Марк Берколайко

Шакспер, Shakespeare, Шекспир

Моему школьному другу, поэту и переводчику Александру Гричу – с благодарностью за прекрасное общение через многие тысячи километров

Информация от издательства

Художественное электронное издание

16+

Берколайко, М. З.

Шакспер, Shakespeare, Шекспир: Роман о том, как возникали шедевры / Марк Зиновьевич Берколайко. – М.: Время, 2018. – (Серия «Самое время!»).

ISBN 978-5-9691-1684-9

«Ромео и Джульетта» и «Гамлет», «Отелло» и «Король Лир», «Зимняя сказка» и «Буря» и много-много других знаменитых пьес… Так все-таки кто же автор гениальных трагедий и волнующих драм, уже более четырех веков привлекающих внимание зрителей и читателей? Не очень заметный актер Уилл Шакспер, родившийся в Стратфорде-на-Эйвоне, почти всю жизнь проживший в Лондоне, но в 1612 году вернувшийся в родной город и умерший там 23 апреля 1616 года? Или писавший под псевдонимом Shakespeare некто высокородный и высокообразованный (в число «драматургов» включали королеву Елизавету, Фрэнсиса Бэкона, Кристофера Марло, графа Саутгемптона, Мэри Герберт Сидни, графиню Пемброк, графа Ратленда и его жену Элизабет, – и это далеко не полный перечень)? В новой книге Марка Берколайко к разгадке тайны авторства случайно прикоснулся молодой ученый из XXII столетия, который с помощью устройства, улавливающего звуки из далекого прошлого, услышал, как создавались шедевры.

© Марк Берколайко, 2018

© Валерий Калныньш, оформление, 2018

© «Время», 2018

Глава первая

Марк, 2112 год

Лениво пролистывая записи своего прадеда, тоже Марка, покинувшего наш мир до того, как в нем появился я, наткнулся на фразу, которая почему-то заинтересовала: «Итак, Алеф – это состояние озарения, Ламед – игры, Реш – осмысления, а певучее “АлефЛамедРеш” отныне заменяет для меня изрядно затертое слово “творчество”; тем более непрошенно вторгшееся в русский язык “креатив”».

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Ясно помню: 25 июня 1612 года на последнем перегоне до Кембриджа дряхлые лошади плелись так медленно, что чудилось, будто они вообще не передвигаются, а беспомощно переступают с ноги на ногу. И будь я вовеки проклят, если бодрое урчание моего пустого брюха не слышалось при этом явственнее, нежели перестук копыт, от древности своей едва ли не поросших мхом.

Копыта, поросшие мхом, – неплохой образ. Однако – даже сейчас, почти четыре года спустя, уверен – Роджер и тут возразил бы…

«Эй, Уилл! – помнится, одернул я себя. – Брось ты, наконец, с ним тягаться по поводу того, какой образ хорош, а какой плох! Сидишь себе на крыше дилижанса – и сиди! Дремлешь – и продолжай дремать! Мучаешься болями в спине, отзывающейся на все ямы и ухабы, – так тебе и надо! А еще после ночлега в Харлоу, в постоялом дворе при трактире “Митра епископа”, у тебя не было ни крошки во рту, только пьешь изредка, чтобы хоть на время унять рык пустого живота, – ну так и нечего было срочно пускаться в неблизкий путь! Но нет же, воспрянул, понесся… скучно тебе, дураку, живется без его придирок и ее улыбок».

Записка, полученная мною накануне, была такова:

Shakespearе-джентльмену

Новость первая. Ровно месяц назад присутствовал на отпевании горбуна Сесила – и мое грызущее душу желание полюбоваться его рожей в гробу наконец удовлетворено. Новость вторая, приводящая меня в отчаяние: Бэкон по-прежнему член парламента и, как говорят, ценим монархом. А третью новость ты узнаешь, если завтра приедешь поужинать ко мне в Кембридж. Рассчитывай погостить сутки – и мы, надеюсь, успеем славно, как встарь, поработать.

Shakespearе-леди к приглашению присоединяется.

С почтением, Shakespearе-лорд

Да, точно, так тогда, в июне 1612-го, и было: вспомнив содержимое записки, встрепенулся, будто оно меня толкнуло. Или это колесо дилижанса угодило в очередную яму?..

Встрепенулся и подумал, что я все же более христианин, нежели Роджер Мэннерс, поскольку в смерти горбуна Роберта Сесила, 1-го графа Солсбери, лорда-секретаря при покойной королеве и лорда-казначея при нынешнем короле Якове, ничего радостного не нахожу; предпочитаю свадьбы и рождения.

Потом представил себе, как зло накинулся бы на меня Роджер: «Бодрое урчание пустого брюха – сомнительная острота. Но копыта, поросшие мхом… значит, зеленые… эк, куда тебя занесло! Такое освистали бы и в “Глобусе”, и во втором твоем театре, “Блэкфрайерсе”. Мне, кстати, казалось, что назвать театр “Черные монахи” – в честь расположенного когда-то в том месте монастыря – это верх безвкусицы и превзойти такое невозможно. Но “зеленые копыта”… Ты превзошел, мои поздравления!»

Как же на душе стало погано, а потому пришлось отпить глоток воды из бутыли, иначе не избавился бы от ощущения, будто рот мой – это переносная бадья, в которую состоятельные господа, когда им вдруг приспичит, мочатся прямо на улице!

Отпил. Но полегчало не после этого, а когда стал мечтать о том, как, услышав поносящие меня, Shakespeare-джентльмена, слова ее мужа, Shakespeare-лорда, очнется от сомнамбулических мечтаний Shakespearе-леди… и на первой же гласной голосок ее зазвенит, как колокольчик, который внезапно извлекли на свет божий из бездонного сундука: «Ты несправедлив, Роджер! Когда лошади долго пасутся на весеннем лугу, их копыта зеленоваты от сока приминаемой свежей травки».

Что, чертов лорд, съел?! А вам спасибо за заступничество, миледи Элизабет! Спасибо, Бетси, – так я называю вас мысленно. Но только мысленно!

Я – джентльмен, а не вертлявый французский дворянчик, чтобы амикошонствовать с великой дочерью великого человека… Есть у них, у вертлявых, такое же вертлявое словцо – «амикошонствовать»… нет чтобы сказать попросту: «быть запанибрата»…

Хорошо еще, что жажда не донимала – наполненная в Харлоу бутыль с водой пустела медленно. Конечно, будь она наполнена сладким хересом, пустела бы быстрее – но в «Митре епископа» это обошлось бы мне в полукрону, хотя успей я наполнить такую же бутыль в Лондоне, в таверне Марко Луккезе на Харт-стрит, с меня взяли бы только два шиллинга.

Откуда в вас столько безрассудного корыстолюбия, придорожные крысы? Почему вы решили, будто сэр Уилл Шакспер согласен переплачивать целых шесть пенсов?! Да, помнится, трактирщица, вообразив, будто это приведет к благим для ее кошелька последствиям, весьма искусно вертела передо мною пухлым задом… Только ведь, проказница ты блудливая, сэру Уиллу Шаксперу в июне 1612 года было уже сорок восемь, и он отлично понимал, что к чему в этом лучшем из миров и, главное, что почем! Понимал, в частности, что зад любой, абсолютно любой пухлости стоит дешевле шести пенсов!

Однако в силу этого понимания приходилось с раннего утра обходиться водой из ручья, все еще прохладной, хотя июньский денек выдался на редкость жарким.

Жарким, как очаг, любимое мое место в доме Роджера на Сент-Эндрюс-стрит.

Как очаг, на котором – надеялся я – поспеет к моему приезду ужин, которым – надеялся я – мой измаявшийся желудок вполне утешится…

«На котором… которым…» – вот же ведь сам, без колкостей Роджера, понял тогда, что фраза не сложилась. «Ну так и черт с ними, фразами – и с гладкими и с корявыми! – решил категорически. – Главное, на столе найдется место и для вкусной еды, и для столь ценимого мною и сэром Джоном Фальстафом сладкого хереса, и для моего именного кубка, огромностью своею не соответствующего прочей изысканной сервировке».

Именно поэтому я всегда пил из него с особым удовольствием.

Однако на почтовой станции Кембриджа меня ждало подлинное бедствие!

…Ежели «вскарабкаться на» отражает результат мучительно медленного подъема, то можно ли, основываясь на том же инфинитиве «карабкаться», как-нибудь означить мучительно медленный спуск?

Даже если и нельзя, все же попробую, хотя тогда, в июне 1612 года, не пробовал – было не до инфинитивов и какого-либо словотворчества.

Так вот: я не смог «скарабнуться» с крыши чертова дилижанса! Более того, даже сползти с нее не попытался! А яркие представители племени придорожно-дорожных крыс – кучер и форейтор, – ссылаясь на мою дородность, отказались сгрузить меня менее чем за шиллинг, то есть за половину той суммы, что я сэкономил, отказавшись от удобного места внутри кареты…

«Так будьте же благословенны мой отменный аппетит и тяга к хересу – но будьте одновременно и прокляты столь разорительные их последствия!» – помнится, стонал я тогда. Стонал еще и потому, что мужланы не спустили меня на землю, не сбросили и даже не сверзили – а буквально сковырнули, нимало не заботясь о моем окаменевшем хребте и онемевших ногах!

Перед тем как сделать первый шаг по неприветливой земле Кембриджа, взглянул на белесое небо – и солнце показалось мне яичным желтком на огромном блюде, по которому растеклась слизь белка. А уже она, переменчиво загустевая то здесь, то там, образовывала неплотные, летучие облака.

Потом опустил глаза, но не долу – вот еще! – а на уровень своего немалого, хоть и умаленного согбенностью хребта, роста. И ничего хорошего не увидел – только стайки несущихся навстречу студиозусов и бакалавров, в подавляющем своем большинстве имеющих отношение к обучающему юриспруденции, то есть крючкотворству и облапошиванию, Куинс-колледжу. Ноги этих существ – тощенькие, облаченные в штаны традиционного для альма-матер зеленого сукна, – делали их похожими на проворных кузнечиков, однако наглые, безбородые рожи свидетельствовали не о стремлении поесть и спариться, столь естественном для всего живого, а о явном намерении поживиться за счет остатков моей молодости и сил, изъять их – полностью и навсегда! – будто бы в погашение неведомо откуда взявшихся долгов.

«Каких таких долгов, мерзопакостники?! – вопил я им мысленно. – Уймитесь! Уилл Шакспер никому и ничего не должен! Так не толкайте же несчастного Уилла Шакспера, не наступайте на его мозоли! Дайте ему отохаться, добрести до Сент Эндрюс-стрит, поужинать, залить плохое настроение хересом и узнать, наконец, третью новость.

Наверняка недобрую, ибо иных Роджер Мэннерс для Уилла Шакспера не запасал и запасать не будет»

Марк, 2112 год

Заинтересовавшись той фразой об «АлефЛамедРеш», начал записи прадеда Марка уже не пролистывать, а перелистывать – и буквально на следующей странице обнаружил вот что.

«Сотни лет шекспироведы, несть им числа, делятся на два лагеря: стратфордианцев, утверждающих, что гигант Shakespearе – это не очень заметный актер Уилл Шакспер, родившийся в Стратфорде-на-Эйвоне, почти всю жизнь проживший в Лондоне, но в 1612 году вернувшийся в родной город и умерший там 23 апреля 1616 года; и антистратфордианцев, неустанно подыскивающих на роль великого поэта и драматурга кого-нибудь высокородного и высокообразованного.

В числе этих “других” – поодиночке и в разных сочетаниях – побывали: королева Елизавета, Фрэнсис Бэкон, Кристофер Марло, граф Саутгемптон, граф Дерби, граф Оксфорд; Мэри Герберт Сидни, графиня Пемброк; сэр Уолтер Рэли, граф Ратленд и его жена Элизабет… Проще сказать: кто только не побывал!

Антистратфордианцы свирепы, они не отпускают бедному Уиллу и доли авторства в создании гениальных пьес и стихов; он для них – всего лишь циничный “торговец именем”, сколотивший на этом недурное состояние… на этом, а попутно – на “продюсерстве”, а еще попутнее – на спекуляциях всем, чем можно было тогда спекулировать, законно и не очень.

Стратфордианцы же в отношении Шакспера – максималисты, они считают, что все “шекспировское” написано им и только им. Да, признают, что часто заимствовал сюжеты и отдельные фрагменты у предшественников и современников, но тогда, утверждают они, все так поступали. Заимствовали, обвиняя друг друга в плагиате – но не в судах, а в бесчисленных памфлетах; иногда же, случайно сталкиваясь в какой-нибудь таверне, пускали в ход кулаки и кинжалы.

Поразительно, что так много умных людей больше двух веков сражались и сражаются под девизом: “Или Шакспер – или кто-то другой”, но почему-то не звучали голоса, предлагавшие всерьез рассмотреть вариант “и – и”».

Нет, Shakespearе – это редчайшая суперпозиция невообразимого таланта, огромного интеллекта и той интуиции, что дана женщинам. Так что же, их было трое?»

Еще час назад я не представлял, как это будет.

Теперь с трудом верю, что это есть.

Нет, конечно же, две узконаправленные параболические антенны с поверхностями из самых совершенных наноматериалов вовремя поднялись на нужную высоту и оказались ориентированы правильно; фильтры и декодер способны выудить полезную информацию из самого зашумленного сигнала – это уже факт, приятный факт, но результат все равно ошеломляет!

Одна антенна «шарит» по излучениям в диапазоне 4–7 герц – с ума сойти! Ведь лет тридцать назад радиофизики планеты покатились бы со смеху, узнав, что можно попытаться уловить такие сверхдлинные волны, да еще и генерированные пятьсот лет назад, да еще и плохо локализованным источником!

А потом бы икали, обессилев от хохота, если бы им сообщили, будто вторая антенна ловит излучения из того же источника и того же срока давности, но в диапазоне чудовищно коротких волн, примерно 429 терагерц, – и, что самое главное, удается еще и успешно совмещать эти два потока информации!

Поведав же одним из ныне существующих способов Экстренного Оповещения, что на мониторе при этом возникает вполне связный текст на русском и на переделанном для всесветного общения языке, который все еще именуется английским… и что повествует этот текст о происходившем во времена Shakespearе – то всем этим я ввел бы радиофизиков планеты в состояние когнитивной сумятицы: «Этого не может быть – но это есть – этого не может быть никогда – но это есть».

Впрочем, зачем ограничиваться радиофизиками? Зачем бесконечные бы да кабы? – вперед, в Систему Экстренного Оповещения, – и пусть многие увидят, пусть все увидят то, что вижу я!

Уверен, через считаные минуты многие бросят дела и видимость дел и станут придатками мониторов, где бы они, мониторы, ни находились: перед глазами или перед тем, что их заменяет; внутри того, что еще можно назвать мозгом, или внутри того, что полностью его заменяет.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Господи, как же давно появился в моей жизни Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд!

…Труппа «Слуги лорда Стрейнджа», самая, пожалуй, крепкая по тем временам, давала в Гринвиче, в королевском дворце, обе части «Тамерлана Великого». Актеров не хватало, а потому я, всего лишь помощник суфлера и слуга, принимающий лошадей высокородных зрителей, исполнял сразу две короткие и почти немые роли: в первой части представления – царя Алжирского, а в столь же длинной второй – царя Иерусалимского… благо эти, с позволения сказать, властители, на сцене не пересекались – алжирский недотепа к моменту появления недотепы иерусалимского был уже Тамерланом благополучно уничтожен.

Пятидесятишестилетняя девушка Елизавета Тюдор, наша добрая королева Бесс, задремала еще в середине первой части – и чем яростнее игравший Тамерлана трагик Эдвард Аллейн рычал и завоевывал, завоевывал и рычал – тем крепче становился сон старушки, давно уставшей воевать, хотя рычать, вернее визжать, она не устала до конца дней своих… И вот державная рука повисла, цепкие пальцы разжались, а белый, украшенный позолоченными вензелями платок упал…

Упал! Жалкой тряпицей лег на затоптанный каменный пол! А ведь совсем недавно постаревшая уродливая женщина – но королева, высокочтимая королева моей любимой Англии! – подносила его к тонким запавшим губам и прикрывала тягучие зевки, делая при этом, однако же, вид, будто аккуратно промокает ноздри ястребиного носа.

И вдруг! Жалкой тряпицей?!

Не в силах это видеть, я, помнится, завопил что было мочи:

– Подать платок! Сестре моей! Великой!

Никогда в жизни не вопил так громко, и единственный раз в истории рода людского повеление царька Иерусалимского было молниеносно исполнено персоной ранга Цезаря: трагик, забыв о хромоте своего героя, рванулся к ложе, пал на колени, благоговейно поднял кусок тончайшего батиста и, дрожа от безмерности доставшегося счастья, подал его проснувшейся Бесс.

Это было символично – свирепый завоеватель Востока на коленях перед королевой Англии!

И в этом был Театр!

А аплодисменты, какие гремели аплодисменты! – ни одному написанному Кристофером Марло монологу, ни одной сочиненной им в «Тамерлане Великом» сцене не аплодировали так долго и так громко!

Даже сейчас, через двадцать три года, не на сцене, а близ Сент Эндрюс-стрит нашего славного Кембриджа, клянусь самому себе, всему миру и Господу: впервые тогда я испытал наслаждение, пьянящее сильнее, чем херес, – оттого что всего несколько вроде бы случайно выпаленных слов вдруг объединили в едином взлете духа венценосную особу, благородных лордов и леди, высокомерных господ и их подобострастных слуг!

В тот же миг я понял, что более всего на свете хочу быть драматургом!

…А после представления, когда я суетился во дворе королевского дворца в Гринвиче, поддерживая стремя у садящихся на своих скакунов господ (а некоторых, чрезмерно отяжелевших от вина и снеди, водружал в седло, что уж греха таить!), ко мне подошли юнец и подросток.

Наряжены они были в штаны и камзолы цветов колледжа Святого Джона – и голубой вроде бы свидетельствовал о высоте помыслов, однако вкрапления алого предупреждали о будущей приземленности деяний. Что же до излишне ярких проблесков золотого, то они будто бы намекали, что для толпы сойдет и сусальное, однако есть, есть где-то тщательно сокрытая от любопытствующих взглядов червонность.

Но даже сейчас, по прошествии двадцати лет, накануне того, как предстану перед судом Господним, признаю: не выглядела подошедшая ко мне парочка смешной. Нет, ей, в чем-то чуждой и знати и челяди, хотелось посочувствовать – как двум философам, упоенно беседовавшим в садах Академии, но вдруг оказавшимся случайно на лужайке, где красуются важничающие павлины.

И дабы не отличаться слишком уж вызывающе, вынужденным сменить белоснежные тоги на одеяния расцветок столь же вычурных, как у распустившихся вокруг них хвостов…

– Ты… э-э-э… разродился неплохим экспромтом, паренек! – обращаясь ко мне, как к навсегда младшему, промямлил подросток, оттягивая нижнюю губу без малейшего следа прорастания под ней будущей бородки клинышком… а ведь на моем подбородке таковая уже давно закудрявилась. – Ты… э-э-э… многообещающ, паренек! Во все пять часов сводящей скулы… э-э-э… скуки единственным живым эпизодом был этот экспромт с платком… Странно, кстати, что забулдыга и забияка Марло сочиняет подобную мертвечину, вы не находите, мой Саутгемптон?

Последнюю фразу он произнес не мямля и не экая, а вполне живо, по-французски, но я, хоть и не говорю на этом жеманно-картавом языке, все же усвоил его достаточно, чтобы понять сказанное, чтобы обидеться за Кристофера, которого в то время боготворил, – и при этом возликовать, поверив вдруг, что мне суждено превзойти его, как, впрочем, и всю прочую строчащую пьесы и вирши братию.

– Нахожу, юный Ратленд! – тоже по-французски промолвил юнец.

И они удалились, не дожидаясь от меня заурядного «Спасибо за комплимент, милорды!» и даже не спросив мое имя.

По боковым сторонам прямоугольного двора нестройными шпалерами стояли слуги – и в неровном свете факелов, которые они держали в высоко поднятых руках, неспешно удаляющаяся парочка отбрасывала странные тени.

И в какой-то момент черный, распластанный на земле человек-подросток перерос человека-юношу, а потом и вовсе стал нечеловечески узким и длинным… как копье, острие которого вонзилось в отбрасываемую мною неподвижную тень.

Уже со следующего утра я начал писать. Да нет же, не писать, а наговаривать пьесы и стихи – записывали их другие. Слова изливались из меня, как летний ливень из тучи, – но записывали другие, чаще всего не занятые в сцене актеры. Что ж делать, в стратфордской грамматической школе я научился быстро читать и славно декламировать – и по-английски, и на латыни; развил в себе умение – на слух ли, с листа – схватывать крепко и навсегда огромные куски текста. Но пишу всю жизнь медленно и коряво, как неграмотный.

И стесняюсь этого.

И даже никогда не беру в долг, чтобы не мучиться и не краснеть при написании расписок.

Да, умелость рук и пальцев мне не свойственна, но ловкость языка – возмещает это с лихвой!

Зато не стеснялся и не краснел, когда заимствовал сюжеты и поэтические приемы у всех этих университетских умников: Лили, Пиля, Лоджа, Кида, Грина… Даже воровал у них, потому что заимствует, дрожа от робости, бездарность; талант же, опьяненный дарованной ему Богом безнаказанностью, – беззастенчиво ворует!

Я подражал Марло, напропалую цитировал Овидия и Плутарха, а презираемая и обожаемая мною публика сходила с ума от восторга, заполняла театры и несла, несла, несла денежки.

Разгоряченный успехом первого показа «Юлия Цезаря», нетерпеливо ожидая, пока посланный в таверну мальчишка принесет мне хересу, я не признал подростка Ратленда в том болезненного вида вельможе, который умудрился откинуть полог ножнами шпаги… а ведь полог, помнится, был тяжеленный…

С того представления в Гринвиче прошло десять лет, во множестве запахов, наполнявших театр «Глобус», еще витала та свежесть камня, дерева и извести, которая не позволяет присвоить только-только выстроенному зданию намекающее на долговечность звание «недвижимость» – а потому двери в каморки, занимаемые пайщиками-актерами труппы «Слуги лорда-камергера», среди коих в то время был и я, решили навесить когда-нибудь потом, когда доходы станут ощутимыми; пока же обходились пологом из на редкость грубой мешковины, кусавшим мои руки всякий раз, как приходилось его откидывать.

Да если б даже не только кусал, но и ел бы – да пусть, пусть, пусть! Ведь подобно тому, как злобный пес стережет хозяйский дом, подобно тому, как суровый брат охраняет честь сестры, полог оберегал неприступность моей комнатушки – а я любил ее, эту мою первую лондонскую собственность, эту куцую совокупность квадратных футов!

«Сын ремесленника», «торговец шерстью», «деревенский учитель», «помощник адвоката» – так толкуют обо мне те из соперников-драматургов, кто считает мои пьесы мурой, однако воздает должное хоть в чем-то, например, ценит мастерство с которым сочинены полные эротического огня поэмы «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция».

Я предусмотрительно посвятил их тому самому юнцу, графу Саутгемптону, у которого потом пробыл какое-то время проворным парнем на побегушках, – и не пожалел о посвящении, ибо был вознагражден пусть не очень щедрой, но все же ощутимой суммой.

«Деревенщина, коновод» – а вот так меня клеймят те, кто не желает замечать даже мою вежливость, приятность в разговоре, обходительность манер; тот минимум миниморум, без которого трудно не быть битым или – как Марло – убитым буйными лондонцами.

Так и заткнитесь же теперь, когда я пайщик нового театра, актер, пусть и на вторых-третьих ролях, лучшей английской труппы и автор пьес, на представления которых ломятся!

Все это так, однако труппа завтра может внезапно распасться, через месяц пьесы мои (вдруг!) могут быть освистаны – но комнатушка! Комнатушка – это другое, это когда и через год, и через десять лет на вопрос: «А здесь кто одевался перед выходом на сцену и пил херес после представления?» последует ответ: «Уилл Шакспер из Стратфорда-на-Эйвоне, ставший знаменитым Shakespearе!»

Как же я был тогда еще полон сил, гибок и счастлив… в тот вечер, когда худощавый вельможа ловко и небрежно отодвинул полог – ровно настолько, чтобы грубая мешковина не смогла куснуть широкие края его шляпы:

– Граф Ратленд! Друг графа Саутгемптона, которому ты помогал обтяпывать кой-какие делишки.

Да, у него был болезненный вид. О нем болтали многое, актеры труппы «Слуги лорда-камергера» вообще с удовольствием перемывали аристократам косточки – и Роджеру Мэннерсу, 5-му графу Ратленду, магистру искусств Кембриджа и Оксфорда, почему-то доставалось больше всех. Особенно упоенно болтали о тягчайшей лихорадке, едва не уморившей его в Падуе, куда он направился, дабы получить там юридическое образование. Диагноз был вынесен молвою: «Французская болезнь!» – однако он выжил, вернулся, жил дальше, даже собирался, как поговаривали, жениться – и ничего сифилитического в его облике не было. Ни тщетно запудриваемых язв, ни гниющего носа. Была только болезненность и крайняя умеренность в еде и питье…

И про женитьбу сплетничали.

Хотя любовь его к невесте, дочери великого военачальника и поэта Филипа Сидни, падчерице графа Эссекса, казалась искренней; хотя невеста – крестница королевы, названная в ее честь, – светилась, когда смотрела на жениха, все вокруг твердили упрямо: «Странная пара!»

Помнится, я не успел поклониться и произнести: «Счастлив вашим посещением, милорд!» – он продолжил, захватив и оттянув нижнюю губу:

– Я сказал тебе десять лет назад, что ты… э-э-э… многообещающ…

А вот тут уж успел:

– Счастлив вашим посещением, милорд! Вы пришли сказать, что ваше доброе предсказание исполняется? Вам понравилась моя пьеса? Было ли достойным представление?

– Неплохо, хотя…

Он мямлил почти неразборчиво, и приходилось напрягаться, чтобы понять…

– Хотя… э-э-э… единственный живой кусок – это монолог Антония с хорошо придуманным рефреном: «Но Брут назвал его властолюбивым, а Брут весьма достойный человек». Все остальное – мертвечина. Представление? – Что ж, обычные завывания без страсти, рыдания без слез и умничанье без ума…

Почему же, господи ты боже мой, я почувствовал себя тогда так, будто был прочно насажен на острие копья?

– Однако сейчас меня интересует… э-э-э… другое. Пару лет назад побывал в Нориче, где давали твоего «Ричарда Третьего». Это было получше, чем сегодняшний «Юлий Цезарь», чувствуется, что наши английские дрязги волнуют тебя сильнее, чем стародавние римские. Но злодей Глостер… э-э-э… вызывает у зрителя симпатию. Конечно, злодеи всегда интереснее… э-э-э… праведников, а незаурядный… э-э-э… мерзавец всегда ярок на фоне толпы мерзавцев заурядных…

Ох, да не в силах уже я был терпеть его идиотскую манеру произносить слова так, словно во рту каша! Нет! – даже не каша, а полусырая крупа, которую он, доваривая ее на малом огне своего темперамента, помешивает ленивым языком!

– А был ли Глостер злодеем и отъявленным мерзавцем, милорд? Учтите, кровожадным убийцей его изобразил Томас Мор, ненавидевший Йорков. Неужели и вы разделяете его чувства? Странно для йоркширца, ведь мы, йоркширцы – всегда за Йорков, так же как люди из Южной Англии – всегда за Ланкастеров. Но вот ведь ирония истории, милорд, в результате пришлось сойтись на Тюдорах… как любят говорить в Стратфорде-на-Эйвоне, ни нашим, ни вашим. Подговаривал ли Глостер предателя Бэкингема – а Бэкингемы всегда предатели, таково их родовое родимое пятно – умертвить своих племянников, доподлинно не известно… В моей пьесе не говорится ни да, ни нет. Был ли Ричард уродом, каким описал его Мор? – тоже вряд ли, а потому я из осторожности сделал его всего лишь «не красавцем». И вообще, милорд, у меня возник замысел создать пьесу не столько о Ричарде Глостере, сколько о человеке, за которым английский трон буквально семенил следом, как голодная собачонка, а английская корона, как пьяная распутница, предлагала взять ее задаром и поскорее. Он и поддался соблазну, забыв, что Фортуна гораздо чаще дьявольски искушает, чем божественно благоволит.

– Да-да, ты красноречив, но не трудись попусту. Замысел… э-э-э… пьесы становится ясен после первых же реплик, но именно он Саутгемптона и меня не устраивает. Я сяду. Разговор у нас будет долгим.

Уфф-ф! Не помню, сел ли я тогда, но сейчас остановился от возмущения, вспомнив все так, будто услышал воочию и впервые. Каково?! Этим высокородным хлыщам, видите ли, не нравился мой замысел! По их кембриджскому, магистерскому разумению, я, деревенский недоучка, должен был расшаркаться, попросить поучить меня уму-разуму, а потом еще и воспеть их просветительский дар?! Клянусь, мне очень хотелось ответить Ратленду памятно для него, с удвоенным, в сравнении с уже им отмеченным, красноречием!.. но тут мальчишка принес херес, получил свои полпенни за услужливость – и, даже не предложив гостю присоединиться, я присосался к горлышку.

Хотя на виду стояли посеребренные кубки…

Он оценил!

– На здоровье, сэр Джон Фальстаф! Браво, Уилл! Я давно заметил… э-э-э… что на сцене ты особенно убедителен, когда якобы пьянствуешь. Чувствуется, что этому-то действию ты отдаешься целиком.

Что ж, шутка была неплоха, а вино – так и превосходно. Помнится, я подобрел, как всегда после хорошего глотка хереса, – и уселся поудобнее:

– А что именно – вас, милорд, и графа Саутгемптона – не устраивает в моем замысле?

И вдруг он перестал мямлить, а заговорил твердо и властно.

– Нам необходимо, чтобы зрители, глядя на Ричарда, ужасаясь Ричарду, ненавидя Ричарда, видели в нем хромого горбуна Роберта Сесила, Сесила-младшего, год назад ставшего государственным секретарем.

Кой черт, уселся поудобнее! Вскочил – и забегал по комнатушке. И закричал:

– Вы обезумели! Вы обезумели настолько, что считаете безумными и всех вокруг! Мы, актеры труппы «Слуги лорда-камергера», будем намекать на уродство и дурные наклонности Лорда-хранителя Малой печати? Да он уничтожит нас – сначала скопом, а потом поодиночке!

– Ничуть…

Да, теперь он не мямлил, зато морщился и потирал правый бок.

– Напротив, он будет сдувать с вас пылинки. Рассуди, Уилл, если бы он начал вас преследовать, то тем самым фактически признал бы, что пьеса – про него. Нет, Сесил не так примитивен… Но мы не станем сидеть сложа руки. Во всех тавернах и трактирах Англии наши люди будут твердить о полном сходстве Горбуна Ричарда Глостера с теперешним любимчиком королевы Бесс, горбуном Робертом Сесилом – и представлений «Ричарда Третьего» будут ожидать всё нетерпеливее, театры будут переполняться, а вы почувствуете, как приятно сбиваться со счета, пересчитывая такую кучу денег.

«Он же дьявол в человеческом обличье, – помнится, решил я тогда. – И лихорадка в Падуе случилась с ним во время вхождения в него сатанинского духа, никакой другой причины для нее не было!»

Но в меня-то дьявол не вселялся – и мне внезапно стало жаль Сесила.

– Но милорд! Этично ли наносить такой удар человеку, который, приходится признать, физически отвратителен, однако, по меньшей мере, не убийца… Да и говорят, он умен и весьма сладкоречив…

– Пока не убийца, но мечтает стать. Умен? Не знаю, скорее хитер и подл… И не сладкоречив, а скучен в речах, как заурядный юрист. Если язык его и сладок, то только для межножья Бесс, окончательно сошедшей с ума от стремления сочетать вечную девственность со всегдашней тягой к плотским наслаждениям.

«Межножье Бе…» – это он о королеве, храни ее Господь?! Да мне отрежут уши, если узнают, что они, бедолаги, выслушали такое – и не отпали тут же сами, по доброй воле!

– Требую, милорд, чтобы в моем присутствии о Ее Величестве говорили с должным уважением и даже благоговейно!

– А разве ты не видишь, как я благоговею?

Не видел. Видел лишь, что морщится он все сильнее, и бок уже не потирает, а гладит, словно шею уставшего коня, которого упрашивают смириться с бесконечной скверной дорогой.

– В новом варианте «Ричарда Третьего», который мы хотим тебе заказать, не должно быть ни единой аллюзии на Ее Величество, однако Глостер сам, уже в первом монологе, должен говорить о своих уродстве и низости так, будто гордится ими. Леди же Анна, свежеиспеченная вдова, которую он соблазняет прямо у гроба убитого по его приказу мужа – кстати, у тебя этот эпизод получился живым – так вот она должна несколько раз назвать Горбуна отродьем сатаны. Сколько бы ты взял за эту работу, если б на нее согласился?

Признайся себе, Уилл, подобные повороты разговора всегда были тебе по душе!

– Труппа берет к постановке мои новые пьесы из расчета двадцати фунтов, выплачиваемых по частям с последующих сборов. Правда, мы с вами говорим сейчас о переделке, это стоит дешевле, однако я предпочел бы получить сразу… ну, скажем, пятнадцать фунтов.

– Пустое! Прямо сейчас ты получишь двадцать. И еще двадцать, когда я окончательно одобрю весь текст. Эй, Том!

«Умеет, стало быть, и кричать! – помнится, подумал я. – Или это крик боли при расставании с кругленькой суммой?»

А когда вошел слуга, он приказал:

– Вручи джентльмену кошелек!

Уилл, скажи себе сейчас, 23 апреля года 1612, когда прошло уже столько лет; когда ты почувствовал, что недолго тебе осталось быть в этом мире: нравственно ли ты поступил тогда, согласившись?

И ответь себе, Уилл: по отношению к оболганному тобою Ричарду Глостеру, королю Ричарду Третьему, последнему представителю славной линии Плантагенетов, ты поступил безнравственно. Он не был, скорее всего, горбат и уродлив, так, слегка кривоват и некрасив. Он убивал только в честном бою, а мятежников казнил лишь по приговору суда. Однако ты поступил нравственно с точки зрения обожаемой тобою королевы Бесс – ей наверняка было приятно, что в фантазиях толпы вина за убийство двух юных принцев снята с ее деда, Генриха Седьмого Тюдора, и возложена на Ричарда Третьего Плантагенета.

Ты быстро посчитал в уме, что сорок фунтов – это сто шестьдесят крон или восемьсот шиллингов, и почему-то именно это количество шиллингов убедило тебя тогда, что поступаешь нравственно…

Но главное, Уилл, тебе ведь тоже не нравился горбун Сесил, выказывающий при встрече с тобою брезгливое пренебрежение, – и ты с удовольствием, чтобы подразнить, пощекотать, ущипнуть его, надул на спине Глостера горб, который распирало от обиды на весь род людской.

Тебе не нравился горбун Сесил столь же сильно, как понравились восемьсот шиллингов – а это хорошие две причины для извержения вулкана вдохновения!

Все было ясно, осталось лишь договориться о сроках.

– Когда вы хотите увидеть готовую работу, милорд?

– Самое большее, через месяц. Спеши, Уилл!

– Месяц? – это не называется спешкой. Хватит недели. За мною-то дело не стоит, все зависит от быстроты руки записывающего реплики и монологи. А я потом расставляю ремарки – и всё, пьеса готова.

– Да, мне рассказывали, что ты наговариваешь текст прямо на сцене, во время репетиций – иногда целыми актами. Так может быть, продемонстрируешь это прямо сейчас? Попробуй-ка – тот монолог Глостера, с которого начинается представление.

«Эге, да вы недоверчивы, милорд! – помнится, подумал я. – Хотите убедиться, прежде чем уйдете, что двадцать соверенов потрачены не зря?»

Хлебнул хереса, прокашлялся, согнулся, сделал хитрое и злобное лицо.

Теперь зима несчастий миновала

И лето торжествует солнцем Йорка,

И тучи, что над нами нависали,

Погребены навек в морской пучине.

Венчает нам чело победы лавры,

Оружье наше грозное ржавеет

И прежние суровые тревоги

Пирами заменились в одночасье,

А громы маршей – музыкою нежной…[1]

Помнится, хорошо помнится, что он не прерывал меня, но то тускнеющие, то разгорающиеся глаза его точно отражали восприятие меня и моих слов.

Две плошки со свечными огарками стояли на краях стола, и каким-то чудесным образом яркость их света изменялась в строгой зависимости от яркости глаз Роджера Мэннерса, 5-го графа Ратленда…

Словно флюиды, из глаз его струящиеся, были то дуновением свежего воздуха – и тогда язычки пламени приободрялись, тянулись вверх и истончались в основаниях так, будто вот-вот взлетят, подобные огням фейерверка… и погаснут наверху, обещая воссиять вновь, лишь только наступит следующий праздник; то тяжелы, как властная ладонь, стремящаяся придавить эти слабые язычки, – и тогда они распластывались, словно прося защиты у застывающего воска.

Но глаза, помнится, стали изумительно яркими, как только я-Глостер заговорил не о том, что творится вокруг, а о ярости своей, неудержимо рвущейся наружу.

…Но мне-то что до вашего веселья?

Я недоделан, искорежен, скручен

И выкинут до срока в этот мир

Таким уродом, что рычат собаки,

Едва меня завидев… Не могу

Я ни на миг предаться наслажденьям

В вялотекущий этот век. Так что же?

Утешиться, что тень моя под солнцем

Уродливей меня – и только ей

Быть преданным союзником и другом?

Да будет так! Мне не бывать счастливым.

Блаженствовать во дни всеобщей неги

Мне не дано. Что ж, выберу удел

Злодея – пусть война

Пожалует на ваш беспечный праздник[2].

– Неплохо… А про собак и тень – даже хорошо. Но никуда не годятся первые две строчки. Как там? – «Теперь зима несчастий миновала… Что за безвкусица – «зима несчастий»? Еще пора несчастий – куда ни шло, но «зима несчастий»?! И разборчивое лето, которому мало просто «торжествовать солнцем», что уже, замечу, звучит беспомощно, так ему еще и понадобилось для этого именно солнце Йорка? Откуда такая неряшливость, Уилл? Следуешь принципу: «Сойдет, поскольку публика – дура!»?

– Простите, милорд, тогда, может быть: «Прошла зима междоусобиц наших, под йоркским солнцем лето расцвело…»[3]

– Еще хуже! «Лето расцвело»… ф-фу… даже подванивает, как после разрешения от долгого запора! А зачем упоминать междоусобицы? Если ты называешь «йоркским» то солнце, что изображено на гербе дома Йорков, то дай зрителю самому вспомнить про войну Алой и Белой роз, а не разъясняй услужливо, что то было время междоусобиц.

Даже сейчас не могу передать, как он меня злил! Но и не могу не признать, что за всю жизнь не получал таких едких и точных замечаний! Осушил сгоряча всю бутыль и сказал устало: «Теперь зима семейных наших бед под солнцем Йорка в лето превратилась…»

– Примерно!

И, не примериваясь, стукнул кулаком по столу так, что обе плошки упали. Почти погасшие свечи осветили его бородку снизу, и я впервые увидел, что она временами похожа на торжествующую V – Victory! И повторил:

Теперь зима семейных наших бед

Под солнцем Йорка в лето превратилась,

И тучи, что над нами нависали,

Погребены навек в морской пучине…[4] —

и так до конца монолога, ни разу не сбившись и не перепутав (вот так память!) ни единого слова. А потом сказал:

– Примерно так, Уилл! Кровавый Глостер напоследок позволил себе быть сентиментальным, вспомнить о семье – и все, вперед, к трону!.. Еще плохо, но уже не по-прежнему плохо… Старайся, когда-нибудь получится хорошо. С трех раз не вышло, значит, выйдет с семи. В крайнем случае, с одиннадцати… Три, семь и одиннадцать – любимые мои числа… Кстати, ты ведь не зря свои изданные книги, в которых – увы! – слишком много безвкусицы, подобной «лето расцвело», стал подписывать именем «Shakespearе» – «Потрясающий копьем»? Помнил же, что на гербе Ратлендов доминирует копье.

Да ни черта подобного я не помнил. Подписывал так потому, что Shakespearе несомненно благозвучнее, нежели Шакспер.

«Но неужели на его гербе действительно доминирует копье? – подумал я тогда. – Неужели именно на его острие я насажен, а Саутгемптон, покровительство которого помогло мне делать первые шаги – это всего лишь бита Судьбы, словно бы ударившей по маленькой чурочке?.. Но куда, однако, полетела эта чурочка, которой ненароком оказался я сам?»

Уходя, он велел называть его – разумеется, не на людях – просто Роджер и обращаться на «ты». Поэтому я и спросил у дома на Сент Эндрюс-стрит, добравшись наконец до него: «Привет, приятель! Готов ли ужин? Ждет ли меня твой сумасброд хозяин?», а он словно бы ответил мне: «Привет, Уилл! Ужин вот-вот. Твой друг в кабинете, как обычно».

О доме этом мало кто знает. Говорят взахлеб о роскоши в Бельвуаре, родовом замке Ратлендов, одном из красивейших во всей Англии.

А большой дом в Кембридже, расположенный почти рядом с колледжем Святого Джона, в котором Роджер начинал учиться еще мальчишкой, неуклюж и неудобен. Хорош в нем только совмещенный с библиотекой кабинет, в котором я часто встречался с Роджером и миледи. Последний раз больше года назад, когда создавалась «Буря».

Как всегда, дверь была не заперта, как всегда, внизу меня никто не встречал. И я, задыхаясь и кряхтя, стал подниматься по узкой крутой лестнице.

«А ведь когда-то, Уилл, – думал я, – ты взлетал по этой самой лестнице, не замечая высоты ее потемневших дубовых ступеней. Взлетал особенно стремительно, если надеялся, что первой увидишь ее, Элизабет, и она улыбнется тебе чуть ласковее, чем делает это при своем странном муже… твоем «друге», как только что назвал его ничего не понимающий в человеческих чувствах дом на Сент Эндрюс-стрит».

Марк, 2112 год

Пока Шакспер взбирается по винтовой лестнице, я попытаюсь объяснить всем, кто одновременно со мной прилип к мониторам, откуда берется на них текст.

Прадед Марк полагал, что души истинных гениев, о которых не исчезает благодарная память Земли и Космоса, действительно бессмертны – и происходит это потому, что вспоминая о них часто и благодарно, мы каким-то непостижимым образом подпитываем энергией те электромагнитные волны, которые мозг давно умерших титанов излучал когда-то.

Ни много ни мало!

На его рассуждениях о том, что «души» исторических личностей, виновных в пролитии крови, которых то или иное количество идиотов именует «великими», «гениями» и т. д., навсегда исчезают в полях темной энергии, останавливаться не буду – все это достаточно тривиально. Но вот что заслуживает упоминания: мой неуемный прадед предположил, что улавливать генерированные истинными гениями волны следует в тех двух черт-те как далеких друг от друга диапазонах, о которых я уже говорил: сверхдлинных тета-волн, которые излучались как бы в полудреме – когда вспыхивало озарение (именно так, заглавными буквами, писал прадед), и тогда возникали образы и ассоциации странной, изумляющей красоты; и напротив, у границы инфракрасной и световой частей спектра, среди сверхвысоких частот, когда мозг гениев совершал интеллектуальную работу (предок называл ее осмыслением) такой интенсивности и мощи, которая ни нам, ни даже суперкомпьютерам и облачным нашим соединениям недоступна.

Кстати, забыл предупредить, что сейчас-то радиофизики могут расслабиться, я толкую для нейрофизиологов, которые, уверен, тоже, вслед за радиофизиками, думают возмущенно: «Не может быть!»

Правильно, не может, только скоро, когда Уилл Шакспер доберется наконец до кабинета (сигнал из-за его кружения по лестнице слаб и прерывист), мы опять увидим связный текст и опять впадем в когнитивную сумятицу…

Итак, считал мой предок, гении, творя, могли пребывать в одном из трех состояний:

– Озарения – когда их мозг излучал сверхдлинные тета-волны;

– Игры – когда излучения в областях сверхдлинных и ультракоротких волн часто сменяли друг друга и при этом были практически равномощны;

– Осмысления – в нем доминировало высокочастотное излучение.

Великим ученым и философам было присуще, в основном, третье состояние; их переход в озарение бывал крайне редок, зато приводил к потрясающим открытиям-прорывам. Так Лейбницу явилась мнимая единица, Гегелю – законы диалектики, а Канту – идея о непознаваемости; так Георг Кантор «увидел» трансфинитные числа, Менделеев – периодическую систему, а Максвелл – тройку векторов электромагнитного поля.

А вот величайшим писателям, поэтам, композиторам и художникам предназначалось состояние игры! Оно было для них естественным, как для птиц – полет, а их уход в озарение прадед считал подобными тому, как дельфин выпрыгивает из воды, чтобы потом, в глубине, двигаться особенно легко и прихотливо.

…Стоп, сигнал усиливается! – стало быть, Уилл Шакспер добрался-таки до кабинета.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Не то что он не поднялся с узкой походной кровати мне навстречу; даже не вздувшийся, приподнявший покрывало живот – такой чужеродный в сравнении со смертно исхудавшим лицом и бородкой – поседевшей и поредевшей… Нет, не это потрясло меня. А голос… голос человека, за которым скоро закроется дверь.

– Здравствуй, Уилл… хорошо, что приехал…

Теперь ему не было нужды мямлить: из-за короткого, затрудненного дыхания возникали паузы, похожие на промежутки между неуверенными, меленькими шажками по последней дороге.

– Причастился было… потом спохватился и уговорил старуху… не взмахивать косой до завтрашнего вечера… Она согласилась, что «Бурю» надо сделать существенно лучше… шедевром… Придется поработать, Уилл.

Глава вторая

Марк, 2112 год

Там, в кабинете, не просто пауза, а какое-то оцепенение, омертвление – сигнал не идет.

Что там с ними случилось? – я уже беспокоюсь за этих давно умерших людей, как молодая мамочка – за недавно родившегося первенца… И почему зашкаливают датчики внешнего воздействия, откуда оно, это воздействие, взялось?

Ладно, отвлекусь ненадолго, расскажу еще о теории моего предка.

Подыскивая другие названия трех состояний – названия, позволяющие не упоминать всуе святые, по его представлению, слова озарение, игра, осмысление, – он перебирал аббревиатуры и комбинации цифр, пока не сообразил наконец, что лучше использовать буквы древнееврейского (финикийского) алфавита, которым изначально приписывались вполне пригодные для его целей числовые значения.

Здесь следует упомянуть, что прадед испытывал явную привязанность к трем простым числам: два из них, 3 и 7, любимы человечеством со времен Пифагора, но откуда взялось 11?

Думаю, он с детства был потрясен придуманной Пушкиным комбинацией карт: тройка, семерка, туз – ведь во многих играх именно тузу соответствует число 11.

Как бы то ни было, он выбрал буквы: алеф, ламед и реш – и если мы сложим их порядковые номера в алфавите, то получим: 1 + 12 + 20 = 33 = 3 × 11; просуммировав же приписанные им числа, придем к: 1 + 30 + 200 = 231 = 3 × 7 × 11.

Подытоживая:

Алеф – это состояние озарения; Ламед – игры; Реш – осмысления, а слитным, певучим «АлефЛамедРеш» прадед обозначал всю совокупность возможных состояний тех гениев, чьим душам даровано подлинное бессмертие.

Я идиот! Я самый счастливый идиот в мире! Внешнее воздействие – это же энергия нетерпеливого ожидания всего человечества: «Что будет дальше?!» – все, как и я, ждут сигнала от устройства.

И он пошел! Вот он, мой драгоценный!

25 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Очнулся от забытья, а вдохнуть полной грудью не могу.

Похоже на плаванье в шторм: в ушах звенит, в глазах темнеет, но затащившая в глубину волна вдруг слабеет, и тогда скорей наверх, к воздуху – и первый вдох так жаден, так взахлеб, будто получил шлепок от принимающей роды повитухи…

Только вот нет сейчас шлепка…

Что же он топчется на пороге? Где традиционное: «Ужасная дорога, Роджер, а скоро ли ужин?»

Надо его успокоить, не то вдруг решит, будто близкая смерть Shakespearе-лорда заставит Shakespearе-леди позабыть о том, что Shakespearе-джентльмена следует кормить, кормить и кормить. Не экономя херес.

– Проходи же, Уилл, садись… Ужин, как сказала Элизабет, почти готов… правда, в столовой накрыто на двоих, третий прибор, как видишь, не понадобится…

Оказывается, и сквозь дремоту можно говорить весьма складно…

– Извини, что не поворачиваю к тебе голову… от малейшего ее шевеления мозги начинает болтать и швырять… И от этого мысли – врассыпную… как крысы из давшего течь трюма… ну-ка, подхвати образ.

Не подхватывает, что это с ним? Ага, идет к креслу! Не садится, а валится. Так валится, что наверняка из-под зада его поднялась пыль, уцелевшая после недавней влажной уборки… Бедная Элизабет, она так храбро и так безнадежно борется с грязью и пылью! Никак не хочет смириться с тем, что весь мир – это лишь разнообразие форм грязи и пыли.

Заговорил наконец. Голос по-прежнему громок, не говорит, а декламирует, и это сейчас меня радует – не надо напрягать слух и значит, не уплывет в очередной раз сознание.

– Что, черт возьми, ты затеял, Роджер?!

Нет, он все же замечательный актер! Долго подыскивал интонацию – и нашел! И сумел, – ни разу в жизни не понюхав пороху, – изобразить солдата, едва сдерживающего рыдания у тела смертельно раненного товарища.

– Я, видишь ли, Уилл, затеял умирать… Предстать перед Господом… Делаю это, как ты знаешь, не в первый… но теперь уже точно в последний раз… И еще одно отличие от предыдущих умираний… со мною Элизабет…

Сопит, молчит… Как всегда, когда я называю имя жены. Странно все же, что я никогда не ревновал ее к нему, а к сумеречному Джону Донну почему-то ревновал.

Да вот сам же и ответил: «сумеречный». Донн, мечущийся между Богом и Словом и не верящий, что это одно и то же; Донн, мечущийся между католичеством и англиканством, однако душою не принявший ни то ни другое, – Донн мог бы привлечь ее своей отрешенностью от земного.

Я говорил Элизабет не раз, что отрешенный человек, словно бы не снимающий с лица маску смерти, но ежегодно делающий детей своей замученной беременностями и родами жене, проживет очень долго… Она не верила, затихала, уходила в себя… как тут было не ревновать?

Давно забытые глупости… а вспомнил – и сердце сдавило так, будто оно решило о себе напомнить.

…Многое можно увидеть, если неотрывно глядеть в потолок. Мой ныне здравствующий кембриджский наставник Фрэнсис Бэкон говорил, что задирать голову стоит только для того, чтобы взглянуть на небо, – оно излучает свет. А потолки из мореного дуба поглощают – и нечего, стало быть, поднимать к нему глаза от книги, поскольку тьма – это источник невежества и ничего более…

Он был неправ, не знал, что балки потолка темнеют неравномерно.

Когда всматриваюсь в ту, что над моею головой – на ней пятна. То светлее, то темнее основного тона… похоже на карту, по которой я семнадцать лет назад прокладывал маршрут из Лондона в Падую.

Но где же Элизабет, почему ее нет так долго? Вдруг я умру прямо сейчас, а ведь она обещала держать мою руку, пока та совсем не похолодеет. Одному мне страшно умирать, а в Падуе страшно не было, тогда я еще не знал Элизабет…

А вот это пятно похоже на тучу, которая висела над Боденским озером, над горой Пфендер, над всем Брегенцем. Бесконечная туча, и с холма казалось, что город накрывается толстым слоем свалявшейся черной шерсти, но в очень редких проплешинах почему-то виднеется лиловое, а не серое.

Понадобилось более десяти слов плюс куча предлогов, чтобы создать образ, а Уилл обронил бы небрежно какую-нибудь чушь, что-нибудь вроде: «И небо заволакивала туча, предвестник долгих траурных времен», и сказали бы, что так гораздо лучше. Поэзию ведь ценят именно за краткость и приблизительность…

…Господи, ну где же Элизабет?

Марк, 2112 год

Пока Ратленд всматривался в потолочную балку, устройство мое работало, как когда-то мечталось: не только текст, но и плюс к нему в верхней части монитора ясно различались те самые пятна, а потом даже что-то похожее на средневековый город и на тучу, закрывшую все небо над ним. Впору было ликовать – декодер, самопрограммируясь, творит чудеса. Но радость была недолгой – текст вдруг исчез, зато пошла какая-то рябь и возник довольно сильный неидентифицируемый шум. Самый настоящий шум, звуковой, а не просто посторонние волны, воровски, мимо всех фильтров, прокравшиеся в приемник.

Наверное, устройство сейчас будет пытаться воспроизвести только то, что видят глаза Уилла и Ратленда и слышат их уши. Что ж, я предусмотрел такие ситуации – когда у мозга, чьи излучения мы улавливаем, нет ничего вербализованного, а есть только ощущения цвета, шума и запахов; когда даже не мысли мечутся, а вообще все восприятие мечется или, наоборот, застывает…

Но вот возникло какое-то подобие картинки… силуэт, движение, однако все размыто, а даже если станет четче, то как при полном отсутствии слов понимать происходящее? Было когда-то такое понятие – «немой фильм», однако и там время от времени на экране появлялись весьма информативные титры.

И где же мысли Шакспера? Куда он их запрятал? Происходящее в кабинете видит он – это ясно, Ратленд ведь не может повернуть голову…

Силуэт какого-то крепыша… что он там тащит? А! Довольно большую и, скорее всего, тяжелую бадью… над нею поднимается пар… Принес горячую воду?

Все же устройство работает гениально! Дождусь ли, чтобы это признали многие?

Нет, не признают. Не признают, пока все, абсолютно все, не будет сопровождаться текстом. Потому что нет слов – значит, нет мысли, нет смысла, нет ясности.

А ясность, пусть даже выраженная аккуратно посчитанной вероятностью, – это нынешнее имя Бога.

Все, что не ясность – это неопределенность, высокая энтропия.

А «высокая энтропия» – это нынешнее имя Сатаны.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Клянусь всеми святыми, я гасил тогда эту мысль, я запрятывал ее глубоко, дабы не выскочила ненароком – пусть даже не словами, но блеском глаз. Перестарался, загоняя, – она оказалась где-то в подбородке… во всяком случае, он, массивный, вдруг затрясся, как карета на булыжной мостовой.

Подлая мысль, ничуть не христианская, но какая вдохновенная!

«Бетси вот-вот овдовеет!»

…Первое время, фантазировал я, мы будем вместе оплакивать Роджера, горе сблизит нас, я возьму в свои руки управление всеми ее делами – и ни один хитрец Англии, даже еврейский хитрец, не сможет утянуть у нее ни пенни.

Это значит, мы будем беседовать по нескольку раз на день!

Потом, фантазировал я дальше, мы возобновим наше состязание в поэзии… но на каждый ее сонет я стану отвечать венком из четырнадцати сонетов, наполненных моей любовью к ней! Да, драматург Shakespeare скончается вместе с Роджером – пусть, из драматургии я выжал уже больше соверенов, чем все мои собратья по цеху, вместе взятые. А Бетси, – простите, миледи, что я раньше, чем получил разрешение, назвал вас так, правда, опять в мыслях, на этот раз рожденных моим трясущимся подбородком! – Бетси создание пьес никогда не привлекало, она участвовала в этой работе нехотя, только потому, что заставлял муж.

Итак, драматург Shakespeare умрет, но да здравствует Shakespeare-поэт! Который затмит всех стихотворцев мира, даже Филипа Сидни, отца Элизабет; даже персидских искусников, а они, говорят, достигали высот необычайных!

И вот когда состязание двух великих поэтов станет сутью нашей жизни… только не вспоминать, изо всех сил не вспоминать ту ночь!

…Том – вот уж кто не стареет – внес бадью с горячей водой, и пар вился над нею, как запах духов над теряющей внутренний жар увядающей красоткой… Поставил бадью близ кровати Роджера, кивнул мне коротко – и удалился.

Но ненадолго. Сквозь приоткрытую дверь вскоре послышался топот его тяжелых башмаков – а через него – ура! – пробивалось негромкое «та-та… та-та… та-та…» каблучков, утверждающих этим стуком восхождение сюда, в кабинет. И каждая одоленная ступенька еще некоторое время отзывалась удивленным эхом… да, безмерно удивленным тем, что невесомая Элизабет Ратленд восходит, а не возносится, как обычно. Тем, что не слышен шелест юбок, в котором я всегда различал жеманное щебетанье верхней – из плотной ткани, и монастырски-смиренный шепот нижних, будь они даже из легкомысленно тонкого полотна.

…На сей раз Том внес объемистую пустую лохань, изнутри обитую жестью.

За ним шла она. И несла большой кувшин с водой, выплескивающейся на оголенную выше локтя руку. Подолы же юбок подоткнула – и были видны ноги в простых чулках.

– Здравствуй, Уилл, хорошо, что приехал. Сейчас будем Роджера купать, твоя помощь окажется кстати. А сразу после этого ужин. С твоим любимым хересом, разумеется.

…Удивительно, но она ничуть не стеснялась своего вида! Совсем еще недавно, год назад, смущавшаяся под пристальным моим взглядом, если любимый ее теплый платок, в который она обычно куталась зимой, чуть сползал с плеч и становились видны покраснения на шее, вызванные соприкосновением кожи с колючей шерстью, – теперь она держалась так свободно, будто незримо присутствующая старуха-смерть уже пустила, от нечего делать, в ход свою косу и скосила все условности между Элизабет и мною; условности, казавшиеся каменными стенами, но оказавшимися всего только многолетней пожухлой травой.

– Да-да, миледи, помогу во всем, а если и моя жизнь потребуется, то располагайте ею.

– Уилл, я зачарован той готовностью… с какой ты вручаешь свою жизнь моей пока еще не вдове… Элизабет, может быть, Том и Уилл обойдутся без тебя?.. Я ведь наверняка буду терять сознание, мне бы не хотелось… чтобы это происходило на твоих глазах.

Во-первых, мне стало совестно – ее муж еще жив, а я уже в мечтах своих чуть ли не делю с нею ложе. Во-вторых, мне стало горько, потому что, не отвечая Роджеру, она посмотрела на него с нежностью – и я засомневался, будет ли у меня шанс разделить когда-нибудь с нею ложе…

Кой черт, засомневался – нет, уверился: шанс этот мал. Ничтожно мал. Исчезающе мал.

25 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Я понял наконец, как нужно удерживать сознание: говорить – без умолку, а если и с умолком, то приоткрыв рот, глубоко дыша, готовясь в любую секунду вставить слово, произнести реплику, разразиться монологом.

Том и Уилл переносят меня в лохань, Элизабет поддерживает голову, а я говорю:

– Генри Ризли Саутгемптон… он же на три года старше меня… поначалу в Кембридже ужасно важничал… и, чтобы сбить с него спесь, я стал говорить с ним тихо… мямлил, как ты, Уилл, это называешь… Бесился Генри отчаянно… а потом привык вслушиваться… и тоже стал говорить тихо и медленно… Это я к тому, Уилл… что в тех трагедиях, которые ты отказывался переделать… слишком много восклицаний… а ничто так не претит умному зрителю, как выспренность и преувеличенные страсти… Но тебе умный зритель заведомо кажется снобом… это мешало создавать… подлинные шедевры… Ты согласна со мной, дорогая?

Элизабет не отвечает, она сосредоточенно поливает меня струей из кувшина; блаженно теплая вода уже подступает к груди, рубашка внизу липнет к отвратительно исхудавшим ногам и вздувшемуся животу, но наверху еще пузырится, словно не желая иметь ничего общего с таким беспомощным телом.

Уилл тоже молчит.

Но мне и не нужны их реплики, главное – говорить самому, чтобы не уплыть куда-то. Говорить, чтобы означить свое присутствие в этом мире.

Я боюсь будущего отсутствия в этом мире… все дело в том, что я все еще боюсь – и ничего не могу с собой поделать.

– Под моим нажимом… ты стал использовать в некоторых трагедиях элементы комического… с примесью горечи и печали… когда люди не знают… плакать им или смеяться… хотя твой излюбленный прием… вводить в действие шутов, глуповатых слуг и наглых дураков вроде Фальстафа… чаще всего выглядит искусственно… кроме «Короля Лира», разумеется… Нет, Уилл, без Элизабет и меня… тебе бы так и не дались волшебное чувство меры и подлинная стройность композиции…

– Роджер, театр – искусство грубое, в нем нет места эстетским представлениям о стройности композиции!

Не выдержал! Клянусь, я не хочу его злить, но чтобы хоть что-то сказать, надо все же хоть что-нибудь говорить.

– Ты прав, Уилл, грубое… Однако тем искуснее должен работать драматург… чтобы возникал привлекательный контраст… как сейчас… рука Элизабет прикасается ко мне… и уродство моего тела только подчеркивает… совершенство ее предплечья и кисти…

Она не просто прикасается, она очищает меня от предсмертных миазмов и выделений…

Красавица-жена, которая и помыслить не могла дотронуться до моих интимных мест, когда я был полон сил, отмывает их властно и нежно теперь, когда всё на грани распада.

Воистину, если человеческая жизнь – это ирония судьбы, то умирание – это ухмылка дьявола!

– С комедиями же у тебя совсем неважно… Их распирает от обилия сальностей, грубостей и дурных каламбуров… как мой живот – от водянки… Помнишь, ты хохотал… слушая однажды нашу пикировку с Элизабет?.. мы еще тогда даже не были обручены… Говорил, что попробуешь использовать эти реплики… чтобы сделать смешнее… диалог Беатриче и Бенедикта в первом акте «Много шума из ничего»… Попробовал, однако привычка взяла верх… перо загуляло само по себе – в результате… девушка хамит кавалеру все несноснее, кавалер хамит девушке все примитивнее… и увенчалось это соперничество в старательном остроумии… ее якобы остротой про его якобы лошадиные остроты…

Ох не то, не то я говорю, зачем-то дразню его… Но мне до сих пор ненавистна мысль, что этот недоучка, которому Бог и природа дали способность даже не создавать стихи, а говорить ими – через неделю, через месяц, через день вспомнит чей-нибудь пока еще не украденный им сюжет – и, перед тем как облегчить свое нутро очередной пьесой, подумает: «Наконец-то этот надоедливый сноб сдох и любая театральная сцена Англии мне теперь доступнее любого уличного отхожего места!» И даже если это так, если это правота всех девяти муз и Аполлона в придачу, то все равно будь проклята любая правота бессмертных!.. потому что я смертен, я умру завтра, Уилл… или сегодня… или прямо сейчас… уже… уплываю… уплы…

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Этот чертов сноб замолчал так удовлетворенно, будто заранее договорился со смертью, что она заберет его только после того, как он скажет мне особенно обидную гадость!

Но как, однако же, испугалась Элизабет! Совала ему под нос флакон с нюхательной солью, звала жалобно: «Роджер! Роджер!..» А он не откликался.

Том взялся за дело, похлопывал его по щекам: «Милорд! Милорд!..» Эх, будь я на месте верного слуги – уж вмазал бы, так вмазал!

…Все же открыл глаза… значит, понял я, меня ждут гадости еще похлеще! Долго смотрел на меня, не понимая:

– Ты здесь, Уилл? Я тебе что-то говорил?

– Ничего нового, Роджер. Опять убеждал, что если в любимых всеми пьесах Shakespeare и есть что-то хорошее, то это от тебя. В крайнем случае, от миледи… А я так, сбоку, как пригоревшая корочка.

– Странно, по-моему, я хотел сказать… что-то гораздо более важное…

– Конечно, Роджер! Хотел сказать, что даже не сбоку и не корочка. А на полу, рядом с кроватью, как струп, отвалившийся с долго гноившейся раны.

– Не обижайся на него, Уилл! Ему плохо. Ему очень плохо, разве ты не видишь?

Сколько слез было ее голосе! И среди них – ни одной слезинки обо мне, на которого ее муженек только что выплеснул ушат помоев, более вонючих, чем все сточные канавы Лондона, чем самые вонючие трупы во всех холерных и чумных бараках нашего благословенного острова!

Нет, все слезы в ее голосе были о нем, несчастном страдальце, причастившемся, но не смирившемся с тем, что не дотоптал жалкую собачонку, жалобно скулящую в ответ на его пинки: «Ах, дорогой Роджер! Ах, милорд, Ваше сиятельство! Я создаю пьесы как умею, а если вы умеете лучше – то и пишите сами, а не зовите меня “поработать”. Впрочем, зовите! – я, бездомная собачонка, непременно прибегу на зов в надежде на еще одну ласковую улыбку вашей жены»

Эх, как даже сейчас, в апреле 1616 года, спустя почти четыре года после смерти Ратленда, от всего этого ругаться хочется! Самой грязной руганью, а в ней я мастак!

– Не будь же так горестен, Уилл! – зазвенел ее голос. – Мне сейчас будет поддержкой твоя стойкость, твоя веселость, твои выходки и шуточки. Они и Роджеру сейчас нужнее всего, не правда ли, любимый?

Том держал на руках то, что осталось от его господина, а она обряжала это «то» в невиданно нарядную рубаху – словно именно теперь, через тринадцать лет после свадьбы, рассчитывает пережить с ним, наконец, первую брачную ночь.

Потом слуга осторожно уложил в постель этот скелет, к которому еще и прикреплен был, комического эффекта ради, бурдюк живота… да-да, именно комического, но с примесью горечи и печали, как мудро отметил чуть ранее лорд Ратленд – достопочтенный магистр искусств Кембриджа и Оксфорда разом… и вот на огромной подушке, почти вертикально – голова, высунувшаяся из пышных кружев большого воротника подобно карликовому дереву, едва переросшему ажурные края кадки. И – хочется съязвить – грациозная садовница, склонившись, приводила в порядок небогатую листву… но нет, не стану язвить: это грациозная леди Элизабет бережно расчесывала остатки волос, бороды и усов… И призывала меня веселить умирающего, который только что продемонстрировал, как он меня же презирает.

И словно не подозревала леди Элизабет, что моя веселость никогда не была по душе ее мужу, а уж в ту минуту была необходима ему примерно так же, как яркое солнце – бредущему на убой быку!

…Право, можно решить, будто подобные повадки присущи самой коварной женщине, когда-либо зачатой на земле, – однако я так не решал и не решу…

Ибо твердо знаю, что Элизабет Ратленд-Сидни – самая что ни на есть святая дура, когда-либо зачатая на земле!

Марк, 2112 год

Что-то там у них опять случилось, словно и Шакспер и Ратленд вдруг зажмурились – на экране сизая дымка. И тишина… но вот возник чей-то голос, незнакомый и очень странный.

– Рад лицезреть вас всех! Вижу, благородного лорда уже искупали, сейчас я немножечко поколдую… ой да не пугайтесь вы, это я сказал в шутку… немножечко поработаю – и благородному лорду станет таки хорошо – на долгие-долгие годы!

Не картавит – и на том спасибо! Но умильные, будто бы подмаргивающие смягчения согласных… а главное, интонации: то ли говорит, то ли поет, то ли молится… Откуда мой декодер извлек это подражание замшелым еврейским анекдотам?

– Здравствуйте, достопочтенный мэтр Шейл! Я готова вам помогать, подскажите, что надо делать.

– Что вы, миледи, что вы! Как можно таким нежным, таким холеным ручкам участвовать во врачебной… не очень чистой, поверьте старому еврею, работе?! Со мною мой юный Биньямин – Бенжамен, если называть его в традициях не нашего, а вашего благословенного языка. Услада моего сердца. Он будет хорошим врачом, он превзойдет меня, своего отца, – но для этого ему надо еще многому учиться. И не только по книгам, их его золотая голова уже одолела – но и на практике.

…Однако же стоило пришедшему заговорить о сыне и о профессии, как исчезли все особенности якобы еврейского говора – голос обрел твердость, а речь – благородство.

– Я попросил бы оставить меня и сына с пациентом. Лохань – ближе к кровати! Вот так! Лорд Ратленд, милорд, боль будет терпимой, однако вы можете стонать, кричать и даже проклинать всех еврейских врачей прошлого, настоящего и будущего – в общем, от дней Творения – и до скончания мира. Единственное, чего делать нельзя – это пытаться схватить меня за руки и, тем паче, метаться, уклоняясь от них. Впрочем, Бенжамен будет осторожно придерживать вас за плечи.

– Метаться я не смогу, мэтр… Разве что едва дергаться… Том, побудь за дверью, вдруг ты понадобишься… почтенному доктору… Элизабет, отведи мистера Шакспера в столовую… и накорми его наконец…

– Мистера Шакспера?! Мистера Уильяма Шакспера?! Драматурга Shakespeare, который создал персонаж с созвучным моему именем?! Омерзительный персонаж, ростовщика Шейлока, поношение всех евреев вообще и меня, в частности! О нет, мистер Шакспер, сэр, я не скажу, что счастлив с вами познакомиться! Я не пожелаю вам приятного аппетита, сэр, более того, хочу, чтобы сегодня за ужином ни один кусок не полез вам в горло! И вообще, чем скорее вы покинете…

Теперь, видимо, Шакспер сверлит доктора глазами… Да, тип этот Шейл, надо признать, не из приятных… Тонкие кривые ноги, крючковатый с горбинкой нос, нависающий над дергающейся от яростного возбуждения безусой верхней губой…

…Надо было все же перед началом эксперимента прочитать все пьесы Shakespeare или, по крайней мере, просмотреть старые постановки. Поленился, нехорошо…

– Хотелось бы сказать, что чем скорее вы покинете наш несовершенный мир, тем спокойнее мне будет в нем оставаться. Но я – врач, я не могу желать человеку смерти, даже если он не мой пациент. Поэтому скажу так: чем скорее вы покинете этот кабинет, тем успешнее пройдет процедура, которая несомненно облегчит испытываемые лордом Ратлендом страдания!

И опять на экране марево… но оснований беспокоиться за устройство нет – Шакспер, наверное, пошел ужинать, а Ратленд прикрыл глаза в ожидании мучительной процедуры, о которой говорит доктор Шейл…

Кстати, а почему совершенно «не читаемы» мысли леди Ратленд? Даже никаких следов, никаких характерных, пусть очень кратковременных сполохов волн, пусть и в виде шума.

Мужчины думают о ней часто, а она – такое складывается впечатление – вообще ни о чем не думает, будто и вправду пребывает в каком-то сомнамбулическом полусне. Но как тогда это согласуется с ее умелым уходом за умирающим мужем?

23 апреля 1612 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Проклятый еврей тогда все-таки наколдовал – мне действительно кусок не лез в горло! Да и бог бы с ним, с куском, но совсем не тянуло к хересу!

…Элизабет ничего не ела и не пила, прислушивалась к звукам из кабинета; я мало ел и еще меньше пил – прислушивался к своим мыслям. Веселый получился ужин, о таком ли мечталось в тряске дилижанса?

«Венецианский купец», помнится, сочинялся очень трудно, хотя старая итальянская новелла о флорентинке, которая в суде доказала незаконность залога в виде «фунта мяса должника» и тем спасла своего простака-мужа от кровожадного кредитора, ростовщика-еврея, показалась мне забавной и вполне пригодной для переделки в пьесу.

…Сколько времени прошло с того дня, как я получил вторые – и, к сожалению, последние – двадцать соверенов за «Ричарда Третьего»? Месяца три, не больше, но дело оборачивалось споро и на редкость успешно: Роберт Сесил злился, однако был бессилен что-то изменить; знатная публика все понимала, злословила и набивалась в ложи «Глобуса»; публике поплоше, той, что из партера, на Сесила было плевать – однако ей льстило, что, присоединяя свои одобрительные выкрики к аплодисментам аристократов, она словно бы приобщается высоких тайн.

Поэтому когда лорд Ратленд после представления «Венецианского купца» вошел в мою артистическую каморку – а я расщедрился, навесил-таки хорошую дубовую дверь! – меня охватило радостное предчувствие следующего хорошего заработка.

Однако же он был суров и надменен. И на этот раз не мямлил.

– Отвратительно, Уилл! Ни одного живого слова. Все фальшиво, все мертвечина.

Сюжет этой, как ты ее назвал, комедии строится на займе, который берет у еврея-ростовщика незадачливый купец Антонио. Ты изо всех сил пытаешься убедить зрителя в его благородстве, хотя демонстрирует он лишь склонность к пустому морализаторству и, уж конечно, выглядит полным дураком, когда соглашается дать в залог «фунт своего мяса», причем мяса не с задницы, а с груди, что будет для него прямой дорогой к смерти. Только вот отвратительный еврей-ростовщик Шейлок, который ему эту глупость предложил – дурак вдвойне, втройне! Говорят, будто бы такой договор залога существовал в античном Риме, но это выдумки неучей для еще больших неучей. «Фунт мяса должника» – не более чем красивость, фигура речи, означающая, что залогодатель поручается не только имуществом, но и жизнью. Это говорилось и писалось для вящей торжественности, но по сути своей было звуком пустым. В качестве залога, что очевидно не только мне, члену адвокатской корпорации «Грейс Инн», но и любому хоть сколько-то мыслящему человеку, может выступать лишь сравнительно легко отчуждаемое имущество должника или поручителя. Не может быть предметом залога луна, солнце, воздух, и уж поверь, не может быть предметом залога жизнь, поскольку ее отчуждение есть убийство – преступление гораздо более тяжкое, нежели невозврат займа. Поэтому договор залога, угрожающий жизни должника, ничтожен! Поверхностный итальянский новеллист четырнадцатого века написал чушь, ты ее украл и изверг из себя глупость еще большую, поскольку облек все в суесловие – впрочем, в обычном своем стиле!

По-твоему, дож, все время толкующий о законе, не смог догадаться, что рассматриваемый им договор залога изначально ничтожен?! Нотариус, заверивший этот договор, не знал, что он изначально ничтожен?! И все это в Венеции, цитадели хозяйственного права?! Зато всю несообразность договора мигом углядела Порция, которую ты умудрился сделать, неизвестно для чего, азартной кокеткой, которая выбирает себе мужа, чуть ли не играя в кости.

Но самое главное – для чего тебе понадобилось так зло и бездарно окарикатуривать мэтра Шейла, достойного человека и замечательного врача? Намекаешь на испанского еврея, несчастного Родриго Лопеса, которого казнили по заведомо ложному обвинению? И кому же ты пытаешься при этом угодить? Графу Эссексу, которого судьба за интригу против Лопеса еще накажет? Саутгемптону и мне, надеясь сорвать с нас еще сорок фунтов стерлингов? К твоему сведению, Бесс не простила Эссексу то, что именно его «трудами» она осталась без Лопеса – врача, которому доверяла! Теперь же, впадая в слабоумие, вообще подозревает, что граф, уставший от ее старческой любви, сделал это специально для того, чтобы она поскорее умерла. Вот что нашептал ей мерзавец горбун Лестер – и занял место Эссекса! Вот почему мы заплатили тебе за переделку «Ричарда Третьего» – чтобы хоть так сказать во всеуслышание о порочности нового фаворита! Хотя бог весть чем это – только не для тебя, наемного писаки, а для нас с Саутгемптоном – все еще обернется.

Но мы хотя бы знаем, во имя чего рискуем, а ты, самонадеянный неуч, понимая в дворцовых интригах еще меньше, чем в законах, ты куда лезешь?! Ты зачем суетишься?!

Было что возразить. Мог бы ему сказать, что мне нет никакого дела ни до Лопеса, ни до Эссекса, ни даже до него самого, высокородного Ратленда, и его дружка, не менее высокородного Саутгемптона; что я тружусь ради зрителя и облегчения его карманов – тружусь не зря хотя бы потому, что мои собственные карманы неуклонно утяжеляются.

Я бы мог сказать, что написал «Венецианского купца» уже давно, а сегодня просто было первое представление в Лондоне… что сделал противного Шейла прообразом Шейлока, чтобы людей потешить – ведь более всего готовы смеяться над нелепым евреем. Что для знаменитого нашего комика Кемпа изображать такого на сцене было сплошным удовольствием: его традиционные ужимки всегда проходили на ура, а уж придуманные специально для этой роли вообще приводили всех в бешеный восторг!

Но не успел промолвить ни слова – он пошел к двери и, прежде чем хлопнуть ею, бросил через плечо:

– Надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Сожалею, что сделал тебя свидетелем нашей с будущей леди Ратленд пикировки. Учти, однако: если ты поменяешь сцену Бенедикта и Беатриче в «Много шума из ничего» так, что хоть кто-нибудь укажет на Элизабет или на меня, найду тебя и вздую хорошенько. И заплачу с удовольствием штраф, после чего еще раз вздую. Прощай!

«Прощай! – вопил я ему вслед. – К черту тебя, твои заказы и соверены! К черту твою будущую…»

Но нет, будущую леди Ратленд послать к черту не смог… Однако постарался о ней забыть. И забыл бы, если б всего через год с небольшим, незадолго до своего участия в заговоре графа Эссекса, Роджер опять меня не позвал. И я, безвольный глупец, поплелся на зов. Не за деньгами, клянусь! А за ее улыбкой, ласковой и какой-то совсем не женской. Да и откуда было бы взяться женской, если ходили упорные толки, будто она остается девственницей, подобно крестной матери своей, королеве Бесс… будто бы лорд и леди, по взаимному согласию, решили, что их брак будет платоническим.

Не сомневаюсь, что подобное сумасбродство могло прийти только в голову сноба, который прикидывается большим оригиналом; только подобные сумасбродства позволяли бородке Ратленда быть похожей на густо заштрихованную букву V и утверждать тем самым полную и окончательную победу над естеством и божьими законами.

И опять из кабинета послышался стон – и опять она кинулась вон из столовой, готовая защитить и спасти… но потом в один миг превратилась из львицы, полной решимости убивать, в беспомощную птаху, которой только и хватает сил, чтобы кружить над разоряемым гнездом и кричать, взывая к равнодушным небесам.

– Что там происходит, миледи? – помнится, спросил я. – Зачем вы доверились этому подозрительному типу, который, словно издеваясь над добрыми христианами, ведет себя подчеркнуто по-еврейски?

Удивительно, но она услышала меня. Еще удивительнее – ответила.

– Мэтр Шейл – превосходный врач. Он выпускает жидкость из живота Роджера… говорит, что его после этого не будут так мучить боли в печени… и дышать ему станет легче… и завтра к вечеру он скончается так мирно и тихо, словно уснет…

– Печально! Очень печально! Но меня особенно тяготит то, что милорд… что Роджер уйдет в мир иной, так и не разучившись надо мною издеваться…

– Издеваться? Что ты говоришь, Уилл?! Он же считает тебя гением!

Глава третья

25 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Пока Шейл выкачивал из дырки, которую называл стомой, не менее двух галлонов пахнущей болезнью жидкости, пока накладывал корпию и туго пеленал живот, я несколько раз чуть было не терял сознание. Однако потом – как хорошо, что со мною возится он, а не надутые, как индюки, кембриджские врачи! – дышать стало легче, в голове прояснилось, и я смог, не уплывая, повернуть ее в сторону неплотно прикрытой двери, за которой слышен пронзительный голос Шейла:

– Ваш муж, миледи, угаснет завтра, ближе к закату, без мучений. Только через каждые пять часов давайте ему две ложечки питья, которое я приготовил. Бенжамен и я будем ждать вашего посланца в гостинице при Тринити-колледже. Придем сразу же и забальзамируем тело так, что оно останется неподверженным тлению сорок дней. Все, как я вам обещал, только, умоляю, не заговаривайте о вознаграждении. И не плачьте, вы переворачиваете мое сердце. И сердце моего мальчика – тоже.

Мне ли не знать, как ее слезы переворачивают сердце!

…Помню, ее родственники были не просто согласны, а восприняли мое сватовство, как нечто, давно чаемое. То, что мы с нею предназначены друг для друга, самим нам стало ясно с первой встречи, но нежные слова почему-то долго накапливались внутри, грея сердца, а на языки ложились другие – и признания наши словно бы затаптывались толпой острот, пляшущих в дюйме от черты, отделяющей насмешливость от язвительности.

Однако когда я попросил ее стать моей женой, она ответила, что это невозможно.

Даже в сражениях я не бывал так напорист, в такой ярости… требовал объяснений, она упорствовала и отмалчивалась – и только когда я пригрозил заколоться на ее глазах, сказала, что не сможет принадлежать ни одному мужчине, что разделит судьбу своей крестной матери, королевы, в честь которой названа.

Час, а может, и больше, я шептал тогда ей почти по слогам, повторяя, повторяя и повторяя: «Все будет хорошо, Элизабет, все будет замечательно хорошо, если только мы будем вместе…»

Она входит, моя единственная, она опять со мной!

– Элизабет, постой у дверей, у меня ясная голова, я хорошо тебя вижу. Хвала Шейлу, он кудесник! Теперь приближайся… медленно, чтобы я успел порадоваться твоему приближению… Теперь возьми мою руку и скажи что-нибудь.

– Роджер, Роджер, Роджер, Роджер…

И сочетание «дж» в моем имени, и двукратное «р» в моем имени заставляют ее голос звучать глуше обычного. Тревожнее обычного – подобно колоколу на заблудившемся корабле.

Мое имя, четыре раза повторенное ею в этот последний мой вечер – как четыре склянки, означившие окончание нашей с нею вахты на корабле «Роджер и Элизабет»[5].

Только не четырехчасовой, как в море, а тринадцатилетней.

Такой короткой.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Помнится, я долго сидел в столовой один, ни к чему не притрагиваясь, даже к хересу. Тихо было в доме; Шейл, пошептавшись о чем-то с Элизабет, ушел.

Я долго сидел один – не помню сколько.

Потом вошел Том. Сказал, что милорд и миледи желают мне доброй ночи, завтрак будет, как всегда, в восемь, а после него меня ждут в кабинете.

И проводил в комнату – в ней я спал всегда, когда мы работали; постель, уверен, не приминалась никем другим.

Засыпая, я просил небо только об одном: не надо никаких сновидений! Но знал, что мне непременно приснится та ночь, когда мы совершенствовали «Ромео и Джульетту».

Был уверен в этом.

И хотел этого.

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Она уснула в кресле, до которого так долго добирался сегодня Уилл, а тот в своей комнате храпит, наверное…

Странно, что актер с поставленным дыханием и с красивым высоким голосом храпит так тяжело, таким оглушительным басом, – обычно, устав от моей придирчивости и изрядно оглушенный хересом, он уходил спать первым, спустя час-другой я провожал Элизабет до дверей ее спальни, а по пути мы не раз прыскали со смеху, слыша раскатистый рык.

…Моя жена уснула в кресле, почти вплотную придвинув его к моей постели – и я вижу ее лицо, утомленное заботой обо мне и щемяще прекрасное.

В свою последнюю ночь я впервые вижу свою любимую спящей.

Я перестал желать ее тела после четырех лет «совместного проживания» и шести лет «раздельного проживания» – кажется, именно такие глупые понятия употребляются в семейном праве? Перестал – но возможность в любую минуту, лишь только заблагорассудится, взяться за руки – и молчать… куда подевалась прежняя тоска по плотскому, по наследникам, по всему тому, без чего наш брак целых десять лет казался мне бессмысленным.

Это были счастливые три года – начиная с того дня, когда Шейл впервые осмотрел меня с ног до головы своими пронзительными еврейскими глазками; смешивая волосы на моем теле с седыми волосами, кустившимися на его огромном ухе, прослушал чуть ли не все мои органы; обнюхал крючковатым носом всего меня и мои экскременты – и сказал: «Милорд, вам осталось жить три года».

Я написал ей: «Доктор Шейл всегда прав, предсказывая дату смерти пациента. Он отпустил мне три года. Элизабет, я не прошу у тебя прощения, потому что жить, как мы жили до расставания, далее не мог. Однако угасать мечтаю с тобой».

Ответом был ее приезд в Бельвуар – и с той минуты мы не разлучались ни на день, были и рядом, и вместе.

Это были счастливые три года – и какой неслыханно щедрый подарок преподнесла судьба: приговор Шейла и то, что болезнь убила во мне мужское… Я перестал желать ее тела, а она перестала меня бояться и от этого чувствовать себя виноватой.

Когда по утрам я входил к ней в спальню, всегда на цыпочках, босиком, чтобы не разбудить случайным стуком каблука – она открывала глаза, произносила «Роджер!» – и в ее удивительном голосе никогда не было ни дольки хрипотцы.

Я радовался этому колокольчику, радовался распахнутым глазам, прозрачно-зеленым, как вода в озерцах Шервудского леса… видит бог, радовался – и, видит бог, огорчался, что опять не застал ее спящей.

Подходил к постели, становился на колени, говорил «Доброе утро!», а она гладила мое лицо и спрашивала одно и то же: «Еще так рано, когда же у тебя успел побывать цирюльник?»

Не отвечал – зачем?

Отвечаю сейчас – и даже лучше, что отвечаю мысленно, неслышно для нее: «Да, Элизабет, и зимой и летом цирюльник приходил ко мне еще затемно, а потом я терпеливо ждал, когда рассветет – и шел к твоей двери босой, как блудный сын… но путь этот не был тяжел даже в те дни, когда боль терзала меня сильнее обычного… Прости, что сегодня, когда ты касалась моего лица особенно нежно, оно было не таким гладким!»

И все же всегда почему-то был уверен, что в последнюю мою ночь она будет близко, почти рядом, – и я увижу ее спящей.

Что со мною происходит? Впервые за столько лет ничего не болит, а после Шейлова питья голова удивительно ясная – и спать совсем не хочется. Словно бы шагаю по дороге – легкий, неутомимый, как до проклятой лихорадки, свалившей меня в Падуе.

Дорога идеально гладкая, а по бокам ее беззвучно застыли люди – на улицах… в театре «Глобус»… в комнатах и залах моего дворца и домов… в комнатах и залах других дворцов и домов… на корабле, едва не пошедшем ко дну во время бури в Северном море…

И странно: среди этих людей – я, вроде бы легко и неутомимо идущий мимо!

Но стоит застыть на дороге и вглядеться, как картина оживает и начинают звучать слова, сказанные мною и мне…

И «я» – тот, кто там, в живой картине – время от времени обменивается с «я» – тем всматривающимся – приязненными репликами:

«Все хорошо, Роджер? – высоким голосом Уилла. – Я играю твою жизнь без фальши и мертвечины?»

«Все хорошо, Уилл! Все идеально хорошо! Ты играешь мою жизнь гениально, почти так же, как играл Меркуцио 12 ноября 1600 года»

Воистину, 12 ноября 1600 года Генри Саутгемптон был орудием судьбы.

– Уилла Шакспера для меня больше не существует, – ответил я ему и не слышал, как Бог в эти минуты посмеивается над моей самоуверенностью. – Уилл Шакспер – бездарный драматург, работающий на потребу толпы.

– Да дьявол с ними, его пьесами! – убеждал Генри. – Он вдруг оказался отличным актером. Это стоит посмотреть, Роджер! Персонажа, которого играет Уилл, убивают вскоре после того, как объявляют третий акт[6], потом можете уехать. Зато в первом акте есть такой монолог…

– Генри, – помнится, отвечал я ему, – историей об этих юных влюбленных бредит вся северная Италия. В Вероне и Мантуе мне довелось увидеть места, где, по преданию, все происходило, и именно в этих грязных городишках подхватил лихорадку, от которой чуть было потом не умер. Что мне до этого представления, наверняка полуудачного, как и все, что исполняется по полуудачным или оглушительно неудачным пьесам Шакспера?

– Нет, Роджер, монолог хорош, а Уилл исполняет его всем на удивление. Вы с Элизабет тоже удивитесь.

В то время заговор уже созревал, Эссекс становился все нетерпеливее… правда, по-прежнему не утихали споры о том, насколько следует ограничить власть старой Бесс, – мы с Генри были наиболее решительны.

…Прошло два года с того дня, как Саутгемптон и его жена были брошены в тюрьму, – за то только, что заключили брак, не спросив разрешения у королевы. Но та и не разрешила бы, намерение аристократа жениться на какой-нибудь молодой ее фрейлине приводило Бесс в ярость. Она, как всегда, не ответила бы решительным «нет», придумала бы множество отговорок и отсрочек, а избранница Генри уже ждала ребенка – что же оставалось делать, как не обвенчаться тайно!

Самодурство королевы никого уже не удивляло, она бушевала все чаще, а ставшие редкими периоды ее приторно ласкового обращения с окружающими заставляли их лишь гадать: на кого и когда падет беспричинный гнев.

Гадать – и бояться, бояться, бояться…

Но злобное нежелание отпустить под венец хорошенькую фрейлину было не беспричинно – и я-то эту причину хорошо знал. А Генри – нет, он все твердил: «Это немыслимо – так унижать лордов! Пора лишить не только Бесс, но и любого монарха, возможности превращаться в тирана. Подпилим ножки у трона!»

Я поддерживал: «И как можно сильнее подпилим! Чем ниже сидит ястреб, тем хуже он видит жертву».

Он моему радикализму удивлялся, а я думал: «Ты, Генри, ненавидишь старуху за то, что она заставила тебя и твою жену пробыть в заточении неполных два месяца. Но у меня и моей Элизабет она отняла свободу навсегда. И даже когда ее сменит какой-нибудь добрый монарх, например, Яков – наше заточение останется все таким же пожизненным. Так чья ненависть к королевской власти сильнее?»

…Но что же Эссекс, наш с Саутгемптоном старший товарищ по Кембриджу?

О! – Эссекс, отчим Элизабет, которого я раньше боготворил, в конце 1600 года вел себя как ничтожество, которое не может ненавидеть, не способно гневаться, однако все время злится.

Он столько лет считал себя всего лишь чуть ниже королевы! – не понимая, по скудости импульсивного и тщеславного ума, что Бесс никому и никогда не позволит быть вторым человеком в государстве, или третьим, или даже десятым. Только первым, вторым или десятым из безропотных, восхищающихся ею слуг.

И блистательный граф Эссекс все чаще вел себя как слуга, который долго и счастливо приворовывал с молчаливого согласия благоволящего хозяина, а потом вдруг был от кормушки оттерт. Конечно, чересчур требовательное благоволение «хозяюшки Бесс» вернуть он не хотел, зато все жалобнее, чуть ли не слезливо, ныл по поводу того, что откуп налогов на крепкие сладкие вина, которым он по милости королевы кормился столько лет, она отняла у него… а потом, вдруг да и отдаст его своему новому фавориту, Сесилу.

Не понимал самодовольный красавец Эссекс, что Сесилу это и не нужно было вовсе – не нужно, ибо для этого уродца извращенная плотская привязанность к нему властительной старухи уже стала высшей государственной наградой за неимоверное старание и беззаветную преданность.

Заговор созревал, споры и лихорадочная, суетливая подготовка к выступлению отнимали все больше времени, все чаще возникало у меня ощущение неизбежности провала – и тут вдруг Саутгемптон принялся уговаривать нас с Элизабет посетить представление «Ромео и Джульетты».

В «Глобусе», в партере которого плотно спрессованная толпа своими аплодисментами, гоготом и шиканьем придавала налет вульгарности любому спектаклю.

Я не любил этот театр и сумел бы отмахнуться от его уговоров, но неожиданно заинтересовалась Элизабет.

…Мы сидели на галерее, чуть слева, если смотреть относительно серединной точки авансцены. Было холодно, но сухо – непривычно сухо для ноябрьского Лондона. Довольно высоко плыли облака… плыли словно бы нехотя… Так, упираясь, уходят сумевшие пробраться в театр дети, когда служители изгоняют их «на самом интересном месте»; тусклое солнце не сделало небо бледно-голубым, а превратило его в сизую дымку, то ли опускающуюся на город, то ли возносящуюся ввысь.

«Какое удачное освещение, – мелькнула у меня тогда мысль, – солнце, при желании, напомнит мне об Италии, только вот любовь, чтобы выжить под таким небом, должна быть упорной, как папоротник, а не вспыхивающей, как… как что?..»

– Подскажи, Элизабет, – попросил я жену, – с каким цветком лучше сравнить внезапно вспыхнувшую любовь?

– Говорят, где-то в Вест-Индии есть уродливо выглядящее растение, на котором раз в сто лет, на один час, распускаются цветы невиданной красоты… Т-с-с, началось…

По мне – могло и не начинаться, я желал бы размышлять в тишине над ее сравнением; размышлять, гадая – не хотела ли она сказать, что любила меня лишь в тот час, когда я шептал ей: «Все будет хорошо, Элизабет, все будет замечательно хорошо, если только мы будем вместе…» И что нам нужно прожить еще сто лет, прежде чем она полюбит меня снова – прекрасно и недолговечно.

Помнится, чуть ли не смеялся над собой, осмысливая и переосмысливая каждую сказанную ею мне фразу, но вновь и вновь осмысливал и переосмысливал. Зачем? – ведь все было ясно. Мы с нею странным, быть может, образом, но рядом. Зачем же ждать хоть намека на то, что она хочет быть еще и вместе, если этого никогда не будет?

И даже представить себе тогда не мог, что пройду через позорный суд, ссылку, разорительный штраф, шестилетнюю почти-разлуку с нею, но на целых три года перед уходом из жизни мы станем слитны и неразделимы.

Но неоткуда было взяться тишине в театре «Глобус» 12 ноября 1600 года: на сцене кричали, передавая спокойный разговор, и изнемогали в вопле, изображая слабый вскрик… да и вообще все изнемогало от стремления автора, уже знаменитого Shakespeare, не высказаться, а сказануть, так уж сказануть.

Но вот ведущий представление актер объявил особенно визгливым голосом: «Сцена четвертая! Ромео, Меркуцио и Бенволио!» – и, в числе объявленных (а также необъявленных ряженых, факельщиков и мальчика с барабаном), появился Уилл.

Кажется, Элизабет и меня он заметил сразу, во всяком случае, вопреки правилам лицедейства, обращался не к партнерам, а повернувшись чуть влево, в нашу сторону. И это было неожиданно хорошо: вне зависимости от бесноватости прочих (а гулкий барабан старался более всех), Меркуцио, импульсивный, но не суетный, общался с кем-то или чем-то, не имеющим никакого отношения к суете на сцене.

Конечно, заметил Уилл нас обоих, но видел, несомненно, только мою жену. Да и не мог бы он меня видеть – ведь меня не стало, я исчез, растворился в дымке неба, лишь только высокий красивый тенор произнес:

Всё королева Маб. Ее проказы.

Она родоприемница у фей

И по размерам – с камушек агата

В кольце у мэра. По ночам она

На шестерне пылинок цугом ездит

Вдоль по носам у нас, пока мы спим[7].

Он несомненно импровизировал, ибо тянул гласные, а иногда даже запинался. Он несомненно импровизировал, но я не мог поверить, что возможно, – словно бы бродя по нездешним лугам, где вырастают лучшие слова, – так безошибочно выбирать те единственные, из которых сплетается гениальная поэзия.

В колесах – спицы из паучьих лапок,

Каретный верх – из крыльев саранчи,

Ремни гужей – из ниток паутины,

И хомуты из капелек росы.

На кость сверчка накручен хлыст из пены…

Теперь и Элизабет была не здесь, не в галерее театра «Глобус». Теперь и она парила вместе со мною, и я чувствовал, как подрагивает ее рука в моей – от страха перед высотой, на которую мы, бестелесные, вознеслись, слушая импровизацию Уилла Шакспера.

А голос его звучал тем временем все увереннее и богаче – и стихи лились так, будто наслаждались дарованной им свободой беспрепятственного входа в вечность.

Ее возок – пустой лесной орешек.

Ей смастерили этот экипаж

Каретники волшебниц – жук и белка.

Она пересекает по ночам

Мозг любящих, которым снится нежность,

Горбы вельмож, которым снится двор,

Усы судей, которым снятся взятки,

И губы дев, которым снится страсть.

Шалунья Маб их сыпью покрывает

За то, что падки к сладким пирожкам.

Подкатит к переносице сутяги,

И он почует тяжбы аромат.

Щетинкой под ноздрею пощекочет

У пастора, и тот увидит сон

О прибыльности нового прихода.

«Уилл, драмодел Шакспер, великий поэт Shakespeare! – молил я его мысленно… нет, даже не мысленно, а будто бы окликая сверху, с облака, на которое смотрел, чтобы не видеть сцену, толпу, стоящую в партере, и даже Элизабет. – Ты только не сфальшивь, не отступи от совершенства, не упади – и не дай упасть нам!»

Все это плутни королевы Маб.

Она в конюшнях гривы заплетает

И волосы сбивает колтуном,

Который расплетать небезопасно.

Под нею стонут девушки во сне,

Заранее готовясь к материнству.

Вот это Маб…

Уилл замолчал, но пауза была недолгой. Вступил Ромео и произнес: «Меркуцио, молчи. Ты пустомеля», – вроде бы со смешком, но тем не менее уже слегка задыхаясь от будущей страсти, которая охватит его, когда он увидит Джульетту:

И мы с Элизабет в одну и ту же секунду почувствовали, что уже не парим, что упали…

– Уедем поскорее! – попросила она. – Это невыносимо. Все дальнейшее будет хуже.

А в самом начале декабря я раздобыл у переписчиков текст пьесы.

Элизабет оказалась права: все, что шло после монолога Меркуцио – а записан, кстати, был вариант более слабый, чем гениальная импровизация Уилла в те минуты, когда он видел только мою жену, – было неплохо, но и только.

Между монологом Меркуцио и остальной пьесой была пропасть – неважно, понимал ли это сам Уилл, понимают ли зрители, когда слушают текст, напористо взывающий к сопереживанию с юными влюбленными, поймут ли читатели, которых, может статься, будет много во все будущие времена… но все остальное в пьесе, когда я сравнивал его с монологом Меркуцио, исходило, казалось мне, завистью искусной поделки к подлинному шедевру.

Тогда и появилась безумная мысль использовать любовь Уилла Шакспера к Элизабет и сделать пьесу совершенной.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Я видел всю, до мельчайших подробностей, ночь на 5 декабря 1600 года, проведенную в этом доме, куда я был приглашен в первый раз.

Я ощущал вкус еды и сладость хереса; видел, что Элизабет и Роджер ни к чему не притрагиваются и словно ждут чего-то.

Видел, как мы переходим в кабинет; как она, подобрав юбки, сворачивается в кресле, стесняясь моих влюбленных взглядов – впрочем редких, я стараюсь быть деликатным…

Как набрасывает на плечи теплый платок, хотя жар от камина окутывает ее первую.

Следом он окутывает меня, и я весь мокрый – то ли от этого жара, то ли от обильных возлияний за ужином.

Роджер сидит лицом к нам, за своим столом.

– В Книгах Тайного Знания, – говорит он, – вообще нет слова «творчество». Оно есть в наших языках, но лучше бы его в них не было: в нем либо звучит неуклюжее «и», как в английском, французском и итальянском, либо оно похоже на команду некстати залаявшей собаке, как в немецком[8].

Мне становится обидно за мой замечательный родной язык и досадно за прочие, им упомянутые, но Роджеру не до подобных мелочей, он продолжает:

– Зато в Книгах Тайного Знания есть слово «АлефЛамедРеш», состоящее из названий букв древнееврейского алфавита. Подобранных неслучайно: ведь если сложить порядковые номера этих букв, то получится 33, то есть три, умноженное на одиннадцать; а складывая приписываемые им числовые значения, получим 231, то есть три, умноженное на семь и умноженное на одиннадцать. Помнишь, Уилл, я говорил тебе, что три, семь и одиннадцать – любимые мои числа? Я и тогда имел в виду «АлефЛамедРеш».

Недавно я понял вот еще что, – говорит он твердо, а я, спустя двенадцать с половиной лет, слышу все отчетливо, – подлинное творчество, сравнимое с творчеством Бога, может быть означено тремя возможными состояниями: алеф – это озарение, ламед – игра, реш – осмысление. Только Всевышний – Великий Архитектор Вселенной – замыслив мир и создавая его, пребывал во всех трех состояниях сразу, смертному это недоступно. Лишь очень немногим избранным позволено пребывать в одном из них, и совсем единицам – на границе двух. Я прошу вас поверить мне, друзья мои, прошу следовать за мною, поскольку знаю, что нужно делать, создавая шедевр. Знаю, ибо Бог дал мне возможность пребывать в состоянии осмысления.

Однако озарение и игра мне недоступны, поэтому я не знаю, как это надо делать.

Я способен мысленно увидеть контуры готового шедевра, но мне не дано его сотворить, слова не подчиняются мне в должной мере.

Вам – дано. Вам они подчинены полностью.

До утра «Ромео и Джульетта» должна стать шедевром, хотя сейчас – это лишь слабое его подобие. Не пугайся, Уилл, я не буду просить тебя переделать всё. Но в четырех эпизодах текст необходимо поднять если не на высоту монолога Меркуцио – такого, каким он был во время нашего посещения театра, а Элизабет и я запомнили его слово в слово – то хотя бы на чуть меньшую.

Мы приступаем, друзья мои, но помните – Великим Архитектором Вселенной дается не более одиннадцати попыток, чтобы создать шедевр – вот в чем сакральность этого числа! В добрый час!

АлефЛамедРеш!

Я слышу, как кричу, что добрый христианин ни за какие деньги не позволит втягивать себя в ереси, идущие от египтян, халдеев и финикийцев, давно, к счастью, исчезнувших, и от иудеев, никак, к несчастью, не исчезающих.

Роджер отвечает:

– АлефЛамедРеш!

Я кричу:

– Давно подозревал, что ты, Роджер, состоишь в тайном обществе вольных каменщиков[9], о котором ходят ужасные слухи! Так знай, я презираю все тайные сборища, даже если там обсуждают, чем следует кормить гончих собак и ловчих соколов! Я презираю все тайное, а стало быть, презираю тебя, поскольку ты – самое тайное и страшное, что только может быть на свете! Ноги моей ни в одном из ваших домов, милорд, больше не будет!

Роджер отвечает:

– АлефЛамедРеш!

Я и сейчас твердо знаю, что мог бы кричать очень долго – спектакли длятся по пять часов и глотка у меня луженая, но слышу ее голос-колокольчик:

– Уилл, я сейчас принесу еще одну бутылку хереса – и надо начинать.

Приносит херес и большой кубок, который только вчера приобретен специально для меня. Из серебра – настоящего, меня-то не проведешь. Я выпиваю и выслушиваю первое задание.

– Уилл, монолог брата Лоренцо во втором акте никуда не годится. Назначение этого монаха – помогать влюбленным, даже иногда вопреки канонам и устоям, и у зрителя это вызывает только симпатию. Тогда какой смысл вкладывать в его уста рассуждения о том, что Богу угодна истинная любовь? Он что, пытается заранее оправдать свое участие в судьбе героев? Да и с какой стати престарелый девственник заговорил с утра о любви? Нет, нонсенс! Лоренцо мила природа, и он понимает всю нелепость оценок ее совершенства с точки зрения добра и зла! Он понимает, что матери-природе одинаково милы все ее творения – и удирающий заяц и преследующий его волк. Для мудрого Лоренцо любовь Ромео и Джульетты – явление природы, стихия, и потому он предчувствует, что она, их любовь, величественная, как всякая стихия, несет в себе угрозу разрушения.

Удалось со второй попытки. Обошелся без зайца и волка:

Ночь сердится, а день исподтишка

Расписывает краской облака…

Теперь глаза Ратленда не тускнеют, даже на секунду не тускнеют, не то что тогда, в моей артистической, – он принимает каждое мое слово.

Как же они меня вдохновляют – этот чертов аристократ, которого судьба навязала мне в соавторы, и его жена, в которую я влюбился с первого взгляда! Как они умеют меня вдохновлять!

В таком же постоянном раздвоенье

И сердца каждодневное биенье…

– Хорошо! – говорит он. – Очень хорошо! Даже превосходно! Ты молодец, Уилл!

Двенадцать с половиной лет я не разрешал своей памяти поднять со дна хоть что-то, касающееся той ночи, а в этом бесконечном сне видел ее всю, до мельчайших подробностей. И какой-то не спящей частью себя молил: «Господи! Не дай проснуться, мне так мучительно сладко вспоминать!»

Вижу, как он смотрит на нее… проклятье! А как она смотрит на него!

– Элизабет, ты ведь помнишь текст наизусть, как и я?

– Да.

И я ликую: все-таки она помнит наизусть текст моей пьесы!

– Тогда… – говорит он, а я, в ночь на 26 июня 1612 года ясно слышу его, как слышал ночью 6 декабря года 1600-го, – тогда то место, где Ромео под балконом, но Джульетта, не зная об этом, уговаривает себя, что любовь выше чести рода, Уиллом написано крайне слабо… («Мерзавец! – думал я тогда и думаю теперь. – Не может упустить случая пнуть меня, пусть даже походя!»), а должно быть великолепно. Постарайся, любимая!

Элизабет выбирается из кресла, сбрасывает платок, я любуюсь ею, особенно покраснениями на шее от соприкосновения кожи со слишком грубой шерстью, – любуюсь, но все же слегка уязвлен тем, как легко, без запинки, она произносит нечто действительно великолепное.

Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!

Отринь отца да имя измени,

А если нет, меня женою сделай,

Чтоб Капулетти больше мне не быть.

<…>

Лишь это имя мне желает зла.

Ты б был собой, не будучи Монтекки.

Что есть Монтекки? Разве так зовут

Лицо и плечи, ноги, грудь и руки?..

Неужто больше нет других имен?

Что значит имя? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови ее, хоть нет.

– Учись, Уилл! – кричит Роджер. – Учись!.. Прости, – спохватывается он. – Тебе надо учиться только у самого себя. У монолога Меркуцио например.

– Справедливости ради, Роджер: я написала это, когда еще читала текст Уилла. В импровизации мне с ним не сравниться. И вообще никому не сравниться. Никогда.

Он долго смеется. Взахлеб. Не знал раньше, что он может смеяться так весело.

– Элизабет, ты удивительна! Прежде всего честность, пусть даже в ущерб себе… совсем не женская черта… Но следующий этап, друзья мои, сложнее. Фрагмент, где Ромео клянется – там же, под балконом. У Уилла – это долгая витиеватая клятва, а должно быть подобие спора, в котором Ромео неожиданно для самого себя подчиняется Джульетте. Дело в том, Уилл, что ты творишь для сцены, а потому невольно пишешь диалоги двух мужчин, один из которых женоподобен, но никак не диалоги мужчины и женщины[10]. Теперь перед тобою женщина… Начни – не более двух строк, дальше должна подхватить Элизабет.

Она стоит – и я встаю тоже. Мы смотрим друг на друга.

Лунная ночь в саду дворца Капулетти, и мы смотрим друг на друга… однако две попытки – бесплодны.

Два раза я говорю:

Мой друг, клянусь сияющей луной,

Посеребрившей кончики деревьев… —

но оба раза, лишь только она начинает, он останавливает ее безапелляционным: «Не то!» Однако в третий раз…

О, не клянись луною, в месяц раз

Меняющейся, – это путь к изменам.

И после моего:

Так чем мне клясться? —

она доказывает, что талант ее отца не только не исчез в ней, но и окреп:

Не клянись ничем.

Или клянись собой, как высшим благом,

Которого достаточно для клятв.

Я кланяюсь ей, Роджер аплодирует. По-настоящему, не жалея ладоней, как простолюдин.

Потом, не давая передышки, гонит нас на новое испытание. Говорит:

– Я хочу объяснить еще раз, особенно для тебя, Уилл. До начала нашей работы монолог Меркуцио был в пьесе одиноким шедевром, одинокой вершиной. Мой же замысел в том, чтобы после этой изумительной мощи последовали еще три образца великой поэзии, которые сохраняют ощущение высоты. А потом опять должно появиться нечто, что потрясает, но только не устремленное ввысь, как монолог, а, напротив, что-то очень земное, однако преисполненное той светлой печали, про которую древние мудрецы сказали: «Все прекрасное – печально». И тогда зрители почувствуют неизбежность трагического исхода, однако не станут рыдать и восклицать вместе с твоими слишком часто восклицающими персонажами! В крайнем случае, поплачут легко льющимися слезами, потому что да, прекрасное – печально, но и светло! И более того, все печальное и светлое – прекрасно.

Я знаю, где эта светлая печаль должна появиться – в прощании влюбленных после первой и единственной их ночи.

Это будет сделать мучительно трудно, мне жаль вас, особенно тебя, Элизабет, но я буду безжалостен. У нас осталось пять попыток.

Он решает, что диалог должна начать Джульетта, – и Элизабет начинает в первый раз, во второй… в третий… в четвертый… однако он неизменно и спокойно прерывает ее: «Не то!».

А я ни вмешаться, ни подсказать не могу – не только в теперешнем своем сне, но и тогда, в яви той ночи.

Не могу, будь я проклят! – хотя бы потому не могу, что в голове моей скачут, как квакающие лягушки, пустые словеса: светлое, печальное, прекрасное… прекрасное, светлое, печальное… И даже не могу потянуться за едва початой бутылкой хереса, ибо после первого же глотка словеса-лягушки запрыгают еще сильнее, заквакают еще громче.

Сказав в четвертый раз «Не то!», Роджер надолго задумывается.

А я вдруг осознаю, что муки, которые он посулил, назначены им, вечным пленником состояния Реш, осмысления, – мне, пленнику состояния Ламед, игры.

Для того назначены, чтобы я смог сейчас вырваться из плена состояния Ламед – в Алеф, в озарение… подобно тому, как вырвался на представлении, когда видел в галерее театра Элизабет.

Я осознал это – и смирился. И понимал, что буду смиряться и впредь… да, бунтовать, но то всегда будет бунтом смирившегося.

Но за что он назначает муки ей, и без того вечной пленницы состояния Алеф?!

Наконец:

– Осталась последняя попытка. Элизабет, тебе придется пережить все, что переживает Джульетта. Иди в свою спальню, переоденься в ночное платье и распусти волосы. Через полчаса возвращайся.

– Роджер?!

– Так надо! Уилл, в твоей комнате приготовлена ночная рубашка. Переоденься в нее – и сюда.

…Плетусь по коридору, переодеваюсь – рубашка, как ни удивительно, мне впору – и, выждав некоторое время, иду обратно в кабинет.

Она уже там. Но главное, около узкой походной кровати стоят три жаровни, полные углей из камина, а около них лежат мелко наколотые дрова.

Как Роджер и его слуга, все тот же Том, успели это сделать?

Слуги в кабинете нет – вот бы полюбовался видом миледи в просторном ночном платье, с распущенными волосами.

«Кстати, а почему у Элизабет здесь нет горничной? Или есть, но ее от меня скрывают? Боятся, что приударю? А что, и приударил бы, если б оказалась хорошенькой пышечкой… мне ли привыкать бегать за юбкой, не скрывающей очертания пухлых бедер!»

Из каких закоулков головы выскакивает подобный бред?!

– Раздевайтесь донага и ложитесь! – командует Ратленд. – Я прослежу за тем, чтобы от жаровен шло достаточно тепла и у вас было ощущение летней ночи в Вероне. Жаркой летней ночи, впрочем, под утро станет чуть прохладнее.

– Роджер!

Никогда в жизни не слышал я крика отчаяннее.

Даже на сцене, даже в исполнении признанных трагиков.

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Она закричала «Роджер!» и замолчала… потом покорно улеглась у стенки… на спину, как я просил. Уилл лег рядом, тоже на спину; лег – спасибо ему! – очень деликатно, даже не совсем поместившись – его правая нога то и дело соскальзывала на пол, пока так и не застыла… казалось, он собрался встать, но уснул, совершив лишь часть нужных движений…

Я сказал им:

– Элизабет! Уилл! Нет, Ромео и Джульетта! При всем стремлении друг к другу настоящей близости у вас не случилось. Ты, Ромео, чувствовал, как она дрожит, и страх ее передавался тебе. А ты, Джульетта, чувствовала, как только может чувствовать женщина, что это ваша единственная ночь, что впереди – смерть. Нет, ты не боялась смерти, ты готова была умереть – но боялась, что твое предчувствие скорого ухода из мира, который даже не успел вам улыбнуться, передастся Ромео, а ведь он так верит в счастье… передастся через твое отчаянное желание принадлежать ему, впервые – и в последний раз; слиться с ним, впервые – и на прощанье. Это даже мешало тебе шептать о любви – вдруг прошепчешь так, что он поймет: на прощанье… Но вот вы наконец уснули, донельзя измученные, но переполненные нежностью, – просто уснули рядом, голова к голове. Сначала держали друг друга за руки, но потом руки сами собою, невольно, во сне, разжались… И все равно, все равно, все равно – вас переполняет нежность… Спите. Через несколько часов вы проснетесь – и появится шедевр. Спите.

…Уилл уснул… или задремал… или искусно притворился – не знаю… скорее, все же притворился…

А она, – это точно, – не спала…

«Ты закричала “Роджер!”, любимая», – думаю я сейчас, – как ребенок, который зовет отца, когда на пороге его детской внезапно появляется убийца… а потом замолчала, как ребенок, понявший, что убийца – и есть его отец.

Закричала не от необходимости впервые в жизни лежать рядом с мужчиной, посторонним мужчиной… нет, бедная моя девочка, ты закричала так, ужаснувшись моему предательству… ведь ты верила, что единственный, кто никогда тебя не предаст – это я».

О, будь проклята старуха Бесс! Не знаю, где она пребывает: в кромешной черноте, за наше с Элизабет пожизненное заключение; в Свете – за то, что была великой королевой, – но будь проклята!

В первую брачную ночь я упросил, умолил жену хоть немного побыть нагой, клялся на распятии, что это будет единственный раз, что не сделаю даже попытки сближения…

Не сделал. Ни малейшей. Просто смотрел на нее, вбирая в себя совершенство тела, которое никогда не будет мне принадлежать; целовал его, едва касаясь пересохшими губами, чтобы узнать ее запах, запомнить шелковистость кожи… узнать, запомнить – и проститься.

«Элизабет, – мысленно говорю теперь, любуясь ею спящей, – клянусь тебе, в ту ночь, когда родился шедевр, я почти не видел твою наготу. Старался не видеть, старался не думать ни о чем, кроме будущего нашего шедевра, нашего с тобою ребенка… смешно, ведь рядом с тобою лежал Уилл… – что ж, будем считать его крестным отцом. Наш будущий ребенок оказался мне дороже тебя, прости! Ты, наверное, поняла это позже и простила, если приехала в Бельвуар сразу же, как узнала о приговоре Шейла».

Шейл, будь благословенен ты и твой приговор – мне подарены три года счастья и возможность умереть у нее на руках!

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Сплю, но все слышу. Чувствую, что она рядом, да и как не чувствовать, если соприкасаются наши плечи и руки. Еще недавно отдал бы за это полжизни…

Но не на глазах же у ее мужа!..

Он говорил, что нас переполняет нежность, так вот меня – не переполняет! Я знаю, как переполняет безразличие, так было с женой, в Стратфорде. Знаю желание, как с теми немногими, с кем, уже в Лондоне, ложился трезвым. Знаю смесь похоти и отвращения, как со многими, с кем заваливался, нагрузившись хересом. А что такое нежность – не знаю… Но да ладно, я все же опытный актер и драматург, подхвачу ее текст, если только Роджер не прервет его с самого начала своим безжалостным «Не то!».

Сплю, однако все слышу – как он, осторожно ступая, часто подходит к жаровням и подкладывает в них свежие дрова.

Мне действительно тепло, даже жарко, но от жаровень, а не от ее близости, тем паче не от каких-то там ни было чувств… Но когда он ставит на прикроватный столик, еще раньше переставленный к нам в ноги, канделябр с только что зажженными свечами и уже не так тихо возвращается на обычное свое место… когда свет начинает бить в глаза и мне становится окончательно ясно, что ни она, ни я не приняли эту игру – услышал вдруг слова, от которых в сердце проникает откуда-то взявшееся новое чувство.

Нежность? То самое «светлое и печальное»?

Уходишь ты? Еще не рассвело.

Нас оглушил не жаворонка голос,

А пенье соловья. Он по ночам

Поет вон там, на дереве граната.

Поверь, мой милый, это соловей!

А теперь я, растворенный в новом чувстве:

Нет, это были жаворонка клики,

Глашатая зари. Ее лучи

Румянят облака. Светильник ночи

Сгорел дотла. В горах родился день

И тянется на цыпочках к вершинам.

Мне надо удалиться, чтобы жить,

Или остаться и проститься с жизнью.

Колокольчик?! Раньше ты, Уилл Шакспер, знал, что ее голос звенит как колокольчик, – а теперь вдруг обнаружил, что он может петь, как свирель. Только не пугайся, что это сравнение слишком банально, и не подыскивай другой образ! Зачем же нужен другой образ, если есть истина, а она не бывает банальной, а она в том, что звучит свирель – нежнейшая в Англии свирель. Вслушивайся, Уилл Шакспер:

Та полоса совсем не свет зари,

А зарево какого-то светила,

Взошедшего, чтоб осветить твой путь

До Мантуи огнем факелоносца.

Побудь еще. Куда тебе спешить?

Эй, Уилл Шакспер, тебе вступать – она осветила тебе дорогу огнем факелоносца, она задала для твоей импровизации такую верную ноту!

И я отвечаю ей:

Пусть схватят и казнят. Раз ты согласна,

Я и подавно остаюсь с тобой.

Пусть будет так. Та мгла – не мгла рассвета,

А блеск луны. Не жаворонка песнь

Над нами оглашает своды неба…

И вновь, после изумительно выверенной паузы, поет свирель:

Нельзя, нельзя! Скорей беги: светает,

Светает! Жаворонок-горлодер

Своей нескладицей нам режет уши,

А мастер трели будто разводить!

Не трели он, а любящих разводит…

И тишина.

Не стесняясь наготы, привстаю, смотрю на Роджера.

Он плачет.

Глава четвертая

Марк, 2112 год

Во времена моего прадеда Марка язык стремительно скукоживался. Например, описывая потрясения, вызванные не только неприятными, но и благотворными неожиданностями, говорили: «Я в шоке!» И до сих пор, несмотря на то что вживленные в мозг чипы предоставляют возможность использовать огромные запасы слов, этот атавизм – реакция на раздражители в виде бессодержательных восклицаний – проявляется слышимо и зримо.

Но я все же не опустился до «Я в шоке!», только повторял «Ух, ты!» – в котором было все: и впечатление от разворачивающегося перед глазами, и удивление – как, оказывается, глубоко и непредсказуемо чувствовали пятьсот лет назад, и даже легкая зависть.

Экран монитора стал безжизнен, видимо, Ратленд все же задремал – а я, направив запрос, узнал, что лорд умер 26 июня 1612 года, а Уилл Шакспер последовал за ним почти через четыре года, 23 апреля 1616-го. С этой минуты мне все стало ясно: мозг и того и другого особенно мощно и интенсивно излучал именно за несколько часов (за сутки, быть может) до ухода из мира сего – и мое устройство улавливает и расшифровывает именно эти мысли!

Шакспер вспоминает прошлое, а с июня 1612-го в его жизни, по-видимому, не случалось ничего, что заслуживает воспоминаний…

Тридцатишестилетний Ратленд умирает «здесь и сейчас», тоже многое вспоминает и еще успеет вспомнить.

Но Элизабет… когда же мы услышим и увидим ее мысли? О ней сообщено скупо: «…Предположительно, пережила мужа на месяц».

Однако, сочувствуя трем выдающимся, да что там, великим людям, создававшим шедевры Shakespeare (а ведь мы уже почти забыли, что такое сочувствовать, это для нас уже тоже атавизм, хотя вроде бы никогда не отказываемся помогать друг другу решать возникающие проблемы), более всего я восхищался своим прадедом.

Допускаю, что опираясь на интуицию, он смог нафантазировать, будто бы Уиллом Шакспером некоторые шедевры создавались совместно, с двумя соавторами, один из которых – женщина. Но как ему удалось придумать пусть спорную, но стройную теорию об «АлефЛамедРеш», почти во всех деталях совпадающую с тем, что лорд Ратленд высказывал более четырех столетий ранее?

Опять же допустим, что он прочитал те самые «Книги Тайного Знания», то есть труды масонов, розенкрейцеров и мистиков Средневековья, которые, скорее всего, имел в виду Ратленд – все это давно стало не тайным, а общедоступным. Но что можно было в них обнаружить? Ведь пока Человечество, затаив дыхание, обретает, наконец, разгадку тайны: «Кто был Shakespeare?», все поисковые системы ищут в поистине безграничном контенте упоминания о цельной совокупности состояний «Озарение, игра, осмысление» – и пока не обнаружили ничего даже отдаленно похожего. Это значит, что либо Ратленд придумал все сам, но прикрылся авторитетом некоего «Тайного Знания», либо книги, в которых он увидел «АлефЛамедРеш», исчезли бесследно.

Так что же все-таки произошло с английским аристократом в начале семнадцатого века и с моим предком – в двадцать первом?

Чудо?! Проявление чего-то Высшего, чего-то такого, что нам в XXII веке еще недоступно… или, напротив, уже безвозвратно нами утрачено?

Совсем запутался… может быть, стоит расширить нашу группу базовых принципов?

Может быть, стоит ввести в Конституцию Земли статью о том, что иногда, очень редко, Господь – во имя блага всего человечества, как совокупности симбиозов традиционного организма с Единой информационной системой – позволяет разуму совершать чудо?

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Дремал ли я – не знаю. Знаю только, что несколько раз пугался: здесь ли Элизабет, не ушла ли тихонько к себе, чтобы поспать хотя бы два-три часа перед последним нашим «АлефЛамедРеш». Но мыслей не было… нет, была одна, она преследовала меня почти двенадцать лет – как моя недотрога жена сумела после жесточайшего испытания найти для Ромео слова, которые всецело отвечали моему замыслу: негромкие, самые обычные, но такие щемящие? Или ими, этими словами, она прощалась со мною и с жизнью? Так заранее?

На рассвете, когда лучи рано поднимающегося солнца уже пробили вуалевые куртины, жена дала мне две ложечки Шейлова питья. И я спросил:

– Элизабет, каким чудом получилась сцена прощания Джульетты и Ромео? Ты настолько великая актриса? Или тебе понравилось лежать с Уиллом… когда ваши обнаженные плечи соприкасались?

Она улыбнулась. Поразительно, я никогда не мог ее понять – улыбнулась!

– Роджер, сцена получилась потому, что я парила между небом и землей, вознесенная твоей верой в меня и гением Уилла. Парила, впервые, быть может, ощутив всю предопределенность нашего с тобою соединения, нашего союза, который прочнее брака и даже выше любви. Вот и всё. А теперь усни хоть ненадолго, единственный мой, я так хочу посмотреть на тебя спящего!

Марк, 2112 год

И вновь сигнал из Кембриджа-1612 не поступает, и вновь я перелистываю записи прадеда.

«Но нет ли натяжки в моем предположении, что Шакспер, безусловно, гениальный поэт, мог без напряжения, без зачеркнутых строк и изорванных листов бумаги, взлетать на такие вершины?

Вдруг вспомнил незавершенную повесть Пушкина «Египетские ночи», в которой приехавший в Петербург на заработки итальянский поэт на глазах у зрителей импровизирует на тему того, как Клеопатра дарила ночь любви любому, кто готов был наутро умереть. Импровизация заканчивается строками:

– Клянусь… – о матерь наслаждений,

Тебе неслыханно служу,

На ложе страстных искушений

Простой наемницей всхожу… —

потрясающе, эта гордячка считает себя всего лишь «простой наемницей», хотя за ее ласки готовы отдать самое дорогое! Сколько же в этом «простой» царственного небрежения чужой жизнью! А вот еще:

Клянусь – до утренней зари

Моих властителей желанья

Я сладострастно утомлю

И всеми тайнами лобзанья

И дивной негой утолю.

Но только утренней порфирой

Аврора вечная блеснет,

Клянусь – под смертною секирой

Глава счастливцев отпадет.

Блестяще, несмотря на сомнительную рифму «утомлю-утолю»!

И самым весомым для меня аргументом в пользу собственной гипотезы стало то, что Пушкин считал такую импровизацию возможной, а скорее всего, и сам был на нее способен, – да и Лермонтов тоже! – ведь сколько замечательных стихотворений они без помарок, практически мгновенно, записали в альбомы светских дам!

Конечно, стихи в «Египетских ночах» не просто яркие, а ослепительно яркие, однако чем же экспромт вдохновенного поэта отличаются от того, что рождается им в муках?

Только одним: экспромт может быть выразительнее, однако он не бывает глубже. Никогда.

А примеры этой с трудом постигаемой глубины у того же Пушкина разбросаны щедро!

…вот уж по Тверской

Возок несется чрез ухабы.

Мелькают мимо будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри,

Бухарцы, сани, огороды,

Купцы, лачужки, мужики,

Бульвары, башни, казаки,

Аптеки, магазины моды,

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

Иногда зачитываю на лекциях этот фрагмент из «Евгения Онегина» и спрашиваю: «Что здесь описывается?» Следует молниеносный ответ (из далеких школьных воспоминаний): «Москва, конечно!»

Уточняю: «А еще?» Через некоторое время: «Москва и впечатления от нее Татьяны». И начинается постижение скрытого смысла: «Деревенская девочка впервые попадает в огромный город. Вертит головой по сторонам, для нее, как в калейдоскопе, одна увлекательная картинка сменяется другой: ах, монастыри – такие большие; ах, бухарцы в пестрых халатах – такие забавные; ах, львы на воротах – такие грозные и похожие (на что? ведь живого льва ни разу не видела!)… И вдруг понимает, что проехала мимо множества церквей, ни разу не перекрестившись. Поднимает руку для знамения – и новое потрясение: на позолоченных крестах множество черных клякс! Но почему их не было на кресте их сельской церквушки? – да потому, что вокруг нее чисто и растут высокие деревья, среди ветвей которых галки не заметны. В Москве же – кучи мусора, в нем полно отбросов, столь для птиц притягательных, но старые деревья сгорели во время пожара 12-го года, а новые сравняться высотою с крестами не успели».

Вот так – с ювелирной тщательностью и точностью подобранные слова (одни имена существительные!) не только создают образ, не только описывают переживания героини, но и заставляют вдуматься. И мы, сами того не замечая, гостим уже не в состоянии Ламед (а первое, даже увлекшее прочтение – это всегда включение в игру), а в состоянии Реш.

Но если хоть краешком того высокого, что есть в каждой душе, еще и удается соприкоснуться с посетившим гения озарением – о! какое наслаждение!

Какое наслаждение – понять вдруг, как неслучаен подбор трех карт в «Пиковой даме»: тройка, семерка, туз; 3, 7, 11! Каждое из этих простых чисел исполнено сакральности, особенно 11, и выиграть именно на тузе Германну помешала сама судьба, опьянив его предвкушением близкой удачи, но принудив поставить на карту с лицом убитой им старой графини.

Да, возмездие не отменимо – и Пушкин, «рыцарь розенкрейцер», масон восемнадцатого градуса, знал и понимал это».

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Зал суда в Вестминстере. Эссекс на коленях – так он простоял во все время судебного заседания – и кается…

Не помогает.

Мы с Саутгемптоном спокойны и всем своим поведением подчеркиваем, что виновными себя не признаем, как ни старается убедить нас в обратном королевский обвинитель – никто иной, как сэр Фрэнсис Бэкон, наш кембриджский наставник и Досточтимый Мастер нашей ложи вольных каменщиков.

Той самой ложи, в которой я – Первый Страж, а Генри – Второй.

Мы успеваем шепнуть друг другу: «Генри, я не буду просить старуху о пощаде». «Я тоже, Роджер. Не желаю походить на Эссекса».

Удивительно мерзкой была погода в тот день – 23 февраля 1601 года: ленивый мокрый снег вперемешку с тяжелым, как грохот барабанов при казнях, дождем. Капли влаги стекали по длинным, узким стеклам – от самого верха до самого низа – и умудрялись не только не сорваться по пути, но словно бы еще и прибавляли в размерах.

Иногда, впрочем, в сумеречный мир, как лазутчики в неприятельский стан, проникали случайные лучи солнца. Преломляясь на ненатурально крупных каплях, они на краткий миг озаряли зал суда яркими красными сполохами, и тогда черные мантии судей словно бы напоминали, что процесс – это всего только скучная прелюдия к спорому отсечению трех голов.

О чем помнили все… кроме, пожалуй, Эссекса, который все жалобнее скулил о безмерной своей преданности Ее Величеству, и Бэкона, который обрел вдруг в этот день голос особенно громкий и грозный. А особенно хорошо об этом помнил слушатель – точнее, слушательница в занавешенной плотной парчой королевской ложе.

…Я, несомненно, сплю, тогда почему так явственно слышу и вижу задающего вопросы Бэкона, гневающегося на весь белый свет Генри и самого себя вижу, как ни странно – совершенно спокойного. Вновь ожившая картинка? – но почему, в отличие от прежних, оживавших всего только несколько часов назад, она дышит ненавистью и страхом? Где примирение, прощение, нежность? Где хотя бы понимание того, как происходящее вообще возможно?

Как возможно, что Учитель столь казуистически допрашивает своих учеников, которых сам же и посвящал в тонкости юриспруденции?

Как возможно, что Досточтимый Мастер, глава нашей ложи, столь въедливо допрашивает тех, кого сам же и посвящал в каменщики первого градуса, потом второго, а потом и мастерского, третьего, – и называл их, как положено, но с особо любовным придыханием, братом Генри и братом Роджером?

…Я несомненно сплю, но тогда почему так явственно вижу, как оттопыривается парчовая занавесь, когда к ней прижимается багровое ухо старухи Бесс; вижу, как эта багровость постепенно наползает сначала на ту щеку, которая невольно трется о парчу, а потом и на другую; как кривятся тонкие губы, как великая королева мнет их почти беззубыми деснами и сглатывает жадную слюну… горячую слюну… которая давно уже горячее крови этой дочери тирана и интриганки.

Слюну, выделяемую в приступе двух самых сильных вожделений истинно великих властителей: дознаться и казнить.

…Я сплю – это несомненно. Наступило 26 июня 1612 года, последний мой день, это тоже несомненно, но тогда почему я сплю? почему силюсь наконец понять, как стал возможен тот пятнадцатидневный фарс февраля года 1601-го: проход от дворца Эссекса к королевскому дворцу, поспешное бегство обратно, шумные клятвы умереть за правое дело, а всего через три часа крики: «Они подвезли пушки, надо сдаваться!»; потом одиночный каземат в Тауэре, отчаянные попытки Элизабет добиться свидания со мною – и в ответ издевательские предложения встретиться с ненавидимым ею отчимом… а теперь вот суд, приговор которого ясен всем, кроме Эссекса, именем которого историки непременно назовут этот нелепый мятеж.

…Звучит вопрос Бэкона:

– Граф Ратленд и граф Саутгемптон! Во время преступного шествия к королевскому дворцу во главе толпы сторонников шел граф Эссекс – и по обе стороны от него вы с обнаженными шпагами. Вы подтверждаете это? Произнесите по очереди громко и внятно «да» или «нет».

– Да, сэр!

– Да, сэр!

Бэкон:

– Хорошо, что вы не пытаетесь опровергнуть показания многочисленных свидетелей. Однако что символизировало это демонстрируемое всем оружие? Какой смысл вы желали донести до лондонского сброда, приветствовавшего шествие восторженными кликами? Уж не тот ли, что грядет убийство Ее Величества?

А я слушаю его в непроходящем недоумении и одновременно слышу такой же уверенный его голос, звучавший на двухмесячной давности собрании ложи: «Символы братства каменщиков, а также будущая символика Ордена розенкрейцеров, мною учрежденного, всегда многозначнее толкования, которое дается для профанов и даже для братьев, не достигших высоких степеней посвящения. Например, считаю, что у каменщика, тем более у розенкрейцера, должен быть заметно длинный ноготь на мизинце левой руки[11]. По первому впечатлению – для того, чтобы братья, прежде чем подавать наши тайные знаки, могли распознать друг друга. Но это отличие во внешнем облике имеет еще и символическое значение! Оно указывает, что брат, как бы неприметен он ни был, – а мизинец, напоминаю, самый маленький и ничтожный из пальцев, – неустанно стремится к духовному росту, причем это стремление идет от сердца, а не от разума, вот почему я веду речь именно о левой руке».

Тогда, на собрании мне это показалось не многозначным, а скорее, ложно многозначительным – однако круглое румяное лицо нашего Досточтимого Мастера сияло несокрушимой уверенностью в том, что Великий Архитектор посвящает в столь важные детали Вселенского Замысла только его – юриста и философа Фрэнсиса Бэкона.

…В зале суда я ответил резко:

– Вам трудно понять, сэр королевский обвинитель, что символ рыцарского служения благой идее – это не повязка на руке и не орден на шее, а обнаженный меч!

– Мне это действительно трудно понять, граф Ратленд, я, в отличие от вас и графа Саутгемптона, не посвящен в рыцари…

И, поняв по усмешке судей, что промахнулся, Бэкон раздраженно повернулся к ложе и посвятил всю мощь голоса бугорку на парчовой занавеси:

– И все же еще раз: не означали ли обнаженные шпаги, что вы имели кощунственное желание посягнуть на хранимую Богом жизнь Ее Величества?!

Видя, что Генри вот-вот вспылит, опережаю его:

– Ни в коем случае, сэр! Ни граф Саутгемптон, ни я не рассматриваем убийство как благую идею. Но ограничить творимый в Англии произвол – да, этого мы желали и желаем! Но вернуть парламенту всю полноту его прежних полномочий – желали и желаем!

Поначалу Бэкон удовлетворен: стремление превратить парламент из органа, послушно вотирующего налоги и сборы, в подлинно законотворческое собрание – это умысел (в понимании Бесс) куда более преступный, чем естественное желание (подозреваю, что естественное уже и для нее самой!) наконец-то ее придушить.

Однако о своих планах существенно стеснить произвол монархов мы говорили и на предварительном дознании – а ему, Бэкону, самому видному юристу Англии, почему-то мало простого повторения прежде нами сказанного.

И он затевает игру с куда более весомым для него выигрышем.

– Однако я все же возвращаюсь к тому, скорее всего, тайному смыслу, который имело обнажение вами шпаг. Ходят упорные слухи, что вы, граф Саутгемптон, и вы, граф Ратленд, принадлежите к богопротивному обществу, к так называемому братству вольных каменщиков. Вы это подтверждаете?

Что происходит?! Чего он добивается? И как смеет наш Досточтимый Мастер заговаривать о братстве публично?!

– Да!

– А вы, граф Ратленд?

– Да!

– Я не взываю к вашей личной чести – вы уже запятнали ее безвозвратно! – но призываю вспомнить о чести ваших славных родов. Будьте правдивы! Обнаженные шпаги – это зловещий символ братства вольных каменщиков?

– Ни в коем случае, сэр! Вся символика братства посвящена необходимости неустанных трудов на ниве строительства Храма Просвещения и Высокого Гуманизма! Оружие может обнажаться лишь в мирской деятельности вольного каменщика.

– Граф Саутгемптон?

– Высокий суд! – цедит Генри. – Во всем, что касается братства и его целей, мы с графом Ратлендом – полные единомышленники. Поэтому прошу его ответы считать также и моими. А вас, сэр королевский обвинитель, прошу учесть следующее: вы мне отвратительны! Мое последнее желание перед смертью – пнуть вас, как надоедливую, брехливую собаку. Больше я на ваши вопросы, чего бы они не касались, отвечать не стану.

«Ай, да Генри! – думаю я. – Что ж, и я не подкачаю!»

А Бэкон разозлен!

Разозлен – и, как это свойственно напыщенным краснобаям, хочет, чтобы его плебейскую злость приняли за благородный гнев:

– Граф Саутгемптон! Вы здесь – обвиняемый, а меня защищает высокий статус королевского обвинителя!

– Он не защищает вас, сэр, – говорю я ему ласково, – а украшает! Примерно так, как еще одна блоха – шелудивую шкуру старого пса.

Один из судей, не выдержав, прыскает, а Генри орет во весь голос:

– Браво, Роджер! Это лучшая шутка, которую я когда-либо слышал!

Председатель суда призывает к порядку, но теперь орет и Бэкон. Орет, ибо наверняка представляет себе, как хихикает в ложе старуха Бесс, с наслаждением ведьмы поощряющая свары между придворными – особенно если один из них при этом унижает другого. А потом ей донесут о дуэли, желательно смертельной именно для униженного.

– Судя по уверенности, с которой вы толкуете о ложе вольных каменщиков, несомненно преступной организации, вам в ней принадлежит важная роль?! Отвечайте, не медля!..

– Да, сэр!

– Главенствующая?!

– Нет, сэр!

– Так ответьте же суду, – и голос его становится вкрадчив, – кто тот главный преступник, который, я уверен в этом и прошу секретаря отразить мою уверенность в протоколе! – задумал выступить против нашей великой королевы. Кто возглавляет ложу?!

Тут уж я расхохотался, а Генри, с недоумением глядя на меня, неуверенно заулыбался… мне все стало ясно, а когда проясняется такое, что еще остается делать?

Только хохотать, вспоминая, как долго и старательно водружал карлика на пьедестал, который, – воображая себя каменотесом, работающим с глыбой гранита, – совершенно по-детски лепил из мокрого песка!

Но вот мокрый песок, высушенный трусостью и самонадеянностью Фрэнсиса Бэкона, внезапно осыпался – и я хохочу над тем, как этот упавший карлик уродлив.

Это же Бесс, в очередной раз вняв шепотку горбуна Сесила, заподозрила Бэкона в том, что он выткал заговор «Эссекса и его дружков по Кембриджу»!

Это же предатель Бэкон, дабы отвести от себя подозрение, упросил старуху назначить его, самого авторитетного юриста королевства, обвинителем на процессе – и Сесил (за какую мзду?) его поддержал!

Это дважды предатель Бэкон разработал с Сесилом – тоже наверняка находящимся сейчас в ложе, ведь он сопровождает каждый шаг Бесс, боясь, что чей-нибудь язык привидится ей более сладким, чем его, змеиный, – разработал план, как ему не только оправдаться, но и возвыситься в глазах королевы… и уже почти торжествовал, считая, что перехитрил нас, своих братьев и учеников!

Это трижды предатель Бэкон уже почти слышал, как растерянные, не понимающие, что происходит, мы блеем в ответ: «Вы же са-а-ми, сэ-э-р, и возглавляете ложу… вы и есть наш Досточтимый Ма-а-стер…» Но тогда он потребует от нас назвать имена тех, кто сможет «эту наглую ложь» подтвердить, а наша оторопь уже пройдет, и мы вспомним наконец, что вольный каменщик имеет право заявить о своей принадлежности к братству, но совершит преступление перед Великим Архитектором, если назовет имя другого вольного каменщика.

Свидетелей, таким образом, не будет – и самый видный философ Англии сумеет убедить Бесс, что Саутгемптон и Ратленд не только гнусные преступники, но и подлые клеветники!

Однако мы не оторопели.

Я хохочу, а Генри улыбается все шире.

Молоток председательствующего чуть не разнес судейский стол; стража, с трудом удерживаясь, чтобы не присоединиться к моему, – будто бы беспричинному и оттого особенно заразительному, – хохоту, чуть не уронила алебарды… но вот я наконец успокоился. И заговорил:

– Вольный каменщик не имеет права называть имена своих братьев, а Досточтимый Мастер ложи до недавней поры был нашим братом. Прошу, однако, высокий суд учесть, что на тайных заседаниях ложи никогда не обсуждаются вопросы государственного устройства, тем паче текущей политики – они считаются приметами мирской, так называемой профанской жизни. Далее прошу высокий суд учесть заявление, которое я сейчас сделаю: именно мы, я и граф Саутгемптон, являясь истинными зачинщиками заговора и играя на уязвленном самолюбии графа Эссекса, уговорили его этот заговор возглавить. Однако в замысленном нами было лишь стремление ограничить власть монарха. Любого монарха! Считали и продолжаем считать такое ограничение величайшим благом для нашей Англии! Предвижу далее, что ничтожество, выступающее здесь в роли обвинителя, потребует у высокого суда подвергнуть нас пытке. Заверяю, что никакие старания палача не вырвут из нас ни отречения от наших принципов, ни имени какого-либо члена тайной ложи вольных каменщиков.

Генри аплодирует.

Но не только он.

Из королевской ложи слышны хлопки – слабые, да еще и приглушенные плотной занавесью, они тем не менее производят на Бэкона и членов суда впечатление громовых раскатов…

Затем бугорок на парче становится Монбланом, и я понимаю, что Бесс сместилась в глубину ложи, а Сесил, с проворством уличного вора – к краю. И наверное, жестикулирует, оттопыривая горбом занавес… наверное, пытается убедить королеву не поддаваться случайному приступу великодушия.

Потом Монблан исчезает, будто его и не было, и я вижу, как жадно судьи смотрят в сторону королевской ложи, пытаясь уловить хоть еще один сигнал, хоть что-нибудь, что продиктует выносимый ими приговор – суровый и окончательный…

А еще я понимаю, что Великий Архитектор все же сотворял человека не как последнюю из тварей; что даже королева Елизавета, старуха Бесс – личность! Да, изуродовавшая себя самое, однако не сумевшая затоптать, выжечь, уморить ядовитой злобой свое изначальное величие – то величие, которое не может не оценить в других верность их убеждениям.

Когда в 1603 году я говорил об этом Элизабет, она плакала. И повторяла: «Это не так, Роджер! Самым ужасным образом не так».

А я ничего не мог понять – и злился.

Приговор был вынесен, и Эссексу в тот же день отрубили голову – мое заявление не помогло. Женщина по имени Бесс все еще любила его, а потому не смогла простить – нет, не государственной измены, а пренебрежения.

Саутгемптона заключили в Тауэр. Пожизненно, однако в 1603-м он был освобожден взошедшим на престол Яковом Стюартом, сыном Марии Шотландской, давным-давно казненной нашей «доброй женщиной по имени Бесс». Ирония судьбы!

Меня старуха ненадолго отправила туда же, в Тауэр, а потом в ссылку, подальше от Лондона, – велев при этом выплатить огромный штраф. Именно это меня особенно позабавило: неужто она думала, будто я, разоренный, раскаюсь в сказанном мною на суде? Неужто, приговорив двадцативосьмилетнего Генри к пожизненному заключению, она, будучи старше его на сорок лет, всерьез рассчитывала, что он зачахнет в Тауэре еще до ее ухода из мира? Ох, Бесс, ох, великая наша королева!

Удивительно, но моя дружеская привязанность к Саутгемптону – смиренно, не протестуя – умерла. Наверное, потому умерла, что мою откровенность касательно братства вольных каменщиков он вдруг, забыв про свои аплодисменты, посчитал чрезмерной, хотя сам же и поручил мне отвечать на вопросы Бэкона.

Впрочем, через несколько лет Генри навестил меня в Бельвуаре.

Говорить нам было не о чем; он молча пил вино, я – подкрашенную вином воду… но иногда мы улыбались друг другу, вспоминая одно и то же: мой хохот в зале суда.

А Бэкон, когда я уже был в фаворе у короля Якова, однажды подошел ко мне.

– Роджер, – сказал он, и его мясистый красный нос добродушного обжоры задергался так, словно его обладатель вознамерился любовно и облегченно чихнуть мне в лицо, – надеюсь, вы с Генри поняли, что мое поведение на суде было вызвано желанием спасти вас, моих братьев и любимых учеников! Спасти даже ценою собственной опалы.

– Бэкон! – ответил я. – Предвижу, что вы проживете долго и сделаете головокружительную карьеру, но закончится она чем-то невероятно подлым и пошлым[12], вполне, впрочем, соответствующим вашему нутру.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Утром, помнится, встал уставшим, будто повторилась дорога до Кембриджа, когда неизменная спутница моя, бутыль, утешала душу не хересом, а всего лишь родниковой водой.

«Дело в том, – мысленно говорил я Ратлендам, умываясь, расчесывая бороду и волосы и с неодобрением рассматривая свое изрядно помятое и пыльное платье, – что шедевр мы, конечно, в ту ночь создали, только мне это обошлось сверх меры дорого! Например, не далее как вчера я не захотел хорошенько помять пухлый зад трактирщицы из Харлоу; не захотел покувыркаться с нею на жаркой перине – а ведь время до отправления дилижанса было, да и много ли надо времени, чтобы довести блудницу до экстаза, а себя самого до облегчения? Почему не захотел? – да потому, что воспоминания о той ночи меня не отпускают. Ведь я, Роджер и Элизабет, наделен даром не только писать о любви, но и любить. А вы используете меня, как шарманку, которая – стоит лишь взяться за ручку – послушно затренькает хорошие монологи. Я понимаю: «АлефЛамедРеш», шедевры, то-сё… Только нехорошо вы со мною поступаете, Роджер и Элизабет! Бог вам судья, однако говорю вам, как на последней исповеди: нехорошо!»

Вот так, жалея себя чуть ли не до слез, я и направился в столовую. А там лентяй Том, не напрягаясь, выставил на стол вчерашний ужин. И, скупердяй, скаред, – самую маленькую бутылочку хереса, какую только можно разыскать в нашей доброй Англии. Ладно, после вчерашнего голодного дня мое брюхо было счастливо встретить и то и другое.

Очередь теперь была за тем, чтобы переполнить злобой свои размягченные едой и жалостью к самому себе мозги.

Да, только так: доведя себя до сонной сытости, а потом мысленно припомнив Ратленду нанесенные мне смертельные обиды, мог я подготовиться к тому, что он называл работой, а надо бы – каторгой.

Чертов Роджер иногда нападал на меня так, что, выскреби вся свора собратьев по цеху из своих душ завистливую неприязнь к моим успехам, то, продаваемая оптом, она не будет стоить, в сравнении с остервенелыми атаками Роджера, и пенса!

Однако только две из кучи его придирок возможно было числить по разряду совсем уже смертельных обид; именно эти две я с фанатизмом флагелланта[13] или, того хуже, со сладострастием извращенца и вспоминал.

Текст «Гамлета» был передан Роджеру в Тауэр; мне для этого пришлось заплатить переписчику за лишний экземпляр, а Элизабет – подкупить начальника стражи. Но мнение своего вечного критика я услышал значительно позже, когда наша великая королева – успевшая, честно говоря, изрядно утомить верноподданных своим величием – уже умерла. Вскоре после этого Ратленда восстановили во всех правах, избавили от штрафа и – неслыханно для Англии! – вернули ему из казны ту сумму, которая за два года уже была им выплачена. Более того, летом 1603-го он отправился полномочным послом в Данию и представлял там английский двор на крестинах сына тамошнего короля – кажется, Христиана… Впрочем, может быть, и не Христиана… не могу вспомнить…

Но вот что помню точно: корабль, на котором Ратленд возвращался в Англию, настигла ужасная буря, четырнадцать дней – б-р-р! – несчастную скорлупку носило по Северному морю, а потом чудом выбросило на пустынный берег Йоркширского графства.

Ратленд рассказывал о своем путешествии всем, кто слушал, поэтому слухи доходили и до меня…

А почти год спустя я издал второй вариант текста пьесы, который был вдвое больше первого и во много раз лучше – еще и потому лучше, что успел вставить в него и эпизод чудесного спасения Гамлета, и описание внутреннего убранства дворца Эльсинор, и то, что на бесконечных пирах при датском дворе после каждого осушения кубков палят из пушек.

А еще Роджер передал мне записку, в которой написал, что имена дружков Гамлета вопиюще неудачны и лучше бы заменить их на Розенкранц и Гильденстерн: были в его времена в Падуанском университете два таких студиозуса, как раз из Дании, «веселенько подловатых», – так он их охарактеризовал, это-то я припоминаю точно.

Что ж, пусть будут Розенкранц и Гильденстерн, решил я тогда, сделаю ему приятное. Мне тогда вообще было приятно вспоминать о Ратлендах; с того самого дня стало приятно, как узнал, что Роджер безвыездно живет в Бельвуаре, а Элизабет – в Лондоне. И не просто живет, а блистает в свете, и у нее – литературный салон, в котором бывают все, кто считает себя поэтами: и Джон Донн, и Бен Джонсон, и многие другие, несть им числа…

И что все, поголовно, поштучно и скопом, в нее влюблены – не скрывая и даже слегка бравируя этим.

«Пусть бывают, пусть завывают свои вирши, пусть влюблены, – помнится, думал я тогда, – а мне бывать не надобно, и завывать не надобно, и трубить о своей любви во всех лондонских тавернах и пабах – тоже. Зато наша духовная связь крепнет, наша тайная переписка еженедельна: я ей – сонет, надиктованный лучшим переписчикам Лондона, и она, мне в ответ, – сонет, написанный стремительным, однако все равно чуть детским почерком».

Сонет, написанный на листе бумаги, хранящем запах не только предпочитаемых ею духов, но и ее руки – да, руки, готов в этом поклясться! Даже сейчас, на смертном одре, через столько лет, готов в этом поклясться!

Даже через столько лет я слышу эти запахи: духи неестественно сладковаты, но аромат ее руки, рожденный то ворвавшимся в приотворенное окно ветерком, мимолетно погладившим бумагу с дивным сонетом; то ощущением близости, когда она произносила слова Джульетты… И в этом аромате причудливо соединяются дух свежести, идущий от самых первых Дней Творения, и дух будущего тления, которое неизбежно и для нее, для Элизабет.

Совершенной, появившейся для бессмертия, которое все равно ускользнет.

Все равно ускользнет, смеясь над нашими мечтами о вечной жизни и вечной любви – как ускользает от всего телесного со дня изгнания прародителей наших из Эдема.

Но что это я вдруг о сонетах, а не о «Гамлете»? Мысли путаются, да, путаются… это значит – я скоро умру.

Через почти четыре года после смерти Элизабет, Роджера и Shakespeare я умру от простуды, которую подхватил, плетясь домой после попойки с Беном Джонсоном, зачем-то навестившим меня в Стратфорде.

Бен пил и жаловался, что в Англии, после смерти Элизабет, исчезла муза подлинной поэзии.

А я пил и думал, что после смерти Элизабет, Роджера и Shakespeare для меня закончилась жизнь.

Мысли путаются… или это я, пока еще живой Уилл Шакспер, плутаю среди них?

Спасибо тебе, Бен, за попойку и простуду.

Спасибо тебе, смерть! За то, что задержалась всего на четыре года…

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Зачем-то вспоминаю тот наш с нею разговор ранней осенью 1603 года, после которого мы фактически расстались на целых шесть лет: она осталась в Лондоне, а я уехал в Бельвуар и лишь изредка появлялся в столице и в Кембридже…

– Элизабет, – сказал я ей, – Уилл когда-то слегка баловался сонетами, несколько посвятил Саутгемптону, два или три опубликовал – и ты знаешь, сделаны эти вещи неплохо. Поэтому я заказал ему десять новых сонетов, обращенных к тебе. Но, как это бывает у Уилла, случилась нескладица: довольно часто он обращается не к тебе, а будто бы ко мне, считая, видимо, что… э-э-э… незавершенность нашего брака – моя… э-э-э… идея. К тому же отказался от оплаты – что, согласись, выглядит… э-э-э… актом героизма. Впрочем, и эти стихи получились неплохо, прочитай, пожалуйста.

Тут только понял, что мямлю – совсем, как в былые времена. И еще подумал, что несправедлив к Шаксперу: сонеты – очень хороши, особенно этот:

Мы вянем быстро – так же, как растем…[14]

А вот – еще лучше:

Когда на суд безмолвных, тайных дум…

А в этом, думал я, вспоминая особенно поразивший меня сонет, – о мистической притягательности Элизабет вообще сказано потрясающе:

Сонет мой за обман века бы осудили,

Когда б он показал твой образ неземной…[15]

– Роджер, а зачем ты заказал ему эти сонеты? – спросила она, прочитав.

– Как тебе они? – ответил я вопросом на вопрос, страшась предстоящего объяснения.

– Восемь из них превосходны, а два – гениальны. Ты и сам знаешь, какие два. Уилл – несомненно великий поэт, но зачем все же ты заказал ему сонеты?

«Вперед!» – скомандовал я себе, прекрасно при этом понимая, что отношения наши могут моего «наступления» не выдержать, что спокойнее и надежнее остаться «на прежних позициях» – неуязвимых, согласно канонам фортификации. Но слишком уж тоскливо было бы пережидать на них все отпущенные мне осени и зимы… а заодно и вёсны, не отличимые от осеней, и лета, еще более скучные, нежели зимы. И что б тогда было толку сетовать на дожди, слякоть, снегопады и морозы, если даже яркое солнце, восходя, говорило бы: «Я – не для тебя!»

– Элизабет, 23 февраля 1601 года, в Вестминстере, я прощался с жизнью. Каждый день из тех четырнадцати, в которые нас носило по морю, я неоднократно прощался с жизнью – но когда ступил на спасительную твердь, понял вдруг, что прощаться было не с чем. И главное, не с кем. Безумно любить тебя, но знать, что никогда не прижму к груди, знать, что мне никогда не улыбнется наше дитя, – нет, Элизабет, такая жизнь фальшива и переполнена мертвечиной. Только не напоминай о том проклятом договоре, он изначально не имел для меня никакого значения, ибо я надеялся, был уверен, что моя безумная любовь вскоре подвигнет тебя к близости – не в ответном влечении, так хотя бы с осознанием своего женского, своего человеческого долга. Любимая, пойми же, я мечтаю о нашем ребенке! Потом, когда он будет зачат, наш брак, если ты так захочешь, может опять стать платоническим… Уилл выразил эту мою мечту с удивительной поэтической силой, откликнись, умоляю! Мне все равно – на мои чувства или на его сонеты, но откликнись!

Я опустился на колени и неотрывно смотрел ей в глаза – светло-зеленые, как вода в озерцах Шервудского леса.

Но в них была непреклонность отказа, в них, как мне показалось, не было ни сочувствия, ни жалости, как, наверное, – с ужасом подумал я тогда, – не было ни сочувствия, ни жалости в глазах ее отца, посылавшего солдат навстречу увечьям и смерти…

– Роджер, ты вправе не верить в мою любовь или считать ее уродливой… Но поверь хотя бы, что если б даже я смогла зачать и выносить твоего ребенка, то не любила бы его, рожденного ценой чудовищной потери тебя, самого близкого и родного человека… а ты, попытайся мы сблизиться, навсегда перестанешь быть им для меня. Роджер, сделай так, чтобы твое дитя родила другая женщина, заплати ей за это… могу заплатить я – всеми деньгами, что у меня есть. Мы будем растить, мы вырастим его – и он будет нашим. Пока эта женщина будет вынашивать, я скроюсь от всех глаз – и никто ничего не узнает… Роджер, теперь я тебя умоляю: не заставляй быть твоей физически. Конечно, ты можешь меня к этому принудить – прямо сейчас принудить, прямо здесь, в нашей гостиной, или на кухне, или в холле… где угодно, но тогда… Тогда, любимый мой, я тебя возненавижу. А зачем тебе ребенок, зачатый в ненависти?

О, если бы она заплакала – ведь до этого проклятого дня это случалось часто, даже без явного повода, случалось «просто так», от невыплакиваемой тоски!

Если бы закричала – но нет, ее голос ни на секунду не дрогнул и только звенел негромко, как маленький, отлитый на небесах колокольчик.

И тогда закричал я.

Кажется, я кричал о том, что даже непреклонная государственная воля королевы Бесс была человечнее той безжалостности, с какой смотрит на меня сейчас моя жена, за секунду до того говорившая о любви.

Кажется, я кричал о том, что Элизабет бесчувственна, и, даже превзойди она Уилла в технике версификации, ее стихи никогда не станут настоящей поэзией, потому что настоящая поэзия не может быть бесчувственной.

И еще кричал, – помню точно, – что буду жить в Бельвуаре, а ей запрещаю даже переступать его порог, чтобы холод, который она вокруг себя распространяет, не превратил мой родовой замок в царство льда.

О Великий Архитектор, я предстану перед Тобой совсем скоро. Не припоминай мне, что в ту минуту я ее ненавидел!

Что ж, я искал женщину, какую-нибудь крутобедрую пышечку во вкусе Уилла, которая родит мне здорового наследника. Искал и находил… И даже укладывался в постель, и даже небезуспешно – но лишь только представлял, что не Элизабет будет вынашивать мое дитя, к горлу подкатывала тошнота…

Спасибо тебе, мучающая меня печень! Спасибо тебе, неотступно бредущая за мною смерть! Вы спасли меня и не дали зачать ребенка в тошноте.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

В 1609 году, без моего ведома, Элизабет опубликовала под обычным моим псевдонимом, но написанным почему-то через дефис – «Shake-speare» – сто пятьдесят четыре сонета, включив в их число и свои, ответные, и мои, ранние…

Да, волшебным образом их оказалось сто пятьдесят четыре, то есть одиннадцать, умноженное на четырнадцать, на количество строк в каждом сонете.

Опубликовала – и уехала из Лондона в Бельвуар, к мужу…

А тот, наверно, был на седьмом небе: еще бы, сакральное одиннадцать, сопровождавшее все наши встречи, посвященные проклятому «АлефЛамедРеш», победоносно возникло и тогда, когда встреч не было.

Он сразу сообразил, что в некоторых из тех десяти сонетов я молил его жену стать моею. И не удивился моему категорическому отказу от оплаты, только сказал: «Да, Уилл, ты прав»… смешно, но это был единственный случай, когда он признал мою правоту…

Что ж, Роджер, встретившись с тобою Там, я первым делом сообщу, что об этом же молил Элизабет и во всех последующих посвященных ей катренах, – умолял и тогда, когда в написанных строчках не было ни слова о любви! И она, твоя несчастная девственница-жена, откликалась на мои мольбы дивными сонетами – и в нашей духовной связи поэтов мы обретали такую слиянность, такое единство, какие не дает даже соитие.

Я сообщу, Роджер, что во времена нашей совместной, тройственной работы над шедеврами, когда тебя не было рядом, она, твоя жена, улыбалась мне так, что души наши тут же становились одной душой!

«Тебе, Роджер, стоило – ох как стоило! – ревновать Элизабет не к Джону Донну, а ко мне, ко мне, ко мне!» – вот что я скажу, впервые встретив тебя Там.

А больше ничего не скажу…

Но я же хотел вспомнить о двух смертельных обидах, как вспомнил их тогда, четыре года назад, переваривая обильный завтрак и херес – его в бутылочке было до обидного мало, едва хватило на три четверти моего именного бокала; вспомнил во всех подробностях – и они впрыснули в меня яд сразу же и надолго.

Почему же сейчас, перед смертью, так трудно вспоминать?

Элизабет, Бетси, ну покинь же, совсем ненадолго, мое сердце, уступи место былым обидам!

Я написал Ратленду в Бельвуар, что хотел бы навестить его и вручить переизданного «Гамлета», в котором он, сам о том не ведая, столь многое помог улучшить – лорд же ответил, что через две недели охотно примет меня в Кембридже.

Быть с ним наедине в том самом кабинете совсем не хотелось, быть там без нее совсем не хотелось, но все же поехал, рассчитывая, как сейчас помню, на похвалу – уже не отдельным репликам и монологам, а всей пьесе.

И ведь вправе был рассчитывать, до сей поры уверен, что вправе!

В тот день он был со мною странно вежлив, сказал бы даже – обходителен. Довольно быстро перелистал страницы и сказал:

– Спасибо, Уилл, я сразу понял, еще прочитав первое кварто, – правда, говорят, оно был пиратским, – как тебе дорога эта пьеса, как тщательно ты ее писал. Еще раз спасибо за ценный подарок!

– Да, Роджер, – обрадовался я. – Ты все понял правильно. Действительно, писал с непривычной, что уж скрывать, тщательностью, даже приглашал на дом переписчика. Пришлось отвалить кучу денег, но не жалею – «Гамлет» того стоит, ты не находишь?

Он кивнул, но как-то неохотно…

– Роджер, – загорячился я, – в чем дело, Роджер? Ты же, как всегда, обнаружил в пьесе тьму недостатков, я это вижу. Так не сдерживайся, не изменяй себе! Или ты – уже не ты? Твои беды тебя сломали?!

– Беды? Нет, только одна беда – мы с Элизабет расстались. Но и это меня не сломало, а сделало мягче. Ко всем, кроме нее. Например, к тебе. А к ней, напротив, ожесточило. Думаю иногда, что в каждом из нас заложено строго отмеренное Великим Архитектором Вселенной, не убывающее, но и не возрастающее количество доброты – и если мы становимся добрее к одним, то других неизбежно ждет отторжение. Исключение – предатели, вроде Бэкона, им вместо доброты отпущена трусость… Впрочем, давай о пьесе, если тебе этого хочется. Она, вплоть до гибели Полония, завораживающе хороша, на уровне «Ромео и Джульетты» и твоих десяти сонетов. Есть правда некий разброд во временах, уж извини за мелочность…

– Разброд во временах?! – перебил я. – Ты имеешь в виду фразу Гамлета: «Порвалась дней связующая нить»?[16]

– Уилл, да пойми ты наконец: речь не о фразах! В «Гамлете» множество великолепных фраз, их будут смаковать и трактовать веками. Но для меня важно сохранение или – увы! – нарушение того высокого смысла, который должен быть заложен в каждую хорошую пьесу. Но давай по тексту! Когда принц и Горацио приветствуют друг друга, то ясно, что в Дании они встречаются впервые – ведь Гамлет спрашивает: «Что принесло вас к нам из Виттенберга?» И вдруг, Горацио в ответ заявляет: «Я видел вынос вашего отца». Уилл, как такое возможно? Для того чтобы поспеть к выносу тела покойного короля, Горацио должен был покинуть Виттенберг почти следом за Гамлетом. Но мало того, что они не встретились дорогой, так Горацио даже не подошел к своему другу принцу и не выразил соболезнования?!

– Но он – человек низкого положения и не решился, хотя да, в университете они были друзьями… – попробовал было возразить я.

– В его низкое положение поверить очень трудно! «Студент из Виттенберга» вдруг бросает учебу, весьма туманно ссылаясь при этом на свою лень, мчится в Данию – и там не находит для себя лучшей доли, чем таскаться с офицерами охраны на ночные дежурства?[17] Или он в Эльсиноре на особом счету, коль скоро именно ему первому обязанные чтить субординацию офицеры сообщают о появлении призрака? На особом счету, однако принц, наследник престола, ничего об этом не знает? И не замечает Горацио на похоронах отца? А ведь при встрече не только радуется, но и предвкушает возобновление дружеских пирушек: «Но все же, чем вас встретил Эльсинор? Пока гостите, мы вас пить научим». И чуть дальше: «Нехорошо смеяться над друзьями». Воля твоя, Уилл, но в хорошей пьесе не должны бросаться в глаза подобные несообразности.

Проклятье! И опять я чувствовал, как он ненавистен мне своим едким, беспощадным умом, своим постоянным пребыванием в состоянии Реш.

– Хорошо, согласен, несообразность. Я подумаю, как ее устранить. Но при чем тут «разброд во временах», о мой придирчивый читатель?

– А в том, Уилл, что я, придирчивый читатель, так и не понял, сколько времени прошло со дня смерти прежнего короля, отца Гамлета, а вместо того увидел раздражающую меня путаницу. Вот слова Клавдия:

Хотя по брате Гамлете бесценном

Свежа печаль и всем нам надлежит,

Скорбеть душою, а державе нашей

От сокрушенья сморщиться в комок,

Но ум настолько справился с природой,

Что надо будет сдержаннеее впредь

Жалеть о нем, себя не забывая.

С тем и решили мы в супруги взять

Сестру и ныне королеву нашу… —

то есть он говорит о будущем браке. Будущем, Уилл, поскольку это решение для принца – полная неожиданность и жуткое потрясение:

Два месяца, как умер. Двух не будет.

Такой король природный…

<…>

И что ж, чрез месяц… Лучше не вникать!

О женщины, вам имя – вероломство!

Нет месяца!..

Так сколько же минуло, Уилл? Два месяца? Чуть меньше двух? Месяц? Или «нет месяца»? Однако окончательно ты всех запутываешь, когда в третьем акте, на слова Гамлета: «Взгляните, какой радостный вид у моей матери, а всего два часа, как умер мой отец», Офелия отвечает: «Нет, принц, полных дважды два месяца».

Можно, конечно, предположить, что Гамлет действительно впал в безумие, а не только разыгрывает его – так ведь неопределенность во времени смерти отца возникает еще до того, как Призрак рассказывает правду о предательстве жены и брата! Подтвердить? Изволь! – все та же первая встреча принца и Горацио, все те же слова: «Я видел вынос вашего отца», а после них бессмыслица вдруг срывается в галоп, как понесшая автора лошадь:

Гамлет

Нехорошо смеяться над друзьями.

Хотите, свадьбу матери, сказать?

Горацио

Да, правда, это следовало быстро.

Гамлет

Расчетливость, Гораций! С похорон

На брачный стол пошел пирог поминный[18].

Что это, Уилл? Почему глаголы в прошедшем времени, если брак Клавдия и Гертруды еще только будет заключен, а свадьба, судя по всему, еще только грядет? Откуда, наконец, вездесущий Горацио узнал о столь важных планах властителей чуть ли не раньше наследного принца?!

Клянусь! Клянусь даже сейчас, встречая смерть: чем сильнее тогда Роджер стегал меня вымоченным в уксусе бичом своих нападок, тем спокойнее я становился; да-да, и давалось мне это без усилий, поскольку все отчетливее понимал: он мне завидует!

– Лорд Ратленд, никто в мире, ни сейчас, ни в будущем – а «Гамлету», уверен, суждена очень-очень долгая жизнь – не станет препарировать текст, как омерзительный Шейл – труп очередного уморенного им пациента. К вашему сведению, зрители на представлении замирают и им не до тонкостей словесной вязи, которые, по-видимому, только и увлекают вольных каменщиков. А я, лорд Ратленд, пишу для таких зрителей, а не для членов вашего так называемого братства!

– Конечно, Уилл, ты пишешь для зрителей, нынешних и будущих, для которых Shakespeare и «Гамлет» стали и еще станут синонимами. Но не только для них, а еще – и в этом все дело! – для Бога, для которого можешь и должен писать. А Бог – Великий Архитектор Вселенной, Совершенный Зодчий и Совершенный Строитель – не прощает земным зодчим и строителям несовершенство их творений. Тем более вопиющее несовершенство твоего «Гамлета» даже и не в несообразностях времен, а в том, что пьеса распадается на две, и в них – разные главные герои, причем трансформация первого во второго внезапна и не аргументирована. Первый Гамлет действует от начала пьесы и до конца представления, которое дают бродячие актеры, и вот он-то, потрясенный убийством отца и предательством близких; он – страдающий, мучающийся, заставляет меня, читателя, ему сочувствовать. Второй же в приступе ярости едва не поднимает руку на мать, убивает ни в чем неповинного Полония, затем прячет где-то его труп, не давая похоронить по-христиански, затем подделывает документы, чтобы погубить Розенкранца и Гильденстерна… затем, узнав на кладбище о смерти Офелии, не признается, хотя бы самому себе, что это он и только он ее погубил! А вместо этого горького, но необходимого для искупления признания, пускается в пафосный спор с Лаэртом: кто из них больше любил несчастную девушку… Да еще и спрашивает, едва ль не издеваясь: «Лаэрт, откуда эта неприязнь?» – как будто к человеку, лишившему тебя отца и сестры, можно относиться с приязнью! Перед поединком же этот «второй Гамлет» возлагает ответственность за содеянное на свое якобы безумие, которое было всего лишь мелким притворством.

Я наговорил вполне достаточно, Уилл, чтобы ты понял: такой Гамлет ничего, кроме отвращения, у читателя вызвать не может; чтобы ты осознал: там, где Shakespeare – поэт, все великолепно; там, где драматург – все хромает, все валится, все фальшь и мертвечина.

«Завидуй, Роджер, завидуй, – смеялся я тогда, в 1604-м, горяча коня, мчавшего меня из Кембриджа, – сейчас ты завидуешь моей славе, а зато потом, когда Элизабет станет моей, когда я сломлю сонетами ее неприступность… Что ж, оставайся в своем состоянии Реш, Роджер, в нем ты сможешь наконец осмыслить, что настоящую женщину, да еще и витающую в состоянии Алеф, можно покорить только игрой! Той игрой, которая создается гениями для самых настоящих из всех настоящих!»

Смеялся, но знал, что жестокое отношение к моему «Гамлету» никогда ему не прощу!

А потому отзыв об «Отелло» уже почти ничего не добавил к той обиде… Я и вспоминал его почти мимолетно, для того лишь вспоминал, чтобы казалось, будто обид было неисчислимо много, да вот запомнил я, в силу редкостной своей незлобивости, всего две.

Он пришел ко мне в артистическую, тогда уже, впрочем, в директорскую, сразу после представления «Отелло»; я же понял, что он придет, в ту же секунду, как увидел его на галерее театра «Глобус». А когда публика в финале хлюпала носами и утирала слезы, но лицо Ратленда оставалось скучающе каменным, стало ясно, что предстоит переварить еще одну порцию его экскрементов, которые он вывалит мне в душу под самым что ни на есть немыслимым соусом.

Был краток. Не мямлил.

– Уилл, это фальшь и мертвечина, подобная «Венецианскому купцу», только там в основе всего лежало ложное представление о договорах залога, а в «Отелло» – вранье о якобы величии главного героя. Достаточно вспомнить его диалог с Яго. Вот этот:

Яго

…Я все беспрекословно совершу,

Что скажете, вплоть до пролитья крови.

Отелло

Союзник мой, я не благодарю,

Но сразу же ловлю тебя на слове:

Чтобы в три дня, не позже, я узнал

О смерти Кассио.

Яго

Мой друг погублен.[19]

– У вас поистине феноменальная память, милорд! Запомнить с первого раза так точно текст, который даже я, автор, не помню наизусть! Феноменально… Но что же вас смущает в приведенном диалоге, милорд? Вы не верите в муки ревности? Вам они незнакомы?

Он усмехнулся.

– Пожалуй, я расскажу, как с ними познакомился. Когда мы учились в Кембридже, у Генри Саутгемптона была приятная и необременительная связь с одной пылкой профессорской вдовушкой. Он так красочно повествовал о приятности и необременительности, что и мне захотелось того же. Вдовушка была не против нас совмещать, и я отправился на первое свидание. О, это были упоительные день и ночь! – наконец, уже под утро, я сказал ей: «Все, прелесть моя, ты меня обессилила! Хотя бы два часа сна, умоляю! Потом завтрак, бокал вина – и я буду готов продолжить столь увлекательное сражение». На что она ответила, как бы сочувственно: «А вот Генри набросился бы на меня уже через полчаса, не нуждаясь в еде и вине». И я понесся домой, Уилл, мечтая, как вызову своего друга-соперника и убью! Вызвал бы, Уилл, и убил, если б не понял вдруг, что Саутгемптон, оказавшись более сильным самцом, уже меня одолел, – и эта его победа будет унижать, угнетать, расплющивать меня вне зависимости от того, жив он или истлевает в могиле…

Ревность настоящего мужчины, Уилл, – это всегда ярость уязвленного самца, но твой мавр – вообще не мужчина и не самец, а трусливое и злобное ничтожество. Он не рвется сразиться с Кассио, а поручает Яго убить его подленько, из-за угла. Сам же спешит расправиться с беззащитной женой – и расправляется, не предъявив обвинений, не дав оправдаться и даже помолиться. А потом, осознав, какие пытки, какая казнь ждут его в Венеции, закололся, но, не наказывая себя, гнусного убийцу, а как бы повторяя «славное» свое деяние в Алеппо, где лишил жизни какого-то безоружного турка, «обрезанца-собаку» – за то только лишил, что тот «бил венецианца и поносил сенат». О да, ничтожество даже самоубийство непременно преподносит как последний из совершенных им «подвигов»! Причем ни одного примера, доказывающего, что твой Отелло действительно совершал подвиги, в тексте нет вообще!

Уилл, ничтожество не может быть героем пьесы, оно и к финалу останется ничтожеством, как ни надувай его превосходной поэзией. Ты этого не понимаешь и не поймешь, а убеждать тебя в своей правоте я далее не намерен.

Вот мой вердикт: ты – великий поэт и скверный драматург! Таковым и останешься.

Но Shakespeare уже доказал, что ему дано создавать пьесы-шедевры – я имею в виду «Ромео и Джульетту». Это значит, что Элизабет, ты и я обязаны создавать их еще и еще, поэтому в ближайшее время ровно одиннадцать дней мы проведем в моем кембриджском доме. Я не спрашиваю, согласен ли ты, скажу только: «АлефЛамедРеш»!

Так ведь я был согласен! Еще как был согласен, ибо понимал: Роджер ищет повод провести рядом с женой хотя бы одиннадцать дней. Но мне тоже безумно хотелось видеть ее целых одиннадцать дней, тем паче, что ночи она будет проводить в своей спальне, а муж ее, будь он проклят! – в кабинете.

А то, что и меня по ночам не будет рядом с нею… придется потерпеть.

Что ж, потерплю, зато когда-нибудь…

И ради этого «когда-нибудь» готов опять, даже и неоднократно, слышать дурацкое слово «АлефЛамедРеш».

«Слова, слова, слова», как удачно выразился придуманный мною Гамлет.

Глава пятая

Марк, 2112 год

Не очень понятно, почему обнажение Элизабет и Уилла представлялось участникам тех событий столь важным. Конечно, если бы был секс – в том его понимании, которое почти ушло из нашего теперешнего коллективного сознания, – то да, нагота партнеров, судя по произведениям традиционного искусства, способствовала бы максимальной свободе движений, разнообразию ласк и прочему подобному. Но если секса не было, то какая разница, ютиться рядышком одетыми или раздетыми? Не скажу, что этот вопрос меня мучил, но занимал! Очень занимал, в высшей степени занимал…

И внезапно вспомнилось одно место из дневника прадеда Марка. Принялся срочно, не упуская из виду монитор, перелистывать, ругая себя за то, что так и не удосужился оцифровать… вскоре нашел.

Вот эти воспоминания, на которые раньше никакого внимания не обращал, считая их чересчур сентиментальными и отношения к заинтересовавшим меня гипотезам не имеющими.

«Перечитал “Ромео и Джульетту” – и опять (в который уж раз!) был потрясен сценой прощания трагично повзрослевших героев; этим щемящим сердце спором о том, кто поет в саду – соловей или жаворонок.

И вспомнил, как после восьмого класса нас – пеструю компанию из буйно расцветающих Джульетт и юнцов, еще не вполне замученных страстями Ромео, – повезли на практику в Чухур-Юрт, большое село, в котором жили и молокане – потомки тех, кто еще в начале XIX века были вытеснены на задворки православной и самодержавной страны.

Возглавляла группу биологичка Клавдия Тимофеевна, с шестого класса тащившая нас в дебри пестиков и тычинок, а потом в обиталища позвоночных и беспозвоночных. Возможно, в учебных планах практика числилась по разряду трудового воспитания вообще, но именно Клавдия Тимофеевна настояла на том, чтобы это “вообще” имело поучительный сельскохозяйственный уклон, – пришла, мол, пора и нам, горожанам, узнать, что за вкусной снедью стоит изнурительный труд.

То, что он стоит за всем, что ездит, плывает или летает, мы уже знали: к десятому классу я имел 3-й разряд фрезеровщика – не бог весть что, но до сих пор снится иногда огромный цех машиностроительного завода, сквозь неотмываемо закопченную стеклянную крышу которого не пробивалось даже бакинское солнце.

Бакинское солнце, которое летом, казалось, проникало в глубь серо-бурой почвы Апшерона метра на три-четыре, не менее!

Колхоз в Чухур-Юрте был крепкий, в основном винодельческий, – вот как раз на плантации винограда, расположенные в горах, выше уровня села метров на пятьсот, нас и возили на двух грузовичках, одолевавших дорогу натужным вращением колес, с тоскливым завыванием слабых двигателей и с таким скрежетом в коробках передач, что при переключении “на первую” машины застывали. И мечтали, наверное, только об одном: сначала просто поддаться влекущей назад силе, а затем и покатиться – убыстряясь, весело, в охотку – вниз, еще ниже, совсем низко, до самого царства Аида, этого вместилища теней, где нет ничего вещественного, но зато нет и солнца, уже с утра выжигающего все живое.

Однако подъем продолжался…

Но это я сейчас вспоминаю, словно раскладывая все по полочкам, а тогда мне было едино: наверх или вниз, потому что рядом, неизменно слева, вцепившись в борт до посинения пальцев, стояла моя и только моя Джульетта – Наташа Бескровная…

Бескровная, как же! Кровь наполняла губы, словно бы уже опухающие от поцелуев; литры молодой крови делали ее движения то легкими и стремительными, будто бы у плиты, на которой она, спеша успеть к моему приходу с работы, стряпает ужин; то осторожными, словно сберегающими вынашиваемых детей.

Я все это видел, я все это проживал, когда подпрыгивающий на каменистой дороге и кренящийся на бесконечных поворотах грузовичок швырял нас друг к другу – однако мы почти не сталкивались, и только мое обожженное солнцем плечо на долю секунды прижималось к ее плечу, дочерна загоревшему и прохладному. И эти краткие соприкосновения как будто вмещали в себя всю нашу будущую жизнь – с неутолимой тягой друг к другу, с ссорами, после которых влечение становится лекарством; с пятерками и двойками в дневниках детей, с их женитьбами и замужествами; с нехваткой денег, когда в очередной раз принимается решение о жесточайшей экономии, и с редкими периодами их изобилия, когда хочется быть щедрым ради ее улыбки и тихого “спасибо”; с восторгами первой ночи и со слезами на моих похоронах – безостановочными, но все равно не успевающими увлажнить высушенную горем кожу ее впалых щек.

Тридцатидневным чудом был этот месяц сельскохозяйственной практики, во время которой лозы, уже тогда, в июне, тяжко обремененные гроздьями белого винограда, подвязывались нашими старательными пальцами к деревянным столбикам, среди которых не было ни одного гладкого и прямого… однако все они были устойчивы и претендовали на вечность – подобно старикам Чухур-Юрта, азербайджанцам и молоканам.

Но нет, двадцативосьмидневным чудом, потому что два дня Наташа на плантацию не ездила – и на мой как бы “между прочим” вопрос Клавдии Тимофеевне: “Куда Бескровная делась?” та ответила коротко “Недомогание”.

Потом посмотрела на меня испытующе – дорос ли до понимания подобных таинств? – и прибавила: “Обычное. Женское”.

Я тут же выхлопотал у нее – на все оставшиеся до отъезда дни – выполнение высокой миссии раннего визита на ферму за бидоном молока для ненавистной манной каши – хлопотать, впрочем, пришлось недолго: остальные пацаны, а ходить на ферму полагалось по очереди, миссионерами себя явно не ощущали. И уже утром, в шесть сорок пять, постучал в дверь комнаты девочек; услышав недовольное “Подъема еще не было!”, смело шагнул за порог, держа в вытянутой руке стакан парного молока; подошел к Наташиной кровати, – та, естественно, делала вид, что не окончательно вырвалась из объятий Морфея, – протянул добытое и сказал: “Подкрепись, а стакан верни на кухню!”

Затем развернулся через левое плечо и, чеканя шаг (наш суровый физрук, а заодно и военрук, был бы мною доволен), пошел обратно.

Выходя, слышал, как она говорит нараспев: “К-а-а-кое вкусное! Недаром их моло-ка-а-нами зовут!”

Все оставшиеся до отъезда дни Наташа Бескровная становилась у борта чуть ближе ко мне. Соприкосновения стали чуть более частыми и длительными – и в них вместились еще и ночи ее недомоганий. Конечно же, обычных и даже привычных недомоганий, однако тепло моей руки, осторожно прижатой к низу ее живота, усмиряло надоедливую боль, и она уходила – незаметно, стесняясь самой себя.

Первого сентября я узнал, что ее отца, кажется подполковника, неожиданно перевели служить в Ташкент…

А через семь лет мы с женой пошли в кино, в расположенный на приморском бульваре летний кинотеатр, на французский фильм «Разбитые мечты». На экране уже замелькали титры, трудно различимые в опускающихся сумерках, а по проходу, у которого я сидел, все еще тянулись люди…

– Простите, это к-а-а-кой ряд? – шепотом спросила женщина.

– Десятый.

– Тетя, нам д-а-а-а-льше, у нас восемн-а-а-дцатый…

Почему я узнал ее по шепоту? – ведь мы никогда не шептались, не успели.

Или все же по певучему «а» узнал?

– Вас не Наташей зовут? – и вскочил, чтобы разглядеть поближе.

– Марик! – и, переполнившись влечением, прожитым в грузовичке, как близкой круговертью смерча, только-только меня в себя втягивающего, я ощутил наконец полнокровие губ Наташи Бескровной.

Потом она зачем-то пригладила мне волосы, тогда непокорные – и кольцо на ее пальце будто бы провело по моему лбу пограничную черту между той Наташей и этой.

– Ты замужем?

– Да… три года. Он – военный летчик, мы в Ташкенте, а сюда я к тете… Тетя, ты иди, я позже…

Господи, еще и тетя!

А за рубашку меня яростно дергает оставшаяся сидеть беременная жена, которую я специально повел именно в летний кинотеатр на бульваре, чтобы порывы йодисто-соленой моряны унимали частые приступы тошноты!

– Дети?

– Нет.

“Вот так!” – подумал я радостно, а на ее вопрос: “Ты женат?” ответил уверенно:

– Нет конечно! Как я могу быть женат?

И действительно, как я мог быть женат не на ней? Как она может иметь не моих детей?

– Наташа, пойдем! На вас все смотрят!

Чертова ты тетя! Все смотрят на экран, дурная ты Наташина тетя! Туда, где уже появился ослепительный самец Жан Маре; правда, предназначенный не для самок, но тогда мы об этом не знали. А мы, нелепая ты тетя, стоим в проходе и никому не мешаем.

Или ты кинулась спасать? Кого? Мою Джульетту от меня? Меня от моей Джульетты? Честь какого-то военного летчика, притом что в Советском Союзе военных летчиков тьма-тьмущая – и чести остальных ни я, ни моя Джульетта ничем не угрожаем?

А вдруг ты, повидавшая жизнь тетя, сразу смекнула, что сидящая по соседству с моим опустевшим креслом молодая женщина – сидит там неслучайно? Может быть, ты даже разглядела отчаяние этой молодой женщины, понявшей вдруг, что я, не раздумывая ни секунды, уйду от нее и от честолюбивых своих планов стать хорошим математиком; от обязательного распределения уйду, от родителей и многочисленных родственников тоже; от всего уйду не раздумывая – только бы поспеть за Наташей Бескровной и любоваться, любоваться, любоваться ее движениями.

То стремительными и легкими, будто у плиты, на которой она стряпает ужин; то осторожными, сберегающими вынашиваемых наших детей.

Конечно, ты поняла это сразу, многое понимающая тетя – и успела шепнуть об этом племяннице, наверняка зазванной тобою в Баку для того, чтобы лечить ее якобы бесплодие знаменитыми нафталановыми грязями.

Ты шепнула об этом моей и только моей Джульетте, когда Жан Маре уже охмурял тихонькую продавщицу и сулил ей роскошно праздничную рождественскую ночь…

Шепнула – и будь за это проклята!

– Подожди меня у выхода, обязательно подожди! – и пошла от меня на свое место в восемнадцатом ряду, чтобы услышать там, что “этот тип”, конечно же, женат. Что военный летчик старше нее на восемь лет, прилично зарабатывает, а “этот тип” – сопляк, странный и ненадежный. Многое услышать – абсолютно разумного и потому абсолютно ложного.

Пошла из моей жизни – прочь.

“Подожду, – шептал я ей вслед, – конечно, подожду”, – как ждал в любой точке Баку, Москвы, Питера, Карелии, Тбилиси, предгорий и гор Кавказа… Кретин! Как такой кретин может стать хорошим математиком? Почему не догадался, что надо каждый год ездить в Ташкент и ждать там, например у Главпочтамта?

Жена увела меня из кинотеатра минут через десять, сказав, что ей плохо. Я отвел ее домой, прикидывая, что успею; сбегал в аптеку, за лекарствами – то ли от головокружения, то ли от сердцебиения, – прикидывая, что успею; потом сбегал за чем-то успокаивающим, прикидывая, что успею…

Когда примчался к кинотеатру, уже начался следующий сеанс, и она меня не ждала.

Наташа Бескровная, не знаю, жива ли ты.

Наташа Бескровная, соприкосновения наших плеч и краткое слияние губ были дарованы нам судьбой!»

По инерции перелистав страницы записей прадеда чуть дальше, я выругал себя еще раз: вот же то, что уже имеет к размышлениям о Shakespeare самое непосредственное отношение.

«Почему всего один лишь раз – в сцене прощания Ромео и Джульетты – Shakespeare буквально источает эту обволакивающую читателя нежность? Во всех остальных его пьесах ничего подобного нет, любовь в них функциональна и даже несколько деловита (“Отелло” я вообще не рассматриваю, эта вещь – не о чувстве, а об инстинктах озверевшего ничтожества). Если моя гипотеза о том, что сонеты – это “переписка” двоих, находящихся в каких-то очень сложных отношениях, а “Ромео и Джульетта”, “Макбет” и “Буря” – коллективное творчество троих, то уверен: сцена прощания рождена импровизацией мужчины и женщины…

Почти вижу, как они лежат, обнаженные – но не в объятьях друг друга, а едва соприкасаясь плечами, – и души, искромсанные тоской по слиянию, такому желанному, но почему-то невозможному, – исцеляются светлой печалью: “…Нас оглушил не жаворонка голос. А пенье соловья. Он по ночам поет вон там, на дереве граната…”

Нет, не “почти” – а вижу.

Наташа Бескровная, спасибо тебе и за это!»

Но как, как возникла эта мистическая связь моего прадеда с тремя великими творцами из далекого прошлого?

Ведь не могли же воспоминания о симпатичной, пусть даже красивой девочке Наташе Бескровной – всего лишь одной из многих симпатичных или даже красивых – дать пра-Марку возможность пережить чудо рождения едва ли не лучших строк Shakespeare почти с той же остротой, что его пережили Элизабет, Уилл и Роджер!

Не могли! Я, да что там я – все мы, совершенные симбиозы с Единой информационной системой Земли, точно знаем, что не могли!

Потому что если могли, то все наши научные знания ничего не стоят.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

26 июня 1612 года я вошел в кабинет Роджера, когда часы отбивали девятый удар.

Вошел в самом что ни на есть рабочем состоянии: сыт, слегка нетрезв, зол, но с предчувствием, что злость эта мостит мне дорогу в рай.

26 июня, 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Уилл входит в мой кабинет с наилучшим для работы настроем: сыт, немного нетрезв и зол – однако той злостью, которая заставляла его вновь и вновь рассчитывать на победу в нашей тринадцатилетней схватке за Элизабет, хотя, видит бог, с ним я за ее любовь никогда не сражался.

– Доброе утро! – возглашает он, усаживаясь в привычное кресло. – Роджер, сегодня ты молодцом! Может быть, передумаешь покидать нас?

– Да даже если б и передумал, Уилл, – откликаюсь я, – то не решился бы тебя разочаровать. Ты ведь так надеешься, что сегодня, 26 июня 1612 года – последний день твоих мучений!

– О, ты недооцениваешь мою жертвенность, Роджер! Ради того, чтобы ты жил и здравствовал, я готов не только завершить «Бурю», но уже завтра приступить к чему-нибудь подобному. Мне заранее нравится название «Ураган»! Хотя нет, лучше писать не подобное, а в корне отличное, скажем, «Штиль». Представь: корабль четырнадцать дней торчит на одном месте, ни намека на ветер, матросы уничтожают вино, которое везет из Испании в Англию почтенный купец, а тот подсчитывает убытки и медленно – главное, поначалу очень-очень медленно – сходит с ума, размышляя о бренности всего мирского. И тут добрый волшебник, пусть будет все тот же Просперо, решает бедолаге помочь. Но дьявольщина! – разглядывая карту, спросонья перевернутую им вверх ногами, посылает вместо долгожданного южного ветра – северный. Команда же мертвецки пьяна и на лавирование не способна[20].

«Почему, – гадает Просперо в долгих монологах, – почему неблагодарный купец, вместо того чтобы воспрянуть духом, сходит теперь с ума гораздо быстрее, чем раньше?»

Как тебе? Нравится? Стоит додумывать финал?

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Вспоминаю, какие, развалившись в кресле, говорил гнусности, – и становится стыдно. Ведь видел, что бледность его лица и синева губ уже не болезненны, а предсмертны; слышал, что голос совсем слаб… Как же я мог быть так гадок? Неужели меня выводило из себя его мужество, не знаю, истинное или демонстрируемое, но, в любом случае, непозволительное для смертного в последние его часы? Неужели даже оно, это мужество, делало Роджера Мэннерса, 5-го графа Ратленда, победителем в нашей тринадцатилетней схватке за Элизабет?

Но Элизабет… Меня сбивало с толку ее спокойствие, странное для женщины, пусть не принадлежавшей до конца своему избраннику, так ведь все же избравшей его когда-то! «Может быть, у нее просто нет сердца? – думал я. – Или прав был мой принц датский, говоря, что имя женщины – вероломство, и не успеет Ратленд испустить последний вздох, как вдова его начнет мысленно готовиться к следующей свадьбе?»

Боже, сегодня, перед самым уходом из мира, я признаюсь Тебе: даже если бы Элизабет была точной копией королевы Гертруды из «Гамлета», то и тогда у меня не нашлось бы для нее ни единого словечка осуждения.

И даже если бы сегодня, 23 апреля 1616 года, в последний мой день на этом свете… точно, без доктора Шейла, без иных докторишек, знаю, что в последний… к моему смертному одру подходила не когда-то давно обретенная жена… кажется, ее зовут Анной… с тем своим постным выражением лица, которое считается молитвенным… а подходила бы Элизабет… и я бы точно знал, что она, подходя, думает именно о «следующем после меня» – то и тогда бы силился прошептать ей слова не укора, а любви.

Ибо она из тех редких женщин, которых можно любить только рабски.

Как любили Клеопатру Цезарь, Марк Антоний и те безвестные, кто готов был за ночь любви с нею заплатить жизнью.

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Мы с Элизабет спокойно ждем, пока из Уилла выплеснется злость, а когда этот вечный ребенок затихает, я говорю:

– Друзья мои, десять дней работы над «Бурей» случились более года назад, однако шедевр у нас не получился. Но сегодня Великий Архитектор предоставляет нам последнюю возможность.

АлефЛамедРеш!

Долгое молчание.

О чем думает Элизабет, я, наверное, знаю. Нет, не о последнем усилии в работе над «Бурей», а о том, какое из двух завещаний сжечь: то, в котором большая часть всего, чем владею, оставлена ей, или то, в котором она вообще не упоминается.

А о чем думает Уилл? Может быть, как и я, вспоминает нашу работу над «Макбетом» и «Королем Лиром»?

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Мы молчали странно долго, это сбивало меня с толку: ведь ему надо спешить, он должен подгонять нас. Не голосом – таким тихим голосом подгонять невозможно – но хотя бы жестами, шевелением пальцев; раздражением или мольбою на лице или судорожными подергиваниями тела.

Тела, очертания которого под белым покрывалом казались едва различимыми контурами, нанесенными скверным, плохо заточенным грифелем.

Он бы должен был подгонять нас, нетерпеливо шепча свое любимое «АлефЛамедРеш» – однако молчал.

Молчала и Элизабет.

И вдруг мне захотелось помечтать о том, что она мысленно повторяет мой лучший сонет, написанный, когда заговорили, что теперь и незадачливый драматург Фрэнсис Бомонт стал очередным ее рабом, чахнущим от своих же собственных вздохов.

Люблю, – но реже говорю об этом,

Люблю нежней, – но не для многих глаз[21].

Вечность, длительностью в три дня, провисла от момента, когда мой посыльный – почти оборванец – понес к ее дому лист от переписчика, – и до той минуты, когда ее ливрейный лакей – не чета моему посыльному – вручил мне ответный сонет.

Вручил с поклоном, который вместил в себя не избыток почтительности, а океан жалости к собственным башмакам, долго, по пути ко мне, месившим густую, как тесто, грязь улиц Лондона; не всегда удачно миновавшим сточные канавы и лужи, в которых помоев было больше, нежели дождевой воды; затоптанным бесцеремонным простонародьем на площадях, где торговали и воровали, воровали и торговали – что, впрочем, почти одно и то же…

О башмаки, привыкшие к сверкающему мрамору и густоворсовым коврам особняка Сидни! И я бы ужаснулся пучине бед, в которой оказались вы на протяжении целой мили – но не до ваших страданий мне было!

…Провисшая вечность – эта сплетенная из минут сетка под натянутым канатом из нервов… а на нем, на этом канате, отчаянно балансировал мой несчастный разум, – и только две мысли, как взмахи хватающихся за воздух рук, удерживали его от того, чтобы пасть, уступив место безумию.

«Невозможно, получив такое признание, далее мучить меня игрой, когда она, будто бы продолжая мои посвященные Саутгемптону ранние сонеты, пишет мне как самовлюбленному юноше, не желающему продлить свой род…» – то была одна мысль.

«Невозможно, получив такое признание, писать свой ответный сонет якобы от моего имени, но не самой себе, а черноволосой смуглянке – с кем только не путавшейся Эмилии Ланьер. Наглой еврейке, мне безразличной, однако на всех углах твердящей, как долго и безуспешно я ее добиваюсь», – то была другая.

Но Элизабет, будто бы увидев воочию, как вчера, только вчера, я швырнул в лицо чернокожей шлюхи с Тернмилл-стрит в Клеркенуэлле сверхщедрый для нее фунт, ответила мне вот чем:

С тех пор как пошлость дерзко начала

Подкрашивать уродство как угодно,

Ни имени нет больше, ни угла

У красоты – изгнанницы безродной.

Поэтому моей любимой взгляд

И цвет волос с крылом вороньим схожи…[22]

Я взъярился. Я возненавидел ее и ненавидел целых четверть часа. А потом еще час покрывал бумагу каракулями:

Когда умру, оплакивай меня

Не долее, чем перезвон печальный,

Что возвестит отход из мира зла

На пир червей, под камень погребальный.

При чтеньи этих строк не вспоминай

Руки моей, писавшей их когда-то.

Я так люблю тебя! Мне лучше, знай,

Забытым быть тобою без возврата,

Чем отуманить облик твой слезой.

Задумавшись над строфами моими,

Не поминай, печальный, мое имя,

Любовь твоя пускай умрет со мной.

Чтоб злобный мир, твою печаль почуя,

Не осмеял бы нас, когда умру я[23].

Ответа не было долго. Так долго, что уже не рассчитывал дождаться. Однако дождался, и то был последний ее сонет.

Роджер бы не преминул уточнить: последний, полученный мною, – однако я твердо знал, что она писала сонеты только в ответ на мои, а моих больше не было.

Ни строчки, ни полстрочки.

И все же, утром 26 июня 1612 года я был уверен в том, что она мысленно повторяет: «Люблю, но реже говорю об этом…»

Я слышал это так явственно, что в ушах моих и в самом деле звучал ее голос; слышал, но не был уверен, что она повторяет мои же стихи для меня, а не для него, своего умирающего полумужа, которого держала за руку неотрывно.

Однако все равно, будто бы отвечая, твердил ее последний сонет. Твердил, будто бы произнося вслух и наслаждаясь каждым словом:

Душа моя, игрушка буйных сил

И средоточье плоти этой бренной,

Когда твой дом тебе внутри не мил,

Зачем извне ты украшаешь стены?..[24]

«Бетси моя, Бетси! – говорил я ей мысленно. – Поневоле подчинившись воззрениям Роджера на брак, ты не только не бунтовала, так еще и уговаривала себя, что лишь отказ от телесности освобождает душу. Но это же не так, Бетси! – убеждал я ее мысленно. – Сегодня этот странный человек умрет, а потом, спустя недолгое время после окончания обязательного траура, ты убедишься, что это не так!»

Зато теперешнее ее спокойствие, убеждал я себя, это какой-то очень особый бунт, подобный тому, что случился во время нашей работы над «Макбетом».

Хорошо помню, что первые же минуты нашей встречи там же, в том же кабинете, ранней и удивительно теплой весной 1606 года, переполнили меня ликованием: их разрыв, полный и окончательный, казался неизбежным, коль скоро они обращались друг к другу не с былым нежным: «Ты, Роджер… Ты, Элизабет», а с ненатурально почтительным: «Вы, милорд… Вы, миледи…»

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Помню, что помог ей выйти из кареты, и у меня почему-то вырвалось церемонное: «Счастлив вас видеть, миледи!» А она ответила: «Я также рада видеть вас в добром здравии, милорд!» – и мы вошли в наш кембриджский дом еще более чужими, чем во время расставания в лондонском.

Язвительные выпады, которыми мы обменивались когда-то, еще до обручения, были всего лишь тщетными попытками погасить охвативший нас огонь, но спустя всего восемь лет, весной 1606 года, самые обычные произносимые нами фразы кричали, не стесняясь ни силы крика, ни страшной его сути: «Мне легко, оттого что мы не вместе, Роджер!», «Как хорошо, что мы даже не рядом, Элизабет!»

Никогда в жизни я не был так несчастен.

Позже, в Бельвуаре, она сказала мне, что никогда в жизни не была так несчастна.

Но в эти же дни был создан подлинный шедевр.

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

– В середине одиннадцатого века некто Макбет, – говорил Ратленд, – чуть ли не за неделю превратился из военачальника в короля Шотландии, но менее чем через год был свергнут и убит. За столь короткий срок он, однако, успел совершить множество злодеяний, в частности убить своего ближайшего друга, Банко, от которого произошел род Стюартов.

– Мне нравится, Роджер! – помнится, воскликнул я. – Наш добрый король Яков будет доволен!

– Рад, что тебя эта идея увлекает.

Никому и ничему не был он рад – ни мне, ни божьему миру, ни самому себе, ни даже жене, сидящей с видом еще более отсутствующим, чем обычно.

Похоже, только у меня чесались руки приступить к работе немедля – «супруги» же были поглощены демонстрацией того, насколько они друг другу в тягость.

А я, единственный зритель, этой демонстрацией наслаждался!

– Но знаете ли вы, миледи Элизабет, и ты, Роджер, что король увлекается книгами о нечистой силе? Особенно его привлекают ведьмы, поэтому считаю…

О, то были дни моего реванша, когда небрежно брошенное «Я считаю» обретало силу закона!

– Считаю, что ведьма… нет, не ведьма, а ведьмы, не менее трех, – угождать вкусу короля, так угождать! – должны стать очень важными персонажами. Они предсказывают судьбу этих самых Макбета и Банко, но так туманно, что зритель ни за что не угадает, что ждет главного героя в финале. Да, вот так! Ричард Глостер, которого я за твои денежки, Роджер, сделал отъявленным злодеем, стал им по велению собственной души, а Макбета, вроде бы обычного человека, пусть ведут в ад темные силы!

– И жена, – обронил Ратленд так тихо, что я едва расслышал.

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

– И жена, – сказал я как можно безразличнее, хотя именно ради образа леди Макбет, о которой в исторических хрониках сказано едва ли два слова, все и затеял.

Молчание.

Оно не наступило, не воцарилось и не повисло.

Оно победило, как на любом поле сражения побеждает не армия, не войско и не орда – а смерть.

Лицо Уилла мигом утратило привычное выражение слегка утомленного успехом драматурга, актера, поэта и дельца, обретшего, наконец, право на герб, на котором есть, конечно же, копье – пусть даже его обломок, – так что Shake-speare, Потрясающий копьем, стало настоящим, на века, именем сына перчаточника Шакспера из Стратфорда-на-Эйвоне.

На лице Уилла появилась радость ребенка, которому вдруг сказали, что Рождество, – а стало быть, рождественские подарки – это не когда-нибудь, очень-очень потом, а завтра, в начале удивительно теплой весны… Да-да, завтра, но если будешь хорошо себя вести, то и сегодня, ближе к вечеру.

И он изо всех сил соображает: а как это – хорошо?

На Элизабет я не смотрел, но знал точно, что она, чуть напрягшись в своем кресле и плотнее завернувшись в любимый свой платок, спрашивает из родного ей состояния Алеф:

– Ты мне мстишь, Роджер? Ты – мне?

И я ответил – без радости, без печали, вообще, без какого-либо проблеска чувств… ведь только так и пристало отвечать из родного мне состояния Реш:

– Конечно, мщу, Элизабет! Единственным достойным нас с тобою и Уилла способом: вывожу на мировую сцену и заставляю жить на ней женщину, добрую, быть может, изначально, однако сдавшуюся в плен ложной идее о ложном величии. И причинившую этим много зла – прежде всего, самой себе… Впрочем, мое решение – все же не месть! Это строго дозированная обида – за бессмысленно огромную обиду; скрупулезно рассчитанный удар – за убийственный удар; тщательно отмеренная боль – за безмерную боль. Всего лишь мера – за безмерность, а, значит, не месть, которая всегда безмерна, даже если прикидывается поучающим наказанием. Ты меня слушаешь, Элизабет?

– Слушаю, Роджер, но стараюсь не слышать. То, что ты сейчас говоришь, – ужасно. Стараюсь не слышать. Мне легко, оттого что мы не вместе, Роджер.

– Как хорошо, что мы даже и не рядом, Элизабет!

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

– Значит так, – говорил я им увлеченно, – Макбет и Банко проезжают мимо места, где собираются ведьмы, и те предсказывают, что Макбет станет королем. А Банко?.. Банко, Банко… Да, конечно, самому Банко трона не видать, зато потомки займут его прочно. Годится?

Роджер кивнул, и я увидел то, что должен был увидеть: степь, заросшую вереском. Услышал гром. Испугался, когда появились ведьмы[25].

Банко

Далёко ли до Форреса? Кто это?

Как жалок вид их и как дик наряд!

<…>

Макбет

Кто вы, ответьте, если речь дана вам!

Первая ведьма

Хвала тебе, Макбет, гламисский тан!

Вторая ведьма

Хвала тебе, Макбет, кавдорский тан!

Третья ведьма

Хвала Макбету, королю в грядущем!

Банко

Зачем ты содрогнулся? Их слова

Ласкают слух. А вас прошу, признайтесь:

Вы вправду существуете иль нам

Мерещитесь?

<…>

Но если, наперед судьбу предвидя,

Вы знаете, что станется, что нет,

Поворожите также человеку,

Который милости от вас не ждет

И ненависти вашей не боится.

Первая ведьма

Хвала!

Вторая ведьма

Хвала!

Третья ведьма

Хвала!

Первая ведьма

Ты менее Макбета, но и больше.

Вторая ведьма

Без счастья, но счастливее его.

Третья ведьма

Ты предок королей, но не король.

Хвала, хвала вам, Банко и Макбет!

Первая ведьма

Хвала вам Банко и Макбет, хвала вам!

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

И я впервые осознал всю чудовищную несправедливость жизни, которая заставляет этого соловья петь в клетке, сплетенной из нищеты и изнуряющих попыток из нее выбраться.

Из необходимости добиваться благоволения таких посредственностей, как я, Саутгемптон и несть нам числа.

Из благосклонности каждого зрителя, которого необходимо заманить, развлечь, расшевелить, растрогать, облагородить примитивные чувства, разбудить заспанные мозги – и все это ради шиллинга, с трудом выуженного из его кармана.

И как же я смею разговаривать с этим гением менторски?

Но и как смеет он опускаться до уровня пигмеев, вместо того чтобы стремиться – ежеминутно, ежесекундно – к совершенству?

Нет, моя миссия все же не в том, чтобы преклонять перед ним колени, а в том, чтобы злить его, дразнить и заставлять подниматься все выше и выше. Только в этом, всегда в этом!

В этом – даже всего через секунду после того, как он, не прилагая никаких усилий, щеголяя скоростью импровизации, почти не переводя дыхание, выпалил искрящийся, сверкающий фрагмент.

Моя миссия – и это так трудно, ты бываешь так жесток, Великий Архитектор! – быть его врагом, к которому он, гений, привязан сильнее, чем обычные люди привязываются к друзьям.

Ибо Судьба не посылает гениям друзей, она посылает им только врагов, будоражащих их гениальность, побуждающих их создавать шедевры.

Вот почему я не сказал ему ничего, кроме «Годится!».

А потом еще и спросил ворчливо:

– Но ведь нельзя, – надеюсь, ты это понимаешь? – чтобы ведьмы, возникнув в начале, потом исчезли бесследно. Когда они появятся в следующий раз?

– Что за детский вопрос, Роджер, – сказал он небрежно, – разумеется, ведьмы еще пригодятся в тот ключевой момент, когда Макбет уже станет королем и захочет узнать, доколе небо будет потакать его злодейству. И эти бородатые старухи, с помощью вызываемых ими призраков, посулят ему бессмертие – а он, ослепленный успехом, поверит. Я считаю…

Он чувствовал, что в дни работы над «Макбетом» его «я считаю» обретает силу закона. И упивался этим.

– Я считаю, что предсказания должны быть таковы: возмездие настигнет преступника лишь после того, как какой-нибудь лес пойдет на обороняемый им замок… ну-ка, Роджер, ты ведь знаток: какой лес? на какой замок?

– Бирнамский. На Дунсинан. Но как ты намерен из этой мистики выпутаться?

– Не перебивай. Дай мне имя того, кто убьет Макбета.

– Макдуф. Файфский тан.

– Отлично! Тогда запоминай слово в слово!

– Ты прекрасно знаешь, Уилл, что хороший текст я всегда запомню слово в слово.

– А потом записываешь, а потом я отдаю эти листы переписчику, который думает, что Shakespeare – это всегда один Шакспер. Так было с «Ромео и Джульеттой», так будет с «Макбетом» и со всеми будущими совместно создаваемыми нами пьесами… Что ж, дело твое и миледи. Я вовсе не против оставаться Shakespeare в одиночестве.

«Знать бы тогда, что их будет так немного, этих шедевров, и даже “Бурю” мы закончить, скорее всего, не успеем, – думаю я сейчас, в последний свой день, когда и думать-то получается только благодаря питью Шейла. – Хотя что значит немного? Ровно столько, сколько Великий Архитектор включил в свой план…»

– Итак, лорд и леди Ратленд, – радостно возгласил Уилл, – вот вам сцена с призраками!

Гром. Подымается первый призрак: голова в шлеме.

<…>

Первый призрак

Макбет, Макбет, Макдуфа берегись,

Макдуфа, тана файфского. Довольно.

(Уходит в землю.)

<…>

Гром. Подымается второй призрак: окровавленный младенец.

Второй призрак

Макбет! Макбет! Макбет!

Макбет

Я б слушать мог тебя тремя ушами.

Второй призрак

Лей кровь, играй людьми. Ты защищен

Судьбой от всех, кто женщиной рожден,

(Уходит в землю.)

<…>

Гром. Подымается третий призрак: дитя в короне, с ветвью в руке.

Третий призрак

Будь смел, как лев. Никем и никаким

Врагом и бунтом ты не победим.

Пока не двинется наперерез

На Дунсинанский холм Бирнамский лес.

Макбет

Но этого не может быть! Я рад.

Нельзя нанять деревья, как солдат.

Нельзя стволам скомандовать: вперед.

Пророчество мне духу придает.

Цари, Макбет, покамест не полез

На Дунсинанский холм Бирнамский лес.

– Ну как, – спросил Уилл торжествующе, – годится?

– Э-э-э… таинственно, загадочно… э-э-э… – почему я вдруг опять стал мямлить? проклятая детская привычка! – И все же, дорогой сэр Шакспер, каковы… э-э-э… разгадки?

– Куда подевалась ваша фантазия, дорогой лорд Ратленд? Просто перед тем как отправить войско на штурм замка Дунсинан, какой-то военачальник… позже придумаем, кто именно… приказывает солдатам нести над собой ветви, те, что потолще и густо покрыты листвою – это помешает людям Макбета определить численность штурмующих.

– Допустим… э-э-э… а как насчет того, что «Макбет для тех, кто женщиной рожден… э-э-э… неуязвим»?

– Немудрено, что вы, лорд Ратленд, не поняли, о чем идет речь. – Какая дьявольская насмешка в его голосе! – А вот миледи Элизабет, уверен, поняла. Не правда ли, миледи?

Она кивнула, а Уилл начал:

Макдуф

Сюда, проклятый пес!

Макбет

Из всех людей я лишь с одним тобой

Встречаться не хотел. И так уж кровью

Твоих домашних дух мой отягчен…

<…>

Труд пропащий:

Ты легче можешь воздух поразить,

Чем нанести своим мечом мне рану.

Бей им по уязвимым черепам —

Я защищен заклятьем от любого,

Кто женщиной рожден.

Макдуф

Так потеряй

Надежду на заклятье! Пусть твой демон,

Которому служил ты, подтвердит:

До срока из утробы материнской

Был вырезан Макдуф, а не рожден.

Теперь и я все понял: дети, появившиеся на свет в результате кесарева сечения, когда-то назывались «не рожденными женщиной» – и идиома эта сохранилась до нашего времени!

Я понял и мысленно назвал Уилла гениальным мерзавцем.

Конечно, он не заслуживал бранных слов – только восхищения, но как иначе у меня получилось бы не почувствовать себя одиноким и ненужным?

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Чем более свободными и раскованными становились мы с Элизабет, тем приметнее увядал Ратленд. Плюя на все его «АлефЛамедРеш», я не только наговаривал отличные куски текста, но и предлагал такие идеи и решения, которые в его неплохо, надо признать, устроенные мозги не приходили да и не могли прийти. Особенно хорошо помнится, что высмеял его требование к жене придумать монолог уже лишившейся рассудка леди Макбет.

– Роджер, – сказал я снисходительно, – сразу видно, что ты никогда ничего не сочинял, а только поучаешь нас с миледи, как это нужно делать.

И с наслаждением понял, что нанес удар совершенно точно.

– Поверь, – продолжал я, – что создать убедительный монолог сумасшедшего может только тот, кто сам находится на грани безумия. Поверь хотя бы потому, что я долго бился над той сценой, где Офелия, уже сойдя с ума после гибели Полония и исчезновения его трупа, является во дворец. Ничего не получалось до тех пор, пока не догадался: она должна петь что-то случайное и бормотать какие-то случайные слова. Однако леди Макбет петь мы не заставим – хотя бы потому, что скажут, будто Shakespeare повторяется. Предлагаю другое: ее безумие обсуждают два врача, а она появляется на сцене ненадолго и говорит, что никак не может отмыть руки от крови убитого короля Дункана… пусть еще просит отсутствующего мужа не пугаться призрака Банко. Вы согласны со мною, миледи?

– Да, Уилл! – как звонко она произносит мое имя! – Ты совершенно прав.

Вот так! А мнение Роджера мы даже и не спросили! И я воодушевился еще более:

– Но когда Макбету сообщают о безумии… нет, уже о смерти жены, он произносит что-то вроде эпитафии, но без малейшей скорби. Скорее, грусть по поводу бренности всего, чем живет человек. Сейчас, секунду, вот:

Макбет

Не догадалась умереть попозже,

Когда б я был свободней, чем сейчас!

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».

Так тихими шагами жизнь ползет

К последней недописанной странице.

Оказывается, что все «вчера»

Нам сзади освещали путь к могиле.

Конец, конец, огарок догорел!

Жизнь – только тень, она – актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел —

И был таков. Жизнь – сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит…

Немногие готовы жить ради любви, лишь единицы – во имя нее умереть, а обычная женщина, даже тоскуя в привычном своем существовании, не согласится повторить судьбу Джульетты, хотя и рада, быть может, в сладких грезах убегать из плена участи, твердо зная при этом, что в любую минуту может вернуться обратно. И потому вполне способна вообразить себя четырнадцатилетней девочкой из Вероны и произнести ее страстные слова хоть с каким-то подобием страсти.

Но кто из них имеет столько честолюбия, столько стремления к власти, чтобы убедить мужчину стать убийцей?

Неужели в Элизабет это нашлось?

Неужели Ратленд, зная ее, любя ее как-то так, как я любить не мог, был прав, задумав образ леди Макбет?

О, иногда мы поднимались до таких высот, что кружилась голова!

Макбет

Почудился мне крик:

«Не надо больше спать! Рукой Макбета

Зарезан сон!» – Невинный сон, тот сон,

Который тихо сматывает нити

С клубка забот, хоронит с миром дни…

<…>

Всюду разносилось:

«Не надо больше спать. Гламисский тан

Зарезал сон, и больше тан кавдорский

Не будет спать, Макбет не будет спать!»

Текст пьесы складывался волшебно быстро. В конце шестого дня я даже подумал, не замедлиться ли мне, иначе уже на следующий, седьмой день, все будет закончено, – и что же, время пребывания с нею под одной крышей так страшно сократится?

Время, когда ее душа принадлежит моей, а моя – ей, так страшно сократится? Shakespeare, рождающийся от нашего с нею слияния, проживет не одиннадцать назначенных ему Провидением дней, а всего семь?!

…Нам оставалась только сцена появления призрака Банко на пире у Макбета – мы специально отложили ее на самый конец работы, желая сочинить так, чтобы король Яков представил себе ужас старухи Бесс при воспоминаниях о казни его матери, Марии Стюарт. Представил – и почувствовал себя отомщенным.

И тут Элизабет неожиданно взбунтовалась.

– Я не желаю участвовать в создании этой сцены, милорд, – впервые я понял, что ее голос может звенеть и от какой-то отчаянной, какой-то последней решимости.

– Почему, миледи? – о, он был рафинированно вежлив!

Она молчала.

– Вас страшат аллюзии с королевой Елизаветой?

Она молчала.

– Миледи, без этой сцены пьесы просто нет. Уилл и вы всего в шаге от создания шедевра, вы с Уиллом целых шесть дней соответствовали слову «АлефЛамедРеш» так полно и совершенно, что не сделать этот последний шаг – преступление.

Она молчала.

Молчал и Ратленд, что-то, наверное, понимая.

Молчал я, ничего не понимая.

Наконец она решилась:

– Милорд, избавьте меня…

– Нет! Нет! Не-е-е-е-т! – кричал он, приближаясь к ней. – Не избавлю! Я избавил вас от всего, даже от себя, а от этого не избавлю!

Он вел себя как плебей!

Да, этот лорд, аристократ, 5-й граф, – пусть дьявол мучает в аду четверых предыдущих, как их потомок терзает нас! – шел к ней, сжав кулаки подобно конюху, чья жена подала ему по ошибке горчащий эль, а не тот любимый, продирающий глотку, к которому он привык.

Я бы отшвырнул этого конюха-графа прочь от моей музы, размозжил бы ему башку, прежде чем он отыскал свою шпагу, острую, как его всегдашнее желание сделать мне больно… Ах, с каким наслаждением я бы сделал это, если б она не сказала ликующе звонко:

– Выйди, Уилл, при тебе граф Ратленд не решится меня ударить, на что имеет полное право!

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Она сказала: «Выйди, Уилл, при тебе граф Ратленд не решится меня ударить, на что имеет полное право!» за долю секунды до того, как я начал бы ее душить. Да, она ошиблась, не ударить я ее хотел, а задушить – я, презирающий шаксперовского мавра.

Но еще больше хотел видеть ее глаза – светло-зеленые, как вода в озерцах Шервудского леса.

…Так и не знаю точно, какого цвета глаза у меня.

«Все зависит от освещения, – говорила она, – при ярком дневном свете – светло-карие; при свечах – желтоватые с красными искорками, как у тигра».

В такие, «как у тигра», не очень-то приятно, наверное, смотреть – но я силюсь и не могу вспомнить: зажжены ли были в то утро здесь, в этом кабинете, свечи или хватало солнечного света? Помню только, что она смотрела мне в глаза не отрываясь, а было ли ей приятно? А важно ли это – приятно ей было или нет?

«Зачем ты настаиваешь, Роджер? Это так важно для “АлефЛамедРеш?” – спрашивали ее глаза.

«Это гораздо важнее для нас, – отвечали мои. – Помнишь, я говорил… ты ведь слышала, как я мысленно говорю тебе, будто леди Макбет в плену у ложной идеи. Ты ведь тоже в плену – только еще более тяжком: не у ложной идеи, а у ложного страха. И не надо обвинять во всем покойную королеву – она позабавилась с тобою, как со смешным котенком, чтобы потом, когда он станет кошечкой, может быть, позабавиться еще не раз. А котенок этого “может-быть-потом” так испугался, что решил не расти. И у него получилось, не вырос, но только страх-то рос… И теперь, хотя старухи уже три года как нет, страх тебя переполнил. Он стал тобой, а ты – им. Мне безумно горько от этого».

«Горько? Несмотря на то что мы не вместе, Роджер?»

«Несмотря на то что мы даже и не рядом, Элизабет».

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

И вдруг он засмеялся, пятясь от нее к своему столу.

Говорят, у него страшный смех – в нем столько презрения к людям, что позавидовал бы сам Сатана.

Говорят, почтенный Бэкон на суде позеленел, когда Ратленд так смеялся… Но тогда, на седьмой день нашей работы над «Макбетом», я не уловил в его смехе ни грана презрения, а уловил лишь то, что этот странный человек, сделавший свою жену несчастной, сам – еще несчастнее.

Она шла за ним неотступно, словно бы поединок их взглядов должен был длиться вечно, а когда он почти упал в свое кресло, произнесла:

Леди Макбет

Мой друг, вы невнимательны к гостям.

За деньги ведь обедать можно дома.

Тем и приятно пировать в гостях,

Что пир приправлен ласкою хозяев.

По наступившей тишине я понял, что пора вступать Макбету, но Элизабет вдруг заговорила визгливым голосом своей крестной – настолько похожим, что у меня застыла кровь в жилах.

Макбет

Забылся, дорогая. Ты права.

Простите, гости. Ешьте на здоровье.

Скороговоркой произнесла ремарку: «Призрак Банко входит и садится на место, предназначенное Макбету», и опять заговорила, завизжала за Макбета – и казалось, что в кабинете действительно появился призрак.

Макбет

Меня не можешь в смерти ты винить.

Зачем киваешь головой кровавой?

И тут, словно подхваченный порывом Элизабет, заговорил я – за леди Макбет, желающую всего лишь забыть.

Забыть то первое, такое разумное, такое необходимое убийство; забыть такую малость – перерезанное горло спящего старика.

Желающую забыть, но начинающую понимать, что за первым убийством непременно последуют второе, третье…

Леди Макбет

Нет, не тревожьтесь.

С ним это смолоду. Прошу сидеть.

Все это вмиг пройдет. Не обращайте

Вниманья, чтоб припадка не продлить.

Садитесь, кушайте.

(Макбету.)

И ты – мужчина?

Макбет

Да, и бесстрашный, если я могу

Смотреть на то, что дьявола б смутило.

Леди Макбет

Опять, наверное, какой-то вздор,

Тебе внушенный глупым малодушьем,

Как тот кинжал, который ты видал

Пред спальнею Дункана. Пот холодный,

И дрожь, и бледность – словом, все черты

Нелепых дамских страхов у камина,

Зимой, за сказками! Какой позор!

Лица нет на тебе. Ты испугался

Пустого кресла, правду говоря.

Макбет

Взгляни туда! Ты видишь? Что ты скажешь?

Чем мне кивать, скажи мне лучше, дух,

Чего ты хочешь? Если своды склепов

Покойников нам шлют назад, пускай

Нам гробом будут коршунов утробы.

Ведь легко же забыть подобную малость – давно перерезанное горло!

Так недавно перерезанное горло, что кровь из него все еще не истекает, а выплескивается крохотными, слабыми фонтанчиками.

И простить, поскорее простить себе эту кровь – ведь как иначе, не проливая крови, можно добыть корону… притягательную, из медово отблескивающего золота?

Но визг доброй старушки Бесс, визг, в котором не было ни нотки свирельной певучести, присущей голосу ее крестницы – Элизабет Ратленд-Сидни, вонзал в мой воспаляющийся мозг, что власть нельзя смаковать, как мед; власть невозможно вкушать, как мед, – ее можно только жрать.

Жрать кусками, не пережевывая, и каждый вновь проглоченный кусок власти – это свежая человечина.

Макбет

…Друзья, не беспокойтесь.

Нисколько не серьезен мой недуг,

И близкие привыкли. За здоровье

Вас всех, друзья! Налейте мне вина.

Полней налейте, и тогда я сяду.

За процветание всего стола

И за недостающего нам друга,

За дорогого Банко! О, как жаль,

Что с нами нет его!

<…>

Дух Банко возвращается.

Сгинь! Скройся с глаз моих! Пускай земля

Тебя укроет. Кровь твоя застыла,

Без мозга кости и, как у слепых,

Твои глаза.

Что, рождая это, чувствовала Элизабет Ратленд-Сидни, дочь знаменитого лирического поэта? Или в те минуты она была дочерью военачальника, в пылу сражений не помнившего о любви, так пылко воспеваемой им в сонетах?

Неужели в одном и том же человеке могут уживаться двое: один, бесконечно преданный жизни, и другой, беззаветно служащий ее отрицанию?

Неужели в Элизабет, чей облик не нес на себе ни малейшего отпечатка зла, жил еще и неукротимый дух ее тезки, королевы, визжавшей во сне, когда ей виделись те, кого она бестрепетно посылала на плаху; когда ей снилась голова ее матери, Анны Болейн, которую Генрих Восьмой – уже после казни – покрывал, говорят, поцелуями, едва ли не более страстными, чем в ночи их любви?

Я понял тогда, что мы, не оговаривая замысел заранее, создали пьесу не о злодее и злодейке, а о том, что и Бирнамский лес пойдет на Дунсинан, и мститель, не рожденный женщиной, непременно появится… Все будет так или еще страшнее, потому что кроме любви Творца к нам, таким несовершенным, есть еще и возмездие.

И еще я понял, что теперь уже нет отдельно Элизабет, отдельно Роджера и отдельно меня – а есть неведомый нам самим Shakespeare, которому доступен весь, во всей полноте его, АлефЛамедРеш.

Озарение – игра – осмысление.

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Сидел в кресле, высоко вознесенный их величием… так не может быть: «сидел, вознесенный», но так было.

Боготворил Уилла, с непререкаемым совершенством подхватившего стремление Элизабет хотя бы на время побыть и Макбетом и Бесс; боготворил Элизабет за это стремление.

Боготворил нас троих, родивших подлинного Shakespeare, которому стал доступен весь, во всей полноте его, АлефЛамедРеш.

Она спросила:

– Как вы думаете, милорд, нашему доброму королю Якову, храни его Господь, понравится эта сцена?

Я молча кивнул, а она продолжила:

– В таком случае, мне пора возвращаться в Лондон, мой багаж уже в карете. Работа с вами, джентльмены, всегда доставляет истинное наслаждение. Прощайте!

А еще, уже в дверях, сказала:

– Вы ошибаетесь, милорд, меня переполняет не страх. Меня переполняет отвращение к себе за то, что я – женщина.

…То ли стук ее каблуков по ступенькам. То ли стук моего сердца в ушах. То ли стук ее сердца в мире.

Мне было непереносимо жаль мою Элизабет, моего Уилла, моего себя – только что паривших в немыслимых высотах и опять, снова, сызнова упавших в такую печальную, такую безысходную жизнь…

– Мы когда-нибудь будем счастливы, Элизабет? – прошептал я, назвав это имя только для того, чтобы не называть имени Великого Архитектора.

Поэтому и ответил мне не Он, а она – за Него и за себя.

Ответила, хотя внизу, на первом этаже дома на Сент-Эндрюс-стрит, не могла слышать мой вопрос, едва слышный даже в кабинете.

Ответила так звонко, словно вложила в этот ответ все, о чем мечтает:

– В смерти, Роджер! В смерти.

Глава шестая

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Я обогнал ее карету задолго до Харлоу, где швырнул немалые деньги хозяину постоялого двора – чтобы в зал трактира, пока мы будем там с нею, никто не входил.

– Встань, Уилл! Не тебе, гениальному поэту, быть на коленях перед кем бы то ни было. Встань, прошу тебя!.. Хорошо, тогда я тоже…

Мы долго стояли друг перед другом – коленопреклоненные, пачкая о грязный пол: она – свое скромное платье, я – парадные белые чулки; и наши лица разделял фут, не более.

Впервые я видел ее глаза так близко, что погрузился в них, как в прохладу небольшого лесного озера – прохладу, присущую еще не утвердившейся весне, когда отражающаяся в воде яркая зелень листвы чуть размывается прозрачными струями, бьющими из пробудившихся подземных ключей.

Однако слова, что вызванивал ее голос-колокольчик, выпевал ее голос-свирель, сулили мне бесконечную зиму.

– Это хорошо, Уилл, что ты молчишь. Тобою уже все сказано в сонетах, а теперь скажу я. В моем сердце есть место только для мужа и твоего гения. Это так, Уилл, и не может быть никак иначе.

– Элизабет, – захрипел я… куда подевался мой голос? ведь все говорят, что у меня высокий, красивый голос! – Элизабет, будь проклят мой гений, если вы отделяете его от меня… И потом, Роджер вам не муж. Ваш брак уродлив.

– Это не брак, Уилл, это союз. Самый счастливый и самый несчастный союз, какой только может быть. Только все счастье в нем – от Роджера, а все несчастье – от меня. Уйди, Уилл, иначе я не выдержу и расскажу то, о чем рассказывать нельзя.

Ах, если бы она заплакала, закричала – но нет, колокольчик звенел все так же ровно, свирель пела все так же завораживающе…

И я ушел…

Конь мой успел отдохнуть и домчал меня до Лондона еще до наступления ночи.

Марк, 2112 год

Теперь все они трое так погружены в себя, что устройство их мысли не улавливает.

Зато читай оно мои бушующие мысли, декодер бы перегрелся быстро. «Не думал, не гадал», как говорили в старину, что происходившее пятьсот лет назад с великими, но такими неразумными, такими слабыми людьми меня потрясет. Да и не только меня, уверен.

Ловлю себя на том, что иногда злюсь на них: зачем они мучают друг друга? Чип подсказал, что классический, неоднократно использованный в традиционном искусстве принцип «любовного треугольника» здесь не применим, да и вообще нет в этой коллизии ничего похожего на строгую геометрию – все слишком алогично.

Есть непостижимо сильная для нас, сегодняшних, тяга двух незаурядных мужчин к одной и той же женщине, судя по их впечатлениям, также незаурядной. Но психологическая травма, нанесенная ей в подростковом (а по нашим представлениям – совсем еще детском) возрасте королевой Елизаветой, мешает не только получать удовлетворение от секса, но и просто использовать свои репродуктивные возможности.

Намеренно использую суховатый язык, очищенный от каких бы то ни было эмоций, дабы вышеупомянутая алогичность «ела глаза», «бросалась в глаза», а, говоря все так же отстраненно, виделась с диагностической точностью… Я бы даже сказал сильнее: с клинической очевидностью.

И тут меня почему-то охватывает столь же алогичная к ним жалость.

Абсурдная жалость!

И приходят странные мысли: «Оживить бы их, всех троих! Поработать с нею сочли бы за честь лучшие психотерапевты Земли; за два-три сеанса они бы избавили ее от страхов и от этого глупого отвращения к себе за то, что она женщина.

Священнослужители самых высоких санов объяснили бы ей, что да, “Бог есть любовь” – но это Абсолют, а для естественного зачатия вполне достаточно минимального чувства физической приятности.

Что малость этой малости одобряема Творцом гораздо более, чем страсть; что именно кратковременность и непредсказуемость страсти, так пылко превозносимой поэтами и прочими делателями художественной продукции, должны предостерегать от стремления продолжить род под ее влиянием, – ибо рожденная в этот период Личность по своим психофизическим и интеллектуальным возможностям слишком сильно отклоняется от медианы гауссовой кривой.

А Шаксперу дали бы возможность утешиться гармонией иллюзий. Это так просто – чуть поработать над подсознанием, дабы в этой теперь уже лишенной тайн области его чувство к Элизабет стало бы взаимным, и тогда в счастливых снах он и она любили бы друг друга так, как в тоскливой реальности того времени любить не получалось».

Но с Роджером Мэннерсом сложнее, думаю я, Роджер Мэннерс упрям. Ему бы пришлось долго и трудно втолковывать, что никакое создание шедевров не стоит болезненного надрыва их создателей, что нынешнее человечество симбиозов вполне бы согласилось обойтись без «Ромео и Джульетты», без «Макбета» и «Бури», знай оно, ценой каких мук они рождались.

Как правильно я думаю! – но тогда почему во мне крепнет сомнение: непреклонно веря, что Бог есть Любовь, вполне ли мы осмыслили, что такое любовь?

А вдруг, думаю я (теперь уже неправильно), любовь есть неразрывно переплетенные милосердие и жестокость, неотличимые друг от друга наполненность и пустота?

О, думаю я (опять правильно), будь проклята, гегелевская диалектика! Движущей силой познания она объявила единство противоположностей и их борьбу – и ничего более дьявольского вроде бы устремленный к абсолютной идее человеческий разум придумать не мог!

Что же еще, думаю я (теперь уже совсем правильно), в наше время комфортно малой, но и щекочуще заметной энтропии, способно смущать умы более, нежели диалектика? Так долой, долой, долой «борьбу в единстве» и «единство в борьбе» – уж лучше мы останемся такими, какими стали: лишенными азарта познания добра и зла! Уж лучше пусть умение радоваться гармонии бытия и благодарить Господа за эту обретенную наконец-то гармонию – останется тем единственным, чему следует обучаться: неустанно во все дни и ночи дарованного нам Им и наукой бессмертия!

Пусть лучше в любой точке Земли звучит, как это и предписано Всемирным Правительством, «Ода к радости», а все прочее бетховенское пребывает под запретом, как содержащее слишком много трагизма, борений и страстей.

«Seid umschlungen, Millionen!»[26] – воззвал когда-то Шиллер к будущему человечеству симбиозов… и мы обнимаемся, все два миллиарда!

Обнимаемся мысленно, через Единую информационную систему, не покидая своих абсолютно комфортных жилищ.

А зачем, собственно, обниматься как-то иначе?

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

А в конце года, кажется, 1610-го мы встретились снова.

Что происходило со мной после «Макбета», когда время так медленно и тоскливо истекало, но так быстро истекло? – да ничего вроде бы и не происходило.

Много пил, много ел, тучнел, стал задыхаться.

Богател.

Сочинял, только уже не помню что.

Кажется, пытался хоть как-то утихомирить боль – и, вспомнив Плутарха, в два-три вечера, но без какого бы то ни было подобия былой увлеченности, смастерил «Антония и Клеопатру». Да, точно, смастерил…

Нет бы написать тогда пьесу для трех персонажей: Клеопатры – Элизабет, Цезаря – Роджера и Антония – себя.

Как бы хорошо у меня получилось!

Но настоящий Цезарь был убит Брутом еще до того, как Антоний и Клеопатра соединились… точнее, он с нею соединился, а она с ним – нет, все никак не могла забыть своего лысого полубога, Гая Юлия… и пришлось мне остановиться на ничтожестве, якобы Цезаре – Октавиане или Октавии, не помню точно…

Помню только, что диктовал переписчику текст и сам себе удивлялся: зачем выволакивать на сцену кучу сторонников Антония, сторонников Октавия, приверженцев Помпея и прочую ничуть не интересную мне свору – общим числом тридцать три человека?

Однако выволок – и получилось такое, что лучше бы не получалось совсем. Неплохо было только вот это:

Теперь ты что! Игрушка из Египта,

Чтоб тешить Рим…

<…>

Нас будут лапать, как публичных женщин,

Невежи-ликторы и бичевать

Паршивцы-рифмоплеты, а актеры

Изобразят александрийский пир.

Антоний будет выведен под мухой,

А желторотый рядовой пискун

Представит жизнь царицы Клеопатры…[27]

И неважно, что это говорит Клеопатра, сдавшаяся на милость победителя, Октавия Цезаря.

Видит бог, это говорил я, сдавшийся на милость своей тягостной участи; говорил, выплевывая все свое отвращение к театру, к ее величеству публике и к самому себе, драмоделу Уиллу Шаксперу.

Выплюнул, вот только боль моя от произнесенного Элизабет в зале трактира «Митра епископа», утихла совсем ненадолго.

Кажется, произвел еще на свет какую-то сказку, где «внезапно» оживала мраморная статуя главной героини[28]. Да, точно, произвел – именно эту пьесу мы вспомнили в конце 1610 года, когда в предпоследний раз собрались в том же кембриджском доме.

Они приехали из Бельвуара, где уже год, как жили вместе. Удивительно, но когда я узнал о ее переезде к мужу, надежда во мне вновь ожила, словно среди выгоревших в камине углей оказался один крохотный упрямец, не отказавшийся от счастья гореть – и, без малейшего дуновения, одним только собственным усилием, породил едва видный язычок алого с голубой окаемкой.

Я почувствовал: финал близок – и это ожидание разрешения всех загадок, разрубания всех узлов давало силы верить в то, что смогу еще быть счастлив, что даже сам дьявол не всесилен в утверждении зла.

Увидев Ратленда – осунувшегося, то и дело морщившегося и поглаживающего правый бок, – вспомнил, каким он был в моей артистической после представления «Юлия Цезаря».

Вспомнил еще ее звонкое: «В смерти, Роджер! В смерти».

И подумал: «А что же все-таки будет после того, как он умрет?»

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Побывав во время единственной поездки в Лондон на представлении «Короля Лира», мы с нею долго говорили потом о том, может ли из этой пьесы получиться шедевр.

Уилла, против обыкновения, в театре не было, на сцену он, как нам сказали, уже давно не выходит – но это не лишало разговор того чувства преклонения, которое уже стало сутью нашего к нему отношения.

Shakespeare, автор «Ромео и Джульетты» и «Макбета», и Уилл Шакспер, автор бесчисленных наспех сделанных пьес, словно бы соединились в кого-то третьего, пусть изредка, но беседующего с Великим Архитектором.

О чем? – о жизни, смерти и любви, разумеется.

«Бог есть любовь», – сказал апостол[29].

Верю в это, однако верю и в то, что Он же есть и жизнь, и смерть.

Верю, что только во имя этого непостижимого триединства сотворен человек-творец – тот, для кого «АлефЛамедРеш» становится и наполнением любви, и смыслом жизни, и сутью смерти.

Я в это верю.

Изумительно талантливая Элизабет это чувствует.

Гениальный Уилл этому следует – отнекиваясь, сопротивляясь и брыкаясь.

Давно прошли времена, когда я, с некоторым даже наслаждением, выискивал в его пьесах недостатки; что ж, пора признаться, хотя бы самому себе, что делал это из самого стойкого вида зависти – зависти, рожденной высокомерием.

В этом своем высокомерии я не мог понять, что сын заурядного перчаточника, нахватавшийся сведений, но так и не обретший знаний, есть крупица Великого замысла, штрих Великого плана.

Не мог!

Даже сейчас, даже если б голос мой не слабел с каждым часом, мне не удалось бы произнести вслух: «Уилл, ты, такой ребячливый, корыстолюбивый, скупой, самонадеянный и слабый, не можешь быть крупицей Великого замысла, штрихом Великого плана! Не можешь быть – но есть. Не понимаю, почему и зачем это так, а просто смиренно склоняю голову перед тем, что это так».

Да, я не смог бы сказать здесь, в кабинете.

Но скажу там.

А больше ничего не скажу.

Работа над «Королем Лиром» заняла не более часа.

Из нас троих только Элизабет осталась молодой. Я давно уже начал избегать зеркал, а Уилл погрузнел и как-то не к добру затих. Однако голос его, потерявший в эмоциональности, приобрел нотки властности – словно бы оглядывая контуры нынешней известности Shakespeare, он уже ощутил безграничность его будущей славы.

– Учти, Роджер, – сказал он, – никакими уговорами и ухищрениями ты не заставишь меня изменить текст более чем в двух местах. Знаю заранее, что ты мне хочешь сказать: «Лир», по сравнению с «Макбетом», рыхловат; Эдмунда и его любовные шашни сразу с двумя старшими дочерями короля – долой; несчастную Корделию, младшую дочь, можно было бы в финале не убивать. Однако все это останется нетронутым – не потому, что невозможно улучшить, а потому, что несовершенство трогает иногда людские сердца сильней, чем совершенство. «Лир» же, Роджер, сочинен мною для самых обычных людей.

– Уилл, – ответил я, – ни уговоров, ни ухищрений не будет. Не могу доказать ни твою неправоту, ни свою правоту. Но о каких двух местах ты говоришь?

– Во-первых, о самом начале, когда Корделия отказывается говорить о своей любви к отцу так же льстиво и велеречиво, как Регана и Гонерилья. Сейчас это место сделано слабо… Миледи Элизабет, я прошу вашей помощи!

Тогда, в конце 1610-го, Элизабет словно бы окончательно повзрослела и перестала относиться ко мне с прежним пиететом. И слава богу!

Тем не менее после призыва Уилла, она, – чуть играя, может быть, специально для него, – дождалась моего одобрительного кивка, встала и, напряженная, как тетива, готовая отправить стрелу в цель, сказала:

– Да, приступим.

– Миледи Элизабет! Неудача моего нынешнего текста в том, что Корделия молит отца унять гнев. Теперь это должен делать преданный Лиру Кент, а от нее – ни слова сожаления! Она уверена, что о любви – дочерней ли, материнской или супружеской – нельзя говорить пышно и красиво, потому что вслед за этой фальшью – измена.

Господи, как он вырос! Как окреп его дар! Проклятая спешка – зачем она заставляет Уилла Шакспера полагаться только на свою необыкновенную способность к импровизации?!

Он заговорил – и теперешняя властность его голоса только оттеняла затаенный ужас короля перед немощью и смертью.

Лир

Что скажет нам меньшая дочь, ничуть

Любимая не меньше, радость наша,

По милости которой молоко

Бургундии с лозой французской в споре?

Что скажешь ты, чтоб заручиться долей

Обширнее, чем сестрины? Скажи[30].

Да, Уилл прав: несовершенство порою выразительнее и многограннее идеала! Этот назойливый повтор «скажет-скажешь-скажи» – в нем и молодая уверенность: «Услышу!», и старческая мольба: «Хочу поверить в твою любовь!», и азарт торгаша: «Поверю – тогда получишь обширную долю!»

Корделия

Ничего, милорд.

Лир

Ничего?

Корделия

Ничего.

Лир

Из ничего не выйдет ничего.

Так объяснись.

Корделия

К несчастью, не умею

Высказываться вслух. Я вас люблю,

Как долг велит, не больше и не меньше.

– Браво, миледи! – закричал Уилл. – Только так! Но продолжим, умоляю вас, продолжим!

Лир

Корделия, опомнись и исправь

Ответ, чтоб после не жалеть об этом.

Корделия

Вы дали жизнь мне, добрый государь,

Растили и любили. В благодарность

Я тем же вам плачу: люблю вас, чту

И слушаюсь. Но что супруги сестрам,

Когда они вас любят одного?

Наверное, когда я выйду замуж,

Часть нежности, заботы и любви

Я мужу передам. Я в брак не стану

Вступать, как сестры, чтоб любить отца.

Лир

Ты говоришь от сердца?

Корделия

Да, милорд.

Лир

Так молода – и так черства душой?

Корделия

Так молода, милорд, и прямодушна.

Лир

Вот и бери ты эту прямоту

В приданое. <…>

Клянусь, что всенародно отрекаюсь

От близости, отеческих забот

И кровного родства с тобой. Отныне

Ты мне навек чужая. Грубый скиф

Или дикарь, который пожирает

Свое потомство, будет мне милей,

Чем ты, былая дочь.

Кент

Мой государь!

Лир

Ни слова, Кент! Не суйся меж драконом

И яростью его. – Я больше всех

Любил ее и думал дней остаток

Провесть у ней. – Ступай! Прочь с глаз моих!

Клянусь покоем будущим в могиле,

Я разрываю связь с ней навсегда.

Как точно! Как точно все было придумано, сказано и сыграно! Этот его вопрос: «Так молода – и так черства душой?» – как призыв: «Солги! Повтори, запинаясь и путая порядок слов, то, что наговорили твои сестры! Я простил им, что они лгут – ведь они так похожи на меня, они не могут не лгать!»

Но слышит в ответ: «Так молода, милорд, и прямодушна» – и мир рушится: «Бунт! Она осмеливается говорить правду!»

И возникает потрясающее противопоставление дракона и его ярости.

Дракона о трех головах, как о трех душах: его собственной и старших дочерей, благодарно впитавших привычку к власти и атрибутам ее: притворству и цинизму.

И ярости, заменившей стон… ведь, наверное, больно оттого, что взбунтовалась та единственная, к кому по-настоящему привязан. Когда приходится пугать: «Вот и бери ты эту прямоту. В приданое…»

И потому, когда позже Шакспер-Лир кричал:

Вой, вихрь, вовсю! Жги, молния! Лей, ливень!

Вихрь, гром и ливень, вы не дочки мне

И вас не упрекаю в бессердечье.

Я царств вам не дарил, не знал детьми,

Ничем не обязал. Так да свершится

Вся ваша злая воля надо мной! —

то страдал не потому, что старшие дочери, Гонерилья и Регана, предали его, нелюбимого, а оттого, что сам он предал вдесятеро.

Младшенькую, любимую.

А всей своей жизнью – себя.

Марк, 2112 год

Зачем-то отключил вживленный в мозг чип – почему-то захотелось некоторое время побыть просто человеком, а не симбиозом с Единой информационной системой Земли; симбиозом, в котором все идеально сконструировано, организм в котором рассчитан не менее чем на сто лет бесперебойности, после чего чип, хранящий все мое – пережитое и осмысленное – будет вживлен в новенький комплекс жизнеобеспечивающих органов, и я продолжусь на следующие сто лет.

Мне захотелось почувствовать себя несовершенным, слабым, зависимым от голода, холода, войн, болезней, перепадов настроения, капризов властителей – а как еще можно понять, что именно происходило в душах тридцатишестилетнего Ратленда, которому осталось три часа жизни – и он это знал; сорокавосьмилетнего Шакспера, жить которому было отмерено всего только четыре года – и он об этом не знал…

Время для них то плелось похоронным шагом, то неслось быстрее любого мыслимого аллюра – и вот что мы, практически бессмертные симбиозы XXII века, не можем понять: а как вообще не разрывались их сердца от этой жуткой определенности или жуткой неопределенности срока, отпущенного им для пребывания на Земле?

Как при подобной размытости горизонта планирования они осмеливались намечать что-то на будущее и начинать работу, не зная, удастся ли ее завершить? Как решались еженощно проваливаться в сон, не зная, проснутся ли утром?

Почему продолжали верить в добро – притом что зло подступало к ним отовсюду?

В чем, зная о конечности существования, черпали они силы жить, думать, творить и любить?

Ответ для нас, живущих в XXII веке, очевиден: только в вере!

Однако – и вновь проклятая диалектика! – была ли их замешанная на сомнениях, высокоэнтропийная вера менее угодна Ему, чем наша, незамутненная?

А через четыреста с небольшим лет мой прадед, предчувствуя, что смерть близка, собрал свои записи в отдельную старомодную папку, надписал на ней «Моему правнуку» – словно знал о моем рождении задолго до него – и принялся ждать, сохраняя мужество, сравнимое с мужеством Ратленда, мысли и идеи которого «слышал» так явственно, словно и в самом деле слушал.

И только иногда вкладывал в папку новые листы. Вот один из них:

«Предлагаю слушателям наивный в своей простоте критерий – как отличить подлинную литературу от искусной поделки.

Допустим, вас спрашивают, говорю я, о чем недавно прочитанная вами книга? Если возникает побуждение не начать излагать сюжет, а ответить: “О жизни, о смерти и о любви”, то, значит, речь идет о литературе.

Недаром, когда во время телефонного разговора о судьбе Мандельштама Пастернак предложил Сталину встретиться и поговорить о жизни и смерти, тот молча повесил трубку. Наверное, потому молча повесил, что, считая себя (а возможно, и будучи) великим вождем, вдруг понял: нечего ему сказать гениальному поэту!

Ничего он не понимает в жизни и смерти, которыми распоряжается с чарующей легкостью, когда это касается других. Ничего он, брезгливо не любимый собственной матерью, не понимает в своей собственной жизни; а о собственной смерти знает только то, что будет трусливо убегать от нее, цепляясь за ту самую жизнь, в которой ничего не понимает.

Не понимает и не поймет, коль скоро погубил единственную свою любовь с радостным именем Надежда.

А позже, уже лет через пять, прочитав:

Цвет небесный, синий цвет,

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал…[31] —

вождь, с легким злорадством иноязычного ревнителя чистоты русского языка, отметил, что грамотнее не “мне означал”, а “для меня означал” – и тут же почувствовал, что дивным “…Синеву иных начал…” его, когда-то считавшегося многообещающим поэтом, не озарило бы даже предощущением.

И потом неизменно – в списках тех, кого предполагалось репрессировать – вычеркивал строчку “Пастернак Борис Леонидович”; вычеркивал, бурча одно и то же: “Нэ трогайте этого нэбожителя”.

И сладостно ощущал себя в эту минуту не столько вождем “тварей земных”, сколько великодушным вершителем судеб небесных.

Как страшно, однако, размышлять о триединстве жизни, смерти и любви; том триединстве, которое я считаю самым точным именованием Бога!

Но как мгновенно улетучивается страх, когда понимаешь, что любовь – это, прежде всего, милосердие.

И тут опять, как, впрочем, и всегда – Пушкин.

В “Евгении Онегине” настоящего финала нет, роман не завершен. Та сцена в будуаре, когда Татьяна упрекает Евгения – а он молчит; казнит себя за малодушие:

А счастье было так возможно,

Так близко!.. Но судьба моя

Уж решена. Неосторожно,

Быть может, поступила я… —

а он молчит; признается в любви – но он молчит; прощается навсегда: “…я другому отдана; я буду век ему верна” – и все равно молчит… разве это финальная точка?

Онегин, по замыслу автора (поэтому и появились зашифрованные фрагменты десятой главы романа), должен был выйти на Сенатскую – и за это сослан солдатом на Кавказ. Но тогда условности света и даже высокие обязательства, накладываемые таинством венчания, отступили бы перед еще более высоким триединством – и Татьяна, во имя любви-милосердия, несомненно отправилась бы следом за ним, как отправилась в Сибирь за скучно сосватанным ей когда-то мужем Мария Раевская.

Отправилась бы, ощутив всем сердцем, что прежнее “Я знаю, ты мне послан Богом, до гроба ты хранитель мой…” теперь сменилось бы на “Я знаю, ты мне послан Богом, до гроба я – хранительница твоя”.

Позже, уже после выхода в свет якобы последней, девятой, главы “Онегина”, взявшись за перевод “Меры за меру” и обнаружив, что ему, русскому поэту, тесно в белом пятистопном ямбе Шекспира, Пушкин создал по мотивам пьесы поэму “Анджело”. И потом, в письме к Нащокину, негодовал: “Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучшего я не написал”.

Что это? Уже есть “Онегин”! И Александр Сергеевич искренне считал, что “Анджело” лучше?!

Думаю, считал. Искренне. Ибо мысль “Меры за меру” – “Милосердие выше законов” – была ему ближе, нежели суть решения Татьяны: “Моральные обязательства выше любви”.

Наверное, тогда, в своем будуаре, пролив столько слез над письмом Онегина, она в том своем решении была права… но эта правота рассыпалась бы, когда на ее любимого навалилась бы не привычная хандра, а подлинная беда; когда он попал бы в до ужаса узкий промежуток, в щелочку, между жизнью и смертью; рассыпалась, потому что “Бог есть любовь”, сказанное апостолом Иоанном, тождественно “Бог есть милосердие” – и Пушкин, с его обширным донжуанским списком, но и с трагически неразделенной любовью к Марии Раевской, ясно понимал это в те великие минуты, когда его, маленького, некрасивого и невезучего, призывал “…к священной жертве Аполлон”.

Триединство жизни, смерти и любви…

Триединство “АлефЛамедРеш”.

Триединство Элизабет, Роджера и Уилла, давшее человечеству шедевры Shakespeare».

Я, правнук и тезка давно умершего Марка, читая этот текст, думал о том, как самонадеянны были наши предки! Как смело они судили о тех высших истинах, которых сейчас, в XXII веке, не смеет касаться неслыханно могущественное Человечество!

«Бог есть любовь» тождественно «Бог есть милосердие» – какое заблуждение!

Никто сейчас не решился бы на подобное суждение, потому что нынешнее милосердие, милосердие XXII века, – это всеобъемлющая совокупность превентивных мер, не позволяющих человеку – бессмертному симбиозу тела и Единой информационной системы Земли – сомневаться, повышая энтропию; блуждать, повышая энтропию; страдать, повышая энтропию, и размышлять над противоречивостью мира, повышая таким образом энтропию и заражая всю Единую информационную систему дьявольским вирусом познания добра и зла.

Тем вирусом, которым были инфицированы Адам и Ева, за что человечество было так надолго отторгнуто от Бога.

Однако теперь оно верит в непротиворечивость мира, теперь оно вернулось в рай!

Но почему же, вернувшись, оно не может сейчас оторваться от мониторов, на которых оживают те, кто не прошел еще и сотой доли великого пути возвращения?

Господи, почему?!

26 июня 1612 года

Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд, последние часы жизни

Уилл, все так же блистательно импровизируя, закончил сцену короля и шута и сказал с непривычной для него твердостью:

– Если у вас, миледи, и у тебя, Роджер, нет иных предложений, то я счел бы необходимым откланяться.

Не нашелся, что ответить и посмотрел на жену беспомощно… да-да, беспомощно – я уже иногда позволял себе быть слабым, особенно в те дни, когда печень ныла сильнее обычного.

А Элизабет, напротив, становилась все бодрее – не знай я ее так хорошо, подозревал бы, будто, предвкушая будущую счастливую жизнь, она считает недели до моего долгожданного ухода.

Да, она становилась все бодрее и оживленнее – и, однако, же я вздрогнул от неожиданности, когда она выпорхнула из кресла, как переросший гнездо птенец, и запротестовала решительно:

– Останься, Уилл! Закуплено столько хереса, что тебе хватит надолго, да и ужин готовится в твоем вкусе. Останься! Коль скоро «Лир» не занял много времени, мы станем придумывать сюжеты.

– Придумывать сюжеты, миледи?

– Почти все те истории, что рассказывал Shakespeare, откуда-нибудь позаимствованы. Неужели мы не сможем придумать что-то свое?

– А какой в этом толк? Честно говоря, драматургия мне изрядно надоела, да и вообще я устал…

Видно было, что он действительно устал. Писать? Или жить?

До этой встречи я один только раз пытался убедить Элизабет остаться в этом мире и после того, как меня в нем не станет.

– Я же ответила на твой вопрос. Тогда, после «Макбета».

– Какой вопрос, родная?

Наши утомленные скачкой лошади шли расслабленным шагом – моя чуть сзади – и ничто не мешало мне любоваться своей любимой…

И кто только выдумал, что аристократизм англичанки должен проявляться в слабых пальчиках, похожих на случайные побеги, отошедшие от узких кистей-стволов? Зачем объявлять слабость и бестелесность идеалом красоты для тех, кому определено вынашивать стойких солдат и кряжистых моряков?

Нет, крупные руки Элизабет способны так весомо подкреплять слово жестом, что даже Большая государственная печать не придает строкам королевского статута или ордонанса большую непререкаемость и силу.

Вот и тогда она властно подняла руку:

– Не делай вид, что забыл, Роджер! Ты спросил, будем ли мы когда-нибудь счастливы.

– Но ты в этот момент была далеко, Элизабет, и не могла слышать.

– Именно в этот момент я была необыкновенно близко, Роджер, и все услышала.

И вновь подняла руку, но уже не властно, а словно бы вознося нас, невесомых, за синеву высокого неба и черноту безграничного космоса.

Еще сказала:

– Роджер, если доктор Шейл относительно твоей болезни прав, то, значит, я иду навстречу смерти так же быстро, как и ты. Мечтая стать наконец счастливой. С тобой.

И прозрачная зелень ее глаз словно бы прошептала о кратковременности теплой весны и мимолетности жаркого лета; словно бы предрекла, что следом опустится туман, внезапный, как предостерегающее memento mori[32], а за ним зачастят дожди – тихие и безостановочные, как слезы Господа, оплакивающего суетность детей Его.

Все еще на что-то надеясь, я составил тем не менее завещание в двух вариантах: в одном практически все оставалось ей; в другом ее имя даже не упоминалось.

Вручил ей оба. Она внимательно прочла и сказала:

– Что ж, одно из них я сожгу сразу после…

Даже сейчас, когда чувствую, что до ухода осталось совсем немного, я надеюсь увидеть оттуда сожжение второго.

Надеюсь, хотя боюсь, что сгорит первый.

Безумно этого боюсь, больше, чем смерти.

А тогда, в 1610-м, мы были опьянены – Уилл, как всегда, еще и с помощью хереса, – придумыванием сюжетов; этим кружащим головы и окрыляющим бредом друг друга; этой изумительной свободой от чьих-то прежних придумок и древних то ли былей, то ли легенд. Этим парением в состоянии Алеф, куда она, наша любимая, так легко вырвала нас из плена: его – состояния Ламед, меня – состояния Реш.

Начала Элизабет:

– Молодая семейная пара после обильного ужина в королевском дворце принимает внезапное приглашение почтенных лорда и леди продолжить возлияния в их доме, огромном и безлюдном. Из разговоров хозяев гости вскоре понимают, что между теми – непрерывная тихая война, которой нет конца и в которой никто никогда не победит. Чтобы сделать мужу больно, леди изменяет ему с молодым человеком чуть ли не на его глазах, но лорд, скорее, злорадствует. Тогда она, словно в отместку, сообщает ему, что получила вчера письмо от их сына, сражающегося где-то на континенте, – и мальчик пишет, как он любит ее, мать, и как ненавидит отца. Лорд же хладнокровно замечает, что ее сведения устарели: сын их был убит едва ли не на следующий день после того, как отправил гонца с письмом. И что последние его слова были: «Отец, прости! Я понял, что моя мать – чудовище». Леди протестует, говоря, что лорд не имел право принимать без нее решение убить сына…[33]

– Понятно, что никакого сына у них нет, – подытожил Уилл – отлично придумано! Однако какой это жанр?

– Такого сейчас еще нет, но когда-нибудь непременно появится, – и улыбнулась ему ласково.

– Стало быть, никаких границ воображению? Тогда вот такая идея: пожилой и подозрительный джентльмен обнаруживает случайно оброненный его молодой женой на маскараде браслет – у пустого повесы, вертопраха. Муж сходит с ума от ревности, но перед этим…

– Только не душит жену, Уилл, – запротестовал я. – Удушения Дездемоны человечеству хватит на все времена.

– Не смей сомневаться в моей фантазии! Он подсыпает жене яд в бокал с чем-то там, каким-то питьем… но перед этим – я помню твои рассуждения о ревности! – публично наносит повесе смертельное оскорбление, а драться с ним на дуэли отказывается. И свет несчастного юношу изгоняет! В «Отелло», Роджер, все несчастья происходят из-за козней злодея Яго, а здесь – рок и только рок, и потому пьеса непременно должна быть написана в стихах – рифмованных, темпераментных…[34]

Что ж, ваша очередь, лорд Ратленд, посмотрим, умеете ли вы что-нибудь придумывать или только исправляете огрехи других.

В голове не было ни одной светлой мысли, однако закипающий внутри меня азарт требовал: говори! Начинай говорить что угодно, первые слова не имеют никакого значения – начни, а потом сложится само собой!

– Э-э-э… собравшиеся вместе друзья, среди которых… э-э-э… одна случайная гостья… Она видит портрет молодого человека и спрашивает: «Кто этот красавец?» – «Мой младший брат, – отвечает хозяин дома. – Два года назад он сильно проигрался в карты и, не имея возможности расплатиться, покончил с собой». – «Почему же он не обратился за помощью к вам?» – интересуется назойливая дама… И постепенно, слово за слово, восстанавливаются все события того времени. И выясняется, что молодой человек вовсе не покончил с собой, а был убит, но до этого соблазнил жену брата. Что девушка, которую хозяин дома так романтически любит, распутничает с его лучшим другом… в общем, выясняется такое, что теперь уже кончает жизнь самоубийством этот несчастный, которому так сильно и так некстати захотелось докопаться, наконец, до самой сути…

– Ну и что в этом сюжете привлекательного? – пожал плечами Уилл.

– А то! – возликовал я. Возликовал, ибо в голову вдруг пришло неожиданное и яркое решение, – что у пьесы должен быть второй финал: после слов «…и, не имея возможности расплатиться, покончил с собой» входит дворецкий со своим «Кушать подано!», после чего все мирно отправляются ужинать, истина никого не интересует, все живут, как раньше жили. И вот еще какая необходимая деталь: персонажи собираются в этом доме после того, как побывали на представлении пьесы с каким-нибудь красноречивым названием; подойдет, например, пословица: «Не будите спящую собаку»[35].

– Вы придумали на редкость увлекательную игру, миледи Элизабет, – задумчиво сказал Уилл. – Но что толку в нее играть? Даже если Роджер запишет эти сюжеты, даже если его записи когда-нибудь найдут, то ведь пьесы создадут другие, быть может, и не в Англии…

– Не надо ничего записывать, Уилл, – возразила она, – достаточно произнести вслух, и ничего не пропадет, не исчезнет – и кто-нибудь когда-нибудь словно бы услышит наши голоса, кого-то озарит нашим теперешним озарением – и вовсе не надо ему знать, что двести, триста лет назад трое, слитые воедино в АлефЛамедРеш, уже мечтали написать такие пьесы. Мечтали, но не успели… А как вам такой сюжет, джентльмены? Почтенный оксфордский профессор английской фонетики находит какую-то хорошенькую служанку придорожного трактира, обучает ее изумительно аристократическому выговору всего нескольких расхожих фраз, хорошим манерам и выдает за свою дочь. Девушка не умеет ни читать, ни писать, но ее потрясающее произношение и умение держать себя производят фурор на королевском приеме, в нее влюбляются сразу несколько молодых придворных, но…

– Но все дело в том, – подхватил я, – что ее, подобно Пигмалиону, уже полюбил чудаковатый профессор, однако девица не спешит пасть в его объятья…[36] Что скажешь, Уилл? Это ведь интереснее имитации оживления мраморной статуи, которую ты использовал в одной из недавних твоих поделок?

– Интереснее, – нехотя признался Шакспер, и тут его гений все же потребовал настоящей схватки. – Тем не менее я еще не брался за дело по-настоящему! Теперь берусь! Офицер, поэт, дуэлянт, из-за своего огромного носа считающий себя уродом, давно любит дальнюю родственницу. Все никак не решается признаться, но тут вдруг она говорит ему, что безумно увлечена молодым красавцем, подозревая, впрочем, что тот глуповат. И наш герой принимает героическое решение: стать «умом и голосом» этого молодчика, дабы от его имени высказать даме сердца то, что так долго копилось у него в сердце …

– А финал? – осторожно спросила Элизабет.

– Трагический, конечно же, – глухо ответил Уилл. – Какой еще может быть финал у истинной любви? Счастливчик, так и не признавшись, что письма, пылкие речи, стихи, завоевавшие сердце его любимой, были рождены чувством ее родственника, погибает в сражении. Девушка уходит в монастырь, чтобы сохранить верность тому, кто, как она считает, соединил в себе красоту Адониса с пылким сердцем и талантом Петрарки… Поэт часто ее навещает… а через много лет умирает у нее на глазах, успев рассказать печальную правду… И девушка, да нет, теперь уже старая дева, увядшая монахиня, понимает наконец, что любила лицо одного, а душу – другого. Но понимает слишком поздно, потеряв всё… Эта пьеса тоже должна быть написана в стихах[37].

И в который уже раз я проклял все то, что мешает ему развернуться во всю мощь его необыкновенного дара.

Только вот «то, что мешает» или «те, кто мешают»?

И не отношусь ли к этим «тем» я сам, в самую первую очередь? Ведь я заставляю страдать его, заставляю страдать Элизабет – и даже сейчас, понимая это с беспощадной ясностью, все равно продолжаю думать, что только их страдание рождает необыкновенные строки.

Но кто дал мне право так думать?

Не скажет ли мне Великий Архитектор Вселенной: «Кто ты таков, Роджер Ратленд, что посмел вмешаться в Мой замысел? Кто ты таков, что взялся водить пером Избранного Мною и держать в свои неумелых ладонях душу Избранной Мною? Кто ты таков, Роджер Ратленд, что решился вообразить, будто великие шедевры рождаются лишь великим страданием? Кто позволил тебе, Роджер Ратленд, стряпать свое, сугубо личное, бессмертие на огне, которым горят Уилл и твоя жена? Да полно, Роджер Ратленд, жалел ли ты их, знакомо ли тебе, что такое нерассуждающая жалость?»

Конечно, я отвечу.

Конечно, я попытаюсь ответить:

«Я ли не жалел их, Господи! Я жалел их, как кровь жалеет кожу, когда приливает к ней и делает горячей; жалеет, зная, что непременно потом отхлынет, заставив похолодеть. Однако не может жить иначе, как только приливать, приливать и приливать, приближая увядание.

Я жалел их, как солнце жалеет ярко-зеленую листву, когда торопит ее расти – и она растет, покрываясь от напряжения росой, как капельками пота; растет, не думая о грядущей грустной желтизне. Солнце жалеет ее, но не может жить иначе, как только согревать весною – навстречу осеннему увяданию.

Я жалел их, как холодная голубизна сентябрьского неба жалеет всех смертных, кратковременно и случайно живущих на Земле; жалеет – и все равно притягивает взоры, обещая, что зима – не навсегда. Жалеет, зная, что когда-нибудь весна придет не для тех, кто вглядывается сейчас так доверчиво, однако не может жить иначе, как притягивая, притягивая и притягивая.

Но разве не такой же жалостью Ты сам, Бог жизни и смерти, жалеешь созданных Тобою тварей земных?»

«Да, – прошептал Он тихо, и я услышал Его не ушами, – да, Бог жизни исмерти. Но еще и милосердия».

«Милосердия, переплетенного с жестокостью?»

«Это переплели вы сами».

«А еще и Бог наполненности, неотличимой от пустоты?»

«Это вы не умеете их отличать».

И в ту же минуту я сумел наконец отличить.

И решил, что только мое существование, омраченное творческой пустотой, однако же, будто в противовес этому, переполняемое желанием рождать шедевры, не дает Уиллу и Элизабет быть вместе.

Но моя смерть освободит их и объединит, пусть поначалу только в горе.

Зато потом – в АлефЛамедРеш.

Решил, что в каждый из оставшихся мне дней буду уговаривать Элизабет не уходить следом за мною, а остаться в этом мире вместе с Уиллом; убеждать оставить первый вариант завещания, чтобы не думать о деньгах, – и тогда их союз подарит человечеству столько шедевров, сколько недоступно было Shakespeare, пока я, третий, мешал ему раскрыться во всю ширь и глубину; умолять жить, любить гениального Уилла и благодарно вспоминать обо мне.

Я отличил пустоту своей жизни от наполненной смыслом смерти, возблагодарил Великого Архитектора – и мне стало легко.

И, паря от этой неземной легкости, сказал:

– Друзья мои, мы можем напоследок создать сказку. Давайте назовем ее «Буря». И начнем ее с описания того, как нашу скорлупку-корабль четырнадцать дней носило по бушующему Северному морю.

Они радовались как дети, споря, импровизируя и беспокоясь, слово ли в слово я запоминаю, чтобы потом записать.

А я радовался их радости, но знал, что шедевра не получится.

Он не получился поздней осенью 1610 года, потому что в том их АлефЛамедРеш не было страдания, не было боли, не было озарения – только радость игры.

Он не успеет получиться сегодня, 26 июня 1612 года, но все равно я соединю их руки у постели, на которой вот-вот умру; у постели, где они лежали, соприкасаясь плечами и накапливая светлую печаль расставания Ромео и Джульетты.

Так давно.

И так недавно.

Глава седьмая

Марк, 2112 год

То, что они, словно бы играючи, создавали сюжеты, пьесы по которым были написаны на века позже, стало для меня потрясением.

Эти трое «выбрасывали» в информационное пространство идеи, которые не исчезали, а воспроизводились и развивались – добро бы только англоязычными авторами: Пристли, Шоу, Олби – так ведь и русским Лермонтовым, и французом Ростаном! И теперь не приходится сомневаться, что теория «АлефЛамедРеш», которую Ратленд придумал, а не вычитал в несуществующих книгах (на книги же он ссылался, конечно, только для того, чтобы Уилл и Элизабет ему поверили), была «услышана» моим прадедом.

Реинкарнация? – ладно бы так! Коль скоро мы научились внедрять каждое нужное человечеству «я» в новый костный остов, в свежеизготовленный комплекс органов и мышц, то можно допустить, будто нечто отдаленно похожее случалось – иногда, крайне редко – и в прежние времена.

Но если все сложнее?

Если некоторые идеи – воистину от Господа? Тогда почему Он сообщает их не пророкам и провидцам, а слабым, несовершенным, подверженным влиянию глупейших страстей людям?

Или истина еще энтропийнее, еще крамольнее?

Ведь сюжеты – это вымысел, это игра. Так значит, Бог играет?! И не в шахматы, не в карты даже – а в театр?! «Снимает кино» – как сказали бы когда-то? Нет, думать так – это сумасшествие, это колеблет основы веры; у меня мутнеет сознание, когда я представляю рядом со знаменитой книгой Йохана Хёйзинги «Homo Ludens»[38] еще и свою – «Ludens Dei»[39].

Значит, остается утешиться чуть менее кощунственным: человеческий разум способен силой мысли и воображения прорываться через череду веков; человеческий разум способен – без всяких специальных устройств – «слышать и видеть» информационное пространство!

Но слабое выходит утешение, потому что либо Бог способствует этому – и, значит, Ему угодна абсолютная свобода человеческого разума, либо Бог не может этому воспрепятствовать, и тогда свобода разума – от дьявола!

Ах, как право – трижды, многажды – Всемирное Правительство, запрещая все, что ведет к повышению энтропии:

– развитие искусства;

– диалектику;

– сочувствие и сострадание, опасно близкие к пресловутой солидарности, которая есть не что иное, как основа для будущего группового эгоизма;

– дискуссии, которые так легко превращаются в споры;

– споры, которые непременно перерождаются в ссоры;

– ссоры, которые могут явиться причинами войн.

Это значит, что я безусловно и всецело поддерживаю Всемирное Правительство в его неустанном стремлении изгнать из наших голов бесов, нашептывающих о сложности созданного им мира; в его желании максимально упростить процесс мышления, обуздывая наш неуемный, подверженный гордыне разум – и, главное, с помощью простенькой максимы: «Бог есть любовь, но любовь небесная; земная же – от дьявола» отвратить человечество симбиозов от неосмысляемого, случайно зарождающегося и умирающего чувства.

Я обязан быть абсолютно искренним в этой безусловном и всецелом одобрении!

Я обязан осудить Элизабет, Роджера и Уилла за их страсти, мучения и страдания!

Я обязан презирать прадеда за его сюсюканья по поводу какой-то там Наташи Бескровной!

Но, боже мой, почему же вместо этих «обязан» я им всем завидую?!

23 апреля 1616 года

Уилл Шакспер, последние часы жизни

Сколько мы молчали так – не представляю. Помню только, что Элизабет дала мужу какое-то питье, наверное колдовское зелье Шейла, и через несколько минут он зашептал, вполне ясно и разборчиво; часы же как по волшебству сопровождали его шепот неспешными ударами.

Бум-м!

– Уилл, «Гамлет» несовершенен, но гениален… И то, что, убив Полония, принц становится чудовищем, – правильно…

Бум-м!

– Тебя озарило… и ты прочувствовал самый важный закон драматургии… персонаж говорит одно, думает другое, а делает третье… Прочувствовал – и написал гениально…

Бум-м!

– Прости, что не понял сразу… Гамлет начал мстить, а человеку это нельзя… Апостол Павел в Послании к римлянам сказал: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам…»

Бум-м!

– Человеку – нельзя, он становится чудовищем… Месть немилосердна, в ней одна пустота… Уверен… когда-нибудь появится что-то великое… наверное, роман… и к нему будет эпиграфом: «Я воздам»… А знаешь, почему воздавать имеет право только Он? – потому что может быть милосерден так, как мы не можем…

Почему я чувствовал не гордость, а горечь?

Да и нечем было мне гордиться – ведь ничего не понимал ни в мести, ни в любви, ни в милосердии, когда диктовал «Гамлета» переписчику; просто слова цеплялись одно за другое, как всегда, как обычно…

Выходит, я диктовал переписчику, а мне диктовал Он?

Тогда почему не гордость, а горечь?

– Роджер, – сказал я, и сердце сжалось от того светлого и печального, что переполнило его той ночью, а больше никогда и не переполняло. – Роджер, я больше не буду браться за пьесы. Даже за ту, про несчастного поэта, который изливал душу только для того, чтобы его любимая была счастлива с другим. Кто-то другой, если верить Элизабет, услышит наши голоса и напишет. В стихах. Упругих, искрящихся… А я не напишу, потому что, когда ты умрешь – исчезнет тот единственный, для кого я на самом деле писал, кто мог осмыслить, по-настоящему осмыслить. Или почувствовать. Или увидеть, уловить, обнаружить… Мир без тебя, Роджер Ратленд, опустеет надолго.

– Спасибо, Уилл… однако пока еще не опустел и нам надо поработать над «Бурей».

– Но ведь никто никогда не услышит то, что мы сейчас создадим.

– Достаточно, что услышит Он…

– Я готов, и Элизабет, конечно же, тоже готова.

Она кивнула, не отпуская его руки.

– Говори, Роджер, что нужно делать. Клянусь, у меня получится с первого раза. Я понимаю, на второй может не хватить времени.

И вновь бесконечно долгое молчание, а когда часы пробили четыре раза, он зашептал – но так тихо, что я ничего не слышал.

Зато слышала она и повторяла то, что он говорил, и это было чудо: его слова, озвученные ее звонким голосом.

В нем не было слез, он не дрожал, а просто выпевал ту мелодию прощения и прощания, которая возникает на Земле опять и опять и будет возникать, покуда на ней буйствует жизнь, незримо управляемая смертью:

– Последний монолог Просперо… точнее предпоследний, есть ведь еще и эпилог, который произносит тот же актер… Так вот, в этом монологе… волшебник благодарит духов, помогавших ему на острове, и отрекается от своего могущества во имя простых земных радостей… Постарайся, Уилл, постарайся как никогда…

Начал не сразу.

Он же просил постараться – и, впервые в жизни, я не позволял вспыхивающим в душе словам быть произнесенными сразу.

Нет, они будто спорили друг с другом, позволено ли им родиться – не просто как словам, но как тексту; не просто как тексту, но как творению.

И только потом, усилием связок, я облекал их в звучание – и купол моего нёба становился небесным сводом, так славно являющим миру то ветер, то шум дождя, то гром, то тишину; а губы не перемалывали согласные, но лишь неразрывно слепляли их с гласными.

И от этого в монологе Просперо появлялась пышность хлебной мякоти в охраняющей корочке цезур:

О нереиды бурных вод прибрежных!

Воительницы! Вы, борясь с Нептуном

И по утрам тесня его от суши,

Вдруг отступаете, едва, рассвирепев,

В закатный час стремится он обратно.

Вы, крошки эльфы – корольки лесов!

Где закружились ваши хороводы —

Произрастает горькая полынь,

Которую вовек не тронут овцы.

Вы, гномы-карлики, вы, кротко

Растящие порочные грибы

При свете лунной ночи. Вам

Нечаянная радость – ранний мрак,

Окутавший внезапно бренный мир

И возвестивший воцаренье ваше.

Так крохотны и слабы, вы давали силу

Речитативам заклинаний древних – вам

Я благодарен! Крохотны и слабы,

Вы помогли мне покорить стихии,

И солнце скрыть, и бурям повелеть

Низринуться… В небесную лазурь

Вознес я изумрудных волн громады,

Рокочущие громы сотворил.

О ты, Юпитер! Праведный пророк,

Твой гордый дуб я расщепил стрелою,

Где в море бурное врезался мыс, —

В прах превратил рокочущие кедры

И сосны вышвырнул с корнями прочь!

Я приказал разверзнуться могилам,

Исторгнув мертвых из себя; все это

Вершил я властью мрачной… Но теперь

Пришла пора переменить пределы.

От силы прежней ныне отрекаюсь.

Мне магия останется одна:

Мелодия небесного покоя,

Ее простой и трепетный мотив,

Ее напев унылый и печальный

Тех исцелят, кто околдован ныне

Презлыми чарами; а после я

Могучий жезл магический сломлю,

И погребу в земной кремнистой тверди,

А книга вещей ворожбы волшебной

Да сгинет в океанской глубине

Во мгле бездонной…[40]

– Как хорошо… – выпевала шепот Роджера свирель, – как это хорошо… А в эпилоге должно быть тихое, смиренное прощание со зрителями, читателями… и с временами земными… Никакого пафоса, восклицаний… Вы поняли? – никаких восклицаний… Уилл, подойди, возьми руку Элизабет… вот так… скоро моя рука начнет остывать – и родится новый Shakespeare, а прежнего вы проводите эпилогом…

И больше он не издал ни звука.

Говорят, в агонии иногда появляется хриплое дыхание – его не было.

Появляются всхлипы – их не было.

Даже последний вздох был незаметен.

Только улыбка становилась все счастливее, словно мы с Элизабет уже произносили эпилог «Бури», и ему так хотелось восклицать после каждой строчки: «Это то! То самое!»

…Том отправился куда-то, а я ждал.

Чего?

Заявился Шейл – по дружному топоту я понял, что не один, а с сыном.

Потом Элизабет тоже вошла в столовую. Села на свое место хозяйки, слева от меня. Никакой снеди на столе не было – я отметил это как свидетельство того, что в дом никогда уже не вернутся прежние порядки. Впрочем, большая – теперь уже почему-то очень большая – нераспечатанная бутылка хереса и мой именной кубок стояли прямо передо мною, стоило только протянуть руку.

Но я не протягивал, хотя Элизабет несколько раз повторяла: «Выпей, Уилл, для храбрости».

Не протягивал, словно споря с нею, хотя спорить было не о чем: впервые при мне умирал человек; впервые при мне умирал человек, имевший надо мной неоспоримую и благотворную – теперь я отчетливо понимал: да-да, именно благотворную – власть; впервые при мне умер человек, чье существование на земле было препятствием на моем пути к счастью. Так что храбрость мне нужна была – хотя бы для того, чтобы перестать твердить мысленно эти беспомощные «впервые», пригодные разве что для вице-адмирала, давно мечтавшего командовать эскадрой… да вот ведь, чертов адмирал, занимавший чаемое место на капитанском мостике, излишне долго тянул с уходом в мир иной.

Кстати, почему на капитанском, а не на адмиральском мостике? А есть ли на флагманском корабле особый адмиральский мостик? Жаль, что Роджера уже нет, он бы мгновенно дал исчерпывающий ответ – у него всегда были наготове самые исчерпывающие в мире ответы на самые каверзные в мире вопросы.

Храбрость мне была нужна, ибо я боялся доносившегося из кабинета звяканья каких-то, наверняка отвратительных, инструментов и распространявшихся оттуда же отвратительных запахов – мне невыносимо страшно было представлять, что именно два высокоученых мясника делают с трупом того, кто совсем недавно соединил наши с Элизабет руки…

Да, она держала и его руку, и мою, словно объединив нас с ним через себя. Через свою плоть, которой он пренебрегал – а я о ней мечтал; через свою душу, которую он, быть может, хоть как-то понимал – а я нет; через свое сердце, в котором было место и для него, и для моего гения – а найдется ли теперь в нем уголок для меня, тучного и одышливого, если во времена, когда я был строен, подвижен и гибок, когда я мог пройти на руках сотню футов, а потом еще и прокрутить сальто… когда я писал все лучше и лучше, – его не нашлось?

Потом она долго разговаривала о чем-то с Шейлом, но я услышал только, как он сказал громко:

– Нет-нет, миледи, ни о каком вознаграждении не может быть и речи! И зачем теперь, скажите на милость, вам нужно это снадобье? С ним надо быть очень осторожной, например, то его количество, что осталось в склянке, заведомо смертельно.

Она сказала ему что-то – и вновь в ответ громко:

– Хорошо, миледи, тогда, с вашего позволения, я скажу несколько прощальных слов мистеру Шаксперу.

…В столовую он вошел один.

– Мистер Шакспер, сэр! Не могу не повторить, что ваша пьеса «Венецианский купец» – лживая и клеветническая. Но и не могу не отметить, что если такой выдающийся человек, как лорд Ратленд, позволил вам пребывать у своего смертного одра – так, кажется, это называется, – то есть в вас и что-то хорошее! Поэтому, мистер Шакспер, сэр, если вам понадобится мое искусство, то что ж… В память, так сказать, о лорде Ратленде… И, как друг его, не оставляйте своими заботами вдову, она слишком спокойна – и мне это не нравится. Такое спокойствие я часто наблюдал у солдат, предчувствующих скорую гибель. Прощайте!

Вышел, немного удивленный собственным великодушием – как судья, впервые в жизни огласивший оправдательный приговор.

Вышел, не дожидаясь, пока я встану и поклонюсь ему…

Может, думал, что не смогу подняться – уж со слишком явным ужасом я вглядывался в его руки, которые только что…

Хотя руки как руки… правда, с неестественно коротко обрезанными ногтями – вплоть до обожженного колдовскими жидкостями мяса.

А потом опять ждал.

Чего?

Странно, зачем я задаю себе – сейчас, почти четыре года спустя, – этот вопрос?

Ведь ничего другого я ждать не мог, как только прихода Элизабет. И вот она наконец пришла, ожидаемо измученная.

И сказала неожидаемое:

– Пойдем в мою спальню, Уилл.

– Зачем? – только и смог прохрипеть я.

– Нужно.

– Кому?

– Нам.

– Но ведь Роджер еще не остыл…

– Ему это нужно не меньше, чем нам. И еще это очень нужно Shakespeare.

…Мы лежали, нагие, на ее кровати – такой же узкой, как и та, что стояла в кабинете, только теперь лежали рядом, совсем рядом.

Но не вместе.

Тому, что произошло между нами, я не смог бы посвятить сонет.

То, что произошло между нами, я не смог бы описать в пьесе.

Не нашлось бы слов.

Никакие слова не подошли бы: ни восторженные, ни нежные, ни светлые и печальные, ни полные эротического огня, ни кричащие или шепчущие о моей благодарности к Элизабет, к бросившей нас друг к другу страсти, к судьбе.

Никакие слова не подошли бы, кроме двух, самых страшных: «Все напрасно».

Потому что мое проникновение в нее было всего лишь проникновением, но не слиянием.

Будь проклято мое долгое ожидание, будь прокляты мои мечты об обладании!

Но все же будь благословенна моя любовь к Элизабет, будь благословенна ее любовь к моему гению – потому что слияние было тогда, когда мы писали друг другу сонеты…

Но пока я обладал ею – его не было!

…Мы лежали рядом, опустошенные – и ни в чем не единые.

Но стали почти едины, лишь только она произнесла первые строки эпилога к «Буре»:

Я отрекся от магии и перестал доверять чудесам,

И теперь я умею лишь то, что умею я сам.

Затихает на сцене придуманных лиц беготня…

Я завишу от вас – кто из зала глядит на меня.

Мы стали одним целым, когда я подхватил:

Улыбнется ли враг мне, ответит предательством друг —

Всё зависит от вас, ваших добрых отзывчивых рук:

Либо в зале молчанье, скучающие голоса,

Либо рукоплесканья наполнят мои паруса,

И корабль, воспарив, понесется к рассвету из тьмы, —

Нет без этого смысла в игре, что представили мы,

Чтобы вас позабавить… Я истины преподносил

Не жалея уменья и голоса, воли и сил.

Только где же искусству предел, а желаньям – венец?

Если вы равнодушны – то, значит, актерам – конец.

Значит, мы не пленили ваш слух, не прельстили ваш глаз.

Значит был ни к чему наш бесхитростный долгий рассказ…

Видно, только моление, только молитва одна

Искупить помогает грехи, очищает до дна.

Так помолимся вместе, об общей вине погрустим

И давайте друг друга навеки поймем и простим.

Чтобы каждый, оставшись один, этот миг вспоминал…

Милосердными будем друг к другу!

И это – финал[41].

Это было слияние, которого никогда до того на Земле не случалось – и никогда больше не случится, потому что не было отдельно ее, отдельно меня и отдельно Роджера, всего несколько часов назад покинувшего земные пределы.

Была лишь светлая печаль Shakespeare.

И еще было прощание… мое прощание с Элизабет, моей Джульеттой, так и не понявшей, кто ее Ромео… о, как же точно и безнадежно я понимал это!

И был Господь, на эти несколько минут позволивший нам пребывать и в озарении, и в игре, и в осмыслении; Единственный, кто до скончания времен будет знать, что мы трое, вопреки всему, сумели сотворить третий шедевр Shakespeare.

И Он был доволен нами… о, как я чувствовал это!

1 августа 1612 года

Элизабет Сидни, графиня Ратленд Роджер Мэннерс, 5-й граф Ратленд

– Роджер, ты здесь?

– Да, родная.

– Я чувствовала, что ты здесь… Но почему такой густой туман? Где же свет?

– Если Он сочтет, что мы Света достойны…

– Когда же мы явимся перед Ним?

– Здесь нет времени, а на Земле пройдет без малого четыре года. Умрет Уилл – и мы будем судимы трое.

– Роджер, ведь мы перед Уиллом виноваты. Бесконечно, особенно я. А он перед нами – нет.

– Родная моя, здесь уже нет ни вины, ни раскаяния, ни даже наказания. Здесь ничего нет, кроме тумана, Судьи, а потом Света или Тьмы.

– Но за что будет судим Уилл?

– Великий Архитектор будет решать, достоин ли оказался Уилл дарованной ему гениальности. Достаточно ли для обретения Света тех немногих шедевров, которые он с нашей помощью создал, или по Великому Замыслу их должно было быть много больше.

– Какой суровый суд, Роджер!

– Это будет милосердный суд, Элизабет. Верь в это, сейчас самое главное – верить в это.

– Верю. Но знаю, что меня ждет Тьма. Подожди, не перебивай, не утешай, не снисходи. Ты же видел, что я увлекла Уилла в свою спальню… в которой тебя не было ни разу. В Бельвуаре или в нашем лондонском доме близость с Уиллом была бы невозможна, в них все дышит тобой… оставалась только та спальня, та единственная комната, которая не напоминала о тебе.

– Не надо об этом, Элизабет.

– Роджер, во время близости с Уиллом я поняла, что с тобою это было бы еще более невыносимо. Я бы не смогла родить тебе ребенка, я не обманула тебя, но обманула Уилла, – и мне нет оправдания.

– Есть. Ты обманула прежде всего – себя. Ведь на близость с Уиллом ты пошла ради эпилога.

– Нет, ради того, чтобы доказать себе и тебе, что действительно не смогла бы преодолеть отвращение. Доказала, не смогла бы, но каким ужасным стало это доказательство! Не только для меня, но и для Уилла… А эпилог… ты же, наверное, слышал, я произнесла только четыре первые строчки, потом у меня перехватило горло. Все остальное – гений Уилла, который я почитала, как чудо, почти, как тебя. И предала его…

– Себя. Прежде, чем предать его, ты предала себя.

– Мне поделом, ничего, кроме как быть преданной самою собой, я не заслужила. Ничего, кроме беспросветной Тьмы, я не заслужила. Подожди, не перебивай, я расскажу тебе все. Даже не успев проводить Уилла, я сожгла тот вариант завещания, где все доставалось мне, и отправила в Бельвуар закрытый гроб, в который Том положил труп какого-то бродяги. А твое тело мы с Томом тайно перевезли сюда, в Лондон. Сегодня я выпила остатки настойки Шейла, он намекнул мне, что такая доза может стать смертельной – и… Я умерла, Роджер?

– Да.

– Как хорошо я все придумала и сделала! Уже завтра наши тела тайно похоронят в соборе Святого Павла, рядом с моим отцом. И все это, любимый мой, для того, чтобы твоя душа не успела отлететь совсем-совсем далеко от моей; чтобы успеть рассказать тебе много больше, чем в тот безумно счастливый и безнадежно несчастный вечер, когда ты просил моей руки. Только не перебивай.

Отчим, граф Эссекс, повез меня на аудиенцию к Бесс, сказав моей матери, что хочет сделать меня фрейлиной, но не сразу, – мне ведь тогда исполнилось только одиннадцать, – а позже, года через три-четыре. Он остался ждать в будуаре, а я оказалась в спальне, удивительно маленькой и скромной, и кровать там стояла узкая, девичья, как раз для королевы-девственницы. И крестная мать не церемонилась, сразу же задрала свободное ночное платье из плотного шелка и очень деловито показала, где именно я буду ее ублажать, когда мой язык и губы станут для этого «пригодны», она так и выразилась – «пригодны». Спальня была освещена омерзительно ярко – и у Бесс там что-то, до сих пор не понимаю, что – и не хочу понимать, алело, как куски красной смальты на залитой солнцем помойке… Тебе противно, да?

– Да.

– А я плакала…

– Бедная моя девочка!

– Эссекс предупреждал, чтобы я молчала, все время молчала – но у меня вырвалось… со слезами, со спазмами в горле: «Отпустите меня к отчиму, я боюсь Вас, Ваше Величество». Как она хохотала… Потом, – и визг ее был непереносим, – закричала: «Роберт Деверё, граф Эссекс! Поди сюда, мой блистательный!» Он вбежал так быстро, словно до того изнемогал в ожидании зова, а голос ее сверлил мне голову и, казалось, вырывал волосы с корнем: «Покажи своей падчерице, как верноподданные обязаны ублажать свою королеву!»

– Не надо больше ничего говорить, Элизабет, мне страшно за твою душу.

– Надо, пока она едина с твоей, как никогда при жизни… Когда мы возвращались, Эссекс плакал и умолял меня все забыть, а я его ненавидела. Ненавидела, Роджер, а не жалела; до страшной его кончины ненавидела и презирала, а не жалела, – и хотя бы за это мне нет места Там, где Свет; Там, где Милосердие. Только там, где Тьма, мне место – одной, без тебя и Уилла.

– Надо верить, Элизабет.

– Я верю, Роджер, но знаю, что на меня Его Милосердия не хватит… Когда ты еще только собирался просить моей руки, Елизавета опять вызвала меня к себе. Мы с нею были в комнате, казалось, наполненной туманом, еще более густым, чем сейчас; туманом, хотя погода тогда была на диво ясной. Старуха не визжала, она говорила, утомленная собственным всемогуществом… так, наверное, говорит со своими жертвами дьявол… будто бы жалея их, обреченных на Тьму – вечную и абсолютную: «Только двое, девочка, посмели мне отказать. Первым был твой отец, которого я полюбила за его красоту и стихи. У меня не получилось наказать его за этот отказ – так сильно я его любила. Единственного – по-настоящему, ему, единственному, могла бы принадлежать всецело – но была им отвергнута. И все равно, я так его любила, что даже согласилась стать твоей крестной матерью и ждать, бесконечно ждать… А он всего через два года погиб, заслонился от моей любви смертью – и я поклялась отомстить. Тебе, его драгоценной невинной дочечке. Но ничего не предпринимала, за меня все сделала судьба. Или Бог. Или Сатана – мне все равно. Овдовев, твоя дура мать выскочила замуж за Эссекса, моего ублажателя, однако это была мелочь, а не настоящая месть. Зато теперь ты полюбила Ратленда, второго, кто посмел мне отказать, – и я с удовольствием приговариваю тебя к доставшейся мне участи: никогда не познать близость с любимым. Но более того, даже те бодрящие радости с нелюбимыми, которые так часто позволяю себе я, будут тебе недоступны – ведь унижение своего отчима ты никогда не забудешь…

Королева и твоя крестная мать охотно благословляет тебя на брак с Роджером Ратлендом и заодно вручает столь изысканно-щедрые свадебные подарки.

Однако и этого мало. Твой будущий муж наверняка что-нибудь натворит, такие гордецы просто обречены что-нибудь натворить – но я его помилую. Он совсем одуреет от счастья, он станет восхвалять мое великодушие – а ты будешь плакать, беспомощно и горько, но правду сказать не решишься. Как мне сладко представлять это!

Ступай же – и будь несчастна! Будь так несчастна, чтобы этого хватило для отвращения к самой себе только за то, что ты – женщина».

Все так и случилось, Роджер.

– Да, все так и случилось, родная. Когда я, глупец, воспевал помиловавшую меня старуху, ты плакала еще сильнее, чем после того, как впервые услышала от меня слова любви. Тогда у тебя хватило сил намекнуть, что вынуждена разделить судьбу крестной матери, в честь которой названа; а у меня достало сил утешать тебя. Насколько же все было хуже после приговора! Зачарованный подаренной мне возможностью жить, я только злился на тебя… Прости меня за это, если сможешь…

Но надо верить, Элизабет! Надо верить в то, что Богу ведомы наши страдания и что Он ценит наши шедевры. Надо верить в то, что Он есть Милосердие.

– Да. И верить в Уилла. Уилл же не отречется от нас на Суде?

– Нет. Он будет умирать, видя счастливый сон: как мы с тобой сидим на галерее театра «Глобус», а он, обращаясь к нам и к Нему, импровизирует, создавая великий монолог Меркуцио. И Макбет не зарежет этот сон, такой сон не способен зарезать никакой Макбет. Даже смерть дает досмотреть такой сон до конца – и Уилл досмотрит… А потом еще успеет прошептать последнюю строчку эпилога из «Бури»: «Милосердными будем друг к другу. И это финал».

Марк, 2112 год

Экран погас – и все стало таким же, как прежде, будто ничего не было.

Но было.

К счастью или к несчастью – было…

Я брожу по парку, где каждое дерево умеет разговаривать со мной – о том, какую на завтра желательно заказать погоду; не стоит ли удлинить ветви, тянущиеся на восток, чтобы еще чуть заслонить мою спальню от слишком ярких восходов, или раскудрявиться на запад, чтобы еще чуть более рассеять закатные лучи, обещающие тихий долгий вечер, наполненный спокойной музыкой и ленивыми размышлениями о прелести всего земного – и меня не отпускает Уилл Шакспер.

Она сказала ему вслед, когда он переступил порог дома, изо всех сил стараясь не обернуться: «Я дам о себе знать, Уилл, через сорок дней».

И он ждал. Он не считал дни, не считал бессонные ночи. Он просто ждал.

А наутро после той ночи, что показалась ему особенно долгой, к нему пришел ее посыльный, тот самый, что так ревностно берег от пыли и грязи свои башмаки, и сказал, что поздним вечером в соборе Святого Павла будут тайно похоронены милорд и миледи Ратленд.

Тайно, но он, сэр Уилл Шакспер – единственный, кто может присутствовать.

Уилл не пошел в собор. Он напился, бродил по ставшему ему чужим Лондону – как я сейчас брожу по ставшему мне чужим парку – и вопил, что Шакспер не должен хоронить Shakespeare, иначе это будет даже не трагедия, а макабр, пляска смерти!

…Вот и мне хочется вопить, что никогда больше мне не быть в Единой информационной системе, ибо она непременно отторгнет меня, как чуждого и чужеродного…

Слишком многое во мне перевернулось, чтобы остаться бессмертным; слишком многое во мне перевернулось, чтобы жалеть об этом – особенно после того, как прочитал последний лист из записей прадеда:

«Я знаю, это мое последнее лето, и память услужливо подсказывает название рассказа Гессе “Последнее лето Клингзора”.

Что, однако, общего между переполняемым чувственностью сорокадвухлетним художником-экспрессионистом и мною, кого даже в высшей степени тактичные доктора именуют пациентом весьма преклонного возраста?

Впрочем…

Моя внучка, тогда еще маленькая, четырех с лишним лет от роду, проснувшись рано утром и увидев, что я собираюсь в бассейн, спросила тревожно: “Дед, ты что, уходишь ненакушанный?”

Родная моя, я ухожу, ненакушанный твоими проказами.

Наташа Бескровная и вы все, кто любили меня, я ухожу, ненакушанный любовью.

Вы все, кто помогал мне, я ухожу, ненакушанный вашей добротой.

Вы, кто заставлял меня страдать, я ухожу, ненакушанный болью.

Я благословляю вас всех, как художник Клингзор благословлял жаркие дни своего последнего лета, душные ночи своего последнего лета, молодую возлюбленную своего последнего лета; краски – придающие особую яркость мазкам в это его последнее лето, холсты – податливо вздрагивающие под особенно в это последнее лето торопливыми ласками кистей.

Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Толстой, Стендаль и Диккенс, Булгаков и Набоков, Цветаева и Гумилев, Бродский и Пастернак, Окуджава и Чичибабин, Катаев и Искандер, Нагибин и Астафьв, Стейнбек и Сэлинджер – спасибо вам за великие строчки и страницы!

Знайте, однако: я ухожу – ненакушанный ими.

И наконец, ты, Shakespeare! Вы трое – Элизабет, Роджер и Уилл! Я долго пытался постичь и пережить ваши муки – пока чей-то голос не стал мне рассказывать про негодование голодного и усталого Шакспера по поводу едва плетущихся лошадей, чьи древние копыта словно бы поросли мхом…

Но вот голос умолк – и я ухожу, ненакушанный.

Ухожу, повторяя: “АлефЛамедРеш”».

Об авторе

Берколайко Марк Зиновьевич, прозаик, драматург, педагог, доктор физико-математических наук, профессор. Автор более 140 научных работ (теория инвестиций; теория функциональных пространств и др.) Член Союза российских писателей.

Родился 8 мая 1945 года в Баку, в 1967-м окончил механико-математический факультет Бакинского университета. С 1968 года живет в Воронеже. Преподавал в Воронежском архитектурно-строительном университете и в Воронежском государственном университете, с 1996-го по 2012 год – генеральный директор и топ-менеджер консалтинговой и инвестиционных компаний.

Наряду с научной и учебной деятельностью в сфере интересов М. Берколайко – литература. Художественную прозу публикует с 1970-х (короткие рассказы в «Литературной газете», «Юности», «Крокодиле», а также в ряде советских и зарубежных газет и журналов), пишет эстрадные миниатюры, телесценарии (совместно с Г. Розенбергом), пьесы – некоторые из них были поставлены в российских театрах. Радиоспектакль по пьесе «Призы» (создан совместно с В. Лещинским) получил вторую премию на Всесоюзном конкурсе.

Начиная с 2005 года пишет повести, романы, получившие признание читателей и высокую оценку критики (рецензии в журналах «Знамя» и «Звезда»); книга «Партия», в которую включены повесть «Седер на Искровской» и роман «Партия», издана с допечаткой тиража; роман «Гомер» вошел в лонг-лист премии им. Пятигорского.

Книги Марка Берколайко

Партия: Седер на Искровской, повесть; Партия, роман. М.: Анаграмма, 2010

Гомер: Гомер, роман; Одноактные пьесы. Воронеж: изд-во им. Е. А.Болховитинова, 2011

Фарватер: роман. М.: Эксмо, 2014

Инструменты: роман. Москва: Время, 2016

Над книгой работали

Редактор Лариса Спиридонова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Светлана Спиридонова

Корректор Елена Плёнкина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2018

Примечания

1

Вольный перевод автора.

2

Вольный перевод автора.

3

Перевод А. Дружинина.

4

Вольный перевод автора.

5

Во времена Шекспира склянка на языке моряков означала час времени, а не полчаса.

6

На сценах театров того времени не было декораций, а стало быть, и их смены. Поэтому понятие антрактов отсутствовало, акты и сцены объявлялись, актеры играли, выбиваясь из сил, а зрители подкреплялись питьем и снедью, которые разносили мелкие уличные торговцы.

7

Здесь и далее цитаты из трагедии «Ромео и Джульетта» даны в переводе Б. Пастернака.

8

Creation (англ., фр.); creazione (итал.); Shaffung (нем.).

9

Название «масоны» появилось гораздо позже 1600 года.

10

В описываемые времена женские роли всех амплуа исполняли мужчины, более или менее для этого подходящие по возрасту, телосложению и голосовым данным.

11

Художник Тропинин, пришедший писать портрет Пушкина, увидел длинный ноготь на мизинце его левой руки и сделал тайный знак. Поэт в ответ лишь погрозил ему пальцем.

12

Предсказание сбылось – Бэкон прожил 65 лет и успел сделать блестящую карьеру: в 1617 году стал лордом-хранителем государственной печати, а вскоре – и лордом-канцлером. Получил титулы барона и виконта. Однако в 1621-м был уличен во взяточничестве, судим и приговорен к смертной казни, но король Карл I Стюарт помиловал его и лишь запретил занимать государственные должности. В последние годы жизни писал свой знаменитый труд «Новый органон», в котором провозгласил, что наука даст человеку власть над природой («Знание – сила»), и обосновал методологию индуктивного научного исследования. Заслуги Бэкона как философа несомненны… но «По плодам их узнаете их», а среди «плодов» Бэкона есть и предательство, и взяточничество.

13

Флагеллантство – движение «бичующихся», возникшее в средневековой Европе (XIII в.) и особенно активно развивавшееся в XIV веке, во время эпидемий чумы. Каждый флагеллант имел при себе бич или плетку с тремя хвостами, покрытыми узлами, в каждом из которых находились шипы в палец толщиной. Церемония самобичевания заканчивалась лишь тогда, когда кровь начинала струиться по телу ручьями. Эдиктом папы Климента VI (1349 г.) флагеллантство было запрещено, однако самобичевание до сих пор распространено, например, у шиитов – в дни траура по Хусейну, сыну халифа Али, убитому в 680 году (шахсей-вахсей).

14

Эта и следующая строка из сонетов Шекспира даны в переводе С. Маршака.

15

Перевод В. Набокова (опубликован в газете «Руль», Берлин, 1927).

16

Здесь и далее цитаты из «Гамлета» даны в переводе Б. Пастернака.

17

В оригинале Бернардо говорит: «…The rivals of my watch, bid them make haste». Некоторые литературоведы считают, что «rivals of my watch» означает «партнеры по моему дежурству».

18

В оригинале: «The funeral baked meats / Did coldly furnish forth the marriage tables» – то есть дословно: «Запеченные (куски) поминального мяса были доставлены на свадебные столы холодными», так что свадьба Клавдия и Гертруды при этом выглядит как уже свершившийся факт.

19

Перевод Б. Пастернака.

20

Прямо против ветра парусник идти не может, поэтому, если нужно попасть в точку, расположенную с наветра, применяется лавирование – движение переменными галсами курсом бейдевинд.

21

Перевод С. Маршака.

22

Перевод А. Финкеля.

23

Перевод М. Чайковского.

24

Перевод А. Финкеля. Сонет в изданиях фигурирует под номером 146, а не 154, однако следует учесть, что в сборнике (1609), в котором сонеты были опубликованы впервые, возможно без ведома самого автора, их номера могли не соответствовать очередности появления.

25

Все нижеследующие отрывки из трагедии «Макбет» даны в переводе Б. Пастернака.

26

Обнимитесь, миллионы! (нем.)

27

Перевод Б. Пастернака. Как уже упоминалось, во времена Шекпира женские роли исполняли актеры – субтильные мужчины или подростки.

28

«Зимняя сказка».

29

1 Ин. 4:8.

30

Отрывки из «Короля Лира» даны в переводе Б. Пастернака.

31

Н. Бараташвили (перевод Б. Пастернака).

32

Помни о смерти (лат.).

33

По мотивам пьесы Э. Олби «Кто боится Вирджинии Вульф».

34

По мотивам пьесы М. Лермонтова «Маскарад».

35

По мотивам пьесы Дж. Б. Пристли «Опасный поворот».

36

По мотивам пьесы Б. Шоу «Пигмалион».

37

По мотивам романтической комедии Э. Ростана «Сирано де Бержерак».

38

«Человек играющий»; Йохан Хёйзинг (1872–1945) – выдающийся нидерландский историк, культуролог и философ.

39

«Играющий Бог».

40

Вольный перевод А. Грича.

41

Вольный перевод А. Грича.

Content

Марк Берколайко
Шакспер, Shakespeare, Шекспир

Информация от издательства

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Об авторе

Над книгой работали

Примечания