Юрий Карякин

Лицей, который не кончается

Художественное электронное издание

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агенства по печати и массовым коммуникациям

Оформление и макет

Валерий Калныньш

© Карякин Ю. Ф., наследники, 2020

© «Время», 2020

От составителя

Всю жизнь Ю. Ф. Карякин, занимаясь в основном Достоевским, хотел написать свою книгу о Пушкине. Время от времени, по его словам, он бежал от «угрюмого» имени Достоевского к «веселому имени Пушкин» (А. Блок). В 70-е годы, в «глухую пору листопада», он сделал с режиссером Андреем Торстенсеном на четвертом «учебном канале» телевидения две передачи «Лицей, который не кончается» и «Моцарт и Сальери». Ему хотелось, чтобы день пушкинского Лицея, 19 октября, «светло и грустно отмечался в наших школах, чтобы день этот вошел в душу ребят». И зернышко, брошенное в благодатную почву, проросло. 19 октября отмечали и отмечают в некоторых школах. А в знаменитой «Школе самоопределения», ее еще называют «школой Тубельского», чтут и по сей день традиции пушкинского Лицея.

«Входя в мир, – рассуждал Карякин, – русский человек, вне зависимости от своего социального происхождения или образования, встречается с Пушкиным так же, как с солнцем, с голубым небом, как с воздухом, которым дышит. Пушкин входит в него сразу, осознанно или неосознанно, да большей частью просто незаметно. И кажется ему, что Пушкин был – всегда. Наш мир без Пушкина немыслим, как без солнца, неба, “клейких весенних листочков”[1]. И только лишь потом, по мере осознания самого себя и судьбы России, начинаешь вдруг понимать, что нет и быть не могло твоей души и твоего духа без не замечаемого, как воздух и кислород, Пушкина. Россия без Пушкина? Нет России. Пушкин – лучший дар Бога для России, напоминание ей о том, какой могла бы она стать…»

Первое издание этой небольшой книги вышло в 2009 году еще при жизни автора, она очень быстро разошлась. Уже после ухода Юрия Федоровича из жизни его вдова, Ирина Зорина-Карякина, нашла в архивах неопубликованную работу «Тайная вечеря Моцарта и Сальери», над которой он работал почти пять лет. Она и стала основой для новой книги.

Что такое гений в прочтении Юрия Карякина? Это наивысшая степень совести: со-вести, со-страдания, которые не зависимы ни от каких времен и пространств. Пушкинское «гений и злодейство две вещи несовместные» Юрий Федорович преломляет через тождество: «совесть и бессовестность – две вещи несовместные». Он говорит о разоблачении самого обольстительного, но и самого рокового, самого дорогостоящего самообмана людей, за который пролито столько слез и крови, что они пропитали «всю землю от коры до центра». Карякин показывает взаимосвязь этих проблем у Раскольникова, Ивана Карамазова, Великого Инквизитора: каждый разрабатывает свой вариант, опровергающий Моцарта, каждый будет своему Моцарту отвечать: «Неправда».

Моцарт = Пушкин любит жизнь, до последней минуты он творит жизнь, «в этом главный его дар и счастье, в этом главная его мудрость и главная гениальность, в этом его бессмертие». Удивительны открытия Карякина: «Моцарт и Сальери» Пушкина он интерпретирует как гениально простой перевод «Тайной вечери», перевод с языка божеского, небесного на язык мирской, земной. «Моцарт и Сальери» и есть Тайная вечеря Творца Моцарта и «твари» Сальери, – убежден Карякин.

А сколько еще открытий таят в себе тексты Юрия Федоровича. Они требуют медленного, вдумчивого, внимательного прочтения. Но и отплатят сторицею. Подарят читателю новое прочтение русской классики, помогут найти и выстроить свои параллели между Пушкиным и Достоевским, Пушкиным и Гойей, Пушкиным и Пастернаком… Вперед, читатель! Следовать за мыслями великого Пушкина в преломлении Карякина-мыслителя – наука поистине занимательная.

Светлана Зорина

Лицей, который не кончается

Пушкин начался для меня с Лицея

В 70-х годах – время было довольно глухое – попал я в черные списки. Меня почти не печатали. Я начал преподавать литературу в школе и занимался этим, с перерывами, почти десять лет. Вел уроки по Достоевскому («Преступление и наказание») для старшеклассников и организовал специальные занятия по Пушкину. Рассказывал ребятам о Лицее и разбирал с ними «Моцарта и Сальери».

В 73-м году почти все наши академики единодушно осудили А. Д. Сахарова. Было очень тоскливо, и я подумал: ну хорошо, мы люди тертые, мы понимаем, как все это делается, ну а подростки, которые знали, что в оны дни люди отказывались от звания академика, когда им предлагали соучаствовать в деле некрасивом?.. А тут – какой наглядный урок преподан ребятам: высшая совокупная мысль (Академия наук!) судит человека за мысль и даже за право на свою мысль.

Так и случилось. На одном из уроков ребята сами стали задавать мне эти вопросы: «Как же так, все академики – против Сахарова. А вы говорили, что когда-то академики Чехов и Бунин вышли из Академии российской словесности, когда туда не выбрали Горького?»

И я вдруг вспомнил старый любимый факт: как в сентябре 1825 года Александр Горчаков (Князь, Франт), первый ученик, самый «политичный», самый «официальный» из лицеистов, секретарь русского посольства в Лондоне, будущий канцлер России, встречается с опальным Пушкиным в селе Лямонове. А 15 декабря того же 1825-го, рано утром, приезжает к Ивану Пущину, привозит ему заграничный паспорт и уговаривает бежать. Пущин наотрез отказывается, решив разделить судьбу друзей. И разделил, проведя в тюрьме и на каторге тридцать один год. Вспомнил еще, как даже Павел Мясоедов (Мясожоров), самый незаметный, скромный из лицеистов, не побоялся написать Пущину на каторгу письмо со словами участия, чем несказанно тронул Ивана Ивановича.

А еще вспомнил рассказ о том, как на исходе уже 20-х годов нашего века собрались самые последние лицеисты (какое же это было поколение?), собрались, конечно, 19 октября и… были все объявлены контрреволюционной организацией и арестованы. И Лицей пушкинский стал пепелищем, и эти «отеческие гробы» были поруганы…

Вспомнил я все это, и захотелось сделать для ребят что-то очень хорошее, а что может быть лучше самого Лицея? Идеал – вместо безобразия, красота – вместо некрасивости, причем красота не абстрактная, а воплощенная. Так появилась телепередача для школьников о пушкинском Лицее с внутренним эпиграфом о достоинстве, о непредательстве (режиссер А. Торстенсен, исполняли О. Ефремов и В. Золотухин). Мне хотелось еще, чтобы передача шла под песню Б. Окуджавы «Союз друзей» («Поднявший меч на наш союз…»). Не разрешили. Тогда я встретился с Ю. Кимом, прочел ему композицию, мы поговорили об А. Д. Сахарове, и Юлик написал стихи «19 октября» (позже музыку к песне сочинил В. Дашкевич). Вот отрывок из песни:

…Все бы жить, как в оны дни,

Все бы жить легко и смело,

Не высчитывать предела

Для бесстрашья и любви

И, подобно лицеистам,

Собираться у огня

В октябре багрянолистом

Девятнадцатого дня.

Как мечталось в оны дни:

Все объяты новым знаньем,

Все готовы к испытаньям,

Да и будут ли они…

Что ж загадывать? Нет нужды:

Может, будут, может, нет,

Но когда-то с нашей дружбы

Главный спросится ответ.

И судьба свое возьмет,

По-ямщицки лихо свистнет,

Все по-своему расчислит,

Не узнаешь наперед.

Грянет бешеная вьюга,

Захохочет серый мрак,

И спасти захочешь друга,

Да не выдумаешь – как…

Эту песню тоже не разрешили.

Тем не менее «Лицей» шел на телевидении лет семь, а потом был снят, так как одному большому (и бывшему теперь) начальнику не понравилось то, как я пишу о… Достоевском. На телевидении это недовольство поняли как приказ закрыть все мои передачи («Лицей», «“Преступление и наказание”», «“Моцарт и Сальери”»). К счастью, журнал «Юность» в 1974 году (№ 6) напечатал сценарий передачи «Лицей, который не кончается…». Две другие телевизионные работы исчезли бесследно, их смыли.

Прошло много лет. Как-то, беседуя с А. Д. Сахаровым, я вспомнил эту историю, рассказал ему, и вдруг оказалось, что песня Ю. Кима – одна из его любимых…

А еще, когда я делал телепередачу о Лицее, я мечтал о том, чтобы 19 октября светло и грустно отмечалось в наших школах. Эта мечта чуть-чуть сбылась: я знаю такую школу, где и в самом деле этот день вошел в душу ребят[2].

Теперь же мечтаю о том, чтобы написана была такая книга о пушкинском выпуске Лицея, свободная вдохновенная книга, которая давала бы ребятам нашим духовный заряд на всю жизнь, и чтобы сделалась она нашей семейной книгой.

Кстати, пушкинский выпуск Лицея был, может быть, самым плодоносным вообще в истории школ (и не только русских). Тут тоже какая-то тайна, которую мы до сих пор не разгадали. Не ее ли отчасти имел в виду Пушкин, когда писал: «Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному…»[3]

Царскосельский лицей – прецедент абсолютно немыслимый. Как в крепостнической и самодержавной России возник этот островок свободы? В силу каких случайных причин получилось вдруг это абсолютно немыслимое чудо?

Что такое гений?

Гений – это нежинский огурец. Знаете ли вы, что такое нежинский огурец? Где-то на Черниговщине среди лесов и равнин есть такой кусочек земли, где подземные воды текут как-то особенно, где случилось немыслимое сочетание случайности почвы, воздуха и воды, повторить которые невозможно. Именно там и только там и растут эти необыкновенные нежинские огурцы.

Вот нечто подобное произошло в Царскосельском лицее. На маленьком квадратике земли и в очень короткий срок был собран небывалый духовный урожай России. Пушкин, Дельвиг, Пущин, Горчаков, Кюхля…

Всем навигаторам и реформаторам просвещения стоило бы задуматься над этим.

Как, почему возродилось, окрепло и передалось по наследству одно из самых забытых и самоспасающих чувств – чувство дружбы, чувство непредательства?

Есть все-таки какое-то чувство родства между пушкинскими лицеистами и нами, есть, несмотря на эпохи, разделяющие нас, есть, несмотря на всю суетность, заставляющую не узнавать самое родное, – есть, несмотря ни на что. А иначе не стала бы случайная дата – 19 октября – живым, своим не только для них, лицеистов, но и для нас. Иначе не сделался бы и сам Пушкин нашим вечным Лицеем, Лицеем навсегда.

19 октября – тоже день рождения Пушкина, и по-своему не менее значительный, чем настоящий день его рождения. Но и этот – тоже настоящий, день духовного рождения Пушкина.

Тынянов писал: «Была Арина и был Лицей. Не кончался».

Пушкин без Лицея, без Дельвига, Кюхли… – немыслимо. Для кого еще из наших художников явилось такое братство столь мощным истоком и беспрерывной темой творчества? И кто не мечтал быть лицеистом? Кто не завидовал им самой доброй завистью?

19 октября, Лицей – это и есть прежде всего образ полнокровной и, главное, одухотворенной юности. Тут щедрость, щедрость – от богатства душевного. Тут святая, чисто юношеская надежда, вернее, не надежда – потребность отдать, а не взять, поделиться, а не утаить. Тут и безоглядное озорство – от избытка сил. Тут первичная прививка свободы и чести, совести и мужества. Тут первоначальный запас идеалов и верность идеалам… В конечном счете тут культура, та культура, без которой нет достоинства, нет «самостоянья» человека, без которой трудно или невозможно ориентироваться в мире этом, зато легко потеряться – потерять себя в нем, запутаться.

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

[На них основано от века,

По воле Бога самого,

Самостоянье человека,

Залог величия его.]

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва,

Как <…>[4] пустыня

И как алтарь без божества.

«Пушкин – наше все», – сказал Достоевский. И дело далеко не просто в поэзии, в литературе, в языке русском: как Лицей Пушкину, так и Пушкин России задал духовные ориентиры, задал на всю жизнь.

Пушкин прожил свое 19 октября, можно сказать, сполна. И это, конечно, неповторимо уже никогда. И в то же время в чем-то обязательно повторимо. У каждого человека, у каждого из нас есть, может быть, должно быть свое 19 октября, хоть час от него, хоть минута. А без этого человек болен, у него какой-то авитаминоз духовный, он несчастен, непоправимо обеднен, опасен даже – и для себя, и для других.

Перечитаем же несколько страниц этой знакомой нам с детства истории, нашей истории – веселой, прекрасной и трагической.

Пролог

19 октября 1836-го. Из «Протокола[5] празднования 25-летней годовщины основания Лицея».

«Собрались господа лицейские в доме у Яковлева и пировали следующим образом:

1. Обедали вкусно и шумно.

2. Выпили три здравия (по-заморскому – toasts):

а) за двадцатипятилетие Лицея,

в) за благоденствие Лицея,

с) за здоровье отсутствующих.

3. Читали письма, писанные некогда отсутствующим братом Кюхельбекером к одному из товарищей.

4. Читали старинные протоколы, песни и проч. бумаги, хранящиеся в архиве лицейском у старосты Яковлева.

5. Поминали лицейскую старину.

6. Пели национальные песни.

7. Пушкин начинал читать стихи на 25-летие Лицея, но всех стихов не припомнил <…>

Примечание. Собрались все к половине пятого часа, разошлись в половине десятого».

Была пора: наш праздник молодой

Сиял, шумел и розами венчался,

И с песнями бокалов звон мешался,

И тесною сидели мы толпой.

Тогда, душой беспечные невежды,

Мы жили все и легче и смелей,

Мы пили все за здравие надежды

И юности и всех ее затей…

«Пушкин начинал читать стихи… но всех стихов не припомнил…» – Яковлев, вероятно, не захотел, не смог тогда сказать всю правду. Но умолчание его целомудренно. Позже лицейский староста засвидетельствовал: «Только что он начал, при всеобщей тишине, как слезы покатились из глаз его. Он положил бумагу на стол и отошел в угол комнаты, на диван…» Другой товарищ продолжил чтение…

Теперь не то: разгульный праздник наш

С приходом лет, как мы, перебесился,

Он присмирел, утих, остепенился,

Стал глуше звон его заздравных чаш;

Меж нами речь не так игриво льется,

Просторнее, грустнее мы сидим,

И реже смех средь песен раздается,

И чаще мы вздыхаем и молчим…

Глава первая

Зорю бьют…

Канун открытия Лицея. Из дневника Куницына, профессора нравственных наук. «Спрашивал Малиновского (первого директора Лицея. – Ю. К.). У него большие планы. Создание общего духа, воспитание без лести, раболепства, короче, воспитание достоинства» (Ю. Тынянов, «Пушкин»).

«В одну ночь написал свою речь. Не знаю, как примут. Писал при свете ночника, со слезами».

19 октября 1811-го. День открытия Лицея. Из речи Куницына. «Какая польза гордиться титлами, приобретенными не по достоянию, когда во взорах каждого видны укоризна или презрение, хула или нарекание, ненависть или проклятие? Для того ли должно искать отличий, чтобы, достигнув оных, страшиться бесславия?»

…Куницыну дань сердца и вина!

Он создал нас, он воспитал наш пламень,

Поставлен им краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена…

Из «Записок о Пушкине» И. Пущина. После торжественного обеда, «сбросив парадную одежду, мы играли перед Лицеем в снежки… и тем заключили свой праздник… Тот год рано стала зима…»

«Над дверью была черная дощечка с надписью: № 13. Иван Пущин; я заглянул налево и увидел: № 14. Александр Пушкин. Очень был рад такому соседу…»

Скоро все лицеисты объявили себя «скотобратцами» и, как водится, наделили друг друга прозвищами. Вильгельм Кюхельбекер – Виля, Кюхля. Антон Дельвиг – Тося. Михаил Яковлев – Буффон, Паяс двести нумеров (изображал в лицах чуть ли не двести человек). Иван Малиновский (сын директора) – Казак, за молодечество и верность дружбе. Александр Горчаков – Князь, Франт. Константин Данзас – Медведь (одновременно отчаянный и какой-то флегматичный). Федор Матюшкин – Матюшко. Павел Мясоедов – Мясожоров. Николай Корсаков – Трубадур (лучше всех пел, аккомпанируя себе на гитаре). Модест Корф – Дьячок-мордан (дьячок – потому, что любил читать церковные книги, а мордан по-французски то же самое, что по-русски – ехида). Иван Пущин – Большой Жанно. Александр Пушкин – Француз (французский знал тогда не хуже русского), Егоза, Тигр, Обезьана, а еще – Смесь обезьаны с тигром…

Большой Жанно

Мильон бонмо

Без умыслу говорит,

А наш Француз

Свой хвалит вкус

И матерщину порет…

Это и были так называемые национальные песни.

Название это «всего вероятнее объяснить тем, что у воспитанников Лицея было в большом ходу изображать свой Лицей в виде как бы государства (республики), подразделяя обитателей на нации… Национальные песни импровизировались у нас обыкновенно изустно, целой толпой» (К. Грот, «Пушкинский Лицей»).

Рядом с Лицеем были расположены гвардейские части.

«Зорю бьют.

Первый звук трубы, унылый, живой, и сразу потом – тонкий, точный, чистый, голосистый звук сигнального барабана.

Зорю бьют…» (Ю. Тынянов, «Пушкин»).

Когда до Царского Села дошла весть о сдаче Москвы войскам Наполеона, весть о том, что Москва горит и сады обуглились, лицеисты не спали ночами, многие плакали…

Вы помните: текла за ратью рать,

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас…

Однажды Илья Пилецкий, гувернер, брат самого Мартина Пилецкого (иезуита, инспектора-надзирателя), попытался отобрать у Дельвига какое-то сочинение и вдруг «получил прямой отказ и даже ощутил толчок со стороны. Мартинов брат уверял, что пнул его Пушкин, который тут же с блестящими глазами, раздутыми ноздрями, задыхаясь и с бешеным видом наскакивал на него, крича: “Как вы смеете брать наши бумаги?.. Значит, и письма наши из ящика будете брать?..”» Илья сбежал. Но, опомнившись, лицеисты увидели вдруг Мартина Пилецкого. «Они его ненавидели и были готовы на все… Пушкин исподлобья, волчонком смотрел на него. Глаза его блестели, он видимо побледнел. Длинные руки воспитанника Кюхельбекера болтались».

Вдруг Дельвиг, самый спокойный из всех, объявил, что если… если будут читать их бумаги… то… то они все тотчас же покинут лицей… И тут что-то смутилось, сломалось в душе иезуита. Сдался Мартин! Да как! Он покинул лицей. В тот же самый час! Они увидели его отъезд в окно… «Пушкин вдруг засмеялся, как смеялись Ганнибалы: зубами. Это была его первая победа». После этого случая Пушкин и получил прозвище Тигр или Смесь обезьаны с тигром…

Лицеистам дали задание – сочинить стихотворение о восходе солнца. Мясоедов (Мясожоров) написал одну строчку:

Блеснул на западе румяный царь природы…

Дальше ничего не мог придумать. Кто-то (точно неизвестно, возможно и Пушкин) закончил:

Блеснул на западе румяный царь природы.

И изумленные народы

Не знают, что начать:

Ложиться спать или вставать?..

Из записок Пущина. «Я, Малиновский и Пушкин затеяли выпить гогель-могелю. Я достал рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас, были и другие участники… Дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору… Тут же начались спросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше дело и что мы одни виноваты».

В наказание их сместили на последние места за столом, но по истечении некоторого срока постепенно подвигали опять вверх. При этом Пушкин сказал:

Блажен муж, иже

Сидит к каше ближе;

Как лексикон,

Растолстеет он…

Пушкин, Малиновский и Пущин влюблены были в Катеньку Бакунину, фрейлину императрицы, таились друг от друга, открывались и снова затаивались.

Пушкин. Из лицейского дневника. 29 ноября 1815-го. «Поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волнением стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу – ее не видно было! Наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, – сладкая минута! <…> Как она мила была! как черное платье пристало к милой Бакуниной! Но я не видел ее 18 часов – ах! какое положение, какая мука! Но я был счастлив 5 минут…»

В Лицее были свои первые ученики, «первые нации» (Горчаков, Кюхельбекер) и последние (Мясоедов, Пушкин – четвертый с конца).

…Этот список сущи бредни,

Кто тут первый, кто последний,

Все нули, все нули,

Ай люли, люли, люли!

Пусть об нас заводят споры

С Энгельгардтом профессоры.

И они ведь нули,

Ай люли, люли, люли!..

(Из национальных песен)

Первый директор Лицея Малиновский, умирая, сказал Куницыну, спутав его с кем-то в бреду: «Ваше превосходительство! Во вверенном мне воспитательном учреждении есть главное – нет духа раболепства» (Ю. Тынянов, «Пушкин»).

Новый директор, Егор Антонович Энгельгардт, в день окончания Лицея 7 июня 1817-го подарил всем лицеистам первого выпуска чугунные кольца – знак крепости дружбы. И будут называться они «чугунники». Потом решат в день 19 октября 1827-го отметить «серебряную» дружбу (десять лет окончания Лицея), а в 1837-м «золотую» (двадцатилетие окончания).

Не пугай нас, милый друг,

Гроба близким новосельем:

Право, нам таким бездельем

Заниматься недосуг.

Пусть остылой жизни чашу

Тянет медленно другой;

Мы ж утратим юность нашу

Вместе с жизнью дорогой;

Каждый у своей гробницы

Мы присядем на порог;

У пафосския царицы

Свежий выпросим венок,

Лишний миг у верной лени,

Круговой нальем сосуд —

И толпою наши тени

К тихой Лете убегут.

Смертный миг наш будет светел:

И подруги шалунов

Соберут их легкий пепел

В урны праздные пиров.

«О, это голова важная! Вы человек не простой! Вы проживете долго, если не случится с вами беды от белой лошади, белой головы или белого человека» (немецкая прорицательница Кирхгофф – Пушкину. По воспоминаниям современников).

Из записок современников. Около 1818-го. «Кюхельбекер хаживал к Жуковскому и отчасти надоедал ему своими стихами. Однажды Жуковский куда-то был зван на вечер и не явился. Когда его после спросили, отчего он не был, Жуковский отвечал: “Я еще накануне расстроил себе желудок; к тому же пришел Кюхельбекер, и я остался дома”. Пушкин написал на это стихи:

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно и тошно!..

Кюхельбекер взбесился и потребовал дуэли… Секундантами были Пущин и Дельвиг. Кюхельбекер стрелял первый и дал промах (секунданты зарядили пистолеты клюквой; по другой версии, вообще не зарядили. – Ю. К.). Пушкин кинул пистолет и хотел обнять своего товарища; но тот неистово закричал: “Стреляй, стреляй!”» «“Полно дурачиться, милый, пойдем чай пить“», – сказал Пушкин (по другой версии, вино пить. – Ю. К.). «Они тотчас же помирились…»

Из записок современника. Около 1819-го. Пушкин и барон Корф жили в одном и том же доме. Корф избил пушкинского камердинера. Побитый пожаловался Пушкину. «Александр Сергеевич вспылил в свою очередь и, заступаясь за слугу, немедленно вызвал Корфа на дуэль. На письменный вызов Модест Андреевич отвечал также письменно: “Не принимаю вашего вызова из-за такой безделицы не потому, что вы Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер”».

Из воспоминаний Корфа. «Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете, не имел ничего любезного и привлекательного в своем обращении. Беседы, ровной, систематической, сколько-нибудь связной, у него совсем не было, как не было и дара слова…»

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье,

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой.

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья…

«…Снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и с соответствующим чином и с соблюдением возможной благовидности отправить его на службу на юг!» «Он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает» (Александр I).

Я люблю вечерний пир,

Где веселье председатель,

А свобода, мой кумир,

За столом законодатель,

Где до утра слово пей!

Заглушает крики песен,

Где просторен круг гостей.

А кружок бутылок тесен.

6 мая 1820-го Пушкин выезжает из Петербурга в ссылку. Провожают его Дельвиг и Яковлев, провожают до Царского Села, до Лицея.

Зорю бьют… из рук моих

Ветхий Данте выпадает,

На устах начатый стих

Недочитанный затих —

Дух далече улетает.

Звук привычный, звук живой,

Сколь ты часто раздавался

Там, где тихо развивался

Я давнишнею порой…

Глава вторая

Роняет лес багряный свой убор…

Пушкин. «Я в совершенном одиночестве… и у меня буквально нет другого общества, кроме моей старой няни и моей трагедии («Борис Годунов». – Ю. К.); последняя подвигается вперед, и я доволен ею… Я чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития и что я могу творить»[6].

19 октября 1825-го

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор.

Пылай, камин, в моей пустынной келье;

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье.

Минутное забвенье горьких мук…

…Я пью один, и на брегах Невы

Меня друзья сегодня именуют…

Но многие ль и там из вас пируют?

Еще кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?

Кого от вас увлек холодный свет?

Чей глас умолк на братской перекличке?

Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,

С огнем в очах. с гитарой сладкогласной:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит[7], и дружеский резец

Не начертал над русскою могилой

Слов несколько на языке родном,

Чтоб некогда нашел привет унылый

Сын севера, бродя в краю чужом…

Пушкин не предвидел, что слова его найдут отклик. Энгельгардт писал 30 августа 1835-го: «Вчера я имел от Горчакова письмо и рисунок маленького памятника, который поставил он бедному нашему трубадуру Корсакову под густым кипарисом близ церковной ограды во Флоренции. Этот печальный подарок очень меня обрадовал».

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лед полунощных морей?

Счастливый путь!.. С лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О волн и бурь любимое дитя!..

Федор Матюшкин, Матюшко. Моряк, кругосветный путешественник, герой морских сражений, будущий адмирал. Есть в заливе Восточно-Сибирского моря на Чукотке мыс Матюшкина. И это по его, Матюшкина, мысли первый памятник Пушкину поставлен будет именно в Москве, на Тверском.

…Из края в край преследуем грозой,

Запутанный в сетях судьбы суровой,

Я с трепетом на лоно дружбы новой,

Устав, приник ласкающей главой…

С мольбой моей печальной и мятежной,

С доверчивой надеждой первых лет.

Друзьям иным душой предался нежной;

Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,

В обители пустынных вьюг и хлада,

Мне сладкая готовилась отрада:

Троих из вас, друзей моей души,

Здесь обнял я…

Первым приехал Иван Пущин.

С тремя бутылками шампанского «Клико» рано утром января 11-го Большой Жанно вломился в ворота Михайловского и увидел на крыльце Пушкина, босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками…

«Он, как дитя, был рад нашему свиданию, несколько раз повторял, что ему еще не верится, что мы вместе…»

«Как! Вы хотите к нему ехать? Разве не знаете, что он под двойным надзором – и полицейским и духовным?» – «Все это я знаю, но знаю также, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении…» (И. Пущин, «Записки о Пушкине».)

День пролетел, как миг. А ночью…

«Ямщик уже запряг лошадей, колоколец брякал у крыльца, на часах ударило три. Мы еще чокнулись стаканами, но грустно пилось: как будто чувствовалось, что последний раз вместе пьем… Молча я набросил на плечи шубу и убежал в сани. Пушкин что-то говорил мне вслед; ничего не слыша, я глядел на него; он остановился на крыльце со свечею в руке. Кони рванули под гору…»

А через три месяца, в апреле 1825-го, в Михайловское приезжает Дельвиг, Тося (тоже несмотря ни на какие предостережения), и проводит у Пушкина неделю.

Наконец, в сентябре Горчаков, Князь, Франт, тогда секретарь русского посольства в Лондоне, оказывается в селе Лямоново, в 18 верстах от Михайловского, и тут же дает знать о себе Пушкину, и они тоже встречаются.

Пушкин ждал, что вместе с Пущиным его навестит еще и Малиновский – Казак:

Что ж я тебя не встретил тут же с ним,

Ты, наш казак, и пылкий и незлобный,

Зачем и ты моей сени надгробной

Не озарил присутствием своим?..

Мы вспомнили б, как Вакху приносили

Безмолвную мы жертву в первый раз,

Как мы впервой все трое полюбили,

Наперсники, товарищи проказ!..

. . . .

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он как душа неразделим и вечен —

Неколебим, свободен и беспечен,

Срастался он под сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина

И счастие куда б ни повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село…

…Пируйте же, пока еще мы тут!

Увы, наш круг час от часу редеет;

Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет;

Судьба глядит, мы вянем; дни бегут:

Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему…

Кому ж из нас под старость день Лицея

Торжествовать придется одному?

. . . .

Этот список сущи бредни,

Кто тут первый, кто последний.

Все нули, все нули.

Ай люли, люли, люли!..

. . . .

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор…

Глава третья

Пред грозным временем, пред грозными судьбами…

Из записок современника. «Однажды, под вечер, зимой, сидели мы все в зале… Пушкин стоял у этой самой печки. Вдруг… докладывают, что приехал Арсений. У нас был человек Арсений, повар… Арсений рассказал, что в Петербурге бунт… всюду разъезды и караулы, насилу выбрался за заставу, нанял почтовых и поспешил в деревню. Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел…»

14 или 15 декабря 1825-го. Пущин передает Энгельгардту свой портфель с крамольными, декабристскими бумагами, которые могли стоить их владельцу головы.

15 декабря, рано утром. Горчаков приезжает к Пущину, привозит ему заграничный паспорт, уговаривает бежать. Пущин наотрез отказывается, решив разделить судьбу друзей, и разделил, проведя в тюрьме и на каторге 31 год.

Пущин – Энгельгардту. «Скажите что-нибудь о наших чугунниках. Об иных я кой-что знаю из газет и по письмам сестер, но этого для меня как-то мало. Вообразите, что от Мясоедова получил… письмо, – признаюсь, никогда не ожидал, но тем не менее очень рад. Шепните мой дружеский поклон тем, кто не боится услышать голоса знакомого из-за Байкала. Надеюсь, что есть еще близкие сердца».

Из Кишиневского дневника Пушкина. 15 октября 1827-го. «Вчерашний день был для меня замечателен… (Это случилось на станции Залазы, между Новгородом и Псковом. – Ю. К.) Вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем… Я вышел взглянуть на них. Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели… Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга – и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством – я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали…»

Сидя в одиночной камере, засыпая, Кюхельбекер «назначал на завтра, что вспоминать. Лицей, Пушкина и Дельвига… Мать и сестру…» (Ю. Тынянов, «Кюхля»).

Бог помочь вам, друзья мои,

В заботах жизни, царской службы,

И на пирах разгульной дружбы,

И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,

И в бурях, и в житейском горе,

В краю чужом, в пустынном море

И в мрачных пропастях земли!

«19 октября 1827 года». На пятый день после встречи с Кюхлей, в день «серебряной» годовщины Лицея…

А через год, 19 октября 1828-го, Пушкин – в кругу друзей, в Петербурге. Ведет «Протокол»…

«…И завидели на дворе час первый и стражу вторую, скотобратцы разошлись, пожелав доброго пути воспитаннику императорского Лицея Пушкину – Французу, иже написа сию грамоту»…

Усердно помолившись богу,

Лицею прокричав ура,

Прощайте, братцы: мне в дорогу,

А вам в постель уже пора…

1817-й. Из лицейского альбома Пущина. (Запись эту Пушкин сделал перед окончанием Лицея):

Ты вспомни первую любовь.

Мой друг, она прошла… Но с первыми друзьями

Не резвою мечтой союз твой заключен;

Пред грозным временем, пред грозными судьбами,

О милый, вечен он!

1827-й. Из записок Пущина. «В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Муравьева (жена декабриста Никиты Муравьева. – Ю. К.) и отдает листок бумаги…»

…Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье,

Да озарит он заточенье

Лучом лицейских ясных дней!

Из записок Пущина. «Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом… Отрадно отозвался во мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой, живительной благодарности, я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнанье… Пушкину, верно, тогда не раз икнулось».

Кюхельбекер – Пушкину. 12 февраля 1836 г. «Не знаю, как на тебя подействуют эти строки: они написаны рукою, когда-то тебе знакомою: рукою этою водит сердце, которое всегда тебя любило… Впрочем, мой долг прежде всех лицейских товарищей вспомнить о тебе… Долг, потому что и ты же более всех прочих помнил о вашем затворнике. Книги, которые время от времени пересылал ты ко мне, во всех отношениях мне драгоценны… Верь, Александр Сергеевич, что умею ценить и чувствовать все благородство твоего поведения: не хвалю тебя и даже не благодарю, потому что должен был ожидать от тебя всего прекрасного; но клянусь, от всей души радуюсь, что так и случилось».

Пушкин. «Все заботливо выполняют требования общежития в отношении к посторонним, т. е. к людям, которых мы не любим, а чаще и не уважаем, и это единственно потому, что они для нас – ничто. С друзьями же не церемонятся, оставляют без внимания обязанности свои к ним, как к порядочным людям, хотя они для нас – все. Нет, я так не хочу действовать. Я хочу доказывать моим друзьям, что не только их люблю и верую в них, но признаю за долг и им, и себе, и посторонним показывать, что они для меня первые из порядочных людей, перед которыми я не хочу и боюсь манкировать чем бы то ни было, освященным обыкновениями и правилами общежития»[8].

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?..

Глава четвертая

Зовет меня мой Дельвиг милый…

Ноябрь 1830-го, Болдино. Пушкин – Дельвигу. «Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую цветочною, по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна и что коли твой смиренный вассал не околеет от сарацинского падежа, холерой именуемого и занесенного нам крестовыми воинами, т. е. бурлаками, то в замке твоем, «Литературной газете», песни трубадуров не умолкнут круглый год».

Январь 1831-го. Пушкин. Из писем. «Ужасное известие получил я в воскресение… Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная… Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду – около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели… С ним толковал я обо всем, что душу волнует, что сердце томит…»

Дельвиг.

…Я Пушкина младенцем полюбил.

С ним разделял и грусть и наслажденье,

И первый я его услышал пенье,

И за себя богов благословил…

«Великий Пушкин, маленькое дитя! Иди, как шел, т. е. делай, что хочешь; но не сердись на меры людей и без тебя довольно напуганных!.. Никто из писателей русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты. Чего тебе недостает? Маленького снисхождения к слабым…» (Из письма Дельвига Пушкину от 28 сентября 1824 г.)

Пушкин. «Вчера говорили о нем – покойник Дельвиг, и этот эпитет столь странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так… постараемся быть живы» (Пушкин – Плетневу, 21 января 1831 г.)

Что же сухо в чаше дно?

Наливай мне, мальчик резвый,

Только пьяное вино

Раствори водою трезвой.

Мы не скифы, не люблю,

Други, пьянствовать бесчинно:

Нет, за чашей я пою

Иль беседую невинно…

. . . .

…День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать…

. . . .

И, мнится, очередь за мной,

Зовет меня мой Дельвиг милый,

Товарищ юности живой,

Товарищ юности унылой,

Товарищ песен молодых,

Пиров и чистых помышлений,

Туда, в толпу теней родных

Навек от нас утекший гений…

«И, мнится, очередь за мной…» Действительно, с этого момента следующим скончался именно Пушкин. Самым последним из лицеистов пушкинского выпуска умер Горчаков – в 1883-м.

27 января. Пушкин с друзьями справляет поминки по Дельвигу, в Москве, у Яра.

17 февраля. Собирает мальчишник, последний холостой обед.

18 февраля. Венчается с Натальей Николаевной Гончаровой.

…Смертный миг наш будет светел;

И подруги шалунов

Соберут их легкий пепел

В урны праздные пиров.

Глава пятая

Кем убит и отчего…

21 августа 1836-го. Закончен «Памятник», закончен и никому не показан.

…Нет, весь я не умру…

И в это же примерно время (из записок современника):

«Почти каждый день ходили мы с Пушкиным гулять по толкучему рынку, покупали там сайки, потом, возвращаясь по Невскому проспекту, предлагали эти сайки светским разряженным щеголям, которые бегали от нас с ужасом».

Канун 19 октября 1836-го. Энгельгардт предлагает праздновать очередной юбилей лицеистам первых трех выпусков всем вместе. Корф поддерживает это предложение, опасаясь, что в более тесном кругу возможны опасные разговоры (о «постороннем»).

Яковлев. «Пусть Егор Антонович соединяет под свои знамена 2-й и 3-й выпуски и воздаст честь и хвалу существованию Лицея. Но пусть нас, стариков, оставит в покое». И подпись: «№ 39» (лицейский «нумер» Яковлева).

Пушкин. «Я согласен с мнением 39-го нумера. Нечего… изменять старинные обычаи Лицея. Это было бы худое предзнаменование. Сказано, что и последний лицеист один будет праздновать 19 октября. Об этом не худо напомнить». И подпись: «№ 14».

19 октября 1836-го. «Собрались… господа лицейские в доме у Яковлева…»

Была пора: наш праздник молодой

Сиял, шумел и розами венчался…

«Пушкин начинал читать стихи… но всех стихов не припомнил… Собрались к половине пятого часа, разошлись в половине десятого».

19 октября 1836-го. Пушкин – Чаадаеву: «Наша общественная жизнь – грустная вещь… Это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние».

19 октября 1836-го. Пушкин заканчивает «Капитанскую дочку», начатую эпиграфом «Береги честь смолоду».

Письмо написано утром, но когда именно окончена «Капитанская дочка», в какой час, до половины пятого или после половины десятого, мы не знаем.

4 ноября. Пушкин получает анонимное письмо.

8 ноября. Навещает Яковлева в день его именин.

Из воспоминаний Матюшкина: «Пушкин явился последним и был в большом волнении. После обеда они пили шампанское. Вдруг Пушкин вынимает из кармана полученное… письмо и говорит: “Посмотрите, какую мерзость я получил”».

Ворон к ворону летит,

Ворон ворону кричит:

«Ворон, где б нам отобедать?

Как бы нам о том проведать?»

Ворон ворону в ответ:

«Знаю, будет нам обед;

В чистом поле под ракитой

Богатырь лежит убитый…»

27 января 1837-го. Среда. Около 4-х часов дня. Из записок современников. «Пушкин и Данзас вышли из кондитерской Вольфа на углу Невского проспекта (недалеко от Казанского собора. – Ю. К.) и сели в сани… На Дворцовой набережной они встретили в экипаже госпожу Пушкину. Данзас узнал ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука, а Пушкин смотрел в другую сторону… Данзас хотел как-нибудь дать знать проходящим о цели их поездки (выронял пули, чтоб увидели и остановили)…День был ясный. Петербургское великосветское общество каталось на горах, и в то время некоторые уже оттуда возвращались. Много знакомых и Пушкину и Данзасу встречались, раскланивались с ними, но никто как будто не догадывался, куда они ехали…»

«Графиня А. К. Воронцова-Дашкова не могла никогда вспоминать без горечи о том, как она встретила Пушкина с Данзасом и Дантеса с д’Аршиаком. Она думала, как бы предупредить несчастие, в котором не сомневалась после такой встречи, и не знала, как быть. К кому обратиться? Куда послать, чтобы остановить поединок? Приехав домой, она в отчаянии говорила, что с Пушкиным непременно произошло несчастие, и предчувствие девятнадцатилетнего женского сердца не было обманом».

…Кем убит и отчего,

Знает сокол лишь его,

Да кобылка вороная,

Да хозяйка молодая.

Сокол в рощу улетел,

На кобылку недруг сел,

А хозяйка ждет милого,

Не убитого, живого.

Данзасу (как секунданту Пушкина) грозила кара. Умирающий Пушкин прошептал: «Просите за Данзаса, за Данзаса, он мне брат».

…В начале жизни школу помню я;

Там нас, детей беспечных, было много;

Неровная и резвая семья…

«Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского. Мне бы легче было умирать».

…В те дни в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться муза стала мне…

29 января. Пятница. 2 часа 45 минут дня.

«Жизнь кончена!.. Кончена жизнь!.. Теснит дыхание…»

…Моя студенческая келья

Вдруг озарилась: муза в ней

Открыла пир младых затей…

Эпилог

Иван Пущин (Большой Жанно). «Если бы при мне должна была случиться несчастная его история и если бы я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России».

Модест Корф (Дьячок-мордан). «Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями… В нем не было… высших нравственных чувств».

Федор Матюшкин (Матюшко). «Пушкин убит! Яковлев! Как ты мог допустить это? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев, как мог ты это допустить…»

Тайная вечеря Моцарта и Сальери

Слов немного, но они так точны, что обозначают все. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт.

Н. Гоголь

Я весел… Вдруг: виденье гробовое

Пожалуй, ни у Пушкина, ни вообще в русской литературе нет другого такого зачина, такого «пролога», как в «Моцарте и Сальери»:

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет – и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма.

Первые же слова Сальери вводят нас в самую суть дела, сразу задают вселенский масштаб «маленькой трагедии». Три, только три строчки – обо всем. Все, до единого слова, выдержано именно в этом масштабе. Это лишь по видимости пьеса камерного жанра. В действительности здесь противостоят друг другу не просто Моцарт и Сальери, а целые духовные миры, в минутах сосредоточены века, в тихих обменах репликами здесь слышится гул битвы мировоззрений. Она – не просто о судьбе музыки, но и о судьбе человечества, о выборе этой судьбы.

Чувствуется, что слова Сальери выстраданы, трагичны. Чувствуется, что они потребуют какого-то страшного действия. Это лишь посылка, предполагающая выводы неумолимые: ведь объявлена война, война всякой правде, земной и небесной. А затем почувствуется еще, что это объявление войны – как бы вынужденное: кто-то нарушил покой Сальери («Я наслаждался мирно…»). Кто же? Мы, разумеется, знаем об этом с самого начала, но от Сальери мы узнаем это лишь в самых последних словах его монолога:

О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!

И вдруг именно в этот момент (совпадение?) незаметно появляется сам Моцарт, будто услыхал он Сальери, будто вызван был мрачным его заклинанием. Он и в самом деле слышал последние слова Сальери, но, конечно, не понял их зловещего смысла. «О Моцарт, Моцарт!» он принимает за приветствие:

Ага! увидел ты! а мне хотелось

Тебя нежданной шуткой угостить.

С этого момента и начинается их сложнейшее драматическое взаимодействие, происходящее одновременно на разных уровнях, на внешнем, поверхностном, и на внутреннем, глубинном; начинается взаимодействие их видимых и невидимых, осознанных и неосознанных отношений. Развертывается борьба двух голосов, каждый из которых необычайно многозвучен.

Сальери потрясен:

Ты здесь! – Давно ль?

Конечно, это не искренняя радость по случаю прихода друга. Это и не лицемерное радушие: Сальери не мольеровский Тартюф. Но и до сатанинской радости Сальери, страдающему Сальери, здесь далеко. В словах его могла прорезаться интонация мрачной решимости. Приход Моцарта в такой момент – как знак, заставляющий ускорить развязку. Однако эта интонация резко зазвучит потом, а сейчас в его словах – смятение и тревога: ведь он застигнут врасплох, в сущности, на месте преступления, точнее, в самый момент созревания преступного замысла. Он, Сальери, не знает, что слышал и чего не слышал Моцарт.

Моцарт не замечает и, уж конечно, не осознает смятения и тревоги Сальери и пока на восклицание «Ты здесь!» и на вопрос «Давно ль?» отвечает вполне простодушно:

Сейчас. Я шел к тебе,

Нес кое-что тебе я показать…

Но уже через несколько минут его чувство гармонии резко нарушается, даже оскорбляется Сальери, который выгоняет «слепого скрыпача». И Моцарт хочет уйти после этого:

Ты, Сальери,

Не в духе нынче. Я приду к тебе

В другое время.

В подсознание Моцарта не могло не запасть что-то непонятное, не могло не проникнуть какое-то беспокойство, созвучное его предчувствиям. Мысли Сальери с приходом Моцарта не исчезли, а лишь затаились. Он даже укрепляется в этих мыслях. Они отравляют каждое его слово, звучат невольно в каждом звуке его голоса.

Моцарт-человек хочет принимать и принимает все слова Сальери за чистую монету. Моцарт-музыкант не может не услышать какую-то глухую, надрывную и угрожающую мелодию этих слов, не может не услышать дисгармонию между их явным и тайным смыслом. Двусмысленность эта и воспринимается Моцартом как дисгармония, диссонанс. Она не может не резать ему слух. Переложи Сальери свои мысли на «чистую музыку», минуя слова, Моцарт разом бы понял, без всяких помех, все, все, о чем думает тот. Но в том-то и дело, что Моцарт-человек и Моцарт-музыкант – это один и тот же Моцарт, в душе которого и происходит столкновение разных ощущений, разных сигналов…

Ты, Сальери,

Не в духе нынче.

Моцарт хочет уйти. Здесь его внутренняя тревога не рассеивается, а напротив, нарастает и сгущается. Сальери не отпускает Моцарта:

Что ты мне принес?

М о ц а р т

Нет – так; безделицу. Намедни ночью

Бессонница моя меня томила,

И в голову пришли мне две, три мысли.

Сегодня их я набросал. Хотелось

Твое мне слышать мненье; но теперь

Тебе не до меня.

Какое опять совпадение: «Теперь тебе не до меня». Теперь, когда именно и созрел весь замысел Сальери. Какая невольная ирония в словах Моцарта. И каким стоном отзывается на это совпадение Сальери:

Ах, Моцарт, Моцарт!

Когда же мне не до тебя?

Моцарт все время невольно словно пытает Сальери, пытает самим фактом своего существования, пытает, когда он, Моцарт, далеко, и еще сильнее, когда рядом. О невольной иронии своих слов Моцарт, разумеется, не догадывается. Она существует лишь для Сальери (и для читателя, для зрителя). Но свою невольную и зловещую иронию Сальери не сознавать не может. «Ах, Моцарт, Моцарт! Когда же мне не до тебя?» – если здесь и звучит мотив признания в любви, то лишь в составе сложного, многозначного аккорда. Он не столько Моцарту отвечает, сколько самому себе.

«Гуляка праздный» принес «безделицу», в которой – предчувствие смерти:

Представь себе… кого бы?

Ну, хоть меня – немного помоложе;

Влюбленного – не слишком, а слегка —

С красоткой, или с другом – хоть с тобой,

Я весел… Вдруг: виденье гробовое,

Незапный мрак иль что-нибудь такое…

Ну, слушай же.

(Играет.)

Каково Сальери слышать все это. Это же действительно пытка. А ведь Моцарт не только слова говорит об этом, он – играет, он играет это. Эффект усиливается многократно. Пытка становится невыносимой.

Моцарт своим предчувствием словно искушает Сальери, но это предчувствие становится и предупреждением, которому тот не внемлет. Наоборот: Сальери воспринимает все эти совпадения как призыв совершить задуманное, как знамение своей правоты.

М о ц а р т

Что ж, хорошо?

С а л ь е р и

Какая глубина!

Какая смелость и какая стройность!

Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;

Я знаю, я.

Что здесь? Безоглядное преклонение, которое должно заставить Сальери отказаться от своих черных мыслей? Преклонение есть, и преклонение искреннее, но далеко не безоглядное. В преклонении этом – смертельная угроза Моцарту. «Я знаю, я», – Сальери знает, что новая музыка Моцарта для него, для Сальери, – лишь новый и решающий аргумент, чтобы избавиться от Моцарта. Он преклоняется перед Моцартом как перед Богом, но и как перед жертвой. Это как очищение перед преступлением. И эти слова отравлены, в этих словах – яд. Он Бога приносит в жертву человеку, худшему в человеке.

Сальери приглашает Моцарта «отобедать вместе». Моцарт соглашается. Словно уже не бежит, а ищет гибели.

Нет! не могу противиться я доле

Судьбе моей: я избран, чтоб его

Остановить <…>

Вот яд, последний дар моей Изоры…

И вот они в трактире.

Моцарт уже не тот, что пришел с «нежданной шуткой».

С а л ь е р и

Что ты сегодня пасмурен?

М о ц а р т

Я? Нет!

Это категорическое «Нет!», с восклицательным знаком, означает, разумеется, да, но одновременно и волю одолеть «нахмуренность».

С а л ь е р и

Ты, верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен?

Обед хороший, славное вино,

А ты молчишь и хмуришься.

И вдруг – в ответ:

Признаться,

Мой Requiem меня тревожит.

Слова о Реквиеме молнией бьют Сальери. Опять совпадение? Реквием – заупокойная месса, музыка о смерти, о памяти, о воскрешении. И сколько скрытого смысла, сколько внутреннего смятения и ужаса в возгласе Сальери: «А! Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?» Это же развитие той темы, которая прозвучала в самый первый момент их встречи: «Ты здесь! – Давно ль?»

«А!» – так кричат у Пушкина Дон Гуан и Донна Анна при виде статуи Командора, при встрече с возмездием. («Моцарт и Сальери» и «Каменный гость» писались почти одновременно: первая трагедия была закончена 26 октября, вторая – 4 ноября 1830 года.)

«А! Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?» – это звучит и как недаром, не зря, вовремя…

И вдруг выясняется, что Моцарт предчувствовал свою гибель задолго до рокового дня, как задолго до этого дня начал вынашивать свой замысел и Сальери. Черный человек явился к Моцарту словно посланцем черных мыслей Сальери:

М о ц а р т

Мне день и ночь покоя не дает

Мой черный человек. За мною всюду

Как тень он гонится. Вот и теперь

Мне кажется, он с нами сам-третей

Cидит.

Каково опять Сальери слышать такое – «он с нами сам-третей сидит»? Не подобен ли он здесь Клавдию в сцене «Мышеловка» из «Гамлета»? Гамлет показывает Клавдию отравление короля, то есть показывает то самое, что сделал Клавдий с его, Гамлетовым, отцом. Он надеется, что преступник выдаст себя. И снова поражает мысль: а что, если Моцарт все, все знает? Он как будто нарочно ищет своего будущего убийцу – и находит его, находит для того, чтобы тот не стал убийцей. И словно не пытать хочет он Сальери и не просто искушает его, а искушением этим как бы «отговаривает» от задуманного, неосознанно чувствуя, что это безнадежно.

Но, конечно, если Моцарт и провоцирует здесь Сальери, то делает это не так, как Гамлет, то есть делает это неосознанно, а лишь высшей художественной волей Пушкина, делает для того, чтобы спастись и спасти его, предчувствуя, однако, что это безнадежно, и – не желая терять надежды.

И, полно! что за страх ребячий?

Рассей пустую думу. Бомарше

Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,

Как мысли черные к тебе придут,

Откупори шампанского бутылку

Иль перечти “Женитьбу Фигаро”».

До сих пор в словах Сальери, обращенных к Моцарту, было много противоречивого, двусмысленного, дисгармоничного, но такого еще не было. Здесь же резкая фальшь, здесь ложь: «страх ребячий», «пустая дума», «шампанского бутылка»… Никто ведь лучше Сальери не знает, что скрыто за этим «страхом ребячьим», «пустой думой» и для чего нужна «шампанского бутылка». Это одна из самых унизительных для Сальери сцен.

Но Моцарт подхватывает:

Да! Бомарше ведь был тебе приятель;

Ты для него «Тарара» сочинил,

Вещь славную. Там есть один мотив…

Я все твержу его, когда я счастлив…

Ла-ла-ла-ла… Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил?

И снова легкая, праздная речь разражается катастрофой. Как будто Моцарт видит перстень с ядом. Снова абсолютный слух Моцарта будто улавливает намерение Сальери, потому и спрашивает об отравлении. Ясновидение его, кажется, проникает уже до перстня с ядом. Смутное раньше предчувствие смерти делается резким, близким, осязательным, но от этого превращается вдруг в обреченность. Опять «мышеловка».

С а л ь е р и

Не думаю: он слишком был смешон

Для ремесла такого.

Не содрогнуться внутренне перед вопросом Моцарта Сальери не мог. И в ответе Сальери – не только желание успокоить Моцарта, но и ужас перед его прозрением, а главное, непреклонная уже решимость сделать то, для чего Бомарше был «слишком смешон».

И когда Моцарт дарует Сальери еще одну, самую последнюю возможность спасения, он будто уже знает, что Сальери не воспользуется ею:

М о ц а р т

Он же гений,

Как ты да я. А гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Не правда ль?

И эти легкие, доверчивые слова звучат для нас не менее пронзительно и больно (именно из-за их легкости и доверчивости), чем слова загнанного и все сознающего Гамлета у Пастернака:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси. <…>

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

…Моцарт Смоктуновского при словах «Не правда ль?» отворачивается, как бы не дожидаясь ответа, потому что знает ответ: чашу сию мимо него не пронесут.

М о ц а р т

…гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Не правда ль?

С а л ь е р и

Ты думаешь?

(Бросает яд в стакан Моцарта.)

Ну, пей же.

Вот ответ Сальери.

«Но продуман распорядок действий…» Яд может быть брошен почти на глазах Моцарта. Он этого не видит, не хочет видеть, точнее: своим внутренним взором он видит все и ничего воочию. Как будто знает: чашу сию мимо него не пронесут.

М о ц а р т

За твое

Здоровье, друг, за искренний союз,

Связующий Моцарта и Сальери,

Двух сыновей гармонии.

(Пьет.)

Кажется: пьет не видя… Но у нас такое ощущение, что видит и пьет! Но видит он действительно самое главное.

Каждое слово Моцарта беспощадно для Сальери, и чем добрее, чем простодушнее, тем беспощадней. «За искренний союз…» – особенно это «искренний» должно быть убийственным для Сальери. Нет ли в этом слове какой-то внутренней неуверенности? Не выражает ли оно неосознанную реакцию на неискренность Сальери, на ту двусмысленность, дисгармонию, которая пронизывает каждое его слово, обращенное к Моцарту? Странно ведь призывать друга к «искренности».

Моцарт нарекает Сальери уже не просто другом, а братом (они – «сыновья гармонии», сыновья одной матери). Он навечно обручается с Сальери, который в тот же момент становится братоубийцей. А сам Сальери, благодаря Моцарту, получает наконец бессмертие, зарабатывает его, но это бессмертие Каина, который убил своего брата Авеля.

В душе Сальери – буря:

Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?

Штрих совершенно неожиданный и точный. Моцарт пьет один! Пьет один за «искренний союз» с другом, с братом!

И другой штрих, еще более неожиданный и точный: Моцарт, отзывчивый на все Моцарт – не отвечает! Не отвечает на отчаянный вопль Сальери, на вопль, который нельзя не услышать, сильнее которого и не было до этой минуты.

Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?

Здесь всё: признание в убийстве, ужас от непоправимости совершённого, страх перед возмездием, крик о спасении, невольный порыв остановить Моцарта. И даже, быть может, порыв выпить тот же стакан с ядом, что выпил Моцарт.

Но Моцарт уже ничего этого не слышит и не видит.

Моцарт, конечно, отзывается, конечно, отвечает. Но как!

Моцарт «бросает салфетку на стол»!

Довольно, сыт я…

Какая, вероятно, наступает здесь жуткая пауза…

Понятно: Моцарт весь – во власти Реквиема. И проходной, обыденный жест – «бросает салфетку на стол», – простые, тривиальные слова получают вдруг здесь значение разрыва с посюсторонним, значение открытого вызова («бросает», «довольно»…).

«В каждом слове бездна пространства». У Пушкина все говорит, даже салфетка.

Все ясно. Все кончено. Все было напрасно.

Не Моцарт – Сальери был глух. Не Моцарт, а Сальери был слеп. Теперь поздно. Теперь – «довольно». Довольно, сыт я твоими речами. Идет к фортепьяно. Реквием – ответ Моцарта…

Слушай же, Сальери,

Мой Requiem.

(Играет.)

И Реквием этот обретает – опять волей Пушкина – какой-то новый смысл. Он не только о Моцарте, но и о Сальери. Он звучит как последняя молитва Моцарта за уже погибшего, павшего брата и за себя, так и не сумевшего его спасти, а тем самым спасти и себя. Реквием этот – о них обоих. И о том, главное, что их трагедия – общечеловеческая. Он возвещает и день гнева. В нем и молитва, и плач, и воспоминания. В нем и вечный свет.

Моцарт играет. Музыка заполняет все. Вернее, будто в себя все превращает.

Все становится музыкой – люди, их страсти, вещи, само время.

Все взрывается ею, и все в ней воссоединяется. И самое большое злодейство вдруг перестает даже ужасать, а представляется самой большой, ненужной суетой.

В эти минуты кажется, что действительно «ничто, кроме музыки, не спасет» (А. Блок), что действительно «красота мир спасет» (Достоевский). Кажется на мгновение, что пресеклась наконец «рознь» и «собрался человек вместе».

Пушкин-художник не прощает злодейства, но и не мстит. Пушкин и здесь пробуждает «чувства добрые». И здесь призывает «милость к падшим»: падшие ведь – не только опрокинутые чуждой внешней силой, но еще именно падшие сами по себе, по своей воле («преступившие черту», как сказал бы Достоевский).

Моцарт предлагал «искренний союз», а его убили. Но нет у него никакого другого оружия в этой жизни, кроме доверчивости и желания одарить, ничего, кроме музыки и любви. Он борется до конца, борется не проклятием и злобой, а органическим непониманием: как можно, для чего завидовать, ненавидеть, убивать? Иначе и не написал бы он свой Реквием. Иначе не был бы он Моцартом, не был бы пушкинским Моцартом. А Пушкин не был бы Пушкиным.

Если бы Моцарт ничего, ничего не знал, вот тогда бы и не было, в сущности, трагедии. А если бы Моцарт действительно все, все знал, то ведь трагедии тоже, конечно, не было бы.

В обоих случаях была бы убита свободная воля героя, драма лишилась бы внутреннего напряжения и самодвижения.

Моцарт и знает, и не знает. В этом все дело.

И вместе с ним – знаем и не знаем мы. Что-то мы поняли, а что-то остается тайной, не выразимой никакими словами, как невыразим словами и моцартовский Реквием.

Но какие чувства испытывает Сальери, когда отравленный, умирающий уже Моцарт играет ему свой Реквием?

М о ц а р т

Ты плачешь?

С а л ь е р и

Эти слезы

Впервые лью: и больно, и приятно,

Как будто тяжкий совершил я долг,

Как будто нож целебный мне отсек

Страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы…

Не замечай их. Продолжай, спеши

Еще наполнить звуками мне душу…

Вначале Сальери разговаривает как бы сам с собой, думает вслух, во всяком случае если и отвечает Моцарту, то Моцарт не может, конечно, понять, о каком «долге» идет речь. И лишь чуть позже Сальери спохватывается: «Друг Моцарт…» А потом опять проговорка, непонятная Моцарту: «Спеши…»

Но на этот раз Сальери и себе, и Моцарту отвечает предельно искренне (это не означает, что он понимает себя). Он может думать и думает о «долге». Но не может он не чувствовать силу музыки Моцарта, которая, хотя и слишком поздно, воскрешает в нем на какое-то время то, что он, наверное, имел и утратил. Здесь переполненность самыми противоречивыми чувствами, однако преобладает среди них боль за себя, тоска по себе. Отсюда слезы. Ведь если музыка вызывает в душе человека такое, раскрывая тоску по себе, значит, есть же, есть чему раскрыться в нем: было и вдруг выявилось. Иначе и тоски-то этой не было бы: неоткуда было б и взяться ей, не по чему тосковать. Иначе не переворачивала бы музыка душу: нечего было бы переворачивать. В словах Сальери, наверное, и любовь к Моцарту, к умирающему Моцарту, к Моцарту, убитому его рукой. Эту любовь он вытравлял в себе. Она сначала и затрудняла убийство, а затем вдруг облегчила: само преодоление этой любви представляется решающим доказательством внутренней правоты, само страдание от преступления кажется очищением. Правота, мол, выше любви, и если пошел на такое страдание, то тем более прав. Мертвого Моцарта он, вероятно, будет любить еще больше.

Моцарт тронут, но слова его плачущему Сальери – «Когда бы все так чувствовали силу гармонии!» – снова несут невольно (для Сальери и для нас) жуткую иронию и одновременно страшную боль: они ведь обращены уже к убийце – к братоубийце и самоубийце.

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет: тогда б не мог

И мир существовать…

Вот именно.

Хотя Моцарт о другом:

…никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни;

Все предались бы вольному искусству.

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой,

Единого прекрасного жрецов.

Не правда ль? Но я нынче нездоров,

Мне что-то тяжело; пойду засну.

Прощай же!

Сальери не может не узнать здесь и свои собственные слова. Сальери назвал Моцарта «гулякой праздным», и тот сам относит себя (и Сальери) к «счастливцам праздным». Сальери причисляет себя к «жрецам», то же самое – Моцарт. Но моцартовское пренебрежение «презренной пользой» особенно резко выявляет всю противоположность между ними, совершенно различный смысл одних и тех же слов. Ведь для Сальери польза не является «презренной». Напротив. Польза для него – единственный бог. Он и убивает Моцарта из-за пользы («Что пользы, если Моцарт будет жив…»).

Кто-то сомневался, закончил ли Пушкин трагедию или она что-то вроде неоконченной симфонии?

Чего не хватает сомневающимся? Чтобы Сальери повесился? Публично покаялся? Ушел в монастырь? Или еще больше укрепился в своей правоте?..

Пушкин действительно очень многое недосказал. Но как цельное художественное произведение трагедия вполне закончена, вполне досказана, и досказана гениально:

Ты заснешь

Надолго, Моцарт! Но ужель он прав,

И я не гений? Гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Неправда:

А Бонаротти? Или это сказка

Тупой, бессмысленной толпы – и не был

Убийцею создатель Ватикана?

Вот и «простая гамма»…

Начинается трагедия абсолютным отрицанием всякой правды, предельной убежденностью Сальери в своей правоте. Заканчивается – безответными, мучительными вопросами.

Это – поражение, поражение после, казалось бы, полной победы, после победы, подготовляемой столь долго, мучительно и упорно. И вот жуткий итог: вся философия Сальери – «жреца»! – ничем не отличается от «сказки тупой, бессмысленной толпы», столь презираемой «жрецом».

И это не просто поражение, это начало его осознания, которое неслучайно ведь вспыхнуло после Реквиема. Реквием все-таки пробил сердце Сальери. И мы не знаем, отравил бы он, Сальери, Моцарта после Реквиема так же, как отравил его до Реквиема? Судя по его словам – «и больно и приятно, как будто тяжкий совершил я долг», – да. Судя по невольным слезам, может быть, и нет. Но последняя, самая последняя мысль Сальери не о Моцарте, а о себе: «Но ужель он прав, и я не гений?..» А отсюда многое, очень многое, что следует для этого Сальери и для других Сальери…

Произведение искусства в известном смысле всегда «неоконченная симфония». И эта недосказанность – необходимая и неизбежная недосказанность самой жизни.

Пошел, старик

Постой же: вот тебе,

Пей за мое здоровье.

Редко кто, рассуждая о «Моцарте и Сальери», вспоминает о «слепом скрыпаче». Редко кто придает этому образу сколько-нибудь серьезное значение. Но это – не по Пушкину, не по Моцарту, это скорее по Сальери: «Пошел, старик».

В маленькой пушкинской трагедии не два, а три героя, и этот третий, «слепой скрыпач», – не лишний. А если учесть масштабную, что ли, разницу между «Борисом Годуновым» и «Моцартом и Сальери», то «слепой скрыпач» играет в «маленькой трагедии» не меньшую роль, чем безмолвствующий народ – в большой. Не забудем, что «Борис Годунов» написан в 1825 году, а «Моцарт и Сальери» в 1830-м. Пушкин с годами становился все скупее на слова. Зато каждое слово делалось все весомее.

В коротенькой этой сцене со «слепым скрыпачом», который не произносит ни слова, этический, да и мировоззренческий конфликт между Моцартом и Сальери вроде бы заземляется, сводится к житейскому. У Сальери – презрение к слепому старику, ему отвратителен пиликающий скрипач. Моцарт же искренне радуется старику и его пиликанью.

Отношение Сальери к старику – лишь другая сторона его отношения к Моцарту, к искусству, к жизни. Это не просто срыв и совсем не мелочь, это позиция, принцип, кредо.

Но и участие Моцарта к скрипачу не просто мимолетное настроение, не только естественный порыв, вызванный желанием исправить поступок Сальери (да и свой, поскольку все же Моцарт сам привел скрипача), но больше всего – выражение его общей жизненной позиции.

Моцарт и Сальери не находятся в каком-то вакууме. Их отношения не только непосредственны, но и опосредованы, причем острее и нагляднее всего именно через «слепого скрыпача». И этот старик в ряду образов тех нищих, убогих, юродивых, «слабеньких», отношение к которым как к самым малым из «малых сих» было возведено русской литературой, начиная с Пушкина, до принципа мировоззренческого, до решающего критерия гуманности.

От имени этих «слабеньких» и будет потом говорить Мармеладов у Достоевского: «И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: “Господи! Пошто сих приемлеши?” И скажет: “Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…”»

Сальери выгоняет старика как собаку, как бездомного пса.

Эпизод со стариком – еще одна «маленькая трагедия», внутри этой «маленькой трагедии». Обидели человека, нищего, старика, слепого. Это же катастрофа, беда непоправимая. Это пронзает сердце такой болью, которая уже не может стихнуть. Моцарт принимает оскорбление старика близко к сердцу, пытается загладить нанесенную обиду, кричит вдогонку: «Постой же: вот тебе, пей за мое здоровье».

«Премудрый» Сальери не только старика обидел и оскорбил, он обидел и оскорбил Моцарта. Не произойди этого эпизода, не будь этой «мелочи», Моцарт, наверное, напутствовал бы старика иными словами. Может быть, сказал бы: пей за наше здоровье. А он говорит: «Пей за мое здоровье», то есть отделяет себя от Сальери. А еще кажется, что слова эти звучат как «молись за меня», как выход на Реквием. Всё те же предчувствия. Все та же тема Реквиема. И повторим: именно после этого эпизода Моцарт и хочет уйти – душа его удивилась непониманию и затосковала.

Образом слепого старика-скрипача Пушкин выражает и пробуждает ту же самую боль, которой болел и заставлял болеть Достоевский: «Мы, может быть, видим Шекспира, а он ездит в извозчиках, это Рафаэль, а он в кузнецах, это актер, а он пашет землю. Неужели только маленькая верхушечка людей проявляется, а остальные гибнут?»

«Шутка» Моцарта совсем нешуточна. Для чего привел он старика? Мы не знаем точно: «шутка» ведь была грубо сорвана. Может быть, для того, чтобы грустно порадоваться: вот, мол, и на улице играют Моцарта (и в то же время шутливо и горько посетовать: как играют…). Может быть, в предчувствии, что из этой случайной встречи родятся какие-нибудь новые мысли, новые звуки… Не знаем. Шаляпин заметил однажды, что, пожалуй, Моцарт готов даже у этого слепого скрипача кое-чему поучиться. Наверное, и так. Но, во всяком случае, «слепой скрыпач», не сказавший ни единого слова, а только пиликающий мелодии Моцарта в присутствии самого Моцарта, – образ глубочайшего смысла, необычайно многозначимый символ и живое воплощение трагичных отношений между вершинами культуры и гнусной реальностью «низкой жизни».

Сколько мыслителей и художников до Пушкина мучились этой проблемой, сколько будут мучиться после него. Сколько раз будет возникать для них искушение замкнуться в элитарности, признать «дегуманизацию искусства» не только за факт, но и за идеал. И сколько раз будут они продавать свою душу черту, подобно Леверкюну из «Доктора Фаустуса» Т. Манна, для того лишь, чтобы слишком поздно убедиться в коварстве самой антитезы, которую принял Леверкюн: либо люди – либо искусство, либо этика – либо эстетика. Но истинных художников всегда жгла и будет жечь та спасительная для самого искусства боль, которой болели Пушкин и Достоевский, та самая боль, из которой рождались «чувства добрые».

Старик ведь с улицы, а улица в искусстве – это символ, образ всенародности. То есть старик с улицы необозримо раздвигает стены комнаты Сальери. Он наглядно, почти физически разбивает и без того лишь кажущуюся камерность пьесы.

Это в первом действии. А во втором? Место второго действия – особая комната трактира, может быть, того самого трактира, где Моцарт и повстречал старика («…проходя перед трактиром, вдруг услышал скрыпку»).

Неслучайно, уж наверное, Пушкин выбрал трактир, а не оставил Моцарта в доме Сальери. Пусть они в «особой комнате», но трактира (а если мы смотрим это действие на сцене или на экране, то мы должны это и видеть, а может быть, и слышать). Ведь трактир, как и улица, как и площадь, издавна является в искусстве символом всенародности, образом гущи, гула реальной жизни (и на Западе не менее, если не более, чем в России). А какие беседы в трактире будут у Достоевского: Раскольников и Свидригайлов, Иван и Алеша Карамазовы, которые решают «вековечные вопросы» за ширмами в проходной комнате захудалого трактира в Скотопригоньевске, где происходит знаменитый «бунт», где читается «Поэма о Великом Инквизиторе». А у Пушкина – Реквием исполняется в трактире! Не церковь, не консерватория, не зала великосветская, а трактир. Наверное, и это не могло не оскорбить «жреца» Сальери, будь он тогда в состоянии осознать такое кощунство. Ведь сказал же он раньше:

Ты с этим шел ко мне

И мог остановиться у трактира

И слушать скрыпача слепого! – Боже!

Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

А сколько корили за то же самое и Пушкина…

Реквием в трактире – в этом весь Моцарт: весь – не от мира сего, и весь – в мире сем.

Восторг иль вдохновение?

Сальери не раз говорит о вдохновении и, кажется, даже понимает, что это такое. Но так ли это?

Он вспоминает:

Вкусив восторг и слезы вдохновенья…

Он мечтает:

Быть может, посетит меня восторг

И творческая ночь и вдохновенье…

Случайно ли Пушкин так здесь подобрал эти слова – восторг и вдохновенье? Не знаем, но факт остается фактом: Сальери ставит их рядом, не разделяя, а уравнивая одно с другим. И еще один факт – сам Пушкин разделял эти понятия, разделял строго и точно:

«Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений, следственно, к быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных».

Итак, «живейшее принятие впечатлений» и «соображение понятий», сила чувств и «сила ума», смелость и план, воображение и труд – не во вражде, а в согласии. И самое, самое главное: живая жизнь как первоисточник вдохновения и окончательная проверка ему.

Это различие восторга и вдохновения Пушкин не только много раз воспроизводит и развивает в своих различных заметках, но, главное, всегда воплощает в своих произведениях.

Моцарт (исторический Моцарт) говорил, что он слышит свое произведение внутренним слухом, слышит все в целом, разом, звучащим в одно мгновенье. Но это же и есть специфически музыкальное «быстрое соображение понятий». Можно сказать, что единый план Реквиема есть уже плод высокого вдохновения. А вспомним еще, что сам пушкинский Моцарт неслучайно промолвился: «…в голову пришли мне две, три мысли…»

Один из источников глупейшего предрассудка в отношении пушкинского Моцарта и самого Пушкина – в излишней доверчивости к словам пушкинского Сальери:

…О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?..

Будто и не Моцарт написал «Дон Жуана», будто и не Моцарт сочинял свои симфонии, будто и не он автор Реквиема, один план которого тоже есть плод высокого гения. Или, может быть, сам Пушкин, создавая «Моцарта и Сальери», создавая все свои произведения, и не ведал, что творил? Не рационалист Сальери противостоит интуитивисту Моцарту (или Пушкину). Ничего подобного. Сальери и не подозревает о «силе ума», которая присуща Моцарту и которая питается «живейшим принятием впечатлений».

Противопоставление Сальери (как воплощенной «алгебры») Моцарту (как воплощенной «гармонии») является упрощенным. Это значит невольно принять точку зрения Сальери. Для Моцарта (как и для Пушкина) не было антагонизма между той и другой, а к тому же сама его «алгебра» в корне отличалась от «алгебры» Сальери (потому и не было антагонизма). «Алгебра» гения и может быть переведена как «сила ума, располагающего частности в их отношении к целому», то есть она сама требует вдохновения и является неотъемлемой частью вдохновения. Недаром же Пушкин повторял: «Вдохновение нужно в геометрии, как в поэзии». Недаром Достоевский был убежден: «Сама наука не простоит без красоты». Недаром Эйнштейн (кто может быть большим воплощением «алгебры»?), Эйнштейн, стремившийся отдать себе ясный отчет не только в том, что он открыл, но и в том, как он открывал. Недаром Эйнштейн считал, совершенно в духе Пушкина и Достоевского, что внутренний критерий истинности теории – ее «высшая музыкальность».

Пушкин тысячу раз «поверял алгеброй гармонию», но от этого «гармония» не была убита, а наоборот, делалась живее, становилась осознаннее и еще более непосредственно воздействующей. То, что ни по каким рационалистическим рецептам искусство не может быть создано, неясно только тем, кто не имеет никакого отношения к искусству.

Но характерная черта больших и маленьких Сальери, играющих роль Моцартов, – это отсутствие «силы ума», «располагающей частности в их отношении к целому», то есть сумбур и хаос в собственной голове выдавать за истинное творчество, восторг – за вдохновение. И при этом еще утешаются пушкинским замечанием Вяземскому: «Твои стихи… слишком умны. А поэзия, прости господи, должна быть глуповата». Но право на такую «глуповатость» имеет только ум. Это и сказал один из умнейших людей, который, если угодно, прятал свой ум, считая, что демонстрировать его – это «умничанье». Как говорил Ключевский, люди часто прикидываются, но одни прикидываются – глупее, а другие – умнее, чем они есть на самом деле. «Глуповатость», о которой говорит Пушкин, – это простодушие, ненавязчивая искренность, глубина и непосредственность мысли, которую Пушкин же называл «истинной жизнью» слова.

«Алгебра» Сальери заменяет ему жизнь, она у него вместо жизни, а потому «алгебра» его мертвородяща – вот в чем дело. Это то же самое противопоставление самодовольного и ограниченного рассудка – жизни, против которого неистовствовал Достоевский, впадая иной раз в другую крайность: «“Знание выше чувства, сознание жизни – выше жизни. Наука даст нам премудрость, премудрость откроет законы, а знание законов счастья – выше счастья”. Вот что говорили они, и после слов таких каждый возлюбил себя больше всех, да и не могли они иначе сделать. Каждый стал столь ревнив к своей личности, что изо всех сил старался лишь унизить и умалить ее в других, и в том жизнь свою полагал» (Ф. Достоевский, «Сон смешного человека»).

Вместо жизни началась борьба за объяснение жизни, и жизнь оказалась в конце концов не самоцелью, а средством, материалом для борьбы «премудрых», каждый из которых свое «знание», свое «сознание», свою «премудрость» ставил выше всех других знаний, сознаний и премудростей, так что несогласие с собой почитал за высшее оскорбление личности своей, а потому «для ускорения дела “премудрые” старались поскорее истребить всех “непремудрых” и не понимающих их идею, чтобы они не мешали торжеству ее. Но чувство самосохранения стало быстро ослабевать, явились гордецы и сладострастники, которые прямо потребовали всего иль ничего. Для приобретения всего прибегалось к злодейству, а если оно не удавалось – к самоубийству… “Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья – выше счастья” – вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас все устроится».

И об этом же – Иван Карамазов с Алешей: «Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые силы любишь… Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет? – засмеялся вдруг Иван.

– Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить – прекрасно ты это сказал, и я рад ужасно за то, что тебе так жить хочется, – воскликнул Алеша. – Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.

– Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?

– Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму. Вот что мне давно уже мерещится. Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй твоей половине, и ты спасен».

У Сальери нет этой первой половины, а потому вторая половина не спасение, а предрешенная гибель.

Гений и злодейство…

М о ц а р т

…Две вещи несовместные, не правда ль?

С а л ь е р и

Ты думаешь?

(Бросает яд в стакан Моцарта.)

Ну, пей же.

В этих словах, в этом столкновении вопроса Моцарта и ответа Сальери чудится эпиграф к целой эпохе.

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку…

Не только Сальери – целая эпоха будет отвечать на доверчивый, наивный вопрос Моцарта, целая эпоха будет пытаться совместить гения и злодейство, даст множество вариантов «союза ума и фурий», зло насмеется над всеми и всяческими романтическими иллюзиями, но для того лишь, чтобы доказать спасительную мудрость наивных слов Моцарта.

Да, «Моцарт и Сальери» лишь по видимости пьеса камерного жанра: здесь противостоят друг другу целые духовные миры, в минутах сосредоточены века, в репликах – мировоззрения. Она о судьбе человечества, о выборе его судьбы. В «маленькой трагедии» этой действительно вселенский масштаб.

И вот что поразительно: именно спор о гении и злодействе, именно всемирно-историческая масштабность переживается острее всего, личностнее всего, интимнее всего. Нимало не задумываясь, самый обыкновенный человек, никакой не гений, невольно применяет слова о гении и злодействе к себе. Здесь не скажешь: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?». И в этом смысле пушкинская формула (и вся пьеса) на редкость демократична и по форме, и по содержанию. Она демократична мировоззренчески. Подобно евангелиевым притчам, она обладает и общедоступностью, и неисчерпаемостью, задевая за живое буквально каждого.

Моцарт произносит свои слова не торжественно, не декламируя, без малейшего нажима, но абсолютно непосредственно, по-детски простодушно. «Не правда ль?» – так спрашивают о чем-то совершенно очевидном. Так спрашивают, не дожидаясь ответа и, уж конечно, не требуя ответа, потому что ответ и без того ясен. Для Моцарта, несмотря на все его мрачные предчувствия, это светлая и простая мысль. И кажется, с ней нельзя столь же просто и с готовностью не согласиться. Но своим угрюмым, свинцовым, тяжеловесным «Ты думаешь?» (и посмотрим, мол!) Сальери не только проговаривается о своем сомнении, а выдает свое убеждение, противоположное моцартовскому. Потом он и прямо скажет об этом: «Гений и злодейство – две вещи несовместные. Неправда».

Сальери преисполнен сознания собственной мудрости, он – «премудрый». Моцарт для него – безумец: «О небо! Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений… озаряет голову безумца…» Сальери и убивает Моцарта за его якобы нежизненность, за его идеализм, за его «идиотизм» – в том смысле, о котором говорится у Достоевского о князе Мышкине. Он пытается утвердить тем самым свою жизненность, свой реализм, свою мудрость.

Но пусть никого не обманывает мягкость тона, кажущаяся бесхарактерность Моцарта. Мягкость эта лишь подчеркивает и усиливает твердость его убеждений, высшее, ненавязчивое мужество, его абсолютную бескомпромиссность в решении главного вопроса жизни. «Гений и злодейство – две вещи несовместные» – здесь его кредо, истинность которого доказывается еще и всем обаянием его личности (то же самое и у князя Мышкина). Здесь он категоричен, безапелляционен. Эта мысль для него аксиома, а не гипотеза. Моцарт не оставляет никаких лазеек никакому иезуитству с его целями, оправдывающими средства. Здесь не скажешь: смотря по тому, какой гений и какое злодейство… Гений и злодейство не совместимы ни в каких пропорциях, ни в каких дозах. На этом он стоит не менее неколебимо, чем Лютер.

Попытаемся представить себе Моцарта, изменившего своему убеждению, Моцарта, отрекшегося от своего кредо… Это невозможно при любом воображении.

Не только слова, но и вся музыка Моцарта – о несовместимости гения и злодейства. Вся она о совместимости гения лишь с человечностью, добром.

В формуле Пушкина точка пересечения общего социального опыта с опытом личным. Отсюда именно ее всеизвестность, общедоступность. Каждый расшифровывает ее применительно не только к судьбам искусства, истории, но и к своей собственной судьбе.

Гегель определил совесть как «моральную гениальность», как «одинокое богослужение», являющееся одновременно «богослужением общины». Здесь содержится глубочайшая мысль о содержании совести (соотнесение ее с общиной) и о демократизме моральной гениальности, о ее нормальности, о потребности в ней каждого. И отсюда еще более понятно, почему пушкинские слова задевают каждого, независимо от меры и характера его прирожденных способностей, его дарований. Моральная гениальность есть совесть, а совесть совсем не привилегия, не нравственный деликатес, а прежде всего изначально данное человеку чувство своего единства, своего родства со всеми людьми, далекими и близкими, умершими и даже еще не родившимися, чувство неразрывной связи со всем единым родом человеческим. Это именно норма. В этом смысле «гений и злодейство – две вещи несовместные» может быть переведено как тождество: совесть и бессовестность – две вещи несовместные.

Гениальность, о которой говорит пушкинский Моцарт, и есть прежде всего осуществленная моральная гениальность. И она так же стимулирует прирожденные, так сказать, профессиональные способности, как ее отсутствие или утрата ее в конечном счете гасит эти способности, и тогда в лучшем случае человек превращается в бездушную машину, решающую те или иные задачи («злой гений» с этой точки зрения – прекраснодушная и алогичная романтизация злодейства, а в лучшем случае балетная метафора).

Речь идет у Пушкина о разоблачении, быть может, самого обольстительного, но и самого рокового, хитрого, самого дорогостоящего самообмана людей, за который пролито столько слез и крови, что они пропитали, как скажет Иван Карамазов, «всю землю от коры до центра».

И подобно тому, как логические фигуры сделались аксиомами в результате бесконечных проб и ошибок человеческой практики, так и у этики должны были выработаться свои фигуры, свои модусы и аксиомы тоже в результате бесконечных проб и ошибок. Пушкинская формула и есть один из законов этой своеобразной алгебры этики. Нарушение этого закона карается с такой же неминуемостью, как нарушение и всякого другого, только главная кара здесь саморазрушение личности. Эта кара ждет и Сальери. И недаром его ответ Моцарту это не только «Ты думаешь?», не только «Неправда», но и «Ужель он прав?».

И пусть тоже никого не обманывает видимая твердость убеждений Сальери. Твердость эта лишь выявляет слабость, внутреннюю неуверенность, бесхарактерность, которая скрыта в глубине его души.

А потом все эти проблемы, только еще острее, будут переживать Раскольников, Иван Карамазов, Великий Инквизитор, и каждый будет разрабатывать свой вариант, опровергающий Моцарта, каждый будет своему Моцарту отвечать: «Неправда». И никто не избавится от жгучего сомнения: «Ужель он прав?».

Все они предельно обострят выбор: если «гений и злодейство – две вещи несовместные», то, стало быть, либо гений, либо злодейство; если «кровь по совести» (Раскольников) невозможна, то либо кровь, либо совесть.

А последние перспективы этого выбора и раскрыл, как никто, Достоевский: либо спасение, либо гибель, но только уже не одного человека, не отдельных людей, а всего человечества. Либо оно «соберется вместе», либо самоистребится, как это и мерещится Раскольникову в его бредовых снах: «Все были в тревоге и не понимали друг друга. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать… Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе…»

Но если Сальери заколебался в своем убеждении, если Раскольников отшатнулся от своей теории, если испугался своей вседозволенности Иван Карамазов и даже инквизитор освободил Христа, то Петр Верховенский, в сущности, убежден, что Моцарт прав. Он, если угодно, прямо исходит из этого. Но что выводит он отсюда? По-своему он логичен. Если «гений и злодейство – две вещи несовместные», то потому-то именно и не надо никаких гениев. Если совесть убивает тебя, значит, надо убить совесть, и да здравствует «право на бесчестье»! Если «кровь по совести» невозможна, пусть льется она без всякой совести: «Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень науки и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! <…> Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями… <…> Горы сравнять – хорошая мысль, не смешная…Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает, послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. <…> Мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. <…> Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. <…> Полное послушание, полная безличность… <…> Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал…»

Вот картинка, от которой Сальери наверняка бы отшатнулся, но это картинка, к живописанию которой он тоже приложил свою руку.

В том-то и ирония, в том-то и малоутешительная справедливость, что конечная реализация сальериевских идей оборачивается и против самих Сальери. Уж при царствовании Петра Верховенского не только бы стали «душить в младенчестве» Моцартов, но и всем Сальери не удалось бы спастись в той раскачке, которую они сами и начинали.

Сегодня Сальери убил Моцарта, завтра новый Сальери убьет его самого на тех же самых основаниях, а послезавтра появится третий Сальери, микро-Сальери, которому уже предыдущий покажется Моцартом, и так далее, пока не будут срыты все горы, пока всех не приведут к общему знаменателю. А потом? Потом периодические «судороги» для нового уравнивания, для отлова и отстрела новых Моцартов (или тех, кто покажется таковым), для того чтобы «потушить» всех, кто успел народиться и вырасти выше, чем положено. Причем: если первый убивает Моцарта, так сказать, красиво (яд в вино за дружеской беседой), то Сальери последний сочтет этот способ нерациональным и будет обходиться уже без всякой эстетики. И даже превращение Сальери в Петра Верховенского не спасет его: Верховенские могут ужиться друг с другом только так, как пауки в банке…

Вот и оказывается, что жизненность Сальери убивает, а реализм его слеп. Вот и оказывается, что нежизненность Моцарта спасает, а идеализм его – высшая трезвость. Все наоборот: «премудрый» Сальери глупее «идиота» Моцарта. «Нерасчетливый», «нехитрый» Моцарт дальновиднее всех вместе взятых «расчетливых» и «хитрых» Сальери. Потому что критерий моцартовского расчета, моцартовской «хитрости» – жизнь и смерть.

«Идиот» Моцарт любит жизнь. В этом главный его дар и счастье, в этом главная его мудрость и главная гениальность, без которой не было бы и никакой другой.

«Мудрец» же Сальери недаром проговаривается: «Хоть мало жизнь люблю…» – в этом главное его злодейство и бездарность, главная беда и вина.

Даже на протяжении тех считаных минут, в течение которых Моцарт проходит перед нами, он творит, творит вместо того, чтобы защищаться, спасать свою жизнь. Но тем самым он и защищается, и нападает – и побеждает. Умирающий Моцарт борется за жизнь до последней минуты, именно потому, что до последней минуты творит жизнь.

Не отсюда ли, не из этого ли жизнетворчества, не из этой ли жизнепреданности скрытая, но неколебимая твердость Моцарта, бескомпромиссность его и мужество?

И не отсюда ли, не из этого ли малолюбия жизни, не из этого ли жизнеотрицания внутренняя неуверенность, глубокая бесхарактерность, слабость Сальери? Именно из жизнеотрицания: злодейство ведь всегда по происхождению своему и назначению вторично, всегда против, против первооснов жизни и никогда – за.

Моцарт убит, и Моцарт бессмертен. Сальери же мертв трижды: смертью духовной, физической, а еще проклятием потомков. Но при этом есть в нем что-то неистребимо смешное.

И ты смеяться можешь?

Моцарт открыт, любит смеяться (и над собой). Сальери замкнут, смеяться не любит (а уж над собой особенно). Моцарт озорно хохочет, когда старик играет его пьесу.

С а л ь е р и

И ты смеяться можешь?

М о ц а р т

Ах, Сальери!

Ужель и сам ты не смеешься?

С а л ь е р и

Нет.

Мне не смешно, когда маляр негодный

Мне пачкает Мадону Рафаэля,

Мне не смешно, когда фигляр презренный

Пародией бесчестит Алигьери.

Сначала эта нотация вызывает чувство какой-то неловкости, а если приглядеться, то вдруг бросается в глаза вопиющая несоразмерность между явлением и реакцией на него. Ведь вся эта патетика, все эти громы и молнии направлены против бедного, жалкого слепого старика. В этом есть что-то комическое, хотя непонятно происхождение сальериевского пафоса: он срывается на старике, а еще больше демонстрирует перед самим собой и перед Моцартом свою любовь, свою преданность искусству, ради которого он выгоняет старика («подвиг»), ради которого – отравит Моцарта. Фарисейство предельное, он и подобен евангельским фарисеям: «Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их. Все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди… Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь… Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие! Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятниками праведников» (Евангелие от Матфея, гл. 23).

Открытый смех Моцарта – серьезен, а демонстрируемая серьезность Сальери – смешна.

Сальери не говорит, а вещает:

Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;

Я знаю, я.

Моцарт же – отшучивается:

Ба! право? может быть…

Но божество мое проголодалось.

Опять – недостоин сам себя!..

Не надо демонизировать, мистифицировать злодейство, оно страшно, но совсем не демонично. Нет в нем этого. Ему лишь хотелось бы выглядеть таковым. Тем и живет, и, может быть, больше всего на свете оно и боится показаться смешным. Однако если бы злодейство не было смешным, оно было бы, наверное, непобедимым.

Возьмем предельный случай – гитлеризм. Невозможно справиться с этим чудовищем иначе как раздавив его физически. Но какое огромное значение для понимания его сути имел смех над ним. Чарли Чаплин своим «Диктатором» убил Гитлера смехом, прежде чем тот отравил себя.

Смех – проявление культуры жизни, культуры бессмертия, культуры самосознания. И неспособность злодейства к самозабвенному смеху, в особенности к смеху над собой – это страх перед тем, как бы за всей его серьезностью, за всем его «демонизмом» не открылась вдруг простая, жалкая правда его.

И как резко снижается вдруг трагичность образа Сальери, когда он лжет Моцарту: «Что за страх ребячий? Рассей пустую думу…»

Бунт Прометея против неба, бунт возвышенный и гордый! И вдруг такая жалкая уловка. Фальшь тона выдает фальшь всего замысла. Какими бы высокими фразами ни прикрывалось злодейство, сколь искренне ни было бы убеждено в своей правоте, не может оно миновать самой банальной лжи, не может избежать некрасивости. А говоря словами одного из героев Достоевского, «некрасивость убивает».

Злодейство и есть в своей сущности не что иное, как нравственная бездарность, и пушкинская формула в этом смысле может быть еще «переведена» и таким тождеством: гений и бездарность – две вещи несовместные…

Потом Достоевский обнаружит нечто комическое даже в характере Ставрогина. Прочитав ставрогинскую исповедь, Тихон сказал:

«– А нельзя ли в документе сем сделать иные исправления?

– Зачем? Я писал искренно, – ответил Ставрогин.

– Немного бы в слоге… даже в форме самого великого покаяния сего заключается нечто смешное».

А чуть позже Тихон добавит: «Некрасивость убьет…»

Смеха боятся пушкинский Лжедмитрий и Раскольников у Достоевского, смех преследует их даже во сне.

А черт в «Братьях Карамазовых»? Приживальщик в грязноватом белье, издевающийся над Иваном: «Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, “гремя и блистая”, с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?»

Но если нечто смешное есть даже в самом трагическом злодействе, то по мере выявления им своей сущности оно становится все более смешным, хотя и несет беду. Достоевский писал о Петре Верховенском: «К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня лицом комическим». И в дальнейшей работе над «Бесами» художник уже сознательно акцентировал этот комизм.

Вся история реалистической литературы – это еще и история размистифицирования злодейства, развенчания его, история выявления в нем бездарности, комизма: оно пыжится, чтобы казаться себе и другим таинственным и страшным, и действительно является страшным, но все равно и смешным.

Не будем увлекаться: в образе Сальери есть всего лишь какой-то атом смешного, не больше, но все-таки есть.

Родился я с любовию к искусству

Почему все-таки испытываешь какое-то смятение, думая о Сальери? Почему нет полного удовлетворения даже от того справедливого возмездия, которое настигло его еще при жизни и продолжается после смерти? И почему не можешь однозначно осудить его и успокоиться?

Не потому же, что есть какая-то доля истины (пусть одна миллионная) в сальериевском «Ты думаешь?» и какая-то доля не-истины в моцартовском «Не правда ль?». А почему? Как назвать это смятение? Состраданием к нему за то, что он осмелился до конца пройти свой путь, доказав, пусть от противного, правоту Моцарта? Неужели Сальери разрешил и какие-то наши собственные внутренние сомнения, в которых мы боимся признаться самим себе? Взял на себя и нашу вину, впитал в себя и наши греховные думы, осуществил их и тем самым, загубив свою душу, помог спасти нашу?

Ведь ему было что искать, было что терять. Не прирожденный же он убийца Моцарта. Не зависть его судьба, не убийство его призвание:

Родился я с любовию к искусству;

Ребенком будучи, когда высоко

Звучал орган в старинной церкви нашей,

Я слушал и заслушивался – слезы

Невольные и сладкие текли…

И вот ребенок, родившийся с любовью к искусству, вырос в убийцу искусства. Но память об «органе в старинной церкви» он сохранил даже за час до убийства. Может быть, память об этом и должна была его остановить. Ведь так же за детские воспоминания цепляется невольно и Раскольников перед своим преступлением.

Однозначное осуждение Сальери не идет дальше абстрактного и бесплодного морализирования. «Это и называется мыслить абстрактно – не видеть в убийце ничего, кроме того, что он убийца, и подобным абстрактным определением уничтожить в нем все остальное, что составляет человеческое существо» (Гегель). Но, кажется, никто еще не утверждал, будто в Сальери нет ничего, кроме того, что он убийца: в нем много и всего остального.

Сальери, несомненно, образ трагический. А интересует он нас больше всего тем, почему же он все-таки убил Моцарта? А точнее: почему захотел его убить?

Ответить на эти вопросы, вероятно, и значит понять причины трагичности Сальери и тем самым преодолеть некоторую абстрактность, которой мы не смогли избежать на предыдущих страницах.

«Для трагедии необходимо, чтобы герой был настолько невинен и настолько виновен, чтобы вызывать у зрителя сострадание и страх» (Аристотель). И разве не чувствуем мы по отношению к Сальери именно сострадание и страх? Разве нет в нем и невиновности вместе с его виновностью?

Трагическое лежит между двумя крайностями: «Если индивидуум совсем невиновен, то трагический интерес снимается, ибо в таком случае трагическая коллизия лишена нерва; если же он, напротив, абсолютно виновен, то он не интересует нас больше как трагический герой» (С. Кьеркегор). Но кто скажет, что трагическая коллизия Сальери «лишена нерва»? Кто скажет, что он «не интересует нас»?

Сам Сальери стремится понять причины своей трагичности, но он еще далек от ее понимания – и в этом тоже его величайшая и безысходная трагедия. Сальери уже рефлексирующий герой, но еще недостаточно глубоко и остро рефлексирующий.

Стремлению Сальери осознать себя, осознать мотивы и цели своих действий, естественно, соответствует внешне монологическая форма выражения, своего рода исповедь перед самим собой, однако внутренне ориентированная все время на Моцарта. И три его монолога – это три стадии напряженного, развивающегося самосознания. Первый монолог 67 строк, второй – 41 и третий – всего 7. Ритм ускоряется, напряжение нарастает, и все заканчивается катастрофически.

Вначале долгий, почти эпический рассказ о себе. Имя Моцарта появляется лишь в самой последней строке: «О Моцарт, Моцарт!» Внутренняя борьба еще не разрешилась. Но второй монолог начинается и завершается одинаково – решение принято: «Нет! не могу противиться я доле судьбе моей… <…> Теперь – пора! Заветный дар любви, переходи сегодня в чашу дружбы». Третий – самый напряженный: абсолютная уверенность в своей правоте в одно мгновение превращается в абсолютную же неуверенность, победа осознается как необратимое поражение, и в одну секунду вдруг слепота исчезает, но прозрение правды невыносимо…

Самосознание героев Пушкина, в отличие от героев Достоевского, еще не столь фатально и исступленно стремится к максимальной точности, адекватности.

Наверное, Достоевский заставил бы какого-нибудь двойника Сальери или черта порассказать ему такую правду о нем самом, которая кислотой вытравила бы весь его самообман. Сальери еще не может сказать о себе так, как говорит Раскольников: «Я вру… Давно уже вру». Наверное, Моцарт у Достоевского знал бы (и не только подсознательно) помыслы Сальери, знал бы, для чего предназначен яд, как знал князь Мышкин о предназначенности ножа у Рогожина. У Достоевского вообще герои знают друг о друге все, и тем не менее трагедия все равно происходит, и даже с еще большей неминуемостью.

Нельзя, конечно, отождествлять героев Пушкина с героями Достоевского. Однако, соблюдая историческую дистанцию между ними, сравнить их не бесполезно. (Соответственно: нельзя, конечно, ставить Пушкина в театре или кино «по Достоевскому», но использовать художественные открытия Достоевского при постановке Пушкина возможно, а в ряде случаев даже необходимо.) Не то что одни «выше», а другие «ниже». Ничего подобного, дело в том, что противоречия одних еще словно скручены, сжаты в тугую пружину, противоречия же других уже раскручиваются, пружина разжалась. Но во многом это одни и те же противоречия, только на разных стадиях обострения, хотя порой само такое обострение придает этим противоречиям качественно новое значение.

О Сальери уже нельзя сказать то, что говорил князь Мышкин о людях восемнадцатого века: «Тогдашние люди (клянусь вам, меня это всегда поражало) совсем точно и не те люди, как мы теперь, не то племя было, какое теперь, в наш век, право, точно порода другая… Тогда люди были как-то об одной идее, а теперь нервнее, развитее, сенситивнее, как-то о двух, о трех идеях зараз… теперешний человек шире, – и клянусь, это-то и мешает ему быть таким односоставным человеком, как в тех веках…»

Нет, Сальери уже далеко не односоставен. И все же он лишь предшественник, предтеча «многосоставных» героев Достоевского; его многосоставность еще не так поляризована. По критериям Данте его душа была бы растащена уже по различным кругам чистилища и ада. Но души героев Достоевского не миновали бы, наверное, уже ни одного из дантовских подразделений, а вернее, им и не хватило бы этих подразделений.

В душе Сальери хаос противоречивых, противоборствующих сил, и, пытаясь разобраться в этом хаосе, мы только на мгновение (и то лишь условно) можем отвлечься от одних сил, сосредоточившись на других. В действительности же все они слиты, сплавлены, взаимопереходящи и взаимопроницаемы. В каждом слове своем, в каждой реплике Сальери выражает себя всего целиком, выражает в неразрешимости своих внутренних противоречий, хотя, понятно, акценты в этих противоречиях изменяются. Если мы забудем об этом, Сальери отомстит нам самым ироничным и злым способом: получит право уподобить нас себе, разъявшему музыку, как труп. Сальери не может быть познан способом Сальери.

Сам он объясняет себе необходимость остановить Моцарта его бесполезностью и даже опасностью («Что пользы в нем?»), нежеланием смириться с несправедливостью неба. («О небо! Где же правота…») Он апеллирует к «общему интересу» («Не то мы все погибли»), он считает Моцарта, и совершенно искренне, «гулякой праздным».

Но откуда залетели эти мысли, откуда выросли? Не скрывается ли за ними зависть?

Я ныне завистник

Зависть, несомненно, мощный двигатель действий Сальери. Может показаться, однако, что объяснять чувства, мысли и действия Сальери завистью вообще как-то грубо и неубедительно, – но она же есть. Пушкин прямо вкладывает в уста Сальери: «…я ныне завистник. Я завидую; глубоко, мучительно завидую». Пушкин и сам, от себя, добавил: «Завистник, который мог освистать “Дон Жуана”, мог отравить его творца». Кроме того, известно, что первоначально трагедия так и называлась: «Зависть».

Понятно, ему, Пушкину, заранее заданный ответ показался слишком прямолинейным, слишком мольеровским («Скупой»). Пушкин пошел по пути Евангелия: «Говорю вам притчами, потому что прямо не понимаете». Не знаю, кто сделал это или сделает, но стоило бы прочитать, перечитать всю Библию, и особенно Новый Завет, под одним углом зрения: зависть!..

Зависть Сальери. Грубо, некрасиво, не тонко? Конечно. Ну а что делать, если с тех пор, как отношения между людьми начали разъедаться противоречиями непримиримыми, зависть стала одной из главных движущих страстей? Случайно ли народное сознание сохранило и закрепило тьму легенд об отравлении брата братом именно из зависти (Каин – Авель, например)? Екклесиаст говорил: «Видел я также, что всякий труд и всякий успех в делах производят взаимную между людьми зависть, и это суета и томление духа». Первый ангел Люцифер из зависти поднял восстание против Бога. Мало кто понял это так, как Байрон в своей поэме «Каин». А раньше Мильтон в «Потерянном рае». Но прежде всего об этом сказано в самой Библии: самое первое движение греха – зависть. Там записано, что и Христа предали из-за зависти. Эсхил: «Тех лишь не хулят, кто зависти не стоит». Данте отводит зависти особое место в своей грандиозной классификации страстей. А зависть у Шекспира? У Достоевского?

Зависть бывает связана и с творчеством. Ее не избежали и многие гении. Мучительно и глубоко завидовал Толстому Достоевский, завидовал, боролся с завистью, преодолевал ее, но как? На «Войну и мир» отвечал «Преступлением и наказанием», на «Анну Каренину» – «Братьями Карамазовыми»! А как завидовали друг другу Микеланджело и Леонардо да Винчи! Но плодами их зависти наслаждается мир. Они боролись за искусство средствами искусства. «Зависть – сестра соревнования, – писал Пушкин, – следственно, из хорошего роду». Не соревнование, а сестра… Зависть должна превратиться в соревнование, иначе она себя съест, иначе, главное, будет мстить другому за свою несостоятельность. Сальери-Страхов завидовал Достоевскому и, дождавшись его смерти, оклеветал его…

Все бунты рождались от зависти. Прометеем движет зависть. Докторская диссертация Маркса об Эпикуре «По правде, всех богов я ненавижу» рождена тоже своего рода завистью к богам. И если зависть – мощная убийственная и самоубийственная сила, то почему вдруг Пушкин определяет: «Зависть – сестра соревнования, следственно, из хорошего роду»? О Пушкин! У него потрясающее понимание взаимопревращения плюсов в минусы, минусов в плюсы, жажда поиска и нахождение и в самом дурном – прекрасного.

Нет, зависть – это далеко не элементарная страсть, в ней есть свои градации, свой широчайший спектр, у нее своя история. Тема зависти имеет не меньшее значение, чем тема денег и власти, особенно если учесть, что все они социальны, все взаимосвязаны: деньгами и властью покупается, восполняется все то, что не найдено или потеряно, деньгами и властью мнимо утоляется зависть. А сколько с ней связано самого трагического и самого комического. Тема зависти еще ждет своего историка…

Но вернемся к Сальери. Все его объяснения вторичны и выявляют не причины, а следствия, говорят не столько о его самосознании, сколько о его самообмане. Сальери сам себя не понимает. И даже зависть, действительно мощный двигатель его действий, не является, однако, их первопричиной. Она многое объясняет в Сальери, но ведь она ж сама должна быть еще чем-то объяснена. Она приобретенная, а не врожденная для Сальери. И нет никаких оснований сомневаться в его искренности, когда он говорит:

Нет! никогда я зависти не знал,

О, никогда! – ниже, когда Пиччини

Пленить умел слух диких парижан,

Ниже, когда услышал в первый раз

Я Ифигении начальны звуки.

Кто скажет, чтоб Сальери гордый был

Когда-нибудь завистником презренным,

Змеей, людьми растоптанною, вживе

Песок и пыль грызущею бессильно?

Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне

Завистник. Я завидую; глубоко,

Мучительно завидую…

Почему вдруг образовался, включился и заработал с такой мощностью механизм зависти?

Первоисточник трагедии и трагичности Сальери – в какой-то его ненайденности. Да, Сальери, одаренный Сальери, в чем-то не нашел себя, потерял себя, проиграл себя задолго до того, как впервые шевельнулось в груди его ядовитое чувство зависти, задолго до того, как кристаллизовалось оно в буквальный ад.

Обычная формула – убийца Сальери оказывается самоубийцей, духовным самоубийцей – верна, но лишь наполовину. Она объясняет только последствия преступления, но не его причины. Самоубийца Сальери оказывается убийцей – вот она, первая, решающая посылка всего остального. Прежде всего Сальери совершил злодейство против самого себя. Раньше всего он самоубийца, самоубийца в том именно смысле, что не сумел совершить или довершить главное открытие своей жизни – открытие самого себя как личности, но тем самым начал совершать главное закрытие своей жизни – закрытие самого себя же (и если бы только себя).

Это, конечно, трагедия. И это, конечно, социальная трагедия, как по своим исходным причинам, так и по своим конечным следствиям. Достоевский будет особенно пристрастно исследовать эту трагическую проблему «мерзавцев собственной жизни», и нередко именно как социальную проблему. Он скажет о каторжных злодеях: «Погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно. А кто виноват? То-то, кто виноват?» Даже Свидригайлов говорит: «Тут весь вопрос: изверг я, или сам жертва? Ну а как жертва?» Даже Подпольный человек, надрывно уверяющий себя и других в необходимости абсолютной свободы как идеала «самостоятельного хотения», вдруг проговорится как о самом заветном и больном: «Мне не дают… Я не могу быть… добрым!»

Но когда, как, почему Сальери (пушкинский Сальери) не нашел или потерял себя? Нельзя в точности ответить на этот вопрос. История первоначального самоубийства Сальери – за пределами пушкинской пьесы. В пьесе действие идет всего часа два, а перед этим была целая жизнь Сальери. Но эти два часа словно сконцентрировали всю предыдущую жизнь, и кое о чем можно догадываться, но не больше. Может быть, дело началось с того далекого времени, о котором Сальери вспоминает:

Отверг я рано праздные забавы;

Науки, чуждые музыке, были

Постылы мне; упрямо и надменно

От них отрекся я и предался

Одной музыке…

У Сальери, по-видимому, с самого начала был какой-то «авитаминоз», с самого начала ему не хватало той полноты жизни, радости общения, без которых не было бы Моцарта. Разве мог Моцарт стать самим собою без «праздных забав» детства? А мог ли Пушкин быть Пушкиным без таких же забав, без друзей, без Лицея, без 19 октября?

«Без святого и драгоценного, унесенного в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек», – писал Достоевский в «Дневнике писателя». И вспомним еще о том же самом из эпилога «Братьев Карамазовых» Алешины слова, обращенные к детям, собравшимся у Илюшиного камня: «…какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Коли много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание… Мало того, может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит».

Сальери не нашел себя не только в отношении к искусству, но прежде всего – в отношении к людям, а тем самым и к искусству.

Ранний «авитаминоз» Сальери в дальнейшем, по-видимому, прогрессировал:

Труден первый шаг

И скучен первый путь. Преодолел

Я ранние невзгоды. Ремесло

Поставил я подножием искусству;

Я сделался ремесленник: перстам

Придал послушную, сухую беглость

И верность уху. Звуки умертвив,

Музыку я разъял, как труп. Поверил

Я алгеброй гармонию. Тогда

Уже дерзнул, в науке искушенный,

Предаться неге творческой мечты.

Сначала музыка была с корнем вырвана из жизни, а потом и сама умертвлена – да и не могла не быть умертвленной.

Вся жизнь Сальери – сплошное жертвоприношение, какое-то надрывное самоотречение, беспрерывное самооскопление. Но сначала он приносит в жертву себя, а потом и Моцарта. И одно связано с другим, одно определяет другое.

Возможно, по каким-то никому не ведомым причинам Сальери не сумел развить свои природные задатки музыканта. Возможно, их и не было в такой мере и в таком качестве, как у Моцарта. Возможно, что при любви Сальери к музыке он мог превратиться в поистине гениального музыковеда, нашедшего смысл своей жизни в том, чтобы помогать музыке того же Моцарта пробиться к людям и помогать людям пробиться к музыке Моцарта. А может быть, при таком чувстве гармонии и упорстве алхимика, в Сальери был скрыт великий ученый.

Вариантов не перечтешь. Гадать бесполезно, а не задуматься нельзя. Неизвестно еще – стань Сальери музыковедом или ученым, не нашел бы он и здесь своего Моцарта для того, чтобы отравить его… Все это неизвестно.

Но известно, что человек, не нашедший себя и жаждущий самоутверждения, обречен на тщеславие.

Я стал творить, но в тишине, но в тайне,

Не смея помышлять еще о славе…

Вот цель, и какое здесь вожделение.

Даже подлинные заслуги становятся лишь средством удовлетворить тщеславие:

Слава

Мне улыбнулась; я в сердцах людей

Нашел созвучия своим созданьям.

Я счастлив был: я наслаждался мирно

Своим трудом, yспехом, славой; также

Трудами и успехами друзей,

Товарищей моих в искусстве дивном…

Ограниченность Сальери особенно выдает выражение «я наслаждался мирно». В нем есть даже какая-то наивность, качество, по-видимому, отнюдь не присущее Сальери. Но в нем, главное, содержится то успокоение, которое несовместно с настоящим искусством. Это выражение выдает Сальери как рантье от искусства. Все шло хорошо, пока не появился Моцарт.

Не надо во всем верить Сальери на слово, даже на искреннее слово. Он говорит об «искусстве безграничном», но всуе. Эта безграничность по Птолемею, а не по Копернику. Птоломей признает безграничное развитие лишь в пределах «кристаллической сферы», а покушение на самое эту сферу считает ересью. И у Сальери по отношению к Моцарту такие же чувства и мысли, как у самых умных кардиналов и пап, которые знали правоту нового мировоззрения и, несмотря на это (вернее, благодаря этому), сжигали, если могли, его сторонников.

«Что пользы, если Моцарт будет жив <…>? Подымет ли он тем искусство? Нет; оно падет опять, как он исчезнет…» – вот оно, реальное понимание «безграничного искусства». И когда Сальери говорит: «Так улетай же! чем скорей, тем лучше», – он и желает ускорить падение искусства.

Гениальность Пушкина была и в том, что он воплотил в Моцарте то новое, которое чуждо, непонятно и страшно «жрецам» от искусства. Его Моцарт первый внес в музыку лирическое начало, сделав ее выражением переживаний личности, а личность и была тем главным врагом, против которого ополчились «жрецы» – Сальери, сами не нашедшие свою личность и не терпевшие ее в других. Тем самым конфликт Сальери – Моцарт приобрел у Пушкина значение конфликта глубоко социального, мировоззренческого: приятие или неприятие личности.

Признать однопорядковые с ним заслуги других Сальери еще мог, но смириться с Моцартом, радоваться его славе – это Сальери уже не под силу.

…я избран, чтоб его

Остановить – не то мы все погибли,

Мы все, жрецы, служители музыки,

Не я один с моей глухою славой…

Сколько в этой «глухой славе» страдания, уязвленности, сколько мучений неудовлетворенного самолюбия и одновременно осознания неподлинности своего творчества.

«Заявить личность есть самосохранительная потребность… Слово Я есть до того великая вещь, что бессмысленно, если оно уничтожится. Тут не надо никаких доказательств» (Ф. М. Достоевский). Но когда человек утратил себя и в то же время хочет «заявить» себя, то заявка эта будет мнимой. Он может нещадно эксплуатировать свои способности, может не жалеть себя, однако единственной целью трудов его станет тщеславие, то есть в конечном счете ложная награда за ложные заслуги, суррогат признания взамен суррогата творчества (тщеславие ведь от тщетности). Тщеславие ненасытно, ненасытно именно потому, что оно суррогат. И в этом случае страдание из-за отсутствия славы, в сущности, есть бессодержательное страдание, хотя оно может даже извести человека.

«Не смея помышлять еще о славе… Слава мне улыбнулась… Не я один с моей глухою славой…» О славе, слава, славой… Это уже лейтмотив. И вместе с тем такое признание: «Хоть мало жизнь люблю…»

Противоречие на первый взгляд вопиющее: если мало любит жизнь, то, казалось бы, к чему погоня за славой?

Но противоречие здесь лишь кажущееся. В сущности, это не противоречие, а глубокое соответствие. Неудовлетворенное тщеславие и должно вызывать обиду на судьбу, а в итоге – и неприятие жизни, а жизнь имеет ценность лишь как средство удовлетворения тщеславия. И даже чем больше удовлетворяется тщеславие, тем оно больше чревато новым разочарованием в жизни, особенно если человеку было что терять, было что искать, если сохранил он в глубине души своей способность отделять истинное творчество от мнимого, «ясное сияние ума» от «ложной мудрости». Тщеславие связывается с жизнью, но жизнь смеется над тщеславием. Тут западня. И выход из нее для Сальери – в переключении с попыток утвердить себя в творчестве на попытку утвердить себя в борьбе с творчеством. Неудовлетворенное тщеславие, раздраженное, больное самолюбие порождает зависть с такой же неизбежностью, с какой зависть порождает явное или тайное желание мести.

Если бы завистник мог удовлетвориться сознанием своей незаурядности, пусть нераскрывшейся или утраченной, то уже само его чувство зависти и должно было бы его удовлетворить; чувство это и доказывает, что действительно он был незауряден и даже – тем более незауряден, чем более завидует: ведь если он завидует, значит, есть в нем что-то такое, что позволяет ему сравнивать разное и отличать истинные ценности от мнимых. Завистник обладает удивительно тонким, иногда абсолютным, слухом на все новое, оригинальное, талантливое, порой даже более тонким слухом, чем самый доброжелательный человек. Если бы можно было использовать эти способности завистников во благо (если бы они хотя б не отравляли тех, кому завидуют), им не было бы цены. Но самое страшное в том, что свое оскопление они хотели бы сделать принудительной нормой для всех. Самое страшное и самое смешное: евнух может отравить повелителя, но от этого не станет обладателем некоторых недостающих ему, евнуху, достоинств.

Зависть есть верный признак ненайденности, утраченности человека, есть невольная его самооценка и потому несет в себе самонаказание, беспрерывную пытку.

Недаром Сальери признается: «…обиду чувствую глубоко…»

Недаром говорит:

Как пировал я с гостем ненавистным,

Быть может, мнил я, злейшего врага

Найду; быть может, злейшая обида

В меня с надменной грянет высоты —

Тогда не пропадешь ты, дар Изоры.

Сальери не просто обидчив. Он лелеет свою обиду, ищет ее, ищет «злейшей обиды», чуть ли не наслаждается ею, чтобы тем сильнее отомстить за нее. И какова же должна быть эта затаенная, взлелеянная обидчивость, эта ущемленность, чтобы месть за нее пала на… Моцарта – на Моцарта, который никого не хочет, не может, не умеет унизить, на Моцарта, который по природе своей не способен «грянуть злейшей обидой», да еще «с надменной высоты». Нужно быть слишком униженным, чтобы возвышение другого принимать за кровную, личную обиду. Именно личные, дружеские отношения с Моцартом особенно обостряют муки Сальери. Не будь этих отношений, вряд ли он столь мучительно переживал бы свою ущербность и вряд ли даже осознал бы ее столь резко.

Моцарту же просто не до зависти, ему некому, незачем, некогда завидовать. Возвышение других воспринимается им не как собственное унижение, а как радость, и он ждет от других того, к чему всегда готов сам: бескорыстно делиться своим счастьем, одарять людей. И это бескорыстие, эта жажда творчества неутолимы.

Неутолима и зависть Сальери. Она не может достигнуть своей цели даже тогда, когда убит тот, кому завидуют: ведь собственное бессилие не превратилось от этого в силу. «Зависть никогда не знает праздника» (Бэкон). Таков Сальери. Таким он стал. И главное, что мучает его: «Ужель он прав, и я не гений?»

Однако: не оттого он не гений, что убил. А оттого и убил, что не гений.

Сальери отомстил Моцарту за свою несостоятельность.

Вот яд, последний дар моей Изоры

Сальери сам себе враг и не сознает этого. Среди всех противоборствующих страстей, которыми жива жизнь, в нем постепенно начинают доминировать две взаимосвязанные страсти: тщеславие и поиски врага, который может лишить его «глухой славы». И чем меньше остается надежд на творческую ночь, на восторг и вдохновенье, с тем большим исступлением поджидает он врага, поджидает час мести.

Вот яд, последний дар моей Изоры.

Осьмнадцать лет ношу его с собою —

И часто жизнь казалась мне с тех пор

Несносной раной, и сидел я часто

С врагом беспечным за одной трапезой,

И никогда на шепот искушенья

Не преклонился я, хоть я не трус,

Хотя обиду чувствую глубоко,

Хоть мало жизнь люблю. Все медлил я.

Как жажда смерти мучила меня,

Что умирать? я мнил: быть может, жизнь

Мне принесет незапные дары;

Быть может, посетит меня восторг

И творческая ночь и вдохновенье;

Быть может, новый Гайден сотворит

Великое – и наслажуся им…

Как пировал я с гостем ненавистным,

Быть может, мнил я, злейшего врага

Найду; быть может, злейшая обида

В меня с надменной грянет высоты —

Тогда не пропадешь ты, дар Изоры.

И я был прав! и наконец нашел

Я моего врага, и новый Гайден

Меня восторгом дивно упоил!

Теперь – пора! заветный дар любви,

Переходи сегодня в чашу дружбы.

Изора остается для нас тайной. Мы не знаем даже, что произошло: смерть? разрыв?

Тайной остается и ее страшный «заветный дар любви» – яд: откуда он? для чего? кому предназначен?

Ты безумна, Изора, безумна и зла,

Ты кому подарила свой перстень с отравой

И за дверью трактирной тихонько ждала:

Моцарт, пей, не тужи, смерть в союзе со славой.

Ах, Изора, глаза у тебя хороши

И черней твоей черной и горькой души.

Смерть позорна, как страсть,

Подожди, уже скоро,

Ничего, он сейчас задохнется, Изора.

Так лети же, снегов не касаясь стопой:

Есть кому еще уши залить глухотой

И глаза слепотой, есть еще голодуха,

Госпитальный фонарь и сиделка-старуха.

А. Тарковский

Изора связывала Сальери с жизнью, любовь к ней, наверно, восполняла, хоть отчасти, его неудовлетворенность собой, может быть, была источником творчества. Но и сама любовь Сальери отмечена печатью смерти. Потеря Изоры подорвала и без того не сильную волю к жизни, заставила думать о самоубийстве, сделала эту идею навязчивой («И часто жизнь казалась мне с тех пор несносной раной»).

Эта идея самоубийства, физического самоубийства, не могла бы столь навязчиво овладеть им, не произойди с ним, еще раньше, самоубийства духовного. Боль от потери своей Беатриче оказалась не способной породить свою «Божественную комедию». Потеря эта окончательно отрезала его от людей, и не всуе ли восторгается он Данте? Тем Данте, который писал в финале своей поэмы:

О Вышний Свет, над мыслию земною

Столь вознесенный, памяти моей

Верни хоть малость виденного мною

И даруй мне такую мощь речей,

Чтобы хоть искру славы заповедной

Я сохранил для будущих людей!

Это же та самая «мощь речей», та самая «искра», которая будет жечь сердца людей в пушкинском «Пророке».

Вот этот образ из Данте, что возродится в «Пророке»:

Здесь изнемог высокий духа взлет;

Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.

У Сальери нет этой мощи речей, нет искры, сохраненной «для будущих людей», нет этой любви. У него нет потребности во всем этом.

Сальери одинок. В этом беда его как человека. Но в этом счастье его как преступника. Вспомним, как герои Достоевского, замышляя преступление, совершая его и переживая, мучаются своими необорванными связями с близкими им людьми. «О, если б я был один и никто не любил меня, и сам бы я никого не любил!» – восклицает Раскольников. «О, если б я был один!» – вторит ему Подросток. Сальери свободен от этих мук, но свободен трагически: человек мучается и от отсутствия таких мук. «Что есть ад? – спрашивает Зосима в «Братьях Карамазовых» и отвечает: Страдание о том, что нельзя уже более любить». Сальери даже некому исповедаться, а исповедь только самому себе неминуемо ограничена.

«Осьмнадцать лет» своеобразного подполья доделали то дело, которое началось еще раньше. Сальери уже не в силах полностью отдаться даже чистому наслаждению музыкой. И когда «новый Гайден» явился, он и был принят за долгожданного врага. В словах Сальери – «И новый Гайден меня восторгом дивно упоил!» – слышится горькая ирония.

Творческая страсть обратилась в разрушительную. Убийство Моцарта кажется самоспасением.

«Я не трус», – говорит Сальери. Это неправда или не полная правда. Во-первых, никуда не денешься от такого факта: отравить врага – это не то же самое, что сразиться с ним в открытую. А во-вторых, Сальери трусит самой большой трусостью, которой только и может трусить человек: он боится точного самосознания.

Лишь однажды он преодолел эту трусость, сказав:

А ныне – сам скажу – я ныне

Завистник. Я завидую; глубоко,

Мучительно завидую.

Прямо признаться себе в таком необыкновенно мучительно, хотя в этом есть и мужество. Но как жить, сознавая себя —

Змеей, людьми растоптанною, вживе

Песок и пыль грызущею бессильно…

Жить с такой унизительной правдой о себе трудно или невозможно. Надо вытравить в себе зависть или замаскировать ее. Надо найти и вырвать корень зависти или позабыть про нее: зачастую есть лишь тайна «чистой совести», а «чистая совесть» – результат «плохой памяти».

Правды о своей зависти Сальери не выдерживает. Правда эта вырвалась у него лишь на один миг, чтобы тут же уступить место другим, более благородным, возвышенным соображениям. Но правда все-таки вырвалась, и она унизительна и жалка: зависть. Само ж по себе это чувство могучее. «Зависть сильнее ненависти» (Ларошфуко). Она может двигать горами. Но в том-то и дело, что сама по себе она не может вдохновлять именно в силу своей унизительности и жалкости. Она должна либо превратиться в соревнование, либо переименоваться. И после своего признания («Я завидую») Сальери больше ни слова не скажет о зависти, будто ее и не было, будто ее и нет.

«Порок – дань добродетели… Кто же не знает, что добродетель унижена, но добродетель никогда не платит дани, а если согласится, то она не добродетель. Она принуждена бывает. Но дело в том, что тут факт – как ни торжествует порок, но отчего же он не становится выше ее. Порочные люди всегда кем-то принуждаемы говорить, что добродетель все-таки выше, и все-таки молятся добродетели. Этот факт первой величины и ужасной глубины, факт из неразрешимейших, – вдумывались ли вы в него?»[9]

Злодейство по природе своей мало способно или вообще не способно к точному, адекватному самосознанию. Такое самосознание обессилило бы его, лишило бы всякой воли к действию, было бы невыносимым, самоубийственным. Даже самый крайний цинизм, гордящийся отсутствием каких бы то ни было иллюзий насчет себя и насчет мира, есть лишь своеобразная романтизация злодейства. Он всегда псевдологичен, а вызывающая откровенность его, выражающаяся в многоречии, является лишь провокацией, скрывающей потребность в самоопровержении. Его демонстративная сила лишь выдает его внутреннее бессилие.

Вернее сказать: точное, адекватное самосознание злодейства все же может быть, но тогда оно либо и приводит к полнейшему разложению личности и в конце концов к самоистреблению ее, либо становится исходным моментом для ее возрождения.

Злодейство как таковое нуждается лишь в самосознании своей правоты и достигает этого самосознания посредством самообмана, принимая вид не-злодейства.

Непереименованное преступление непереносимо, переименованное даже вдохновляет.

Эту работу по казуистическому переименованию преступления в не-преступление и даже в подвиг и производит механизм самообмана.

И насколько хитро (и искренне) переодевается зависть в самосознании Сальери. Как неузнаваемо переименовывается она. Сальери и выдает свое преступление за подвиг, идет на него как на подвиг и начинает не имитировать, а как будто на самом деле испытывать все те чувства, которые и должно при этом испытывать, но все же полностью обмануть себя и ему не удается. Абсолютно позабыть прo свою зависть он не может.

Не только проговорка о зависти выдает тайну его подвига, а еще и сам тот надрыв, с каким создает Сальери свою философию обоснования убийства, сама та безрадостность, с какой он все это делает, сама мрачность его вдохновения, сама казуистика его обоснований.

«Гений и злодейство – две вещи несовместные. Не правда ль?» – истина очень проста и ясна, даже если это – безрадостная истина. Она все равно что-то разрешает, разрешает не мнимо, а действительно. Истина освобождает. И она немногословна.

He-истина, заблуждение, ложь сложны мнимой сложностью, софистичны, темны, необыкновенно трудоемки и непроизводительны.

He-истина оправдывается и навязывается. Она закабаляет. Она очень многоречива, блудословна. Чтобы убедить себя в своей правоте, Сальери должен разрешить две взаимосвязанные задачи: во-первых, развенчать в чем-то Моцарта и, во-вторых, получить на убийство какую-то санкцию, то есть представить себя орудием неба, судьбы, долга.

Разрешить эти задачи можно только софистически. И все софизмы Сальери (как и Раскольникова, например) с самого начала пахнут кровью: они же предназначены для обоснования «крови по совести».

Может показаться, что, в известном смысле, задачи, стоящие перед Сальери, посложнее задач Раскольникова: одно, мол, дело – обосновать убийство бесспорного гения, другое – убийство воши. Однако в принципе это было для Пушкина и Достоевского одно и то же. «Человека-то… человека-то убивать право имеете?» – спросит Соня Раскольникова. И отношение Сальери к «слепому скрыпачу» предвосхищает отношение Раскольникова к «низшему разряду». Критерий-то зачисления в разряды все тот же – «польза». Кстати, Раскольников и доказывает необходимость убийства старухи-процентщицы, во-первых, ее бесполезностью и вредностью, а во-вторых, «всеобщей пользой» от такого убийства. «Казуистика его выточилась как бритва», – напишет Достоевский о Раскольникове. У Сальери своя казуистика, своя бритва.

Что пользы, если Моцарт будет жив?

Ты, Моцарт, недостоин сам себя.

Сальери видит в Моцарте врага. У врага должны быть пороки, и Сальери находит пороки, вернее – сочиняет их.

Сальери убивает Моцарта за гениальность. Чтобы облегчить убийство, Сальери и убеждает себя в том, что Моцарт недостоин своей гениальности.

Оказывается, Моцарт не знает ни любви горящей, ни самоотверженья, ни трудов, ни усердия, ни молений. Моцарт – безумец, «гуляка праздный», чуть ли не бездельник.

Нечего здесь и говорить о вопиющей неправде слов Сальери. Но стоит задуматься, почему же он считает эту вопиющую неправду доподлинной правдой? Почему совершенно искренне убежден в своей правоте?

Не признать гениальности Моцарта нельзя. Но Сальери уже органически не в силах понять природу этой гениальности.

Моцарт принадлежит к тем натурам, которые не знают различия между временем творческим и нетворческим (ср.: «Рифма, звучная подруга / Вдохновенного досуга, / Вдохновенного труда…»). У него всегда одно и то же время. У него нет никакой жертвенности, фанатизма, исступления. Творчество для него – способ жизни, способ существования, способ дыхания. Он все время творит, даже тогда, когда ничего не записывает, когда встречает слепого скрипача, пьет вино за дружеской беседой, когда у него бессонница, когда играет со своим мальчишкой.

Все время, каждую минуту Моцарт живет, полностью, безоглядно отдавшись жизни. И это доверие к жизни не от инфантильности, а от какой-то высшей мудрости, хотя, конечно, в ней есть и нечто детское. Жизни вне творчества у него просто нет. Все работает на него. Все он впитывает. Все подсказывает ему темы, идеи мелодии. Все подтверждает его единственную правоту – правоту любви к жизни и правоту страсти понять ее. Не выгадывает он, не рассчитывает. Жизнь для него не есть что-то такое, что нужно обмануть, обхитрить, а есть то, чему нельзя, как в любви, не отдаться полностью и беззаветно.

В действительности, как писал Проспер Мериме о Пушкине, «будучи еще очень молодым, он (Пушкин. – Ю. К.) умел повелевать своим воображением, умел сдерживать себя, поправить самого себя. Это не Мазепа, привязанный к дикой лошади (имеется в виду байроновский образ Мазепы. – Ю. К.), это – всадник, прекрасно сидящий в седле, заставляющий своего коня скакать в ту сторону, в какую он хочет». С годами власть Пушкина (как и Моцарта) над самим собой, над своим гением сделалась самодержавной, и в то же время он правил собой, и все более свободно.

У Сальери – снова и снова органическая неспособность понять природу гениальности. Простодушие гения он принимает за инфантильность. Гениальность для него что-то внешнее по отношению к человеку, какая-то чисто механическая, техническая, что ли, способность, абсолютно никак не связанная с личностью человека. Более того: именно эта связь гениальности с личностью воспринимается им как ненормальность, как нарушение принятых «правил». Гений, считающий, что «гений и злодейство – две вещи несовместные», и есть для Сальери злодей. Его надо убить, устранить.

Свобода, щедрость, сама гениальность Моцарта воспринимаются им как разврат. Это, в сущности, фарисейская точка зрения.

Моцарт щедр, Сальери же не просто скуп. У Сальери не столько скупость, сколько отсутствие подлинного богатства. Сальери бездарен нравственно, и ему остается только гордиться своей бездарностью, выдавать ее за высшую премудрость и целомудренность, а нравственную одаренность Моцарта опять-таки за опасный разврат. Но это целомудрие скопца, который и самое любовь считает развратом, грехом. Вернее сказать: у Сальери не просто нравственное оскопление, а самооскопление. Одаренность музыкальными, поэтическими, научными и прочими способностями, не оплодотворенная одаренностью нравственной, и есть самооскопление.

Здесь к месту, вероятно, будет привести слова Эйнштейна: «Что должен делать каждый человек – это давать пример чистоты и иметь мужество серьезно сохранить этические убеждения в обществе циников. С давних пор я стремлюсь поступать таким образом – с переменным успехом». И еще: «Моральные качества замечательного человека имеют, вероятно, большее значение для его поколения и для исторического процесса, чем чисто интеллектуальные достижения. Эти последние сами зависят от величия духа, величия, которое обычно остается неизвестным». В словах этих, может быть, заключена главная часть духовного завещания Эйнштейна, не только величайшего физика, но и величайшего человека, неслучайно всю жизнь влюбленного в Моцарта.

«Он же гений, как ты да я», – Моцарт не подозревает, какую рану нанес он невольно своими простодушными, искренними словами Сальери, который никогда бы не мог так просто и целомудренно сказать: я гений и ты гений… Для Моцарта так характерно принимать многих за подобных себе, и это говорит не столько о наивности, сколько о высшей скромности, о целомудренном страхе обидеть, а еще о глубокой вере в людей, это прозрение, а не слепота, и хотя, конечно, ошибки здесь неизбежны, но это не ошибки Сальери, который едва ли не всех объявляет «чадами праха» и ничем больше.

«Ты, Моцарт, недостоин сам себя» – какая здесь бездна непонимания смысла творчества! Подлинный творец всегда глубже и сложнее, а главное, живее всего созданного им. Известен такой факт из жизни реального исторического Моцарта, факт, который как нельзя лучше мог бы характеризовать и пушкинского Моцарта: он очень любил импровизировать, но это бывало редко. Однажды после одной публичной импровизации он с горечью сказал потрясенным слушателям, что вот лишь теперь они услышали настоящего Моцарта («Остальное умеют и другие»). Любое произведение гения – лишь небольшая частица, в которой проявляется его природа. В этом смысле даже Реквием беднее Моцарта, даже «Моцарт и Сальери» беднее Пушкина. И не является ли подтверждением этой истины само то, пожалуй, беспримерное и все растущее внимание исследователей и просто читателей не только к каждой строчке Пушкина, а буквально к каждому дню и часу его жизни? Не стал ли сам Пушкин как личность той непосредственно действующей нравственной силой, которая больше всего, что он успел и даже не успел написать?

И какое бы произведение Пушкина мы ни читали, мы всегда невольно думаем обо всем Пушкине, обо всей его жизни.

«Расположение души к живейшему принятию впечатлений», то есть первичность жизни, жизнь как самоцель – это ведь как раз то, чего с самого начала недостает Сальери и что он считает даже чем-то низким, что претит ему в Моцарте. Он убил в себе это «расположение души» и даже горд этим.

«Алгебра» Сальери подобна и «арифметике» Раскольникова: это теория, оторванная от жизни, противопоставленная жизни. «Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо» («Фауст», Гёте). И подчеркнем давно подчеркнутое и все равно часто забываемое: не теория суха, а теория без практики суха и мертва, теория, самодовольно ставящая себя выше жизни.

Одинокий, угрюмый, не понимающий ни жизни, ни себя, ни моцартовского вдохновения, не способный уже к собственному вдохновенному творчеству, Сальери все же вдохновляется. Но чем? Поисками «злейшего врага», ожиданием «злейшей обиды». К «живейшему принятию» таких впечатлений душа его «расположена» в высшей степени. Здесь он и постоянен («осьмнадцать лет» поджидает). Здесь у него и «соображение понятий», и «объяснение оных», и «сила ума, располагающая частностями в их отношении к целому». Но только вместо вдохновенного творчества – вдохновенное убийство. И он подготавливает это убийство, творит его, словно творит лучшее произведение своей жизни, несчастный человек, думающий найти себя в несчастье других.

У него и здесь своя «алгебра», вернее – здесь его «алгебра» окончательно выявляет свой смысл: «алгебра» убийства, «алгебра» смерти.

Может быть, стоит задуматься над таким вопросом: а представься Сальери возможность получить моцартовский Реквием в свое безраздельное владение, – и никогда, никто, ни одна душа об этом не узнала бы, – как бы он поступил? Присвоил бы себе, чтобы вместо «глухой славы» получить громкую, и мучился бы от ее незаслуженности? Уничтожил бы? А потом никогда не простил бы себе этого? Или исполнял бы лишь для себя одного, пытая себя до безумия? По природе Сальери возможно и то, и другое, и третье…

А еще один вопрос: а если б удалось Сальери создать что-либо подобное моцартовскому Реквиему, то неужели бы он тоже уничтожил свое детище, отравил бы себя сам или согласился быть отравленным по приговору другого Сальери? Уж он-то был «достоин сам себя». Конечно, можно сказать, что вопрос этот бессмыслен: что было бы, если бы Сальери был не Сальери, а Моцартом?.. А все же случись такая невероятная вещь, вряд ли поспешил бы он расстаться с жизнью. Не за то ведь он убивает Моцарта, что тот создает гениальную музыку, а за то, что он, Сальери, не может создать такой же. Но вот именно тот самый факт, что Сальери понимает эту музыку (пусть не понимает ее природы, ее происхождения), и является лишним доказательством самооскопления Сальери.

Сальери ставит Моцарта рядом с Рафаэлем и Данте. Но ведь тем самым он снова и снова выдает невольно тайну своего личностного отношения к Моцарту. Сальери любить безоговорочно умеет только мертвых. Рафаэль и Данте далеки. Они ему не соперники, они не демонстрируют ему жизнью своей, наглядно и мучительно, его несостоятельность. Не говорит же он: «Что пользы в них?» Не проклинает за то, что они не оставили наследников. Не мечтает о том, чтобы исчезли, будто их и не бывало, Сикстинская Мадонна и «Божественная комедия». Он их «защищает». Он «защищает» и Моцарта – от него самого, от Моцарта! Но будь он их современником и соперником «по профессии», он бы и их «остановил», он бы нашел, что они тоже «недостойны самих себя», он и был бы «сообщником в пролитии крови пророков».

Счет, который Сальери предъявляет Моцарту, подобен счету, который великий инквизитор предъявит Христу: «Зачем же ты пришел нам мешать? <…> И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? <…> О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это – они-то боги ли? <…> Клянусь, человек слабее и ниже создан, чем ты о нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и ты? Столь уважая его, ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал… Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров?»

Инквизитор все-таки не распинает второй раз Христа, а отпускает его. Иван рассказывает: «Когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и целует тихо его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: “Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!” И выпускает его на “темные стогна града”. Пленник уходит.

– А старик?

– Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее».

Алеша раскрывает секрет инквизитора: «Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения… Никакого у них нет такого ума и никаких тайн и секретов… Одно только разве безбожие, вот и весь секрет их. Инквизитор твой не верует в Бога, вот и весь его секрет».

Иван отвечает: «Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так, действительно только в этом и весь секрет, но разве в этом не страдание, хотя бы для такого, как он, человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству?»

Сальери считает, что Моцарт пришел мешать «нам всем». Еще раз напомним:

Что пользы, если Моцарт будет жив

И новой высоты еще достигнет?

Подымет ли он тем искусство? Нет;

Оно падет опять, как он исчезнет:

Наследника нам не оставит он.

Что пользы в нем? Как некий херувим,

Он несколько занес нам песен райских,

Чтоб, возмутив бескрылое желанье

В нас, чадах праха, после улететь!

Так улетай же! чем скорей, тем лучше.

Здесь – обвинение самой музыки Моцарта. Это вражда к гениальности как таковой, вражда к идеалу. Все та же вражда к идеалу, что и у фарисеев. Творчество Моцарта уже не возбуждает в Сальери жажду сотворчества, и хотя моцартовская музыка пронзает ему сердце, она все же для него не своя, чужая.

«Что пользы в нем?» – это убеждение сродни инквизиторскому. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» (И это убеждение предвосхищает еще и девиз Петра Верховенского: «Необходимо лишь необходимое…»)

Секрет инквизитора в том, что он не верит в Бога, но выступает от имени Бога и – страдает.

Секрет Сальери в том, что он, в сущности, не верит в искусство, но выступает от имени искусства – и тоже по-своему страдает. Оба считают совесть слишком тяжелым, непосильным бременем для человека. Но совесть – это внутреннее напоминание об идеале, это и самая непосредственная потребность в идеале. В ней, в совести, точка пересечения общего и частного, родового и индивидуального. Совесть и есть не отсроченный, действующий, реализуемый идеал. Поэтому отрицание идеала и предполагает отрицание совести, и наоборот: отрицание совести есть отрицание идеала.

Идеал и совесть – «что пользы» в них? Чем выше идеал, тем он бесполезнее и даже вреднее. Чем беспокойнее совесть, тем она опаснее. Идеал и совесть для Сальери иллюзия. И при всем при том у него есть свой, реальный идеал, есть своя, практическая совесть. Их главное назначение – охранительное, их основная функция – отрицательная, хотя они и стремятся выступить в качестве созидательной позитивной силы. «Польза» – вот критерий этого идеала и этой совести. Только чья «польза»? Вот в чем вопрос.

Тайная вечеря Моцарта и Сальери

В чем замысел дьявола?

В том, чтобы правое полушарие поссорить с левым, в том, чтобы перебить в человеке все живое, растравить его завистью, превратив зависть в ненависть, и тем истребить все живое.

Что такое «Моцарт и Сальери», если перевести эту «маленькую трагедию» на язык Достоевского? Что такое «Преступление и наказание», если перевести роман на язык «Моцарта и Сальери»?

Если бы Достоевский писал «Моцарта и Сальери», у него Моцарт бы точно знал, что Сальери его убьет, а Сальери бы знал, что Моцарт об этом знает. У Достоевского все всё знают друг о друге. У Пушкина Сальери убивает гения, у Достоевского молодой гений укокошил старуху-процентщицу.

Раскольников и Сальери – тут и с первого взгляда читатель найдет аналогии, родство… Но: Моцарт и старуха-процентщица?! В этом-то последнем сопоставлении вся суть дела.

Исходим из аксиомы: «Моцарта и Сальери» Достоевский, конечно, знал, знал наизусть. Какую задачу он ставит перед собой в «Преступлении и наказании»? «Уничтожить неопределенность»! Какую неопределенность? О совместности-несовместности гения и злодейства? Но как заново ставить и решать этот вопрос художественно? Как вообще на это можно решиться, рискнуть – после «Моцарта и Сальери»? Достоевский – решается, рискует и делает это гениально просто: по предельному контрасту с Пушкиным и – во имя развития Пушкина, по Пушкину.

В «Моцарте и Сальери» жертвой преступления становится, так сказать, первый человек. В «Преступлении и наказании» – последний. У Пушкина – великий Моцарт, у Достоевского – вошь-процентщица. Куда уж ниже? Куда уж хуже? И вот новоявленный гений должен убить вошь, чтобы доказать, что он – гений.

Кажется, все, все абсолютно иначе. Но Достоевский избирает лишь крайний, предельный, если угодно, запредельный вариант – чего? Вариант, в сущности, пушкинской же формулы, и проверяет ее «на разрыв» в ситуациях, казавшихся раньше невозможными, немыслимыми, – выдержит ли эта формула все и всякие перегрузки.

Не в том ли и состоит замысел его, чтобы проверить и доказать: нет никакой принципиальной разницы в мотивах преступления, падет ли его жертвой первый или последний человек, Моцарт или старуха-вошь.

Достоевский так же убежден в несовместности преступления и совести, как Пушкин – в несовместности злодейства и гения.

Гений – наивысшая степень совести: со-вести, со-страдания, которые не зависимы ни от каких времен и пространств.

Сальери и Раскольников одинаково, тождественно обосновывают свою внеморальность. Сальери: «Все говорят: нет правды на земле…» Раскольников: «…Не переменятся люди, и не переделать их никому, и труда не стоит тратить!» Сальери: «Нет правды на земле. Но правды нет и выше». Раскольников – Соне: «Может, и Бога-то совсем нет? Потому-то – “все и дозволено”…»

«Вторичный» Раскольников. Не вторичный Достоевский – гений всегда первичен.

У обоих – Сальери и Раскольникова – атеизм, но это аморальный (внеморальный) атеизм. От него-то (для этого он и предназначен) один шаг – до «все дозволено», до «права на бесчестье». И оба делают этот шаг. Для того-то и отрицалась вся правда, и земная, и небесная. Отсюда самообман и преступление обоих.

Сальери, прежде чем убить Моцарта, убил искусство, убил себя – «алгеброй». Раскольников, прежде чем убить вошь-процентщицу, убил свой ум и сердце – «арифметикой».

Сальери вполне предвосхищает и раскольниковские «два разряда» – своим отношением к «слепому скрыпачу».

Ложь (особенно себе), в отличие от правды, всегда сложна и – многословна. Что, как и сколько говорит Сальери? Что, как и сколько – Моцарт? Моцарт почти все время играет, то есть – творит. У Сальери же – слова, слова, слова… То есть: вместо творчества, вместо рождения, вместо зарождения – умысел убийства и убийство.

У Сальери: чтобы стать гением, надо убить гения – убить творца, творение. Пушкинский Сальери убивает Творца, Раскольников у Достоевского – убивает творение, тварь.

«Гений и злодейство – две вещи несовместные. Не правда ль?» Это сказано с легкой, естественной, счастливой самоочевидностью. Это сказано, как «Мороз и солнце; день чудесный…», как «Я помню чудное мгновенье…».

Угрюмый, тяжелый, чугунный (не только убийственный, но прежде всего самоубийственный) ответ Сальери. А перед этим и после этого – сколько, как долго и как насильственно он заговаривает самого себя. И вся эта многоглагольная, чугунно-свинцовая, сложная «ложная мудрость» разбивается вдребезги о легкое, доверчивое, короткое и непреклонное моцартовско-пушкинское: «Не правда ль?»

Точно так же и все неистовые речи «премудрого» Раскольникова разбиваются вдребезги о простые, коротенькие непреклонные слова тихой Сони: «Это человек-то вошь… Убивать?.. Убивать-то право имеете?»

Еще – в сравнении – оба, Сальери и Раскольников, страдают. Ведь страдают же! Раскольников (по словам Свидригайлова) «страдает от мысли, что теорию-то сочинить умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть, человек-то не гениальный». Сальери чем мучается? Тем же: ужели я не гений? Вот же суть. Вот же ядро. Ради доказательства себе и людям своей гениальности всё и затеяно, вся их жизнь затеяна.

«Самопознание – это хромое наше место, наша потребность» (Достоевский). Познать познанное в Библии, в Новом Завете, познать мирской «перевод» Библии на язык европейского искусства, то есть на язык, понятный мирянам…

Гений искусства всегда ныряет в свой замысел, в осуществление этого замысла, одним и, не утонув, выныривает другим. Или это мертвая вода, или – живая. И, как писал Лев Толстой, чем глубже в себя копнешь, тем общее выходит.

Мне кажется, что «Моцарт и Сальери» слишком долго не понимался по двум причинам:

1) по слишком близкой близости между религиозно-христианской азбукой Творца и – «тварями», людьми тогдашними, т. е. тогдашними читателями, слушателями и зрителями;

2) по слишком резкой, почти беспредельной отдаленности «тварей» от этой азбуки Творца.

Поясню. То, что для тогдашних (современников Пушкина) считалось само собой разумеющимся, оно-то и не замечалось. А потом, когда разрушились все привычные образы-понятия христианства, когда ближайшая близость превратилась в невообразимую отчужденность, то тут уж – о чем и говорить?

«Моцарт и Сальери» Пушкина – это же гениально простой перевод «Тайной вечери». Перевод с языка божеского, небесного на язык мирской, земной. Перевод, замышленный и долженствующий возвысить нас, «чад праха».

Все ясно… и все еще более таинственно.

Неужели Христос на Тайной вечере не знает, кто его предаст?..

Но почему же он (невероятно щемящая нота) вопиет: «Пронеси чашу сию мимо меня»?

Вот: человекобог просит, в нем содрогнулось и человеческое, и божеское. Никто сильнее Пастернака в поэзии не выразил этого.

…Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

Не то же ли самое в переводе звучит и в пушкинском «Моцарте и Сальери»?

Моцарт, как и Христос, знает все. Он знает себе цену и хотя бы на мгновение, пронзительное мгновение вдруг сомневается в этом… Моцарт верит «словам» Сальери…

Но: Моцарт – абсолютный музыкальный слух, на самом деле абсолютный духовно-нравственный слух – не верит ни единому Слову Сальери.

Рогожин – Мышкину: «Я голосу твоему верю…» Только глаза и только голос имеют прирожденный талант – честно врать или не врать, честно говорить правду или неправду, и это сразу угадывается. (Вспомним разговор глазами Николая и княжны Марии в «Войне и мире» Толстого…)

Мандельштам, «Графическая ода»:

Мы только с голоса поймем,

Что там царапалось, боролось.

Моцарт не верит голосу Сальери.

Как и Сальери, в сущности, не верит ни единому своему слову…

Может быть, никакой из грехов человеческих так бездонно не глубок, так не злобоносящ и так не самоскрытен (внутренне не самоубийственен), как неглубокая, поверхностная, элементарная зависть.

Сегодня новая мода пошла. Признали: вот в Библии, в Новом Завете таится все: пратипы, прахарактеры, прасюжеты, прафабулы, прамотивы.

Да, это так. Тогда как же не заметить, что весь раскол мира и произошел от зависти Первого ангела к Творцу. Это там, на небесах, а тут? А тут – от зависти Каина к Авелю, чей дым от его жертвоприношения вознесся, видите ли, выше, чем дым от жертвоприношений Каина.

Ну, и Иуда?..

Есть одна «еретическая» проговорка у Достоевского, который, как мне кажется, из-за страха божеского отдал свою мысль, свое чувство одному своему герою из «Подростка»: «Видишь ли, мой друг, пушкинское стихотворение это вроде бы божеского творения…»

Задумаемся: пушкинское творение сравнивается, подравнивается, стремится к Творению Божескому. Тут нельзя обойтись, как я и предчувствовал, без мыслителя религиозного, а именно – без отца Сергия Булгакова. «Моцарт и Сальери» – трагедия дружбы, как Отелло – трагедия любви. Общий знаменатель здесь и там – ревность. Оказывается, – ничего себе открытие, – ревность платоническая сильнее даже ревности неплатонической. Тут Булгаков докопался до онтологии.

«Моцарт и Сальери» и есть Тайная вечеря Творца Моцарта и «твари» Сальери.

Правды нет и выше

…я избран, чтоб его

Остановить – не то мы все погибли…

Гегель писал как будто прямо о Сальери: «Даже преступная мысль злодея возвышеннее и значительнее, чем все чудеса неба». И хотя сомнительно, чтобы Гегель повторил эти слова столь категорично, знай он о преступных мыслях и делах последующего времени, хотя и для его времени уже было опасно такое панлогическое решение социально-этических проблем, однако нельзя не видеть здесь постановку важнейшего и труднейшего вопроса об исторической роли морального зла. А вопрос этот опять не абстрактный. С помощью романтического осуждения зла понять природу его невозможно (а стало быть, невозможно и противостоять ему). Это же факт, что гордый, титанический, богоборческий вызов Сальери обладает могучим обаянием:

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет – и выше. Для меня

Так это ясно, как простая гамма.

В этих самых первых словах трагедии – крушение целого мировоззрения.

Это ведь не равнозначно утверждению: не надо правды ни на земле, ни на небе.

Правды нет. Нигде. Никогда. И быть не может. Сначала – к величайшему сожалению. А потом – к счастью.

В этих словах обреченность и опустошенность, одиночество и страдание: «Когда Пушкин начинает одно из своих лучших творений этими страшными словами, не сжимается ли у вас сердце, не угадываете ли вы сквозь это видимое спокойствие разбитое существование человека, уже привыкшего к страданию?» (А. Герцен).

Но есть в этом богоборчестве еще один смысл – такой же, как у Раскольникова: «Я не хочу дожидаться всеобщего счастья… Я узнал, Соня, что если ждать, пока все станут умными, то слишком уж долго будет… Потом я еще узнал, что никогда этого и не будет, что не переменятся люди, и не переделать их никому, и труда не стоит тратить! Да, это так! Это их закон…» Однако к этому приходят все, и почти все именно отсюда же делают вывод о существовании высшей правды, правды религиозной. Сальери, а затем и Раскольников, Иван Карамазов идут несравненно дальше: «Правды нет и выше».

Но что отсюда следует? Только ли отказ от всяких иллюзий? Для них отсюда следует: Бога нет, стало быть, все позволено. Это – атеизм, это – аморальный атеизм. Главное назначение этого богоборчества – обоснование беспредельного самоутверждения за счет других. Главное назначение богоборчества Сальери – обосновать устранение Моцарта.

Сальери выступает как глубоко идейный, чисто идейный убийца. Но еще раз перечитаем последние слова его монолога (следующие прямо за признанием в зависти):

…О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотверженья,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!

Вот, оказывается, в чем дело: правды нет и выше потому, что небо несправедливо распределило свои дары. Сальери обнесли.

Бунт Сальери против религии (христианской, разумеется) всецело происходит в рамках религиозного сознания, только доведенного до высшей степени фанатизма. Бунт его – мрачный, надрывный, безрадостный, не освобождающий, а закабаляющий самого бунтаря. Подобно Дон Жуану, Сальери как бы лишь переименовывает христианские грехи в добродетели и наоборот. Но сама структура его сознания остается прежней. Моцарт, по его убеждению, еретик, язычник. Он и убивает Моцарта как еретика, убивает так же, как религиозные фанатики убивали вероотступников, с чувством боли и радости одновременно.

Он сам не нашел или потерял себя, но в этом оказались виноваты и земля, и небо, и Моцарт:

Боже!

Ты, Моцарт, недостоин сам себя…

Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь;

Я знаю, я.

Вот в действительности какого бога намерен свергнуть Сальери. Обаяние его богоборчества обманчиво и опасно. Его атеизм внутренне корыстен, его внутренняя корысть прикрывается атеизмом. Ведь корысть не сводится к грубому «в карман норови». В ней тоже свой широчайший спектр, свое многообразие форм. За материальным бескорыстием, за чистой идейностью может скрываться и неудержимое властолюбие, и сведение личных счетов, и неудовлетворенное тщеславие.

И тем не менее Сальери нуждается и в земной, и в небесной санкции на убийство Моцарта. Вместо «правды» – «правота». («И я был прав…»)

Никто еще не подсчитал точной доли вины личности и общества в такой ненайденности, но что за это ответственны и личность, и общество, что нельзя подменять одну ответственность другой, что от ненайденности человека и происходят самые большие растраты для всего человечества – это, кажется, бесспорно.

Мир, в котором творит Моцарт (и ради которого он творит), и вынес ему смертный приговор едва ли не в момент его рождения. Но кто исполнит этот приговор? Будет ли Моцарт обессилен тупым безучастием и непониманием, затравлен ли воинствующим неприятием, задавлен ли жизненными невзгодами или кто-то один ускорит его смерть – это, в конце концов, не столь уж и важно. Это лишь означает, что анонимные враждебные силы и персонифицировались в этом одном человеке. Сальери и явился единоличным исполнителем общего приговора, явился смертоносным посланцем, «черным человеком» всего черного мира, враждебного искусству, человечности, совести.

Остановить Моцарта из зависти унизительно. Остановить ради богоборчества, по велению судьбы («Я избран…»), для спасения «нас всех» – другое дело. Это уже не унижает, а возвышает, хотя слова «не то мы все погибли» звучат совсем не героически.

«Я избран…» Кем? Когда? Как? И что значит – «не то мы все погибли»? Не Моцарт же их всех убьет. Погибель здесь означает лишь разрушение той «ложной мудрости», о которой писал Пушкин в «Вакхической песне»:

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

В чем сущность его конфликта с Моцартом? Во взаимоотношении гения и таланта? Или определенного типа гения и определенного типа таланта? Или между рациональным и интуитивным? Между «алгеброй» и «гармонией»? Между новым и старым? Все эти моменты, несомненно, имеются в пушкинской трагедии, но все-таки они далеко не исчерпывают сущность дела. Они именно лишь моменты, стороны, формы проявления какой-то более глубокой сущности. Какой же?

Взаимоотношение разных, неодинаковых, несхожих идей и приятие или неприятие разнообразия, неисчерпаемости, бесконечности жизни и творчества, то есть приятие или неприятие самой жизни, самого творчества – не в этом ли заключается наиболее общая формула конфликта? Для Моцарта это приятие естественно, для Сальери противоестественно, то есть для него противоестественна сама жизнь. Сальери воплощает в себе убеждение: человек человеку враг не потому, что он сделал что-то дурное, а просто потому, что он – другой, что он есть. Другой, иной, не такой – вот и враг.

Это в основе та же самая точка зрения (пусть в неразвитом, скрытом еще виде), согласно которой люди «начинают весь мир судить и виновных, то есть чуть-чуть на них не похожих, тотчас же казнить» (Достоевский, «Игрок»).

Врожденное и приобретенное неравенство (в смысле неповторимости) людей отвергается. Признается лишь их равенство (в смысле полнейшего уравнивания, нивелировки). Одна ограниченная точка зрения претендует на всеобщность. Непонимание нового оказывается достаточным основанием для отрицания нового, для истребления его.

Но отрицание закона разнообразия есть утверждение закона однообразия. Вместо многоцветности – серость. И чем однообразнее, чем серее, тем лучше. Чем ниже – тем надежнее, а чем выше – тем подозрительнее. Во всяком различии, во всякой особенности чудится угроза. Чему угроза? Вот именно этой ограниченности, претендующей на всеобщность. В конце концов, это не что иное, как бунт против жизни под видом спасения жизни.

Сальери, вольно или невольно, признает право на существование только себе подобных, себе тождественных. Но, признавая только себе подобных, Сальери парадоксальным образом (и не сознавая этого) отрицает и себя как личность: ведь он уже не он, Сальери, а лишь представитель касты жрецов (религией этой касты может быть не только искусство, но и наука, и национальная идея, и т. д.). Он растворяется среди себе подобных. Личная ограниченность утверждает себя как ограниченность кастовая и наоборот. И недаром в своих последних словах («или это сказка тупой, бессмысленной толпы…») Сальери предстает как невольный (пока невольный) идеолог этой самой толпы: каста и должна возвышаться (в своих глазах) над «толпой», и должна презирать ее, а на самом деле – должна оставаться, в сущности, вровень с нею, разделять ее «сказки». Каста сама есть толпа, только толпа привилегированных, толпа идеологов, маленькая толпа жрецов, морочащих большую толпу и самих себя.

Пока эта роль Сальери ему самому претит, он еще не вошел во вкус, не привык. Пока он осознает эту роль как поражение. Но если или когда он попривыкнет, то извлечет из нее победу и будет уже не в одиночку расправляться с Моцартами, а натравливать на них большую толпу. Будет не сам себя назначать в вершители судеб, а организует якобы законное избрание самого себя же и тогда уже на законных основаниях, не втайне, а открыто потребует от Моцартов «пользы» (своей «пользы», для себя «пользы») под угрозой смерти для них. Вот тогда-то и подменятся у него последние остатки угрызения совести лишь страхом разоблачения, который будет гнать его к новым злодействам, будет заставлять его сочинять все новые и новые сказки для сокрытия этих злодейств, для переименования их в подвиги.

А казалось, первый шаг по этому пути был совершен только во имя искусства. На самом же деле и первый шаг был во имя себя, во имя касты жрецов. А потом высокое искусство станет для него лишь прикрытием и властолюбия, и наживы.

Однако все это за пределами пушкинского эпилога, хотя все это одна из возможностей, заключенных в открытом финале трагедии.

Самое простое

Самое простое понимается всегда лишь под конец, когда уж перепробовано все, что мудреней или глупей.

Ф. Достоевский

«Моцарт и Сальери» – произведение уникальное даже для Пушкина. Всего 10 книжных страничек, всего 231 стих, а какое обилие мыслей и как живы они до сих пор, как трудно понять простое, но как радостно его понять.

Заканчивая работу и перечитывая снова и снова «Моцарта и Сальери», мы убеждаемся в том, чего опасались и что предполагали с самого начала: нам не удалось выразить и сотой доли того, что есть у Пушкина. А сколько вопросов мы не только не решили, но даже, по существу, и не поставили: «Моцарт и Сальери» в ряду всех «маленьких трагедий» Пушкина, в ряду всех болдинских его произведений осени 1830 года, в связи со всем его творчеством и со всей его жизнью, а еще в связи с развитием трагедии и трагического в мировой литературе до Пушкина и после Пушкина.

Есть немалое сходство между читателем литературного произведения и слушателем произведения музыкального. Но у читателя, в отличие от слушателя, как правило, нет никаких посредников. Ему еще труднее. Его «консерватория» в нем самом. Он сам себе исполнитель, оркестр, и дирижер, и аудитория. И это неизбежно. Но беда в том, что он становится нередко еще и композитором себе, не замечая, что уже исполняет и слушает чью-то музыку, и сочиняет свою собственную. В конце концов, мы и оказываемся плохими исследователями и плохими интерпретаторами именно потому, что в начале начал были плохими читателями.

«Добрые люди… не знают, как много времени и труда необходимо, чтобы научиться читать. Я затратил на это восемьдесят лет жизни и все еще не могу сказать, что достиг цели» (Гёте).

Не меньше подобных признаний и у музыкантов. Густав Малер приводит такой пример. У Девятой симфонии Бетховена (как и у «Моцарта и Сальери» Пушкина) не было недостатка ни в почитателях, ни в исполнителях. Однако исполнить ее в соответствии с волей самого Бетховена удалось лишь много лет спустя после ее создания, удалось лишь Вагнеру, который на протяжении всей своей жизни, пишет Г. Малер, «старался словом и делом искоренять ставшую постепенно невыносимой небрежность в интерпретации бетховенских сочинений». Вагнер – продолжает Малер – доказал, что «дирижеру везде и всюду оставалось либо, чуждаясь предумышленного произвола, но и не давая ввести себя в заблуждение никакими “традициями”, почувствовать волю Бетховена во всем, вплоть до кажущихся мелочей, и не жертвовать при исполнении малейшим желанием автора, либо погибнуть в сумбуре звуков».

То же самое можно сказать, к сожалению, и о многих пушкинских произведениях, особенно в их театральных и кинематографических интерпретациях. Судьба «Моцарта и Сальери», несмотря на отдельные удачи, тоже не является пока исключением. И здесь остается многое неуслышанным, а многое исполненным «не по нотам». И здесь мы далеки еще от того, чтобы почувствовать волю Пушкина во всем, вплоть до кажущихся мелочей, чтобы не жертвовать малейшим его желанием, чтобы искоренить невыносимую небрежность в интерпретации его. И не так уж страшно признаться: мы еще далеко-далеко не все взяли у Пушкина из того, что он нам отдает. Так и должно быть и не может быть иначе. В сущности, ведь мы признаемся в неисчерпаемости Пушкина.

Кто знает, что такое слава,

Какой ценой купил он право,

Возможность или благодать

Над всем так мудро и лукаво

Шутить, таинственно молчать

И ногу ножкой называть?..

А. Ахматова

Все у Пушкина несравненно сложнее и глубже, чем в сотнях о нем томов, которые уже написаны и будут написаны еще. И в то же время все у него определеннее. Вольная сложность вовсе не означает большей неопределенности. Неисчерпаемость искусства, тем более жизни, не означает, будто должны быть перемешаны все и всякие критерии правды и неправды, будто вообще нет и не может быть таких критериев, будто ценности, добытые искусством, должны сгинуть перед лицом этой неисчерпаемости.

«Памятник». Какая здесь неопределенность?

Или:

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Или:

…гений и злодейство —

Две вещи несовместные. Не правда ль?

Ни у кого, наверное, и нет большей определенности, чем у Пушкина.

Вообще у настоящего искусства не так уж и много истин, но добываются они каждый раз заново и невероятно дорогой ценой, зато необходимы и спасительны, как хлеб, как вода, как воздух.

Мода бывает на вещи, без которых человек может жить. Нет моды на вещи, без которых он не может жить. Нет моды на хлеб, на воду, на воздух – и не будет. Однако именно главные-то истины слишком часто воспринимаются поначалу как банальности, как общие места, их простота кажется примитивностью, «первоосновность» – элементарностью, а их спасительный смысл постигается слишком поздно, после всевозможных искушений, наваждений, после потерь, иногда безвозвратных. Но тогда, в этот час отрезвления, давным-давно известное становится наконец понятым, пережитым, выстраданным, а общие места оказываются вдруг обжигающим откровением.

«Пробить сердце» – называл это Достоевский. «Пробить сердце. Вот глубокое рассуждение: ибо что такое “пробить сердце”? Привить нравственность, жажду нравственности».

В «Подростке» читаем: «Эта живая жизнь есть нечто до того прямое и простое, до того прямо на нас смотрящее, что именно из-за этой-то прямоты и ясности и невозможно поверить, чтобы это было именно то самое, чего мы всю жизнь с таким трудом ищем… Самое простое понимается всегда лишь под конец, когда уж перепробовано все, что мудреней или глупей».

Пушкин и есть это «самое простое» в русской жизни. Никто не умел так «пробить сердце», так ясно и прямо смотреть на «живую жизнь», так глубоко понимать значение «самого простого», как Пушкин, а потому, слава богу, никогда не будет моды на Пушкина, но всегда будет расти жизненная потребность в нем.

Пушкину выпало счастье и беда быть самым нормальным русским человеком в самых ненормальных условиях. «Один Пушкин настоящий русский», – писал Достоевский. И недаром Гоголь говорил, что Пушкин – это русский человек, каким он явится через двести лет. Пушкин создал русский литературный язык и тем самым во многом задал нравственные, мировоззренческие координаты развития нации, на века определил азбуку и грамматику чувствования, мышления и самовыражения русского человека. «Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин» (А. Блок). И рано или поздно в нашей жизни наступает такой момент, когда память эта вдруг властно требует обновления. И тогда, перечитывая Пушкина, мы обновляемся сами и убеждаемся в том, что хотя далеко не всегда имя его звучит весело, зато всегда – светло, всегда – как надежда.

Неслучайно Достоевский всю жизнь тянулся к Пушкину: «Ведь у нас все от Пушкина. Пушкин – знамя». Сам Толстой начинал с сомнений в пушкинской «прелести нагой простоты», а закончил тем, что признал ее идеалом: «Пушкин наш учитель». И не под влиянием ли Пушкина Пастернак отрекся, говоря его словами, от «ненужной манерности»:

В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

И не подобными ли «еретическими» чувствами рождены и такие строки:

Он пил вино и видел свет далекий.

В глазах туман, а даль ясна, ясна.

Легко-легко…

Та пушкинская легкость,

В которой

Тяжесть преодолена.

Н. Коржавин

Эта пушкинская легкость и неслыханная простота и обманули Баратынского и многих других. Ведь когда он восхищался: «Пушкин – мыслитель! Можно ли было ожидать?» – то не художественные произведения Пушкина имел он в виду, а лишь черновики и заметки, которые ему пришлось разбирать после смерти поэта. И даже когда перед ним открылся «тайный труд» Пушкина, он не сумел оценить плодов этого труда. А ведь за самим Баратынским прочно закрепилась справедливая слава поэта-мыслителя.

Поразившись обилию мыслей за пределами пушкинского искусства, в самом этом искусстве он их не нашел. Мыслитель не был для него художником, художник не был мыслителем.

С тех пор проделана гигантская работа по извлечению той скрытой энергии, которая сконцентрирована в каждой строчке, в каждом слове Пушкина. И все же главные постижения – впереди. Может быть, они и осуществятся в полной мере тогда, когда сбудется предсказание Гоголя о «русском человеке через двести лет». Если верить Гоголю, ждать осталось не так уж долго, и мы уже можем гордиться, что станем если не дедами, то прадедами новых Пушкиных. Хотя, как известно, именно со сроками-то и выходит обычно неувязка почти во всех хороших предсказаниях. А сам Пушкин, знай он о гоголевских словах, вероятно, отшутился бы, подобно своему Моцарту. Но мысль Гоголя в основе своей глубоко верна: гений нации есть ее осуществленный идеал, гений – доказательство неисчерпаемости сил народа, родившего его, это предсказание истории о будущем народа, сколько бы времени ни отделяло от реализации его. И приобщение к жизни гения, к трудам его есть один из путей самопознания народа.

1972–1977 гг.

Поздний комментарий. Из дневника 1998 года

Прочел том комментариев к пушкинскому «Моцарт и Сальери».

В. Непомнящий предпринял вещь небывалую – взял «Моцарта и Сальери» Пушкина (десять страниц) и собрал почти тысячу страниц, написанных теми, кто пытался познать, понять эту, кажется, самую маленькую трагедию в истории литературы. Итак, тысяча страниц против десяти. Пушкин писал, быть может, два-три дня. Но вынашивал всю жизнь, а записал 26 октября 1830 года в Болдино.

Шестьдесят четыре человека, начиная с Белинского и кончая Непомнящим, изучали это познанное Пушкиным больше ста пятидесяти лет…

И что же? Вот главное, что бросается в глаза: для одних (подавляющее большинство) – это, к сожалению, всего лишь научная карьера, для других («подавленное» меньшинство) – вопрос жизни и смерти, вопрос судьбы.

Боже, Боже: какое неповторимое счастье выпало Пушкину – его признание учителем Жуковским: ну пойми, ты же бог, бог[10]…

Дельвиг: никто не умел поворачивать каменными сердцами нашими, как ты. Чего тебе недостает? Маленького снисхождения к слабым.

Не упомню случая другого, чтобы так радостно и бескорыстно другого гения возводили на престол…

Не знаю другого произведения, как «Моцарт и Сальери», в котором настолько органически была бы угадана его музыкальная специфика… Здесь все сосредоточено на звуке, голосе, на обертонах, на интонации.

Сальери вовсе не «роковой» человек, вовсе не «горячий» и не «холодный». Он – «теплый». Он в лучшем случае лишь предшественник, как и Сильвио, и Алеко, и Онегин, и Печорин – все эти предугадыватели, предчувственники героев Достоевского.

«О Моцарт, Моцарт…»

Какой невероятный аккорд, в котором все, все – и любовь, перемешанная с ненавистью, и уверенность в себе с неуверенностью, и приговор к смерти с жаждой помилования и возвеличения, и палачество, и преклонение… Но как же Моцарт, духовно, нравственно гениальный Моцарт не мог всего этого не почувствовать?..

* * *

Вчера нашел: в телевизионной программе анонс по каналу «Культура»: 14.50. Сальери и Моцарт от В. Крайнева… Разумеется, предчувственно восторгнулся, вдохновился: неужто?!..

Предчувствие оправдалось. Давали просто музыку… Просто музыку Сальери и Моцарта. Счастье, не правда ли?

Когда-то, да почти лет 30 назад, когда преподавал в школе, задавал своим ребятам в 9-м классе вопрос: а что, если (а это так и есть) Сальери не отравил Моцарта? Они у меня даже писали сочинение на эту тему. И одна девочка предложила: «Тогда надо перед каждым исполнением Моцарта исполнять какое-нибудь сочинение Сальери или, по крайней мере, давать совместные концерты их музыки…»

Вот чисто детская гениальность. Ведь гений – человек, сохранивший детскость.

И вдруг – вот оно случилось! Владимир Крайнев по очереди исполняет Сальери и Моцарта, воплотив таким образом мечту той моей школьницы…

* * *

Заметка Пушкина о «Моцарте и Сальери» (1832):

«В первое представление “Дон Жуана”, в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с изумлением и негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы – в бешенстве, снедаемый завистью.

Сальери умер лет восемь тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – в отравлении великого Моцарта.

Завистник, который мог освистать “Дон-Жуана”, мог отравить его творца».

Вдохновение

Критик смешивает вдохновение с восторгом. Нет, решительно нет.

А. С. Пушкин

Замечательно уже одно то, что Пушкин дает определение вдохновению – вещь для многих до сих пор немыслимая и даже кощунственная. Но еще более замечательно, как он это делает: не через какой-то мистический экстаз, не восторженными фразами, а самыми простыми, точными и ясными словами.

«Вдохновение? есть расположение души к живейшему принятию впечатлений, следственно, к быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных. Вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии. Критик (В. Кюхельбекер. – Ю. К.) смешивает вдохновение с восторгом. Нет; решительно нет: восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, располагающей части в их отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следственно, не в силе произвесть истинное великое совершенство (без которого нет лирической поэзии). Восторг есть напряженное состояние единого воображения. Вдохновение может быть без восторга, а восторг без вдохновения не существует. Гомер неизмеримо выше Пиндара; ода <…> стоит на низших степенях поэм. Трагедия, комедия, сатира все более ее требуют творчества (fantaisie), воображения – гениального знания природы. Но плана нет в оде и не может быть; единый план «Ада» есть уже плод высокого гения»[11].

Определять вдохновение?! Definicia вдохновения?!

Вдохновение, о котором можно и должно писать только в тумане, в дымке, мистически…

А тут вдруг – «план» как один из главных признаков вдохновения. (Сам же Пушкин с иронией о Рылееве – «Планщик»!) Но если вдохновение нужно в поэзии так же, как в геометрии, то… Рационализм какой-то западный! Ведь ясно, что геометрия и поэзия уж точно две вещи несовместные…

Все это поразительно. И самые неожиданные слова здесь, конечно, – «план», «объяснение понятий», «спокойствие», «постоянный труд», «сила ума»… – неожиданные для восторженных поклонников вдохновения.

Пушкинское определение – признак высочайшей культуры творчества, признак ясного самосознания творца. Это не технологический рецепт, не просто литературоведческий вывод, а жизненный, мировоззренческий принцип.

Пушкинское определение – само вдохновенно. Как и всегда у Пушкина, так и здесь, в рассуждениях о самых метафизических материях, – словно «речка подо льдом блестит»…

Не мистический экстаз, не восторженные фразы, не глубокомысленные намеки. Нет. Самые простые, ясные, деловые слова. Как в геометрии.

«Расположение души к живейшему принятию впечатлений» – раз.

«Быстрое соображение понятий» и «объяснение оных» – два.

А в итоге – «великое совершенство» – три.

Открытость души плюс труд ума равняется прекрасному.

Но, конечно, конечно, слагаемых здесь больше, и связь между ними – не арифметическая.

Есть у Пушкина и такие слова – «Главное: истина, искренность». Есть слова об одном поэте: «Холод, натяжка, принужденность отзываются во всяком его творении, где никогда не видим движения минутного, вольного чувства, словом: где нет истинного вдохновения. <…> Свойство, без которого нет истинной поэзии, т. е. искренности вдохновения»[12].

Пушкин говорит здесь о том ядре вдохновения, которое и обозначено словами – «расположение души к живому принятию впечатлений». К «принятию» и к выражению их, к «отдаче», а это и невозможно без искренности. Искренность – тоже дар, тоже талант. Она не делается по заказу. Она есть или ее нет. Ее можно сдержать, но нельзя вызвать – будет отдавать фальшью. У Пушкина, если так можно выразиться, строгая дисциплина искренности. Дисциплина эта и есть целомудрие пушкинского слова.

Иное восторг – суррогат вдохновения. Специфический жанр восторга – высокопарная ода (хотя и до Пушкина, и после него восторг пытался подчинить себе и другие, не свои жанры).

Восторг суетен и хаотичен, сентиментален и неумен, прекраснодушен и агрессивен. В нем – полупросвещенность чувств и ума. Восторг, главное, недисциплинирован, безмерен, безмерен во всем – в своей искренности, в количестве слов, а больше всего – в своей апологетике. Но безмерность и есть лишь форма ограниченности, апологетика же всегда раболепна.

Вдохновение – свободно. Оно свободно именно в той мере, с какой выражает самые безмерные чувства, именно в той дисциплине, с какой умеряет хаос, в той гармонии, которой подчиняет все самое негармоничное, в сдержанной силе, которой обуздывает самый страстный порыв.

…Погоди; тебя заставлю

Я смириться подо мной:

В мерный круг твой бег направлю

Укороченной уздой.

«Мерный круг», «укороченная узда» – без этого нет вдохновения.

Вдохновение критично и, главное, самокритично. Восторг – самовлюблен.

…тайный труд

Тебе награда: им ты дышишь…

Это о вдохновенном человеке. Но восторженный нуждается прежде всего в явном восхвалении, в овациях. Восторг тщеславен, а тщеславие есть ложная награда за ложные заслуги (тщеславие ведь – от тщетности). Неудовлетворенное тщеславие порождает зависть с такой же неизбежностью, с какой зависть порождает явное или тайное желание мести. Вдохновение – доброжелательно. Ему просто не до зависти. Ему некому, незачем, некогда завидовать.

Восторг не признает тайн. Восторженному всегда все ясно. Вдохновенный – не только открыватель тайн, но и открыватель самого существования тайн.

И все это относится, согласно Пушкину, и к поэзии, и к геометрии, и к любви (как часто говорит он о поэзии – как о любви, в одних и тех же словах, одними и теми же образами). Все это относится к жизни вообще.

Живая жизнь для Пушкина – высший, всеобъемлющий акт творчества, по отношению к которому любое, самое прекрасное художественное произведение – лишь маленькая частичка. Но зато это такая частичка, которая и доказывает как возможность, так и невероятную трудность преображения жизни по законам красоты, по законам вдохновения. А в неприязни к прекрасному видел он верный и страшный знак неприязни к живой жизни, к культуре. В смешении восторга с вдохновением видел он знак смешения творческого преображения жизни с насилованием ее.

«Чем ярче вдохновение, – говорил Л. Толстой, – тем больше должно быть кропотливой работы для его исполнения. Мы читаем у Пушкина стихи такие гладкие, такие простые, и нам кажется, что у него так и вылилось это в такую форму. А нам не видно, сколько он употребил труда для того, чтобы вышло так просто и гладко».

Но если даже стих один требует такого вдохновенного труда, то каких же трудов, каких несравненно больших усилий требует преображение всей жизни? И возможно ли спасение жизни без высшего вдохновения?

Достоевский: «…жизнь – целое искусство… Жить значит сделать художественное произведение из самого себя». Но ведь это (вдруг начинаем понимать мы сегодня) не только к человеку относится, но и к человечеству в целом.

К языку восторга больше всего относятся слова «грешный, празднословный и лукавый». Даже он сам, Пушкин, подобно всякому вдохновенному художнику, испытывал моменты восторга. Но как не любил он их, как стыдился, высмеивал. Как тайно казнил себя за них и как умел вытравлять их без остатка. Он знал, что «чистое» и в жизни, и в искусстве рождается из «нечистого» и не может родиться иначе.

«Ошибаться и усовершенствовать суждения свои сродни мыслящему созданию. Бескорыстное признание в оном требует душевной силы»[13]. Нет бескорыстия, нет душевной силы – не признаешься. Не признаешься – конец творчеству, конец движению, смерть.

«Пророк» – ведь это еще и беспощадная, но спасительная исповедь самого Пушкина, которая была вознаграждена сторицею.

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье…

Вот оно – «расположение души к живейшему принятию впечатлений».

Пушкинские заметки относятся примерно к 1826 году, ко времени ссылки в Михайловское. Там-то он, чуть раньше, и написал: «Я чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития и что я могу творить». В 1826 году был создан и «Пророк» – быть может, самый точный «перевод» пушкинского определения на язык поэзии, образа вдохновения.

В то время Пушкин много читал Данте. И какое, наверное, было у Пушкина счастливое узнавание своего – в Данте, узнавание своего как общего. Через века, через иноязычие – пробилось родное. Это обращение свидетельствует о конгениальности великого Пушкина самому Данте. О чем Данте пишет в финале «Божественной комедии»?

Отныне будет речь моя скудней, —

Хоть и немного помню я, – чем слово

Младенца, льнущего к сосцам грудей… <…>

О, если б слово мысль мою вмещало, —

Хоть перед тем, что взор увидел мой,

Мысль такова, что мало молвить: «Мало!..»

Данте молит «Вечный Свет» о вдохновении. И вот как он понимает вдохновение:

Как геометр, напрягший все старанья,

Чтобы измерить круг, схватить умом

Искомого не может основанья,

Таков был я при новом диве том:

Хотел постичь, как сочетаны были

Лицо и круг в сиянии своем;

Но собственных мне было мало крылий…<…>

И тут в мой разум грянул блеск с высот,

Неся свершенье всех его усилий.

Вдохновение должно дать дар речи, дар вместить мысль в слово, схватить умом основание искомого. Вдохновенный поэт сравнивается с вдохновенным геометром. То же самое – у Пушкина.

Примечательно, что за одной заметкой Пушкина о вдохновении следует другая – «Есть различная смелость». Отметив смелость, силу и необыкновенность некоторых поэтических выражений Державина, Жуковского и других, Пушкин пишет: «Жалка участь поэтов (какого б достоинства они, впрочем, ни были), если они принуждены славиться подобными победами над предрассудками вкуса! Есть высшая смелость: смелость изобретения, созидания, где план обширный объемлется творческою мыслию, – такова смелость Шекспира, Dante, Milton’a, Гёте в “Фаусте”, Молиера в “Тартюфе”».

Восторг – мираж открытия. Он связан с самолюбованием, с тщеславием. Он суетен: жажда получить награду за свершенное перебивает, заглушает спокойную, строгую оценку этого совершённого. Восторг – ложный огонь, огонь псевдотворчества, он быстро гаснет, и тогда наступает разочарование, опустошение:

Нередко, просидев в безмолвной келье

Два, три дня, позабыв и сон и пищу,

Вкусив восторг и слезы вдохновенья,

Я жег мой труд и холодно смотрел,

Как мысль моя и звуки, мной рожденны,

Пылая, с легким дымом исчезали.

Не отдавая себе отчета (и мучаясь от непонимания), Сальери рисует здесь момент именно восторга и расплаты за восторг: «Я жег мой труд и холодно смотрел…». Какая опустошенность! Вдохновенный художник тоже (это относится и к Пушкину) знает моменты восторга и даже предвидит их, но он их не любит, ненавидит, борется с ними, изживает. Он смеется и издевается над ними, то есть над самим собой. Он тоже сжигает свои труды, рожденные восторгом и рождающие восторг, но в конце концов он радуется избавлению от восторга. Восторг – это именно рабство. Восторженность как-то сентиментальна и неумна («восторг не предполагает силы ума»).

Это различие восторга и вдохновения Пушкин не только много раз воспроизводит и развивает в своих различных заметках, но, главное, всегда воплощает в своих произведениях:

Служенье муз не терпит суеты;

Прекрасное должно быть величаво.

Или:

На свете счастья нет, а есть покой и воля…

Или о поэте:

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

Вот она, выстраданная жажда спокойствия и свободы, без которых нет вдохновения.

И еще об одном совпадении. Достоевский: «Чтобы написать роман, надо запастись прежде всего одним или несколькими сильными впечатлениями, пережитыми сердцем автора действительно».

Пушкин: «Расположение души к живейшему принятию впечатлений».

Достоевский: «Из этого впечатления развивается тема, план, стройное целое».

Пушкин: «Сила ума, располагающая части в их отношении к целому», «план обширный объемлется творческою мыслию…»

Достоевский мог знать пушкинское определение, букву его. Как и Пушкин, постиг он собственным опытом опыт всей мировой культуры, которая и есть история вдохновенного творчества.

Пушкин и Гойя

Как-то записал для себя в дневнике: мучаюсь вопросом, почему я «прилепился» к тем или иным гениям. «Прилепился» – чушь. Просто ищешь те или иные координаты, ориентиры, компасы, те, что есть в самом тебе. И при встрече с ними возникает ощущение духовно-интеллектуальное, ощущение всей своей натуры, что вот знал это когда-то, забыл намертво, а теперь вспомнил, обрадовался.

Прежде всего, конечно, Пушкин. Почему? Да просто потому, что его как будто и не открывал вовсе. Как не открывает человек воздух, воду, солнце. Пушкин – наше «эко», живое жилище живой жизни. Это как природа во всей своей красе, не требующая доказательств. Конечно, я не сразу это понял, осознал, прочувствовал. Пушкин – это просто нормальный русский человек в раздрызганной России. Единственная точка гармонии в этом хаосе.

С Гойей было так. Кажется, в 1966 году мой друг Юлий Оганесян подарил мне альбом «Капричос». Надо принять во внимание мое тогда потрясающее невежество. Ночью открыл альбом и обезумел от ужаса и счастья. Конечно, без Достоевского этого бы не было, хотя еще остается вопрос, почему Достоевский стал моей судьбой. «Прочитав», разглядев «Капричос», вдруг понял: это есть воплощение страсти духа, грешные страсти – не испанцев того века, а всех человеков вообще. Я увидел «перевод» «Бесов» на язык графики. «Перевод» художника, который не знал оригинала, а «перевел» предельно точно.

Почему я влюбился в этого испанца? Тут надо одно пояснение. Когда-то Н. Страхов написал свои откровения о Достоевском и, в частности, написал, что Достоевский, мол, сам изнасиловал девочку. Ложь очевидная, опровергнутая в нашем достоевсковедении. Но у меня один аргумент: если бы случилось такое, Достоевский не смог бы написать ничего и покончил бы самоубийством. Примитивные «критики» не могут понять, что гениальное воображение художника – это его гениальная совесть.

Так вот, гениальное воображение Гойи и есть его гениальная совесть. Его «Капричос» я воспринял сразу же и без малейших сомнений, как эпиграф к XX веку. Гойя, как потом и Достоевский, одолел своих бесов. Он вынес на первую страницу альбома свой автопортрет с гордой подписью «Франсиско Гойя-и-Лусьентес, художник». Он обращен спиной к тем, кто беснуется в его изображениях. А знаменитый 43-й офорт – «Сон разума порождает чудовищ» – остался внутри серии. Гойя одолел своих персонажей и насмеялся над ними. Одолеть бесов и означает сделать их омерзительно смешными. Бесы, несмотря на всю их мерзость, – смешны, и при этом они больше всего боятся быть смешными.

Пушкин называл мысль исторической жизнью слова. Для Гойи мысль тоже была исторической жизнью каждого мазка, каждого штриха. Поразительно, как два гения – Пушкин и Гойя, находясь на двух окраинах европейской ойкумены, говорят о тех же самых событиях, понимая их не физически, а метафизически. Пушкин и Гойя прежде всего художники мысли, но мысль у них, как и положено в искусстве, не видна, не должна быть видна, как не видно поле напряжения между полюсами: читателю, зрителю, слушателю надо самому сблизить эти полюса, чтобы между ними сверкнул, пробил мощный разряд, чтобы мысль вдруг сверкнула как молния и, главное, стала своей мыслью.

* * *

Чему, чему свидетели мы были!

А. Пушкин

Я это видел.

Ф. Гойя

Пушкин и Гойя. Сближение этих имен кажется сначала неожиданным и произвольным… Разве что по контрасту?

Но задумаемся. В 1799-м, когда родился Пушкин, Гойе было пятьдесят три. В 1828-м, когда Гойя умер, Пушкину исполнилось двадцать девять. Эти двадцать девять лет они прожили одновременно на противоположных концах Европы, не ведая, по-видимому, о существовании друг друга. Они прожили не просто одно и то же время, но одним и тем же временем, а главное – всю жизнь свою были одержимы сходными, порой буквально одними и теми же мыслями.

Вчитаемся:

Припомните, о други, с той поры,

Когда наш круг судьбы соединили,

Чему, чему свидетели мы были!

Игралища таинственной игры,

Металися смущенные народы;

И высились и падали цари;

И кровь людей то Славы, то Свободы,

То Гордости багрила алтари…

Это же настоящая фреска, выполненная поэтическим словом. Фреска историческая и философская.

Вчитаемся в Пушкина и вглядимся в Гойю.

«Колосс»

Картина резко расколота надвое: земля и небо. Один план – предельно конкретный, второй – символический. Внизу, на земле, в узкой долине, сжатой горами, мечутся фигурки людей, объятых ужасом, скачут неоседланные кони; поверженный всадник; несется стадо быков; бесятся собаки, и все – врассыпную от брошенного фургона. А вверху, рассекая грозовые тучи, проходит великан, обнаженный и лохматый. Человечество словно караван, застигнутый бурей…

Игралища таинственной игры,

Металися смущенные народы…

«Восстание 2 мая 1808 года на площади Пуэрта дель Соль»

Клубок людей в мертвой схватке (крупный план, но лица малоразличимы: все одинаково искажены ненавистью); храпящие лошади; сверкающие кинжалы и сабли. Обилие красок – ярких, сочных, переходящих друг в друга, как на ярмарке или на карнавале. Страшный праздник крови.

«Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года»

Люди, только что соединенные в объятиях ненависти, этой же ненавистью разъединены. Краски резко контрастны. Фонарь выхватил из толпы группу людей, в центре человек в белой рубашке нараспашку; стоит на коленях, но прямо, с широко раскинутыми руками, и смотрит в упор на безличную, неистово механическую шеренгу солдат, стреляющую тоже в упор, – штыки едва не упираются ему в грудь. (Так близко не расстреливают, но это и выявляет абсолютную противоестественность убийства, которое происходит уже не в борьбе, а как необходимый ритуал.) В ожидании своей очереди одни закрыли лица руками, другие смотрят безумно, третьи – непоколебимо. Расстрелянные – тут же, в лужах крови. Над одним из них склонился монах (тоже повстанец), склонился, может быть, для последнего благословения, но пальцы его судорожно сжаты в кулаки – не могут разжаться, в застывших глазах ужас. А на черном небе – серый силуэт монастыря…

И кровь людей то Славы, то Свободы,

То Гордости багрила алтари…

Графическая серия «Бедствия войны»

Грабеж, голод и – смерть. Смерть во всех видах. Смерть – от ядер, пуль, штыков, топоров, ножей, кос, вил, камней и просто от голых рук, смерть в пожаре и на виселице, смерть солдат и крестьян, мужчин и женщин, старух и детей. Названия листов: «Они не знают пути», «Они другого племени», «Они не согласны», «Варвары!», «Я это видел» – мать, пытающаяся спасти ребенка…

…В наш гнусный век

Седой Нептун земли союзник.

На всех стихиях человек —

Тиран, предатель или узник.

Серия «Узники»

Люди за решеткой, в тисках, в колодках, в цепях, распятые. Названия: «Общество охраняет себя с жестокостью преступления», «За то, что она рождена в другом племени», «Потому что он писал не для дураков», «За открытие движения Земли».

…Ты видел вихорь бури,

Падение всего, союз ума и фурий,

Свободой грозною воздвигнутый закон,

Под гильотиною Версаль и Трианон

И мрачным ужасом смененные забавы.

Когда смотришь на «Сатурна, пожирающего людей» или на пляшущего великана с лицом идиота (Серия «Глупости», 4-й лист), как не вспомнить пушкинские слова о судьбе: «Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь?»

Когда читаешь Пушкина – «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы», «Дар напрасный, дар случайный…», «Не дай мне Бог сойти с ума», «Странник» – как не представить себе «Дом Глухого», где Гойя расписывал стены своими страшными фресками, тоже борясь в одиночестве с чуждым миром и с самим собой, с собственным отчаянием.

А «Паломничество к источнику Сан-Исидро» Гойи и «Свободы сеятель пустынный…» Пушкина? И здесь и там – образ черни. У Гойи – фанатичная, тупая, озверелая толпа, стадо, чуждое гласу не только любого «сеятеля», но и трубному гласу Страшного суда. Тридцатью годами раньше, в самый канун революции во Франции, Гойя написал «Праздник Сан-Исидро в Мадриде» – идиллическая розово-голубая картина упорядоченного, благополучного мира. Без единой тучки – полная безмятежность. А теперь…

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды….

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

«Сеятелю» предпослан эпиграф: «Изыде сеятель сеяти семена своя». Так начинается евангельская притча о сеятеле. Эпиграф имеет горько-иронический смысл: вся почва, вся земля неплодоносна, нет «доброй земли» и незачем сеять…

Оба произведения выражают глубочайшую духовную трагедию художников (не первую для Гойи и не последнюю для Пушкина). Оба датируются 1823 годом. И тут, наверное, не просто случайность: именно к этому времени и задушена была свобода и в Испании, и в Италии, и в Греции (а через два года и восстание декабристов в России).

Кто, волны, вас остановил,

Кто оковал ваш бег могучий,

Кто в пруд безмолвный и дремучий

Поток мятежный обратил?..

. . . . . .

Все пало – под ярем склонились все главы…

Гойя сам видел, как толпа, вчера еще приветствовавшая республику, сегодня ее проклинала.

Друг Пушкина вспомнил о поэте в тот момент: «мрачно ожесточенный дух». Сам поэт признавался: «Захлебываюсь желчью». Будто Пушкин – не Пушкин.

И сравним еще «Бесы» Пушкина и «Капричос» Гойи. Слава богу, уже мало кто воспринимает пушкинское стихотворение как описание «природы» и «пейзажа». 7 сентября 1830-го в Болдине не было ни «листьев в ноябре», ни «снега летучего», ни «вьюги» (возможно, было даже и солнечно). А на душе у Пушкина:

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?..

А «Капричос»? Разве это не о том же самом? Несметное число чудищ: ведьмы, домовые, коты, мыши, ослы, карлики и великаны, человек с клювом, сова в очках. Урод на уроде. Звери как люди, и люди как звери. Воют, плюются, рыдают, гогочут, пляшут, непристойничают. Какая-то дьявольская круговерть, парад всех фурий, карнавал всех сил зла. Такого не было и в Дантовых кругах.

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна. <…>

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

43-й лист «Капричос» – «Сон разума порождает чудовищ». Это – сам Гойя, тоже с надрывным сердцем.

Судя по черновикам Пушкина, первоначальное название «Бесов» было «Шалость». Но ведь «Капричос» так и переводятся – прихоть, игра фантазии, шалость.

Опять случайность? Один литературовед заметил о «Бесах»: «шалости» не вышло.

Один искусствовед сказал о «Капричос»: «Название это – маскировка от цензуры». Да не наоборот ли? «Бесы» и есть «Капричос». А «Капричос» и есть «Бесы». «Шалость» вышла, и «Капричос» вовсе никакая не маскировка. В самих названиях этих и выражен какой-то мировоззренческий принцип изображения зла и одоление его. До Гойи так начинал мыслить Босх («Корабль дураков», «Воз сена», «Сад земных наслаждений»…), а после Пушкина продолжил Достоевский («Бесы», «Бобок»…).

Но, может быть, сходство Пушкина и Гойи ограничивается лишь трагическими их мыслями и образами? Нет, нет. Да и само трагическое для них есть, в сущности, выражение их жажды жизни и жажды правды о ней. Само их обращение к трагическому есть уже мужество жизни, то мужество, о котором писала Марина Цветаева. Когда Гений в отчаянии восклицает: «Петь не могу!» – он слышит в ответ: «Это воспой!»

Первоначальному наброску «Сна разума» Гойя дал такой комментарий: «Автор спит. Его единственное желание состоит в том, чтобы стереть с земли пагубные суеверия и с помощью этого фантастического творения подготовить основу для торжества истины».

43-й лист в его окончательной форме сопровожден такими словами автора: «Воображение, покинутое разумом, порождает немыслимых чудовищ; но в союзе с разумом оно – мать искусств и источник творимых им чудес».

Союз воображения и разума против союза ума и фурий – вот кредо Гойи.

А у Пушкина:

Да здравствуют музы,

Да здравствует разум.

Художник знает, видеть в жизни только светлое и доброе – необъективно и бессовестно, неумно и бездарно, но он знает также и самое главное: не видеть свет и добро – еще необъективнее, бессовестнее, бесчестнее, еще глупее и бездарнее.

Спасительным знанием «самого простого», доверием к «живой жизни» и были в высшей степени одарены и Пушкин, и Гойя.

Ты понял жизни цель: счастливый человек,

Для жизни ты живешь…

С детства привыкаем мы к солнечности Пушкина и редко отдаем себе отчет в том, сколь дорого она ему стоила. А потом привыкаем и к мрачности Гойи (или Достоевского), мало задумываясь о том, с какой неистовой силой пробивались они к солнцу.

«Свободы сеятель пустынный…» – это 1823-й.

Но вот 1826-й – «Пророк»:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

«Обходя» те самые «моря и земли», те самые «стихии», где «человек – тиран, предатель или узник»?

«Жги» сердца тех самых людей, о которых сказано было: «Вас не разбудит чести клич»?

Да, тех самых!

Образы Сеятеля и Пророка сами по себе тождественны. Стихи «Свободы сеятель пустынный…» и «Пророк» – в противоречии, в противоположности, в антагонизме, во взаимоисключенности: в первом – мужественное, но и отчаянное отречение от иллюзий (кажется, за счет идеала); во втором – верность идеалу, но уже безо всяких иллюзий.

Но вся сложность вопроса в том, что нельзя все это противоречие разрешить раз и навсегда. Оно возникает снова и снова, заново мучает, но и заново же разрешается. Уже после «Пророка» Пушкин написал «Поэт и толпа», а еще позже – «Памятник».

Художнику всегда грозит отречение от бремени Сеятеля, от подвига Пророка.

Но не является ли это отречение «грешным, празднословным и лукавым»?

Пушкин беспощаден к себе:

…И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Но беспощадность эта и была непременным условием воскрешающих открытий – и в себе, и в мире.

Вернемся еще раз к «Капричос». Всего здесь 80 листов, и случайно ли на первом из них изображен сам Гойя, как есть, только с открытым и гордым, даже надменным лицом? Сам Гойя – уже спиной ко всему увиденному, ужаснувшему и преодоленному. Гойя, вышедший из ада и ничего не забывший. Гойя, тоже не смывший ни одной своей самой печальной строки. И подпись – тоже гордая и предельно простая: «Франсиско Гойя-и-Лусьентес, художник». Создатель, владеющий своими созданиями. Ум – против фурий. «Сон разума порождает чудовищ»… Пробужденный разум их побеждает.

И случайно ли на другой день после «Бесов», 8 сентября 1830-го, в том же Болдине, Пушкин пишет поутру «Элегию».

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И, может быть, на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Вспомним еще: «Асмодея» – едва ли не единственная из всех черных картин в «Доме Глухого», где есть луч надежды. Мужчина и женщина летят над людьми, занятыми самой страшной суетой, суетой войны, суетой смерти, летят к белой горе, на которой возвышается замок. Не рождена ли эта картина теми же самыми чувствами, которые продиктовали Пушкину строки «Из Пиндемонти» или такие слова:

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

«Какое мужество!» – название 7-го листа «Бедствий войны». Молодая женщина – одна, у пушки; вокруг – убитые повстанцы. Бессмертный образ непокоренной Испании. Вряд ли Пушкин видел этот рисунок, но очень хорошо известно, как он вдохновлялся таким мужеством, как восхищался им.

«Правда умерла» – так называется 79-й лист из «Бедствий войны». Прекрасная юная мертвая женщина, а вокруг в темноте все те, кто ненавидел, преследовал, убивал ее, кто не знал ее, и те, кто знал, любил, но не спас, не сумел спасти. И все они вдруг сошлись над ее трупом – оцепенелые от ужаса и равнодушные, прозревшие и злорадные.

Однако заключительный 82-й лист «Бедствий войны» – «Это и есть истина». Снова женщина, но – воскресшая, земная, готовая любить и рожать. На голове у нее – венок из полевых цветов. Мужчина с мотыгой. Овца. Снопы. Фруктовое дерево. Корзина, полная плодов. Только что прошла гроза. Все вымыто дождем, зеркальные лужи и огромное яркое-яркое солнце. «Живая жизнь». «Самое простое»…

А последняя, самая последняя из картин художника – «Молочница из Бордо».

И, может быть, на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

В картине этой чувствуется кисть юного Гойи, автора солнечных гобеленов, ничем, казалось, не предвещавших «Сны разума», «черные картины», и напоминающих лицейские, юношеские стихи Пушкина. Но в ее просветленной печали отражение невозвратных, незабытых потерь и ничем не отнятых, навсегда приобретенных «простых» истин восьмидесятилетнего Гойи.

Это бесконечно трудно почувствовать, продумать и, главное, сказать так, чтобы все тебе поверили безоговорочно:

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

«Сон разума порождает чудовищ». Пробужденный разум их побеждает…

Пушкин есть Пушкин. И Гойя есть Гойя. Немыслимы они оба без солнца.

Ну, разумеется, подчеркну: не так просто обстоит дело, будто, скажем, в «Сеятеле» Пушкин «ошибался», а в «Пророке» избавился от ошибки. И не так просто обстоит дело, будто в своих «черных картинах» Гойя отошел от истины, а в своих просветленных – вернулся к ней. Трудно представить себе суждение более примитивное, чем это. Тем не менее оно поразительно живуче, хотя все чаще маскируется, боясь выглядеть неприличным. Из его логики следует в конечном счете одно: «ошибочное» надо отбросить, а «верное» – восхвалить…

Да ведь и там, и там – беззаветный, жертвенный поиск истины.

Попробуем, осмелимся, однако, смыть за Пушкина и Гойю их печальные строки – и? И что тогда поймем мы в Пушкине и в Гойе? Что поймем в искусстве и в жизни? Ведь, в сущности, художник создает не просто отдельные произведения: сами эти произведения – не что иное, как лишь отдельные главы, главы одного-единственного произведения, которое пишется всю его жизнь и которое остается незаконченным. Между этими главами могут быть, есть, должны быть противоречия, которые, по Гегелю, «ведут вперед». И ликвидировать любую сторону этих противоречий – значит убить целое, потому что ни одна глава не может быть понята сколько-нибудь глубоко без всех других.

«Пророк» и «Памятник», «Вакхическая песнь» и «Элегия» непознаваемы без «Сеятеля» и «Демона», без «Поэта и толпы», без «Странника» и «Бесов». И солнечные произведения Гойи непознаваемы без его «черной живописи». И наоборот. Много противоречий было у Пушкина и Гойи, но одного противоречия не было – противоречия между их художественным словом и убеждениями, чувствами, мыслями: никогда не лгали они ни себе, ни миру – ни в бедах, ни в радостях, ни в отчаянии, ни в надежде.

И связаны они, конечно, далеко не только теми двадцатью девятью годами, которые прожили одновременно. Их связь несравненно и глубже, и шире. Она опосредована той мировой художественной культурой, для которой нет ни временных, ни пространственных границ и все великие представители которой суть настоящие навсегдашние современники, сколько бы веков ни отделяло их друг от друга.

Скажут: а сколько еще параллелей можно подобрать к Пушкину из жизни и творчества других художников, живописцев, графиков, скульпторов и музыкантов, не говоря уже о писателях и поэтах? Конечно, много. И прекрасно, что много. И – надо подбирать. Бетховен, например, соответствует Пушкину не меньше, чем русские романсы и даже Моцарт. Моцарт умер в 1791-м, когда только-только начинался тот пир, который обернулся столь горьким похмельем. Когда только-только разворачивалась таинственная игра, героическую и страшную музыку которой выразил Бетховен.

«Чему, чему свидетели мы были!», «Я это видел…» – Бетховен мог бы подписаться под этими словами – и подписался всей своей музыкой.

Не на таком ли подборе основаны все сравнительные исследования в различных видах творчества, все типологии искусств, структурный анализ и т. п.? Только не забывать бы, что методы эти – не самоцель, а в конечном счете лишь средство, средство выявления общности, законов познания, законов творчества и самой человеческой жизни.

Насквозь русский поэт Пушкин и насквозь испанский художник Гойя – родные братья по духу, обладавшие мужеством не закрывать глаза на зло и не терять надежды на избавление от него.

Гойя – Пушкин – Достоевский. Все они – наши современники.

Да, сама жизнь сегодня словно начиталась Достоевского – настолько оправдались, утысячерились мучившие его тревоги. Но тем более – как нуждаемся мы в тысячекратном усилении самого простого, пушкинского «Да здравствует солнце, да скроется тьма!». И как хотелось бы наконец сказать: сама жизнь начиталась Пушкина! Значит, спасена.

Пушкин и Достоевский

Какую тайну унес с собой Пушкин?

Кто не знает этих слов Достоевского, произнесенных им на заседании Общества любителей русской словесности в июне 1880 г.: «Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. <…> Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

Я долго колебался, робел, откладывал сказать прямо то, что думаю об этой тайне. Решусь именно потому, что тайна эта (то есть ее разгадка) и начертана, мне кажется, самим Достоевским, начертана действительно яснее ясного.

Тайна эта из тех, о которых он сам же и говорил: «Самое простое понимается всегда лишь под конец…» («Подросток»).

В чем же тайна?

Тайна – идея всепримирения. Всепримирение и с другими народами, и внутри себя. Так просто? Эка невидаль! Да, просто, так просто, что мир уже тысячелетиями не может наладить эту простоту и перепробовал все, что мудренее и глупее, пока не сделалась эта простота вопросом нашей жизни и смерти. Тайну разгадывает сама жизнь, русская и общечеловеческая, разгадывает потому, что не хочет умирать. Тайну нужно было «выжить», выстрадать. Пушкин мог бы «сократить времена и сроки» в постижении этой тайны. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем – тайну Пушкина, тайну России.

А что такое Россия? Что такое русский народ? Богоносец или дьяволоносец?

А ведь когда приступал Достоевский к работе над речью… Вот когда он источал ненависть, озлобление («натура моя подлая»), и если бы в этом тоне и сказал бы свою речь, вот тогда бы можно было сказать о нем словами героя из «Сна смешного человека», но уже в прямом их смысле: «Я их всех заразил», «я… развратил их всех!» и: «Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! <…> Знаю только, что причиною грехопадения был я. Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю».

В Достоевском всю жизнь боролся пророк с исповедальщиком, вернее наоборот. Предел этой борьбы – речь о Пушкине.

Предположим: мы знаем текст пушкинской речи Достоевского, знаем, что было до нее, и ничего не знаем о том, что произошло 8 июня 1880 года, когда она была произнесена. Что можно о ней сказать?

Во-первых, по сравнению со всеми предыдущими высказываниями Достоевского о Пушкине ничего нового, по существу, в ней нет. Можно взять каждый абзац этой речи и, как это делается обычно, подобрать к нему (параллельно, в два столбика) соответствующие, в большинстве случаев дословно совпадающие цитаты. Речь минус все предыдущее: остаток будет минимальным. Впрочем, было бы даже странно, случись это иначе.

Во-вторых, если проследить его настроенность с момента работы над речью (самое начало мая) до ночи с 7 на 8 июня, то возникает ощущение нарастающего ужесточения. Достоевский готовится дать настоящее генеральное сражение (своего рода Аустерлиц) всем своим давним противникам. Сплошная военная терминология: «война», «бой», «ратовал», «поле боя». Все время об «интригах» («нас хотят унизить», «клакеры»).

Особенно раздражает его вождь противной «партии» – Тургенев. С ним давние счеты, от него (и ему) незабываемые обиды, еще с 40-х годов. Тут и финансовые недоразумения (Достоевский брал у него в долг деньги на несколько недель, отдал через несколько лет). Тут и карикатура на Тургенева в «Бесах» (Кармазинов), и Тургенев в долгу, конечно, не остался. Каждый из них заочно говорил о другом такое, за что впору было вызывать на дуэль, и почти все это обоим было хорошо известно.

А тут еще всплыла как раз в эти дни история с каймой (дескать, Достоевский в 40-х годах потребовал, чтобы его произведения, в отличие от произведений других авторов, печатались обведенными какой-то претенциозной каймой).

Прибавим сюда слухи, опасения: дадут, не дадут выступить, в каком порядке… Высокое, идейное, бытовое, сиюминутное, давнее, мелкое – опять все сплелось, опять перемешалось. Неужели и тут осуществятся давнишние слова: «Везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил. Бес тотчас же сыграл со мной шутку…»

Что можно, что надо было ожидать от речи 8 июня? Чего угодно, только не того, что произошло: самое неожиданное, самое, казалось, немыслимое, невозможное: небывалый энтузиазм примирения. Тургенев и Анненков Достоевскому: «Вы гений, вы более чем гений!» Объятия. Праздник. И даже Глеб Успенский был вначале растроган…

В чем дело?

Одного-единственного объяснения быть не может.

Потеплела, «подошла» почва, чтобы принять брошенное семя.

Устное, живое слово оказалось сильнее письменного, а люди изголодались по живому слову, по живому общению, и люди эти впервые в новой истории российской собрались не официально, а даже оппозиционно по отношению к властям.

Но куда девался воинственный настрой Достоевского? Да просто своим прежним мыслям, прежним словам он придал некое «чуть-чуть», которое и сделало их неотразимыми. Это «чуть-чуть» и превратило живое слово в художественное произведение. Речь стала литературой, искусством. Искусство, может быть, впервые столь властно и непосредственно вторглось в жизнь. Искусство примирило, как, собственно, и положено настоящему искусству. И на мгновение все злободневные страсти умолкли, как бывает это, скажем, когда разные люди слушают Баха или Моцарта. Тайна речи – тайна высшего искусства.

Убедительно? Очень. А все-таки остается какой-то икс, какое-то «но». Куда же девалась нараставшая воинственность? Просто смягчилась искусством? Не просто.

Сколько раз (не счесть) он писал: будь братом, иначе не будет братства. Одолей себя, и станешь всесилен…

Он постиг «естественную силу природного закона, закона смерти человеческой», закона, который примиряет людей, и это особенно неотразимо открывалось ему лично и 22 декабря 1849 года (в письме брату после инсценировки смертной казни: «Нет желчи и злобы в душе моей…»), и 16 апреля 1864 года (из записных книжек: «Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?»), и в декабре 1877-го, когда умер Некрасов.

А сейчас вся читающая Россия жила «Братьями Карамазовыми» и уже прочла о том, что если человека в ужас приводят злоба и ложь людские, то не сам ли он виноват в том, ибо дан ему был светильник и, стало быть, он сам мог светить светлее. Прочитали: «…воистину и ты в том виноват, что не хотят тебя слушать». Прочитали и ждали финала, не зная еще, каким он будет. А он, Достоевский, знал: будет потрясающая сцена у постели умирающего Илюши, а потом – у «Илюшиного камня»…

Он знал еще, что должен читать из Пушкина – монолог Пимена и «Пророка». Не эти же стихи должны были подлить масла в огонь его воинственности! Величавое спокойствие старца и духовная исповедь Пушкина: это ведь не о ком-то – о себе Пушкин писал: «И вырвал грешный мой язык, и празднословный и лукавый…»

И что же? В день Пушкина – Пушкина! – поднять знамя войны?

К этому все шло, но этого не случилось.

«Прежде чем проповедовать людям: “как им быть?” – покажите это на себе. Исполните на себе сами, и все за вами пойдут. <…> Исполни сам на себе прежде, чем других заставлять, – вот в чем вся тайна первого шага».

В 33-м номере гостиницы «Лоскутной» (на Тверской) поздним вечером 7 июня он пишет Анне Григорьевне: «Завтра 8-го мой роковой день. <…> Анненков льнул, но я отворотился. <…> Видишь, Аня, пишу тебе, а еще речь не просмотрена окончательно. Надо еще речь исправить… <…> Завтра мой главный дебют…»

Не в эту ли ночь с 7-го на 8-е и произошло окончательное изгнание беса? Оно предчувствовалось и прежде. Среди воинственных заявлений предыдущих дней мелькало: «Эх, в какую суетню я въехал…» Оно, конечно, предопределялось всей его натурой, всей его историей.

Имя Тургенева в речи было произнесено сочувственно и с благодарностью, а имя Белинского опущено. Судя же по черновикам, Тургенева благодарить он отнюдь не собирался, а на Белинского готовился напасть в открытую…

А самое главное – тон. Тон всей речи, тон, который действительно и сделал всю музыку. Жар самоодоления, накаливший каждое слово его живое, дух всенародной исповеди – не в том ли тайна неотразимого воздействия речи на слушателей?

Это был не «скорый подвиг». Эти сорок минут делались сорок лет и останутся на века, навсегда.

«Настроение может быть передаваемо только художественным произведением» (Л. Толстой). Настроение изгнания бесовщины, настроение одоления себя, решимости самому сделать первый шаг – не было ли это тем главным «чуть-чуть», которое и создало действительно художественное произведение в самой жизни? Достоевский прожег глаголом сердца людей, глаголом любви – не ненависти, глаголом мира – не войны, прожег потому, что вырван был свой язык грешный, празднословный и лукавый. И боль этой самоказни, и радость одоления себя передались слушателям. Содержание наживо, как никогда, вросло в форму. Форма и сделалась содержанием, слилась с ним абсолютно. Ответная волна сочувствия, сострадания, со-радования могла, должна была вызвать – уже по ходу речи – неожиданные для самого Достоевского, не записанные им слова, но все это было уже предопределено главным.

Вышла «гениальная сцена», вышла в жизни.

Была одержана победа, перед которой все Наполеоновы победы – суета.

Достоевский был счастлив как никогда.

«Подлинно высшее правило жизни: ловить точку».

«Точка» была уловлена.

«Клянусь, это не тщеславие… этими мгновениями живешь, да для них и на свет являешься».

Но иллюзий уже не было.

Орест Миллер, друг Достоевского, писал: «Памятник Пушкину собрал нас воедино лишь на минуту, и русскому Мефистофелю остается только потирать себе руки и приговаривать: divide et impera».

Назавтра сбылось то, чего так страшился Достоевский (и в чем сам так часто принимал участие): «Только чертей тешим раздорами нашими».

Назавтра открылось новое сражение – из тех бесчисленных малых сражений, из которых и построена страшная мозаика последних раскольниковских снов: «Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, – но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались».

Но: «…хоть и трудно предугадать, а значки в темной ночи догадок все же можно наметить, хоть мысленно, я и в значки верю».

8 июня 1880 года и был такой значок: «…это залоги будущего, залоги всего, если я даже умру».

9 и 10 февраля

29 января 1881 года (10 февраля по нашему стилю) на вечере памяти Пушкина, в день смерти поэта, Достоевский должен был произнести о нем свое слово, возможно, новую речь, в развитие прежней. Должен был еще читать его стихи: «Пророк» (конечно), «Подражания Корану», «Странник», «Из Данта» («И дале мы пошли – и страх обнял меня…»; «Тогда я демонов увидел черный рой…»).

Перечитаем эти стихи, подумаем над самим этим отбором-выбором, которому суждено было оказаться последним. Здесь, может быть, самое достоевское в Пушкине, отобранное самим Достоевским…

В воскресенье, 25 января, он внезапно и серьезно занемог, а в среду, 28 января (9 февраля), скончался, в 8 часов 38 минут вечера.

9 февраля умер Достоевский, 10-го – Пушкин.

Один не дожил до шестидесяти, другой – и до тридцати восьми.

Странно, знаменательно, навсегда сошлись эти даты, эти имена.

…Достоевский к шестнадцати годам знал всего Пушкина чуть не наизусть.

Младший брат писателя Андрей Михайлович вспоминал: «Авторитетность Пушкина как поэта была тогда менее авторитетности Жуковского даже между преподавателями словесности; она была менее и во мнении наших родителей, что вызывало неоднократно горячие протесты со стороны братьев, в особенности брата Федора».

Какой поразительный слух у этого подростка, еще мальчика даже. Любовь его к Пушкину оказалась великим угадчиком. И значит, уже изначально была в его душе какая-то струна, которая и отозвалась на речь еще живого тогда Пушкина.

Достоевскому было шестнадцать, когда Пушкин умер.

«…Известие о смерти Пушкина дошло до нашего семейства уже после похорон матушки (она умерла 27 февраля, 11 марта по новому стилю, 1837 года. – Ю. К.) <…> Помню, что братья чуть с ума не сходили, услыхав об этой смерти и о всех подробностях ее. Брат Федор в разговорах с старшим братом несколько раз повторял, что ежели бы у нас не было семейного траура, то он просил бы позволения отца носить траур по Пушкину» (А. М. Достоевский).

Весной 1837-го Михаил и Федор Достоевские отправились в Петербург. «Тогда, всего два месяца перед тем, скончался Пушкин, и мы, дорогой, сговаривались с братом, приехав в Петербург, тотчас же сходить на место поединка и пробраться в бывшую квартиру Пушкина, чтобы увидеть ту комнату, в которой он испустил дух».

И все-таки шестнадцать лет Пушкин и Достоевский вместе прожили на этой земле, то есть могли встретиться. И Достоевский мог видеть Пушкина живым, слышать его, спросить о чем-то…

Знаменитое анненковское издание сочинений Пушкина сопровождало его всю жизнь, как и Евангелие, подаренное ему – каторжнику – женой декабриста Фонвизина. Он следил за каждой новой публикацией Пушкина, за каждой вестью о нем.

Можно сказать: он всю жизнь свою боролся за понимание в России пророческого значения Пушкина. На Пушкине проверял он людей, литературу, себя. Мне кажется, что если он кого и боялся в своей жизни земной, так это Пушкина. Что сказал бы Пушкин? – этот вопрос жег, мучил и возвышал его всю жизнь, как и Гоголя.

«Ведь и мы к современным вопросам прошли через Пушкина; ведь и для нас он был началом всего, что теперь есть у нас. <…> Пушкин – знамя, точка соединения всех жаждущих образования и развития».

«Наши критики до сих пор силятся не понимать Пушкина».

«У нас все ведь от Пушкина».

«Родоначальник всего Пушкин».

«Скажи мне одно слово (Пушкин), но самое нужное слово».

«…все вышли из Пушкина. <…> Его новое слово было столь глубоко и широко, что, может быть, целого столетия мало, чтоб его постигнуть».

«Умаление Пушкина как поэта, более исторически, более архаически преданного народу, чем на деле, – ошибочно и не имеет даже смысла».

«Пушкин был первый русский человек».

«Надо учить молодежь, что непонимание Пушкина есть величайшая неблагодарность, что, не понимая Пушкина, нельзя назваться даже русским человеком».

«И Христос родился в яслях, может, и у нас родится Новое Слово. Пока, однако, у нас Пушкин».

Достоевский о Пушкине – одних прямых текстов на эту тему, наверное, достанет на целый том. Но я приведу здесь еще только три (буквально: три) его слова из записной книжки. Это – из яростного полемического наброска о путях России. Достоевскому снова и снова надо выразить свой идеал во всей его неотразимости и надо увидеть хоть намек на его воплощение. И вот из-под пера его и вырываются невольно эти три слова, о которых можно сказать по-пушкински же: «движение минутное», «вольное чувство», «искренность вдохновения». Вот эти три слова: «…но Пушкины победили».

Тут замечательнее всего то, что Достоевский для себя одного это пишет, как бы сам с собой разговаривает, и нет для него ничего убедительнее и желаннее, надежнее и прекраснее, чем: «…но Пушкины победили»!

«Пушкины» – так еще никто не говорил.

Перед нами мечта Достоевского – о пушкинском будущем России.

Вот исторический факт, вот уже заслуга навсегда: никто так много не сделал для утверждения этих мыслей и чувств, как Достоевский. Всю жизнь он и жил ими. Здесь он был однолюб. Может быть, даже и не было у нас такого пушкинского однолюба, как Достоевский. Всю жизнь он искал «самое нужное слово» – слово пушкинской силы – и особенно ясно, исповедально, пламенно сказал его 8 июня 1880 года.

А в ночь с 8 на 9 июня подъехал в пролетке к памятнику Пушкину – с тяжелым лавровым венком, которым сам был увенчан днем, и возложил его к подножию – в одиночестве, в полутьме… Мгновение тихое, великое. О чем он тогда думал? Что чувствовал?..

Но вскоре произошла встреча другая: 29 января (10 февраля) 1881 года, на вечере памяти Пушкина. Председатель Орест Миллер говорил: «Нам приходится поминать не только Пушкина, но и Достоевского… Вот теперь, именно в это время, должен был бы приехать Достоевский и быть горячо приветствован нами…»

Вместе с портретом Пушкина выставлен был и портрет Достоевского, обрамленный черным крепом… Впервые – рядом. И теперь уже навсегда.

Пушкин прожил всего 13 764 дня, Достоевский – 21 641 (а Толстой – 30 013).

«Мы на земле недолго…»

Когда считаешь жизнь годами, она почему-то кажется и дольше, и крепче, и от тебя независимее, как будто кто-то строит твою жизнь или она сама как-то строится. А когда – днями, то вдруг кажется она и короче, и бреннее, но и вместительнее внутри самой себя, и вдруг острее сознаешь, что строишь сам, что каждый день твой – кирпичик, и ты сам его лепишь, сам кладешь и ни одного уже потом не сменишь, не выкинешь. В годовом расчете больше простора для самообмана, чем в дневном.

Но речь, конечно, не столько о буквальном счете на дни (он тоже может превратиться в несвободу), но об остром и постоянном внутреннем ощущении этого счета, ощущении бега дней и цены каждого дня.

Таким ощущением и был пронизан Достоевский («каждое мгновение могло быть веком счастья»). И Толстой – как мало кто. Он даже Пушкина упрекал в том, что тот – разбрасывался, мало думал о смерти. Упрек несправедливый. Как раз в Пушкине, как ни в ком, было непостижимое соединение совершенной свободы духа с этим ощущением неумолимого бега времени:

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать…

Как привыкли мы к фразам: «Пушкин, Достоевский, Толстой не умерли, они только ушли в бессмертие свое…» О да, конечно. Они (как и Сервантес, Шекспир, Гомер) вроде бы и не умирали вовсе для нас, даже и не рождались, а всегда были и есть, как небо, солнце, земля, горы… Почему так? Не потому ли, что просто родились, жили и умерли они не при нас? Ведь сказал же человек, при котором Пушкин умер: «Солнце закатилось…» А для нас оно – вечное.

«Ушли в бессмертие…» А сколько унесли с собой навсегда. А как не хотелось им уходить туда, в бессмертие это, из живой жизни своей.

Пушкин и об этом сказал за всех – простодушно, светло и больно:

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…

А потом – Ахматова (в отчаянии, но и, как всегда, в достоинстве):

Но я предупреждаю вас,

Что я живу в последний раз…

И не хотелось им уходить туда не потому только, что недовзяли они от жизни, от людей, а потому больше всего, что недодали ей, жизни этой, недодали им, людям этим, нам – всего, что жаждали, мечтали, могли отдать.

Как представить себе всю остроту, боль, всю безмерность этой потери?

Вообразить, будто Достоевский живет сейчас, здесь, среди нас – и вдруг умирает?..

Или вспомнить его планы, наброски, оставшиеся неосуществленными?.. Вспомнить: «лишь начинаю», «пока только леплюсь»…

Или самим перенестись туда, в то время…

Похороны Достоевского оказались проявлением какой-то неведомой еще в России духовной, общественной силы, вышедшей из официальных берегов и перепугавшей тогдашние верхи: все это стало для них расплатой за воровские похороны Пушкина (ночь, сани, гроб в рогоже, жандарм).

Среди поистине невиданной похоронной процессии преобладала молодежь. Она многое не принимала (а многое и не понимала еще) в Достоевском, но словно магнитом притягивалась к нему, доверяла неподкупности, искренности, прямоте его слова, стремилась к соединению страстной социальности с высшей духовностью.

Было много казенных благонамеренных речей, но был и такой вызывающий ответ на вопрос из толпы: «Кого хоронят?» – «Каторжника!»

Смерть Достоевского (как и пушкинская речь его) примирила на мгновение самых непримиримых, примирила не только понятной, естественной скорбью смерти, но и вдруг открывшейся беспощадностью и неотложностью самых «последних», самых высших, таинственных вопросов духовного (оказалось, и физического) бытия человечества.

А еще: люди как-то интуитивно поняли и физически, что ли, почувствовали, что гений нации – это ее высший цвет, ее величайшая гордость, ее дар и труд, это и есть не отложенный куда-то, но уже осуществленный, уже воплощенный, уже реализованный идеал, идеал национальный, народный, а потому – и общечеловеческий. И пусть это было только мгновение, только момент, пусть его вскоре забудут, а самые веселые и осмеют, но, может быть, это и был момент прозрения, момент из тех, каких мало случается на веку, но ими тоже жива, и движется, и спасается живая жизнь, из тех, без которых горе и человеку, и народу, и человечеству.

Вспомним еще раз слова Достоевского о почти неодолимой трудности «изобразить положительно прекрасного человека». Эти слова можно было бы оспорить: а Пушкин? А несравненный пушкинский Моцарт? А главное, лирический герой всей его поэзии?.. Эту мысль можно было бы оспорить, если бы ее не оспорил фактически уже сам Достоевский.

Еще Гоголь сказал: Пушкин – это русский человек, каким он станет через 200 лет… Неизвестно, впрочем, как отнесся бы к этим словам сам Пушкин – сострил бы, наверное, гениально-грустно… Но и Достоевский был буквально одержим этой идеей: Пушкин как реальный положительный герой русской истории, именно как не отложенный идеал прекрасного. Будущая пушкинская Россия…

И рождается вдруг мысль: да не являются ли те, кто столь страстно, мучительно, трагически искал положительного героя, не являются ли они сами такими героями? Ведь действительно, эти писатели России не просто писатели, а пророки, и ни в каком не мистическом, а в чисто пушкинском смысле слова. Мойка 12, Михайловское, Болдино, Ясная Поляна, гоголевский дом на Никитском, наемные угловые квартиры Достоевского (и лишь под самый конец жизни – свой дом в Старой Руссе) – не здесь ли свершались настоящие, небывалые духовные подвиги?

«…жизнь – целое искусство… Жить значит сделать художественное произведение из самого себя…»

Жизнь каждого из них – искусство. И каждый сделал художественное произведение из самого себя. И нельзя сказать: сделал несмотря на свои противоречия. Нет: благодаря им, благодаря какой-то уникальной способности не только не отворачиваться от них, а идти им навстречу, бросаться в их омут, благодаря какой-то обреченности и призванию «перетаскивать» их на себе, не теряя надежду, пробуждая в нас «чувства добрые» и сильную, совестливую мысль.

9 и 10 февраля – вечно памятные для нас дни. Это дни великого, всенародного, национального сиротства, дни скорбного и позднего прозрения, дни святые и просветляющие. С годами они приближаются к нам, и мы сами начинаем жить в них, и они прорастают в нас.

«Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин» (А. Блок).

С юношеских лет, а то и позже, наш ум, совесть нашу начинает тревожить угрюмое имя – Достоевский.

А в зрелости приходит вдруг понимание их кровного духовного родства.

Пушкин – мирит, Достоевский – ссорит. Так считалось, да так и было – слишком, слишком долго. Но сейчас и Достоевский начинает мирить – мирить «глубочайшими непосильными вопросами», которые «почти давят ум» и которые нельзя откладывать далее, нельзя больше не решать.

И, быть может, когда-нибудь против нынешнего «Памятника-Пушкина» на Тверском будет стоять и «Памятник-Достоевского»: как много вдвоем они скажут нашим сердцам.

Два Евангелия Достоевского

Достоевский относился к Пушкину почти как к явлению Христа для России, а иногда и буквально. Вот, пожалуй, главное свидетельство, доказательство (из черновиков Достоевского к речи о Пушкине, 1880 г.):

«И Христос родился в яслях, может, и у нас родится (было вначале “явится”. – Ю. К.) Новое Слово. Пока, однако, у нас Пушкин».

Еще: «Царь Небесный в рабском виде (неточная цитата из Тютчева: “…Всю тебя, земля родная, / В рабском виде Царь небесный / Исходил, благословляя”. – Ю. К.). Это – не мечта. NB. После Пушкина это не мечта. Пушкин – факт».

В сущности, речь идет о религиозном отношении Достоевского к искусству – с молодых ногтей до смертного часа.

Вот что пишет восемнадцатилетний Достоевский в письме брату М. М. Достоевскому: «…Гомер (баснословный человек, может быть, как Христос, воплощенный Богом и к нам посланный) может быть параллелью только Христу, а не Гёте. Вникни в него, брат, пойми “Илиаду”, прочти ее хорошенько (ты ведь не читал ее? признайся). Ведь в “Илиаде” Гомер дал всему древнему миру организацию духовной и земной жизни, совершенно в такой же силе, как Христос новому». Слова, которые юный Достоевский относит к Гомеру в соотношении с Христом, он всю жизнь свою последующую, да еще с нарастающей силой, будет относить и к Пушкину.

Если проследить (по всем произведениям, по всем черновикам, записным книжкам, письмам) эпитеты и вообще все оценки Достоевского, отнесенные к Христу и Пушкину, нельзя не увидеть их совершенное тождество.

В «Подростке» старый князь говорит: «…жизнь есть тоже художественное произведение самого творца, в окончательной и безукоризненной форме пушкинского стихотворения». Это говорит и сам Достоевский, и не только здесь. Он постоянно развивает эту мысль. Боюсь даже комментировать. Творение Богом мира сравнивается со стихотворением…

И тут только нас начинает пронизывать мысль-чувство: «В начале было Слово. И Слово было Бог». Ортодоксам, или, как нынче говорят, фундаменталистам, это может показаться ересью. Но сначала вдумаемся.

Бог. Демиург. Творец. Всевышний… Художник – все эти библейские образы-понятия из Старого и Нового Заветов равноправны!

«Ибо он ожидал города, имеющего основания, которого художник и строитель Бог» (Послание к евреям, 11:10). Это – об Аврааме, ищущем землю обетованную: «Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие, и пошел, не зная, куда идет» (Послание к евреям, 11:8).

А вот из Апокалипсиса о повержении Вавилона: «И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет; не будет в тебе уже никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе» (Откровение, 18:22).

Бог – Художник мира – награждает творения свои способностью творить, способностью быть художником как высшей наградой. Творец небесный – Художник; художник земной – творец, благословенный Художником небесным, устремленный к небу. Нарушивший же небесный завет карается лишением звания художника, карается неспособностью к художеству, неспособностью творить.

Может быть, самое замечательное здесь – это растворенное, с первого взгляда невидимое отождествление человека с художником, с творцом. Каждый человек призван быть со-художником, со-творцом.

Интересно, что это понимание Творца, Бога как Художника замечательно изображено в Старом Завете. Шесть дней творения. Микеланджело в Сикстинской капелле – тоже со-художник, со-творец…

А как со словами самого поэта перекликается «ересь» Достоевского о возможности сравнения божеского Творения со стихотворением Пушкина?

«…Ты сам свой высший суд; / Всех строже оценить умеешь ты свой труд. / Ты им доволен ли, взыскательный художник?»

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» (Пушкин в письме Вяземскому, 7 сентября 1825 г., перечитав законченного «Бориса Годунова».)

«И увидел Бог все, что Он создал и вот, хорошо весьма» (Бытие, 1:31).

Но вот другая ипостась Бога в ответ на другую ипостась человека: «5. И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время. 6. И увидел Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце Своем. 7. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю; ибо Я раскаялся, что создал их» (Бытие, 6:5–7).

Продолжая «ересь» низводящего сравнения, можно сказать, что здесь Художник похож на Гоголя, сжигающего даже не второй, а первый том, затопляющего свое творение, но оставляющего одного «положительного героя» (Ной).

Сравни: Достоевский говорил, что нет ничего труднее, чем создание положительного героя… И для Бога, для того Художника, оказалось, тоже.

Да и потом что выйдет? Вместо сожжения Содома и Гоморры, вместо Всемирного потопа – разрушение Вавилона, второй потоп, второй Страшный суд.

Не знаю, Бог ли создал человека, или человек Бога (и Блаженный Августин измучился этим вопросом, и Паскаль, и Гоголь, и Толстой, и Достоевский). Не знаю, Бог ли создал художество, или художество сотворило Бога. Если Бог – то для со-творчества, для познания Его, Бога.

Но вот точка общая, надеюсь, точка пересечения и верующих, и деистов, и атеистов… Бог говорит с человеками притчами, потому что прямо не понимают. И художники говорят с людьми притчами. Не по той же ли причине?

Сравни: о «темных» местах Библии и о «темных» местах в искусстве. И там, и там – недоговоренность, недоговоренность необходимая! Об этом писали и Блаженный Августин, и Паскаль, и Мандельштам. Неужели это никому в голову не приходило? Ведь подавляющее большинство наших открытий – от нашего невежества, от того, что мы не познали уже познанное, даже нами, людьми смертными. Да и вообще: есть вопрос, познаваемо ли познанное?

Бог говорит с людьми на языке сновидений и притч. Откровение, видение – это ведь тоже, если угодно, форма сновидений. Всю Библию следует перечесть под этим углом зрения. Сколько сновидений? Сколько притч? Дать полную подборку лейтмотива – почему говорю с вами притчами. Что такое притча? Не могу сейчас найти другого определения, чем иносказание.

Почему Достоевский так сказал: явимся туда (на Страшный суд) с Дон Кихотом? С лучшим, по его убеждению, «художеством» всего человечества…

В начале было Слово, и Слово есть Бог…

Слово плоть бысть… (От Иоанна, 1:14.)

Достоевский: «Спасение от отчаяния всех людей, и условие, sine qua non, и залог для бытия всего мира и заключаются в трех словах: Слово плоть бысть, и вера в эти слова». Высшая оценка духовного подвига по Достоевскому – «Новое слово». Слово в Библии. Тема слова.

Есть Христос, есть лже-Христос. Есть Христос и анти-Христос. Точно так же есть Слово и антислово, пустословие, лжесловие, празднословие… Есть слово спасающее, а есть «слово как рак»: «16. А непотребного пустословия удаляйся; ибо они еще более будут преуспевать в нечестии. 17. И слово их, как рак, будет распространяться» (Второе послание к Тимофею Святого Апостола Павла, 2:16–17).

Замечательно писал о слове Гумилев:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

. . . . .

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что слово это – Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества.

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

С Гумилевым перекликается Ахматова – своим «царственным словом». Напомню, что именно так – «Царственное слово» – называлась знаменитая статья Анатолия Якобсона об Ахматовой.

Ржавеет золото и истлевает сталь,

Крошится мрамор – к смерти все готово.

Всего прочнее на земле – печаль

И долговечней – царственное слово.

Счастлив, что сумел сказать о том, чего больше всего боялся. Все равно, все равно: самого, самого главного я, конечно, не сумею сказать. Только – намеки.

Например: собрать все до единого эпитеты Достоевского, относящиеся к Пушкину и к Христу… Перебью себя: вот вам доказательство, абсолютно неопровержимое, того, что литература русская, от Пушкина до Блока, играла, сыграла в России и в мире роль религиозную. А еще из Достоевского: слово воплощенное есть Бог. «Слово воплощенное быть есть» (см. черновики к «Бесам»).

А как Достоевский читал Пушкина! Как относился к каждому новому факту, к каждой новой строчечке любимого поэта… Так он читал только Новый Завет.

В сущности, у Достоевского было два евангелия: то самое, которое всегда возил с собой, с пометами (подаренное на каторге женой декабриста Фонвизина)… и – Пушкин.

Пушкин для Достоевского – «пятое Евангелие» земное.

Из переделкинского дневника

Одна фантазия о Пушкине

Почему в романе «Война и мир» нет Пушкина, нет даже упоминания о нем? Мысль эта пришла мне очень-очень давно, в школьные годы. Так случилось, что я рано прочитал «Войну и мир». И самое первое, может быть, потому и самое сильное впечатление от прочитанного романа осталось такое: Петя Ростов рвется на войну, встречается с Давыдовым, счастливый донельзя. Упрашивает Долохова взять его в разведку, а затем несется в атаку и вдруг, нелепо размахивая руками, падает с коня. И Долохов повторяет: «Готов, готов». А Денисов воет от боли.

Тогда же я твердил наизусть пушкинские строки:

Вы помните: текла за ратью рать,

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас…

Это ж была мечта Пети Ростова и мечта лицеиста Саши Пушкина, моя мечта и многих мальчишек – убежать на войну. И вот еще в детстве моем эти две линии – Пети Ростова и Саши Пушкина – пересеклись в одной точке и осели где-то в глубине памяти. А много лет спустя, может быть, из той детской точки памяти вдруг родилась мысль, которая обожгла. Да ведь Пушкин жил все эти годы войны с Наполеоном, описанные Толстым, в Царском Селе. Он прожил все те шестнадцать с половиной лет, что описаны в романе Толстого «Война и мир», рядом с его героями в Петербурге.

Вспомним. Первые страницы романа – лето 1805-го, последние – 5–6 декабря 1820 года. Пушкину в это время – 21 год. Уже написаны «Руслан и Людмила» (апрель 1820), ходят в списках «Вольность» (1817), «Деревня» (1819), «К Чаадаеву» (1818), «Денису Давыдову» (1819). Поэт знаменит, он оказался буквально в центре внимания тогдашнего света. Собственно, уже с момента благословения его Державиным имя Пушкина становится легендарным. К декабрю 1820 года Пушкин сделался общественным явлением, мимо которого никто уже не мог пройти. У читающей России возникло чувство: рождается новое небывалое поэтическое солнце. Бешеное веселье, неукротимая дерзость и уже серьезнейшие работы. К 1820 году Пушкин врывается в духовно-общественную жизнь страны действительно как комета в кругу расчисленном светил, да так, что царь Александр I приходит в негодование: «Пушкин наводнил Россию возмутительными стихами». Можно сказать, молодой поэт невольно стал первым в России самиздатчиком. «Кто во время оно не знал этих стихотворений? – писал Николай Огарев. – Какой юноша, какой отрок не переписывал». Известно, что в 1820 году шли споры в верхах: сослать Пушкина на Соловки или в Сибирь. Царь остановился наконец на том, чтобы сослать поэта на юг, куда он и отправился 6 мая. О Пушкине говорят везде. Он – герой общества.

А теперь вернемся на последние страницы романа «Война и мир». 1821 год. Наташа в деревне ждет мужа. Пьер задержался в Петербурге, вместо четырех недель провел там семь – в каком-то обществе… Денис Давыдов гостит у Ростовых. Разговоры, споры Пьера Безухова, Дениса Давыдова, Николая Ростова. Упоминают Голицына, Аракчеева… Напомним читателю: по Петербургу и Москве в это время ходят пушкинские эпиграммы «На Аракчеева», «На кн. А. Н. Голицына».

Но Пушкин в романе Толстого не упоминается ни разу. Хотя есть удивительные проговорки героев романа. Так, Пьер замечает: «Я не хочу, чтобы Пугачев перерезал наше семейство». Эхом звучит у Толстого трагическая мелодия из «Капитанской дочки». Есть и другая невольная пушкинская проговорка: «Наташа, русская душою» – невольно цитирует Толстой пушкинские слова о Татьяне.

Да, Пушкина как персонажа в романе нет. Нет даже упоминания о нем. Но сам роман – это как бы лоно историческое, в котором рождается Пушкин. Атмосфера, которой он дышит. Силы, которые он вбирает…

Герцен сказал, что Россия ответила на явление Петра через сто лет явлением Пушкина[14]. Я бы добавил: Россия ответила на величайшее трагическое событие своей истории – Отечественную войну – Пушкиным. И когда Толстой говорит, что он не может писать роман без какой-то главной ведущей идеи и что этой идеей «Войны и мира» была идея народная, то не имеем ли мы право добавить: идея народа, рождающего Пушкина?

Но почему Пушкин не назван ни разу? Может быть, потому что читатели Толстого еще слишком жили тем временем и им не надо было на это указывать перстом. (Хотя трудно представить себе роман о первом или втором веках нашей эры, действие которого происходит в Иудее, – без Христа.)

А может быть, кто знает – в эпилоге романа Толстой неистово и даже фанатически проповедовал, что роль личности никакого значения не имеет в истории, что если она, личность эта, думает иначе, то она похожа на мальчика, сидящего на деревянной лошадке внутри неизвестно куда несущегося поезда. И, погоняя свою деревянную лошадку своим детским хлыстиком, она, эта личность, остается в полной уверенности, что именно она сама ведет этот поезд. Надо отдать должное Толстому: он был последователен, беспощадно последователен в этом убеждении, в том числе и по отношению не только к Гёте, Шекспиру, Пушкину, Гоголю, но и к самому себе. Но и ответ ему до неловкости прост. Можно ли представить себе историю без этих имен?

Скажу мой ответ на поставленный мною же в начале вопрос: «Война и мир» – это роман о России, о народе, о рождении духовного идеала России… Именно тогда Россия родила Пушкина. А у Толстого получился первый роман – поэма без героя. Героя – нет. И в то же время герой – есть. Для Толстого герой – народ. Народ, победивший Наполеона. Но, может быть, и для самого Толстого герой – народ, родивший Пушкина.

И все-таки для каждого из нас, читателей, остается вопрос: почему Пушкин даже не упомянут в романе «Война и мир»? Как говаривал Достоевский: «пусть потрудятся сами читатели».

* * *

Толстой как-то сказал о Пушкине: не знал, дескать, мальчишка смерти… Надо было заменить «и строк печальных не смываю» – на «постыдных». Речь идет о последней строке стихотворения Пушкина «Воспоминание» 1828 г. («Когда для смертного умолкнет шумный день…»). «Мальчишкой» тут оказался сам Толстой. Восхищаясь немыслимой простотой пушкинского стиля, Толстой хотя, наверное, чувствовал, предчувствовал, догадывался, но так и не смог постигнуть пушкинской души… Это у меня давно зрело. Но я стеснялся, боялся сказать об этом. Все-таки табель о рангах!

Но и отношение Толстого к Пушкину в разные времена менялось. Известный исследователь творчества Л. Н. Толстого К. Ломунов писал: «В педагогических статьях 60-х годов Толстой “отрицал” Пушкина… А в 70-е годы жена писателя записала в дневнике его признание: “Многому я учусь у Пушкина. Он мой отец”. В “Яснополянских записках” Д. П. Маковицкий замечает: “Лев Николаевич говорил про Пушкина, что чем старше он становится, тем выше его ставит”».

Пушкин и есть наше Возрождение?

Нашего Пушкина унижали камер-юнкерством, а когда он умер и произошло невиданное, небывалое, неслыханное паломничество к гробу его, то кто-то там наверху совершенно искренне был потрясен: даже не генерал, а как хоронят.

Но я не об этом. Я именно о самосознании, самочувствовании, о беспримерной реальной роли художника.

Не помню кто сказал: «Пушкин и есть все наше Возрождение, весь наш Ренессанс…» Все-таки – не совсем точно. Потому что подразумевается единственное воплощение.

Да, первая личность на Руси, действительно полнокровная, действительно гармоничная, был, конечно, Пушкин…

Это он сказал себе, о себе, о художнике: «Ты царь: живи один».

Это он посмел сказать о своем Памятнике нерукотворном: «Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа».

Это он написал в письме, зная, что письмо будет прочитано Бенкендорфом и царем: «Шутом не буду и у Царя Небесного».

Это он осмелился чувствовать, сознавать, поступать так: «Зависеть от царя, зависеть от народа – не все ли нам равно?»

Факт ведь поразительный, всем известный, но, может быть, еще серьезно не продуманный: личность на Руси родилась как художник. Тут ведь какая-то специфика так называемой русскости. (Но: факт амбивалентный, противоречивый, плюс-минусный…)

Да, у последующих – Тургенева, Достоевского, Гоголя, Толстого, Чехова… – не было пушкинской цельности, гармоничности, пушкинского полнокровия. Но пушкинское самочувствование, пушкинское самосознание, самодостоинство художника пушкинское унаследовали они все. И только благодаря этому сыграли свою беспримерную в истории литературы роль. И закономерно, что о Толстом (еще живом) сказано было: есть царь в столице, а есть царь в Ясной Поляне…

Действительно: «Вознесся выше он…»

Пушкин – рождение личности на Руси как личности художника. Цельный человек не может не быть художником. Когда Достоевский хочет «найти человека в человеке» – это означает найти в нем художника. По Новому Завету, величайший грех человека – потеря в себе художника, и величайшее наказание – лишить человека дара художника.

После Пушкина у всех наших гениев литературы какой-то флюс, кроме Чехова.

Об одном автопортрете Пушкина

Укрепляюсь в старом убеждении: никто так себя не знает, никто так себя не предчувствует, никто так не мучается собой, как сам гений. Это – внутренний нерв, ритм, динамика всех зарисовок Пушкина.

Нам известно сейчас много автопортретов Пушкина – светлых, веселых, «сериозных», даже торжественных. Но есть один странный, не замеченный нами, может быть, самый таинственный, его автопортрет. Пушкин, которому… под семьдесят. Пушкин-старик. Кажется, никто еще из художников на подобное не отваживался. Автопортрет словно из собственного пророческого сна, заставляющий вспомнить: «жил бы Пушкин долее…» Он был бы таким.

Детьми нам снится только что прошедший день. Выросшие, мы видим во сне свое прошлое. Бывают и пророческие намеки из будущего. Но увидеть себя – таким, въяве… Написано пером не легким, но и не мрачным, а каким-то беспощадным. Что тут поражает? Меньше всего – черты возраста. Поражает какая-то мысль-мука. Это Пушкин, познавший самого себя. И какого? Будущего. Это Пушкин – сам уже «Странник», узревший «спасенья верный путь и тесные врата». Пушкин, который словно прочитал и сожженный том «Мертвых душ», и «Бесов» с «Братьями Карамазовыми», и толстовскую «Исповедь», и даже «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. А еще прочитал, увидел, познал что-то сверх того и, потрясенный, словно хочет и не решается, даже страшится высказать то, что познал…

Может быть, я все это нафантазировал, но, когда я гляжу на этот портрет и вспоминаю речь Достоевского, мне кажется: тайна даже не в самой тайне, а именно в том пути, которым мы к ней идем, в той цене, которую мы за нее платим. Так неужели же не весь еще путь прошли? Не всю цену заплатили? А может быть, заплатили так много, что надорвались?

Моя мечта: дать в книжечке о Пушкине этот автопортрет поэта-старика, созданный в 1823 году, – дать сначала глуховато, таинственно, где-нибудь в уголке, на полях, в его натуральную величину (а это не больше почтовой марки), а потом все увеличивать и увеличивать (такой вот рапид!) и в конце – дать во всю страницу и рассказать о впечатлении тех людей, моих любимых, которым я его дарил (Шнитке, Булат, Юра Давыдов, Фазиль… и Солженицын). Все до единого, кому дарил этот автопортрет, были потрясены не меньше, а иногда и больше (как Альфред Шнитке), чем я сам. Но всеобщего потрясения не добился, даже опубликовав этот автопортрет впервые в своей книге «Достоевский и канун XXI века». Речь, конечно, не об удовлетворении тщеславия (этого вообще нет) и даже не об удовлетворении честолюбия (это, конечно, есть), но самое главное – в том, что сам пока оказался ниже, а если уж правду говорить до конца, – недостойным своего счастья, своего открытия. Не сумел потрясти людей, не сумел заразить их самим этим фактом, его смыслом. Фактом абсолютно беспрецедентным. Подчеркиваю, только фактом: перед нами Пушкин, которого мы не то что не понимали, но просто не знали, не видели, не всмотрелись, просмотрели.

По-видимому, свой предчувствуемый, угадываемый, угаданный, наконец, путь гений – сначала невольно, а потом все осознанней – выражает сразу.

Слово об Ариадне Тырковой-Вильямс

Прочитал книгу Ариадны Тырковой-Вильямс «А. С. Пушкин», изданную в 1998 году «Молодой гвардией» в серии «ЖЗЛ». Захотелось написать Слово об Ариадне Тырковой.

Удивительна судьба этой аристократки (годы жизни 1869–1962), в молодости не просто симпатизировавшей революции, но и приобщившейся к революционерам, однако в силу честности и глубины ума и чувств порвавшей с революцией и написавшей, может быть, одну из самых замечательных книг о Пушкине.

Но сначала об одном давно запавшем в мою голову эпизоде, который теперь при прочтении книги Тырковой вдруг вспыхнул в памяти. Я давно знал один факт: Ленин сказал какой-то женщине-либералке: «Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать!» Откуда я его знал? Наверное, из книги Н. Валентинова о Ленине. Оказалось, «либералкой» этой была Ариадна.

В молодости она посещала революционные кружки в Петербурге и сдружилась с Крупской. А в 1904 году через нее познакомилась с Лениным. Как-то они долго спорили о том, как надо действовать, и молодой Ильич – не то в шутку, не то всерьез – сказал ей: «Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать!» «Я засмеялась, – рассказывает Ариадна Владимировна. – Тогда это звучало как нелепая шутка. “Нет, я вам в руки не дамся”. И услышала в ответ: “Это мы еще посмотрим”. <…> Могло ли мне прийти в голову, что этот доктринер, <…> одержимый бесом властолюбия, а может быть, и многими другими бесами, уже носил в своей холодной душе страшные замыслы повального истребления инакомыслящих».

То, до чего я начал додумываться спустя чуть ли не 100 лет, приоткрылось молодой Тырковой откровением еще в 1904 году.

У меня давно вызревала одна мысль. У Ленина есть такое определение диктатуры пролетариата, сделанное, если мне не изменяет память, где-то именно в эти годы – около 1904-го: «Понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». Ну так это же и есть не что иное, как программа гражданской войны. Если с вами будут так говорить, вы пойдете с вилами. Абсолютно сознательная провокация гражданской войны на уже подготовленной почве. И тогда же пришла мысль о ленинских «переводах». Экспроприация экспроприаторов = грабь награбленное. Он сам так и говорил: мы перевели латынь на всем понятный русский язык. Есть и другие примеры подобных «переводов». А может быть, главный из них: диктатура пролетариата = господство ЧК (не еретическая добавка к марксизму, а совершенно натуральное его развитие).

Вот один из практических советов вождя, как покончить с контрреволюцией, пробравшейся в только что зародившееся кооперативное движение. «Если благодаря своей близорукости вы не можете изобличить отдельных вожаков кооперации (к таким “вожакам”, между прочим, относился и А. В. Чаянов. – Ю. К.), то посадите туда одного коммуниста, чтобы он указал эту контрреволюцию, и если это хороший коммунист, а хороший коммунист и есть в то же время хороший чекист, то, поставленный в потребительское общество, он должен притащить по крайней мере двух кооператоров-контрреволюционеров».[15]

Великолепна эта конкретность мышления: каждый хороший коммунист, то бишь хороший чекист, должен притащить по крайней мере двух «врагов народа»… Потом Микоян скажет во второй половине 30-х годов, на каком-то чествовании органов: каждый сознательный советский человек должен быть чекистом…

У Ариадны Тырковой был свой и, наверное, тоже нелегкий путь «перемены убеждений». Но уже в январе 1918-го она четко и жестко писала: «Я презираю социалистов и вижу бессилие, ошибки, неподвижность своих друзей. Россия должна выдвинуть какие-то совершенно новые силы или погибнуть. Или нет уж ей спасения? Ведь глубоко, глубоко вошел яд безвластия, безгосударственности и самочинности. Чем его вытравить и можно ли? Хочу думать только о Пушкине. Если Россия возродится, он ей нужен. Если нет – пусть книга о нем будет могильным памятником, пусть она говорит о том, какие возможности были в русской культуре, что похоронили “товарищи”». Она надеялась спастись Пушкиным и – спаслась! А еще больше, еще страстнее надеялась, что Пушкин спасет Россию… Пока не спас.

Свое слово о Пушкине Ариадна Тыркова начала говорить еще до слов Блока и Ходасевича (1921 г.). Свой беспощадный расчет с марксизмом, с Лениным, с большевиками произвела одновременно с З. Гиппиус, М. Волошиным, И. Буниным, В. Короленко.

Вот еще странное совпадение. Листая недавно свои ранние дневники, обнаружил то, о чем совершенно забыл. Как в мои перепутанные мозги, как в мою тогда хаотическую голову, откуда могла залететь такая мысль, лет 30 назад: «У России единственный выбор между Лениным и Пушкиным… Пушкин – Ленин, кто возьмет верх над Россией?»

Когда я записал в свой дневник эту шальную мысль, я еще почти не знал Достоевского. То есть не знал, что Достоевский говорил: Россия без Пушкина погибнет. Только Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Толстым, Чеховым Россия спасется. И, как случалось со мной, думаю, и со многими тогда, я сам испугался своей мысли.

Мы ведь тогда боялись своих проклевывающихся честных мыслей и чувств. Запрограммированы были на то, чтобы видеть в них чуть ли не врагов народа, шпионов каких-то. Чудилось, что внутрь тебя пробрался враг под видом честности, совести и ума. Ленинское «партия – ум, честь и совесть эпохи» было дьявольской находкой. Каждый обладатель партийного билета, на котором были вверху написаны эти слова, и должен был олицетворять эти «ум, честь и совесть»! А все остальные гегели и карлейли, не говоря уже о верующих и попах, – так, ничтожные люди перед представителями «высшей расы».

И все-таки спасут Россию Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов.

Пушкин спасал на Руси многих. Может быть, спас и меня.

Совсем короткие заметки

Болдинский остров

Перечитал эйдельмановскую «Болдинскую осень»[16]. Помню очень хорошо, как и где подтолкнул его к этой идее. Было это году в 1971-м или 1972-м. Тогда удалось отстоять его книгу в «Худлите» перед Г. В. Соловьевым. А потом сидели в стекляшке у Красных Ворот….

Не знаю как, но хотя бы малюсенькую главку о Болдине (как и о Лицее) не могу не вставить в свою книгу о Достоевском. Уж очень люблю болдинский сюжет. Пушкин поехал устраивать свои хозяйственные дела, что-то там насчет наследства, не то 200 душ, не то 500… Тоже крепостник нашелся!.. А приехав, отыскал в себе такую свободу, какой еще не бывало, открыл такие клады…

Само название «болдинская осень» уже как-то приелось, стало быть, уже отталкивает… Искать – найти другой «образ»… «Болдинский остров».

Анчар

Пушкинский «Анчар». Подзаголовок – «Древо яда». А ведь все не совсем так: да, сок анчара ядовит, но не смертельно ядовит, но ствол дерева, ветви его вовсе не ядовиты… И птицы спокойно сидят на ветвях, и тигры-самцы подымают заднюю лапу…

И вдруг придумалось, как студенты, рассуждая, может быть, с моим любимым дядюшкой[17] об этом, решили написать послание анчара поэту.

Получилось что-то вроде такого:

«Меня ты не читал… Покусился на биологию… Прочти Линнея. Оклеветал меня, убил. Как оклеветал когда-то Сальери…

P. S.

Перечитал твои стихи

И вдруг я понял:

Натуралист Линней

Не стоит Пушкина-поэта…

И захотелось вдруг – стать ядовитым».

Вот что приключилось с Пушкиным

На самолетах не летал, на поездах не ездил, такси не вызывал; да и на пароходах не плавал… А так:

То в кибитке, то в карете,

То в повозке, то пешком —

да еще верхом… И тридцать четыре тысячи верст преодолел (кто-то из пушкинистов подсчитал). За границу его не пускали, невыездной был. Однако об Англии написал, об Италии, Испании, Франции, Германии, и даже об Арабии рассказал, а ведь нигде там не был…

Вот так всю жизнь и чудил.

Добавление от 5 февраля 2004 г.

Только что прочитал замечательное в своем роде исследование Владимира Чепкунова «Пушкинские версты» в ранее неизвестном мне журнале «Дороги России XXI века» (2003, № 8). Если сложить все версты, что проехал Пушкин за свою недолгую жизнь по пыльным, слякотным и снежным дорогам Кавказа, Крыма, Молдавии, Украины, Псковской губернии, в своих путешествиях в Москву, Петербург, Болдино, Оренбург – получится 39 880 нынешних километров! Почти обогнул земной экватор – 40 000 км.

О словнике Пушкина

Где-то на днях (для меня это точнее сказать – на ночах) вычитал, что в словнике Пушкина и Лермонтова – при их-то разнице в летах! – примерно одинаковое количество слов: что-то около 350 тысяч.

Жажда дружбы

Когда я спал без облика и склада,

Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.

О. Мандельштам

Мне кажется, что Булат Окуджава сегодня стал воплощением пушкинского Лицея. Воплощением того, что случилось в России всего однажды, когда родился Лицей. Вначале он предназначался только для великих князей. Но потом его «разбавили». И там оказался всего 31 ученик. Так вот, никогда на Руси не было на таком малом пространстве и на таком малом отрезке времени такого урожая духовного: Пушкин, Дельвиг, Кюхля, Пущин, Горчаков… Такой вот оказался чудесный оазис. Тут как-то все разом вспыхнуло и скрепилось лицейской дружбой.

Я долго думал над этим. У Пушкина была совершенно невероятная и в России больше не повторившаяся жажда дружбы. Дружба как культ. Пожалуй, больше ни у кого из наших писателей не было столько друзей, как у Пушкина. Достоевский страдал оттого, что у него не было друзей. У Толстого не было друзей. Культ дружбы исчезал, потому что был благороден. И Булат был необычайно влюблен в эпоху Пушкина, в эпоху дворянства, горделивого, честного, дуэлянтского. Этот взрыв духовности и дружбы в пушкинском лицее и был, в сущности, взрывом самой поэзии. Ведь поэзия, в простоте своей, и есть – дружба, братство, любовь.

О пушкинских юбилеях

7 мая 1999 г.

Приближается большой пушкинский юбилей – 200-летие со дня рождения поэта. Идет какое-то бессмысленное и пошлое соревнование чиновников и всех бюрократов – кто проворнее придумает, как сделать из Пушкина национального героя. Славословие и вечный российский идиотизм.

И вот одно из его проявлений: предисловие к полному собранию сочинений А. С. Пушкина (юбилейное издание) написал президент Б. Н. Ельцин. Какая безвкусица. Хотел бы я знать, какой карьерист-холуй придумал это. Да и сам патрон хорош, наверное, подписал, даже не зная, что подписывает.

А вот темка для исследователей-пушкинистов: отношение к Пушкину не только царей, но и вообще властителей на Руси. Вынужден признать, что внимательнее всех отнесся к предмету Сталин. Знаменательно его решение о праздновании 100-летия со дня смерти поэта, принятое 27 июля 1934 года, тоже ведь своего рода – «смертию смерть поправ»…[18]

9 июня 1999 г.

Мысль простая: проследить, как отмечались в России пушкинские юбилеи?

Юбилеи, юбилеи…

Зеркало, зеркало.

1880 год – знаменитое заседание Общества любителей российской словесности 8 июня, на котором делал доклад – Слово о Пушкине – Федор Михайлович Достоевский.

В 1899 и в 1909 годах отмечали день рождения поэта.

В 1919 году шла гражданская война. Никаких литературных торжеств не было.

В 1921 году был организован вечер памяти Пушкина в Доме литераторов в Петрограде. Пригласили Блока. Тот не хотел приходить. Уже был очень болен. Пришел. Ходасевич должен был делать вступительное слово. Понимая всю несоизмеримость с Блоком, в этот вечер не говорил. Отдал ему слово. Блок сказал великое Слово о Пушкине. Навсегда гениальное… «Веселое имя Пушкин».

В те же дни состоялся еще один вечер, на котором говорил Ходасевич. Это было великое соревнование поэтов (как тут не вспомнить соревнование Леонардо и Микеланджело). Но речь Ходасевича не могла бы случиться без Слова Блока. Оба Слова о Пушкине останутся навсегда.

«Веселое имя Пушкин…».

И в ответ Блоку – Ходасевич: «И долго мы еще будем аукаться в наступающей тьме именем Пушкина»[19]. Как они, не побоюсь этого слова, подстегнули друг друга и возвысили.

Итак, были три великие речи, три великих Слова о Пушкине: Достоевского (8 июня 1880), Блока (10 февраля 1921) да Ходасевича (через день или два после Блока).

А Пушкин обо всех: «Зависть – сестра соревнования».

Да, были три великие речи о Пушкине. Четвертой пока не выпало. Подождем.

В 1929 году – 120 лет со дня рождения поэта – в стране никто не вспоминал о Пушкине: стране ломали хребет великой коллективизацией.

И вдруг в 1937 году великий вождь и учитель решает отметить день смерти первого русского поэта. «Смертью смерть поправ».

Потом, как бы спохватившись, в 1949 году отмечают день рождения Пушкина.

Я уже стар, чтобы сделать настоящую, дотошную антологию пушкинских юбилеев, то есть посмотреть, как отмечались пушкинские даты, главные – рождение и смерть. Кто-то, убежден, сделает эту работу. Может быть, этот некто уже и работает. Как я ему завидую! Лет 10 назад я и сам бы взялся за эту работу – дотошнейшим образом. Это должна быть настоящая антология – от столиц до провинции, от академиков до учителей провинциальных. Вот получили бы мы зеркало нашей истории через Пушкина. Если идея уже проклюнулась, зернышко прорастет. «Бог помочь вам, друзья мои…»

И вторая идея. Пока о ней не слышал, но не может быть, чтобы она кому-нибудь не пришла в голову. Составить еще одну антологию. Антологию школьных, гимназических, лицейских сочинений о Пушкине – за минувшие десятилетия. Ведь с Пушкиным роднишься в детстве, т. е. в самом гениальном возрасте или, говоря иначе, в реальной гениальности, в осознаваемой или неосознанной детскости.

Юбилеи, юбилеи… Зеркало, зеркало…

Но вот главное-то зеркало всей России: сочинения – школьно-гимназические, лицеистские – о Пушкине. Когда, как и что «программировалось»? И в ком, как не в детях, которые потом и решали судьбу страны. Следует изучить отношение гениев послепушкинских к Пушкину и надо знать отношение детей послепушкинских к нему.

Не будем юбилеизировать, не будем романтизировать. Были и другие прекрасные, точные речи: Лермонтов, Тютчев (отзвук на стихи Лермонтова), некролог в журнале Надеждина и рецензия на него кумира наших нынешних славянофилов Уварова. (Как это чиновника третьего класса называть «солнцем русской поэзии», какое он солнце!)

Так вот, если сопоставить те прежние речи – те Слова о Пушкине с тем, что говорилось потом на «юбилеях» 1937 года и 1949 года, да вдруг еще сопоставить и с тем, что потоком льется сегодня, в 1999 году, с экранов телевизоров, газетных и журнальных полос… тут-то и становится ясно, каково оно – зеркало пушкинских юбилеев!

Теперь нет ни боли тех первых лет, ни страданий в связи с утратой. Откуда же могут появиться простые слова, которым вдруг все поверят? Слова, которым веришь не по букве, а по духу. Вспомним Рогожина в «Идиоте». «Я не слову – голосу, духу твоему верю…»

А вот у Пушкина слово, дух, голос совпали.

А потому-то ему все и верят, и даже те, кто не верит, делают вид, что верят. Это просто замечательно: боятся показать, что не верят. Боятся! Не добро боится зла – зло боится добра.

В эти юбилейные дни хочется сказать слова благодарности чудесному и странному «ордену» пушкинистов – от Павла Анненкова до Валентина Непомнящего. Вспомнить замечательную работу Андрея Битова, книгу Андрея Синявского «Прогулки с Пушкиным», статьи Константина Шилова.

Пушкин на второй речке. Автопортрет России в конце ХХ века

Не дай мне бог сойти с ума…

А. Пушкин

Черная ночь,

Душный барак,

Жирные вши…

О. Мандельштам (По-видимому, последний стих сошедшего с ума поэта.)

В сущности, заглавием и этими двумя эпиграфами я уже сказал все, что хотел сказать. «Умному – намек, глупому – дубина…» – не поможет.

Но все-таки надо объясниться.

Простая и все просветляющая мысль-чувство: а что было бы, если б Пушкин, Достоевский, Гоголь, Толстой, Чехов дожили до 1917 года? Как бы они ко всему этому отнеслись?

И второй вопрос: а как бы Великий Октябрь отнесся к ним? Мысль эта (возникла она лет 40 назад) была настолько ошеломляюще смелой, что я ее – испугался. И потом, лет 20, я столь же неотвратимо сильно к ней притягивался, как и от нее убегал.

Сейчас (в канун своего уже 70-летия) вижу: она и была спасительной для меня, хотя я долго пытался ее абортировать, а она не поддавалась, она хотела жить, жить и, может быть, не столько для себя, сколько – это я уже потом понял, что она сама по себе бессмертна, – для того, чтобы спасти меня.

Не могу никак избавиться и, наверное, до смерти не избавлюсь от самой страшной мысли: и Пушкин мог оказаться на Второй речке, на месте Мандельштама. И он мог сойти с ума и – погибнуть.

Хочется выть. Но – нельзя. Надо обуздать себя и начать хотя бы понимать, чудовищно успокаиваться. Перешагнуть, перепрыгнуть через всех этих прохановых, зюгановых и пр. И еще понадеяться, понадеяться на Россию!

«Пушкин – это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет». Н. В. Гоголь.

«Пушкин умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унес с собою в гроб великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем». Ф. М. Достоевский.

Чудесно, лучезарно, мечтательно – утопично! – гоголевское объяснение в любви к Пушкину и к России. Загадочно и тревожно объяснение Достоевского.

Что такое гений? Это, в сущности, уже осуществленный, олицетворенный, воплощенный идеал нации.

Но остережемся прекраснодушия: когда и какая нация – вся нация – доживала до воплощения своего идеала? Давным-давно думал и опять-таки трусил себе признаться в этом, а недавно услышал от А. И. Солженицына буквально моими словами (мы с ним давно не разговаривали): а может быть, останется от России лишь мечта (от Пушкина до Чехова), мечта о России.

Хотите знать самое ненаучное определение сути научного коммунизма? Пушкин на Второй речке. И Пушкин мог бы оказаться в советские времена на Второй речке. Сойти с ума и погибнуть.

Есть три-четыре тысячи определения человека. Вот еще одно: человек есть несостоявшееся благородство, несостоявшаяся совесть, несостоявшаяся честь и даже несостоявшийся ум. И такой человек может стать (хотя кто это уже увидит?) состоявшимся самоубийцей, если он приведет к самоубийству человечества.

Но что я тут наговорил! А как же Блок, «веселое имя Пушкин!»

– Да, мы веселые!

– Веселые! А ты оглянись вокруг себя! Позади, рядом, вокруг нас, да и впереди – какая веселость?

Да, да, да.

Нет, нет, нет.

Ну, когда поймем, что каждый из нас есть уголок потаенный, есть искорка, нетерпеливо ожидающая вспыхнуть, уголек и искорка сердечной веселости, ни на кого, никуда, в обгляд… тогда и найдем спасение!

Достоевский: не смотрите на глаза, не смотрите на губы, смотрите, как люди смеются. Смех, неподдельная искренность чистой души, давным-давно догадавшейся о том, что зло вовсе и ни капельки не демонично. И если снять с него, зла, все его атрибуты, ордена, погоны, то, глядючи на него, со смеху околеешь.

Что Данте, что Рабле, что Вийон, что Пушкин, что Ахматова и Мандельштам, конечно, – самые веселые люди на этой земле.

Понять бы: зло – смехотворно, смешно, трусливо.

Понять бы: благородство – скромно, стыдливо, но – вдруг – непреклонно.

Примечания

1

Образ «клейких весенних листочков» (один из редких пейзажных образов у Достоевского) – слова Ивана Карамазова из романа «Братья Карамазовы»: «Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что!» (книга пятая «Pro и contra», ч. III, «Братья знакомятся» – см. Достоевский Ф. М. Собр. соч. в семи томах. М.: Лексика, 1996. Т. 6, с. 253). Образ этот – свидетельство того, как превосходно знал Достоевский пушкинские тексты и органично, осознанно или неосознанно, к ним прибегал. В данном случае он повторяет слова из стихотворения Пушкина 1828 года в народном стиле «Еще дуют холодные ветры»: «Скоро ль у кудрявой у березы / Распустятся клейкие листочки, / Зацветет черемуха душиста…». – Примеч. авт.

2

Речь идет о знаменитой московской школе № 734 имени А. Н. Тубельского. Ее называют Школой самоопределения. Девиз школы – «Нет духа раболепства» (слова первого директора Царскосельского лицея Василия Федоровича Малиновского). С середины 70-х годов здесь сложилась традиция ежегодно праздновать день открытия Царскосельского лицея – 19 октября. Его отмечают в школе литературно-музыкальными композициями, спектаклями и ежегодным балом. Отправной точкой для школьных литературных вечеров стала опубликованная в 1976 году в журнале «Юность» работа Ю. Карякина «Лицей, который не кончается…». В разные годы в школе побывали историк Натан Эйдельман, литератор Валентин Непомнящий, актер Анатолий Адоскин (он разыскал и подарил школе гимн лицеистов на слова Антона Дельвига), поэт и бард Юлий Ким, мастера художественного слова Александр Кутепов, Рафаэль Клейнер, Антонина Кузнецова и другие.. – Примеч. сост.

3

Знаменитое пушкинское определение счастья – из письма П. В. Нащокину, март 1834 г. – Здесь и далее примеч. авт.

4

Так у Пушкина. Возможно, здесь пропущено – без оазиса. Но при всей соблазнительности этой гипотезы кто может взять на себя смелость дописать что-либо за Пушкина?

5

До 6-го пункта Протокол вел Пушкин, дальше – Яковлев.

6

Пушкин – Раевскому-сыну, вторая половина июля 1825 г.

7

Николай Корсаков, Трубадур. Умер и похоронен во Флоренции.

8

Слова Пушкина приводятся в пересказе его друга П. А. Плетнева из письма академику Я. К. Гроту от 1 апреля 1844 года (Разговоры Пушкина. Собрали Сергей Гессен и Лев Модзалевский. М.: Федерация, 1929. С. 82).

9

Неизданный Достоевский. М.: Наука, 1971. С. 558.

10

Жуковский в письме к Пушкину от 12 ноября 1824 г. говорит молодому поэту: «Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия и обратить в добро заслуженное, ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин… Вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу… Плыви, силач… По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе. И какое место, если с высокостию гения соединить и высокость цели! Милый брат по Аполлону! Это тебе возможно! а с этим будешь недоступен и для всего, что будет шуметь вокруг тебя в жизни» (Переписка А. С. Пушкина в двух томах. М.: Художественная литература, 1982. Т. 1, с. 94–95).

11

Из статьи «Возражение на статьи Кюхельбекера в “Мнемозине”» (1825–1826 гг.).

12

Цитата из пушкинской статьи-отклика на французское издание “Vie, poésies et pensées de Joseph Delorme. Les consolations, poésies par Sainte-Beuve” (Жизнь, стихотворения и мысли Иосифа Делорма. Утешения. Стихотворения Сент-Бёва) 1831 г.

13

Из письма А. С. Пушкина А. А. Бестужеву от 24 марта 1825 г.

14

Из статьи А. И. Герцена «Россия» 1849 года, написанной в форме письма к его другу, вероятно к Т. Н. Грановскому, о русском народе, «который на императорский приказ образоваться ответил через сто лет громадным явлением Пушкина».

15

См. Стенограмма 9-го съезда РКП(б). М., 1960. С. 377.

16

В сборнике «Болдинская осень» (М., Молодая гвардия, 1974) было собрано почти все, что удалось восстановить из написанного А. С. Пушкиным за три осенних месяца 1830 года – в знаменитую болдинскую осень, день за днем. В книге размещены были и рисунки поэта, относящиеся к болдинской осени. Сопроводительный текст В. И. Порудоминского и Н. Я. Эйдельмана. Предисловие и научная консультация Т. Г. Цявловской.

17

«Дядюшка» – один из героев давно задуманной, много раз проговоренной, но так и не написанной книги Карякина «Дневник русского читателя» о петербургском студенте Коле, влюбленном в Достоевского, которому посчастливилось говорить с ним незадолго до смерти писателя. С того дня Коля поклялся собирать все издания Достоевского и все, что о нем публиковалось. Дожил до советской власти и… сгинул. А дядюшка его подкармливал студентов, его друзей, и вместе с ними весело сочинял эпиграммы и поэтические шутки. – Примеч. сост.

18

«Смерть», т. е. убийство С. М. Кирова 1 декабря 1934 г. и последующая кровавая полоса Большого террора.

19

В. Ходасевич. «Книги и люди. Этюды о русской литературе». М.: Жизнь и мысль, 2002. С. 170.

Content

Юрий Карякин
Лицей, который не кончается

От составителя

Лицей, который не кончается

Пушкин начался для меня с Лицея

Пролог

Глава первая Зорю бьют…

Глава вторая Роняет лес багряный свой убор…

Глава третья Пред грозным временем, пред грозными судьбами…

Глава четвертая Зовет меня мой Дельвиг милый…

Глава пятая Кем убит и отчего…

Эпилог

Тайная вечеря Моцарта и Сальери

Я весел… Вдруг: виденье гробовое

Пошел, старик

Восторг иль вдохновение?

Гений и злодейство…

И ты смеяться можешь?

Родился я с любовию к искусству

Я ныне завистник

Вот яд, последний дар моей Изоры

Что пользы, если Моцарт будет жив?

Тайная вечеря Моцарта и Сальери

Правды нет и выше

Самое простое

Поздний комментарий. Из дневника 1998 года

Вдохновение

Пушкин и Гойя

Пушкин и Достоевский

Какую тайну унес с собой Пушкин?

9 и 10 февраля

Два Евангелия Достоевского

Из переделкинского дневника

Одна фантазия о Пушкине

Пушкин и есть наше Возрождение?

Об одном автопортрете Пушкина

Слово об Ариадне Тырковой-Вильямс

Совсем короткие заметки

Болдинский остров

Анчар

Вот что приключилось с Пушкиным

О словнике Пушкина

Жажда дружбы

О пушкинских юбилеях

Пушкин на второй речке. Автопортрет России в конце ХХ века

Примечания