ты поищи кого-нибудь, чтобы тех двух слоних подменить. «Мостожогов»-то чуть ли не всех перебили.

Может выругался и двинулся прочь.

Хеллиан улучила момент, чтобы вытереть с ладони пот и кровь, и снова взялась за меч. Куда там Урб запропастился? Если болван мертв, она сама его убьет.

Внизу под ней на узкой извилистой тропинке показались новые головы в шлемах.

Коли так, давайте сюда. Хоть у одного-то фляга должна найтись. Худа ради, ну хоть что-нибудь. Сами видели, что творится, когда я трезвая.

Корабб услышал за спиной вопль Может и, обернувшись, увидел блеск клинков и выбегающих на вершину колансийских солдат. Вокруг Может падали морпех за морпехом – Мулван Трус, Драчунья, Милый, – а он орал: «Прорыв! Прорыв!»

Корабб бросился туда.

Может получил острием клинка в голень, оступился, пригнулся, отбивая удары щитом. Корабб увидел, как Драчунья поднимается на четвереньки – но тут на голову ей обрушился топор, разнеся череп. Она снова упала наземь, обмякшая, как тряпичная кукла.

Теперь он мог видеть и место прорыва. Двое сержантов-«Мостожогов» полегли на самом верху тропы, которую обороняли.

Кораб перепрыгнул через скованного бога.

Лица колансийцев повернулись к нему – но он уже оказался среди них, и его клинок запел. Щит с левой руки сорвало ударом топора. Острие меча впилось глубоко в бок. Он взвыл, разрубил плечо вместе с кольчугой – звенья полетели в разные стороны – и обратным взмахом заставил упасть на колени еще одного врага.

Справа кто-то тяжело крякнул – это появился Курнос, сразу сбив двоих с ног ударами щита. Он подхватил колансийский топор и с его помощью разделался с оглушенными солдатами.

Врагов все прибывало.

Увечный бог, который мог повернуть голову, сделался свидетелем яростной, отчаянной обороны двух малазанцев. Он видел, как неприятель, мгновение назад отброшенный прочь, наседает снова. Один из защитников, перепрыгивая, обрызгал его лицо своим потом, капельки неторопливо стекали сейчас по щекам, оставляя прохладные, словно от слез, следы.

Похоже было, что подкрепления в этой стычке уже не дождаться – противники наседали со всех сторон. Они наконец-то сумели разглядеть скованное тело – так что форкрул ассейл смог понять смысл происходящего. Увечный бог ощущал сейчас жажду ассейла.

Я почти целиком здесь, в этом мешке из плоти. Но по-прежнему скован.

Он может меня ранить. Может непрерывно питаться моей силой – и никто не сумеет ему противостоять. Он выпустит в этот мир мою отраву.

Малазанец с обрубленным кончиком носа пошатнулся – его пронзил меч, а следом еще один. Но он тут же выпрямился и взмахнул топором. Несколько тел разлетелось по сторонам и попадало, обливаясь кровью. Морпех рухнул вперед, и Увечный бог успел разглядеть его профиль – за мгновение перед тем, как врезаться в землю, на лице была улыбка.

Тем самым у него остался лишь один защитник, которого теснили сразу три колансийца, в то время как четвертый и пятый выросли у него за спиной.

Его последний упрямый морпех сразил одного из врагов поющим клинком. Потом вывел из строя другого, разрубив ему до кости бедро.

На него замахнулись топором со стороны щита – только щита у морпеха не было, отбить удар было нечем. Топор прошел сквозь левое плечо, отрубив руку. Хлынула кровь, морпех отшатнулся назад, перекосив туловище вправо – равновесие теперь отсутствовало. Следующий взмах топора наполовину разрубил ему шею.

Морпех где-то нашел силы, чтобы вонзить клинок в горло тому, кто его убил, – кончик его вышел сзади у основания черепа. Выпад опрокинул его вперед, на руки умирающему. Они упали вместе.

Когда два оставшихся колансийца двинулись к Увечному богу, занося оружие, в воздухе мелькнули две стрелы, поразив обоих.

Бог услышал шорох, топот сапог, потом кто-то, оскальзываясь, опустился рядом, и он, повернув голову к своему стоящему на коленях спасителю, встретился глазами с капитаном Скрипачом.

– Господи, они до вас не добрались?

Увечный бог покачал головой.

– Капитан, ваши солдаты…

Скрипач, словно раненный одним-единственным словом, резко отвернулся и снова поднялся на ноги, взводя арбалет и не отводя взгляда от места прорыва. Потом глаза его расширились.

– Вал! – заорал он.

Вал припал к земле рядом с посеченными телами Сальца и Бутылей. Тропа пониже того места, которое женщины обороняли, была забита трупами – но дальше он мог видеть еще колансийцев, которые постепенно расчищали путь. Еще немного, и они будут здесь.

Слишком много. Зараза.

Сколько времени они уже сражаются? Он понятия не имел. Сколько атак отбито? Чувство такое, что не меньше сотни, но это невозможно – небо над головой еще светилось. Закатным, умирающим светом, и тем не менее…

Не отрывая глаз от массы врагов внизу – которые продолжали приближаться, – он развязал свой мешок, который только что подобрал в куче снаряжения у ног Увечного бога. Вытащил оттуда «ругань». Всегда имей в запасе одну. Всегда.

Саперская заповедь. Если уж помираешь, так и ублюдков с собой прихвати.

Он поднял «ругань» над собой.

Услышал, как Скрипач за спиной вопит его имя.

Дерьмово вышло. Извини, Скрип.

Вал кинулся вниз по тропе в направлении толпы колансийцев.

Услышал топот за спиной, резко развернулся.

– Скрип, чтоб тебя! Нет! Вернись!

Друг вместо этого кинулся на него, сбив с ног. Оба рухнули на тропу, и Вал упустил «ругань».

Укрыться ни один из них не попытался, они лишь смотрели, как заряд взрывчатки неспешно прыгает себе вниз по извилистой тропке в направлении толпы солдат, от которых им были видны в основном шевелящиеся железные шлемы.

«Ругань», подобно упавшему с дерева кокосу, прицельно ударила в один из шлемов.

И раскололась, усыпав все вокруг идиотским карминовым порошком.

Двое саперов уставились друг на друга – их лица разделяла какая-то ширина ладони – и хором заорали:

– Пустышка!

Затем рядом с ними, звеня доспехами, хлопнулся на землю третий малазанец – ростом как бы не ниже Релико, но худой и бледный, с далеко торчащими по обе стороны вытянутой головы ушами. Обернувшись к ним, он одарил обоих желтой кривозубой улыбкой:

– Я вас прикрою! Давайте быстро наверх!

Скрипач вытаращил глаза.

– Это еще кто такой, Худа ради?

Солдат обиженно глянул на него.

– Нефарий Бредд, сэр! Кто ж еще? А теперь возвращайтесь, а я вас прикрою, ладно?

Скрипач развернулся, вздернул Вала на ноги и толкнул его вдоль тропы. Когда они добрались до края верхней площадки, оттуда потянулись руки и втащили их наверх. Таких бледных лиц, как у окруживших их морпехов – Битума, Флакона, Улыбки и Корика, – он еще никогда не видел. Появился Смрад, упал на корточки рядом с распростертыми телами Сальца и Бутылей, потом поднял голову и что-то негромко сказал Битуму.

Сержант кивнул ему и отпихнул Скрипача с Валом подальше от края.

– Прорыв ликвидирован, сэр!

Скрипач, ухватив Вала за руку, дернул его и потащил в сторону.

– Скрип…

– Заткнись на хер! – он накинулся на Вала. – Что, решил еще разок то же самое устроить?

– Я думал, нам конец.

– Нам конца никогда не будет, чтоб тебя! Мы их отбросили – понял? Они отходят – мы их еще раз отбросили!

Ноги Вала вдруг отказались ему повиноваться. Он поспешно сел. Вокруг сгущались сумерки. Он слышал поблизости тяжелое дыхание, ругань, хриплый кашель. Осмотревшись по сторонам, он увидел, что и остальные в поле зрения тоже попадали на землю, слишком утомленные для чего-либо еще. Запрокинули головы, закрыли глаза. Он с присвистом вздохнул.

– Боги, у тебя, Скрип, сколько солдат-то осталось?

Тот лежал сейчас рядом, пристроив голову на покосившийся камень.

– Человек двадцать. А у тебя?

Вала пробрала дрожь, он отвернулся.

– Сержанты последними были.

– Они живы.

– Что?

– Поранены, это да. Но всего лишь без сознания. Смрад говорит, что у них тепловой удар.

– Тепловой… нижние боги, я ж им сказал все, что найдется, выпить!

– Они у тебя дамы крупные.

– Мои последние «Мостожоги».

– Так точно, Вал, твои последние «Мостожоги».

Вал открыл глаза и уставился на друга – но глаза Скрипа, обращенного лицом к темнеющему небу, оставались закрыты.

– Серьезно? Вот прямо так?

– Серьезно.

Вал снова улегся.

– Думаешь, мы их еще раз сможем остановить?

– Само собой, сможем. Слушай, у тебя там еще одной «ругани» в заначке не осталось?

– Нет. Худ меня забери, я эту-то с собой хрен знает сколько таскаю, вечность целую. И все это время, выходит, таскал пустышку?

Перед мысленным взором Скрипача проплывали лица. Застывшие в смерти, жизнь им сейчас давали лишь воспоминания, столько жизни, сколько сохранилось воспоминаний – но жизни эти сейчас были заключены внутри сознания Скрипача. Там они и останутся, когда он откроет глаза – к чему он пока готов не был – и увидит вокруг лишь застывшую неподвижность, лишь пустоту.

Он знал, в каком из этих миров хотел бы жить. Вот только выбора-то у человека не бывает, верно? Разве что он сам сперва загасит искорку внутри. Выпивкой, забытьем сладкого дымка – но это будут ложные воспоминания, издевательство над теми, кто утрачен, над теми, чья жизнь прошла.

Вокруг него постепенно затихали резкие болезненные вздохи, прекращались стоны – это перевязывали раны. Мало у кого из солдат хватало сил двигаться, он знал, что все лежат сейчас точно так же, как и он сам рядом с камнем. Слишком все устали.

Со всех сторон склона доносились негромкие вскрики и стоны раненых колансийцев – печальные, безнадежные. Малазанцы убили не одну сотню, еще больше ранили, но атакующие не собирались останавливаться, словно холм сделался одиноким островом в мире, где неумолимо поднимается уровень моря.

Но это не остров.

Это просто избранное нами место. Чтобы сделать то, что должно.

Может статься, это само по себе достаточная причина, чтобы убить нас всех, уничтожить.

Вал рядом с ним молчал, но не уснул – в противном случае его храп разогнал бы отсюда всех до единого, включая Увечного бога, и никакие цепи тому не помешали бы. От всей окружившей их армии на равнине далеко внизу тоже лишь отдельные негромкие звуки – солдаты отдыхали, проверяли оружие и снаряжение. Готовясь к очередной атаке.

К последней.

Двадцать с чем-то солдат армию не остановят.

Даже таких солдат.

Кто-то рядом с кучкой камней неподалеку кашлянул, потом произнес:

– Напомните, за кого мы там сражаемся?

Скрипач не понял, кому принадлежит голос. Как и тот, который откликнулся:

– Да за всех.

Долгая пауза, и потом:

– Немудрено, что нам так достается.

Шесть ударов пульса, дюжина, и наконец кто-то фыркнул. Последовал раскатистый смех, потом зашелся радостным воем кто-то еще – и вот все укромные местечки среди камней взорвались хохотом, который принялся кататься по вершине кургана, отдаваясь эхом.

Скрипач почувствовал, как его рот расходится в ухмылке, потом он хохотнул разок, потом еще. А дальше уже попросту не мог остановиться, даже бок свело судорогой. Вал рядом с ним внезапно впал в истерику, свернувшись в клубок и исторгая волны смеха.

Глаза Скрипача уже заполнили слезы – которые он принялся яростно вытирать, – но хохот все продолжался.

И продолжался.

Улыбка обвела взглядом свой взвод, увидела, как они согнулись в три погибели, какие у всех красные рожи и глаза уже слезятся. Флакон. Корик. Даже Битум. И Улыбка… улыбнулась.

Когда это заметили товарищи по взводу, то задергались уже так, будто их режут.

Спрут, который лежал, застряв в расщелине меж камней на треть пути вниз по склону, наполовину похороненный под трупами колансийцев, и чувствовал, как из глубоких, смертельных ран в груди сочится кровь, услышал этот смех.

В своем сознании он возвращался все дальше и дальше. Детство. Битвы, в которых они сражались, высокие крепости, которые обороняли, солнечные дни, пыль, палки вместо мечей, бегаешь туда-сюда, а время ничего не значит, время – это целый бескрайний мир, а дни никогда не кончаются, каждый камень идеально ложится в ладонь, если же случится синяк или порез вдруг окрасится красным, просто бежишь к мамке или папке, они заберут испуг и обиду, сделают их ничего не значащими – и вот беды уже нет, уплыла назад во времени, а впереди лишь солнце и вечное яркое детство.

Спрут улыбнулся камням, поту и крови своего последнего приюта, а потом мысленно прошептал им: Жаль, что вы не видели наш последний бой. Это было что-то.

Это было что-то.

Тьма, а потом яркий свет – яркий, словно бесконечный солнечный день. Он шагнул туда, не оборачиваясь.

Увечный бог, что лежал под грузом своих цепей и слушал, наконец услышал. Давно забытые, почти что невероятные чувства ожили внутри него, дикие, яркие. Он глубоко вздохнул, ощущая, как сжимается горло. Я это запомню. Я приготовлю свитки и выжгу на них имена Павших. Мой труд станет священным писанием, и никакого другого не понадобится.

Услышьте их! Перед вами человечность, развернутая, открытая всем глазам – лишь бы они осмелились взглянуть.

Я создам Книгу, напишу ее собственной рукой. Обернитесь кругом, вглядитесь в лица тысяч богов. Ни один не способен создать то, что смогу я! Ни один не сможет дать голос священному тексту!

И это не пустое хвастовство. Единственный бог, достойный того, чтобы поведать мою Книгу Павших, – увечный. Разбитый. Разве не всегда оно так было?

Я никогда не прятал свои раны.

Я никогда не скрывал своих грез.

И никогда не сбивался с дороги.

Только тот, кто пал, сможет восстать заново.

Он слушал хохот, и тяжесть его цепей вдруг сделалась ничем. Ничем.

– Они возродили… – брат Серьез осекся. Повернулся лицом к темному холму.

Высший Водянистый Хагграф рядом с ним вытаращил глаза – и колансийские солдаты по все стороны от них тоже обратили взоры к кургану, медленно опуская оружие. Многие отступили на шаг назад.

Сверху к ним катился хохот.

Когда брат Серьез принялся грубо расталкивать солдат, направляясь к усыпанному телами подножию холма, Хагграф последовал за ним.

Чистый остановился в пяти шагах перед нестройными, колышущимися шеренгами, уставился вверх. Перевел на Хагграфа взгляд, искаженный недоверием.

– Да кто они такие, эти чужеземцы?

Высший Водянистый сумел лишь один раз качнуть головой.

Лицо брата Серьеза потемнело.

– Их там лишь жалкая кучка осталась – в этот раз отступления не будет, ясно? Никому не отступать! Я требую перебить всех до единого!

– Слушаюсь, сэр!

Форкрул ассейл вперил яростный взор в солдат.

– Эй вы, становись! Приготовиться к атаке!

Над холмом вдруг повисла мертвая тишина.

Брат Серьез улыбнулся.

– Слышите! Они поняли, что все кончено!

Что-то негромко просвистело в воздухе, Хагграф вскрикнул от боли и пошатнулся – из левого плеча у него торчала стрела.

Брат Серьез, развернувшись, воззрился на него.

Сжав зубы, Хагграф вырвал из плеча железный наконечник, чуть не лишившись чувств от боли; хлынула кровь. Уставившись на поблескивающее древко у себя в руке, Хагграф понял, что стрела колансийская.

Брат Серьез, выругавшись, развернулся и принялся проталкиваться сквозь строй в обратную сторону. Он присоединится к атаке – въедет на своем яггском жеребце на самый верх, убивая тех болванов, что осмелятся заступить ему дорогу.

В своем сознании, впитывающем чувства окружающих солдат, он слышал шепотки страха и дурных предчувствий, но под этим ощутимым недовольством скрывалось что-то еще – что-то, сумевшее пробиться сквозь его полный контроль над их телами, их волей.

Все до одного были закаленными в боях ветеранами. Всем довелось собственными руками убивать врагов, вооруженных и безоружных, повинуясь командам форкрул ассейлов. Они провели в рабстве не один год. И однако, подобно подмывающему камень его воли темному потоку, брат Серьез ощущал сейчас чувства, не имеющие ничего общего с желанием уничтожить противостоящего им врага.

Они испытывали… восхищение.

Понимание это привело его в ярость.

– Молчать! Это смертные! У них недостаточно мозгов, чтобы осознать неизбежное! Вы будете с ними сражаться и вы их убьете, всех до единого!

При виде того, как приказ заставил их утихнуть, брата Серьеза захлестнула волна удовлетворения, и он двинулся дальше.

– Увечный бог будет моим, – прошипел он, выбравшись наконец из строя и направляясь к стреноженному коню. – Я нанесу ему рану, Акраст Корвалейн возродится, и никто уже не сможет мне противостоять. Никто!

Внимание его привлекло какое-то движение слева. Он остановился, сощурился в зеленоватый полумрак.

Кто-то шагал по равнине в его сторону.

Это еще что?

Он увидел, как фигура, в сорока шагах от него, поднимает руки.

Из них вырвалась магия – ослепительная сверкающая волна, серебристая, словно сердцевина молнии. Она прокатилась по земле между ними, зацепила край колансийского строя и выкосила его.

Взревев в ответ, брат Серьез выбросил вперед руки за мгновение до того, как волна ударила в него.

Он полетел по воздуху спиной вперед и врезался во что-то неподатливое – но издавшее какой-то животный звук.

Силы оставили брата Серьеза. Опустив взгляд, он уставился на торчащие из его груди лезвия двух длинных кинжалов. Каждый пронзил одно из его сердец.

Потом над самым ухом пророкотал низкий голос:

– Привет от Калама Мехара.

Убийца дал телу осесть, выдернул кинжалы. Повернулся и рассек веревку, которой был стреножен конь. Шагнул поближе к конской морде.

– Я, веришь ли, терпеть не могу лошадей. Но лучше б тебе бежать отсюда – такое даже тебе не понравится. – Отступив на шаг, он хлопнул животное по крупу.

Белесый яггский жеребец метнулся прочь, предварительно попытавшись лягнуть Калама, – тот едва сумел увернуться. Калам злобно уставился ему вслед, потом повернулся к колансийским солдатам…

…как раз вовремя, чтобы увидеть, как в середину строя врезается еще одна волна смертельной магии Быстрого Бена, под которой полегло сразу несколько сотен. Остальные бросились врассыпную.

Высший маг уже бежал и орал ему на ходу:

– Калам! Туда, в дыру! И поскорее! Давай на курган! Бегом, чтоб тебя!

Убийца, ворча, двинулся вперед. Терпеть не могу лошадей, верно, но бегать я люблю еще меньше. Лучше б я на треклятого коня и взгромоздился, так проще было бы. Да и первого отпускать в общем-то не стоило. Это Быстрый меня пожалеть решил.

Путь ему заступил колансийский офицер с примесью крови ассейлов, зажимающий рукой раненое плечо. Калам срезал ему голову двумя кинжалами, словно ножницами, отпихнул обезглавленное тело в сторону и, не останавливаясь, двинулся дальше. Этот тон Быстрого Бена он знал хорошо. Беги, Калам, как газель треклятая!

Вместо этого он побежал как медведь.

Если повезет, все равно должен успеть.

Валу был знаком этот звук, вспышку магического огня он тоже узнал. Он вскочил, потянул за собой Скрипача:

– Быстрый Бен! Скрип – они здесь!

Со всех сторон поднимались на ноги выжившие морпехи, оружие опущено, лица переполнены неверием.

Вал ткнул рукой.

– Вон он – я этого жалкого человечишку в любом виде узнаю! А вон там – это ж Калам!

– Они разогнали колансийцев, чего ж они так бегут? – удивился Скрипач.

Вал развернулся, словно собираясь что-то крикнуть морпехам, но тут его рука судорожно сжала предплечье Скрипача, и капитан тоже повернулся.

Поднял взгляд к небесам.

Нижние боги!

Она умела находить дорогу. По иным проходам между мирами, кроме нее, никто никогда не ходил. Но сейчас, когда она усилием воли пробилась сквозь завесу очередного Пути, она ощутила за спиной давление – словно потребность, которой, казалось, не было выхода.

Завел ее сюда инстинкт, и лежащий перед ней мир был незнакомым.

Был ли мой маршрут истинным? Или всего лишь ложью, которую я сама себе раз за разом нашептывала, словно Вселенная может склониться перед моей волей?

Я столько всего наобещала своему владыке.

Я отвела его домой, к трону его предков.

Я обещала ответы. На все потаенные замыслы, стоявшие за тем, что свершил его отец. Я обещала ему, что все это обретет значение.

И я обещала ему покой.

Она появилась там, где умирал день, под подошвами мокасинов зашелестела неживая трава. Небо над головой испещрено изумрудными кометами, глаза ей резал их ядовитый свет. Казалось, до них можно дотянуться рукой, а в льющемся с небес сиянии слышались голоса.

Мгновение – и сияющие дуги в небесах уже были неодиноки. Справа от нее зеленое свечение прорвали неровные следы огромных теней, яростных, словно сталкивающиеся между собой грозовые тучи. На землю вокруг нее градом пролились капли крови и куски плоти.

Апсал’ара обернулась в ту сторону – и резко выдохнула.

По земле быстрее степного пожара распространялось мертвое пятно – а поверх него летел дракон чудовищных размеров, и со всех сторон его атаковали сородичи помельче.

Корабас!

Пятно неслось прямо на нее.

Она развернулась и кинулась бежать. В отчаянии потянулась к Путям, но в ответ ничего не пробудилось – все это сейчас гибло. Любые проходы, любые врата. Мириады огоньков жизни гасли, затоптанные, словно умирающие угольки.

Что я наделала?

Они идут за мной – они мне поверили. Мой владыка и его товарищи идут следом – их уже не остановить, но придут они в мир, который не смогут покинуть.

Там, где летит Корабас, появится и Т’иам.

Что я наделала?

Впереди, на расстоянии, словно неизбежная заря, лопнула подготовленная ей щель, и сквозь нее проплыли пять драконов, их огромные тени устремились к ней. Четверо – черные, словно оникс, пятый – кроваво-красный.

Десра. Клещик. Корлат. Силана. Нимандр.

А в небесах этого мира, между землей и светящимся небом, их поджидал целый рой сородичей. И Корабас.

Воюющие между собой.

Она увидела, как владыку и его товарищей затягивает в водоворот, где они и исчезли, захваченные тем, что должно произойти.

Там, где летит Корабас, появится и Т’иам.

И богиня элейнтов начала проявляться.

Поддавшись панике, рыдая, Апсал’ара снова бросилась бежать – ее привлек к себе холм впереди, покрытый утесами и валунами, а на вершине его виднелись силуэты.

Повернувшись на запад, Скрипач обнаружил перед глазами несусветно огромного дракона. Преследуемый десятками драконов помельче, которые явно пытались разорвать его на части, гигант тяжко летел прямо на них.

Он обернулся – меч адъюнкта источал сейчас свет, медный с оттенком ржавчины, землю там, где он был воткнут, била заметная дрожь. О нет. Нам всем конец.

Почва под отатараловым драконом усыхала, рассыпалась в пыль, оставляя лишь голую потрескавшуюся глину. Опустошение это распространялось по равнине подобно наводнению.

Меча недостаточно. И мы все это понимали. Когда мы здесь стояли – она, я, жрец…

Жрец!

Он снова развернулся. Как раз в этот миг на гребень холма взлетел Быстрый Бен.

– С кургана никто не сходит! Всем оставаться внутри кольца!

Кольца?

– Нижние боги! Д’рек!

Маг услышал его и одарил ухмылкой, смешанной с паникой.

– Неплохо сказано, Скрип! Только там, внизу, не боги. Одна богиня.

Следом за Быстрым Беном наверх вскарабкался Калам, с ног до головы покрытый потом и запыхавшийся настолько, что сразу рухнул на колени. Лицо его, когда он попытался вдохнуть поглубже, болезненно исказилось.

Вал швырнул убийце бурдюк с водой.

– Тренироваться надо, солдат.

Вокруг Скрипача стали собираться морпехи – взгляды их были прикованы к приближающемуся дракону и к сотням других, помельче, налетающих на него смертоносными волнами. Те, кому бросалось в глаза мертвое пятно, распространяющееся по сторонам и несущееся сейчас прямо на них, пытались отшатнуться. Чему Скрипач совершенно не удивился.

– Быстрый Бен? Она нас защитит?

Маг насупленно уставился на него.

– Сам не знаешь, что ли? Она ведь здесь, так? Спрашивается, зачем еще? – Потом он двинулся на Скрипача. – Это все что, твой план?

– План? Какой еще, на хер, план? – отрезал он, не желая уступать. – Банашар что-то сказал… дескать, его богиня идет сюда… чтобы дать защиту…

– Так, а я что говорю… обожди, какую именно защиту?

– Я почем знаю?

Пятно достигло подножия, где еще оставались разрозненные колансийские солдаты. Те исчезли, оставив после себя облака пыли.

Малазанцы попадали на землю, закрыв руками головы.

Скрипач стоял и смотрел, а отатараловая дракониха издала жуткий крик, в котором словно бы содержались вся боль и все отчаяние мира, эпоха за эпохой. Ее изодранные крылья, хлопая, как рваные паруса, с грохотом забили по воздуху, и она застыла прямо над холмом. Быстрый Бен дернул его, тоже заставляя упасть.

Земля рядом с ними содрогнулась, когда в нее ударился труп дракона. На склон кургана выплеснулся фонтан крови.

Маг подполз поближе.

– Не поднимайся – она сопротивляется. Боги, это ее убивает!

Извернувшись на земле, Скрипач глянул на Увечного бога. И вытаращил глаза.

Выкованные богами цепи рассыпались, словно были сделаны изо льда, звенья лопались, злобным градом расшвыривая осколки. Солдаты с криками бросились врассыпную. Увечный бог неподвижно лежал на земле. Он так долго тащил на себе этот груз, что сейчас не мог шевельнуться.

Но грудь его заполнилась воздухом, безжалостное удушающее давление прекратилось. Внезапно избавившись от боли, он почувствовал себя пустым изнутри. По всему телу пробежала дрожь, и он повернул голову.

Смертные кричали, но он не мог их слышать. Они смотрели на него с отчаянной мольбой, но он уже не понимал, чего от него хотят. Потом он моргнул и перевел взгляд вверх, не на зависшего над ними умирающего дракона, но выше.

Мои приверженцы. Мои дети. Я их слышу. Слышу их зов.

Увечный бог медленно сел, разглядывая свои уродливые руки, кривые пальцы, узлы на месте ногтей. Он смотрел на покрытую шрамами и морщинами кожу, скрывающую хилые мускулы. Это все мое? Я вот таков?

Когда он поднялся на ноги, его внимание привлекли сотни драконов, собравшиеся сейчас целой тучей чуть южней. Они отхлынули от Отатаралового дракона и теперь принялись виться, сбиваться плотней, образуя спиральные столбы из чешуи, крыльев и плоти, изогнувшиеся поверх более плотной массы. Невозможно огромная форма высилась сейчас в небесах, и на плоских, вытянутых оконечностях столбов, высоко над ними всеми, вдруг открылись сияющие глаза.

В сознании Увечного бога шепоток произнес слово – еле слышно, и однако в нем прозвучал вой ужаса.

Т’иам.

Она проявляется. Пробуждается, чтобы убить Отатаралового дракона.

Увечный бог увидел, что к нему пытается пробиться человек, с усилием, словно сражаясь с вихрем. Сталь в бороде, знакомое лицо, хотя вспомнил он его не без труда, но вместе с воспоминанием в мысли ему хлынули смутные эмоции. Сегодня были жертвы. На которые чужеземцы пошли ради меня. И однако… они ничего у меня не просили. Во всяком случае, для себя. А теперь-то им что нужно?

Я свободен.

Я слышу своих детей.

Но они заперты в небесах. Если я призову их, здесь все будет уничтожено.

Когда-то были и другие – они пали вместе со мной, и при этом столько всего было повреждено, столько всего погибло. Я все еще вижу их, заключенных в нефрите, принявших такую форму, чтобы передать смертным сообщение – но этого сообщения так никто и не понял, голоса остались навеки заключенными внутри.

Если я призову сюда своих детей, мир ждет огненный конец.

Запрокинув голову, он умоляюще глядел в небеса, потом потянулся вверх руками, как будто готовясь взлететь.

Кривые пальцы на уродливых ладонях растопырились, жалкие, словно сломанные крылья.

Бородач добрался до него, и Увечный бог наконец смог расслышать, что он говорит, смог его понять.

– Вы должны сковать ее! Господи! Она примет ваши цепи! Вы должны – Т’иам уже проявляется. Она здесь все уничтожит.

Увечный бог почувствовал, что у него перекашивается лицо.

– Сковать ее? Мне, самому проведшему в цепях целую вечность? Нельзя требовать от меня подобного!

– Если не сковать, она умрет!

– Значит, смерть станет ее освобождением!

– Господи, если она умрет, умрем мы все. Умоляю, скуйте ее!

Он уставился на смертного.

– Она примет цепи?

– Да! Но скорей – Д’рек под нами умирает!

– Но моя сила чужда этому миру, смертный, я не в состоянии ее здесь использовать.

– Найдите способ! Вы должны!

Он был свободен. Он мог просто уйти отсюда. Оставить этих смертных – ему не способна повредить даже убийственная мощь Отатаралового дракона. В конце концов, отатарал – не более чем корочка на ране, которой этот мир защищается от инфекции. От какой инфекции? Да от меня!

Увечный бог опустил свой взгляд на смертного. Он упал на колени, как это делают все сломленные смертные. Против жестокости этого мира, этого и любого другого, смертным остается только падать на колени.

Даже перед чуждым богом.

А как же любовь, которой я обладаю? Может, во мне не найдется ничего… хотя нет, любовь чуждой не бывает.

Он закрыл глаза, отворил свое сознание этому миру.

И обнаружил, что его ждут.

Два Старших бога взяли его за руки – так мягко, что у него сжалось сердце. В этом месте все было выровнено сокрушительным давлением, остались лишь тьма и пляшущий в нескончаемом танце ил. Со всех сторон бушевали потоки, но их не достигал ни один – боги не подпускали.

Нет, на такое был способен только один из двух Старших, и звали его Маэль Морской.

Они повели его по равнине, по океанскому дну, не знающему солнечного света.

Туда, где стоял на коленях еще один смертный, – но от него осталась лишь душа, пусть даже сейчас она на какое-то мгновение вновь вернулась в давно покинутое тело: плоть тронута тленом, вихрящиеся татуировки словно стремятся уплыть прочь с обнаженной кожи вместе с течением. Он стоял на коленях, опустив руки, погрузив их глубоко в ил, словно искал там потерянную монету, драгоценное сокровище, некий сувенир.

Когда он поднял к ним голову, Увечный бог понял, что он слеп.

– Кто это? – спросил смертный. – Кто он, столь жестоко прибитый к дереву? Прошу вас, умоляю – я не способен видеть. Прошу, ответьте мне. Это он? Он пытался меня спасти. Этим не должно было кончиться. Не должно!

Заговорил Старший бог, который не был Маэлем Морским.

– Геборик, ты спишь, и сон твой – это не беседа. Только монолог. Ты заключен в своем сне, Геборик Призрачные Руки.

Смертный, которого звали Геборик, покачал головой.

– Вы не понимаете. Я разрушаю все, к чему прикоснусь. Друзей. Богов. Даже девочку – я и ее потерял, отдал Вихрю. Я всех потерял.

– Геборик Призрачные Руки, – сказал Маэль, – ты намерен наполнить океан своими слезами? Если ты полагаешь, что это свежая идея, знай: эти воды именно так и были наполнены… очень давно.

Другой Старший бог произнес:

– Геборик, ты должен очнуться от этого сна. Должен освободить руки – они того ждали с самого острова. Они коснулись нефрита, приняли его, теперь внутри тебя живет миллион потерянных душ, – принадлежащих вот этому чужому богу. Твои руки также коснулись отатарала, призывающего Корабас.

Но Геборик вновь уронил голову, зашарил руками в иле.

– Я убил своего бога.

– Геборик, – сказал Маэль Морской, – от войны устают даже боги войны. Усталости, похоже, не знают лишь смертные. Но это не важно. Он отпустил тебе твою вину. Его кровь дала жизнь мертвым землям. Он полагает, что это достойная жертва.

– Но жертва, Геборик, будет напрасной, – добавил другой Старший бог, – если ты не пробудишься ото сна.

– Кто там, на дереве?

– Геборик, на дереве никого нет.

Невидящие глаза поднялись снова.

– Никого?

– Давай взглянем на твои руки, мой старый друг. Я пробудил все Пути, и они сейчас ведут в одно и то же место. В полость глубоко под курганом, вырытую челюстями Д’рек. Пойдешь туда с нами, Геборик?

– Под курган?

– Под курган.

– В курганах нет места сновидениям.

Старшие боги ничего на это не ответили, и когда Увечный бог взглянул на каждого по очереди, то понял, что они плачут, – он видел слезы на древних лицах, словно они стояли не на океанском дне, но в пустыне.

Или на израненной поверхности кургана.

Когда Геборик извлек руки из ила, одна засияла сквозь заклубившееся облако изумрудным светом, другая оказалась отатаралового оттенка. На лице его, обращенном к Старшим богам, вдруг отобразился испуг.

– Но я ведь не останусь там один? В этой полости?

– Нет, – ответил ему Маэль Морской, – больше никогда не останешься.

– Кто был на дереве?

– Мы отправляемся к ней, Геборик Призрачные Руки.

Они двинулись, и Увечный бог почувствовал, как магия этого мира тянется к ним, уплотняется, соединяясь, чтобы проложить дорогу.

Потом он увидел впереди свет фонаря – и фигуру, указывающую им путь, все время оставаясь далеко впереди.

Казалось, путешествие заняло целую вечность. Время от времени сверху, из мрака, опускались различные предметы, вздымая в придонные потоки тучи ила. Он видел корабли из дерева, корабли из железа. Он видел трупы змееподобных чудовищ. Он видел целые ливни из обглоданных акулами человеческих тел, опускавшихся на дно сапогами вниз, словно готовые идти – даже, может статься, присоединиться к их процессии, – но потом ноги подгибались и ил становился для них постелью.

Ему казалось, что он видит, как за ними с расстояния следят отливающие зеленым и синим всадники.

Свет фонаря вдруг приблизился, и Увечный бог понял, что их проводник стоит рядом с пещерой, выгрызенной в огромном утесе.

Достигнув входа в пещеру, оба Старших бога остановились и поклонились проводнику, но призрачная фигура никак им не ответила, просто отвернулась, словно готовая забрать свой фонарь на другой путь. Чтобы вести других к их собственной судьбе.

Пройдя через извилистый тоннель, они оказались в огромной полости.

Старший бог, который не был Маэлем Морским, повернулся к Увечному богу.

– Ты долго бродил через кровь, которую я дал этому миру. Я – К’рул, Создатель Путей. Тебе настало время уйти, вернуться домой.

Поразмыслив над его словами, Увечный бог ответил:

– Я – из плоти и костей. Создан по человеческому подобию. Я не могу отправиться туда, откуда взывают ко мне мои дети. Хочешь, чтобы я призвал их сюда?

– Нет. Это будет означать смерть – для нас всех.

– Да. Будет.

– Есть иной способ, – сказал К’рул. – Начнет Геборик, но закончат другие руки.

– Плоть, в которую ты облечен, – добавил Маэль Морской, – не годится для возвращения. Но это лучшее, на что они были способны.

– Павший, – спросил К’рул, – доверишься ли ты нам?

Увечный бог посмотрел на Геборика и отпустил руки Старших богов. Потянулся к рукам Геборика.

Но смертный, отступив на шаг, сказал:

– Не сейчас и не обе. Обе – тебя убьют. Я сам дотянусь до тебя, Господи, когда придет время. Обещаю.

Увечный бог поклонился и тоже отступил.

Тогда своей отатараловой ладонью Геборик, которого некогда звали Легкая Рука, потянулся сквозь воду у себя над головой. Хлынул медный свет, заполнивший собой всю пещеру.

Вырвавшиеся из кургана огромные пальцы заняли весь холм – но почву не разодрали. Призрачные, полупрозрачные, они потянулись вверх и охватили Отатаралового дракона.

Корабас издала оглушительный вопль – но Скрипач не мог сказать, был это крик боли, муки или же клич свободы.

Позади Отатаралового дракона проявившаяся Т’иам – уже сделавшаяся более плотной, превратившаяся в многоголовое чудище – стала распадаться вновь. Вдали раздались вопли – драконы отрывались от нее, кидались прочь.

Бо́льшая часть бросилась улепетывать, будто им хвосты подожгли. Скрипач, не обращая уже никакого внимания на опускающуюся вниз громаду Корабас, смотрел им вслед, а другие драконы, серьезно пострадавшие, сыпались на землю, громоподобно сотрясая ее с каждым столкновением. Просто дождь какой-то из засранных драконов.

Быстрый Бен уставился вверх, негромко бормоча молитвы, и вдруг сощурился – он мог теперь видеть сквозь Корабас. Она у него – кто бы ты ни был, она теперь у тебя.

Боги, похоже, сработало.

Я обещал, Огнь. Я ведь обещал тебе, да?

Ладно, может статься, тут не только моя заслуга.

Может статься.

Это я из скромности, просто на случай, если вдруг разговор зайдет. Но здесь-то, в моей собственной голове… у меня получилось!

Калам увидел, как физиономию волшебника распирает от нечеловеческой гордости, и сразу понял, что у тощего человечка на уме. Он захотел врезать ему как следует. Раз эдак десять.

Присев, когда призрачная туша Отатаралового дракона проскользила мимо их всех, Калам повернулся, чтобы взглянуть на Увечного бога. Который так и стоял неподвижно с закрытыми глазами, воздев к небесам руки.

Может быть, приятель, тебя туда дракон заберет? Они вроде не все разбежались?

Рядом с ним вдруг опустилась на корточки женщина, которую он никогда не видел, одарив его ободряющей улыбкой.

– Неплохо выглядишь.

Боги, только не снова.

– Кто ты такая, Худа ради?

Улыбка сделалась еще шире.

– Я та, которая украла луну. Ого, похоже, ты мне не веришь?

– Не в этом дело, – откликнулся он. – Украла и украла, но вот сломала-то ты ее на хрена?

Озаривший ее лицо гнев был просто очарователен.

– Я – Апсал’ара, Госпожа Воров!

Он ухмыльнулся ей.

– Терпеть не могу воров.

Сразу ставь их на место. Всегда срабатывало.

Слышавший все это Быстрый Бен лишь фыркнул.

Что, Калам, так ничему и не научился? Или сам с собой справиться не способен?

Крыша пещеры вдруг засияла, словно раскаленная добела, и Геборик быстро повернулся к Увечному богу:

– Откройте глаза! Скорей! Здесь нельзя находиться, когда она появится. Никому!

Увечный бог обернулся. И почувствовал, что обоих Старших богов здесь уже нет.

Прощайте, Маэль Морской и К’рул Создатель Путей.

– Открывайте глаза!

Он так и сделал, и в этот миг почувствовал, как Геборик берет его за руку.

Корик выбрался из-за покосившегося камня, не сводя глаз с Увечного бога в каких-то пяти шагах от себя. Он чувствовал в себе потребность, дикую, невыносимую. Которая хотела его пожрать. Хотела уничтожить мир, в котором он жил, в котором не было ничего, кроме тоненькой оболочки, отделявшей то, что скрывается внутри, от того, что лежит снаружи.

Ответа этой потребности не существовало. Если не считать очевидного – о котором он и думать-то не решался. Иначе ему пришлось бы оказаться лицом к лицу с собственной историей – и не в виде ностальгической похвальбы, но как с последовательностью ран, которые ему довелось получать, хотя и не ему одному. Пришлось бы увидеть все шрамы – те, что носит сам, и те, что оставил на бывших с ним рядом.

Он смотрел на Увечного бога, как если бы это могло каким-то образом спасти его душу.

Увечный бог открыл глаза – и встретился взглядом с Кориком.

Вокруг него, как вихрящийся столб, вспыхнуло нефритовое пламя, завертелось все быстрее, сияние сделалось ярче, воздух наполнился воем.

Две пары глаз смотрели одна на другую сквозь изумрудный огонь.

И Корик увидел, как в другом взгляде пробуждается нечто… обещание?

Он почувствовал, как его душа тянется навстречу – ближе… ближе, – чтобы коснуться.

Увечный бог ему улыбнулся – с такой любовью, с таким пониманием…

Выросшая у него за спиной тень была здесь неуместна – ей было нечего делать среди языков пламени. Но Корик видел, как она поднимается, обретает форму. Он увидел, как из тени простираются две руки, увидел резкий, тусклый отблеск кинжалов.

Тень.

Корик заорал, раздирая себе глотку, чтобы предупредить… кинулся вперед…

Кинжалы в руках Котильона опустились.

Чтобы вонзиться в спину Увечного бога.

Неземное лицо исказила судорога, словно не оно улыбалось какое-то мгновение назад, голова запрокинулась, спина выгнулась в агонии.

Кто-то врезался в Корика, сшиб его на землю. Он принялся отбиваться, не переставая выть.

Зеленое пламя ярко вспыхнуло, спиралью ринулось в небеса – с такой скоростью, что мгновение спустя его уже не было.

Корик смотрел ему вслед, вытянув вверх одну руку.

Рядом с ним, невыносимо близко, Скрипач произнес:

– Это был единственный способ, Корик. Так лучше. Ты не смог бы…

Корик вдруг всхлипнул, оттолкнул его прочь и свернулся в клубок, словно дитя, которому выпало жить в мире неисполненных обещаний.

Вал оттащил Скрипача от всхлипывающего солдата. Тот бросил на него беспомощный взгляд.

– Он очухается, – сказал ему Вал. – Когда все успокоится и он в себе разберется, будет в порядке, Скрип.

К двум саперам подошли Быстрый Бен и Калам, и Скрипач вперил взор в волшебника.

– Быстрый, это все на самом деле было? Все, что я видел… я вправду…

Волшебник сделал им знак, и они последовали за ним к одному из откосов. Он указал на одинокую фигуру вдали, не более чем силуэт, стоявшую к ним спиной.

– Его ты, Скрип, не хочешь спросить?

Спросить его? После всего, что мы сделали… Как я должен это понимать? Спросить его? А если он ответит?

– Нет, – сказал он.

– Послушай, ты был прав – так было лучше.

Да! А иначе что – мы все это напрасно свершили?

Скрипач отступил на шаг, окинул взглядом стоящую перед ним троицу.

– Только посмотрите на нас, – прошептал он. – Никогда бы не подумал…

– Отошли их отсюда, Скрип, – сказал Вал. – Твои солдаты – скажи им, чтоб унесли раненых подальше от треклятого кургана…

– Что?

Быстрый Бен и Калам с подозрением уставились на Вала. Тот нахмурился, явно недовольный таким вниманием.

– Скрип, отослал бы ты их, а? Это только для нас – разве сам не видишь? То, что сейчас будет, – оно только для нас.

Обернувшись, Скрипач обвел взглядом своих солдат. И, чувствуя, как от горя сжимается сердце, заставил себя вглядеться в лица, одно за другим. Мысленно произнося имена. Битум. Корик. Флакон. Улыбка. Бальзам. Горлорез. Смрад. Непоседа. Хеллиан. Урб. Хромой. Хруст. Уголек. Целуй. Может. Смекалка. Поденка. Пряжка. Неп Хмурый. Релико. Большой Простак. Масан Гилани.

– А где Нефарий Бредд? – воскликнул он.

Сержант Битум склонил голову набок.

– Капитан?

– Где он, чтоб вас всех?

– Сэр, нету никакого Нефария Бредда. Мы его выдумали – во время марша к И’Гхатану. Нам тогда к ужину хлеб никуда не годный спекли. Кто-то сказал – не подфартило, другой – дескать, бред какой-то. Мы решили, что вроде забавно вышло, примерно как у Храброго Зуба. – Он пожал плечами.

– Но я… – Скрипач обернулся к Валу, встретил непонимающий взгляд. – А, ладно, – вздохнул он, снова поворачиваясь к солдатам. – Всем спуститься вниз – и Сальцо с Бутылями с собой заберите. Я… я тоже скоро буду.

Он смотрел им вслед. Понимал, что они думают – ими сейчас овладевает пустота. Которая в последующие дни и ночи будет постепенно заполняться горем, пока они в нем не начнут захлебываться. Скрипач перевел взгляд на небо. Нефритовые путники казались отдаленней. Он знал, что это невозможно. Не так быстро. И все же…

Вдоль вершины прошелестел легкий ветерок, сухой, холодный.

– Вот теперь, – сказал Вал.

Скрипачу показалось, что он слышит приближающийся топот копыт, потом на вершину вскарабкались три фигуры. Призрачные, едва различимые – Скрипач мог видеть сквозь них.

Скворец. Тротц. Молоток.

– Зараза, – произнес Калам и пнул оставленный кем-то шлем. Он покатился вниз по склону.

Скворец смерил его взглядом.

– Желаешь что-то сказать, убийца?

Тот неожиданно ухмыльнулся.

– Ну и вонища же, сэр, – отсюда и до самого трона.

Призрак кивнул, на мгновение сощурился куда-то на запад, потом обратился к Валу:

– Неплохо, солдат. Путь выдался неблизким. Готов вернуться?

Скрипач почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось.

Вал стянул с головы драную кожаную шапочку, поскреб несколько волосков, еще сохранившихся на покрытом шрамами скальпе.

– Это, сэр, кой от чего зависит.

– От чего же? – уточнил Скворец, буравя сапера взглядом.

Вал покосился на Скрипача.

– Вот от него.

Скрипач отлично знал, что ему следует сказать.

– Вал, я с тобой давно уже попрощался.

– Так точно. Но то было тогда, а то сейчас. Хочешь, чтоб я остался? Скажем, еще на несколько годиков? Ну, то есть пока твой срок не подойдет?

Скрипач понял, что, если что-нибудь скажет, обязательно сорвется. Поэтому просто кивнул.

Вал обернулся к Скворцу.

– Пока не готов, сэр. Потом, я совсем недавно с сержантами своими разговаривал. Насчет того, чтобы бар в Малазе прикупить. Может, даже «Зубоскала».

Скрипач бросил на него сердитый взгляд.

– Так ведь туда, Вал, дорогу никто не знает. Келланвед его спрятал.

– Да ладно, Скрип, за углом от Мертвого дома, это всякому известно.

– Только найти его, Вал, никто не может.

Тот пожал плечами.

– Уж я-то найду.

– Скрипач, – сказал Скворец. – Сейчас смотри внимательно. Наше время на исходе – скоро взойдет солнце, и тогда мы окончательно покинем этот мир.

Он сделал знак, вперед выступил Молоток с мешком в руке. Присев, он развязал тесемки и извлек оттуда скрипку. Корпус ее был покрыт вьющимся баргастским орнаментом. Увидев его, Скрипач поднял взгляд на Тротца. Тот ухмыльнулся, показав подпиленные зубы.

– Это я ее сделал, Скрип. А вон тот дефект, рядом с грифом, так это все Вал. За косичку меня дернул. Его и вини. Как я делаю.

Молоток аккуратно опустил инструмент на землю, положил рядом смычок. Потом лекарь поднял взгляд, почти что смущенный.

– Мы, Скрип, все тут руку приложили. Все «Мостожоги».

– Забирай, – приказал Скворец. – Скрипач, ты среди нас был самым лучшим. Был и остался.

Скрипач глянул на Быстрого Бена и Калама, увидел, что те кивают, потом на Вала, который вроде бы поколебался, намереваясь возразить, но лишь пожал плечами. Скрипач встретился с призрачным взглядом Скворца.

– Благодарю вас, сэр.

Тут призрак его удивил, шагнув вперед и нагнувшись, чтобы коснуться скрипки. Потом он выпрямился, прошел мимо них и встал, глядя на низину к западу.

Скрипач, нахмурившись, уставился ему в спину.

– Она здесь, – негромко произнес Вал рядом с ним, вздохнув. – В обычном своем виде – но они держатся на расстоянии. Поскольку не уверены, что здесь произошло. Когда она придет, будет уже слишком поздно.

– Кто? Когда придет – кто?

– Та, которую он любит, Скрип. Корлат. Тисте анди.

Тисте анди. О… нет.

Вал кашлянул – напряженным от чувства голосом.

– Так точно, никогда нашему сержанту не везло. Ждать ему еще долго.

Но он будет ждать.

Потом он заметил неясное движение рядом с грудой валунов неподалеку. Женщина, смотрит на них.

Скрипач охватил себя обеими руками, снова поднял глаза на Тротца и Молотка.

– Позаботьтесь о нем, – прошептал он.

Оба кивнули.

Скворец уже шагал мимо них.

– Вы двое – пора.

Прежде чем развернуться, Молоток нагнулся и коснулся скрипки. К нему шагнул Тротц, присел и сделал то же самое.

Потом они скрылись за гребнем холма.

Почти сразу Скрипач услышал стук копыт – но сумрак не дал ему рассмотреть, как уезжают друзья.

Голос рядом с Котильоном произнес:

– Отлично сработано.

Бог-покровитель убийц скосил глаза на кинжалы, которые все еще держал в опущенных руках.

– Не люблю проигрывать. И никогда не любил, Престол Тени.

– В таком случае, – и призрачный силуэт рядом с ним хихикнул, – мы еще не вполне закончили, верно?

– А, то есть ты знал?

– Разумеется. И – пусть это тебя не шокирует – я одобряю.

Котильон в изумлении обернулся к нему.

– Я так и подозревал, что тебе оно не все равно.

– Не будь идиотом. Я просто ценю… симметрию.

Оба снова повернулись к кургану, только призраков там уже не было.

Престол Тени ударил в землю тростью.

– Как по-твоему, – произнес он, – кто из богов больше всего нас сейчас ненавидит?

– Надо полагать, те, что еще живы.

– С ними мы тоже еще не закончили.

Котильон кивнул в сторону кургана.

– Все-таки молодцы они оказались, верно?

– Мы с ними империю завоевали.

– Мне иной раз кажется, что напрасно мы от нее отказались.

– Идеалист треклятый. Нам нужно было уйти. Рано или поздно приходит время развернуться и уйти, сколько бы сил ты ни вложил в то, чего добился.

– Тогда что же, идем?

И боги двинулись прочь, две тающих тени в свете пробуждающейся зари.

Ток Младший ожидал верхом на полпути между безмолвным строем Стражей и Скворцом с его двумя солдатами. Он наблюдал за встречей отдаленных силуэтов на уродливой вершине кургана. Теперь трое призрачных всадников возвращались обратно той же дорогой.

Поравнявшись с ним, Скворец махнул Молотку и Тротцу рукой, чтобы те ехали дальше, сам же придержал коня.

Развернул его, чтобы последний раз взглянуть на курган.

Ток раскрыл рот.

– Что за взвод у вас был, сэр.

– Мне всю жизнь везло. Но теперь пора, – произнес он, снова разворачивая коня. Бросил взгляд на Тока.

– Готов, «Мостожог»?

Они тронулись вместе, бок о бок.

Потом Ток изумленно уставился на Скворца.

– Только я ведь не…

– Ты что-то там сказал, солдат?

Ток, не в силах ничего вымолвить, покачал головой.

Нижние боги, наконец-то.

В светящемся небе высоко над равниной на воздушных потоках парил, почти не шевеля крыльями, Гу’Рулл. Убийца Ши’гал разглядывал мир далеко внизу. Вокруг кургана валялись десятки драконьих трупов, а дальше к западу, насколько достигал глаз Гу’Рулла, тянулась полоса опустошения едва ли не в лигу шириной, вся усеянная телами элейнтов. Сотнями и сотнями.

Ши’гал пытался осознать доставшиеся на долю Отатаралового дракона муки – и не мог. Пробуждающиеся в нем ароматы грозили его переполнить.

Я все еще ощущаю отголоски ее боли.

Что же в жизни способно сделать ее столь дерзкой, столь стойкой против обрушивающейся на нее целеустремленной ярости? Корабас, сейчас, в своей пещере, дарованной тебе богом, который и сам был ранен едва ли не смертельно, баюкаешь ли ты собственные раны, собственную печаль, как если бы, сложив крылья, можно было заставить окружающий мир исчезнуть? А вместе с ним – всю злобу и ненависть, все то, что нападало на тебя в твои столь немногие мгновения свободы?

Неужели ты снова одинока, Корабас?

Если бы приближение к тебе меня не убило бы, если бы я мог помочь тебе там, в окровавленных небесах над дорогой смерти, я бы сейчас к тебе присоединился. Чтобы скрасить твое одиночество.

Но все, что я могу, – это кружить в небе. Над теми, кто тебя призвал, кто сражался, чтобы освободить бога и спасти тебе жизнь.

Их я тоже не понимаю.

К’чейн че’маллям есть чему поучиться у этих людей.

Я, Гу’Рулл, убийца Ши’гал из Гунт’ан Кочующей, пристыжен всем тем, чему сделался свидетелем. И чувство это, столь новое, столь незнакомое, явилось ко мне сладчайшим ароматом из всех, что только возможны.

Кто бы мог подумать.

Уложив в продолговатую кучу последний камень, Икарий отряхнул с рук пыль и медленно поднялся.

Ублала – Ралата сидела неподалеку – смотрел, как воин подошел к краю холма, как стронул ногой небольшой камешек, покатившийся вниз по склону. Потом Икарий вновь перевел взгляд на могилу, а следом – на Ублалу. Утро выдалось ясным, но к востоку сейчас собирались тучи, поднявшийся ветер обещал дождь.

– Все так, как ты сказал, друг мой?

Ублала кивнул.

Икарий утер слезы, так и струившиеся у него по щекам с того мгновения, как он заплакал над могилой. Но взгляд его уже не был переполнен горем. Просто пустой. Потерянный.

– Ублала, это все, что я есть? – Он сделал неопределенный жест. – Это все, что есть в каждом из нас?

Тоблакай пожал плечами.

– Я – Ублала Панг, и это все, что я есть или чем когда-либо был. Не знаю, чему там еще быть. Только я вообще мало знаю.

Икарий снова взглянул на могилу.

– Он умер, защищая меня.

– Да.

– Но я даже не знаю, кто это был!

Ублала снова пожал плечами. В том, чтобы плакать над убитым незнакомцем, ничего стыдного нет. Ублала сам так много раз делал. Он протянул руку, поднял осколок горшка, вгляделся в небесно-голубую глазурь.

– Красивый, – сказал он негромко, запихивая его себе за пояс.

Икарий собрал свое оружие и повернулся к северу.

– Кажется, Ублала, на этот раз я близко.

Ублала собрался спросить, куда именно близко, но, поскольку уже успел запутаться, решил отложить вопрос на потом. Вот только вряд ли он к тому вопросу опять вернется. Туда, куда он его отложил, отправлялись любые причины для беспокойства, и он никогда уже к ним не возвращался.

– Я рад, друг мой, что ты нашел себе любимую женщину, – сказал Икарий.

Огромный воин улыбнулся Ралате, но в ответ получил лишь каменный взгляд, и это напомнило ему – она ведь говорила, что только вдвоем ей больше нравится. Что поделаешь, женщина, но после секса снова все наладится. Так оно всегда бывает.

Когда Икарий двинулся в путь, Ублала подхватил найденный им полезный мешок, забросил его на плечо и поспешил следом.

Вскоре их догнала и Ралата, а сразу после этого Икарий приметил глиняный осколок, который Ублала вытащил из-за пояса, чтобы еще раз полюбоваться. Икарий остановился и развернулся, чтобы еще раз окинуть взглядом невысокий холм, оставшийся за спиной. Он морщил лоб, но ничего не говорил.

Ублале это уже наскучило, но тут Икарий произнес:

– Друг мой, я что-то вспомнил.

Первый эпилог

Солдаты с глазами воронов

Гнездились прямо на мосту.

Оружие сложено, будто когти.

Лица украшены дымом убийств.

Стуча железными костылями,

Я терпеливо подходил ближе,

Пока наконец не дошел, задыхаясь,

Калекой предстал перед ними.

Петушком и ласточкой

Они ожидали меня, наблюдая.

«Я пришел, – я сказал. – От начала дороги

Ищу я, – сказал, – что есть лучшего в нас».

Их сержант с рыжиной в бороде

Обнажил влажные, блестящие зубы.

«Мало дорог на земле, – молвил он —

Что приведут тебя, старик, к лучшему в нас».

«Но вы повидали много следов, – говорю, —

Мужчин, матерей и детей, что бежали

От вас. Разве нет среди них

Подсказки, куда старику стоит пойти?»

У грача-резчицы под пергаментной кожей

Кости ходили, будто сами собою.

«Старик, – она молвила, – мне случалось

бывать

В жаркой груди, между сердцем и легкими,

Змеей проползать между мышц,

Рыбой плыть по рекам из крови,

Но все пути эти ведут в темноту,

Где сломленные наконец отыщут покой.

Больше скажу, – продолжала она, —

Тебе не найти в сплетении тайн

Того, что ты так смело зовешь

Лучшим, что есть в нас».

А потом человек с киркой и лопатой,

Что за день мог форт и вал возвести,

Взвешенный и размеренный в мыслях своих,

Прищурившись, на солнце взглянул

И сказал: «Искать надо не в храмах,

Не в богатых домах и не во дворцах.

Мы разрушали все это, случалось,

Плавили на золото иконы да алтари,

И во всех сокровищах, что огню предавали,

Не было ничего, кроме запаха алчности

И неутолимой жажды владеть.

Знай же, старик: все дороги,

От начала времен до настоящей поры,

Не помогут тебе вычислить

Загадочных формул, что ты хочешь постичь.

Все дороги стоят на крови и костях

Тех рабов, что спину сгибали

Под кнутом, в кандалах, отбывая свой срок

За долги, преступления или страшную бедность.

И в каждом здании слышен их стон».

«Но где же тогда, добрые воины,

Мне отыскать, что есть лучшего в нас?

Если не в плоти, если не в храме,

Если не на одной из мощеных дорог?»

«Кабы знали ответ мы, – промолвил сержант, —

То прекратили бы кровопролитие,

И мой резчик исцеляла бы раны касаньем,

Никто б спину не гнул на дорогах и храмах.

Кабы знали ответ мы, – промолвил сержант, —

Воронью б нечем было кормиться,

Мы бы когти отправили в топи,

Пускай там за них боги дерутся, если хотят.

Увы, но за все эти годы, как ни пытались,

Мы не смогли отыскать, что есть лучшего в нас».

«Как же так?» – я спросил, не зная, что делать,

И ответил он: «На мосту мы сидели,

С первых блеклых рассветных лучей,

Уставшие, хмурые и поникшие,

А потом увидали тебя – сперва точкой

На войной пылающем горизонте.

Жутко было смотреть, как стараешься ты

Идти через боль, муки превозмогая,

Опираясь на два кривых костыля.

Ты ищешь, сказал ты, что есть лучшего в нас?

Так вот, ты нам это представил

Примером своим. И будь богатства у нас,

Мы б смиренно сложили их пред тобой —

Человеком, что по дороге шагает без ног».

Добрых слов от солдата редко услышишь,

И приятен мне был их взгляд,

Когда я шел через мост

Между ними и дальше – опять на дорогу.

Так и иду я, ища лучшего в нас,

И однажды ответ встанет пред мною,

И путь мой окончится, не напрасен,

И дорога, на которую я ступил так давно,

Приведет меня к тому, что есть лучшего в нас.

«Где гнездятся вороны»

Авас Дидион Трепет

В конечном счете война была освободительной. Жители Коланса вышли из города и за пять дней упорного труда превратили ямы, валы и редуты в длинные курганы. В трех из них были погребены жертвы Битвы за Благословенный дар – летерийцы, болкандцы, гилки и теблоры, сражавшиеся с армией брата Усерда. У подножия разрушенного Шпиля тоже выросли три больших земляных насыпи, посвященные павшим имассам, яггутам, к’чейн че’маллям и колансийцам, а рядом с ними – скромная могила, где покоились двое малазанцев. Именно к ней направлялась небольшая процессия.

На почтительном расстоянии, возле брошенных рабочих лагерей, стояли владыка Нимандр, его дядя Силкас Руин и Корлат. Вместе с Клещиком, Десрой и Апсал’арой они сопровождали солдат капитана Скрипача в долгом и утомительном путешествии к побережью.

Оплакивать гибель храбрых мужчин и женщин – даже ящеров, взращенных для войны, – не требовало волевых усилий. Нимандр вовсе не стыдился своих слез, когда услышал об истреблении переродившихся имассов. Те, кто выжил, несколько дней назад удалились на север – якобы на поиски своего вождя, чья судьба так и оставалась неизвестной.

А брат отца горевал о гибели старого товарища – Туласа Остриженного – в драконьей Войне Пробуждения. Меч на бедре Силкаса Руина по-прежнему заключал в себе души трех выживших элейнтов из Куральд Эмурланна. Каким образом они там оказались, Нимандр так и не понял, а дядя был, как обычно, немногословен.

С востока приближалась еще одна свинцово-серая гряда туч. Значит, снова будет дождь. Нимандр посмотрел на Корлат – Сестра Холодных Ночей была поглощена каким-то своим внутренним горем. Фигуры в отдалении обступили могилу. Корлат было сделала шаг к ним, но тут же замерла.

Нимандр позвал ее по имени, та вздрогнула и повернула к нему заплаканное лицо.

– Владыка?

– Негоже нам навязывать свое присутствие в такой час.

– Понимаю.

– Однако отдать дань почета и уважения все равно до́лжно. Могу ли я попросить тебя, Сестра Холодных Ночей, присутствовать от нашего имени на их церемонии?

Лицо Корлат вдруг разгладилось, и сквозь слезы вновь проступила неописуемая красота.

– Владыка, я пойду немедля.

Поклонившись, она ушла в сторону кургана.

– Ваш отец, владыка, всегда ее выделял, – заметил Силкас Руин.

– Она отдала свое сердце человеку – малазанцу, что погиб во время битвы за Черный Коралл.

– Полагаю, – произнес белокожий тисте анди, помолчав, – то был… выдающийся воин.

– Думаю, да.

– Мое знакомство с малазанцами было кратким. Я видел их обмундирование, когда… собирался уничтожить Летерас. Сказать, что они заслужили мое уважение, – значит ничего не сказать. По своей воле я бы ни за что не стал с ними связываться.

Нимандр смотрел на дядю пораженно.

И без того оробелая, Корлат совсем замедлила шаг, когда увидела впереди группу командиров и благородных особ. По левую руку от дороги стояли шеренги малазанцев, которых называли Охотниками за костями. На возвышении за ними разместилась вторая и куда более многочисленная армия, именуемая Войском.

По правую руку выстроились ящеры – солдаты Ве’гат и охотники К’елль – во главе с Матроной. Из-за их спин наперерез Корлат вышла женщина человеческой расы.

Может, присутствие человека придаст ей сил? В противном случае Корлат боялась, что не дойдет. Сердце ее как будто было нараспашку, хотя она-то думала, что самая страшная скорбь позади. Однако при виде тех самых малазанских морпехов – Вала, Быстрого Бена, Калама – старые раны вскрылись вновь. Те тоже заметили Корлат, но удостоили ее лишь приветственным кивком. Такая дистанция, надо признать, несколько задевала.

Возможно, они думали, что Корлат хочет увести у них сержанта. Или даже винили ее в его смерти. А вот теперь ей придется снова встретиться с ними у могилы двух морпехов.

Она выбрала темный гладкий камешек из своей небольшой коллекции. Она знала, как люди умиляются, глядя на кожаные мешочки, что тисте анди всегда носят с собой. Камни в них обозначают тех, кому владелец отдавал свое сердце. У Корлат их было совсем немного: один – для Аномандра Рейка, один – для Орфантала, ее погибшего брата, один – для Спиннока Дюрава, который не обращал внимания на ее низкое происхождение. И еще один – для Скворца. Не хватало, пожалуй, только двух: для королевы Йан Товис и для владыки Нимандра.

Ими не разбрасывались. Отдать такой камень значило отказаться от любви и навсегда о ней забыть.

С другой стороны, глупо было находить камень для человека, чью любовь Корлат знала так недолго. Он не чувствовал – и не мог чувствовать – того же, что чувствовала она. У них просто не было времени построить что-то долговечное.

А потом он умер, словно бросил ее и оставил с камнем – с безжизненным, твердым камнем, в который превратилось ее сердце.

«Мертвые забывают нас, – говорил Галлан. – Именно поэтому мы и боимся смерти».

Там, на далеком кургане, что теперь зовут Пробуждением, Корлат показалось… Какой-то шепот, какой-то старый и до боли знакомый образ… Она будто бы ощутила на себе его взгляд… Нет, глупая. Просто на том холме были его солдаты. Если он и пришел туда, то лишь ради них.

Приближение женщины из рядов к’чейн че’маллей отвлекло Корлат от воспоминаний.

– Смелость подводит меня, – произнесла она со скорбной полуулыбкой.

Женщина – уже немолодая и ничем не примечательная – посмотрела на Корлат.

– Что это у тебя в руке?

Корлат хотела было спрятать камень за спину, но передумала и со вздохом раскрыла ладонь.

– Дар. Для кургана. Я встречала похожий обычай…

– Ты их знала?

Корлат почувствовала, что ей нужно уйти.

– Нет. Прости. Мне пора.

Но женщина взяла ее под руку.

– Пойдем со мной, и я расскажу про Смертного меча Геслера и Кованого щита Урагана.

– Я здесь лишняя…

– Сомневаюсь, – возразила женщина. – Впрочем, решать тебе. Меня зовут Калит.

– Корлат.

– Они отбили сердце Увечного бога, – начала рассказ Калит. – Однако я помню их за другое. Они были упрямы. Постоянно перебрехивались, как… как собаки. Насмехались над своими титулами, врали друг другу. Мне тоже врали. Сочиняли всякие байки про свои приключения. Горящие моря, драконы, безголовые тисте анди…

Корлат подумала было вставить несколько слов, но решила промолчать.

– Все время, что я их знала, – продолжала Калит, не замечая ее реакции, – они ругались без остановки, даже посреди ужасной битвы. И тем не менее эти двое малазанцев всегда делали все, что нужно. Каждый раз.

Она кивком указала в сторону Шпиля.

– Они попали туда, преодолев стены пламени, – тогда-то я и поняла, что все те байки, возможно, были правдивы. Ураган погиб на лестнице, не пуская спятившую ведьму к сердцу. То пламя все же оказалось сильнее. Геслер же погиб, спасая собаку. Так говорят… Вот она, Корлат, – сказала Калит, показывая пальцем, – сторожит вход в курган. Видишь, все собрались? Ждут меня, потому что никого больше она не пропускает. Я сама затащила тело Геслера внутрь…

Женщина вдруг замолчала. Опустив взгляд, Корлат увидела, как исказилось ее лицо, – похоже, только теперь смысл собственных слов дошел до нее. У Калит подкосились ноги, и она упала бы, если бы не повисла на руке у Корлат.

– Про… прости, – пробормотала женщина, выпрямляясь. – Я не хотела… Ох, что же я…

– Ничего, я с тобой, – сказала Корлат.

Они пошли дальше.

Небольшая группка людей, стоящих перед курганом, расступилась. На Корлат смотрели с неменьшим удивлением, чем на Калит. Среди солдат она узнала Быстрого Бена с Каламом, Вала и седобородого Скрипача, лучшего друга Скворца. Под их суровыми взглядами она изо всех сил старалась сохранить достоинство. Там же стояли мать с дочерью – дочь, еще совсем ребенок, дымила растабаком. Женщина напротив тоже курила, а ее статный спутник – нет. Белолицый баргаст, не стесняясь и не скрывая своих желаний, поедал Корлат глазами.

За бывшими подчиненными Скворца стояли мужчина и женщина – похожие, будто родственники, – а с ними пожилой Высший жрец в церемониальном облачении из золотого шелка, расшитом извивающимися змеями. Чуть поодаль еще кто-то – судя по всему, маг – ковырялся в зубах, а сидящий на табуретке художник что-то ожесточенно черкал угольным клинышком по выбеленной коже. У его ног расположилась огромных размеров жаба.

Рядом полукругом стоял своего рода почетный караул. Когда Калит и Корлат проходили мимо, солдаты резко развернулись и приложили кулак к груди в знак приветствия. Теперь было видно, что это именно те солдаты, которые сражались у Пробуждения.

Калит оперлась на Корлат и высвободила руку.

– Похоже, погребальные дары здесь, – произнесла она, указывая на сундук у входа в курган. – Я отнесу его внутрь. Если хочешь, я положу туда и твой.

Корлат протянула ладонь и в последний раз посмотрела на камешек.

Морпехи из взвода Скворца вдруг похватались за мечи, вытаскивая их из ножен.

– Капитан! – выкрикнула из-за их спин невзрачная женщина.

Услышав окрик, солдаты замерли, а Корлат смотрела в их лица, напуганная и непонимающая.

Женщина встала между морпехами и Корлат. Сурово глядя на Скрипача, она спросила:

– Какого Худа вы тут устроили?

– Простите, адъюнкт, – пробормотал Скрипач, не сводя глаз с Корлат.

– Объяснитесь немедленно! Высший маг! Калам! А ну говорите!

– Если позволите, адъюнкт, – процедил Скрипач, – я хотел бы задать тисте анди вопрос.

– Это уж ей решать, отвечать или нет, – отрезала адъюнкт. – И если она откажется, я прослежу, чтобы вы оставили ее в покое.

Корлат глубоко вдохнула, собираясь с силами.

– Спасибо, адъюнкт, не надо. Этот солдат был ближайшим другом Скворца. Если он хочет о чем-то меня спросить, я отвечу начистоту.

Женщина отошла в сторону.

Скрипач бросил взгляд на камень.

– Ты собиралась его отдать? Ты знала Геслера и Урагана?

Корлат мотнула головой.

– Тогда… зачем?

Мысли спутались, слова не шли, и она отвела глаза.

– Это его?

Корлат, вздрогнув, подняла голову. Остальные морпехи молча смотрели на нее, и то выражение, которое она сначала приняла за ненависть, на самом деле было чем-то другим, гораздо более сложным.

– Корлат, этот камень его?

Она посмотрела на вход в курган.

– Они были морпехами, – еле слышно проговорила она. – Я хотела… в знак уважения…

– Ты хочешь от него избавиться?

Она встретилась взглядом со Скрипачом и наконец прочла в его глазах неприкрытую боль.

– Я думала… он бросил меня.

– Нет, не бросил.

– Он полюбил один-единственный раз, Корлат, – подал голос Вал. – Тебя. Если ты расстанешься с камнем, мы изрубим тебя на куски, а кости разбросаем по всему свету.

Корлат подошла вплотную к Скрипачу.

– Откуда вы это знаете?

Он сморгнул внезапные слезы.

– Там, на холме, стоял его призрак. Он видел тебя на равнине… и не мог отвести взгляд. Я понимаю, о чем ты думала… Там, за Худовыми вратами, душа забывает и любовь, и ненависть. Ты, наверное, даже засомневалась, а была ли любовь на самом деле. Слушай, Корлат, мне все рассказали. Он ждет тебя. И готов ждать вечно, если понадобится.

Корлат сжала камень в ладони и вдруг почувствовала облегчение.

– Вы собирались убить меня за то, что я отреклась от него, – произнесла она, глядя куда-то в сторону. – Спасибо, что напомнили, каким человеком он был, раз заслужил такую преданность.

– У тебя впереди столетия, – сказал Вал. – В общем, долго. Он, конечно, не ждет вечной верности. Мы тоже не ждем. Но нам просто известно, что эти камни значат для анди, – потому-то мы и удивились.

Корлат медленно перевела взгляд на курган.

– Тогда мне придется уйти, ведь я ничего не могу им оставить.

Адъюнкт вдруг взяла ее за руку и подвела к сундуку.

– Открой.

Корлат, поколебавшись, присела и откинула крышку. В сундуке было пусто. Она озадаченно посмотрела на адъюнкта.

Та криво усмехнулась.

– Морпехи. Ничего ценного у них давно нет. Если бы Геслер с Ураганом могли, Корлат из тисте анди, они бы первые разграбили свою могилу.

– Да, а потом ныли бы, чего все такие прижимистые, – добавил Скрипач.

– Мы здесь, чтобы закрыть курган. И, если получится, забрать отсюда этого виканского демона, пока от голода не сдох.

В тысяче шагов оттуда группа яггутов стояла перед курганом, под которым покоились павшие имассы.

Воины молчали, как и положено в подобной ситуации. Молчание было наполнено уважением, скорбью по товарищам, что сражались с тобой плечом к плечу до конца, – и трудно скрываемой иронией.

Чуть погодя к ним подошло нечто маленькое, похожее на разодранную соломенную подушку, улеглось у ног одного из яггутов и свесило язык.

– Варандас, – подал голос кто-то из воинов, – похоже, наш командир скучает без питомцев.

– Еще бы, – отозвался тот, – раз он отыскал нас.

– Или бывший владыка Смерти одержим пугающими аппетитами?

– Ты меня волнуешь, – произнесла Санад.

– Ты обещала никогда об этом… ах, ты про мое замечание об аппетитах! Покорнейше прошу прощения.

– Это чушь, Гатрас, клянусь!

– Чушь здесь только одна – собачья!

Воины посмотрели на лежащую шавку.

И разразились громогласным хохотом, который продолжался и продолжался, пока Худ не выдержал:

– Да заткнетесь вы все наконец?!

Тут же повисло молчание. Кто-то фыркнул.

Худ потянулся к мечу, и воины поспешили отвести взгляд. Но тут лохматая собачонка встала и задрала ногу.

Слушая истошный смех и чувствуя, как по лодыжке течет струя, Худ с тяжелым вздохом прикрыл глаза. Именно поэтому яггуты стараются жить поодиночке.

Заслышав хохот в отдалении, Брис обернулся. Приглядевшись, он понял, что это смеются яггуты у имасского кургана.

– Странник побери, неужели в них нет ни капли почтения?

Араникт нахмурилась.

– У них своеобразный юмор, любовь моя. Проявлением непочтительности скорее стало бы безразличие. А так они сами пришли к кургану и попросили оставить их.

– Ну хорошо, – пробормотал Брис и взял ее за руку. – Что ж, думаю, пора.

Вдвоем они подошли к адъюнкту, которая стояла в компании королевы Абрастал, Фелаш и Спакса. Где-то за их спинами Араникт заметила Ганоса. Он все это время держался в стороне, но всегда неподалеку от сестры.

– У кургана произошел некий конфликт, – произнес Брис. – Полагаю, все уладилось?

– Обычное недоразумение, принц, – ответила адъюнкт.

– Та собака…

– Нет. Как только курган запечатали, она пристала к Дестрианту Калит. Думаю, теперь до конца дней им быть вместе.

– Говорят, что на плато к северу от Эстобанса есть племя, – сказала Абрастал. – Погонщики бхедеринов, которые приходятся отдаленными родичами эланам.

– Калит пойдет к ним одна? – озабоченно спросил Брис.

– Если не считать эскорта из пары-тройки сотен охотников К’елль, – ответила королева Болкандо.

– Принц Брис, флот вашего брата прибудет через несколько дней, – произнесла Фелаш, переводя ленивый взгляд на Араникт.

– Я еще ему не говорила, – сказала она, прикуривая самокрутку. – Любимый, к тебе плывет Тегол.

– Ты уверена? Он же ненавидит море.

Фелаш закашлялась; ее глаза распахнулись даже шире, чем у принца.

– Прошу прощения? Король Тегол ненавидит море?! Но… то есть… ведь Бугг же… ну… Ой, простите. Это я так. Забудьте, принц.

Абрастал покосилась на дочь.

– А ты все никак не похудеешь. Надо больше курить, девочка моя!

– Да, мама. Немедленно приступлю.

– И где, кстати, твоя камеристка?

– Составляет компанию капитану Элаль. Они на пару драят лодку, так сказать.

– Адъюнкт, – обратился Брис к Тавор. – Признаюсь, я не всегда… верил в вас. Ваша цель казалась такой… такой недостижимой…

– Простите, что перебиваю, ваше высочество, но эта победа принадлежит всем и каждому, кто принял участие в походе, а поход выдался долгим. Острие ничего не значит, если за ним нет крепкого стального клинка. – Она помолчала. – Определенные опасения вызывала погода, но с ней никогда не угадаешь.

– Вы говорили, что ваш подвиг останется без свидетелей. Однако получилось иначе.

Тавор пожала плечами.

– На каждое деяние, попавшее в историю, приходится бесчисленное множество тех, что остаются незамеченными. Нас забудут, ваше высочество, а вместе с нами канут в забвение и наши поступки. Меня, впрочем, это не расстраивает.

– В Летерасе с вас будет отлита бронзовая статуя. Да, мало кто узнает, кому она посвящена и за что. Но я буду знать, адъюнкт.

– Статуя, правда? – задумчиво проговорила Тавор. – А красивая?

Не давая Брису ответить, она учтиво поклонилась ему и королеве Абрастал.

– Благодарю, что поддержали мое дело как свое. Скорблю по вашим потерям. Ваше высочество, ваше величество, прощайте.

Задерживать ее никто не стал.

И только Араникт услышала, как Брис шепотом произнес:

– Конечно, красивая.

– Худова собака, – пробормотал Смрад, когда они все отошли от кургана.

– В этом весь Геслер, – отозвался Горлорез. – До самого конца так ума и не нажил.

– Без Урагана ему все равно жизнь была бы не в радость, – заметил Бальзам.

Флакон послушал их и молча кивнул. Наступает момент, когда любые слова лишь ворошат пепел. Это значит, что больше ничего говорить не надо. Он посмотрел на Улыбку, затем на Корика и Битума. Вот и наш взвод поредел. Спрут… Нипочем бы не подумал, что он умрет. В постели у какой-нибудь шлюхи – да, но не так. Корабб… Нижние боги, как он сражался!

Хромой говорит, что видел его последние мгновения. Снова подвело колено, он оглянулся на Увечного бога – и там, над скованным телом, насмерть стоял Корабб, и его лицо светилось от восторга.

И правда, можно ли представить более славный конец?

Молодчина, Корабб Бхилан Тэну’алас.

– Ходит слушок, будто нас отправляют в отставку, – подала голос Уголек. – Жрец каждому платит компенсацию – целое состояние.

– Ак же вшие? Э? Нимто заптит?

– Передадут родственникам, Неп, если найдут. Такие дела: выжил, умер – все равно получишь свою долю.

– Знаб нигда немрал!

Уголек сглотнула, а Целуй пораженно уставилась на Непа Хмурого.

– Что, правда? – спросила она.

– Нигда!

– Нижние боги, – прошептала Уголек. – Ни за что бы…

На дороге выстроились пехотинцы из Охотников за костями. К ним направлялась адъюнкт, рядом с ней – Банашар. За ними шли Лостара Йил, Хенар Вигульф, трое Кулаков, а также Сканароу с Рутаном Гуддом.

– Хочет проститься с ними, – сказал Битум, видимо заметив, как Флакон оглядывается. – Мы слушать не будем, пройдем через них. Все слышали? Идем мимо.

– Идем мимо, – повторила за ним Хеллиан. – Хруст, подсоби Хромому, пусть не задерживает. Давайте побыстрее.

И они прошли сквозь неплотный строй пехотинцев.

– Эй, хотели бы мы так же легко отделаться! – крикнул кто-то.

– Ты бы так точно не смог, Ффан! – крикнул в ответ Корик.

– Эй, Хеллиан, я тут нашел большого мохнатого паука. Хочешь, покажу?

– Не утруждайся солдат, видала и покрупнее!

Флакон покачал головой. Солдаты – они и есть солдаты. Что еще с них взять?

В лагерь тисте анди Корлат вернулась уже затемно. Ее соплеменники сидели у костра, словно охотники, вышедшие из леса, или жнецы после работы в поле. Недавний дождь очистил воздух, тучи быстро рассеялись, и в небе снова зеленым светом зажглись Нефритовые путники – так она приучилась их называть.

Нимандр подвинулся, уступая ей место на брошенном колансийскими рабочими верстаке.

– А мы все думали, дождемся тебя или нет.

Корлат накинула на плечи плащ.

– Я провожала Охотников за костями.

– Корабли уже прибыли?

– Нет, солдаты перемещаются в лагерь на краю долины Эстобанс. Адъюнкт прощалась с пехотинцами. Сказала им спасибо. И больше ничего. А потом приказала всем идти вперед, даже брату, а сама прошла последней. В полном одиночестве. Было в этом что-то… что-то… – Корлат опустила голову. – У меня сердце оборвалось.

– Тавор такое умеет, – послышалось откуда-то сзади.

Из темноты вышел Скрипач, держа в руках сверток из шкур. В свете костра стояли, но не подходили ближе последние выжившие из старого взвода Скворца. Они о чем-то еле слышно перешептывались, а потом Быстрый Бен ткнул пальцем в сторону дороги.

– Вон тот холм. Не слишком близко, не слишком далеко. Сойдет?

Он переглянулся с товарищами, те одобрительно замычали.

Корлат снова посмотрела на Скрипача.

– Да, не очень далеко. Ночь тихая, будет слышно хорошо, – произнес он, кивая.

– Простите, но что вы делаете? – спросила Корлат.

– Видишь холм через дорогу? Иди туда, Корлат.

– Зачем это?

Нимандр стал подниматься, но Скрипач жестом его остановил.

– Только она, – сказал он. – Господин, вы не против, если я присяду на этот пенек?

Силкас Руин вскинул голову, освободил пень и приглашающе махнул рукой.

Скрипач сел, положил сверток на колени и принялся разворачивать.

– Ты все еще здесь? – спросил он, заметив, что Корлат смотрит на него.

– Что происходит? – по-прежнему недоумевала она.

Скрипач вздохнул.

– Он говорил, что приходил сюда в последний раз. И тон у него был приказной. Только он, видно, так и не понял, что приказы мы выполняем спустя рукава. – Он закончил возиться со свертком; внутри оказалась скрипка со смычком. – Давай, Корлат, иди. Да, и передай ему: песня называется «Моя любовь ждет». Не мое сочинение, нет. Рыбака.

Он окинул взглядом остальных тисте анди.

– Я потом могу перейти на другую – чуть более печальную, но не совсем. Эта уже из «Аномандариса». Давно не исполнял, так что простите, если исковеркаю название. «Галланова надежда», кажется. Я не ошибся?.. Похоже, что нет.

Корлат сделала шаг назад и почувствовала на плече чью-то руку. Это был Вал.

– Иди на холм, Корлат. Скрип сейчас его позовет. В последний раз. Но если тяжело, то лучше не ходи или не поднимайся на холм. Он тебя все равно увидит. Мы, собственно, делаем это не столько для тебя, сколько для него…

Он бы продолжал болтать еще, но Корлат стряхнула его руку и пошла.

Пошла через дорогу к холму.

Позади нее в ночном воздухе запели струны.

Увидев на вершине силуэт своего возлюбленного, Корлат ускорила шаг, а затем побежала.

Второй эпилог

Море у берега было на редкость спокойным, и с наступлением отлива многие имассы отважились выйти на отмели – собирать моллюсков. В сторонке близняшки играли с Абси, и звук смеха мальчика доносился до камней, где сидел Удинаас.

Он услышал шаги на тропинке и, обернувшись, увидел Оноса и Хетан. Они несли плетеные корзины, чтобы присоединиться к сборщикам моллюсков. Удинаас увидел, как Онос остановился, глядя на детей.

– Успокойся, Онос, – сказал Удинаас. – Я пригляжу за ними.

Воин улыбнулся. Хетан взяла его за руку и повела дальше.

Риадд, отдыхающий на известняковом уступе над Удинаасом, сказал:

– Перестань беспокоиться, отец. Ты себя изводишь.

Из пещеры еще выше по склону донесся плач младенца. Бедная Сэрен. Вот капризный ребенок…

– Мы в безопасности, – сказал Риадд. – А если вдруг объявится проклятая злая толпа, что ж, у нас есть Килава, Онрак, Онос Т’лэнн да и я. Разберемся.

– Знаю, – ответил Удинаас. Он потер и помассировал ладони, снова начинавшие болеть. Может, и впрямь пора попробовать мерзкое лекарство, с которым пристает Лера Эпар. Ах, это все годы в холодной воде.

Оглядевшись, он с кряхтением поднялся на ноги.

– Отец?

– Все нормально, – ответил Удинаас. – Близняшки закопали Абси по шейку. Этих девчонок следует выпороть.

– Так ты в жизни не порол детей.

– А тебе откуда знать? Ну, допустим, не порол, но угроза все-таки работает.

Риадд приподнялся, обратив к Удинаасу юное загорелое лицо. Взглянув на него, Удинаас сказал:

– На ярком солнце твоя улыбка напоминает мне о твоей матери.

– А она улыбалась?

– Думаю, однажды, но это не моя заслуга.

Удинаас пошел к берегу.

Абси уже выбрался на свободу и принялся за одну из сестер; и защекотал ее до беспомощного состояния.

В море за выходом из гавани по водной глади скользили киты, отправляя в воздух фонтаны, – объявляли о приближении лета.

Всадник остановился на дороге, взглянул на дикую репу, растущую в канаве, и снова погнал коня дальше. Теплое солнце светило в лицо: всадник ехал на запад, к побережью Итко Кана.

В удлиненной тени за его спиной сгустились две фигуры. А через несколько мгновений рядом возникли две громадных Гончих. Одна обнюхала репу в канаве и отвернулась.

Призрак с тростью вздохнул.

– Доволен?

Второй кивнул.

– И теперь ждешь только хорошего, да?

– А почему бы и нет?

Престол Тени фыркнул.

– Напрасно.

Котильон взглянул на него.

– Да почему?

– Старый друг, в чем дело? Надежда для тебя не пустой звук?

– Надежда? Вовсе нет.

– А вера?

– И вера. Да. Я верю.

Какое-то время оба молчали, а потом Престол Тени оглянулся на Гончих и склонил голову набок.

– Мы сегодня голодные, а? – Звери, подняв головы, уставились на него.

– Даже не думай, Амманас!

– А почему? Напомним этому щеголю на троне, кто на самом деле управляет этой игрой!

– Рано.

– И где твое нетерпение? Где жажда мести? Что же ты за Покровитель убийц?

Котильон кивком показал на дорогу.

– Оставь их в покое. Не здесь, не сейчас.

Престол Тени снова вздохнул.

– Зануда.

Тени начали таять и через мгновение исчезли, оставив дорогу пустой.

Солнце село, сумрак сгущался. Сегодня он не встретил по дороге никого, странно; но он продолжал путь. По этой дороге он прежде никогда не ездил и чуть не пропустил нужное ответвление – боковую дорогу, ведущую к поселению над берегом; но, почуяв запах дыма, вовремя притормозил скакуна.

Конь осторожно ступал по узкой тропе.

Достигнув, уже в сгустившейся тьме, нижней точки тропы, всадник натянул поводья.

Рыбацкая деревенька выглядела почти покинутой. Он увидел неподалеку каменный дом с соломенной крышей, из трубы струился серый дым. Рядом на расчищенном участке земли росли овощи, и там, несмотря на темноту, работала одинокая фигура.

Крокус спешился, привязал коня у заброшенной лачуги слева и пошел вперед.

Идти было недалеко, но к тому времени, как он достиг огорода, яркий лунный искристый свет блестел на ее руках, а шелк черных волос переливался, когда она нагибалась за инструментами.

Он пошел между грядками кустистых растений.

И она повернулась. И смотрела, как он подходит ближе.

Крокус взял ее лицо в ладони и посмотрел в темные глаза.

– Мне никогда не нравилась та история, – сказал он.

– Какая именно? – спросила она.

– Про любовницу… потерянную на луне, она в одиночку возделывала сад.

– Да все не так. Я про историю.

Он пожал плечами.

– Так она мне запомнилась. И твой взгляд, когда ты мне ее рассказывала. Этот взгляд я вспомнил только что.

– А теперь?

– Думаю, – сказал он, – печаль ушла, Апсалар.

– Думаю, – ответила она, – ты прав.

Мальчик смотрел, как старик спускается к пирсу – мальчик, гуляя вдоль берега, видел его почти каждый день в одно и то же время, когда утро тянулось к полудню и вся рыба уже дремала. День за днем он видел старика, несущего дурацкое ведро для рыбы, которой ему не поймать, с привязанной к ручке веревкой – а удочку в другой руке наверняка мог бы перекусить клешней краб.

Скучая, как и каждый день, мальчик неторопливо дошел до края пирса, поглазеть на корабли, укрывшиеся в гавани Малаза. Так он мог помечтать о далеких мирах, где творятся восхитительные и волшебные события, где герои побеждают, а злодеи истекают кровью в грязи.

Мальчик знал, что пока он – никто. Маловат еще. И заперт здесь, где ничего не происходит и никогда не произойдет. Но вот однажды он столкнется с целым миром, и тогда все его узнают, все. Мальчик посмотрел на старика, который, свесив ноги с пирса, насаживал на крючок наживку.

– Ты ничего не поймаешь никогда, – сказал мальчик, лениво потянув ржавое причальное кольцо. – Спишь слишком долго, каждый день.

Старик прищурился на крючок, поправляя вонючую наживку.

– Засиживаюсь допоздна, – ответил он.

– Где? Куда ты ходишь? Я знаю все таверны в районе гавани.

– Знаешь?

– Да, все… и где же ты пьешь?

– А кто говорил про питье, парень? Нет, я только играю.

Мальчик подошел ближе.

– Во что играешь?

– Играю на скрипке.

– В баре?

– Точно так.

– В каком?

– «У Зубоскала».

Старик забросил крючок на леске с грузилом и нагнулся посмотреть, как он уходит на глубину. Мальчик смотрел на него с подозрением.

– Я не дурак, – сказал он.

Старик обернулся и кивнул.

– Это я вижу.

– «Зубоскала» не существует. Это просто легенда. Наваждение. Люди слышат всякое… голоса, звон посуды. Смех.

– А по ночам они больше ничего не слышат?

Мальчик облизнул неожиданно сухие губы.

– Да. Слышат… звуки скрипки. Музыку. Печальную, ужасно печальную.

– Эй, не всегда печальную. Хотя, возможно, это то, что слышат. Но… – Он улыбнулся мальчику. – Мне-то откуда знать, правда?

– Ты такой же, как все прочие, – сказал мальчик, снова глядя на море.

– Это какие же прочие?

– Те, что выдумывают всякие истории. Кто врет – здесь все врут, потому что заняться больше нечем. Прожигают жизнь. Как ты. Ты никогда не поймаешь рыбу. – И он замолчал, чтобы оценить, какой эффект произвел.

– А кто сказал, что мне нужна рыба? – спросил старик, изобразив хитрую улыбку.

– А что, крабы? Тогда не тот пирс. Тут слишком глубоко. Уходит вниз, вниз, без конца!

– Ну да, а на самом дне что? Эту историю когда-нибудь слышал?

Мальчик посмотрел недоверчиво и оскорбленно.

– Думаешь, мне два годика? Там демон, дух старого императора! Но ты же не его ловишь!

– Почему же?

– Ну… ну, удочка сломается! Посмотри на нее!

– Глаза могут нас обманывать, парень. Запомни.

Мальчик фыркнул. Вечно поучают.

– Я не буду таким, как ты, старик. Я, когда вырасту, стану солдатом. И уберусь отсюда. Навсегда. Стану солдатом, буду сражаться в войнах, разбогатею, буду спасать людей и все такое!

Старик, похоже, хотел что-то сказать, но передумал и сказал вот что:

– Да, миру всегда нужны солдаты.

Мальчик решил, что одержал победу – первую из череды побед, ожидающих его в жизни. Когда станет большим. И знаменитым.

– У демона есть зубы, и он съест тебя целиком. И даже если поймаешь его и вытащишь, как ты его убьешь? Никто не может убить его!

– Да никто и не собирался убивать, – ответил старик. – Просто мы давненько не беседовали.

– Ха-ха! Ха-ха-ха!

Высоко над гаванью ярились ветры с моря. Они крутили старый потрепанный флюгер на шесте – как будто демон не знал, куда повернуть.

Наконец внезапный порыв резко развернул его, и с громким скрежетом флюгер заклинило. Ветер бушевал, но десятилетия разложения и ржавчины будто придали ему упорства, и он только подрагивал.

Словно закованный в цепи.

На этом кончается десятое, последнее сказанье из Малазанской книги павших

И страница перед нами расплывается.

Век закончен. Пора закрыть книгу.

Мы позаброшены в истории.

Поднимите еще раз потрепанные штандарты Павших. Взгляните сквозь плывущий дым на темные пятна на ткани.

Это кровь нашей жизни, это плата за наши деяния, которые вскоре будут позабыты.

Мы не были такими, какими могут быть люди.

Мы были такими, какими были.

Помните нас.

Content

Стивен Эриксон
Увечный бог. Том 2

Действующие лица

Книга пятая. Рука, сжимающая судьбы

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Книга шестая. Кто скован

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Книга седьмая. Твой личный берег

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Первый эпилог

Второй эпилог